Эрин Маккэн

Любовь и другие иностранные слова

Erin McCahan

Love and Other Foreign Words

Copyright ©2014 by Erin McCahan

© П. Денисова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Глава 1

Но должно же быть хоть какое-то решение.

Я лежу на кровати Стью, таращусь в потолок и размышляю о том, какая бы формула тут подошла, но иксы, игреки, скобки и вопросительные знаки мельтешат перед глазами и мешают сосредоточиться. В другом углу комнаты Стью сидит у синтезатора, повернувшись ко мне спиной. Он то и дело берет несколько аккордов, а потом останавливается, чтобы написать или стереть какую-нибудь нотную закорючку в записной книжке.

– Это вообще невозможно решить, – говорю я. – Переменных слишком много.

– Я же говорил.

– Но мне правда надо знать.

– Думаю, ты вполне проживешь и без этого знания. Я ведь живу.

Я сажусь, поправляю очки и тут замечаю, что из одеяла, похожего расцветкой на пончо, – из кирпично-красной полосы этого одеяла – торчит нитка.

– Займись этим, пока все не распустилось.

– Чем заняться?

Я объясняю.

– Да просто выдерни ее.

– Ну уж нет.

– Тогда забей.

– Ты ведь понимаешь, что я не смогу спать под этим одеялом, пока из него торчит нитка. Мысль о ней будет преследовать меня всю ночь.

– А ты собиралась тут спать? – спрашивает он, глядя на меня через плечо.

– Теперь точно нет.

– То есть раньше собиралась!

– То есть где бы я ни спала в будущем, под этим одеялом определенно не буду.

– Не знал, что наша дружба подразумевает совместные ночевки, – говорит он. – А косички мы друг другу будем заплетать?

– Ага. Жду не дождусь, когда увижу тебя с элегантным пучком.

– А теперь послушай вот что. – Он снова повернулся к синтезатору и заиграл до мурашек восхитительное вступление к одной из лучших песен всех времен – «Come Sail Away» (музыка и слова Денниса ДеЯнга, который раньше пел в группе Styx, а ныне сочиняет музыку, выступает на Бродвее и по всем показателям является лучшим представителем рода человеческого. Думаю, в свободное время он спасает заплутавших автомобилистов, обезвреживает карманников и без перерыва сдает кровь и плазму, пока Красный Крест не отстраняет его на время от донорства ради его же блага. Если порыться у него в шкафу, то наверняка найдешь плащ супергероя).

Стью начинает петь. Ему одному, насколько я могу судить, удается не испортить своим исполнением песни Денниса ДеЯнга – в моих устах это наивысший комплимент для исполнителя. Стью поет в паре ансамблей, и у него настолько хороший слух, что руководитель нашего школьного хора часто советуется с ним по поводу аранжировок для мюзиклов и концертов. Сама я пою довольно средне и не умею играть ни на одном инструменте. Когда мне было девять, я полгода брала уроки фортепиано, и те шесть месяцев оказались самыми долгими в моей жизни. Я не видела в этом никакого смысла, а учительница отказывалась отвечать на все мои «почему» и «зачем». Зачем подписывать пальцы к нотам? Зачем нужны лиги? Зачем нужна правая педаль? Почему бы просто не пропустить эту ноту? Почему вы не научите меня играть вот эту мелодию? Почему не существует синих роялей? Нет, ну правда, почему не бывает синих роялей?

День, когда родители разрешили мне бросить уроки, стал счастливым для нас обеих.

Как раз тогда, когда ритм становится быстрее, Стью замолкает, и вот внезапно звучит та же мелодия в классической обработке, нечто среднее между менуэтом и концертом, словно песню сочинил сам Иоганн Себастьян. Если бы я не видела игру Стью собственными глазами, то могла бы поклясться, что пианистов в комнате больше одного.

Минуту или полторы спустя он прекращает играть и поворачивается на стуле в мою сторону:

– Дальше пока не придумал.

– Мне нравится.

– Рад стараться, – отвечает он.

А Софи кричит из коридора: «Ты играешь не так, как надо!»

– Я играю так, как хочу, – вопит Стью в ответ.

– Это потому что ты до фига чудной!

– А ты пушистый пуделечек!

– Псих!

– Каштанка!

– Хватит, – в дверях появляется их мама. – Джози, останешься поужинать?

– Спасибо, тетя Пэт, но не могу. Сегодня приходит Кейт, и я наконец допрошу ее о нынешнем бойфренде, которого, к слову сказать, никто из нас еще не видел.

– Допросишь? Джози! – говорит тетя Пэт.

– Придется. Ради ее же блага.

– Ради ее же блага? – переспрашивают одновременно Стью и его матушка, и тетю Пэт это забавляет куда больше, чем его.

– Да. Я должна выяснить, вдруг он ей не подходит. Я почти уверена, что так и будет, и на то у меня три причины.

Тетя Пэт приподнимает брови, замерев в скептическом ожидании. Стью тоже иногда так делает.

– Во-первых, – для убедительности я поднимаю указательный палец, – все, что были до этого, ей не подходили. Во-вторых, – еще один палец оттопырился вверх, – они встречаются уже четыре месяца, а она до сих пор не привела его домой. Наверняка что-то скрывает. И третье, которое связано с первым: Кейт, в отличие от Мэгги, – это я о нашей старшей сестре, – не обладает ни каплей проницательности, когда дело касается парней, которые ей подходят.

– А ты, значит, обладаешь? – спрашивает Стью.

Я вспоминаю о вечере в честь возвращения в школу, и меня передергивает. Потом я говорю:

– Ну, выбирать парней для Кейт у меня получается лучше, чем у нее самой. И знаешь почему? Я не ослеплена любовью и руководствуюсь логикой.

– Тебе не нравился ни один из ее ухажеров.

– Спасибо, что сообщил.

– Ну ладно. Напомни-ка, что было не так с последним.

– Кукуруза.

– Кукуруза? – спрашивает тетя Пэт.

– Кукуруза, – подтверждает Стью.

– Он питался только кукурузой, мясом и шоколадом, – сообщаю я тете. – Вот тут проницательность и изменила Кейт. Она же обожает кулинарию. И ест уйму крестоцветных. И как бы она могла готовить день за днем для взрослого мужчины, который не ест ничего, что можно приготовить? Логично, что он для Кейт – неподходящая пара. Я так и знала, что они расстанутся. И просто предложила ускорить процесс.

– Крестоцветные, – говорит Стью. – А не клубневые?

– И эти тоже.

– А как насчет бобовых?

– Опять в яблочко.

– А как зовут ее нового приятеля? – спрашивает тетя Пэт.

– Джофф через «е», с тремя «ф» и немой «п». Пджеффф.

– Ну что ж, я надеюсь, что Джофф-через-е любит самые разные овощи, – говорит она.

– Вот сегодня и узнаем.

Когда тетя Пэт поворачивается к двери, я останавливаю ее вопросом:

– А вы знаете, что тут нитка распускается?

– Покажи, – она подходит поближе, и я указываю пальцем. – А, да, вижу. Просто дерни посильней.

Стью пожимает плечами:

– Я так и сказал.

– Не могу. А что, если она просто станет длиннее? А что, если ткань сморщится? А если все порвется…

– Вот, смотри, – тетя Пэт протягивает через меня руку и резко выдергивает нитку. Я вздрагиваю. – И никаких проблем, – она одаривает меня мимолетной улыбкой и покидает комнату.

Я смотрю на свои часы. Почти половина шестого.

– Мне пора. – Я спрыгиваю с кровати, неудачно приземляюсь на ногу и валюсь на пол.

Стью со злорадной ухмылкой играет начало Пятой симфонии Бетховена:

Та-та-та-таааааам!

– Деннис ДеЯнг помог бы мне подняться, – сообщаю я, поднимаясь на ноги и поправляя очки. Пострадала лишь моя гордость.

– Стю Вейгмейкер считает, что ты растяпа.

– Ах да. – Я останавливаюсь в дверях. – Сегодня Джен Ауэрбах сказала мне, что ты ей вроде бы нравишься.

– Она не уверена?

Я пожимаю плечами:

– В настоящий момент ей многие нравятся. Но вообще это неважно, потому что я сказала держаться от тебя подальше.

– В самом деле? И почему же?

– Если не считать того факта, что ты сейчас встречаешься с Сарой Селман?

– Да, не считая этого.

– Я сказала ей, что для серьезных отношений ты не подходишь.

– Неправда, подхожу.

– Неа.

– Неправда, – выговаривает он по слогам. – Подхожу.

– Не подходишь! – кричит Софи из своей комнаты.

– Вот видишь.

– Вы обе ошибаетесь, – говорит он и небрежно берет еще пару аккордов.

– Сара у тебя уже третья в этом календарном году. А ведь на дворе еще только март.

– Сегодня уже двадцать пятое, – протестует он. – Как-никак последний вторник месяца.

– И все же март пока не закончился. Получается по подружке в месяц. – Я показываю ему для убедительности три пальца. – Что тут еще скажешь.

– Ничего не говори. Потому что ты не права, и я не хочу быть свидетелем твоего позора.

– Я права, – говорю я.

И Софи подтверждает мои слова:

– Она права!

– Мне пора.

Я кричу Софи «пока» и останавливаюсь на кухне, чтобы погладить Мозеса, восьмикилограммового кота, что живет у Вейгмейкеров. Он едва терпит мои прикосновения: на прошлой неделе я наступила ему на хвост. Дважды.

Софи тоже из тех, с которыми серьезных отношений не построишь. У них с братом одинаковые светлые волосы, симметричные лица и приятные улыбки. Стью пишет музыку. Софи рисует: яркие коллажи, когда она счастлива, и мрачные пейзажи, когда пребывает в унынии. Однако я знаю обоих с раннего детства и потому могу сказать, что Софи (если не считать ее личной жизни) – натура гораздо менее сложная. Не то чтобы пуделечек, но если что-то не касалось ее напрямую, то она относилась к этому чему-то с восхитительным равнодушием.

Никто бы не обвинил Софи в том, что она слишком много думает, и я – закоренелый (неисправимый, как говорит папа) любитель все обдумать по сто раз – восхищаюсь этим ее качеством. Понятия не имею, как у нее получается. Меня это просто завораживает.

Тетя Пэт говорит, что они со Стью ссорятся, потому что у них такая маленькая разница в возрасте – тринадцать месяцев. Стью шестнадцать, а Софи пятнадцать. Она на три месяца старше меня, хотя я опережаю ее на один класс. Я пропустила второй и теперь учусь в выпускном вместе со Стью.

По мнению тети Пэт, они помирятся, когда Стью исполнится тридцать, а Софи двадцать девять, у них будут свои семьи и работа и жить они будут в разных штатах.

Родители купили дом напротив Вейгмейкеров почти двадцать два года назад, и с тех самых пор Кейт и наша старшая сестра Мэгги называли их тетя Пэт и дядя Кен.

По этой причине все в школе думают, что мы со Стью и Софи двоюродные. Мы не против. Легче согласиться со слухами, чем объяснять тонкости столь близких отношений между людьми, которые не являются членами одной семьи, хотя и должны бы.

Я выхожу от Вейгмейкеров и иду на другую сторону улицы. Сегодня влажно и холодно: типичная погода для позднего марта. Моросит. Я возвращаюсь мыслями к дилемме, которая погнала меня прочь из комнаты Софи, где я слушала, завороженная энтузиазмом рассказчицы, повесть о последнем ее расставании; в частности, она упомянула «этого сыролюбивого крысеныша». Именно эта фраза привлекла меня в комнату Стью, где я попыталась придумать формулу, которую он назвал невозможной. Но он ведь не прав. Должен быть – обязательно должен быть! – способ определить раз и навсегда, успела ли я за пятнадцать целых и четыре десятых года съесть целую крысу.

Глава 2

Я могу узнать средний размер крысы. Это просто. Но я не могу определить частоту, с которой эти грызуны падают в чаны на мясоперерабатывающих заводах, а также я не знаю, сколько раз мне приходилось есть фарш с крысятиной или как часто мама покупала определенные сорта фарша в определенных магазинах. И все это основывалось на предположении, что крысы таки падают в мясорубки и затем оказываются в хот-догах и гамбургерах, которые мне приходилось есть. Похоже, Стью все же прав. В этом уравнении слишком много переменных, и мне придется и дальше жить в неведении. Или догадываться.

Но я ненавижу догадки и приблизительные подсчеты – точные формулы и точные переводы нравятся мне гораздо больше. Математика – это язык. Я люблю языки. Взгляните на все те заимствования, которые я уже успела использовать за сегодняшний день:

• иероглиф (греческий)

• пончо (арауканский)

• ансамбль (французский)

• концерт (итальянский)

• менуэт (французский)

• гамбургер (немецкий)

• Пджеффф (джозийский)

Но самое лучшее слово из всех – это типи. Оно из языка сиу. Даже если бы я родилась в семье франкоговорящих пастухов в Швейцарских Альпах, услышав слово «типи», я бы сразу же поняла, что оно означает. Никакой путаницы. Все совершенно ясно. Вот он – эталон лингвистического величия.

Типи.

Ах, если бы все языки были такими же понятными, как сиу.

Я прохожу на кухню через черный ход. Постояв в одиночестве и посмотрев по сторонам, я понимаю, что сегодня будет на ужин. Мама составила для меня простую кулинарную формулу с ограниченным количеством переменных. Из расположения говяжьего фарша, луковицы и свежих помидоров в холодильнике, а также красной фасоли и специй на столешнице я делаю вывод, что сегодня мы будем есть чили. (Возможно, с незначительными вкраплениями крысятины – кто знает…) Родители почти всегда возвращаются домой после шести. Чили готовят на медленном огне, и поэтому я тут же приступаю к обязанностям помощника шеф-повара. Обучение я прошла у мамы и сестер, и они же нередко потом пользовались моими услугами.

Стоило мне поставить на огонь кастрюлю нужного размера, как в заднюю дверь впорхнула Кейт, зажав в руке мобильник, словно рацию.

– Нет, – говорит она в динамик, ставя на пол сумочку и портфель с документами. – Нет, мне нужно быть в Цинциннати во вторник, в Дейтоне в среду, а в четверг у меня почти весь день тренинг, поэтому я смогу вас принять только в понедельник или в пятницу. – Она одаривает меня улыбкой, посылает воздушный поцелуй, тычет пальцем в телефон, вскидывает руки, закатывает глаза – я улыбаюсь – и вопросительным жестом указывает на кастрюлю.

– Чили, – отзываюсь я.

– Нет, – говорит она в телефон. – Я трижды была в его приемной, и каждый раз меня заставляли ждать больше часа, и я не собираюсь просить прощения за то, что считаю свое время таким же ценным, как его собственное. – Она прижимает телефон плечом к уху и вытаскивает из холодильника мясо и лук. На мою долю остаются помидоры.

– И он не откажется от широкопанталонила. – Кейт произносит это (или другое?) название неведомого мне лекарства и льет в кастрюлю немного оливкового масла. Я следую ее безмолвным указаниям, и готовка начинается. Когда лук уже поджарился, а помидоры нарезаны аккуратными кубиками, она вешает трубку.

– Ну что ж, – говорит она, ослепляя меня еще одной улыбкой. – Привет.

На сей раз я получаю настоящий поцелуй и спрашиваю ее, сколько килограммов фарша она, по ее подсчетам, съела за свою жизнь.

Кейт работает в фармацевтической компании распространителем лекарств, а потому вечно ходит по больницам и частным докторам, впаривая им новейшие средства от облысения или сухости во влагалище.

А еще она снабжает меня блокнотами и ручками с фирменной символикой рецептурных лекарств. Больше всего мне нравилась тетрадка 10×15 с надписью большими синими буквами наверху страницы: CYLAXIPRO. Принимая раз в день, вы снижаете вероятность обострения герпеса. После прошлого дня рождения я написала благодарственное письмо дяде Вику и тете Тьют на одном из таких листочков. Они подарили мне десять долларов и открытку с обезьянкой, чем заслужили мою огромную благодарность. Об этом я им и сообщила. Но потом мне пришлось (на бумаге, одобренной мамой лично) писать еще и письмо с извинениями за намек на генитальный герпес и роль, которую играет Кейт в борьбе с ним.

С тех пор почти на всех моих ручках и блокнотах красуются названия лекарств от аллергии или повышенного холестерина.

Сегодня мама приходит домой раньше папы. Четыре дня в неделю она преподает в медсестринском колледже (университет штата Огайо): это в получасе езды от дома, в старинном пригороде Бексли. И все же складывается ощущение, что университет куда ближе, чем квартира Кейт в центре Колумбуса. До нее всего пятнадцать минут пути, но с тех пор, как Кейт переехала, мне кажется, будто она на другом конце света. И на ужин она приходит все реже и реже. То у нее работа, то бойфренды с кукурузой или недугами, о которых она отказывается говорить.

К половине восьмого – папа говорит, что в это время ужинают во всех частях света, но это он так шутит – мы, четверо представителей семейства Шеридан, уже уселись за кухонный стол, и Кейт как-то чрезмерно радуется чили. Блюдо получилось, конечно, вкусным, но не амброзия же.

Мама говорит ей, что она выглядит счастливой, и Кейт отвечает:

– Я просто вспомнила про Джоффа.

– Я тоже вспоминала его сегодня, – говорю я. – И, судя по всему, нам с тобой приходили в голову совсем разные мысли.

– Джози, – Кейт весело прыснула. – Обещаю, ты его полюбишь.

– Когда ты нас познакомишь?

– Ну… – Она бросает на маму с папой взгляд, исполненный энтузиазма. – Я надеялась привести его в гости в пятницу. На ужин. Может, устроим большой семейный ужин?

На языке семьи Шеридан «большой семейный ужин» – это мама с папой, Мэгги с Россом (это ее муж), Кейт и я. Мы заполняем комнату возвышенными мыслями и словами, и мнится мне, что больше нас, чем шестеро.

Мама с папой обмениваются взглядом и слегка кивают друг другу – Кейт не замечает.

– Да, было бы мило, – отвечает мама. – Насчет меню есть какие-то пожелания?

– Спагетти, – радостным дуэтом отвечаем мы с Кейт. Спагетти – коронное блюдо нашей семьи на любой праздник, не подразумевающий подачи на стол гигантской туши какого-нибудь животного. Многим это блюдо покажется недостаточно изысканным, но ведь они не пробовали мамин домашний соус. Тетя Пэт уговаривает маму наладить продажу этого соуса, и в ответ ее лицо озаряет едва заметная тень улыбки. Чтобы добиться от мамы такого бурного проявления чувств, надо затронуть чувствительную струну ее души.

К концу ужина, когда мы уже вволю насладились перечислением невероятных (хоть и несколько абстрактных) достоинств Пджефффа – восхитительный, гениальный, образованный, гениальный, восхитительный, – пришло время утвердить программу Особого Семейного Ужина в пятницу.

– Ты сегодня останешься ночевать? – спрашивает папа у Кейт, сверяя наручные часы с ходиками на кухонной стене. На тайном языке Шериданов это значит: можешь оставаться, можешь уходить, но решать нужно сейчас.

– Она остается, – отвечаю я за сестру, хватаю ее за руку, и мы бежим вверх по лестнице в мою комнату.

Я прыгаю на кровать, складываю ноги по-турецки, поправляю очки и говорю:

– А теперь выкладывай мне все, что не рассказала родителям про Пджефффа.

– Я рассказала все, – Кейт роется в моем ящике для пижам и вытаскивает оттуда две ночнушки, которые когда-то сама мне подарила. Я указываю на синюю, и на долю Кейт остается бордовая.

– Ест ли он зеленые овощи?

– У Джоффа очень утонченный вкус в еде, – отвечает она, снимая слой за слоем деловой костюм. – И да, я готовила для него. И да, ему понравилось. Мы часто готовим вместе. – На минуту она задумывается. – Да, правда часто.

– Это ведь не эвфемизм для обозначения секса?

– Джози, ты что! Конечно, нет.

– А то звучит именно так. И мне это не нравится.

– Да перестань ты! Мы с Джоффом готовим вместе. Кастрюли, сковородки, все такое. Ему нравятся блюда, которые у нас получаются.

– Что ж, я, возможно, отнесусь к нему благосклонно. – Я подчеркиваю слово «возможно».

– Я уверена, что он тебе понравится. Я уже говорила, что он гений?

– Упоминала пару раз.

Она исчезает за дверью ванной и через несколько минут появляется снова. Выглядит она словно чирлидерша, только что вернувшаяся с футбольного матча. Даже в этот поздний час волосы ее уложены практически идеально. Я рассеянно тереблю свои волосы, собранные в хвост, но Кейт тут же хватает щетку и приказывает мне повернуться спиной. Я охотно подчиняюсь.

Она снимает резинку с моих волос и начинает их расчесывать, а я снимаю очки и аккуратно кладу их на тумбочку. Первое, что я помню из детства, – это как Кейт меня причесывает. Мне тогда было три с половиной, а ей почти четырнадцать. Мы говорили о птицах. Мне было интересно, почему они не замерзают зимой и не падают на землю с тяжелым стуком. Кейт сказала, что ангелы спускаются с неба и греют птиц своими крыльями. Но почему птиц не греют их собственные крылья, ответить не смогла.

– Полагаю, ты хочешь допросить меня по поводу Джоффа, – говорит она. Я такая предсказуемая, что злость берет.

– Нет, – отвечаю я. – Это его я хочу допросить.

– Эх, Джози! – смеется Кейт.

– Предупреди его до пятницы, что у меня к нему есть тридцать семь вопросов.

– Всего тридцать семь? Почему бы не округлить до сорока?

– Потому что количество вопросов не играет никакой роли. У меня их столько, сколько нужно.

– Ты серьезно?

– Да.

– И что у тебя там за вопросы?

Я поворачиваюсь к ней лицом:

– Например, если он будет ежедневно уступать беременной женщине место в автобусе, а потом узнает, что на самом деле она не ждет ребенка, а притворяется, чтобы женить на себе своего дружка, то продолжит ли он уступать ей место? И расскажет ли обо всем ее бойфренду?

– Это один вопрос или два?

– Один. Из двух частей.

– Хмм. А ведь хороший вопрос. – Она вращает мою голову, чтобы было удобнее расчесывать. – Задай его Джоффу обязательно. Уверена, он ответит просто гениально.

Последнее слово мы произносим хором. Я рада, что сижу к сестре спиной, а то она бы увидела, как у меня на лице расползается ухмылка.

– Какие у него есть недостатки? – спрашиваю я.

– Никаких.

– Так не бывает, и ты сама это знаешь.

– Ну, значит, я их не замечаю, потому что все остальное в нем просто идеально.

– То есть можно сказать, что ты слепа к его порокам?

– И очень этому рада. Это и называется влюбляться. Не замечать того, что не имеет значения. Ну что, ты довольна ответом?

– Нет, потому что мне нужно знать, что ты подразумеваешь под тем, что не имеет значения.

– То есть как я понимаю, что важно, а что нет?

Я выключаю свет и забираюсь под одеяло.

– «Не имеет значения» в смысле «читает допоздна» или в смысле «ковыряет в носу и весь покрыт огромными волосатыми бородавками»?

– Покрыт бородавками? Ох, Джози… – Она хихикает. – Нет, нет.

– Он горбун? Волосы, как у тролля?

– Ни то, ни другое.

– Гуммозный сифилис?

– Спокойной ночи, Джози. – Кейт чмокает меня и отворачивается в другую сторону.

– Болезненный интерес к чревовещанию?

– Нет.

– Приступы неукротимого поноса? Подгузники? Он носит подгузники для взрослых? Носит, хотя они ему не нужны? Такие вещи, знаешь ли, лучше не игнорировать, а?

Кейт накрывает голову подушкой. Я расплываюсь в улыбке и прижимаюсь к сестре покрепче. Зря Стью обвиняет меня в том, что мне не нравятся ухажеры Кейт. Как они могут мне не нравиться, когда из-за них случаются вот такие моменты? Надеюсь, она больше никогда не будет одинока.

Глава 3

После уроков Джен Ауэрбах несется к моему шкафчику и заводит разговор, начиная его с середины. Ее широко распахнутые карие глаза улыбаются даже тогда, когда сама Джен серьезна. Будто она все время ожидает каких-то потрясающих новостей. Мне всякий раз даже неловко, что мне нечем ее порадовать.

– Вот на таком расстоянии от моего лица, – сообщает она. – Представь, он был вот на таком расстоянии.

Между ее указательным и большим пальцем сантиметров пять.

– Ох, как же потрясающе он пахнет. Не знаешь, почему от этих красавчиков всегда так приятно пахнет? То есть, смотри, если бы он пах застывшим жиром от пиццы, я бы точно подумала, что хочу пиццу прямо здесь и сейчас, вместе с ним.

Я мысленно перевожу слова на язык Джен: она говорит о Джоше Брандстеттере, главном красавце нашего класса. Они с Джен сидят вместе на химии, с тех пор как в январе учитель определил соседей по парте методом случайного подбора. Когда ее имя вытащили из огромной пробирки, Джен изо всех сил делала вид, что ей все равно, но равнодушие и Джен Ауэрбах – это вещи совершенно несовместимые.

Мы с Джен, школьные дылды, дружим с седьмого класса. Мы, а еще Эмми Ньюэлл и пара других волейболисток. Я, благодаря маминому ДНК, самая высокая в команде, но играю хуже, чем Джен и Эмили. Я уже пообещала проголосовать за них на следующих выборах капитана и помощника.

– А что вы сейчас делаете на химии?

– Понятия не имею. Какую-то чушь. Но главное, что нам приходится сидеть совсем рядом, – она снова демонстрирует мне большой и указательный пальцы, – иначе плохо видно.

– Но ты же даже не знаешь, на что нужно смотреть!

– Ни малейшего представления. Я просто переписала из его тетради. Слишком была занята: нюхала, как он пахнет.

– Кто пахнет? – спрашивает Эмми Ньюэлл, вклиниваясь в разговор и в пространство между мной и Джен.

– Джош Брандстеттер, – отвечает последняя.

– Как он пахнет?

– Как застывший жир от пиццы, – говорю я. Джен улыбается, а Эмми, сморщив нос, спрашивает:

– По-твоему, это приятный запах?

– Нет. Это была шутка, – поясняю я.

– Что-то я не догоняю, – говорит Эмми, и Джен вкратце объясняет ей, в чем дело.

– Прикольно, – безо всякого энтузиазма отзывается Эмми.

Я беру пакет со спортивной формой. Эмми тоже занимается бегом, поэтому она ждет меня, чтобы вместе пойти в раздевалку.

– Ой, Джен, слушай, – говорю я, запирая шкафчик. – Чуть не забыла. Я не смогу встретиться с тобой в Истоне в пятницу.

Истон – это модный торговый центр, в котором (и рядом с которым) тусуется почти вся молодежь в городе до тридцати. Для меня вылазки туда – это лихорадочная беготня по разноцветному лабиринту с флуоресцентными лампами, гремящей музыкой и бесконечным потоком незнакомцев. Изредка этот бег прерывается минутами блаженного отдохновения, когда мы с друзьями подкрепляемся газировкой и кренделями из ресторанного дворика. Еще мне нравится обратный путь в машине Джен, когда все обсуждают нашу вылазку. Слушая их, я узнаю, хорошо мы повеселились или нет.

– Вы едете в Истон в пятницу, а меня не пригласили? – спрашивает Эмми, пытаясь отлепить прядь волос от губ, намазанных блеском.

– Загляни в свой мобильник, – отвечает Джен. – Я уже неделю назад тебя позвала. Мы все едем.

Все на языке Джен значит «все», «почти все» или «одна девушка из волейбольной команды».

– А ты почему не едешь? – обращается Эмми ко мне.

– Сестра приводит на ужин своего бойфренда. Я его еще не видела, поэтому обязательно надо пойти.

– Но ты ведь можешь просто поглядеть на него, а потом уйти? – предлагает Эмми. – Скажи родителям, что у тебя уже есть планы. Если хочешь, я даже заеду за тобой.

Похоже, что она разозлилась.

– Нет, я хочу остаться на ужин. Сестра говорит, что влюблена в этого парня, поэтому мне надо будет к нему приглядеться.

Джен встает на мою сторону:

– Ты же знаешь, как Джози относится к сестрам.

– Я знаю, как она относится к своей семье в целом. Офигеть как странно, – говорит Эмми тоном, от которого я вовсе не в восторге. У нее ограниченный запас интонаций, и все до одной какие-то неприятные, поэтому кое-что из того, что она говорит, лучше просто пропускать мимо ушей – или понимать по-своему.

За словами часто скрывается куда больше, чем можно подумать. А иногда, как в случае с Эмми, гораздо меньше.

Глава 4

В пятницу я прихожу домой поздно, почти в половине шестого. На кухне одурманивающе пахнет свеженарезанным базиликом – он аккуратной горкой возвышается на доске рядом с плитой. Мама (по пятницам она не работает) появляется из кладовки с большой бутылкой оливкового масла, и мы чмокаемся в щеку.

– Ты интересно провела день? – спрашивает мама. Она никогда не говорит «хорошо проводить время», потому что если интересно, то и хорошо, а излишества не в ее стиле.

– Ага, – отвечаю я и вкратце пересказываю ей диалог на уроке французского: это была одна из тех импровизированных бесед, которую двое учеников разыгрывают перед всем классом. На этот раз речь шла о хлебе, сыре, мэре, виолончели и смерти. Я говорю: «C’est une longue histoire».

Это длинная история.

Я бегу наверх принять душ и переодеться к ужину и по пути шлю Стью смс. Надо же напомнить ему об эпохальном событии, которое случится сегодня.

Я – Стью, 17:31

Пджеффф приходит сегодня на ужин.

Стью – мне, 17:31

Пкто?

Он знает, кто такой Пджеффф, и позже он еще захочет узнать все поподробнее.

Я возвращаюсь на кухню в начале седьмого и попадаю в приветственные объятия Росса и Мэгги. Росс надушился моим любимым одеколоном.

– Ты пахнешь лучше, чем застывший жир от пиццы.

– У нас закончился жир, и мне пришлось ограничиться лосьоном после бритья.

Он наклоняет голову, и я еще раз принюхиваюсь к восхитительному аромату.

– Надеюсь, что когда-нибудь у нас будет дочка, похожая на тебя, – говорит Мэгги.

– С таким же даром нюха?

– С таким же даром неожиданных приветственных слов.

– А я бы и против нюха не возражал, – сообщает Росс своей жене.

– Так когда же вы заведете ребенка? – спрашиваю я. Они женаты уже пять лет, и оба наконец закончили ординатуру. Мэгги выучилась на педиатра, Росс – на детского эндокринолога. Они ведут практику вместе и вполне преуспевают. Купили дом в нескольких кварталах отсюда. Теперь отговорки у них закончились, и я с нетерпением жду, когда перестану быть младшей в клане Шериданов.

– Мы тебе сообщим, – говорит Росс.

– Только не думайте, что я буду сидеть с ребенком, пока он не научится убирать за собой. Я не имею дела ни с какими липкими и грязными субстанциями.

– Знаем, знаем, – отвечают Мэгги и Росс радостным дуэтом.

– Эй, – Росс вытаскивает из кармана телефон. – А это ты видела?

Мы стоим плечом к плечу, вчитываясь в план концертного турне Денниса ДеЯнга и The Music of Styx.

– До Колумбуса пока не добрался, но уже хоть что-то, – комментирует Росс.

Именно он познакомил меня с музыкой Денниса ДеЯнга, и я за это буду вечно ему благодарна.

Я люблю своих сестер и никогда не жалела, что у меня нет брата, но раз уж Мэгги навязала мне одного такого, то я очень рада, что она выбрала именно Росса. Он играет на гитаре и на фортепиано, а еще имеет дело с липкими и грязными субстанциями – как раз все то, чего я делать не могу. Все это подняло его репутацию в моих глазах, и я с легким сердцем позволила Мэгги выйти за него. Я засвидетельствовала свое разрешение в письменной форме – мне тогда было одиннадцать. Мэгги поместила его в рамку и повесила в домашнем офисе как постоянное напоминание о том, что я благословила их союз.

Вскоре возвращается домой папа, и все мы располагаемся на кухне. Три года назад ее переделали и расширили: теперь там есть камин и несколько сидений вокруг него, которыми, однако, никто не пользуется. Перепланировка заняла гораздо больше времени, чем ожидалось, и привела к единственному в жизни мамы нервному срыву. До того как преподавать, она работала операционной сестрой. Обычно эту женщину ничто не выводит из себя. Даже я.

Кейт, естественно, опаздывает. Так она выражает молчаливый протест против Мэгги, которая перетягивает все внимание на себя, просто появившись в помещении. Да, она действительно настолько прекрасна, и тем прекрасней, что не осознает своей красоты. Незнакомые люди останавливали ее на улице – я видела это своими глазами! – чтобы сказать, какая она хорошенькая. Мэгги всякий раз принимает такие комплименты, очаровательно краснея и смущенно бормоча «спасибо».

Друзья – и я в их числе – круглосуточно говорят Софи Вейгмейкер, что она красавица, и она в ответ велит нам заткнуться. На языке старшеклассников это значит то же самое «спасибо».

Софи и Мэгги обе говорят на языке красивых женщин, только одна использует формальный стиль, а другая – разговорный. Я понимаю их, потому что выросла среди носителей, но язык этот мне не родной.

Кейт приезжает почти в половине седьмого. Она опоздала на тридцать минут, но, похоже, ее это совсем не беспокоит. За ней следом входит какой-то высоченный мутный тип, чем-то напоминающий мужчину. Будто эскиз художника, который начал рисовать человека, но передумал и изобразил аиста, причем все переделывал и переделывал свою картину, стирал старые линии, чертил новые, но так и не закончил. Ничего общего с описанием Кейт у типа нет, и поэтому логично предположить, что это не Пджеффф.

Мы встаем. Кейт просовывает свою руку под локоток этого наброска и несколько беспокойно заявляет:

– Эй, так вы помолвлены!

Ну ладно, это была я.

– Джози. М-м-м… Мама.

Это уже Кейт.

– Это обручальное кольцо! – Я указываю пальцем. – Так кто же счастливый жених?

– Джози. Это Джофф, – говорит она.

– Нет, это не он, – отвечаю я, и мама цыкает на меня, а потом обращается к сестре:

– Кейт?

– Ну… Это… – Она шумно выдыхает.

– Ты хочешь нам что-то сказать? – подбадривает ее мама, словно пытаясь обратно накачать в Кейт воздух.

– Джози уже сказала.

– Если ты хотела сделать сюрприз, не надо было надевать кольцо, – замечаю я. – Хотя Пджеффф меня уж точно удивил. Ты уверена, что это он?

– Ох уж эта Джози, – вполголоса говорит Кейт, повернувшись к Пджефффу, а потом объявляет: – Да, мы помолвлены.

Комната закипает хором поздравлений и счастливым щебетом. Я обнимаю Кейт, но откладываю энтузиазм до того времени, как осмотрю этого Пджефффа. Он тем временем ждет, когда уляжется веселье, и лишь потом представляется.

– Джеффри Стивен Брилл. Рад знакомству, – говорит он папе.

И маме:

– Джеффри Стивен Брилл. Рад знакомству.

И Россу с Мэгги:

– Джеффри Стивен Брилл. Рад знакомству.

Мне:

– Джеффри Стивен Брилл. Рад знакомству.

– Как-как вас зовут? Я не расслышала.

Кейт хихикает. Мама одаряет меня Многозначительным Взглядом, а Джеффри Стивен Брилл говорит с убийственной проникновенностью: «Джеффри Стивен Брилл. Рад знакомству».

– С меня хватит, – объявляю я и намереваюсь покинуть кухню, но мама берет меня за шиворот, практически приподнимает и усаживает обратно рядом с собой. От этого маневра мои очки чуть не слетают с носа, и я незамедлительно их поправляю.

Все тридцать семь моих тщательно подготовленных вопросов испаряются в ту же секунду, когда Пджеффф вжимает свою холодную липкую ладонь в мою и не отпускает ее целую невыносимую секунду… две секунды… три секунды… четыре… фууу… и говорит с кривой улыбкой:

– Джози. Я много о тебе слышал.

– Да ладно? – спрашиваю я, вытирая руку о джинсы.

– Думаю, мы отлично поладим, – говорит он, а потом улыбается моим родителям. – Я хорошо налаживаю контакт с подростками.

– Я поужинаю у Вейгмейкеров, – сообщаю я маме.

– Нет, ты останешься.

– Ну, тогда поем одна на кухне.

– Нет, не поешь.

Я уже собираюсь протестовать, но вмешивается папа. Он заманивает Джеффри-Стивена-Брилла, рад знакомству, на экскурсию по дому, и Кейт плетется на буксире. Первая остановка: папин кабинет. Восхититесь коллекцией странных и немного зловещих предметов антиквариата из мира медицины. Каждый новый гость обязан пройти это испытание. Мой папа – психиатр, а значит, и сам безумен.

– Хорошо налаживаю контакт с подростками? – почти ору я на маму. А затем поворачиваюсь к Россу и вопрошаю: – Ты ведь не стал бы использовать слово «подростки», да?

– По отношению к тебе не стал бы.

– Вот видишь! – я тычу в Росса пальцем, но маму мою так просто не впечатлишь.

– Дорогая, просто дай ему шанс показать себя. Вы ведь только что познакомилась. Во всяком случае, я надеюсь, что ты будешь любезна и не испортишь своей сестре вечер.

Эти слова всегда задевают меня за живое. Своей сестре. Я люблю сестер и надеюсь, что мы (в отличие от Стью и Софи в будущем) никогда не будем жить в разных штатах.

– Я постараюсь, ради Кейт. Но если он еще хоть раз заикнется про подростков, пока я не выросла, мне придется настоять, чтобы Кейт с ним не виделась. Как минимум до моего совершеннолетия.

Несколько минут спустя, когда наша компания воссоединилась на кухне, Мэгги спрашивает Джоффа (имя его, как оказалось, совершенно не переводится на язык Джози, а потому отныне он обойдется без немого «п». Может, пожертвовать эту букву для Пстью?):

– Вам понравилась папина экскурсия по дому?

– По большей части, да. Было довольно мило. Я, правда, предпочитаю обстановку более домашнюю, более камерную… Но зато когда Кейт сказала мне, что выросла в Бексли, я сразу представил себе нечто очень похожее на ваш дом.

– То есть? – спрашиваю я.

– О, прошу прощения за невольный промах. Мне казалось, репутация Бексли общеизвестна.

– Так и есть, так и есть, – отец принялся разливать вино по бокалам, а мама – ой! – щиплет меня за руку. На самом деле совсем не больно. Так она напоминает мне, чтобы я обдумывала свои ответы.

На самом деле в штате Огайо Бексли действительно считается местом, где все трясутся над своим наследством и чтят тех, кто умеет его хранить. Дети в школах не дерутся, а сразу идут в суд. Но это просто репутация, не все люди тут такие. У нас славные друзья и хороший дом, который достался родителям тяжелым трудом. Замечание Джоффа меня рассердило.

Ой.

Ну ладно, я промолчу. Пока промолчу.

– А где вы работаете, Джофф? – спрашивает Росс.

– Я директор медицинской библиотеки в Маунт-Кармеле, западное крыло, – Джофф называет больницу в центре города. Он поправляет очки, опирается на столешницу, скрещивает лодыжки, складывает руки на груди и устраивается поудобнее.

Папа копирует его позу (у психологов это любимый приемчик, и папа порой пользуется им совершенно бессознательно) и, старательно сдерживая улыбку, спрашивает:

– И чем же именно целый день занимается директор медицинской библиотеки Маунт-Кармела, западное крыло? Смею предположить, ваши дела как-то связаны с книгами.

– Хм. На самом деле, книгами все не ограничивается. Моя работа включает в себя восемь конкретных областей, и в каждой из них – свои обязанности, своя рутина. Естественно, в основном я занимаюсь администрированием.

– Не книгами? – поддразнивает его папа.

– Администрированием, – повторяет Джофф. И в мельчайших и скучнейших подробностях излагает свои обязанности, и от его монотонного бормотания у меня сводит зубы. Все это время Кейт не отводит от жениха влюбленного взгляда. Меня сейчас стошнит.

– Отлично, – говорит наконец папа. – В жизни не слышал такого замечательного описания должностных обязанностей.

– Видимо, я увлекся. Но работа действительно восхитительная. И я вовек буду ей благодарен, потому что именно там познакомился с Кейт. Забавно, не правда ли?

– Забавно? – переспрашиваю я.

– Да.

– Забавно было бы, если бы вы познакомились в библиотеке, оба не умея читать.

– Джози, – одергивает меня мама. Я успела перейти в другую часть кухни подальше от длинных маминых рук и цепких клешней.

– Ну, есть же некоторая ирония в том, что я встретил восхитительную девушку в таком пыльном и серьезном месте.

– Это не ирония. Это даже не совпадение.

– Хватит, – говорит мама, и я склоняюсь пред ее волей, добавив напоследок: «Ладно, но это все равно не ирония».

– Рад слышать, что вам нравится ваша работа, – говорит папа.

– Мало того, я еще и могу читать дни напролет.

– То есть вы любите читать в свободное время? – спрашивает Мэгги.

– Джофф читает все на свете. Правда, вообще все! Спросите его о чем угодно – он наверняка читал об этом.

Кейт рассыпается в похвалах, а Джофф смотрит на нее с отеческой улыбкой.

– Кто ваши любимые писатели? – спрашивает Росс.

– Я интеллектуал, а потому меня интересуют всякие авторы для высоколобых. Не знаю, знакомы ли вы с некоторыми из моих любимых авторов. Они малоизвестны.

– Ну, нашей семье нравятся книжки с красивыми картинками, – говорю я, и он издает некий звук, не то смех, не то фырканье. И все это с кривой полуулыбкой.

– Ах, да, точно, – он щелкает пальцами (что-что?!) и указывает на меня. – Я и забыл, что разговариваю с одаренной сестрой. – Произнося слово «одаренной», он изображает жестом кавычки.

– С кем? – раздражение во мне борется с обидой.

– Джози, – говорит Кейт, отмахиваясь от меня с улыбкой и взмахивая ресницами. – Ты такая смешная. Сама же знаешь, что одаренная.

– А вы с Мэгги тогда какие сестры?

– Может, про нас с Джози можно сказать «нашла коса на камень», – заявляет Джофф.

– Джофф ведь тоже одаренный, – добавляет Кейт.

– Одаренный? – спрашиваю я и повторяю его нелепый жест с кавычками. – Или «одаренный»?

– Джозефина, – тихо и серьезно взывают ко мне родители.

– Ну что ж… – Джофф немного ломается, а потом рассказывает, как в первом классе читал книги для четвертого, за что и полюбился школьному библиотекарю. Может, они и ботинки одинаковые носили?

– Разве я не говорила, что он гений! – объявляет Кейт и кладет голову Джоффу на плечо. – Давай ты разрешишь папе измерить твой IQ? Джози вот разрешила.

– Да у меня просто лабораторные крысы тогда закончились, – говорит папа. – Не знал, куда девать оставшийся сыр.

– Знаете, я никогда не проходил тесты на умственный коэффициент, – отвечает Джофф. – По мне, так это просто навешивание ярлыков. Да и к чему какие-то цифры? Моих научных достижений вполне достаточно.

– А если вы пройдете тест и узнаете, что на самом деле вы умственно отсталый, в этом точно будет ирония, – говорю я и получаю от мамы эталонный Осуждающий Взгляд. Похоже, я рискую на неделю лишиться айпода.

– И сколько же баллов ты набрала? – спрашивает меня Джофф.

– Вы же только что сказали, что это неважно!

– Ну да, для меня неважно. Но раз уж тебе известны твои цифры, я подумал, что можно и спросить.

– А родителям не нравится, когда я отвечаю на этот вопрос.

– Да ладно?

– Да ладно. Таковы уж правила. Такое вот жутко суровое правило нашего дома, – говорю я, а мама легонько прокашливается. Но я вижу, что она пытается скрыть улыбку. – Нарушение карается смертью.

– Не смертью, но томительным заточением, – поправляет меня папа. – В общем и целом могу сказать, что Джози показала довольно впечатляющие результаты. В последний раз ты нас так удивила, появившись на свет, а, Джози?

Мы толкаем друг друга локтями и обмениваемся улыбками, а Кейт вполголоса объясняет своему жениху, что мама забеременела мной уже во время менопаузы. Думала сначала, что подхватила грипп.

– Ого, – обращается Джофф к папе. – Нелегко вам пришлось, наверное.

– О да, – с напускной серьезностью отвечает тот. – Но во время схваток мне вроде удавалось держаться молодцом. Правда, дорогая?

– Ты проявил подлинную стойкость, – отзывается мама, и я ухожу накрывать к ужину в столовой, лишь бы убраться с кухни.

Надо было мне уйти накрывать на стол у Вейгмейкеров. И у миссис Истердей. Она наша соседка.

Разве не так поступают люди, когда им надо скрыться? Говорят, что у них важные дела.

Схожу куплю сигарет. Скоро буду.

Надо бы научиться курить.

Позже, когда мы идем в столовую ужинать, папа берет меня под руку и отводит в сторону.

– Джозефина, я бы хотел, чтобы за столом ты больше наблюдала и меньше болтала.

Он нацепил самое внушительное выражение лица, на какое был способен: так он показывал мне, что говорит абсолютно серьезно.

– Мне потом поделиться с тобой наблюдениями?

– Обязательно.

– В подробностях?

– В мельчайших.

– Ну ладно.

– Ты хорошая девочка, Джози, – говорит он. – Обычно.

За ужином Джофф заговорил со мной лишь один раз. Естественно, спросил, какую музыку я слушаю. Взрослые всегда так поступают, когда не знают, о чем говорить с подростками: задают вопросы про музыку, школу и хобби. Никакого диалога не получается, одна видимость.

В ответ я ухмыляюсь Россу и рассказываю, как прекрасны группа Styx и Деннис ДеЯнг.

– Styx, – повторяет Джофф. – От рок-авангарда к прог-року, из него в синт-поп и, наконец, к концептуальным альбомам. Не коммерческий рок, не чистая попса, но и не джангл или пауэр-поп. Верно я говорю?

Тишина.

– Понятия не имею, о чем вы, – говорю я наконец.

– Нашла коса на камень, – поддразнивает меня Кейт. Я набиваю рот салатом и жую, молчаливо выражая этим протест против отцовских правил.

– Дело в другом, – отзывается Джофф. – Они столько жанров перепробовали, будто не могли остановиться на чем-то одном, и поэтому, в том числе, я никогда не увлекался их музыкой.

– Угу, – отвечаю я.

– Но, по-моему, прекрасно, что тебе нравится музыка предыдущих поколений. Правда, это прекрасно. Показывает, что у тебя зрелые вкусы. Молодец.

Он подмигивает мне и перестает обращать на меня внимание. За ужином он успевает поведать Россу о новейших методах лечения диабета, уверяет Мэгги, что она неправильно произносит имя Ренуара (хотя именно ее вариант был правильным!) и не отлипает от сисек Кейт. Ладно, не совсем так. Но стоит одному из них двоих заговорить, как он тут же трогает ее за руку, вот каждый раз. Нельзя же так приставать на людях! Почему никто не положит этому конец?

После ужина мы, женщины, убираем со стола и оставляем папу вместе с осоловелым Россом на растерзание Джоффу. Гость рассказывает им, сколько разных хворей переносят клещи помимо «болезни Лайма, которой так злоупотребляют доктора». «Да что вы говорите! Не, ну вы только подумайте!» – вставляет порой папа с наигранным энтузиазмом.

Росс с Мэгги убегают от нас, только пятки сверкают. Думаю, на подъездной аллее остались следы шин. Джофф намека не понял, а вот Кейт догадалась и объявила наконец, что им тоже пора собираться. Не успевают они накинуть плащи, как я уже услужливо открываю входную дверь.

И уже совсем на пороге Джофф спохватывается:

– Передайте мое восхищение шеф-повару.

– Благодарю, – отзывается мама.

– Надеюсь, вы не обидитесь, но в соусе было слишком много базилика. Не расстраивайтесь, это типичная ошибка американских поваров.

– Правда? – интересуется мама.

– В следующий раз кладите на треть меньше. Сразу почувствуете разницу. Сможете насладиться букетом вкуса, и атака базилика не застигнет вас врасплох.

Мама умудряется его поблагодарить. Как только дверь за ними закрывается, я объявляю:

– Должна сообщить вам, что я… испытываю к нему очень, очень сильную неприязнь.

Мои родители никогда не говорят «ненавижу», если речь не идет о несправедливости, грубости и бандитах, которые воруют у старушек. И все-таки еще немного, и это слово сорвалось бы у меня с языка.

– Вы видели, как он постоянно к ней притрагивался? – вопрошаю я, и воспоминания заставляют меня содрогнуться.

– По-моему, это было очень мило, – объявляет мама и слышит в ответ мое шокированное «Что?!».

– Послушай, Джози, – говорит папа, берет меня под руку и медленно ведет нас с мамой к себе в кабинет. – В нашей семье принято так: если кому-то из нас человек нравится, то и нам тоже. Если придется, мы даже готовы его полюбить.

– Нет, не готовы. Мы не любим дядю Вика. В прошлом году на День Благодарения ты назвал его «органически непереносимым».

– Да, было дело. Как ты думаешь, он услышал? – спрашивает папа с надеждой.

– Твой отец имеет в виду ближайших членов семьи.

– Джоффри Стивен Брилл никогда не станет ближайшим членом семьи, – говорю я. – Я за это голосовать не буду и вам не советую. Вы должны позвонить Кейт сегодня же вечером и сказать, чтобы она вернула кольцо. Он ей совсем не подходит, и в нашей семье ему не место.

– Ну, ну. Джофф заслуживает второго шанса, одного вечера явно недостаточно. Может, он еще поднимется в твоих глазах.

– Никогда.

– Если ты не станешь к нему добрее. Но, возможно, однажды ты порадуешься, что знакома с человеком вроде Джоффа.

– И это тоже никогда.

– А я думаю, такое может случиться. Например, Софи Вейгмейкер пойдет гулять с одним из своих ухажеров в лес и подхватит вшиный возвратный тиф. И кому ты тогда побежишь звонить? Естественно, Джеффри Стивену Брилу, – папа похлопывает меня по руке. – Да, он нам может пригодиться. Джофф, как мне кажется, способен многому тебя научить, если ты согласишься учиться.

– Ты про клещей?

– Про клещей и про многое другое, дорогая. – Он с улыбкой гладит меня по щеке и улыбается несколько безумно. – Никогда не угадаешь, что узнаешь от других людей, – о них или о себе самом.

– Так ты ничего не скажешь Кейт?

– Не скажу.

Ну что ж, тогда придется мне, – думаю я, беру в руки серый керамический кувшин с надписью «Пиявки», опускаюсь в кресло и обдумываю свой план, одно за другим выуживая из кувшина драже M&M’s. Папа хранит их там для меня.

Глава 5

Проснувшись наутро, я первым делом звоню Кейт. Ну ладно, вторым делом. Сначала я обшариваю Интернет, чтобы убедиться, что Джеффри Стивен Брилл не числится в списке отцов, что уклоняются от уплаты алиментов, беглых каторжников и сексуальных маньяков. Во всяком случае, в нашем штате не числится.

Его тройное имя никак не идет у меня из головы (и вряд ли уйдет в ближайшее время), и еще я отлично помню, как противно он пожал мне руку. Вздрогнув от воспоминаний, я вытираю ладонь о штаны и набираю номер Кейт.

Пока идут гудки, я смотрю на фото Денниса ДеЯнга, подписанное его собственной рукой. Портрет стоит в рамке на моем столе и смотрит на меня так пристально, что я говорю:

– Сейчас я все улажу.

Он бы сделал то же самое.

– Джози, – спросонья голос у Кейт хриплый. – Сегодня суббота. Который вообще сейчас час?

Кейт, в отличие от нас с отцом, не жаворонок. Папа-то поднимается еще раньше меня: на работу он приходит не позже половины седьмого. Даже по субботам я без будильника встаю рано и засыпаю около десяти вечера, а потому вечеринки и танцы даются мне нелегко. Обычно мне нужно вздремнуть, если я собираюсь куда-то на вечер. Или я возвращаюсь пораньше. Или и то, и другое.

– Сейчас семь тринадцать, – отвечаю я. – Знаю, что для тебя это рано, но у меня не было сил ждать. Мне надо поговорить с тобой о Джеффри Стивене Брилле.

– Он просто чудо, правда?

– Нет. Он не чудо. Он ужасен.

– Неправда.

– Он несносен, самонадеян и отвратителен. Если продолжить этот список, то рано или поздно я назову слово «козел». Но я остановлюсь, чтобы не расстраивать тебя.

– Но, Джози, ты же его совсем не знаешь.

– Он же самый скучный человек в мире, Кейт. Ты ведь не собираешься за него замуж, правда? Это что, поздний подростковый бунт? Джофф как раз такой парень…

– Джози, хватит!

– …как раз такой парень, с которым встречаются в шестнадцать лет, чтобы позлить родителей!

– Джози, я вешаю трубку.

– Болезни, вызываемые клещами? Что тут еще скажешь…

– Ох, – я слышу, что она села в кровати. – Он просто переживал из-за знакомства с вами. Ну, подумай сама. Наша семья, как знаешь, может и отпугнуть.

– Кто?

– Ты. И все остальные.

– Но ты же одна из нас, – говорю я устало.

– Особенно вы с папой.

– Неправда.

– Ну, разве что у кого IQ выше, чем у Эйнштейна.

– Ты первая заговорила об одаренных. Разве папа тебя не учил, что так делать не надо?

– Это не меня ему надо было учить.

– Что?

– Да Джофф в любом случае догадался бы. Он просто хотел, чтобы вы знали, что он тоже умный.

– И для этого он поделился с нами своими поразительными знаниями о клещах? Я тебя умоляю.

– Джози, перестань. Ну, да, – признает она. – Тема действительно была так себе, но он только-только прочел статью, и это первое, что пришло ему на ум.

– Наше счастье, что это не была статья об анальных трещинах.

– Хватит уже. Он отличный парень. Правда. Просто дай ему еще один шанс. Вы познакомитесь поближе. Он будет меньше нервничать, и ты увидишь.

– Это тебе надо увидеть.

– Что увидеть?

– Что он тебе совсем не подходит. Как обычно. Великолепный, гениальный, восхитительный, – я загибаю пальцы, и Кейт об этом знает. Даже через телефонный провод этот мой жест ее ранит. – Ты описывала его всеми этими словами.

– Он правда такой.

– Вообще не такой. Ты совсем не разбираешься в мужчинах, с которыми встречаешься. И тебе не следует полагаться на собственное мнение, а поэтому послушай меня и брось его прямо сейчас.

– Джози, я люблю его. Мы поженимся, и ты тоже его полюбишь.

– Он…

– И если сейчас ты его не любишь, то это только пока, – она почти огрызается.

– Да, и о клещах я пока тоже многого не знаю.

– Уймись.

– Нет, Кейт. Говорю же, он тебе не подходит.

– Может, в свои пятнадцать ты и рассуждаешь как тридцатилетняя, но тебе все еще пятнадцать, – говорит она, взмахивая словом «пятнадцать», точно хлыстом. – И ты ничего не понимаешь в таких вещах.

– В каких таких вещах?

– В любви.

– Я знаю, что такое любовь.

– Ага, при твоем-то богатом опыте.

Хлыст снова вздымается в воздух.

– Любовь не сводится к определению из словаря, – говорит она. – Так что влюбись, а потом поговорим. А пока крыть тебе нечем, и я заканчиваю этот разговор.

– Ну а я…

Щелк.

– …еще не закончила.

Я кладу трубку, кипя от злости. Тяжелые тучи нависли над моей головой. Ненавижу эти тучи. Они пахнут грязными носками. Когда я в тучном настроении, мама каждый раз говорит, что я выгляжу так, будто нюхаю чужие носки. Следовательно, тучи пахнут носками. А вы не знали?

– Я не сдамся, – говорю я портрету Денниса и тычу пальцем в его сторону. Пусть знает, что я настроена решительно.

Стью – мне, 9:05

Как прошел ужин?

Я – Стью, 9:06

Нас атаковал базилик.

Стью – мне, 9:06

Сочувствую. Отравилась?

Я – Стью, 9:07

Почти.

Стью – мне, 9:07

Поправляйся.

Я – Стью, 9:07

Стараюсь.

Стью – мне, 9:08

А что не так с этим Пджефффом?

Я – Стью, 9:08

Он не умеет писать свое имя.

Стью – мне, 9:09

Какой удар.

Я – Стью, 9:09

Я знала, что ты поймешь.

Я кладу телефон и морщу нос: носки все еще пахнут. Кейт права. Я удручающе плохо осведомлена о реальной стороне любви и вынуждена была изучать этот предмет по вторичным источникам вроде Стью, Софи и Джейн Остен.

Похоже, что из ныне живущих специалистов у Софи больше опыта, чем у Стью. Ну, или хотя бы послужной список лучше. Ее романы, пусть и многочисленные, длятся дольше, чем у Стью, и драматичные разрывы всегда происходят по ее инициативе. У Стью это редко случается. Но он особо и не переживает.

Я – Стью, 9:11

Ты не подходишь для серьезных отношений.

Стью – мне, 9:12

Понимаю, что для тебя в этом есть какая-то логика, но… ШТОА?!

За свою жизнь я была на свидании с тремя людьми. И теперь я пересчитываю их, мрачно загибая пальцы: один раз сходила на дискотеку на первом курсе, еще один – в прошлом году, а еще ужин и бал по случаю нового учебного года со Стефаном Коттом пять месяцев назад, в октябре. Пять месяцев, которые я провела без любви.

Надеюсь, что «одно свидание в год» еще не стало для меня закономерностью. И еще я надеялась, что мы со Стефаном сходим куда-нибудь еще пару раз, но этого не случилось. Он довольно милый. Неуклюжий, в хорошем смысле слова. С копной курчавых рыжеватых волос, которые со временем становятся гуще, а не длиннее. Он играет на басе в группе, которую основали его друзья. Называется группа «Блю Линт Манки». Концертов они пока не дают, но кто знает, кто знает…

Признаюсь, у меня слабость к музыкантам.

Я – Кейт, 9:15

Джофф умеет петь? Играет на гитаре?

Кейт – мне, 9:17

Нет, а что?

Так и знала, бормочу я и кладу телефон на стол.

Перед тем балом, когда мы со Стефаном сидели за ужином и лихорадочно подыскивали темы для разговора – вернее, я подыскивала, – он сказал, что позвал меня только из-за моего роста. Он один из самых высоких мальчиков в классе, а я ужасно долговязая, с ногами как у цапли: розовыми, почти как у этих птиц, длинными, тощими, с костлявыми коленками. Иногда мне кажется, что у меня их больше, чем две. А потом Стефан сказал так любезно, как только смог: «Но, оказывается, мне с тобой типа прикольно».

Я поблагодарила его, но моя вера в себя ужасно пошатнулась. Во-первых, это его замечание о моем росте. Во-вторых, словечко «типа». Я так зациклилась на этих двух пунктах, что в голове моей не осталось ничего, кроме мысли: «Я высокая и только «типа» ему нравлюсь?» Чтобы компенсировать несколько минут неловкой тишины, последовавших за его словами, я весь оставшийся вечер изливала на Стефана речи, которые иначе и не опишешь, как «поток сознания Джози».

Во время первого медленного танца он сказал мне: «Может, у тебя получится помолчать до конца песни?»

Естественно. Конечно. Я поняла. Никаких разговоров во время медляков. Их было мало, и поэтому времени на бессмысленную болтовню осталось достаточно. На нее ушла вся дорога до моего дома. Я выпрыгнула из машины еще до того, как Стефан успел заглушить мотор. В дом я вбежала совершенно обессиленная.

Ах да, еще я поскользнулась, наступила на платье и порвала его где-то между рецептом маминого соуса для спагетти и рассказом о том, как английский стал языком международного общения.

Потом, просто чтобы доказать, что и молчать я тоже умею, я почти ни слова не сказала ему, когда он позвонил на следующий день, а потом и в понедельник, в школе. И во вторник. К пятнице мы просто здоровались, натыкаясь друг на друга в коридоре. И да, я расстраивалась, потому что он мне нравился. Но рост? Он пригласил меня из-за моего роста? У меня есть список, куда я записываю важные для меня мужские качества. Признаюсь, в этом списке фигурирует и рост, но исключительно им дело не ограничивается.

Я – Софи, 10:02

Может, тебе ведомо, хочет ли кто-нибудь пригласить меня на выпускной?

Софи – мне, 10:04

Ты серьезно? Хорошо, я поспрашиваю. Кто тебе нравится? Кст, никто не говорит ВЕДОМО.

Я – Софи, 10:04

Спс. Чем больше он будет похож на Денниса ДеЯнга, тем лучше. Кст, я говорю ВЕДОМО.

Софи – мне, 10:04

Я знаю. И мне нравится! От меня это бы звучало очень тупо.

Я – Софи, 10:05

У тебя ничего не звучит глупо.

Софи – мне, 10:05

♥

Я – Софи, 10:06

☺

Отправить Софи на поиски мальчика для выпускного бала – это не совсем то же, что комната была полна людей, и взгляды этих двоих случайно встретились, но для начала сойдет. Как сказала Кейт, мне нужен хоть какой-то опыт. Если я его не получу, то не смогу остановить Кейт, и она совершит самую ужасную ошибку в моей жизни. И в своей тоже.

Глава 6

– Я абсолютно точно готова влюбиться, – объявляю я.

– А мне не все равно? – спрашивает Стью.

– Ох, да заткнись ты. Мне вот интересно, – говорит Софи.

Сегодня понедельник, последний день марта. Стоит промозглое, сырое утро, и мы едем в школу в машине Стью. Он водит ярко-желтый фургон «Субару»: купил его прошлым летом у женщины, которая обклеила весь бампер цитатами о лоскутных одеялах. Я целый день помогала им с Софи отскребать фразы вроде: Я ♥ шить, Шизнь прекрасна, Швея счастлива, когда ее сердце разрезано на лоскутки.

Стью оставил только одну надпись, и в ней не было ничего про шитье: Осторожно, секси-бабуля на борту.

Сейчас Софи вертится на переднем сиденье, пытаясь повернуться ко мне лицом. Глаза ее горят волнением, которого я не разделяю. Я совсем не в том настроении.

– Я все рассчитала, – говорю я.

– Любовь нельзя рассчитать, – отвечает Софи, задумчиво перебрасывая светлую прядь через плечо.

– Я вот могу. Что угодно могу вычислить.

– Например, сколько крысиного мяса ты съела за свою жизнь? – Стью ловит мой взгляд через зеркало заднего вида.

– Ну ладно, почти все.

– А ну прекратите, – приказывает Софи, расстегивая ремень безопасности и перебираясь ко мне на заднее сиденье. – Расскажи мне все. Какой именно парень тебе нужен?

Стью включает радио погромче. Звучит джаз, но я не могу опознать ни автора, ни исполнителя.

– Тебе правда интересно? А то ведь у меня с собой список.

– Ну еще бы, – Софи с улыбкой закатывает глаза: лишь ей, в ее сияющей красоте, удается сделать это необидно. – Да. Выкладывай.

– О'кей. Он должен быть старше меня. И выше. Хорошо, если он будет привлекательным, но не настолько, чтобы осознавать это. И таким умным, чтобы мне хотелось просто сидеть и слушать, как он говорит.

– О чем?

– О чем угодно! Только интересном. Чтобы мы могли разговаривать дни напролет. А еще чтобы нам было хорошо молчать вместе. – Я хочу добавить, что он должен ценить вдумчивое молчание и сам уметь молчать, когда необходимо. Хочу добавить, но не добавляю.

– А еще он должен играть на каком-нибудь инструменте. Лучше всего, если на гитаре или клавишных. Деревянные духовые тоже сгодятся. Я бы предпочла волынку, а вот ударных я не потерплю.

– Серьезно, Джози? Волынка?

– Ну, он должен уметь что-то такое, чего не умею я, но при этом это не должно меня раздражать. Чтобы у меня сохранялся к нему интерес.

– Например, он должен уметь пройти пять шагов и не грохнуться на землю? – встревает Стью.

– Ага, вроде того, – соглашаюсь я и выдавливаю из себя улыбку.

– Хватит слушать, – приказывает ему Софи. – Просто веди машину.

– Ты ведь понимаешь, что я и так ее веду.

– Помолчи, – говорит она ему и спрашивает у меня: – Что еще?

О, много всего. Очень много.

Он не должен уговаривать меня есть серую, скользкую или желеобразную еду, он не должен ерошить мне волосы. У него бы и не получилось: я каждый день собираю их в аккуратный хвост, но бывают же моменты… душ, сушка феном… и тогда их вполне можно взъерошить. Я бы предпочла, чтобы он вообще не трогал мою голову или трогал только с моего согласия, которое он будет получать в честь особых случаев, например Дня посадки деревьев. Бедный, недооцененный праздник, но, с другой стороны, он никогда не выпадает на мой день рождения.

У него не будет коросты в уголках глаз или губ. Он будет спортивным, но его интерес к играм не перерастет в одержимость. Он будет понимать разницу между

• совпадением и иронией,

• умом и одаренностью,

• клещами и действительно интересными темами для разговора.

Он будет согласен с тем, что Деннис ДеЯнг – величайший музыкальный гений нашего времени, и мы повесим его портрет в прихожей нашего первого совместного жилища. Он никогда не будет критиковать мамино кулинарное искусство и дом моих родителей. Он идеально впишется в нашу семью. И в его имя можно будет легко вставить немое «п».

Он будет Ппотрясающим.

Но ничего этого я Софи не говорю. Я просто спрашиваю ее, что еще она хочет узнать.

– А из школы тебе кто-нибудь нравится?

– Да нет.

– Даже Стефан?

– Бал в начале года, – напоминаю я ей.

– А, ага, – отвечает Софи, угодливо улыбаясь.

Стью подгоняет машину к школе, и Софи берет свой рюкзак.

– Тогда днем отыщи меня, и я скажу, что мне удалось выяснить, – Софи имеет в виду свою новую миссию. Стью наблюдает за мной через зеркало заднего вида. Рот его приоткрыт и застыл в полуулыбке, которая вот-вот перейдет в смех. Я откидываюсь на сиденье и всю оставшуюся дорогу до Кэп еду в этой позе. Мне не терпится встретить свою любовь, но оптимизма я особого не испытываю.

Кэп – это сокращение «университет Кэпитал». В этом небольшом учебном заведении из красного кирпича преподают гуманитарные науки. От школы Бексли до зеленой лужайки перед университетом миля пути, а от моего дома – две мили. Мы со Стью заканчиваем там свой первый учебный год.

В школе мы учимся частично по университетской программе, несколько видоизмененной. Обычно так занимаются ученики выпускного класса, но нас приняли в десятом.

В прошлом году мы должны были окончить школу, но папа от нашего имени отказался от такой возможности. Он занимается разработкой учебных программ для одаренных подростков и следит, чтобы такие программы также отвечали психологическим и социальным потребностям ребенка. Он настоял, чтобы мы посещали помимо университета еще и школу, ибо лишь там мы можем получить общение, соответствующее нашему возрасту.

Для него мы – пара котят в коробке, которым надо еще многому научиться, прежде чем мы сможем встретиться с реальностью. Если социализация пройдет плохо, то, как опасается папа, мы вырастем капризными чудаками, которые будут писать в цветочные горшки и шипеть на людей, которые просто хотят нас погладить.

Чтобы я не одичала, мне не разрешили уезжать в колледж до восемнадцати – к тому времени я уже буду старшекурсницей в Кэпе. Похоже, я сначала окончу университет, а потом уеду сдавать выпускные экзамены в школе. Если раньше папа не застукает меня за мочеиспусканием в горшок одного из маминых нефролеписов. Может, однажды я так и поступлю, просто чтобы заснять папино лицо на камеру.

– Так что там с этим Джоффом? – спрашивает Стью, когда мы выходим из машины.

Я открываю зонтик еще до того, как распахнуть дверь машины, ведь дождь и очки – две вещи несовместные.

– Кейт собирается за него замуж.

– Да что ты говоришь!

– То и говорю. Это такая фаза. Фаза помолвки.

Мы припарковались за пару кварталов от университетской территории, потому что Стью решил не раскошеливаться на студенческое парковочное место. В хорошую погоду мы оставляем машину у школы и идем пешком.

– Но скоро она придет в себя и отменит свадьбу, – добавляю я. – А еще я не запомнила, как он выглядит, но уж точно не великолепно.

– Ты не помнишь, как он выглядит?

– Ну, сейчас я не доверяю своей памяти на его счет. Я помню, что он говорил, и ни одно из его слов мне не понравилось, поэтому теперь, вспоминая о нем, я сразу думаю, что он мне не нравится, и это искажает его образ в моем сознании. Мне надо как-то вспомнить его, отстранившись от эмоций, но это непросто.

– То есть, может, он и ничего на вид?

– Нет. Мне просто надо помнить, что уровень его отвратительности отличается от уровня его скучности.

– Сообщи, когда научишься.

– И он сделал вот так, – я рисую в воздухе кавычки. – Когда говорил обо мне.

Стью едва заметно улыбается.

– И щелкал на меня пальцами. Раскритиковал тесты на IQ, а потом спросил, сколько я набрала. Ужасный грубиян.

– Необязательно, – отвечает Стью. Мы подходим к углу Дрексел и Мейн, как раз напротив университетской территории. Именно тут начинается богатый район Бексли: бутики, крутые рестораны, кофейни и кондоминиумы. – Зная тебя и твоего папу, могу предположить, как вообще речь зашла об этих тестах.

– Это Кейт начала.

– Она гордится тобой.

Мы останавливаемся на углу и ждем светофора.

– Нет, она гордится Джоффом, который как раз тогда сказал, что он интеллектуал.

– Ну что ж, – Стью пожимает плечами и растягивает губы в неуверенной улыбке, не зная, промолчать ему или сказать.

– Говори, – требую я.

– Хм-м. Я думаю, если ты интеллектуал, объявлять об этом необязательно. А касательно тестов… Ну, не знаю. Сам-то я высоко их ценю, но знаю ребят, вроде этого Джоффа, которые думают иначе.

Стью набрал сто пятьдесят один балл. По некоторым оценкам, гениальность начинается на одиннадцать баллов ниже. А у меня сто пятьдесят четыре. Я сейчас не хвастаюсь, просто сообщаю как факт. Это ведь от нас не зависит: уровень IQ, светлые волосы у Стью – и немного темнее у меня, – форма глаз, пальцы, плоская грудь и так далее. Мы-то тут при чем?

Мне нравится думать, что люди вываливаются из торгового автомата небес: вы наверняка видели такие в гостиничных игровых комнатах или на старых заправках. Вы нажимаете букву и число, а потом смотрите, что вам выпадет.

B-3: Зигмунд Фрейд

D-12: Бейонсе

C-7: я

A-8: батончик Twix

На университетском дворе наши со Стью пути расходятся. Он отправляется на историю, а меня ждет алгебра. Позже мы еще увидимся на литературе (спецкурс по современной драме). А потом пойдем вместе в Фэйр-Граундс, нашу любимую кофейню в нескольких кварталах к востоку от университета. Там я пообедаю, а Стью ненадолго утолит свой волчий голод. Еда просто проваливается в него, как в бездонную бочку, а он все не толстеет. Наверное, растет. Недавно я заметила, что плечи у него стали выше моих.

Каждый день мы проводим полдня в Кэпе, полдня в Бексли. Когда я показываю пропуск на входе, это немного напоминает прохождение таможни в аэропорту. И каждый день одно и то же: две разные культуры, два разных языка, и оба мне неродные.

Школьный язык можно назвать «Боже мой»: практически все произносят эту фразу по сто раз на дню. А я вот не могу, даже как название языка: мне кажется, это несправедливо по отношению к Богу. Он же у Себя на облаках не разбрасывается фразами вроде «Джози моя» всякий раз, когда теряет ключи или у Него зависает компьютер.

Только на языке «Боже мой» «заткнись» значит «спасибо», «адский» – это либо «безумно популярный», либо «сексуальный», «остыть» означает «успокоиться», а «крутой» и «милый» – синонимы. В колледже говорят на «Боже мой» версии 2.0: какие-то слова те же самые, какие-то отличаются. В школе я «подруга», в колледже – «дамочка». За день я успеваю повзрослеть или впадаю в детство, и зависит это исключительно от того, где я нахожусь.

Мне нравится учить языки. В Кэпе я уже подала документы на отделение романских языков, но не знаю пока, что буду делать с таким образованием. Я еще не знаю, что я полна энтузиазма, когда речь идет о науках, которые мне интересны, но если предмет мне не понравится, я могу быть ужасно упрямой и буду делать лишь необходимый минимум, просто чтобы получить оценку. Пока я знаю только, что хочу чего-нибудь посложнее, и тайны иностранных языков (а также путаница английского) – задача как раз по мне. На свете, как показывают «Боже мой» и «Боже мой 2.0», куда больше языков, чем государственных границ.

Тем же днем около трех я вижу Софи: она стоит у своего шкафчика и увлеченно беседует с друзьями из художественного кружка. Я спешу на кросс, поэтому бросаю ей «Позвоню тебе вечером», но она хватает меня за запястье и говорит друзьям: «Подождите минутку. У меня важное дело».

– Я поспрашивала там и сям, – Софи поворачивается ко мне. – Решила не спешить. Ну, знаешь, тут нужна дипломатичность.

– Ага, дипломатия мне подходит больше, чем плакат на шкафчике с надписью «Помогите, мне нужен парень для выпускного».

– Хотя, знаешь, я бы нарисовала тебе отличный плакат.

– Уверена в этом.

Мимо проходит Эмми Ньюэлл и спрашивает меня, иду ли я. Ей не нравится ходить куда-нибудь одной. Совсем не нравится.

Софи возвращается к друзьям, пообещав связаться со мной позднее.

– Вы только послушайте, – у спортзала нас догоняет Джен. – Сегодня на химии… Вы слушаете?

– Стефан Котт? – спрашивает Эмми, и Джейн говорит «Да», а я спрашиваю «Что?».

– Стефан Котт, – отвечает Джен и для вящей драматичности останавливается и делает паузу. Мы тоже замираем. – Стефан Котт поджег себе волосы.

– Что?! – спрашиваю я. – Он не пострадал?

– С ним все в порядке, – говорит Джен. – Просто чуб подпалил, но…

– У него же густые волосы, – все еще беспокоюсь я.

– Вот именно. Были густые, а теперь, – она щелкает пальцами, – все, сплыли. Боже мой, ну и вонь стояла.

– Но с ним точно все хорошо?

– Ну да. Он тут же сбил пламя. Совсем не обжегся. Но, знаешь ли, волосы… – Она строит кислую мину. – Ему надо будет что-то с этим сделать. И лучше бы сегодня.

– Боже мой, он такой тупой, – говорит Эмми, и я демонстративно поворачиваюсь в ее сторону. – Что? – спрашивает она.

– Он не тупой. Неуклюжий, возможно, но это не то же самое, что тупой.

– Да мне пофиг. Извини, – она фыркнула. – Давайте уже пойдем, а?

Мы прощаемся с Джен и идем к раздевалке. Я говорю:

– Он правда довольно умный.

Эмми мизинцем отлепляет прядь от намазанных блеском губ, хмурится и опять повторяет «Да мне пофиг». Через пару секунд она добавляет:

– Хорошо, что он не поранился.

– Да уж, – я рада, что она сказала это, и потому, хоть и неохотно, соглашаюсь. – Порой ему трудно сосредоточиться.

А еще он не в состоянии оценить вдумчивое молчание и сам молчать, когда это необходимо, хочу добавить я, но не добавляю. Наше молчание, изредка прерываемое приветствием в коридоре, совсем не вдумчивое. Оно просто неловкое.

Глава 7

Стью несколько минут молчит, просто смотрит на меня искоса и ждет. Думает, я признаюсь, что преувеличила (так всегда и происходит, если я действительно преувеличиваю), но на сей раз я сказала чистую правду.

– Птица на пружинке?

– Да. Сегодня с утра осенило. Вот именно так Джофф и выглядит.

Сейчас утро вторника, и мы идем по двору Кэпа. Погода стоит прохладная и ветреная, не так уж и плохо для начала апреля в Колумбусе. В прошлом году в это время шел снег. Мы со Стью дважды останавливаемся, и я поправляю шов на носке. Ужасно не люблю, когда они сбиваются. У Стью носки и вовсе без швов, так он их ненавидит. Тут у нас царит взаимопонимание.

– Я не вполне уверен, что выслушал сейчас непредвзятую точку зрения.

– Во-первых, никто никогда не бывает абсолютно непредвзят. Это невозможно. Но мне удалось почти полностью отделить Джоффа от моего опыта общения с ним, и в результате я вспомнила, что он похож на птицу на пружинке.

– Позволь спросить вот что. Как думаешь, может ли человек посчитать привлекательным того, кто ей не нравится?

– Ей не нравится?

– Или ему.

– Вынуждена признать, что нет.

– Я так и думал.

– Но тогда ответь мне вот на какой вопрос, – говорю я. – Может ли человек посчитать того, кто ей нравится, более привлекательным, чем он есть на самом деле?

– Да, – отвечает Стью не раздумывая.

– Это объясняет, почему Кейт так необъективна.

– То есть Джофф на вид – это нечто среднее между «восхитительным» и птицей на пружинке, – подводит итог Стью.

– Возможно. Эдакий попугай в хаки, расхаживающий по улицам.

Стью поднимает бровь: точь-в-точь тетя Пэт, которая хочет выразить скептицизм.

– И каким же образом попугай в хаки – это среднее между великолепием и птицей на пружинке?

– Попугаи умеют говорить, – я делаю жест, будто взвешиваю что-то в обеих ладонях. – Как и Джофф.

– Не думаю, что ты понимаешь сейчас, что значит «нечто среднее».

– Это потому, что ты еще не видел Джоффа.

– Позови меня, когда он придет снова. Особенно если будет пора линьки.

Я поневоле улыбаюсь шире, чем хотела. Это всегда забавляет Стью. Он хитро улыбается, явно довольный эффектом.

И тут мы расстаемся: меня ждет испанский для продолжающих (вторая часть), а Стью – теория музыки.

Пружинка по-французски будет bâton de pogo. Понятия не имею, откуда это знаю, но раз так, надо бы выучить это и по-испански. Спрошу у учителя в конце урока. Если не узнаю, буду страдать до конца своих дней.

Мне повезло, что у меня есть склонность к языкам: зная язык аборигенов, легче влиться в их общество. И в Кэпе, и в школе мы со Стью хорошо вписываемся, не хуже и не лучше остальных. Хорошо, что мы не из тех неудачников, которых бьют на переменах и запирают в раздевалке. У нас есть друзья. Мы занимаемся спортом. Мы не приходим на занятия в деловых костюмах и с портфелем, не увлекаемся ничем, для чего нужен формальдегид или воздушные змеи. Мы не грубим троечникам. И никто – во всяком случае в школе уж точно – не ненавидит нас только за то, что мы умные. Некоторые из моих знакомых ненавидят Эмми Ньюэлл, но вовсе не потому, что в этом году она попала в продвинутый класс по химии.

Нет, мы со Стью умеем учить языки и подражать обычаям, мы ладим с людьми, хотя иногда это и непросто. Жить в чужой культуре, непрестанно переводить с «Боже мой» на «Джози» и обратно бывает очень утомительно. Стью, как я заметила, приходится легче. Он как моя мама: ничто не выводит его из себя. Даже я.

Мне нравится школа. Мне нравится колледж. Особенно мне нравятся два моих пропуска, которые показывают, что я принадлежу к обоим мирам. Но оказаться дома, или у сестер, или у Вейгмейкеров, где я могу не переводить с «Джози» на другой язык, – это всегда облегчение.

Эмми Ньюэлл ждет, когда я заберу форму. Она несколько раз стучит каблуком по соседнему шкафчику (он принадлежит Денни Шиверу) и вздыхает, когда Денни останавливается перед ее носом и несколько агрессивно спрашивает: «Что?» На «Боже мой» это значит «отойди».

Эмми безмятежно встает с другой стороны от меня. Я беру рюкзак, запираю дверцу и замираю: навстречу мне спешит Софи, стараясь не слишком расплываться в улыбке.

– Можно с тобой поговорить? – Она незаметно косится на Эмми.

– Ага, – отвечаю я. Эмми снова вздыхает и перемещается на несколько шкафчиков дальше.

– У меня есть хорошие новости. Надеюсь, что ты обрадуешься. Я вот рада.

– Новости про кого-то конкретного?

– О да, – говорит Софи, а Эмми снова вздыхает и смотрит на часы.

– Ты ей рассказала? – К нам подбегает Джен Ауэрбах и хватает за руки так, что они переплетаются. Софи распутывает наше тройное рукопожатие и негромко предостерегает Джен: – Не надо так в лоб. Тут нужен тонкий подход.

– Расскажите, – почти умоляю я, какой уж там тонкий подход.

Эмми подходит ближе и спрашивает:

– Это касается парня, Джози? – Обращается она недовольно к Джен. – И почему ты знаешь, а я нет?

Джен делает глубокий вдох, словно для ответа ей нужно будет нырнуть под воду, но тут я вижу, как мимо проходит Стефан Котт с друзьями (они дразнят его по поводу новой прически в стиле панк), и приветливо киваю.

– Привет, Джози, – говорит он.

– Привет, Стефан.

Когда я снова поворачиваюсь к подругам, то по их чересчур веселым лицам – похоже, они вот-вот рассмеются над тем, как же долго я, дубина, не видела очевидного, – понимаю все. Я пытаюсь разделить их энтузиазм, но в голове у меня вертится только одна мысль: Ой.

Глава 8

Я – Кейт, 3:22

Я все еще нравлюсь Стефану Котту.

Кейт – мне, 3:23

А он тебе разве нет?

Я – Кейт, 3:23

Ему нравится, что я высокая. Разве можно спокойно встречаться с человеком, которому нравится только мой рост?

Кейт – мне, 3:24

СОМНЕВАЮСЬ, что только рост. Сходите куда-нибудь вместе, там и узнаешь.

Я – Кейт, 3:24

Может.

Кейт – мне, 3:25

Позвони потом. Хочу поговорить. Сейчас занята.

Бегая по дорожке, я все думаю о Стефане Котте – вернее, о том, как я пойду с ним на ужин, а потом на выпускной. На секунду я задумываюсь о его прическе. Она мне нравится. От нее все лицо кажется ярче, особенно глаза: теперь они кажутся не карими, а золотыми. Все это отлично подходит парню, который бы написал на своей страничке Facebook «играю в бейсбол, корчу рожи и перевожу старушек через дорогу, но никогда не одновременно.

Бегать мне нравится еще и потому, что есть время спокойно подумать.

Понятия не имею, как влюбленные умудряются бегать вместе и болтать. И зачем они это делают.

Наверное, в этот раз я слишком глубоко погрузилась в размышления, потому что после тренировки Эмми хватает меня за руку, виснет на ней (терпеть не могу это ощущение!) и спрашивает:

– Джози, в чем дело? Ты игнорируешь меня? Я раз десять тебя звала.

– Прости, я не слышала.

– А?

– Я просто задумалась.

– О Стефане?

– Ага.

– Да иди ты! – У Эмми отвисает челюсть, и меня это тревожит. Поэтому я объясняю – в идиотском духе сегодняшнего дня, – что мы просто друзья. В среду к полудню вся школа уже гудит о том, что мы со Стефаном встречаемся, а в пятницу мы подтверждаем слухи, когда я соглашаюсь пойти с ним на выпускной.

Он приглашает меня, когда я стою у своего шкафчика.

– И это не только потому, что ты высокая. Я поступил как козел. Как тупой козел.

– Ты не козел. И ты не тупой.

– Ага, – он издает смешок. – Я слышал, как ты сказала это Эмми.

– Я сказала правду.

– И все же прости, что так получилось. Я знаю, что тебя задели мои слова.

– Да уж, думаю, по мне было видно, что я слегка огорчена.

– Слегка, – повторяет он с улыбкой. – Так что, пойдем на выпускной вместе?

– Ага. Почему бы и нет.

– О, круто. Так я это… может, позвоню тебе на выходных. Сходим куда-нибудь.

– Ага, давай, – отвечаю я и на беговой дорожке опять погружаюсь в радостные размышления. Если Эмми Ньюэлл и звала меня девять раз по имени, я этого не слышала.

Сегодня после уроков Софи осталась в художественной мастерской: рисует маслом абстрактное полотно к школьной выставке в следующем месяце. После моей тренировки мы прогуливаемся до недорогой аптеки, где Софи подбирает мне помаду какого-то особого оттенка.

– Я так рада, что в этом году будет после десятого мая. Уже потеплеет, и мне не придется надевать куртку. С платьем она смотрится отвратительно.

– Софи, я сомневаюсь, что ты сможешь выглядеть отвратительно, даже если сильно постараешься.

– Ой, Джози, заткнись! – говорит она с легкой улыбкой. И тут замечает то, что искала. Она протягивает мне тюбик бледно-розовой помады с названием «Конфетное блаженство»:

– Она подойдет к любому цвету платья, поверь мне. Стефан точно оценит.

У меня пока нет платья, и на поиски остался всего месяц с небольшим. Софи купила себе наряд, как только определилась с кавалером. Это, кстати, Адам Гибсон, старшекурсник. Мы с ним немного знакомы. Так же, как я знакома со всеми в школе, как все со всеми знакомы. В каждом потоке всего человек по двести, поэтому ученики знают друг друга в лицо, даже если и не дружат.

Софи составила сценарий того, как они проведут время, и даже распланировала, что вечер будет теплым и лунным. Она рассказала мне обо всем этом по пути домой. Когда я пытаюсь себе представить, как пройдет наше со Стефаном свидание, я не представляю никакого лунного света и не думаю, какая будет погода. Вместо этого я вижу, как спотыкаюсь на каблуках, падаю на пол, ломаю лодыжку и запястье и в своем падении чуть не увлекаю Стефана за собой. Он врезается в стол, и остатки его волос загораются от свечей. Мы заканчиваем вечер в медпункте: я – с гипсом на руке и ноге, он – с бинтом вокруг лысой головы. Медсестра подходит к его каталке, чтобы проверить состояние пациента, и я быстро мажу губы помадой «Конфетное блаженство». Позже, когда мы остаемся одни в реанимационном боксе под номером 8, он замечает и говорит: «Я оценил, тебе идет этот цвет». И я отвечу: «Я надеялась, что оценишь».

Думаю, в моей жизни романтические моменты будут именно такие. Скорей бы выпускной.

Сегодня на ужин приходят Вейгмейкеры: они хотят познакомиться с Джоффом и поздравить счастливую – брррр! – пару.

Как раз перед их приходом мама предупреждает меня:

– Дорогая, прошу тебя следить за языком сегодня вечером. А потом проследи, проследила ли ты.

Мне нравится лаконичность ее замечания, но это не мешает мне на нее дуться.

Когда Вейгмейкеры и Шериданы собираются вместе, вечер пролетает словно во сне: повсюду звучат торжественные (а иногда и громкие) речи, и у Джеффри Стивена Брилла почти не остается времени разглагольствовать после того, как ему задают обычные при знакомстве вопросы. Он слишком тихо говорит и не умеет быстро переключаться с темы на тему, чтобы заполнять паузы между чужими словами, а еще – и меня это удивляет – ему недостает смелости, чтобы вклиниваться в чужую беседу, как делаем все мы (за исключением моих родителей).

Вместо этого он ни на секунду не отходит от Кейт, вяло улыбается царящему вокруг шуму и порой напоминает картонную фигуру самого себя.

Сегодня у нас вечер самообслуживания: мы заказали разной еды в китайском ресторане, стараясь угодить вкусам всех присутствующих и взять достаточно, чтобы заполнить бездонный желудок Стью. Когда подходит к концу треть вечера, мы втроем с ним и Софи уединяемся на кухне. Стоя рядом с буфетом, я требую от них ответа:

– Ну, и как он вам?

Стью пожимает плечами и накладывает себе в тарелку все, что видит на столе. Только букет остался цел.

– Ничего, такой милый, – говорит Софи. – И Кейт так в него влюблена. Это сразу заметно.

– Что?! – Я обращаюсь к Стью: – Ты это слышал?

– Ты же отдаешь себе отчет, что я в метре от тебя и глухотой не страдаю.

– Ты согласен?

– Я не могу судить о внешности другого парня, потому что это другой парень, – он снова пожимает плечами. – Но вообще все не так плохо, как я ожидал.

– Это потому, что он молчит почти весь вечер.

Тут Софи прерывает меня жизнерадостным «Привет!», и я понимаю, что за моей спиной кто-то только что вошел на кухню. Оказывается, что это Кейт и ее самоклеящийся жених.

– Слушайте, Джофф, – начинает Стью фальшиво веселым тоном. О, я знаю эти интонации. Знаю и страшусь их. – Джози говорит, вы знаете уйму всего.

Нет, только не это.

– Как мило с ее стороны, – говорит он, слегка кивая в мою сторону.

– А про птиц что-нибудь знаете? – спрашивает Стью.

– Про птиц?

– Ага. В частности, про попугаев. Джози как раз рассказывала мне, как ее интересуют попугаи.

– Да, они и впрямь занятные, – подтверждает Джофф и смотрит на меня. – Но о них я знаю меньше, чем о скворцах, ну, вы знаете, говорящие скворцы… На самом деле скворцовых более двенадцати разновидностей, и сам скворец в них не входит. Официально не входит.

Джофф продолжает разглагольствовать, а Стью, запихав в рот пельмень со свининой и бросив мне коварную ухмылку, присоединяется к веселью в гостиной. Софи с моей сестрой воркуют над обручальным кольцом, а я слушаю про хохлатых майн. Мне так скучно, что я даже не уверена, не забываю ли моргать.

– Не планируй ничего на ближайшую субботу, – говорит мне Кейт в дверях, а Джофф, расплывшись в улыбке, все стоит позади нее и никак не может отлипнуть. Вейгмейкеры ушли минут двадцать назад, и мама едва успела схватить меня за локоть: я собиралась сбежать с ними.

– Я поведу тебя по магазинам, – продолжает Кейт. – Выберем тебе платье для выпускного. А потом решим, чем заняться вечером.

– Вдвоем, только ты и я?

– Только ты и я, – подтверждает она, смотрит через плечо на Джоффа и добавляет: – Ты же не против, да?

– Конечно, не против. Если бы у меня была сестра, я поступил бы так же.

– О, милый, у тебя будет сестра. Даже две, и очень скоро…

– Ладно, в следующую субботу. Только ты и я. – Мы чмокаем друг друга в щеку, я закрываю дверь и ловлю себя на мысли: В отличие от остальных представителей этого семейства у хохлатой мины клюв сероватый, а не оранжевый. Я ошарашенно трясу головой, чтобы убрать оттуда фразы на языке Джоффа. А то вдруг у меня внезапно парализует веки?

В выходные Стефан мне не звонит. Вместо этого он шлет тонны смс, и я стараюсь тут же на них отвечать. В одном из сообщений он пишет: «Ты даже ставишь знаки препинания! Круто».

В воскресенье днем в гостях у миссис Истердей я получаю от него три смс, но вежливо их игнорирую: общаться с соседкой мне нравится гораздо больше, чем переписываться, без разницы с кем. Я люблю говорить на языке старушек. Он удивительно похож на язык «Джози», а потому дается мне легко.

Истердеи шестнадцать лет жили в этом доме, до того как мои родители переехали в соседний. Я заглядываю сюда поздороваться, посидеть, поиграть в карты и поболтать. Если миссис Истердей не может найти дома ничего к чаю, мы вместе печем печенье, и она рассказывает мне длинные и связные истории про свое детство в сороковых, а я – об учебе в Кэпе и в школе и о том, чем отличаются «Боже мой» и «Боже мой 2.0».

Она больше двадцати лет работала учительницей в четвертом классе и не разрешала своим ученикам говорить «ага» вместо «да».

Мистер Истердей умер за три года до моего рождения. Когда миссис Истердей говорит о нем, под конец беседы ее глаза с тяжелыми веками приобретают мечтательное выражение, а по лицу расплывается неопределенная улыбка. Если я не нарушаю молчания, она может просидеть так целую минуту. А у меня всегда получается сидеть тихо.

Миссис Истердей познакомилась с Джоффом в пятницу. Мы пригласили ее на коктейль перед ужином (в ее случае – на клюквенный сок), и она пообещала Кейт, что непременно придет на свадьбу. Которая, кстати говоря, назначена на субботу, восьмое ноября. Времени у меня в обрез.

Я спрашиваю ее, что она думает о Джоффе, она отвечает: «Я думаю, что Кейт очень счастлива, а потому и я за нее счастлива».

– Ага, – нехотя соглашаюсь я. Миссис Истердей недовольно хмурится, и я со смущенной улыбкой поправляюсь: – Да.

«Ага» – это словечко из лексикона «Боже мой» и «Боже мой 2.0», и я периодически сбиваюсь на эти языки. «Да» принадлежит многим другим языкам, в том числе языку Учителей, Бабушек и Дедушек, Собеседований при приеме на работу, Предложений руки и сердца. Вряд ли Кейт сказала «ага», когда магистр Говорящий Скворец встал перед ней на одно колено.

Мне не хочется дальше обсуждать отношения Кейт и Джоффа: одна мысль о них как о паре вызывает у меня странные ощущения. Будто я еду в машине по недавно замощенной проселочной дороге и внезапно колесо подпрыгивает на кочке, отчего желудок мой оказывается несколько выше, чем ему полагается.

Причина Номер Десять, По Которой Джофф Не Должен Жениться На Кейт (это после хохлатых скворцов, птичьей пружинки, подростков, интеллектуала, Ренуара, поглаживаний рук, клещей и базилика), – одна мысль о нем вызывает тошноту.

– Похоже, у меня новый ухажер, – говорю я миссис Истердей, пока она вытаскивает из духовки противень печенья с арахисовым маслом. – Ну, мы вместе идем на выпускной.

– Как мило. Он тебе нравится?

– Да.

– И ты с ним счастлива?

– Да.

– Кто бы мог подумать, – говорит она, и я снова чувствую, что влетела в кочку. Старушка слегка ухмыляется мне, и я перевожу разговор на печенья, которые прямо-таки неприлично роскошны, идеальны. Мне они жутко нравятся. Миссис Истердей наверняка видит это по моему лицу.

Глава 9

– Итак, – Стью выдерживает драматическую паузу, и я краем глаза вижу, как он лукаво улыбается. – Ты и Стефан Котт.

– Итак, ты и Сара Селман.

Он пожимает плечами. Сейчас воскресенье, вечер. Я поужинала здесь, у Вейгмейкеров, и теперь мы со Стью лежим у него на кровати и таращимся в потолок.

– Ты хочешь ее бросить, – говорю я.

– Нет, – звучит не очень-то убедительно.

– После выпускного?

Он опять пожимает плечами:

– У нас просто что-то не клеится.

– Да что ты говоришь! Ох, как же приятно оказываться правой!

– Ты не права, – говорит он.

В комнату заглядывает Софи, быстро осматривает потолок и спрашивает:

– А что это вы делаете, ребят?

– Говорим о том, почему я права, говоря, что Стью не подходит для серьезных отношений.

– Не права, – возражает Стью, а Софи втискивается на широкую кровать рядом с братом.

– Ты именно такой.

– Он расстается с Сарой, – объявляю я.

– Так я и знала. А сама она знает?

– Пока нет, – отвечаю я.

– До или после выпускного?

– После, – отвечаю я.

– Что я вообще делаю здесь, между двух огней? – Он поворачивается к Софи: – А тебя вообще никто не звал.

– Помолчи, – приказывает Софи. – Мы еще не закончили.

– Ну что ж, позовите меня, когда закончите, – Стью выбирается из кровати и уходит.

Несколько секунд длится молчание, а потом Софи говорит:

– А что, мне понравилось. Давай болтать так почаще.

– Мы выгнали Стью из его собственной комнаты.

– Ага, я в курсе. Это-то мне и нравится.

Каждый день на этой неделе Стефан ждет меня у моего шкафчика после уроков. Он так широко улыбается, что кажется – вот-вот засмеется. И это заразно. А потом мы вместе идем на тренировки: я по бегу, он по бейсболу.

В понедельник мы говорим о том, как прошли выходные, и о миссис Истердей.

Во вторник – про Кэп и совмещенную университетскую программу, которую я начну в следующем году.

В среду обсуждаем шумный разрыв Эмми Ньюэлл с ошеломленным Ником Адриани. Драма произошла в коридоре выпускного класса при всем честном народе, и в четверг мы продолжаем ту же тему, потому что никто из нас четверых так и не смог успокоить ее. Эмми материлась как дальнобойщик и теперь два дня должна будет в наказание оставаться после уроков.

В пятницу утром, когда мы со Стью направляемся в Кэп, я говорю ему:

– Он отличный парень и нравится мне, но разговоры у нас как-то не очень. Только учебу и обсуждаем.

– Ты не пыталась говорить подольше?

– С бала в прошлом году, ты хочешь сказать?

– А тот раз разве считается за попытку?

– Он считается за позор и ужас.

– Думаю, Стефан того же мнения. Это ведь он сказал, что пригласил тебя из-за того, что ты высокая.

– Ага, и извинился. А я попросила прощения за то, что трепалась весь вечер. Но теперь, как мне кажется, мы почти обнаружили, что сильно друг другу нравимся. Настало время показать, какие мы, – ну, не считая высокого роста и болтливости. И тут возможно несколько неприятных исходов. – Я начинаю загибать пальцы, игнорируя преувеличенно потрясенное выражение лица Стью. – А что, если он мне нравится больше, чем я ему? А если наоборот? А если мы оба не очень друг другу нравимся? А если повторится ситуация с прошлогодним балом?

– А что, если у тебя от таких разговоров взорвется голова?

Я поднимаю большой палец прямо перед его носом.

– Джози, ты слишком много думаешь, – говорит Стью со смешком. – И слишком много говоришь.

– Такие слова не очень-то помогают.

– Знаю, – говорит он, и на этот раз его голос звучит серьезно. – Не помогают.

Затем он пожимает плечами:

– Отношения – штука непростая. Вы должны говорить на одном языке. Или выучить языки друг друга, но это не всегда работает.

– Именно поэтому ты не подходишь для серьезных отношений? – спрашиваю я, и мне действительно интересно.

– Это не так.

– Не подходишь.

– Подхожу, – говорит он, тряся головой и глядя на меня в упор.

– Ты отрицаешь реальность. Запишись на прием к моему папе.

Мы идем дальше, продолжая спорить.

Днем, в 3:05, Стефан уже ждет меня, небрежно облокотившись на шкафчик. Я не могу удержаться от улыбки.

– Ну, как уроки? – спрашивает он. – Испанский для продолжающих, часть вторая, а потом Социология Старения и Общества, так?

– Так. Интересно. Мне было интересно. Можно кое-что у тебя спросить?

– Валяй.

Я думала об этом с того момента, как Стью упомянул языки утром, поэтому я набираю в грудь воздуха и выпаливаю:

– Если бы ты каждый день уступал беременной место в автобусе, а потом узнал, что на самом деле она не беременная, а просто притворяется, чтобы женить на себе своего бойфренда, ты бы по-прежнему уступал ей место? А ее приятелю бы рассказал?

Пару секунд Стефан молча смотрит на меня и моргает, непонятно, улыбнется он сейчас или разинет рот от удивления. Я застыла в напряженном ожидании. Может, надо было просто про бейсбол его спросить? Но вот по его лицу расплывается улыбка, и я тихонько выдыхаю. Он говорит: «Крутой вопрос. Спроси меня еще раз».

Я повторяю вопрос. Он повторяет за мной. Тут между нами с лаконичным «Привет» вклинивается Эмми и уводит меня заниматься бегом, и мы со Стефаном говорим друг другу: «Еще увидимся».

– Вы такие милашки, что аж тошнит, – говорит Эмми.

– И от тебя с твоими волосами тоже, – отвечаю я и отлепляю несколько прядей от ее слащаво-розовых губ.

Вечером Стефан звонит мне и излагает свой хорошо продуманный ответ. Он бы продолжал уступать ей место, но если бы встретился с женихом, рассказал бы ему все, что знает.

– Нельзя утаивать ложь, – говорит он.

– Даже если потом последует сцена похлеще, чем между Эмми и Ником?

– Ага, да. Знаешь же, как говорят: не убивайте гонца с дурными вестями. А ты бы что сделала?

– Я бы сразу что-нибудь сказала. А потом пусть стоит хоть до скончания века.

– Круто.

– И еще я бы сразу готовилась, что меня пристрелят, хоть я всего лишь и гонец.

– А, точно, не убивайте гонца.

– Никто не любит, когда им сообщают плохие новости.

– Да уж, но иногда ведь приходится? И, мне кажется, все рано или поздно понимают это. Так что все круто. А кто не поймет, так и фиг с ними.

– Да, наверное, – отвечаю я, немного подумав.

– Слушай, а может, позавтракаем завтра вместе? – Он называет знаменитую закусочную совсем рядом с Бексли.

– Не могу.

– Тогда в воскресенье?

– И в воскресенье не могу.

Не успеваю я объяснить, в чем дело, как он говорит:

– Ладно, все круто. Как-нибудь в другой раз.

Круто, оказывается, значит уйму разных вещей на языке «Стефан». Похоже, мне нравится учить этот язык. Но, как и со всеми прочими, процесс займет долгое время.

В субботу по утрам я помогаю в центре престарелых Саттон-Корт. Эта солидная усадьба из красного кирпича располагается на трех акрах земли в Нью-Олбани: целый комплекс солидных строений из красного кирпича в двенадцати милях от Бексли. Школы, церкви, синагоги, даже торговые центры, целое море георгианской и слегка псевдогеоргианской архитектуры – все это краснокирпичное однообразие выглядит на удивление красиво и ничуть не скучно.

Машину ведет папа. В субботу с утра он бесплатно предоставляет психотерапевтические услуги, а я бесплатно предоставляю свою начитанность, умение вести беседу и знание дюжины карточных игр, за что надо сказать спасибо миссис Истердей. По дороге папа своим прекрасным баритоном подпевает радиоприемнику.

Если выдается непростой сеанс, то на обратном пути папа хранит молчание. Позже, летом, я получу временные водительские права, и для папы это будет большим облегчением. «Теперь, – скажет он, – по дороге домой я могу погрузиться в свои мысли».

Он водит машину так же, как я бегаю.

Вот уже год, как я начала приезжать в Саттон-Корт по субботам. Сначала меня брала с собой миссис Истердей. Она навещала сестру, которая временно жила там после замены тазобедренного сустава. Сестры Шмадер – такова была фамилия миссис Истердей в девичестве – были дамами крепкими и происходили, как часто говаривает моя соседка, из старинной немецкой семьи, почтенной и работящей.

– Наши мужья еще до свадьбы знали, что мы родим им здоровых детей, – сказала она мне однажды. – Сейчас никто не думает о таком, а зря.

Выбраться куда-то на завтрак по выходным просто невозможно. По субботам я езжу в Саттон-Корт, а в воскресенье – церковь и молодежный кружок. А в перерывах – встречи бегового клуба, домашние задания, печенье с миссис Истердей. Еще надо оставить немного времени на случай, если объявятся Кейт или Мэгги. Видите, по выходным я очень занята.

Стефан звонит в субботу днем и приглашает в гости посмотреть DVD и поесть пиццу. Наверное, ему стоило сказать «посмотреть фильм», потому что DVD – это диск, на котором записано видео, а не само кино. Тут я в меньшинстве и поэтому перевожу DVD как фильм. Но все равно меня это раздражает.

Я объясняю ему, что договорилась встретиться с Кейт, и он отвечает: «Круто».

В следующие выходные он поедет навестить бабушку с дедушкой в Индиане. А еще через неделю у меня выездное соревнование по бегу. Мы сравниваем расписания. Обнаруживается, что на выходных мы не увидимся до самого выпускного, который будет через три недели.

– Ничего, все круто, – покорно говорит Стефан. – По крайней мере я буду видеть тебя в школе.

Повесив трубку, я размышляю над фразой «По крайней мере я буду видеть тебя в школе». Я думаю об этих словах, собирая вещи к Кейт. Я думаю о них, пока сестра везет меня в магазин Nordstrom (он находится в том самом торговом центре), и я продолжаю думать о них, примеряя первые три из семи платьев, которые выбрала Кейт, применив свой Десантный Метод Шопинга.

Я обожаю этот ее метод. Она надевает воображаемые очки магазинного видения, отказывается от помощи продавцов, перемещается быстро, уверенно и не отклоняясь от цели. И находит желаемое за считаные минуты. Минуты. Этим она отличается от Софи, Джен Ауэрбах и прочих друзей, с которыми я хожу по магазинам и которые могут бродить по рядам, ничего так и не купить и все равно считать вылазку удачной. Я этого не понимаю, хотя и смиряюсь.

Кейт – единственный человек, с которым я люблю покупать одежду.

Единственной причиной, по которой я перестаю думать про «По крайней мере я буду видеть тебя в школе», становится ярлычок на платье номер четыре. Он пытается разорвать мою плоть над нижним ребром.

– Вот это платье совсем никуда не годится, – объявляю я Кейт из-за двери в примерочной.

– Мне нужно посмотреть на него.

– Нет, не нужно.

– Ну, Джози, дай мне поглядеть, – говорит она, приоткрывая дверь и заглядывая внутрь. – Оно просто идеально! Хватит дурить.

– Я не дурю, – отвечаю я, оттягивая ткань подальше от своего бока. – Я не смогу это носить.

– Но это удачный вариант. Говорю тебе, ничего лучше мы не найдем.

– Тогда мне весь вечер придется держать его вот так.

– Что? Ярлычок? – Она так хорошо меня знает. – Швея запросто сможет его убрать.

– Нет.

– Да, может.

– Нет, не может. А вдруг она оставит крохотный кусочек? А если там, где было гладко, появится узел или ткань сморщится? А что, если она…

– Ну ладно, перестань, – Кейт вздыхает. – Я поняла. Давай посмотрим остальные.

В итоге она останавливается на длинном темно-синем платье из сатина на тонких лямках, с хорошо подогнанным лифом в рюшах, который на талии сколот большой хрустальной брошкой в форме капли.

– Так создается иллюзия, что у тебя есть бедра.

– Тогда мне нужно приколоть брошки еще сюда и сюда, – я показываю на несуществующий бюст.

– Джози, оно сидит как влитое. Ничего тебе не нужно. Хотя хорошо, что ты напомнила, – она достает телефон и печатает заметку.

– О чем напомнила?

– О том, – она опускает мобильный обратно в сумочку и одаривает меня мимолетной улыбкой, – что к свадьбе нам надо раздобыть для тебя лифчик без лямок.

– У меня есть такой. И он с меня спадает.

– Надо будет купить с поролоновыми чашечками. И такой, который не будет спадать. Пригодится тебе для платья подружки невесты. Оно будет… – И Кейт пускается в описание фасона и того, где она раздобыла такие платья. Ее рассказа хватает на весь магазин Nordstrom, и на дорогу до парковки, и на путь домой. Во всяком случае, мне кажется, что она говорит о платьях. Я перестала слушать и думаю только про «По крайней мере я буду видеть тебя в школе».

Глава 10

Я сижу, положив рюкзак на колени, освещенная ярким светом фонаря над дверью квартиры Кейт. Она живет в Немецком Поселке – древней, но модной части города, заполненной красным кирпичом и молодыми юристами. Немецкий поселок примыкает к центру Колумбуса, но с городом у него тем не менее ничего общего нет. Вечер напоен ароматом цветущей дикой яблони. Как хорошо, что май в этом году такой теплый. На улице очень тихо, только стучатся о лампу мотыльки.

Положительный фототаксис, говорю я про себя, поднимая взгляд. Такая лаконичная фраза. Всего двумя словами описывает притяжение жучков к свету. Некоторых жучков. Тараканы, наоборот, на свету разбегаются, и это называется отрицательный фототаксис. Послушать меня сейчас, так не отличишь от Джоффа с его бродячим цирком клещей. Но что я могу поделать, если я с восьмого класса хорошо помню энтомологию. И я же не на званом ужине. Уже.

Мама приезжает через пятнадцать минут после звонка Кейт. Я забираюсь в машину, бросаю сумку на пол, закрываю дверь и стараюсь не встречаться с мамой взглядом. Но это невозможно. Машина не движется. Я знаю, что мама меня переупрямит, но надо же хоть попытаться.

Я выжидаю, сколько нужно, плюс еще пару секунд, а потом говорю:

– Я не нарочно.

– Мне бы хотелось услышать твою версию происшедшего.

– Моя версия – это как раз то, что случилось. Это Кейт рассказала тебе версию, и очень предвзятую, поскольку она находится в отношениях с Джеффри Стивеном Бриллом. Мне кажется, это не лучшим образом влияет на ее восприятие реальности. Вас с папой это не тревожит?

– Я жду.

– Вот что случилось на самом деле.

– Я хочу причесать и накрасить тебя на выпускной, – сказала Кейт, как только мы ступили на порог ее квартиры, отделанной в теплых бордовых тонах с вкраплениями белого. Повсюду расставлены свечи, столешницы и облицовка камина сияют.

Я еще не успела ни снять рюкзак, ни повесить платье.

– Ну ладно, – согласилась я.

– Давай пока потренируемся. Ах да, еще у меня есть для тебя очаровательное ожерелье, могу дать поносить, и… – она склонилась, чтобы осмотреть мои уши, и вздохнула в притворном разочаровании. – Эх, я хотела сказать «очаровательные серьги», но… – Она пожала плечами. – Давай ты проколешь уши к свадьбе?

Она взяла кухонный табурет, и я проследовала за ней в ванную. Мы всегда так делаем: носим стул туда-сюда, чтобы мне было удобно сидеть, пока Кейт возится с моими волосами.

– Ты хочешь, чтобы я проколола уши? – спросила я у нее по пути.

– У всех проколоты. Кроме тебя. Я хочу, чтобы все выглядели на свадебных фото одинаково, и я знаю, какие именно серьги хочу на тебя надеть.

– Я не собираюсь прокалывать уши, – я села на табурет.

– Почему же?

– А ты представляешь, сколько инфекций можно занести иглой? Сколько бактерий! Я уже молчу про воспаления и аллергические реакции, – я начала загибать пальцы. – Некоторые остаются уродами на всю жизнь. Возможны желтые выделения. Желтые выделения. Тебе понравится видеть их на своих фото?

– Джози, тебя не изуродуют и не занесут инфекцию, от которой гноятся уши. Пусть мама сама проколет. Уши у тебя останутся стерильными на целый месяц.

Она сняла с моих волос черную резинку, которая удерживала хвостик.

– Ну, может быть.

– Ну, пожалуйста, Джози. Ради меня, – Кейт посмотрела на меня в зеркало, и в глазах у нее была такая мольба, что я сдалась и, подумав, кивнула.

– Ты лучше всех на свете, – сказала она и поцеловала меня в макушку.

Кейт – единственный человек, которому я позволяю прикасаться к моим волосам. У нее получается трогать их, не доводя меня до белого каления. Она не лапает их, не щекочет мне голову, не царапает кожу и, конечно, не гладит меня против шерсти. От последнего мне хочется с диким воем вывернуться наизнанку.

А еще знает, что из всех причесок я признаю только конский хвост, и умеет делать как минимум семь одобренных мной вариаций на его тему.

Она принялась за дело, без умолку болтая о своей свадьбе и о том, как всех подружек невесты будут красить и причесывать профессиональные стилисты. Она не обратила внимания, когда я предложила накрасить всех «Конфетным блаженством» и сказала, что мужчины точно оценят его цвет. Кейт сумела бы и сама привести нас в порядок, но в столь ответственный день она собирается быть Больной Истеричкой. То есть она-то сказала, что у нее «будет стресс». Я видела Кейт в состоянии стресса. Это и называется Больная Истеричка.

Три раза я пыталась сменить тему разговора. Хоть бы что. Я даже хотела спросить у нее: «Если бы ты ежедневно уступала место в автобусе беременной женщине…», но передумала.

Она нанесла мне на веки мизерное количество теней – больше я просто не выдерживаю, ощущение губки на коже просто непереносимо – и сказала, что мне стоит подумать о контактных линзах, что без очков я буду куда милее. Что за чудовищное оскорбление! А потом стала оправдываться, мол, линзы всегда смотрятся лучше.

– Да мне и так хорошо, – сказала я. Я знаю, что до Мэгги мне далеко. Как и до Кейт. Но на линзы я не согласна. Мне нравятся мои очки, и они уже стали частью меня самой.

А потом она закончила меня прихорашивать. Я сказала, что получилось очень симпатично, умылась, и Кейт снова завязала мне волосы в привычный аккуратный хвост.

Не успела я вернуть табурет на место, как Кейт объявила, что у нее для меня сюрприз. Она приподняла плечи, словно предвкушая этот самый сюрприз.

– И какой же?

– Сегодня мы будем готовить вместе. Спагетти.

– Ладно.

– Не по маминому рецепту, а с другим соусом, необычным.

– Это и есть сюрприз? – спросила я в притворном восторге.

– Нет, – ответила она, и тут же раздался звонок в дверь. – А вот это как раз он.

Она чуть ли не на цыпочках помчалась к двери, и как раз когда до меня начало доходить, почему взгляд ее исполнился такого обожания, на пороге появился Джеффри Стивен Брилл. Они поцеловались. Кейт прервала поцелуй раньше, чем того – судя по его рукам на ее спине – хотелось бы Джеффри. Я почувствовала, что рот у меня кривится. Но все же, когда Джофф подмигнул мне и прочирикал «привет», я всего лишь поморщилась.

– Вы ведь ненадолго забежали, да? – спросила я.

– Джози! – нервно рассмеялась Кейт.

– Ничего себе приветствие для будущего зятя!

– Когда мы с ним познакомимся, я обязательно вам сообщу.

– Джози, – снова смех.

– А ты смышленая. Мне это нравится, но смотри, если будешь часто говорить такое, то ведь я могу и поверить.

– Вы же знаете нас, подростков, – сказала я, пока он проходил мимо меня на кухню. Теперь Кейт уже незачем сдерживаться, и она испепеляет меня яростным взглядом.

– Меня пригласили, чтобы дать вам обеим урок кулинарии, – объявил он.

– Что ж, похоже, что лицо, пригласившее вас, – Кейт готова превратить меня в головешку, – перепутало дату. Сегодня мы должны были провести вечер вдвоем.

– Ну же, Джози, – сказала Кейт, подходя ближе и хватая меня за руки. – Я все понимаю. Но мне казалось, тебе может понравиться.

В ответ я презрительно приподняла брови.

– Ладно, надеюсь, ты хорошо проведешь время, – сказала она.

– Ты с ума сошла, и на самом деле это даже хорошо. Ты недееспособна, а значит, по закону не можешь выходить замуж.

– Джози, пожалуйста. Прошу тебя. Если бы я сказала заранее, ты бы ушла.

– Поэтому ты решила устроить мне засаду? Отличная мысль, Кейт.

– Я знаю, что тебе не нравится Джофф, – прошептала она.

– Может, я и дала бы ему второй шанс. Как раз думала об этом.

– Правда?

– После слов миссис Истердей.

– Каких?

– Так я тебе и скажу. Особенно сейчас, когда ты так меня разозлила.

Не обращая внимания на мои слова, она порывисто меня обняла:

– Я не знала, что ты передумала, но рада, что это так. Мне казалось, что придется устроить тебе засаду. – Я вздохнула, сдаваясь. – И раз уж он здесь, может, попробуешь? Пожалуйста! Ты любишь изучать разные культуры. Джофф тоже. Видишь, у вас есть кое-что общее. А еще он знает, как приготовить настоящий итальянский соус к спагетти. Он уже угощал меня им, и было очень вкусно.

Она подошла еще ближе:

– Джози, вы – два самых важных человека в моей жизни, и я хочу, чтобы ты любила его, а он – тебя, поэтому, пожалуйста, постарайся хорошо провести этот вечер. Ради меня.

Эти слова, «ради меня», ударили меня в самое сердце – туда же, куда и замечание миссис Истердей о том, что Кейт счастлива. Поэтому уже второй раз за вечер я молча согласилась и увидела, как лицо сестры засияло от радостного предвкушения. Я села на табурет – на тот самый, куда уже садилась вот буквально только что, – и приступила к просмотру кулинарного шоу, которое через пару минут уже перестало меня занимать. А я перестала занимать его участников. Передача называется «Спектакль с участием шеф-повара и его хихикающего поваренка». Нарезая ингредиенты и помешивая в кастрюле, они умудрялись целоваться и кормить друг друга хлебом, макая его в соус. Это было похоже на танец. Мне такое ужасно не нравится. Кухня – не место для всяких глупостей.

Наконец Кейт вспомнила о моем существовании. К тому времени я уже успела просмотреть ее почту, сложенную небрежной грудой на столе прямо передо мной. Понятия не имела, что она тратит такие суммы в бутике Энн Тейлор, но это не так уж удивительно: наряды у нее всегда потрясающие. Все, что бы она ни надела, смотрится гармонично, обувь подобрана идеально. А еще она любит добавить какую-нибудь броскую деталь: громадное кольцо или эффектный кулон – и поэтому никогда не выглядит чересчур чопорно.

– Джози, подойди попробуй, – пригласила она.

– Нет, спасибо. Я жду главного события вечера.

– Ужина? Но еда сама должна быть главным событием, – сказал Джофф, а потом прочел целую проповедь о том, что он считает Единственным Способом Насладиться Едой.

– Сначала при помощи глаз, – начал он, показывая на свои собственные. На случай, если я забыла, где у людей глаза. – Затем – через нос, – он показательно фыркнул. – Потом в движении, – зачерпнул соус поварешкой и принялся лить его на пасту. – И наконец, – достал вилку из ящика, – Главное Событие, – он накрутил спагетти на вилку, – когда вкус и структура пищи соединяются на языке, принося невыразимое удовольствие. Еда, – объявил он и сунул вилку в рот, – должна восприниматься всеми органами чувств.

Мы расположились в столовой. Вообще-то там едят редко. Лишь когда Кейт прочла молитву, я посмотрела себе в тарелку и увидела, что макароны буквально плавают в соусе, который выглядел и пах вполне съедобно и который, как мне казалось, и на вкус должен был быть неплох. Но соотношение спагетти и соуса было таково, что я не смогла даже опустить вилку в эту мешанину. В тарелке был скорее суп, чем соус, и он грозил пролиться, забрызгать меня, заляпать одежду… Я содрогнулась от одной мысли о том, как капля этого соуса повиснет у меня на рубашке, как обезьяний детеныш на брюхе матери, или, что было гораздо хуже, стечет у меня по подбородку.

Брррр.

Брррр.

Брррр.

Я взяла тарелку и направилась на кухню со словами «Тут слишком много соуса».

– Нет, – отозвался Джофф и положил мне руку на плечо.

– Слишком много, – повторила я. – А вообще, хватит уже меня трогать.

– Ой, Джофф, я забыла сказать – Джози не любит, когда много соуса.

– Но это блюдо едят именно так.

– Это вы его так едите. А я – нет.

– Джози, – обеспокоенно окликнула Кейт.

– Мне кажется, тебе лучше сесть и поучиться хорошим манерам, – сказал Джофф. – Ты грубишь.

– Но это же вы налили слишком много соуса мне в тарелку.

– Но это ты не хочешь, чтобы я научил тебя, как правильно…

– Да я сейчас все сделаю. Отпустите мою руку.

– Джофф.

– Джози, сядь.

– Отпустите. Отпустите!

Я моргаю, и мама моргает в ответ.

– Ну вот, – говорю я. – Вот так у Джоффа на коленях и оказалась моя тарелка спагетти. Чистая случайность. И, кстати, он положил в соус орегано, а это не итальянская специя. Орегано родом из Греции. Можешь мной гордиться, я не стала его поправлять.

– Да, ты проявила удивительную выдержку. Кейт говорит, что ты рассмеялась.

– Я не смеялась, – я немного подумала. – Ну, может… хихикнула. Но это нервное, абсолютно непроизвольная реакция, которую я не могу контролировать.

– А что потом?

– Что было дальше, ты уже знаешь.

Кейт с Джоффом подскочили на ноги. То было царство хаоса, соуса, брюк, ярости, замешательства. И отчасти хихиканья. Я предложила Джоффу салфетку, от которой он дерзко отказался в пользу невероятной груды бумажных полотенец и большой влажной губки, которую Кейт принесла с кухни. Они вычистили его, как смогли. Джофф объявил, что брюки уже не спасти, и мы вернулись на места, и он все продолжал трястись над своими штанами, а Кейт продолжала трястись над Джоффом, а я попросила передать мне хлеб, который стоял между ними, но меня не услышали. Поэтому я в спешке и раздражении потянулась за корзинкой и – клянусь, клянусь, что не нарочно! – опрокинула стакан Джоффа с красным вином как раз ему на колени.

Кейт истерически завопила. Вроде особенно она надрывалась, когда я сказала, что еду надо прочувствовать и областью паха тоже. Она позвонила маме, и та приехала забрать меня. А я дожидалась ее на пороге квартиры, тихонько хихикая в полном одиночестве.

Глава 11

Мои родители решили не вмешиваться в эту мутную историю. Когда нужно, они выступают в роли посредников и разрешают мимолетные споры между детьми, но предпочитают, чтобы конфликтующие разбирались между собой сами, пока этот самый конфликт не перешел в настоящую ссору.

С моей точки зрения, никакого конфликта не произошло, да и вообще вечер прошел бы гладко, не приведи Кейт этого своего Джоффа. Так что, если судить поверхностно, это целиком и полностью ее вина.

Я быстро листаю сообщения на телефоне, не читая ни одного.

– Кейт все молчит? – спрашивает Стью.

Я киваю:

– Она все еще не разговаривает со мной.

Стоит на редкость восхитительный весенний день, и мы со Стью возвращаемся в школу, пообедав в Фэйр-Граундс.

Стью пихает меня локтем в бок и говорит:

– Она еще позвонит.

– Когда? На тридцатую годовщину моей свадьбы?

– Ага, – с непроницаемым лицом отвечает он.

– Если она будет дожидаться этой даты, то я просто не возьму трубку.

– Да возьмешь.

– Да, – тихо соглашаюсь я. – Возьму.

Он снова пихает меня и говорит:

– Джози, она правда позвонит. И раньше, чем ты думаешь.

Я благодарю его кивком, но надеюсь, что он прав. Кейт никогда раньше так не поступала, и я не знаю правил этого соревнования. А еще я знаю, что ужасно по ней скучаю. Я пытаюсь не замечать боль, но она не уходит, ждет, когда я ее замечу, и рыщет за моей спиной, пока я делаю задание по испанскому, гуляю со Стью, улыбаюсь Стефану в ответ.

Я чувствую эту боль дома, в те вечера, когда Кейт обычно приходила на ужин, а теперь перестала, и мама передает мне, что сестра слишком занята. Я чувствую эту боль в школе, когда Стефан говорит что-нибудь смешное, и мне хочется написать об этом Кейт, но я не пишу. Знаю, что она не ответит. Но сильнее всего я чувствую эту боль на беговой дорожке, когда пытаюсь предаться спокойным размышлениям, но все мои мысли словно магнитом тянутся к тому, что я пытаюсь игнорировать: Кейт не разговаривает со мной, и это очень больно.

Но на время бега я нашла себе хорошее отвлекающее средство: теперь мы бежим бок о бок с Эмми Ньюэлл, и я слушаю ее убийственную критику в адрес Ника Адриани. Слушаю, какой он козел, раз бросил ее перед самым выпускным. Она собирается подать на него в суд и оштрафовать на стоимость платья и макияжа. Несколько дней спустя я слушаю историю о том, как они помирились, хотя она все еще злится на него, но при этом любит. Или ненавидит. Она никак не может понять, что к нему чувствует, и в итоге говорит со смехом, что это и не важно, «потому что, как сама знаешь, они так похожи, что и не отличишь».

– А я думаю, что непохожи.

– Но ты же не влюблялась раньше.

А есть ли вообще люди, которые об этом еще не знают?!

– Я люблю сестер, и я знаю, что не смогла бы вот так просто ненавидеть одну из них.

– Я говорю о романтической любви. Это другое.

– То есть когда я влюблюсь, то в любую секунду могу возненавидеть своего парня?

– Да, особенно если он будет похож на Ника и чуть не изгадит тебе весь выпускной.

Тем же вечером звонит Стефан. Я рассказываю ему о том, что сказала Эмми, и спрашиваю, согласен ли он с ее словами.

– Не знаю. Я раньше не влюблялся.

– Ага, и я тоже, – радостно поддакиваю я. Ну, хоть одна родная душа!

– Круто.

– Расскажи, что ты подразумеваешь под словом «круто».

– В смысле?

– У этого слова может быть много значений.

– Ну, круто – это круто. Запросто. Круто. Понял. Ну, что хочешь, то и значит.

– О'кей, – говорю я и надеюсь, что Стефан слышит через трубку, что я улыбаюсь. – Круто.

Я говорю на языке Стефана, и мне нравится этот легкий и приятный язык. Как раз то, что нужно, чтобы смягчить горечь невыносимого молчания на языке Кейт.

Мэгги пытается развеселить меня, пригласив к себе на ужин за неделю до выпускного. Я соглашаюсь, и мы угощаемся едой из греческого ресторана. Росс побрызгался моим любимым одеколоном. Мэгги говорит, что мне необязательно прокалывать уши. Росс говорит, что мне идут очки, и никто ничего не проливает. Все, что они делают, заставляет меня скучать по Кейт еще больше.

Ее бойкот затягивается до самого выпускного. Мэгги приезжает около половины третьего, чтобы помочь с прической и макияжем.

– Этот оттенок помады подходит тебе просто идеально, – говорит она, крася мне губы. – Но вообще-то тебе и так хорошо.

Я, разумеется, завязываю волосы в хвост, и Мэгги круглой щеткой завивает его в один огромный локон. Эту расческу отдала мне Кейт, когда переезжала.

Я вздыхаю.

– Ну вот, – говорит Мэгги моему отражению, которое я вижу, только опять надев очки.

– Очень красиво, – уверяет меня сестра, и я ей почти верю. Во всяком случае, спасибо ей за добрые слова.

Мэгги – одна из трех красивых женщин в мире, в присутствии которых я не чувствую себя жалкой. Вторая – Софи. А третьей была Кейт.

– А что, мне нравится, – говорит Софи, подбрасывая мой локон на ладони.

Мы сидим у нее в спальне, одетые слишком нарядно для простого выхода в свет. Но это же, в конце концов, выпускной! Софи выглядит так, словно сошла с обложки свадебного каталога: на ней платье до колена, густого шоколадного цвета и с одной лямкой. Я же похожа на выпускницу. Но раз я и есть выпускница, то ничего против не имею.

– Стефану тоже понравится, – говорит она. – Но не ожидай, что он рассыплется в комплиментах. Парни все одинаковые. Они видят, что ты выглядишь необычно, но не знают, как об этом сказать, поэтому просто говорят, что ты выглядишь отлично. Когда он скажет тебе это, просто поблагодари его. Не спрашивай, заметил ли он изменения.

– Даже про идеальную помаду не спрашивать?

– Она и правда идеальна, но он об этом не скажет. «Отлично выглядишь» – это максимум, на что можно рассчитывать. Стью! – зовет она брата, когда он проходит через комнату, наряженный в смокинг. Галстук у него болтается вокруг шеи.

– Ну, что думаешь? – Она притягивает меня поближе и обводит нас обеих жестом, словно мы призы в телевикторине.

Он пожимает плечами, говорит: «Отлично выглядите» и покидает комнату, озадаченный нашим бессовестным фырканьем.

– А ведь Кейт все еще со мной не разговаривает.

Я аккуратно кладу в рот огромное печенье с шоколадной крошкой. Миссис Истердей ставит в духовку следующий поднос.

– Непохоже на нее, – говорит она, указывая мне на проем заднего окна. – Встань-ка вот туда.

Она щелкает меня фотоаппаратом.

– Может, ты недостаточно искренне извинилась, – говорит миссис Истердей, разглядывая снимок.

– А я и не извинялась, – внезапно понимаю я с ужасом.

– Вот как? Хм-м-м, – похоже, ее не на шутку увлек фотоаппарат.

– Но ведь я не нарочно.

– Конечно, не нарочно, – ее водянисто-голубые глаза улыбаются мне сквозь очки.

– Я… попрошу у нее прощения. Но разве вам не кажется, что и Кейт следовало бы извиниться за ее молчание?

– Я думаю, вы с Кейт сами в этом разберетесь, – отвечает она, протягивая мне еще одно печенье, а потом пускается в описание церемонных балов своей юности. Они проходили в школьном гимнастическом зале. Ученики пили пунш и ели печенье, и все возвращались домой к половине двенадцатого. Похоже, я скучаю по временам, когда меня еще не было на свете.

Я – Кейт, 4:47

Прости за спагетти.

Я – Кейт, 4:48

И за вино.

Я – Кейт, 4:49

Я ПРАВДА не нарочно.

Она не отвечает.

Стефан приезжает в пять, за несколько минут до Адама Гибсона. Джен Ауэрбах и ее общительный спутник, Денни Шивер (они просто друзья), а также Эмми с Ником появляются примерно в то же время. У нас тройное свидание. Мы все вместе фотографируемся перед нашим домом, а потом у крыльца Вейгмейкеров. Росс с Мэгги приехали посмотреть на нас, и когда Ник слишком долго пялится на мою сестру, Эмми сильно бьет его по груди.

Стью с Сарой по ее просьбе устроили себе романтический ужин вдвоем, и Стью заранее сказал, что скучища будет страшная. Адам поведет Софи знакомиться со своими друзьями: хочет похвастаться, что у него свидание с самой красивой девушкой в школе. Он тоже немножко пялится на Мэгги, но Софи даже не замечает.

Когда они здороваются, Адам говорит Софи, что она отлично выглядит.

– То есть действительно отлично.

– Да заткнись ты! – Софи вся сияет от счастья.

Эмми говорит ей: «Ты такая красивая, что я тебя ненавижу», и Софи отвечает ей своим привычным «Да заткнись ты, врушка».

Стефан вместо приветствия замечает: «Красивое платье», а я на его языке отвечаю: «Красивый костюм».

Позже я расточаю камерам папы и дяди Кена натянутые улыбки и продолжаю думать о Кейт: она все еще не разговаривает со мной, она даже не приехала сегодня. Такую боль скрывать непросто. Возможно, но непросто.

Стоит восхитительное безоблачное утро, и на фоне цветущих кустов форзиции перед домом миссис Истердей солнце кажется еще ослепительней. Сегодня, десятого мая, термометр показывает 23 градуса: несколько теплее, чем обычно в это время года. Желание Софи исполнилось. Никаких уродских курток.

Мы долго позируем в палисаднике Вейгмейкеров, а потом еще дольше болтаем с миссис Истердей и другими соседями, которые пришли на нас посмотреть, а потом забираем сумочки у тех, кому доверили их подержать, и направляемся к машинам наших кавалеров. Стефан открывает мне дверь, и я уже одной ногой стою в салоне, как вдруг слышу: «Джози! Джози!» Это Кейт бежит ко мне через дорогу. Она второпях целует меня, раскрывая объятья, и тем самым кладет конец если не нашей распре, то этой ее ужасной и мелочной кампании против меня.

Я никогда не расскажу ей, как сильно она меня ранила.

– Я так рада, что успела.

– Еще полминуты – и не успела бы, – говорю я. Так просто я этого не забуду: она ведь даже не извинилась передо мной.

– Меня зовут Кейт, – радостно приветствует она Стефана и пожимает ему руку. – Красивый костюм, – повторяет она мою реплику, но на другом языке. Она действительно посмотрела на наряд Стефана, а потом уже высказала свое мнение, и поэтому комплимент прозвучал именно как комплимент, а не как шутливое приветствие.

– Давай сфотографируемся вместе, – говорит она мне и зовет папу.

Папа показывает место во дворе Вейгмейкеров, куда нам надо встать; по пути туда Кейт легонько касается ладонью моего локона и говорит: «Как мило. Мне нравится. Надо будет придумать что-то похожее на свадьбу».

Папа щелкает нас пару раз, добрых четыре секунды разглядывает кадры и объявляет, что все вышли просто превосходно. Без очков он почти ничего не видит, а сегодня он оставил их дома. Кейт расплывается в улыбке и шепчет мне: «Представь, как смешно он будет вести себя на свадьбе!»

И все это время я чувствую странную тошноту: хуже, чем от внезапной кочки на ровном шоссе. Больше похоже, будто какая-то ужасная тяжесть раз за разом падает у меня из горла в желудок.

– Ну ладно, веселитесь, – говорит Кейт и, обняв меня, отправляет обратно к Стефану.

Я машу семье на прощание. Теперь можно предаться мыслям о Кейт, которые я так долго пыталась подавить. До ресторана я еду в безрадостном молчании, которое Стефан иногда прерывает вопросом: «О чем думаешь?»

– О Кейт, – говорю я каждый раз и возвращаюсь к своим думам.

Это перемирие меня совсем не утешает. Радует, но не утешает. На самом деле я беспокоюсь даже сильнее – или так же, но никак уж не меньше, – чем раньше, потому что вся эта история совсем не в духе Кейт. Кейт, какой она была до Джеффри Стивена Брилла.

– Как может человек А утверждать, что любит человека Б, если человек Б совершенно не подходит человеку А, и как человек А может этого не понимать? – спрашиваю я.

– Что-что? – спрашивает Стефан. – Кто?

– Кейт и Джофф. Он же ей совсем не подходит, а она этого не видит. Он портит наши с ней отношения. Он всю семью нашу загубит, и поэтому мне нужно от него избавиться. Конечно, ничего противоправного. Просто пусть они с Кейт расстанутся.

– Противоправного?

– Да. Нарушающего права человека.

– У тебя за все словарные тесты были пятерки, да?

– Честно говоря, да.

– Неудивительно.

– Я странно разговариваю?

– Нет, ты разговариваешь круто. И я рад, что ты о своей сестре. Я думал, ты о нас с тобой.

– О нас? Но про нас же не скажешь, что мы совсем не подходим друг другу?

– Я бы точно так не сказал.

– У нас одинаковый рост, – дразню я Стефана, и он улыбается. – Не переживай. Я не о нас. Это бы значило, будто я думаю, что либо я влюблена в тебя, либо ты в меня, а это, насколько мне известно, не так.

– А. Круто, – говорит он, и после этого почти весь вечер посвящает тому, что я бы назвала молчаливым размышлением.

Мне нравится эта сторона его личности. Я умею говорить на таком языке и знаю, что не надо спрашивать: «О чем ты думаешь?» и «О чем задумался?» – или, что еще хуже: «Поделись мыслями». Это нарушает мыслительный процесс и мешает придумать план нападения, принять решение и подавляет желание возопить: «Как же так?» и «О, почему?!»

За ужином Джен шепчет мне:

– У Стефана все в порядке?

– Да, все хорошо.

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами и ждет – надеется даже, – что я скажу что-нибудь еще, но что я еще могу сказать? Я повторяю: «Все правда хорошо».

Позже в туалете Эмми спрашивает с воодушевлением, которое мне совсем не нравится:

– Вы что, поругались по дороге?

– Нет, он просто задумался.

– О чем?

– Пока не знаю. Он скажет, когда захочет.

И она смотрит на меня так же, как раньше смотрела Джен: будто знает что-то такое, чего не знаю я.

На выпускном балу мы со Стефаном мило болтаем. Он даже смеется, когда я рассказываю, как донимала маму вопросами о санитарном состоянии алкотестера, который стоял у входа сюда. Несколько лет назад, когда взрослые наконец-то заметили, что парочки появляются на балу уже в хлам, администрация распорядилась проводить у дверей проверку. Я спрашивала у мамы, дадут ли мне одноразовую пластиковую трубку. Иначе мне придется отказаться от проверки – мне, которая за воротами церкви и капли в рот не брала. И еще я, наверное, немножко волновалась. А что, если я дуну недостаточно сильно? А если слишком сильно? Или слишком долго? Или недостаточно долго? В конце концов, это же тест, мне хочется сдать его с первого раза.

– Ты – единственный человек, который хотел сдать алкотест на пятерку, – говорит Стефан с дурацкой улыбкой, и мне неловко признать, что да, и правда хотела.

Мы танцуем, и он спрашивает меня:

– А как назвать человека, которого одолевают тягостные мысли?

– А ты как бы назвал? – Я склоняю голову набок, чтобы взглянуть на него.

– Ну, или не одолевают. В общем, каким словом назвать такого человека?

– Задумчивый, – отвечаю я. – Отрешенный. Мечтательный. Созерцатель.

– Вот где ты была весь прошлый семестр? Научила бы меня сочинения писать.

Проходит несколько секунд, песня скоро закончится, и он говорит мне:

– Знаешь, Джози, ты мне правда очень нравишься.

– И ты мне очень нравишься.

– Правда? Отлично.

Какое странное признание. Мне казалось, это само собой разумеется. Если человек А соглашается пойти на выпускной с человеком Б, который его пригласил, то логично предположить, что люди А и Б друг другу нравятся.

Я собираюсь сказать это Стефану, но на его собственном языке. И тут вижу Стью, и меня тянет захохотать. Он танцует с Сарой Селман, и на лице его написана такая скука, что я сдавленно фыркаю. Она похожа на огромную розовую салфетку, которая наэлектризовалась и прилипла к его смокингу.

Чтобы не засмеяться в голос, я прячу лицо у Стефана на плече, и он, к моему изумлению, наклоняет ко мне голову. В такой позе мы и танцуем до конца песни и, когда музыка затихает, улыбаемся друг другу. Я не могу понять, что значит его улыбка, и уверена, что мою улыбку он тоже не понял. Именно так я улыбаюсь Эмми, когда пытаюсь быстро перевести какое-нибудь из ее особенно язвительных замечаний. Именно так я улыбаюсь, когда не знаю, что она имеет в виду.

Я не хочу идти на вечеринку после бала, но соглашаюсь: как-никак за это мы тоже платили. Но проходит всего полчаса, и мое душевное здоровье начинает трещать по швам.

Я уже сыта по горло:

• громкой музыкой

• вспышками света

• непрерывным движением

• постоянным шумом

• тем, что приходится перекрикивать шум

• тем, что приходится напрягать слух

• тем, что приходится говорить на «Боже мой»

• тем, что приходится переводить с «Боже мой»

Моя нервная система перегружена до предела, и мне надо удалиться на поиски мира, одиночества, неподвижности, темноты и тишины. И еще пусть все перестанут ко мне прикасаться: друзья, которые хватают меня за руку, чтобы поговорить, и люди, мимо которых мы протискиваемся в тесной толпе, и даже Стефан во время танцев. Все это ужасно выбивает из колеи.

Стефан и раньше знал, что я такая. Объяснив свои сенсорные ограничения, я даже предложила ему, чтобы с выпускного меня забрали родители: так он смог бы остаться на вечеринке. Сейчас я повторила свое предложение.

– Не, все круто. Мне тоже пора уходить, – говорит он, и следующие несколько мгновений тянутся в восхитительной тишине его машины. Я бы всю дорогу так ехала. На самом деле так и происходит, и мне даже немного грустно, когда Стефан сворачивает к нашему дому. Умиротворяющая поездка подошла к концу.

– Ну вот, – он произносит это как законченное предложение.

– Я бы пригласила тебя, но я ужасно устала и сейчас просто свалюсь без сил.

– Хорошо, но сначала я должен тебе кое-что сказать. Или даже спросить. – Он на секунду задумывается, и взгляд его огромных золотистых глаз устремляется вверх и вправо. – Или то и другое.

– Ладно, – говорю я и жду.

Он делает вдох. И выдох. Немного вздрагивает. И снова вдыхает.

– Ну… ты сказала, что ни ты, ни я… и вот я… в общем, а если бы я сказал тебе, что ты мне очень нравишься?

– Ты уже сказал. – Я улыбаюсь. Он такой милый, когда волнуется.

– Нет, я имею в виду очень нравишься, – говорит он с предельной серьезностью. – Прям очень.

Я пытаюсь быстро расшифровать – перевести – «очень» на знакомый мне язык, потому что сейчас я совсем не знаю, что это значит на языке Стефана. Очень – это сильно, весьма, в большой степени. Но к чему такая серьезность? И как раз когда я, кажется, начинаю догадываться, он говорит:

– Джози, мне кажется, я могу в тебя влюбиться.

– Правда? – в изумлении спрашиваю я. Я действительно потрясена. – Почему?

– Почему? – Он почти смеется.

– Ну да. Я не спрашиваю, почему я. Я спрашиваю, почему ты так думаешь. Что можешь влюбиться. Это подразумевает, что в меня, поэтому я спрашиваю больше про «мог бы», а не про меня.

– Ну… – Он издал смешок. – Отчасти именно поэтому. То есть ты так разговариваешь! Я никогда не знаю, чего от тебя ожидать, и это прекрасно. Хотя иногда мне нужно время, ну, чтобы понять, что ты говоришь.

– Чтобы перевести, – говорю я. – Постоянно так делаю.

– Точно. Иногда мне совсем не нужно говорить. Ты словно всегда знаешь, что сказать, когда я не знаю. Ты клевая. С тобой весело. И интересно. И ты умная. И… – Он наклоняется ко мне, тянет руку к очкам, и я вздрагиваю. – Прости, – говорит он и снимает их с меня.

– Ты же понимаешь, что я не…

Он целует меня.

– …вижу без очков.

– Тогда закрой глаза, – говорит он и снова меня целует, и на этот раз я думаю о поцелуе, о его поцелуе, его губах, его языке, его зубах (мы сталкиваемся зубами), и все это так приятно. Очень мягко и гораздо плавнее, чем я думала. Так мягко, так плавно, что вовсе не бьет по моим чувствам, как я ожидала. Наоборот, успокаивает.

В конце концов он немного отстраняется и говорит:

– А теперь было бы неплохо и тебе сказать, что ты ко мне чувствуешь.

Да, было бы неплохо, почти говорю я. Отличная мысль, и как раз вовремя.

Он ждет, и глаза его горят в предвкушении. А я размышляю.

– Ты… это… как думаешь, ты могла бы в меня влюбиться?

– Можно я подумаю? Потому что мне хочется ответить правильно.

Я говорю так серьезно, как только могу, и Стефан в ответ улыбается своей заразительной улыбкой:

– Да. То есть если бы это сказал кто-нибудь другой, я бы расстроился, но ты… Вот видишь, именно поэтому я думаю, что могу в тебя влюбиться.

И он снова меня целует. Поначалу мне нравится, но потом, должна признаться, я думаю больше о его вопросе и о том, как на него ответить, а не о его губах. Очень жаль. Я наверняка пропускаю отличный поцелуй.

Глава 12

Я просыпаюсь в 7:10 и вижу на телефоне целую гору сообщений. Примерно таких, как вот это, от Джен Ауэрбах:

Джен – мне, 12:53

Ты пропускаешь столько веселья! Позвони мне, когда получишь смс, но только после двух. Сейчас явно раньше, позвони после двух.

Я листаю смс: вот одно, которое Стефан написал, когда довез меня до дома и вернулся сам: спок ночи, Джози. Крутой был вечер. Спс.

Я улыбаюсь и пролистываю дальше.

Стью – мне, 7:03

Сара вчера меня бросила.

Я – Стью, 7:03

Стефан сказал, что может в меня влюбиться.

Стью – мне, 7:04

А ты что?

Я – Стью, 7:04

Мне нужно подумать.

Стью – мне, 7:05

Сара плакала.

Я – Стью, 7:05

А Стефан нет.

Стью – мне, 7:06

И я нет.

Я – Стью, 7:06

Мне нужно это услышать. Скажи тете Пэт, что я приду на завтрак. Встречаемся на кухне через 15 минут.

Я сижу у гранитной столешницы на кухне Вейгмейкеров и грызу тост с маслом. Кот Мозес вспрыгивает на соседний табурет – обычно там сидит Стью. Стью – ложножаворонок. Встает рано, но предпочитает никуда не ходить все утро, если есть такая возможность. Я макаю палец в нерастаявшее масло и даю Мозесу слизнуть, пока тетя Пэт не видит.

Я слышу, как Стью шлепает вниз по черной лестнице. Я быстро чешу Мозеса за ушами и сгребаю его в охапку, намереваясь безопасно переместить на пол. Но он извивается, и я теряю равновесие. Он прыгает. Мой табурет наклоняется, и я растягиваюсь у тапочек Стью в позе швейцарского армейского ножа: руки и ноги торчат в стороны под самыми разными углами.

– Доброе утро, – умудряюсь я выговорить, глядя снизу вверх и распутывая конечности.

– Впечатляет, – отвечает Стью, присаживаясь на свое место. – Даже по твоим меркам.

– Стью… Джози, – спешит мне на помощь тетя Пэт.

– Этот кот теперь и на пушечный выстрел ко мне не подойдет. – Я встаю на ноги и поправляю хвостик.

– Да я сам теперь побаиваюсь. – Стью таращится на меня в притворном ужасе.

Через пару минут мы снова на своих местах. Стью отвечает на вопросы, пережевывая и глотая хлопья. Мне это безразлично, я говорю на языке Жующего Стью.

– То есть ужин был так себе, – резюмирую я его рассказ. – А бал норм. А после бала что?

– Она пчмта взбслась.

Она почему-то взбесилась.

– Почему?

Он глотает, и я беру его за руку, чтобы он пока не зачерпывал. Да, я говорю на языке Жующего Стью, но сейчас мне бы хотелось услышать внятную речь.

Он отодвигает миску и смотрит прямо мне в глаза:

– Она сказала, что любит меня.

– А ты ей не ответил! – почти выкрикиваю я радостно, перебивая Стью.

– Ну да. Ага. Я не ответил.

– Я так и знала, – бормочу я себе под нос.

– Она убежала, и я побежал за ней, а раз мы покинули территорию, то уже не могли зайти обратно, и я повез ее домой, и она всю дорогу лила мне в уши свою желчь, перечисляла мои недостатки и, в числе прочего, сказала, что я не умею слушать, что мне наплевать на ее чувства, что я ее не люблю… Не слушала, когда я говорил, как она мне нравится, – он вздыхает. – Сказала, что я испортил лучший вечер в ее жизни.

– А ты что?

Он картинно пожимает плечами и неохотно признается:

– Я попросил у нее прощения и сказал, что, надеюсь, следующий бал пройдет для нее лучше.

– Ох, блин.

– Да, ей тоже не очень понравился мой ответ. Она заплакала.

Стью терпеть не может, когда девочки плачут. Он говорит, что ни один парень не знает, как себя вести в таких случаях, и что он всегда боится, что в итоге даст ей ключи от своей машины и пожертвует почку, лишь бы она не плакала. Говорит, что от такого общения предпочел бы воздержаться.

Я, естественно, спрашиваю его про машину и почки, и он отвечает:

– Пока что я остался законным обладателем всех трех.

– Трех? – спрашиваю я, а Стью придвигает хлопья поближе. – То есть ты предполагаешь, что третьей редкой почки у тебя нет.

– Уху, надбы пжверишь.

Ага, надо бы проверить.

– Мне он нравится, – говорю я Кейт в следующую субботу. Мы лежим на ее кровати, почти соприкасаясь головами, и смотрим на длинные изогнутые тени от фонарей и занавесок на стенах и потолке.

– Это прекрасно, Джози. А как ты думаешь, это может перерасти в любовь?

– Не знаю, – я только что рассказала ей про Стефана. – Как такое вообще можно предсказать? А тебе Джофф сначала тоже просто нравился, а потом ты поняла, что влюбилась?

– Не знаю, как объяснить, но… нет, я почти сразу знала. То есть, конечно, он сначала мне понравился, но уже очень скоро, да, скоро, я почувствовала нечто большее.

– Почему? Как? Как ты поняла? И, раз уж мы заговорили о нем, тебе что, правда Джофф сразу понравился?

– Джози, мы же договорились. Сегодня вечером – никакого Джоффа.

– Никакого Джоффа в числе присутствующих, – уточняю я.

– Когда я позвала тебя, ты сказала «никакого Джоффа», и я пообещала. Так что на разговоры это тоже распространяется.

– Я просто пытаюсь понять, почему ты выходишь за него замуж.

– Нет, не пытаешься. Ты хочешь опять поссориться из-за него. Я знаю, что он тебе не нравится.

Я приподнимаюсь на локтях.

– Я не думаю, что он тебе подходит.

– Мда? А кто же, по-твоему, подходит?

– Не Джофф.

– Например?

– Ну, выбери по своему вкусу. Я его осмотрю и сообщу о своем решении. А лучше позволь мне самой выбрать на этот раз.

– Джози, – говорит она и поднимает руку, словно она полицейский, а я – машина, которую она собирается остановить. – Я не собираюсь с тобой спорить, и Джоффа защищать тоже не собираюсь.

– Ты бы и не смогла. Ему нет оправданий.

Она снова делает этот жест полицейского, и мне это не нравится. Непохоже на нее. И потом повторяет – и это нравится мне еще меньше! – «Я не собираюсь с тобой спорить».

– Расскажи мне лучше про Стефана.

Пара секунд проходит в напряженном молчании, и я плюхаюсь обратно на кровать. Она следует моему примеру и передразнивает мой вздох, одновременно пихая меня локтем, чтоб я не обижалась.

– Я знаю, что ты пытаешься сбить меня со следа.

– Это невозможно. И все-таки я тебя люблю.

– Знаю, – я пихаю ее в ответ. – И я тебя люблю.

Мы говорим про Стефана и про то, что мне в нем нравится, пока не засыпаем где-то между его улыбкой и тем, как он целуется.

Утром я случайно слышу, как Кейт говорит с Джоффом по телефону.

– Мы отлично провели время. И знаешь, сработало! Я сказала именно то, что ты посоветовал, и сделала вот так рукой. Как ты показывал.

Что?!

– Просто потрясающе, – хихикая, добавляет она. – Видимо, у Джози впервые нашелся достойный противник.

Родители забирают меня от Кейт в девять сорок, и мы едем в церковь. Вместо приветствия я говорю им:

– Хочу, чтобы вы знали: я вряд ли смогу еще долго выдерживать Джеффри Стивена Брилла. И на свадьбу их идти не намереваюсь. И больше ни слова не скажу Джоффу, если Кейт и правда за него выйдет. Пожалуйста, уделите мне минутку своего времени и попробуйте представить, как весело будут проходить выходные в его обществе. Если вы испытываете тот же ужас, что и я, то поддержите меня и выступите против свадьбы. Одно его присутствие нарушит идеальную гармонию нашей семьи. Ну, что ж, перейдем к жизнеутверждающему повествованию о том, что я делала вчера вечером?

– Если не возражаешь, дорогая, – отвечает мама, и я не возражаю. Но про то, что Кейт устроилась работать инспектором полиции, я родителям не сообщаю.

Глава 13

Весь наш со Стефаном май уходит на подготовку к экзаменам, курсовые работы и финальные соревнования по бегу и бейсболу. Ни моя, ни его команда не занимают призовых мест, но любые школьники, участвующие в государственных состязаниях, все равно отвлекают всех от летаргического состояния, которое под конец года охватывает даже учителей.

К третьей неделе мая мы уже все устали и бродим по слегка притихшим коридорам, пытаясь разлепить глаза.

Тишина мне нравится.

Мы со Стефаном почти каждый вечер говорим по телефону. Несколько раз я ходила к нему в гости на ужин, и мы играли в компьютерные игры. Получается у меня ужасно, и Стефан не может скрыть улыбку всякий раз, когда наносит мне сокрушительное поражение. У меня он не был с самого выпускного, мы оба слишком заняты. И о возможной любви мы больше не говорили: находятся другие темы.

Я задала ему почти все тридцать семь вопросов, предназначавшихся для Джоффа.

Перед тем как спросить его про слово типи, я выбираю вот какой вопрос: «Тебе в руки попадает волшебное зелье, которое навеки вылечит всех людей от рака, если его выпьет кто-то, кого ты любишь. Но этот человек сразу умрет. Ты дашь ему зелье или нет?»

– Крутой вопрос, – говорит он мне, стоя у моего шкафчика. – Мне надо подумать.

Он думает всю ночь, а утром встречает меня на том же месте. Занятия в Кэпе закончились две недели назад, но я ранняя пташка, а потому прихожу в школу пораньше: помогаю моему бывшему учителю испанского проставлять оценки. А Стью просто спит допоздна.

Сегодня последняя пятница мая, последняя пятница учебного года, и в коридорах стало еще тише и даже мрачнее, чем обычно: идет затяжной дождь, такой трусливый, что ему не хватает смелости на гром или молнию, или хоть на что-нибудь поинтереснее собственно дождя.

Вваливается Эмми Ньюэлл, отлепляя от лица тысячи мокрых прядей.

– Забыла зонт? – спрашивает ее Стефан.

– Пф-ф-ф, – она проходит мимо, и Стефан хохочет.

Я убираю зонт в чехол и вешаю его в свой шкафчик.

– Итак, волшебное зелье, которое победит рак, если я попрошу любимого человека его выпить, – говорит Стефан и улыбается мне с непривычной многозначительностью. Мне кажется, я краснею – во всяком случае, мне становится жарко, – но стараюсь не думать об этом.

– Я бы не смог так поступить с тем, кого люблю.

– А знаешь, что было бы еще любопытнее? Что, если бы ты дал зелье любимому человеку, а он бы не умер, потому что это значит, что ты его и не любишь по-настоящему?

– Ну, что ж, я вполне уверен в своих чувствах к одному человеку, а потому в твоем шкафчике и нет зелья.

Мы украдкой целуемся, а потом идем в классную комнату. Интересно, каково бы мне было, если бы я была уверена в своих чувствах к нему? Не уверена, что смогла бы испробовать на нем зелье. С другой стороны, иметь возможность вылечить рак и не воспользоваться ею? Какой кошмар.

Стефан с ангельским терпением и великой непринужденностью ждет, пока я пойму, как отношусь к нему. Сегодняшним дождливым вечером он приходит к нам на ужин, но сначала ему приходится осмотреть папину коллекцию медицинских древностей, называет пулевые щипцы времен Гражданской войны «крутыми» и раз за разом раскрывает их и закрывает.

Его внимание привлекают синие и бурые стеклянные бутылки с истрепанными желтыми этикетками. Прославленная микстура Шаффнера от инфлюэнцы, Кровеочистительное средство доктора Бикнелля, Инжирный сироп Дуда для излечения констипации, безопасный для младенцев и взрослых в любых состояниях.

– Шарлатанство, – с полубезумной улыбкой объявляет мой отец.

– Так Джози говорит.

– Стефан, а ты догадываешься, что общего у всех этих лекарств?

Он трясет головой, и папа говорит:

– Героин.

– Да не может быть!

И папа кратко излагает нам леденящую кровь историю лечебных средств.

Стефан потом сказал мне, что, когда у него будет собака, он назовет ее Шарлатанством.

– И еще у меня будет кот по кличке Противоправный, – добавляет он.

Позже, когда дом затихает и выключают верхний свет, мы сидим со Стефаном в гостиной и целуемся, а потом еще немного целуемся. На губах остается приятное и мягкое ощущение, но в желудке у меня творится что-то странное. Как и в голове, когда я начинаю размышлять, что это такое: не боль, не тошнота, но какое-то смутное беспокойство внутри.

В итоге я отодвигаюсь от Стефана на диване и шучу – почти шучу, – что мне не хватает воздуха.

Чтобы закончить вечер и отослать Стефана домой, я привожу в качестве аргументов ранний подъем и долгую езду. Я сдала экзамены раньше остальных и завтра на месяц уезжаю в Мичиган, за четыре дня до официального окончания учебы. Я совсем не буду скучать по хаосу, которым наполнились коридоры: мальчишки орут друг другу «да!» и «круто!», все обнимаются целыми кучами, пол завален выпавшими из шкафчиков вещами.

Каждое лето с самого моего рождения родители на месяц снимали какой-нибудь дом на озере Мичиган в городке под названием Голландия. Основали его выходцы из Нидерландов, и среди них были чудовищно светловолосые предки дяди Кена и тети Пэт. Именно они познакомили моих сухопутных родителей с этим водным местом.

В городе Голландия находится колледж под названием Хоуп, чудовищно светловолосый двойник нашего Кэпа. Прошлым летом я взяла там курс по общемировой политике, а этим летом уже записалась на июнь на Экологию Нашей Изменяющейся Планеты. Учеба начинается в понедельник и продлится четыре недели. Я с нетерпением жду начала занятий, хотя название они могли бы выбрать и получше. Мне нравится, что каждый год путешествие идет по одному и тому же сценарию и что колледж, который может дать мне баллы по точным наукам, так хорошо вписывается в нашу размеренную жизнь даже вдали от дома.

– Поверить не могу, что тебя не будет здесь целый месяц, – говорит Стефан на пороге нашего дома, и я рассказываю ему про Стью, который уехал на два месяца: археологические раскопки в Кроу-Каньон, Колорадо.

– Я рад, что ты не поехала с ним. Месяц и то выдержать будет сложно. Не знаю, что бы я сделал, если бы ты уехала на восемь недель. Я правда буду скучать.

– И я буду скучать, – отвечаю я и добавляю, не подумав, что это прозвучит очень серьезно: – Обещаю, что там я подумаю о нас и скажу тебе, что чувствую, когда вернусь.

– Хорошо. Ты-то вроде про меня и так знаешь.

– Хм-м-м, – отвечаю я, улыбаясь: я знаю, что он примет это за «да», хотя на языке «Джози» это значит «Пока что мне совсем не хочется говорить, что я думаю. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться».

Я пока не получила временных водительских прав. А зачем стараться, если я могу куда угодно добраться пешком или попросить Стью или кого-нибудь еще из друзей подвезти меня? Когда мне не надо вести машину, я могу предаваться своим мыслям, которых не заглушает даже идеальный голос Денниса ДеЯнга в наушниках. Я пообещала Стефану, что подумаю о нем. До Голландии шесть часов езды, и, сидя в одиночестве на заднем сиденье, я обнаруживаю, что не могу думать ни о чем другом. И все же я не прихожу ни к какому выводу, кроме того, что диаметр папиной лысины со временем увеличивается.

Я продолжаю думать о Стефане, о сладких поцелуях и о тошноте в желудке всю дорогу до летнего дома, где, к счастью, ничего с прошлого года не изменилось: все то же белое здание с до блеска отполированными стенами и полами из тополя, мягкой мебелью в сине-белых тонах и огромным крыльцом. От крыльца к пляжу ведут тридцать две ступени. Мне ни разу не удавалось пройти по ним, не подцепив занозу. А в шлепанцах я вечно падаю.

Два дня я размышляю о своих чувствах к Стефану, прерываясь лишь на лекции по Экологии Нашей Меняющейся Планеты. Я бросаю этот курс после первого же дня. Приходится. У нашего лектора над верхней губой нависают капельки пота, и он говорит «патамушта» вместо потому что. К перемене я уже не слышу ничего, кроме этого слова, и оно доводит меня до белого каления.

В учебном отделе я перезаписываюсь на курс физиологии спорта: он тоже зачтется мне в Кэпе. Когда я рассказываю об этом папе за ужином, его это крайне забавляет.

– Может, расспросишь учителя про удержание равновесия и координацию? Заодно станешь учебным пособием для группы.

– Я не настолько неловкая, – протестую я и через два дня, оступившись на последней ступеньке крыльца, плюхаюсь на песок. И пребываю в тучном настроении, вдыхая аромат чужих носков.

– Вот молодец! – говорит папа, переступая через меня.

– Это все шлепанцы.

Деннис ДеЯнг помог бы мне встать. И Стефан, наверное, тоже.

Стефан – мне, 9:45

Только что услышал в машине Come sail away – подумал о тебе

Стефан – мне, 9:53

Загружаю Come sail away в плейлист – длинная такая песня, оказывается

Стефан – мне, 10:17

Скучаю – мои смс до тебя доходят?

Я сижу на физиологии спорта. Сегодня среда, третий день занятий. Я жду переменки, отвечаю Стефану. Пишу, что здесь учителя такие же, как в школе: во время уроков телефоны надо выключать.

Сегодня я впервые использую наше фирменное вечернее прощание:

Я – Стефану, 22:32

Думаю о тебе. Спокойной ночи.

Стефан – мне, 22:33

Я тоже. Спокночи.

Следующим вечером:

Я – Стефану, 22:32

Думаю о тебе. Спокойной ночи.

Стефан – мне, 22:33

Я тоже. Спокночи.

Следующим вечером:

Я – Стефану, 22:32

Думаю о тебе. Спокойной ночи.

Стефан – мне, 22:33

Я тоже спокночи.

Следующим вечером:

Я – Стефану, 22:32

Думаю о тебе. Спокойной ночи.

Стью – мне, 22:33

ДА ЛАДНО?

– Ох, блин, – кошусь я на телефон.

Я – Стью, 22:34

Не на ту кнопку нажала. Это Стефану.

Стью – мне, 22:35

Тили-тили-тесто…

Я – Стью, 22:36

Тесто сидит в одиночестве на пляже и пытается все обдумать.

Стью – мне, 22:36

Ты одна на пляже? Сейчас же 22:30.

Я – Стью, 22:37

Нет, я уже легла.

Стью – мне, 22:37

А почему сказала, что на пляже?

Я – Стью, 22:38

А почему ты сказал про тесто????

Стью – мне, 22:38

Это же ты замесила его со Стефаном.

Я – Стью, 22:39

Спокойной ночи, Стью.

Стью – мне, 22:39

Спокойной ночи, Джози.

Тесто или пляж. Должно же быть какое-то решение.

Глава 14

Я пошла на пляж нарочно, чтобы влюбиться.

Конечно, это правда лишь отчасти. Но из того, что я читала в романах, можно сделать вывод, что влюбляться на пляже проще и приятней, чем в бакалее или в торговом центре. Пока что я не замечаю, чтобы стало как-то проще. Всякий раз, когда я думаю о том, как скажу Стефану «Я тебя люблю», все во мне кричит, что это ложь. Я хочу сказать эти слова, но не могу. Вот не могу – и все тут.

Я наблюдаю за Россом и Мэгги, которые приехали на выходные, и вижу, как им друг с другом спокойно и хорошо. Он то и дело поднимает взгляд от книги. Она пытается сдержать улыбку, но не может. Я смотрю на родителей, когда они гуляют по пляжу, смеются, пихают друг друга локтями, задирают головы к небу. У меня со Стефаном нет того, что есть у Росса и Мэгги, что есть у моих родителей: глубокой личной связи, общего языка. Я умею говорить на языке Стефана, и мне даже нравится, но все равно этому надо было учиться. А ему приходится и того сложней. Учитывая это обстоятельство, я, видимо, не смогу признаться ему в любви.

Кейт и Джофф точно не говорят на одном языке. Ну, либо я этого не вижу. Они приехали на этой неделе, и у меня есть целых пять дней и вечеров для наблюдений. Я смотрю на них издалека. Он не отрывается от книг и постоянно говорит ей что-нибудь вроде «Тебе, возможно, будет это интересно» или «Мне кажется, тебе понравится эта формулировка». А потом он зачитывает что-нибудь вслух, будто ей пять лет. Если повезет, она даже поможет ему листать страницы.

Когда они не обсуждают работу и планы на свадьбу, Кейт бегает купаться, разбрызгивая вокруг себя воду с визгом и хохотом. Джофф сопровождает ее, но радуется скорее за нее, чем вместе с ней.

Выйдя из воды, они словно соревнуются, кто быстрее высушит волосы полотенцем. Побеждает Кейт. Я хихикаю с крыльца, наблюдая, как Джофф корчится и извивается, когда сестра намазывает его солнцезащитным кремом. Когда приходит его черед помогать, он особо не торопится, то есть ну вот совсем не торопится. Прикасается к Кейт так, словно она хрустальная (собственно, так и есть, насколько я могу судить), а потом осматривает ее со всех сторон и объявляет, что дело сделано. И снова читает ей вслух, пока она смотрит на озеро.

– Возможно ли, – спрашиваю я у папы, который сидит рядом со мной на крыльце, читая вчерашний выпуск «Вестника Голландии», – что Джофф – это такой Распутин, который загипнотизировал Кейт и заставил ее поверить, что она в него влюблена?

– Нет, – говорит он, не отрывая глаз от газеты.

– А я все-таки узнаю, почему ее к нему тянет.

– Да уж не сомневаюсь.

Четыре недели пролетают слишком быстро, и вот мы снова дома, в милом сердцу, хоть и безводном, Бексли. Сегодня четвертое июля, и я лежу на кровати Стью, уставившись в потолок и не видя ничего, кроме его неизмеримой пустоты.

– Должен же быть другой способ, помягче, сказать ему, что я вряд ли смогу в него влюбиться, – говорю я, и Софи вздыхает в восьмой, наверное, раз. Я уже сбилась со счета.

– Нет, такого способа нет. Просто скажи: «Я в тебя не влюблена». Так будет лучше, поверь.

– Но Стефан спрашивал меня не об этом. Он спросил, смогу ли я когда-нибудь полюбить его, и мне кажется, что не смогу. – Я приподнимаюсь на локтях. – Без обид, но тут мне нужен совет Стью.

– Мои советы лучше. Я всегда бросаю парней. А Стью часто оказывается пострадавшей стороной.

– Я хочу узнать и его точку зрения.

– Ну что ж, – она садится и надевает ботинки. – Можешь позвонить ему.

– Сеть плохо ловит.

– Или написать смс.

– Он получит его только вечером.

– …Или подождать месяц, пока он не вернется.

– Я не могу ждать месяц. Я даже двух часов не могу ждать.

Софи поворачивается ко мне. Она улыбается, но улыбка выходит грустная.

– Просто скажи Стефану, что не влюблена в него, но он тебе очень нравится и ты хочешь, чтобы вы остались друзьями.

– Но ты же не дружишь ни с одним из бывших.

– Ага, – смеется она. – Это никогда не срабатывает, но звучит-то отлично.

Она встает.

– Джози, просто пойди и скажи ему, а потом возвращайся. Я буду ждать.

Она уходит. Я откидываюсь на кровать Стью и достаю из кармана телефон.

Я – Стью, 03:47

Сейчас помощи от тебя никакой, а на потолке у тебя трещина. Я скажу дяде Кену, чтобы ее замазали. Не благодари.

Сегодня утром был парад. Я его пропустила: мы с родителями вернулись два дня назад. Так устали с дороги, да еще и вещи пришлось распаковывать, поэтому решили не идти смотреть салют, который был в центре вчера, а в Бексли будет сегодня вечером. Именно так я отговариваюсь, когда Стефан приглашает меня на оба события. Но вечно оттягивать момент нельзя: посоветовавшись с Софи (разговор получился кратким и бестолковым), я направляюсь к его дому.

Мы неловко обнимаемся при встрече (я очень рада, что в комнате сидит его маленькая сестренка), а потом идем на крыльцо. Он поддразнивает меня, что я совсем не загорела. Я читаю ему лекцию о раке кожи и описываю, подкрепляя рассказ жестами, как дважды в день наносила солнцезащитный крем широкого спектра применения.

– Я так скучал по тебе, – говорит он. – Ты подумала о том, о чем мы договаривались?

– День и ночь думала.

– И? – спрашивает он, придвигаясь для поцелуя, но я отклоняюсь в сторону и кладу руку ему на грудь. Этот жест понятен на любом языке мира.

– Ты мне очень нравишься, Стефан.

– Нравлюсь? Ты меня не любишь.

– Не люблю, – признаюсь я. У меня вырывается долгий печальный вздох. – Прости. Мне кажется, что я не чувствую к тебе любви и вряд ли почувствую в будущем. Но ты мне все равно очень нравишься. Отсутствие любви никак на это не влияет.

– Это другое.

– Нет, то же самое, – говорю я. – Ты мне нравишься ничуть не меньше, чем раньше. И я не говорю, что не хочу быть с тобой.

– На самом деле, я не понимаю, как мы сможем быть вместе. И прежде чем ты докажешь мне, что можем, – он грустно улыбается мне, – разреши спросить кое-что. Ты бы захотела быть с человеком, который только что сказал, что не сможет тебя полюбить?

– Но это же не все! Я же говорю, что ты мне нравишься. Очень нравишься.

Теперь по лицу Стефана видно, что ему не только грустно, но и больно. Я начинаю лихорадочно перечислять все его чудесные качества, и слова льются из меня, как во время того злосчастного первого бала.

– …и ты пишешь такие смешные и интересные штуки на Facebook, и у тебя такая красивая улыбка, и мне ужасно жаль, что сейчас она исчезла из-за меня, и… – Список продолжается, он включает в себя умение танцевать, доброту и его способности к спорту. – И ты хороший друг. Правда, очень хороший. Для меня даже больше, чем друг. Мне кажется, это ценно, и я не хочу это терять. Я не хочу терять человека, который мне ближе, чем друг. Я не хочу терять тебя.

– Прости, но мне кажется, – у него на глазах выступают слезы. И у меня тоже. – Мне кажется, ты уже потеряла. – Он прокашливается. Встает. – Мне пора.

Он заходит в дом и закрывает за собой дверь. И я иду к себе сквозь горячую и влажную пелену горя и всю дорогу всхлипываю Софи в трубку. У задней двери она прижимает меня к груди, и я рыдаю ей в плечо. Когда я отступаю на шаг, она тоже плачет. Я не успеваю спросить, в чем дело, и она объясняет сама: «Мне просто плохо, потому что тебе так плохо».

Я сижу в шезлонге у нас во дворе, прижав колени к груди и опустив на них голову. Вокруг темно, лишь лампы из гостиной бросают на меня свой слабый свет. Через несколько минут над верхушками деревьев к юго-востоку я увижу фейерверки и услышу приглушенный гул самых громких пушек.

Кейт приоткрывает дверь, проскальзывает наружу и садится в изножье моего шезлонга.

– Ты как?

– Все хорошо, – отвечаю я, вытирая глаза тыльной стороной ладони. – Мне грустно, но все в порядке.

– Жалко, что ты грустишь.

Она ждет подробностей, и ждать ей приходится недолго.

– И он удалил меня из друзей на Facebook, – говорю я под конец и с громким всхлипом опускаю голову на руки.

– Джози, – говорит Кейт, мягко сжимая мне колено. – Все наладится.

– Знаю, – бормочу я себе в руку. – Но сейчас мне очень плохо.

– А что самое плохое?

– Не знаю.

– А я знаю, – говорит Джофф. Я так поражена, что поднимаю взгляд. Да, так и есть: материализовался рядом с Кейт. И на колене у меня не ее рука, а его! Я медленно отползаю повыше.

– Сложно терять друзей, – говорит он, и, э-э-э-э, мне приходится с ним согласиться. Я киваю. – Особенно когда у тебя их не так уж и много.

– Что, простите? – почти ору я.

– Ну, Джофф, – нервно смеется Кейт.

– Я просто хотел сказать…

– У меня есть друзья, – я вытираю лицо ладонями.

– Да, конечно. Я просто имел в виду, что…

– Как мило, – я встаю с шезлонга. – Правда, очень мило.

По пути в комнату я рассылаю реплику Джоффа по смс, и почти сразу приходит ободряющий ответ. Я выкладываю его слова на Facebook и утром вижу, что почти весь класс, вся команда, знакомые по церкви и по Кэпу, а также дальние родственники, населяющие список моих друзей, считают Джоффа идиотом. Моя страничка превращается в стену для признаний в любви, нарисованных сердечек, смайликов с поцелуями и новых заверений в том, что Джофф неправ.

– Вот видишь! У меня есть друзья, – говорю я портрету Денниса ДеЯнга.

Но даже в минуты молчаливого торжества мое сердце все болит, а желудок словно проваливается в яму, когда я думаю о том, что не получила одного сообщения, которого мне так не хватает. Сообщения от Стефана. Он нравится мне ничуть не меньше, чем раньше, хоть я и не могу сказать, что влюблена.

Глава 15

Стью – мне, 10:44

Софи сказала, вы со Стефаном расстались. Ты норм?

Я – Стью, 10:45

Грустно, но ничего. Спс…

Стью – мне, 10:45

Сочувствую. Расставаться всегда тяжело.

Я – Стью, 10:46

Только не тебе.

Стью – мне, 10:46

Нет. Даже мне. Так себе занятие.

Я – Стью, 10:47

А какое не так себе?

Стью – мне, 10:48

Смотреть, как обезьяны вычесывают друг другу блох. У тебя?

Я – Стью, 10:49

И у меня.

Стью – мне, 10:50

Выше нос, Джози. Все наладится. Точно.

На самом деле у меня есть кое-что, чего я жду с нетерпением, и на душе у меня становится легче. Кейт переезжает к нам в начале августа, когда заканчивается срок аренды. Ее прежняя комната соединяется с моей через ванную, и я уже заранее радуюсь тому, как мы будем болтать по ночам или просто желать друг другу спокойной ночи сквозь раскрытые двери.

Весь июль я помогаю ей паковать вещи. Выходные перед приездом сестры я вычищаю ванную, где она многие годы причесывала меня, волосок к волоску. Потом она уехала в колледж и возвращалась только на лето, а теперь предполагаемая свадьба вернула Кейт нам. Я бы даже сказала Джоффу за это спасибо. Но еще искренней я бы его поблагодарила, если бы он отменил свадьбу и Кейт осталась с нами навсегда. Тогда я бы поехала в магистратуру и вернулась летом, и настал бы черед Кейт дожидаться меня дома.

Но вот приходит пятое августа, и сестра возвращается домой. Она не замечает, как сияет чистотой и удобством ее прежняя комната, как полна она воспоминаний, и уходит жить в бывшую комнату Мэгги в дальнем углу дома. «Там просторней и тише», – говорит она. Я ее почти не вижу: днем она работает, а вечера проводит с друзьями или с женихом.

И ей даже не крикнешь «Спокойной ночи». Ну вот и на фига нужны такие огромные дома?

Ирония в том, что теперь мои любимые дни – это воскресенья, когда Джофф приходит к ужину. По крайней мере я уверена, что увижу Кейт раз в неделю. Я каждый раз прошу маму готовить спагетти и помогаю ей накрыть на стол, и каждый же раз мне удается позвенеть тарелками рядом с Джоффом. Я-то знаю, как заставить его поволноваться.

Этим вечером мы с Кейт накрываем к ужину во дворе. Стоит середина августа, и вечер выдался влажный и теплый. По ту сторону дорожки Джофф с папой жарят что-то на гриле. Джофф жестами показывает, как класть и переворачивать бургеры, и отец с преувеличенным энтузиазмом следует его инструкциям.

– Ой, Джози, прости! Прости, пожалуйста! – говорит Кейт с таким страдальческим выражением лица, что я на миг забываю про папу и Джоффа. – Я совсем забыла. Завтра у меня встреча с флористом.

Она обещала сводить меня по магазинам купить одежду к школе. Уроки начинаются двадцать седьмого, в среду. Напоминание о начале занятий я вбивала в телефон куда менее охотно, чем слова «Кейт, шопинг».

– Но это же не на весь день?

– Понятия не имею. Надо столько всего спланировать. Так что… – она растягивает губы в смущенной улыбке. – Может, тогда в следующую субботу? Обещаю, что весь день проведу только с тобой.

– Да, конечно, – говорю я.

И она обнимает меня и говорит, что я лучше всех на свете. И в следующую пятницу говорит мне, что завтра они с Джоффом встречаются с органистом из церкви, им надо будет подобрать музыку.

Она клянется, что вернется к двум, но не возвращается. И даже забывает позвонить мне или написать.

В итоге я иду с мамой. Мы быстро пробегаем по нескольким магазинам в Истоне, изучаем цвета, мнем ткань футболок и джинсов между пальцами – белье тоже – и говорим всем консультантам: «Нет, спасибо, мы просто смотрим». Составляем список и позже, когда приходим домой, садимся за ее компьютер на кухне и заказываем выбранную одежду в Интернете.

Папа спрашивает нас:

– Ну, как прошла экскурсия по магазинам?

– Любопытно, – отвечает мама.

– Успешно, – добавляю я.

– Ну и отлично, – говорит папа.

Но мне все равно больше нравится ходить с Кейт.

Этим утром я просыпаюсь ученицей выпускного класса и встречаю новый день с некоторым разочарованием. Кейт все лето твердила мне – в тех редких случаях, когда мы не обсуждали ее предстоящую свадьбу, – что выпускной класс был самым лучшим, и предсказывала, что и у меня будет так же. Я же предсказываю, что он обернется трагедией, если Кейт все-таки не передумает принимать участие в этом ноябрьском фарсе. А она, судя по всему, передумывать не собирается. Итак, часть года я проведу, трепеща перед будущим, а остаток – оплакивая случившееся. Большое спасибо тебе, Кейт.

Многие из подружек невесты думают, что «большое спасибо» – это одно слово.

Джен Ауэрбах – мне, 7:04

ОМГ!! ВЫПУСКНОЙ КЛАСС!!!!

На кухне я быстро здороваюсь и прощаюсь с папой, который убегает на работу, и встречаюсь с Кейт. Она сидит у стола с нелепой улыбкой на лице, которую умудряется сохранить между глотками кофе.

– Мдааааааа? – спрашиваю я, подразумевая «Почему ты уже проснулась и почему так уставилась на меня».

– Это твой последний год в школе, Джози! – Она встает и обнимает меня. – Я просто должна была тебя проводить! Давай тебя сфоткаем.

– Нет.

– Да ладно тебе. Всего разок.

– Нет, – говорю я и приступаю к обычным утренним делам.

Кейт сидит напротив меня, пока я листаю газету, проглядывая мрачные заголовки. Похоже, грядет конец света.

Кейт Шеридан твердо намерена разрушить в ноябре жизнь своей сестры, согласившись выйти замуж.

А теперь к новостям повеселее: ураганы, коллапс банковской системы…

Когда мама заходит на кухню, я сразу прошу ее, не поднимая глаз от газеты:

– Мама, пожалуйста, скажи Кейт, что пялиться на людей нехорошо.

– Сама скажи, – она целует в щеку меня, а потом Кейт.

– Я просто хочу тебя сфотографировать, Джози. Ты такая милая. Разве родители не фоткаются каждый год в первый учебный день?

– Спроси у нее сама, – говорю я и краем глаза вижу, что мама слегка улыбнулась.

– Да, так и есть, – говорит мама.

– В этом году я тоже хочу быть в кадре. Ну, иди сюда, – Кейт вскакивает и заманивает меня суперубедительным аргументом. – Это фото мы повесим в рамку.

Мама убегает за камерой, а мы выбираем место рядом с камином и встаем в обнимку. Она щелкает нас пару раз и довольно вздыхает, рассматривая кадры. Я бы похихикала еще, но тут Кейт сказала мне:

– Давай еще пару раз. Только теперь, пожалуйста, сними очки.

– Зачем?

– Просто тренировка перед свадьбой, – Кейт снова встает рядом и приобнимает меня за плечи.

– Что?

– Нам придется решить что-нибудь насчет твоих очков, – говорит она, а я вырываюсь из ее объятий и заканчиваю фотосессию. Кейт кричит мне вслед:

– Они тебе идут, конечно, но на праздники нужно что-то другое!

Потом она вздыхает, как восьмидесятилетняя старуха, и говорит:

– Вспоминаю свой выпускной класс. Как же было весело.

Я мою свой стакан и миску из-под хлопьев и ставлю их на сушилку, а потом сразу пишу Стью и Софи. Пока я собираю вещи и кладу телефон в рюкзак, Кейт поворачивается к маме и спрашивает:

– Ты не думаешь, что Джози пора перейти на линзы?

– Спроси у нее сама, – говорит мама, но я уже закрываю за собой дверь.

Тетя Пэт кричит мне через дорогу:

– Морепродукты люкс или цыпленок с почками?

В руке у нее по консервной банке с кошачьей едой.

– Сегодняшнее утро больше подходит для морепродуктов люкс, – говорю я и добавляю: – Я сама его покормлю.

– Спасибо, душенька, спасибо, цветочек мой.

Я ложкой выгребаю вонючую массу на тарелку и ставлю ее перед Мозесом. Он сначала ждет, пока я почешу его за ухом, а потом уже окунает голову в еду. Наконец-то он снова подпускает меня к себе.

– Ничего, если я забегу к Софи?

– Конечно. Скажи ей, что если она спустится вниз позже брата, то на завтрак у нее будет цыпленок с почками.

На лестнице я вижу Стью раньше, чем он меня. Он зевает, почесывая левое плечо. На нем футболка и шорты: наверное, в них он и спал.

Из Колорадо он вернулся слишком загорелым, за что и получил лекцию о меланоме. За лето он немного располнел, отпустил короткий волнистый хвост и мягкую кустистую бородку на пару оттенков потемнее волос. Сказал в первый же день, что отвык бриться. Когда я спросила его, не отвык ли он заглядывать в дверь прежде, чем войти, он улыбнулся и в два укуса проглотил огромный пончик с сахарной пудрой.

– На завтрак морепродукты люкс.

– Именно ради них я и встал пораньше.

Я дошла до второго этажа, а он спустился вниз и вдруг сказал:

– Ах да, я получил твое смс, и мой ответ – нет.

Я улыбаюсь.

Я написала ему: Кейт хочет, чтобы я радовалась первому дню в школе. Я не радуюсь. А ты?

Я стучусь к Софи и слышу в ответ:

– Если вы не Стью, то заходите.

Когда я вхожу, она сидит за столом, сжимая телефон и что-то бодро на нем набирая.

– А я как раз писала тебе ответ. И да, я буду рада всех видеть. Но на твоем месте я бы радовалась еще больше.

– Почему?

– Выпускной класс? Да я его жду не дождусь. Он всегда самый лучший.

– Почему?

– Все так говорят. Но и этот год взял неплохой старт.

– Есть прогресс?

– Пока нет, – она широко улыбается.

В конце июля она рассталась с Адамом Гибсоном и тут же создала на редкость унылое полотно с изображением пустынного пляжа. В последнее время она твердо намерена влюбиться в Джоша Брандстеттера – тот самый симпатичный парень из моего класса, от которого хорошо пахнет. Она влюбится в него сразу же, как он влюбится в нее. Она никогда не признается первой.

– Он… – начинает она, но тут же обрывает себя на полуслове, придирчиво щурится и спрашивает меня так, что я не могу не ответить: – Что случилось?

Я сажусь на угол кровати и спрашиваю ее:

– А ты не думаешь, что Кейт совершает большую ошибку, выходя за Джоффа?

– Нет, не думаю. Поверить не могу, что ты начинаешь свой последний год в школе с таких переживаний.

– Я каждый день начинаю с таких переживаний.

– Ну, так перестань. Скорей бы ее свадьба. Слушай, попроси ее написать в моем приглашении «плюс один», ладно? – Она пытается не улыбаться. – Может, я приведу Джоша. До чего будет круто, а? Влюбиться на чужой свадьбе.

– Я не пойду на эту свадьбу.

– Это же Кейт. Конечно, пойдешь.

– Это пятый номер в моем списке того, на что я в жизни не соглашусь. Сразу после пилинга ног турецкими рыбками-хирургами.

– А с первого по третий пункты что?

– Там в основном про преступления и физиологические жидкости.

– Джози, – говорит мне Софи с терпеливой улыбкой.

– А что не так с моими очками?

– Все так. Мне они очень нравятся.

Еще бы. Она сама их и выбрала.

– Кейт говорит, мне нельзя надевать их на свадьбу.

– Она просто не хочет, чтобы на фотографиях что-то выделялось. Хочет, чтобы все было идеально.

– Тогда ей точно не надо выходить за Джоффа.

– Джози, ну хватит. Я устала повторять. Кейт влюблена. И это – лучшее в мире чувство. И у нее будет роскошная свадьба, очень романтичная, и ты пойдешь на эту свадьбу и будешь за нее радоваться.

– Неа. Мне не нравится Джофф, и я не рада, что она за него выходит.

– Джози.

– Надеюсь, смогу как-то этому помешать.

– Нет, не сможешь. Они влюблены, а любовь побеждает все, – она откидывается на кровать, разметав волосы по подушке. Она медленно дышит, вглядываясь во что-то, видимое ей одной. – Это – одна из причин, почему я люблю любовь.

У нее пищит телефон.

– Это Джош, – говорит Софи, улыбаясь в трубку. – Мне нужно ответить.

Я иду вниз и пытаюсь подавить зарождающееся предчувствие, что этот год, возможно, будет для меня худшим из всех. И мне ничуть не легче от ежеминутных напоминаний о том, что я не влюблена, никогда не была влюблена и, будь я влюблена, радовалась бы выпускному классу куда больше. Особенно раз мне сказали, что этот год должен быть лучшим.

Глава 16

Вчера начались занятия в Кэпе. Я пошла на второй курс: зачет по физиологии спорта решил вопрос в мою пользу. Мои родители подарили мне по этому случаю открытку с пони. Внутри папа написал: «Когда закончишь с отличием, подарим настоящего».

Он знает, что я предпочла бы козу.

Стью бросил Аманду Мейерс, с которой начал встречаться через две недели после того, как его самого бросила Сара Селман. Аманда попросила его не уезжать на два месяца. Они поругались. Она обвинила его в том, что ему на нее наплевать, и он сказал:

– Если доказательством обратного будет то, что я останусь здесь, а не поеду на эти шикарные раскопки в Колорадо, то да, мне наплевать. Но я не согласен с твоим определением.

А потом в бой вступил Facebook.

Теперь Стью думает, кого бы еще из нашего класса выбрать. И мне не признается. Но я думаю, это Джен Ауэрбах. Слишком уж он убедительно доказывает, что не она.

– Тебе придется сказать мне, кто она. Обещаю, что не буду вмешиваться.

Он искоса разглядывает меня секунд пять, и недоверчивое выражение на его лице говорит красноречивее слов.

– Ну, правда, не буду. Если только не возникнет необходимость.

– И я уверен, что, по-твоему, она возникнет.

– Конечно. Мне нравится Джен, и если вы начнете встречаться сейчас, то к Хэллоуину уже расстанетесь, и ей следует знать об этом заранее. Но на самом деле она и так знает. Я сказала ей в прошлом году.

Стью молчит, поэтому я добавляю:

– Поэтому у меня не будет причин вмешиваться. И ты можешь мне признаться.

Но он все молчит.

Сегодня хорошая погода, поэтому мы паркуемся у школы и пешком идем в Кэп на наши первые занятия. В этом году, как и в прошлом, у нас два урока порознь и один вместе – социолингвистика. Я мечтала об этом предмете с тех пор, как прочла о нем, но сначала мне пришлось взять начальный курс социологии.

Вот вам описание программы: Соц .310 – это введение в социолингвистику, изучает социальное использование языка. На этом курсе студенты ознакомятся с происхождением и эволюцией языка среди современных носителей. Особое внимание будет уделено тому, как язык определяет социальное группирование общества и как отдельные слова меняют значимость и значение, переходя от группы к группе.

Этот предмет был словно создан для меня. И сейчас он – единственное, чего я жду с нетерпением.

– Так что там со Стефаном? – спрашивает меня Стью. – Ты виделась с ним? Вы разговаривали?

Я качаю головой:

– Ни то, ни другое.

– Сегодня вы наверняка увидитесь. Ты готова?

– Жду с ужасом. Но я отрепетировала несколько возможных реплик.

– Они тебе не пригодятся. – Стью пожимает плечами.

– Знаю. Поэтому я решила, что поздороваюсь с ним широкой теплой улыбкой и дружеским «Привет».

– Изобрази-ка.

– Не могу. Я же не в той ситуации сейчас. Это будет выглядеть тупо.

– Ну Джози, давай, – он подталкивает меня локтем.

– Ладно, – я останавливаюсь, набираю побольше воздуха, медленно улыбаюсь и говорю «Привет».

– Ага, – кивает Стью. – Ты и правда не в той ситуации. Очень тупо выглядит.

Я хлопаю его по плечу:

– Я же говорила. Когда я его увижу, все получится отлично.

– Просто скажи «Привет».

– Хорошо. Мне просто хочется сказать это так, чтобы он понял, что все еще нравится мне как друг, даже если я ему и разонравилась.

– Удачи тебе. – Но тон его говорит: «закатай губу обратно».

Но я не собираюсь так запросто отказываться от дружбы или верить, что любовь и ненависть соседствуют на эмоциональной шкале. Мне нравится Стефан, и у меня есть все основания полагать, что он будет нравиться мне всегда.

Но потом я захожу в класс социолингвистики, и все меняется.

Комната была полна людей, и их взгляды случайно встретились…

Я читала десятки различных вариаций этой фразы и не думала, что такое может произойти за пределами викторианского романа. Но это происходит. Прямо сейчас.

Я вижу Его – Его, Которого Не Встречала Раньше, – в одном из окон. Прекрасная каштановая рама, так хорошо оттеняющая цвет его волос. Внезапно, в долю секунды, меня настигает некая осязаемая сила, подобная сейсмической волне, но она не сбивает с ног, а обволакивается вокруг, а потом врывается в мое тело, где скручивает мне желудок, сжимает легкие и бьется в сердце. Звуки затихли, превратившись в неясное бормотание. Весь окружающий мир померк. Я не могу пошевелиться и в то же время чувствую, что научилась летать. И вот – с ногами, прибитыми к земле, и крыльями, готовыми к полету, – я ловлю на себе его взгляд: его глаза цвета неба смотрят мне прямо в душу, и он улыбается. Кивает мне, всего раз: элегантный, утонченный и предназначенный одной мне жест приветствия. Только для нас двоих.

Даже после года тренировок я бы не смогла так поздороваться со Стефаном Коттом.

Что же это такое?

Сердце колотится. Дыхание убыстряется. Ни то, ни другое мне более не подвластно. Я умудряюсь сделать шаг ему навстречу, но тут меня останавливает более земная энергия.

– Куда сядешь? – спрашивает меня Стью, широко расставив руки.

Я на пару секунд задерживаюсь у трех стульев, что стоят слегка правее центра, и провожу проверку органами чувств. Сквозняка нет, резкого света нет, дурных запахов нет, посторонних звуков тоже. Если сидящий рядом со мной свистит носом, пахнет маринованными огурцами или чем-нибудь еще съедобным, мне надо пересесть. Немедленно.

– Вот тут неплохо, – говорю я, и мы разбиваем стоянку.

Так как урок начнется через несколько минут, я думаю, что, наверное, надо бы познакомиться с парнем, который вызвал во мне такую странную – почти сверхъестественную – реакцию, и узнать, кто он такой и что вообще происходит. Мистер Шатен в Очках, наверное, тоже жаждет знакомства, потому что он уже два раза посмотрел на меня с тех пор, как наши взгляды впервые встретились. Посмотрел и улыбнулся.

Он стоит, окруженный четырьмя учениками, которых я знаю по предыдущему году. Поэтому я подхожу с ними поздороваться.

Девушка по имени Саманта, дружелюбно-сдержанная третьекурсница с вечно сложенными на груди руками, приветствует меня кивком и говорит:

– Эй, Джози, как прошло лето?

– Спасибо, неплохо. А у тебя?

– Тоже хорошо. Я как раз рассказывала о своей стажировке, и тут оказалось, что он… – она кивает в Его сторону, и сердце мое издает глухой удар.

– Я Итан, – говорит он, протягивая мне руку, и голос его звучит сердечно и уверенно.

Какое изысканное имя.

– А я Джози.

– Рад знакомству, Джози.

– И я рада, – Итан, произношу я про себя и даже сдерживаю вздох. – Я раньше не видела тебя на кампусе. Ты новенький?

– Да. И в Кэпе, и в Колумбусе.

– Тебе тут понравится. Люди очень приятные.

– Да, я уже так и понял, – говорит он, показывая жестом на меня и Саманту, и та, не выпуская себя из крепких объятий, говорит:

– Люди тут отличные.

– Ну и хорошо. – Итан смотрит на часы. На часы?! – Наверное, пора начинать.

Начинать?

– Извини, Джози, – говорит он, легонько трогая меня за плечо, выходит в центр аудитории и решительно произносит: – Ну что ж, прошу садиться, и мы начинаем. Добро пожаловать на курс Социологии 310: Введение в социолингвистку. Меня зовут Итан Глейзер, и следующие пятнадцать недель я буду вашим преподавателем.

Глава 17

Наступает один из тех моментов, когда меня оглушает шумный и стремительный поток мыслей. Я пропускаю то, что говорит дальше Итан – доктор Глейзер, профессор Глейзер, как мне его вообще называть?! – но внезапно вижу, что ученики садятся в круг, и я механически копирую их движения.

Когда я снова включаюсь, то слышу, как он говорит: «…буквально несколько минут, чтобы представиться. Я буду первым». Так поступали почти все мои преподаватели в Кэпе. Особенно когда, как и на социолингвистике, аудитории маленькие и курс предполагает коллективное обсуждение.

– Как я уже сказал, зовут меня Итан Глейзер, и вы можете звать меня просто Итан. Я просто преподаватель, а не профессор, да и, – он слегка улыбается, – я не думаю, что вы намного младше меня. Так что имени будет достаточно. Или называйте меня «мистер Глейзер», как вам удобнее. Мне двадцать шесть. Я получил степень магистра социологии в Чикагском университете, где пару лет занимался научно-педагогической деятельностью, но потом решил пойти в народ, и вот я здесь.

Я тут совсем недавно, но пока мне все нравится, – он смотрит на меня – НА МЕНЯ – и улыбается, говоря: – Люди здесь очень приятные.

Ну, что там еще… Я занимаюсь бегом. Где у вас тут проходят пятикилометровые кроссы? Мне нравится играть в хоккей и футбол. Я играю на гитаре, немного пишу музыку… так, что дальше? Ах, да, – он смеется. – Мне нравится самая разная музыка, но втайне я фанат группы Styx.

Стью пихает меня локтем, спихивая глупую улыбку с моего лица и почти спихивая меня со стула. Я делаю вид, что ищу что-то в рюкзаке, чтобы не показалось, что я страдаю странными конвульсиями, от которых время от времени падаю со стульев.

Когда приходит мой черед представиться, я говорю:

– Привет, меня зовут Джози Шеридан. Здесь я учусь на втором курсе, но еще я хожу в выпускной класс школы Бексли. Там я состою в командах по бегу и по волейболу. Я бегаю пятикилометровку, поэтому… – я смотрю на Итана, – могу поделиться списком соревнований. За год их бывает целая куча.

Он кивает и – ах! – снова улыбается.

Я рассказываю что-то про свою специальность, хотя едва помню, на кого учусь, а потом:

– И я тоже большая поклонница группы Styx. Но только тех лет, когда там пел Деннис ДеЯнг. И мне не стыдно в этом признаться. Кому угодно расскажу.

– Она это может, – подтверждает Стью.

– Школа? – удивленно переспрашивает Итан.

Он же новенький. Я совсем забыла. Почему из всего списка «Смотри, Сколько У Нас Общего» его привлекает как раз этот неподходящий пункт?

– Они со Стью местные гении, – говорит парень, которого я помню с прошлого семестра, футболист. – Им обоим лет по двенадцать.

– Ага, – сухо отвечаю я. – Мы просто высокие для своего возраста.

Почти весь класс хихикает, включая самого Итана, а потом он задает самый неловкий вопрос в мире:

Сколько именно у тебя на заду прыщей?

Ну, то есть:

– Простите, что спрашиваю, но сколько вам лет?

– В октябре будет шестнадцать, – говорю я, притворяясь, что сказала: «Мне почти тридцать, и у меня есть дом, работа и бывший муж».

– Пятнадцать? И вы уже на втором курсе? Ого.

– Жуть какая, правда? – поддразнивает нас Мистер Футболист.

– То есть вот на кого равняется группа? – спрашивает Итан, и в ответ слышится стон «даааа», это у нас так шутят. Стью это веселит, но я чувствую, как щеки мои розовеют. В смысле, чувствую жар. И он не утихает, а даже наоборот, когда Мистер Футболист добавляет:

– Но вообще они ничего, крутые.

Правда?

Мы ничего?

И в каком смысле он сказал «крутые»? На каком языке: «Боже мой», «Боже мой 2.0»? Язык футболистов? Язык Стефана? Нет, не он. Или он? Мысли у меня путаются.

– Раз уж мы тут откровенничаем, – говорит Итан, – я в школе был таким же. Закончил в шестнадцать, поэтому, – он смотрит на нас со Стью, – я хорошо вас понимаю.

– То есть вы нам сейчас рассказываете, что в своем классе были умником, – продолжает Мистер Футболист.

– Ага, – отвечает Итан. – Но! – Он предупреждающе поднимает палец. – Я никогда не ходил с портфелем.

– Круто, – говорит Мистер Футболист.

Итан кивает Стью, чтобы тот начал рассказывать о себе, а потом еще кому-то, пока мы все не представляемся. Я не слышу ни слова. Я слишком занята размышлениями о том, что только что узнала про Итана. Но главным образом – о своей первоначальной реакции на него. И о том, что я уже могу сказать ему то, чего так и не дождался Стефан: что да, мне кажется, я могу однажды в тебя влюбиться, в будущем. Вполне возможно. Очень даже возможно.

Мне хочется остаться после занятий, поболтать еще с Итаном, может, вместе выйти из аудитории, но сегодня этому не суждено случиться. Саманте не терпится продолжить разговор о Чикаго. Мы со Стью собираем вещи и идем к Фэйр-Граундс.

По пути я пишу Кейт.

Я – Кейт, 9:54

Что бы ты сказала, если бы я сообщила тебе, что только что испытала что-то невероятное к парню, которого только что встретила. Не знаю, что это такое, но, похоже, все серьезно, но есть…

– Что пишешь? Роман? – спрашивает Стью. Я игнорирую его и продолжаю печатать.

Я – Кейт, продолжение, 9:55

– некоторые временные сложности?

Кейт – мне, 9:56

Джози! Что случилось?!?!

Я – Кейт, 9:56

Понятия не имею. Нечто подлинное.

Кейт – мне, 9:57

Расскажи мне все!!!!

Я – Кейт, 9:58

Только честно: ты веришь в любовь с первого взгляда? или хотя бы в то, что это может стать любовью?

Кейт – мне, 9:59

Джози!! Да, да, да, да! Скорей бы поговорить! XOXO

Я выключаю телефон и всю дорогу к Фэйр-Граундс широко улыбаюсь. Возможно, Кейт и права. Может, это и будет мой лучший год.

Есть только одна сложность: я не верю в любовь с первого взгляда. Но, может, я ошибаюсь.

Глава 18

Я – маме из школы Бексли, 12:57

По французскому у меня миссис Беквит. Она идиотка.

Мама – мне, 12:58

Смирись.

В этом году в школе у меня всего два предмета, да и те днем: Французский для продолжающих и Экономика государства.

Весь шестой урок французского я не замечаю миссис Беквит. Меня всецело занимает одна мысль: должен быть способ узнать, что это такое. Это – то, что случилось со мной сегодня утром в Кэпе. Со мной и Итаном.

На Экономике государства я отвлекаюсь от своих размышлений: от Кэсси Райерсон (она сидит передо мной) пахнет блинчиками. Это ничуть не лучше, чем маринованные огурцы: тоже ведь еда. И если вы не едите прямо сейчас и не находитесь на кухне, от вас не должно пахнуть пищей. Можно почистить зубы щеткой или нитью, прополоскать рот, проветриться – что угодно. Запахи еды хороши там, где люди едят. Не в классе. Да и в конце концов, кто же благоухает блинчиками в два часа дня? Блины едят на завтрак.

И вот я не могу сосредоточиться на своих чувствах к Итану, пока не подхожу в три часа к своему шкафчику. Но и тут мои размышления прерывают: я внезапно слышу пронзительные крики Джен, неожиданно радостные возгласы Эмми и шумный восторг четырех других участниц нашей волейбольной команды, которые, как говорит нам каждый год тренер, должны быть лучшими подружками.

Они ждали весь день, все лето, все школьные годы, чтобы наконец отметить начало выпускного года. И я праздную вместе с ними, на их языке. Подражаю их обычаям: обнимаюсь, широко улыбаюсь, изображаю, что от восторга мне нечем дышать. Но не верещу. Есть некоторые иностранные слова и выражения, которые я не в состоянии воспроизвести, и визг – как раз из таких. Еще одно – восклицание «вуху!». Из моих уст эти слова никогда не прозвучат естественно, поэтому я и не пытаюсь.

– Поверить не могу! Мы выпускники. До чего клево! – Джен обнимает меня уже второй раз, и я говорю:

– Да, точно. Этот год будет лучшим из всех.

– Ага. Ой, слушай, – Джен достает из рюкзака камеру, – мне так нравится этот фотоаппарат. Только недавно его купила. Подожди. Вот, – она хватает за руку первого попавшегося человека, – сфоткай нас, а?

Я улыбаюсь фотографу. Но выдавить из себя заготовленное приветствие так и не получается. Слабым голосом я говорю: «Привет, Стефан».

Он щелкает фотоаппаратом, кивает мне и уходит. Джен и остальные девчонки принимаются охать и говорить что-то вроде «О, Джози!» и «Все еще наладится, Джози». Эмми подходит поближе и злорадно шепчет: «Вот видишь! Любовь и ненависть – практически одно и то же».

Сегодня вечером я накрываю стол на пятерых. Значит, придет Джофф. Он объявляется через пять минут после Кейт, которая, входя, говорит с ним по телефону. А потом и он сочится через дверной проем, проскальзывает к Кейт, пытается высосать из нее кровь, но мы-то бдим, поэтому он всего лишь быстро целует ее в знак приветствия.

Он пристрастился целовать маму в щеку и изредка пытается проделать то же и со мной, но всякий раз его попытки оборачиваются неловким замешательством. Поэтому обычно он меня клюет. И изредка подмигивает.

– Джофф, – говорю я в ответ, делая ударение на «фф».

Перед самым ужином Кейт пожимает мне руку и шепчет:

– Сегодня вечером. Когда уйдет Джофф. Я хочу услышать все!

И я широко улыбаюсь: я одобряю ее план. Но все это – и улыбка, и одобрение, и план – рассыпается в прах от первой же реплики Джоффа в паузе после молитвы.

– Так что, Джози, – говорит он, – Кейт сказала, у тебя сегодня был важный день. По ее словам, ты влюбилась с первого взгляда. Знаешь, такому явлению есть научное подтверждение.

Кейт пихает Джоффа локтем и слегка хмурится, но не настолько слегка, чтобы мы не заметили.

– Что? – шепчет он.

Мои родители продолжают ужинать как ни в чем не бывало и ждут дальнейших сведений.

– Да, это правда, – отвечаю я. – Я пала жертвой чар.

– Чьих? – спрашивает мама.

– Футбольной команды Кэпа. Увидела, как они тренируются, и сердце мое дрогнуло.

– Собираешься в этом году развлекаться по полной, Джози? – спрашивает отец. – Превосходно. Но сначала познакомь их с нами.

– Вы с мамой сами сказали, что в этом году я начну встречаться со студентами университета.

– Нам лучше знакомиться с ними по одному или целой командой?

– Зависит от того, как Джози будет с ними встречаться.

– Встречайся со всеми сразу, – слегка нервно советует Кейт.

– Нет, я решила брать по одному в неделю. Хватит на… м… на девяносто недель. Это первый тур. Во втором я буду видеться только с теми, кто мне понравится. Опять же, раз в неделю. И в течение следующих нескольких лет буду сужать круг, пока их не останется всего несколько штук.

– Свидания на выбывание. Отличный план, – говорит папа. – Ты, конечно, понимаешь, что ты и большинство твоих кавалеров уже закончите университет к тому времени, как будет выбран победитель. Вряд ли ты еще будешь жить в Огайо.

– Значит, мне придется приезжать на электричке. Или им.

Папа продолжает обсуждать этот план, а Джофф, поймав мой взгляд, беззвучно шепчет «Прости» и смотрит на меня с неподдельным огорчением. Удивительно. Я слегка киваю в его сторону, чтобы показать, что он прощен. Странное дело, я злюсь не на него, а на Кейт. Но все же пусть думает, прежде чем говорить. Я сама не всегда так поступаю, но…

Позже мы с мамой остаемся на кухне одни. Моем посуду после ужина. Отец с Джоффом уединились в кабинете, разговаривают про антиквариат. А где сейчас Кейт, мне совершенно безразлично.

– Спасибо, – говорит мама, когда я беру стеклянную форму для выпечки из ее мокрых рук и вытираю полотенцем. Она смотрит на меня с такой легкой ухмылкой и в таком ожидании поднимает брови, что я признаюсь:

– Да, сегодня в Кэпе я познакомилась кое с кем, кто, кажется, мне понравился. Я думаю, что он сможет очень даже сильно мне понравиться. Когда-нибудь.

– Я так и поняла. Когда-нибудь сможет.

– Да. Когда-нибудь, – повторяю я вполголоса и пытаюсь отогнать от себя тоску. Такой безнадежной далью повеяло от этого слова. Когда-нибудь. Я прочищаю горло и пытаюсь счистить темное пятно на столь прекрасном воспоминании.

– Похоже, он правда идеальный. Милый, умный. И даже любит Styx.

– Но он старше тебя.

– Старше, – говорю я. Когда-нибудь я тоже буду старше.

Как можно одновременно любить слово и так его страшиться?

– Ну что ж, – говорит мама. – Мы, правда, пообещали, что когда тебе исполнится шестнадцать, разрешим тебе встречаться с мальчиками из университета. Но правило…

– …Я помню правило. Вам надо сначала с ним познакомиться. Мне кажется, это правило придумали лишь для того, чтобы папе было кому показывать свой антиквариат.

– Да, именно для этого, ты права.

– Может, поэтому ему и нравится Джофф. Он пока еще новичок у нас и не знает всех папиных историй про кровопускания и лекарства против женской истерии. Кстати, Кейт не мешало бы подлечиться от этой болезни.

– Нам с отцом Джофф нравится по многим причинам, и не последняя из них заключается в том, что он делает Кейт счастливой. Кстати, она не истеричка.

– Ну, а как насчет того, что меня он делает несчастной?

– Ты же не выходишь за него замуж.

– Он будет членом нашей семьи. И у семьи должно быть право голоса.

– Тогда я своим голосом отменяю твое голосование, милая, – говорит она и уходит с кухни.

– Я еще не закончила агитировать, – кричу я ей вслед.

– Да, вижу, – говорит она. Я остаюсь на кухне и наслаждаюсь легким ароматом грязных ног.

Посуда уже давно вымыта, и вот наконец я слышу, как отъезжает от дома машина Джоффа. Кейт стучит в дверь моей спальни и входит со словами: «Джози, можно войти?» Я сижу за столом лицом к двери. Руки и ноги у меня скрещены, и я готова дать ей отпор.

– Джози, позволь мне объяснить, – говорит она и торопится сесть на угол кровати поближе ко мне. – Да, да, я сказала Джоффу про твои смс. Наверное, не стоило этого делать. То есть правда не стоило. Надо было спросить у тебя. Но, Джози, я просто… я просто была так взволнована, и мне хотелось поделиться новостью с Джоффом, и он тоже очень обрадовался. Это большое событие. Мы счастливы, вот и все. Хотели все разузнать и сказать тебе, как мы рады. И… прости, что рассказала ему, не спросив тебя. Пожалуйста, не злись.

– Ладно.

– Нет. Ты злишься.

– Я не знаю, злюсь я или нет. Но мне очень странно, что ты могла так поступить. Ты абсолютно точно свихнулась, когда решила выйти за него. Будто ты перестала быть мне сестрой.

– Не вини в этом Джоффа.

– Я не его виню, а тебя. Теперь мы не сможем делиться секретами? Как сестры?

– Джози, прости меня. Я не знаю, что еще сказать. Прости, пожалуйста, – она протягивает руку к моему колену.

Но я резко разворачиваюсь к столу:

– Ага, хорошо. У меня много дел.

– Чем занимаешься?

– Математически вычисляю, когда наступит «когда-нибудь».

– Что? Ты хочешь сказать, что простишь меня только «когда-нибудь»?

– Да. И это очень непростое уравнение, поэтому, пожалуйста, закрой дверь с той стороны.

Когда я слышу, как щелкает щеколда на двери, я обновляю экран компьютера и заново ввожу поисковый запрос: +наука +любовь с первого взгляда.

Глава 19

Ученые уже давно пытаются выяснить, возможна ли любовь с первого взгляда. Я нашла в Интернете одну занимательную статью: там описывается, как исследователи наблюдали за знакомством Седрика и Аделины, двух участников эксперимента. По тому, как продолжились ухаживания пары, был сделан вывод, что они влюбились друг в друга в первые три минуты знакомства. Аделина опередила Седрика. Лишь дочитав до конца статьи, я обнаружила, что Седрик и Аделина – орангутанги. Автор многословно рассуждал о том, что такой же феномен, возможно, касается и людей тоже. (А еще павлинов и бобров.)

Похоже, что в нас заложена возможность любви с первого взгляда и проявляется она, когда мы впервые смотрим на человека, который соответствует нашим представлениям о Ппотрясающем Ппартнере.

Перед тем как забраться в кровать, я пробегаю глазами еще пару статей. Засыпаю я с мыслью о том, что, если верить ученым, я вполне могла сегодня влюбиться. Ппрочитанное кажется мне вполне пправдоподобным.

Стью – мне, 7:33

Нет.

Софи – мне, 7:33

Да. А что?!

Джен – мне, 7:33

ОМГ да!!!!!

Эмми – мне, 7:33 a.m.

После третьего маминого развода – нет.

Это все – ответы на мое смс: «Ты веришь в любовь с первого взгляда?»

И я пишу им: Просто прочла тут одну статью…

В четверг днем мы с миссис Истердей пьем чай с песочным печеньем у нее на крыльце, которое она называет «комнатой мистера Истердея». Он любил это место больше всех остальных в доме. Она хранит его письменный прибор точно там же, где он его оставил.

Я задаю ей тот же самый вопрос, и она говорит:

– О боже, нет. Когда мы только познакомились, мистер Истердей мне совсем не понравился.

– Правда? – Стоит ей заговорить о нем, и я не могу сдержать улыбку. Миссис Истердей кажется мне более солидной и величественной версией Джен Ауэрбах. Пусть губы ее и остаются неподвижными, но, когда она упоминает мужа, все ее лицо улыбается.

– Совершенно, совершенно не понравился. Я подумала, что он просто пижон.

– А что поменялось?

– Ничего, – кажется, она немного удивлена моим вопросом. – Просто я узнала его получше. – Миссис Истердей ласково смотрит на его фото в морской униформе. – И я очень рада, что так получилось. Подумать только, чего бы я лишилась, если бы поверила первому впечатлению.

– А если бы первое впечатление было хорошим? Ему бы вы поверили?

– Проработав учителем в школе двадцать лет, Джози, я научилась воздерживаться от суждений, пока не узнаю человека получше. Иногда первое впечатление было верным. А иногда нет. Тут не угадаешь.

– Ох, – только и говорю я и обвожу пальцем тиснение на черной коже бювара: заглавная И.

Я иду домой через двор миссис Истердей и пишу смс Стью: У тебя бывают дни, когда жизнь кажется ужасно запутанной?

Стью – мне, 5:18

Только когда у меня есть девушка.

Я – Стью, 5:19

Теперь я, кажется, тебя понимаю.

Стью – мне, 5:20

И кто он?

Я – Стью, 5:20

Нет никакого «его». Но, может, будет.

«Когда-нибудь», – тихо говорю я и издаю долгий, медленный и растерянный вздох, который, я уверена, вылетает в форме заглавного «И».

В пятницу Итан читает лекцию, «чтобы сразу расправиться со всякой скучищей», и все время смотрит на меня. Я пишу подробный конспект об истории социолингвистики и ее происхождении из трех отдельных дисциплин: социологии, лингвистики и антропологии. Временами я киваю, чтобы он знал: меня ужасно увлекает и его предмет, и он сам.

Он превосходный лектор. Не читает по бумажке: то есть знает, о чем говорит, то есть ему важна его наука. И это еще одна наша общая черта.

На следующей неделе мы приступим к нашему семестровому проекту по вариативности языка. Мы будем собирать единицы речи – слова или фразы, – которые для разных людей значат разное. Возьмите, к примеру, слово «круто»: его часто повторяет (или повторял) Стефан, который, кстати сказать, теперь и не смотрит в мою сторону. В зависимости от обстоятельств и интонации «круто» у него значило:

1. Как интересно.

2. Я одобряю это (мне это нравится).

3. Никогда не видел этого раньше и не слышал об этом.

4. Я не то чтобы против.

После того как мы зарегистрируем тридцать разных употреблений выбранной фразы, ну, или через десять недель (смотря что наступит раньше), мы проанализируем данные с учетом пола участников, их возраста, места жительства и всего такого, а потом напишем отчет. Некоторые мои сокурсники жалуются, что придется собирать целых тридцать примеров. А я абсолютно спокойна, потому что вращаюсь в различных социальных кругах, у которых совершенно особые языки. Я думаю, задание это просто легче некуда, и мне даже жаль, что нужно писать всего один отчет.

Мы с Кейт на этой неделе каждое утро видимся за завтраком, даже в понедельник, на который выпадает День труда, и у меня нет возможности сбежать от нее в школу. Поэтому большую часть утра я провожу с миссис Истердей. И вот наступает среда, и Кейт снова прихлебывает кофе и терпеливо дожидается, когда я закончу завтрак.

В последние пару дней она пыталась вовлечь меня в беседу, обсудить новости, и я отвечала ей предельно вежливо: Хм-м. Она отлично говорит на джозийском и знает, что пока не надо требовать от меня многословных ответов.

Сегодня она говорит:

– Джози, ты ведь уже не злишься на меня, правда? Я же попросила прощения. Что я еще могу сказать?

– Как мне теперь доверять тебе в важном, если ты все разболтаешь Джоффу?

– Не буду. Обещаю. С этого дня я не говорю ему ничего, что ты не разрешишь.

– Мне еще и разрешать? Я думаю, ты сама должна понимать такое. Что с тобой случилось?

– Ничего не случилось, Джози. Я хотела поделиться твоими хорошими новостями с человеком, которого люблю больше всех в мире. Больше я этого без твоего разрешения не сделаю.

– Возможно, – говорю я и ухожу из дома, больная неясной тоской.

В конце пары Итан говорит:

– Ну, что ж, хватит на сегодня языковых общностей. – И, как обычно, кто-то задерживается в аудитории, чтобы поговорить. Но только не Стью: он проголодался и говорит, что подождет меня где-нибудь у Фэйр-Граундс. А я медлю, неторопливо собираю книги и надеюсь, что сумею выйти из комнаты одновременно с Итаном, но тут слышу, что Саманта говорит что-то про Styx.

– У них есть какие-нибудь известные песни?

– «Lady, Babe», «Come Sail Away», – говорит Итан, но Саманта отрицательно качает головой.

– «Mr. Roboto», – подсказываю я.

– А, знаю, – отзывается Саманта. И Мистер Футболист добавляет:

– Такая ненапряжная песня. Мне нравится.

И я прямо-таки слышу, как перевожу у себя в голове эту фразу: «такая ненапряжная» значит «хорошая», «это хорошо». Я уже переводила это сотни раз, а то и больше. Особенно популярно это выражение на кампусе, но на моем языке так не говорят. Такими переводами я занимаюсь весь день, каждый день, но в последнее время, не знаю уж почему, больше обращаю на это внимание.

Все пришли к соглашению, что «Mr. Roboto» (тут я цитирую Мистера Футболиста) «рулит».

Я присоединяюсь к компании, когда они выходят из аудитории, и мы говорим о музыке, не только про Styx. Во всяком случае, пока не оказывается, что мы с Итаном идем с кампуса вдвоем.

– Нам по пути?

– Похоже на то.

– Можно я спрошу у тебя кое-что, Джози? Как получилось, что в пятнадцать ты уже в выпускном классе?

– Ну, мне уже почти шестнадцать. Третьего октября будет, в этом году выпадает на пятницу. Отметьте в своем календаре и помните, что скидки на подарки скоро заканчиваются.

– Пришли мне список пожеланий насчет подарков.

– Хорошо. В общем, второй класс я проскочила.

– А я третий. А Стью?

– Стью уже семнадцать. Никогда ничего не пропускал. Включая обед.

– Вы, похоже, очень дружите. Вы… встречаетесь?

– Мы со Стью? Нет. – Я устремляю взор вдаль и стараюсь, чтобы голос мой звучал непринужденно. – Мы оба сейчас ни с кем не встречаемся.

Он отвечает веселым кивком, и я не знаю, как это истолковать.

Мы подошли к перекрестку и ждем светофора. На той стороне стоит Стью, поедая кекс размером с мяч для софтбола. И этот кекс наверняка не первый.

– Мне говорили, что кофейни здесь лучше, чем на кампусе, – говорит Итан.

– Фэйр-Граундс, – указываю я рукой. Там, где стоит Стью. И я сама иду туда же.

– Ничего, если я присоединюсь?

– Ничего. Мы ходим сюда каждый день после занятий.

– Зря ты это сказала. Теперь вы от меня не отвяжетесь.

– Да мне и не хочется.

– Как мило.

Загорается зеленый. Мы переходим улицу, и я снова чувствую эту волну, этот поток энергии, который подхватил меня в прошлую среду. Теперь, идя с ним бок о бок, мне хочется спросить, чувствует ли он то же самое. Но наши отношения еще не на той стадии, чтобы обсуждать физические признаки влюбленности или исследования касательно любви с первого взгляда. Лучше подождать.

У нас еще будет время без конца говорить и об этом, и о многом другом. Я надеюсь, что будет.

– Так какая у тебя любимая песня Styx?

– Я влюбилась в них после «The Best of Times». Это первое, что я у них услышала.

– Любовь с первого прослушивания? – игриво интересуется он.

– Именно. И преданность моя с годами не ослабевает. А у вас какая любимая?

– Ох, должен признаться, что «Lorelei», – отвечает он. Как жаль, что меня зовут не Лорелей.

Я думаю о Лорелей,

И кругом голова.

Порхает – бабочки нежней,

Шаги слышны едва.

– Наверное, в твоей школе не так уж много поклонников Styx, – говорит Итан.

– Вы хотите сказать, что величайший музыкальный талант всех времен не может получить мирового признания?

– Нет. Просто, хм-м-м, нечасто встретишь фаната Styx младше тридцати.

– Забавно, что вы это сказали. У нас в семье шутят, что мне вот-вот исполнится тридцать.

– И я понимаю почему. Видимо, ты во всем такая? Любишь не то, что твои друзья? Тебе ближе люди постарше?

– В чем-то да. Во многом даже. Но вот до удобной обуви я не дошла. То есть я понимаю, что у нее есть свои плюсы. Но у меня нет удобных ботинок. Пока что.

– Слушай, Джози, а если бы у тебя был выбор между наикрутейшей вечеринкой в пятницу вечером и, скажем…

– Стряпней на пару с соседкой, которой за восемьдесят?

– Да.

– Я выберу готовку с миссис Истердей. Мы отлично ладим. С ней есть о чем поговорить.

– Истердей?

– Имя что надо, а? Но на вечеринки я тоже хожу. Просто мне там не так уютно, как с миссис Истердей.

– Почему? Что в тусовках тебе не нравится?

– Поначалу все нормально, но быстро надоедает. Весь этот шум, крики, пьяные, все эти люди, которые на тебя натыкаются… Все надоедает! И мне просто приходится уходить.

– Ох! – Кажется, он обрадован и взволнован этой мыслью. – Слушай, а если на рубашке попадется узелок или бирка…

– Я не могу ее носить.

– Чрезмерная возбудимость органов чувств.

– Именно.

Этот термин был придуман польским психологом, который одним из первых всерьез занялся изучением одаренных детей. Он обнаружил, что люди с очень высоким IQ излишне чувствительны к некоторым импульсам – свету, звукам, запахам, текстурам. Чувствительны до такой степени, что это порой мешает им нормально жить.

– Ты – единственный человек из моих знакомых, который знает, что это такое, – говорит Итан. Стью вообще-то тоже знает, но я об этом молчу. – Мы, кажется, очень с тобой похожи, Джози. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить обо всем этом с понимающим человеком, моя дверь всегда открыта.

– Правда? Спасибо.

– В любое время. Я серьезно. Я знаю, как редко встречаются люди, которые понимают, кто ты такой и через что тебе приходится проходить. Такие люди попадаются не часто, и это большая удача.

Люди, которые говорят на одном с тобой языке, хочу добавить я, но вместо этого говорю: «Да, это правда».

Он довольно кивает – или мне только кажется, что довольно.

К нам присоединяется Стью, и он спрашивает Итана:

– Ну и как вам Кэп после первой недели?

– Ничего, нравится, – он смотрит прямо мне в глаза, и у меня от его слов краснеют уши. – Люди очень милые, общительные и с отличным музыкальным вкусом.

– Угощайтесь, – говорит Стью, протягивая нам кекс.

– Вот, – комментирует Итан. – Я как раз об этом. Куда ни пойдешь, люди везде предлагают тебе свои кексы.

– Да, мы такие, – отвечает Стью, откусывая гигантский кусок.

– Похоже, ты нас с Джози опередил.

– Зкшк.

– Закуска, – перевожу я.

По пути внутрь Итан спрашивает:

– Вы обычно остаетесь в кафе или берете еду с собой?

– Обычно сидим тут, – отвечаю я.

– А я сегодня просто возьму с собой кофе.

Здесь, в Фейр-Граундс, официанты такие расторопные, что на его заказ у них уходит всего тридцать две секунды, чтоб их.

– Но, может, в следующий раз и посижу. Ты ужасно аппетитно ешь этот кекс.

– Вжмт ппжбвчь.

– Возьмите попробовать, – поясняю я.

– В другой раз. Ну, еще увидимся, – говорит Итан, желает нам хорошего дня и машет на прощание у дверей.

Я поворачиваюсь к Стью и спрашиваю:

– А Джен Ауэрбах знает, что ты не носишь носки со швами?

– Допускаю, что нет.

– А ты не думаешь, что ей следует знать?

– Нет. Мне важнее выяснить, может ли она ходить в непарных носках со швами.

– Я знаю, что она тебе нравится.

– На самом деле я бы хотел это узнать про всех, но как-то редко разговор заходит.

– Ну, ничего, я сама выясню у нее. Все ради тебя!

– Да, я так с самого начала и спланировал, чтоб ты ее расспросила.

– Она тебе нравится.

– Так же, как тебе нравится препод? – говорит он с коварной ухмылкой.

– Что?! – протестую я.

– Я видел, как ты шагала рядом с ним. Тебе явно было уютно.

– Мы говорили про Styx. Как мне еще было выглядеть?

– Ладно, ладно, – он все так же ухмыляется и пожимает плечами.

– Ешь свой кекс, – командую я, и на языке «Джози» это значит «заткнись», что, в свою очередь, переводится с «Боже мой» как «Ты прав, и мне нечего ответить».

Позже в тот же день, пока мы возвращаемся в школу и шагаем почти в ногу, я погружаюсь в раздумья о тексте «Лорелей»:

Я думаю о Джозефине:

Кругом голова.

Порхает – бабочки нежней,

Шаги слышны едва.

Я позвонил ей, «Приезжай» услышал я в ответ.

Лишь в восемь встретимся мы с ней, но сил дождаться нет.

Порхает бабочки нежней,

Скажу сегодня ей:

«Джозефина, давай жить вместе…»

Стью не спрашивает, о чем я думаю. Мы никогда не спрашиваем о таком друг друга. И не потому что нам неинтересно. Просто мы оба знаем, что перебивать другого невежливо.

Глава 20

Утро пятницы. Не успела я поставить рюкзак на пол, как ко мне подходит Итан и спрашивает с той восхитительной интонацией, которая бывает только тогда, когда близкие друзья говорят о чем-то личном:

– Сегодня у тебя урок кулинарии с миссис Истердей?

– Сегодня я торчу у него дома, – указываю на Стью.

– Повеселитесь там, – говорит Итан и идет к парте в первом ряду, а Стью спрашивает:

– Что, правда?

– Ага. Нам с Софи надо кое-что проанализировать.

– Что именно? Только не говори, что Джоша.

– Ладно. Мы обсудим обычай обезьян вычесывать блох. Является ли пускинг врожденным или появляется в результате социального давления, – я строю гримасу. – Ну, конечно, мы будем обсуждать Джоша.

– Пускинг?

– Ага. Ловля блох среди…

– Я знаю, что значит это слово.

– Твоя осведомленность о гигиене приматов – это как раз то, что мне в тебе нравится больше всего.

– Я думал, ты намекаешь на мою бороду, – он тянется ко мне подбородком. – Хочешь погладить?

– Сколько еще ты намерен с ней ходить?

– Собирался сбрить завтра, но теперь придется оставить, а то еще подумаешь, что я побрился ради тебя.

– Я тебя не просила от нее избавляться. Я спросила, сколько ты еще намерен с ней ходить.

– И подразумевала, что рано и поздно я от нее избавлюсь.

– Да я даже не понимаю, зачем она тебе.

– А просто чтоб была. – Он морщит лоб и показывает пальцем в другой конец аудитории, где Итан готовится к занятиям: – Слушай, а откуда он узнал про миссис Истердей?

В ответ я молча улыбаюсь. Мне нравится, что у нас с Итаном есть общий секрет. Похоже на шутку для своих: объединяет и придает отношениям личный оттенок.

Неплохо для начала.

Позже я возвращаюсь домой вместе с Софи. В этом году ее выбрали главным художником для ежегодного альбома выпускников. Ее подчиненные собираются каждый день после занятий, как раз во время моей тренировки по волейболу. Если кто-то из нас заканчивает пораньше, то просто тусуется с друзьями (примечание для Джоффа: да, у меня все еще есть друзья!) и ждет. Стью бы тоже ждал нас после своего футбола, если бы Софи снова не влюбилась. Говорит, у него уши вянут от ее щебетания о Джоше: ему больше нравятся жалобы после расставания.

Всю дорогу до дома Софи описывает, как идеально флиртует Джош Брандстеттер. Но она пока не хочет с ним встречаться. Прошло всего две недели с начала учебного года, и, по мнению Софи, пока еще слишком тепло и зелено для идеального сезона любви.

– Лучше всего влюбляться осенью, – говорит Софи. – Когда ночами начинает холодать и листья становятся разноцветными. Обожаю это время, – она быстро поворачивается ко мне. – Но я не тороплю события. Он знает, что нравится мне. Просто не знает насколько.

– Понимаю. Ты просто продлеваешь начальную стадию.

– Продлеваю начальную стадию… Да, именно!

– Я слышала, что сегодня он назвал тебя горячей штучкой.

– Да заткнись ты! Кому он это сказал?

Я перечисляю пару его друзей.

– Заткнись! – повторяет она. В ответ я улыбаюсь.

«Заткнись» – это слово, которое я выбрала для проекта по вариативности языка. В зависимости от контекста оно переводится как:

1. Перестань говорить.

2. Спасибо.

3. Неправда.

4. Ты шутишь.

5. Ты прав, и мне нечего ответить.

Со среды у меня уже набралось четыре примера, и папа купил мне в магазине канцтоваров специально для этого проекта тетрадь в твердой черной обложке. Нам пришлось обойти три магазина, прежде чем найти нужную. А еще папа купил маленькую тетрадь в коричневой обложке и с закладкой из красного шелка. Я спросила, для чего ему такая, и он ответил: «Интересно, да?»

Когда я возвращаюсь, машина Кейт стоит у дома, а на кухонном столе лежит адресованный сестре сверток из Victoria’s Secret. К нему прилагается записка:

Дорогая Джози,

Я купила это тебе на свадьбу, но отдаю раньше. Крайне фривольно для искупительной жертвы!

XO,

Кейт

Поднявшись к себе, я включаю на компьютере Lorelei, стягиваю футболку, швыряю ее на кровать и наспех надеваю новый лифчик: «с подкладками для экстремального эффекта пуш-ап», а потом щурюсь, словно старушка, на собственное отражение в зеркале. Наконец мне приходит в голову надеть очки.

Хм-м.

Я похожа на саму себя. Только с сиськами. Мне казалось, что я буду выглядеть… иначе. Задуманное Кейт превращение в прекрасного лебедя явно не удалось.

Джозефина, давай жить вместе. Там-пам-пам. Сиять, как звезды, еще лет двести.

Я листаю каталог, который был вложен в коробку с лифчиком: пытаюсь понять, что я делаю не так. Встаю, скрючившись: зад вперед, колени чуть согнуты, руки обвиваются вокруг тела. Так, еще кое-что. Нужно распустить волосы. Взъерошить как следует. Стараясь не менять позы, я зову Кейт.

– Да? – Она входит в комнату, чуть не прыская со смеху.

– Вот кто так вообще стоит? – вопрошаю я.

Мы перекрикиваем музыку:

– Джози!

– А ты так вставала перед Джоффом?

– Не буду я тебе рассказывать.

– Значит, да! – Я хихикаю и принимаю другие позы. – И вот так ведь тоже, да? – Я торжествующе вскидываю руку, а другой перекидываю волосы через плечо. – И так!

– Джози, – смеется Кейт и выключает музыку. – Мама!

– Не зови маму! – визжу я и быстро надеваю футболку, натягивая ее на свой новый бюст.

– Ее нет дома. Так как тебе обновка?

– Ну, не знаю, – я тычу пальцем в чашечки. Похоже, пуленепробиваемые. – А на вид как? – Выпячиваю грудь. – Как думаешь, Деннис ДеЯнг захочет теперь со мной спать? Надеюсь, что нет. Не хочу, чтобы он ради меня бросал жену.

– А он для тебя не староват?

– Еще как староват, но мне не нравится думать, что у него есть какие-то недостатки. Поэтому для меня он вне времени. Как и его божественный голос.

– Поняла. Так что, я прощена?

– Из-за этого твоего подарка? Нет. Ты прощена, потому что я люблю тебя. – Она крепко меня обнимает, а я говорю: – Но я не смогу это носить. Нелепость какая-то.

– Конечно, сможешь. У него отстегиваются лямки, и он отлично подойдет к твоему платью на свадьбу.

– И все же он выглядит нелепо.

– Под платьем будет смотреться просто блеск, уж поверь.

– Когда следующая примерка?

– Одиннадцатого октября.

– Это уже последняя?

– Я надеюсь, что да. Две уже было.

– Может, всего будет четыре.

– Четыре примерки?!

– Ага. Садись.

Я сажусь на край кровати, и она берется за расческу.

– И что, все подружки невесты опять придут? – спрашиваю я.

– Да.

– Тогда я не пойду.

– Пойдешь.

– Они меня бесят.

– Знаю, – говорит она, не давая мне огласить список жалоб. – Но будь с ними полюбезней. Они от тебя в восторге, особенно Мэдисон.

– Ты с ней дружишь, чтобы меня позлить? – Это я о ее лучшей подруге детства, Мэдисон Орр.

– Возможно, это тебя шокирует, но моя дружба с другими людьми тебя касается мало.

– Но их поведение очень даже меня касается.

– Мэдисон любит тебя.

– Мэдисон говорит обо мне в третьем лице, когда я стою прямо у нее перед носом.

– Да, так и есть. – Кейт слегка морщит нос. – Но это она не со зла.

– А еще тебя разве не раздражает, как она держит ручку? Берется за нее всеми пальцами и давит как ненормальная, – я пытаюсь неловко изобразить ее манеру письма.

– А ты расскажешь мне что-нибудь о том парне из Кэпа?

– Одно я могу сказать совершенно точно: если он так же держит ручку, то наши отношения обречены с самого начала. Но я знаю, что это не так.

– Огоо. То есть у вас уже отношения?

– Не знаю. Нет. То есть, конечно, мы состоим в некоторых отношениях. Учебных, – я поворачиваюсь, чтобы взглянуть ей в лицо, и она садится. – Но мне, правда, кажется, что между нами есть связь.

И я подробно рассказываю ей обо всем-всем-всем, что касается его. Обо всем, кроме фамилии: каждую восхитительную мелочь, особенно те из них, что подчеркивают наше сходство. Когда я заканчиваю свою восторженную речь (и даже во время нее я не забываю о знаках препинания), Кейт спрашивает: «Сколько ему лет?» Я словно на полной скорости врезаюсь в стену. И ведь видела ее, но решила не обращать внимания.

Бах! Ой!

Эммм.

– Он старше, – отвечаю я и валюсь обратно на кровать.

Туше.

– Джози, что такое? Сядь.

– Не могу. Лифчик меня перевешивает.

Я почти ничего из-за него не вижу. Хорошо, что Кейт ложится рядом и утыкается в меня плечом.

– Старшекурсник?

– Нет, но он старше, и я… – Даже выговорить ничего не могу, поэтому просто шумно выдыхаю и закрываю глаза.

– Тебе почти шестнадцать, то есть почти тридцать. Иногда. А в другие времена – двенадцать.

– Как-то не очень утешительно звучит.

– Знаю, что нет. Но просто знай: ты не похожа на обычных шестнадцатилетних девочек. И я уверена, что Итан это видит.

– Он видит, что мне шестнадцать. И я вижу. И ты. И весь мир.

– Но тебе же не вечно будет шестнадцать

– Знаю. Кейт, я правда знаю, и я твержу себе, что, возможно, когда-нибудь мы узнаем друг друга получше, и я, может, ему понравлюсь. Очень понравлюсь. Но до этого еще так далеко, а мне-то он уже нравится. Очень. И я не знаю, что делать с этими чувствами. Я даже не знаю, что это за чувства. Их много, и они настоящие, и я совсем запуталась.

– Просто не пугайся этих чувств, – говорит она, снова садясь. – Любовь – это очень серьезная штука.

– Ты думаешь, это любовь?

– Может быть. И если это так, то она продлится долго. И тебе нужно просто смириться. Любовь нельзя решить, как уравнение по математике.

– Я все могу решить, как уравнение по математике. Ну, почти все.

– Но не это. А какая у Итана фамилия?

– У него нет фамилии. Он как Стинг, Мадонна, Боно. Просто Итан.

– Я не буду гуглить его.

– Еще как будешь. – Я приподнимаюсь на локте.

– Да, наверно, буду, – она хихикает.

– И что, твое чувство к Джоффу тоже серьезное и огромное?

– Мое чувство к Джоффу очень настоящее и очень сильное. И я знаю, как ты к нему относишься, поэтому лучше пойду.

Она уже стоит в дверях, когда я спрашиваю ее:

– То есть ты правда его любишь? Его?!

– Джози, – она вздыхает. – Мы мило поболтали, и мне нравится говорить с тобой об Итане, но ты хочешь все испортить и заводишь разговор про Джоффа, чтобы можно было его оскорблять…

– Нет, не поэтому! Это просто приятное дополнение.

– Ну вот, началось. Все, я ухожу.

Она закрывает за собой дверь, и я остаюсь в комнате одна, вся в расстроенных чувствах и в лифчике, который, что бы там ни говорила Кейт, чрезвычайно нелеп. Чтобы заполнить эти чашечки, мне придется напихать их носками, хомяками или чем-нибудь еще.

Через пару минут я собираю волосы в хвост и пытаюсь освободиться от лифчика. И тут меня осеняет. Так вот что он символизирует! И этот лифчик, и контактные линзы, и проколотые уши – все это изменения и улучшения, которые предстоят мне в будущем. Я швыряю бюстгальтер в ящик комода, закрываю его и в бессилье валюсь на кровать. Какое тупое слово.

Когда?

Глава 21

В субботу утром, когда я спускаюсь к завтраку, папа сидит за столом. Что-то поменялось. Что-то совсем, совсем неправильно. Упаковка хлопьев стоит не на той полке. Молоко – не в том углу холодильника, а миски сушатся над раковиной.

Я быстро оцениваю ситуацию. Миски. ВСЕ миски. Молоко. Хлопья. Все? Вот вообще все?

Я смотрю на отца. Он сидит за столом, по лицу расплылась маниакальная улыбка. Он наблюдает за мной с ручкой в руке, и перед ним раскрыт его новый блокнот в кожаной обложке.

– Очень смешно, – говорю я.

– Не обращай на меня внимания. Я просто наблюдаю.

Я вытираю миску и приступаю к приготовлениям, сначала убрав все на свои места. И сразу пришлось все вынимать обратно.

Спустя двадцать минут я кричу папе из туалета на нижнем этаже:

– И опять очень смешно!

Он вынул туалетную бумагу из держателя и положил на унитаз два рулона от конкурирующих производителей. Несколько секунд уходит у меня на то, чтобы пощупать бумагу и понять, какой же пользоваться. Вернувшись, я сообщаю об этом папе и добавляю:

– На работе затишье, что ли?

– Просто интересуюсь своими девочками, – он записывает что-то в блокнот. – Фиксирую твою реакцию на непредвиденные изменения в окружающей среде.

– Ненавижу непредвиденные изменения в окружающей меня среде. Мог бы просто записать это и не мучиться.

– Самостоятельно предоставленные сведения обычно неточны. А еще мне очень нравится ставить опыты.

– А для Кейт ты какой опыт задумал?

– Свадьба и так уже станет отличным экспериментом. Если бы я мог устроить ее в пробирке, то так бы и сделал.

– Если бы я проводила опыты касательно свадьбы, я бы написала в своем блокноте, что Кейт изменилась к худшему, и свернула бы лавочку ради ее же блага. Отменила свадьбу, пока никто не пострадал.

– Согласен, что Кейт сейчас не в себе, но по большей части это просто следствие стресса. После свадьбы она снова придет в норму.

– Не могу согласиться, что именно свадьба изменила Кейт и что эти изменения временны. Я заметила упадок сестричества задолго до того, как была объявлена дата, но после помолвки. Следовательно, Джофф, как единственная новая переменная в наших отношениях как сестер, является причиной ее падения.

– И как же проявился этот упадок сестричества?

– Нарушенные обещания, а также прямая и косвенная критика моей внешности, – я поднимаю три пальца один за другим. – Вчера мы отлично поболтали. Она была похожа на прежнюю Кейт, но, естественно, все поменялось, когда разговор зашел о Джоффе. Между нами словно стена выросла. Кейт, услышав его имя, просто встала и ушла. – Я вздыхаю. – Ага, и еще она делает то, что он говорит, просто потому, что это он ей сказал.

Я думаю о молчании, что длилось несколько недель, и о жесте дорожного патрульного.

– Знаешь, а ведь вполне может быть, что он хитрый манипулятор, и Кейт лишь пешка в его руках. Может, он задумал совершить какое-нибудь преступление. Зря вы с мамой так спокойны на его счет.

Папа закрывает блокнот и кладет ручку на стол.

– Что в нем тебе нравится меньше всего?

– У меня есть список из восемнадцати пунктов, в число которых входит то, как он произносит фамилию «Ренуар». А можно сделать так, чтобы он мне не подмигивал? Дикость какая-то.

– И какой пункт из списка самый важный?

– Кейт из-за него поменялась. Теперь она его невеста, а не моя сестра. Росс такого с Мэгги не проделывал.

– Кейт не стала тебе меньше сестрой просто оттого, что выходит замуж.

– Еще как стала. И, похоже, я одна это замечаю. Он встает между нами.

Мы с папой обмениваемся долгим серьезным взглядом. В его глазах я читаю, что он воспринимает мои слова всерьез. А мои, как я надеюсь, говорят ему, как я страдаю. Гораздо сильнее, чем если бы дело касалось только произношения французских фамилий.

– Ты хочешь, чтобы я поговорил с Кейт?

– Я хочу, чтобы ты отменил свадьбу. Я серьезно.

– Я не собираюсь отменять свадьбу, но применю свои профессиональные навыки, – он ставит руки в боки.

– Как?

– Постараюсь наблюдать за происходящим непредвзято. Насколько смогу.

– А если я права? Если ты увидишь, что Джофф и правда встает между мной и Кейт, что ты будешь делать?

– Наверное, поговорю с Джоффом, – подумав, отвечает он. – Очень серьезно поговорю. Обещаю тебе.

– Хорошо. Потому что если он джентльмен, то сам отменит свадьбу, чтобы восстановить гармонию в нашей семье. У нас была гармония, пока не появился он. Ты должен это признать.

– Признаю, – говорит папа.

– Спасибо, – благодарю я, чмокаю его в щеку и собираюсь уходить.

Но стоит мне повернуться, как он берет меня за руку и приглашает сесть обратно в кресло:

– Я сделаю, что смогу, Джозефина. Но и ты тоже сделай.

– А что я смогу?

– То же, что и я. Я рассчитываю, что ты понаблюдаешь за Кейт и Джоффом и постараешься быть непредвзятой, и…

– Но я…

– И, – говорит он погромче, – у тебя получится, если ты постараешься.

– Но я уже знаю, что он ей не подходит.

– Правда?

– Да, и я жду, когда вы тоже это заметите.

– Ха! – Он наклоняет голову назад, а потом возвращается к своему блокноту.

Я бреду в комнату, принюхиваясь к запаху чужих ног. «Ха» никогда, никогда не значит просто «ха». Уж точно не на языке доктора Шеридана. У него ужасно много значений, о которых надо догадываться самой. В этом, собственно, и смысл этого слова.

Если позвонить Джен Ауэрбах, то сразу услышишь ответ на еще не заданный вопрос. В моем случае она угадывает, зачем я звоню, в шестидесяти шести процентах случаев. Но сегодня она ошиблась, ответив: «Начало в шесть».

– Я не приду.

Сегодня вечером она собирает у себя всех волейболисток на ежегодную встречу команды. В прошлом году я весь вечер продремала и проснулась, когда девочки сооружали для меня шляпу из фольги. Я дождалась, пока они закончат. Мы смастерили головные уборы для всех игроков и пофотографировались в смешных позах. А еще мы обнимались, смеялись, перекрикивали громкую музыку и ели холодную пиццу. Очень утомительно.

Эмми напилась и отключилась; придя в себя, она обнаружила, что превратилась в мумию из фольги. Насколько я знаю, она распсиховалась, наорала на нас и целую неделю не разговаривала с Джен. Я-то сама к тому времени уже ушла: отправилась домой в половине одиннадцатого. Трезвая и в шляпе.

– Ну, Джооооози, – говорит Джен. – Почему нет?

Я отвечаю, что у нас опять семейный ужин, и она расспрашивает меня про свадьбу Кейт. Я сдержанно отвечаю.

А потом она говорит:

– А Стью придет?

– Нет. А что?

– Просто интересно.

– Нет, сегодня будет только наша семья и временный жених.

– А, ясно. Круто. Хорошо. Позвони мне потом.

– Договорились. Хорошего вам вечера!

А почему она спросила про Стью? Я знаю, что он все еще ей нравится. А теперь мне интересно: вдруг она знает, что ее чувство взаимно?

Вечером я прихожу на кухню, и Джофф уже тут как тут. Мэгги с Россом тоже приехали. Джофф стоит рядом с Кейт, утюжа ей спину рукой, а она распространяется о том, какого потрясающего фотографа они нашли и какие у него удачные ракурсы. И вот Джофф снова берется за свое: он мне подмигивает.

Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел моего раздраженного взгляда, и сразу за этим закатываю глаза. Уверена, это выглядело впечатляюще. И почему родители не засняли меня на видео?

– Его фото – это произведения искусства, – сообщает Джофф родителям. – Если у вас есть хоть какой-то вкус, вы сразу их оцените. Если не поручить свадебные фотографии мастеру своего дела, то, давайте уж признаем, – он издает напыщенный смешок, – смысл делать альбом вообще пропадает. Лучше уж сэкономить и доверить это дело какой-нибудь тете или бабушке.

– Восхитительно, – говорит отец. – Восхитительно! Пойду позвоню тете Тут и попрошу ее привезти свой полароид.

– Ну, папа, – хихикает Кейт.

– Ты вообще видела, как она снимает? Тетя Тут – гений. Никто и не догадается, что она хотела сфотографировать. Вот что я называю искусством.

– Ну, тут все зависит от определений. – Он принужденно фыркает.

Тете Тут, папиной сестре и жене дяди Вика, семьдесят восемь лет. Она отказывается носить очки на людях, потому что, по ее мнению, они придают ей неряшливый вид. Все ее фотографии до единой получаются размытыми.

– О, кстати. Я кое-что принес к сегодняшнему ужину, – говорит Джофф и осторожно вытаскивает из сумки бутылку вина и протягивает ее сначала папе, а потом Россу.

Похоже, женщинам на вино смотреть необязательно.

– Хм-м-м, – абсолютно незаинтересованным тоном говорит папа, глядя на бутылку.

То же делает и Росс.

Хм-м – как и ха! – это одна из тех восхитительных реплик, которые могут значить что угодно, и если бы Джофф говорил на языке Шериданов, он бы понял, что папа на самом деле сказал: «Я слежу за тобой».

– Это вино, – вещает Джофф, разливая его по бокалам, – родом из Мальборо, Новая Зеландия.

Я пристально разглядываю листья салата, а остальные ждут, пока Джофф раздаст всем бокалы.

– Сначала принюхайтесь, – говорит он, демонстрируя редкий и невероятный талант нюхача.

Он оставляет бутылку на столе рядом со мной. Я склоняюсь и принюхиваюсь так, словно в последний раз в жизни втягиваю воздух в легкие.

– Пахнет вином, – говорю я, но никто не обращает на меня внимания. Кроме мамы, которая пускает в ход свой фирменный взгляд.

– А теперь сделайте маленький глоток, – говорит Джофф. – Чувствуете нотки персика и мускатной дыни?

Все кивают. Я рву листья салата, словно именно в них содержится вся суть тирады Джеффри Стивена Брилла.

– А теперь еще глоток. На сей раз обратите внимание на послевкусие.

– Лимон? – пытается угадать Кейт. Джофф улыбается и качает головой.

– Нет. Грейпфрут. Это очень ароматное вино с ярким вкусом. Лично мне особенно нравится его тягучее цитрусовое послевкусие.

– Насладитесь этим ароматным и ярким вином сорта Совиньон Блан с нотками мускатной дыни и персика, почувствуйте его тягучее цитрусовое послевкусие, – в полной тишине говорю я. Теперь все смотрят прямо на меня. – Это написано на этикетке.

– Хм-м-м, – Джофф отворачивается от меня. – Ну что ж. Значит, я прав.

– Это просто поразительно. Какая, с позволения сказать, удивительная точность формулировок, – говорю я с деланым энтузиазмом, и мама тихонько одергивает меня: «Джозефина!»

– Я немного увлекаюсь сортами вина, – объясняет Джофф и щурится на бутылку, словно впервые ее видит. – Редко читаю этикетки.

Делая вид, что читает, он издает торжествующее «Ха!», а потом возвращает бутылку на стол и склоняется надо мной, чтобы зарезать. Но вокруг слишком много свидетелей, поэтому ему приходится просто прошептать с кривой улыбкой:

– Знаешь, Джози, мухи лучше слетаются на мед, чем на уксус.

– А с чего бы мне вообще ловить мух?

И – сам напросился! – теперь подмигиваю уже я.

Почти весь ужин он молчит. Сегодня у нас спагетти, поэтому Джофф не спускает с меня глаз. Когда наступает одна из неизбежных пауз в разговоре, я пугаю всех до смерти, шлепая ладонью по столу. ШМЯК!

– Прошу прощения, – говорю я, после того как мама просит меня объясниться.

Я улыбаюсь Джоффу:

– Мне показалось, что это муха.

Пристальный взгляд папиных чернильно-синих глаз, а также его поза (он сидит неподвижно, слишком неподвижно, и это неудобно и невежливо) говорят мне: «Дорогая моя, на сегодня твоих выходок уже хватит».

На кухне после ужина, когда воздух гудит от разговоров и звона посуды, папа строго шепчет мне:

– Принуждать объект к желаемой реакции – значит утверждаться в своем предубеждении. Твои наблюдения теряют в таком случае всякий смысл.

– Прости, – шепчу я в ответ и понимаю, что настал мой черед помолчать. Особенно после того, как папа завершает наш разговор серьезным «Ха».

Глава 22

7. Стью Вейгмейкер

Написано идеальным почерком Джен.

Мы выгибаем шеи или склоняемся поближе к ней и Эмми, пока они сравнивают свои списки. Десять выпускников, с которыми я бы отожгла. Сегодня пятница, двадцать шестое сентября. Через тридцать пять минут у нас начнется матч, но, естественно, есть дела и поважнее.

В данный момент наш тренер находится в раздевалке, читает нотации команде из Джефферсон Вилладж (вчера они влипли в какую-то глупую историю) и напоминает им, что участницы команды должны быть лучшими подружками. Она говорит об этом и нам. Каждый год.

Лично я не понимаю, почему членство в спортивной команде должно тут же придавать статус лучших друзей всем игрокам, независимо от совместимости характеров. Но раз уж так принято в субкультуре, к которой я принадлежу (и которая обычно вполне меня устраивает), я смиряюсь.

В команде принято много обниматься: странные объятия в форме буквы Х: натягиваешь рукава на пальцы, склоняешь голову набок, скрещиваешь руки вокруг шеи подружки ладонями кверху. Похоже на начало танца болельщиц, только между помпонами находится чужая голова. В прошлом году, когда я прошла в школьную команду и обнаружила, что все девочки здесь обнимаются именно так, мне пришлось учиться этому искусству.

Это, опять же, вопрос культуры. Наверное, как поклоны для японцев. Я практиковалась дома, и теперь поговаривают, что я лучший обниматель в команде. Девочки даже говорят: «Обними меня, как Джози», и мне приходится им уступать – всем своим «лучшим подружкам» и еще паре девочек из Джефферсон Вилладж. Никто не знает, каким диким это мне кажется. Наверное, окажись я в Японии, так же относилась бы к поклонам. Я, конечно, вряд ли там окажусь, но, если доведется, я заранее потренируюсь перед поездкой, и все мои новые японские друзья будут говорить: «Поклонись мне, как Джози». Естественно, на японском.

И, вернувшись, я почувствую то же облегчение, что часто испытываю после тренировок. Без обид, волейбольная команда! И ты, японский народ, тоже не обижайся. Просто подолгу жить среди чужаков бывает сложно.

Итак, мы продолжаем гнуть шеи и склоняться ниже, пока Джен и Эмми сравнивают свои списки. Восемь пунктов у них совпадают (пусть и не в одинаковом порядке), но у обеих под первым номером значится Джош Брандстеттер. Эмми широко улыбается и говорит: «Надо же, как иронично!»

– А еще это совпадение, – добавляю я, и она шутливо шлепает меня по ноге, одновременно улыбаясь мне стервозной улыбкой (ну, знаете, такая, с прищуренными глазами). Я знаю, что ей не понравилась моя поправка и что игривость ее лишь притворна.

По правде говоря, эти списки нужны не для того, чтобы вычеркивать из них пункты. Ни Джен, ни Эмми не борются за звание главной потаскушки класса. В данный момент этот титул носит Кэсси Райерсон – та самая, от которой противоестественно пахнет блинчиками. Но я не думаю, что тут есть какая-то связь с ее моральными качествами.

Меня слегка удивляет, как легкомысленно Джен и Эмми относятся к возможности «замутить». Я бы ни за что не согласилась составить такой список независимо от того, в какую культурную среду была бы погружена. А еще я не могу определиться: то ли я рада за Стью, что Джен упомянула его в своем списке, то ли расстроена, что он занял лишь седьмую строку.

Теперь я даже не вполне уверена, что Джен ему подходит, и к концу матча (который мы, кстати, выигрываем) сомнения совсем меня одолевают. Я сажусь рядом с Джен на полу в спортзале, и мы вместе растягиваем мышцы после игры.

– Можно тебя спросить?

– Да, конечно.

– Почему ты добавила Стью в свой список?

– А ты разве не согласна, что за лето он стал такиим красавчиком?

– Ну, может быть, – я быстро сравниваю нынешнего Стью и такого, каким он был в мае. Я заметила перемены, но не подумала, что они повлияли на его красоту. Мне-то казалось, это обычные для подростков изменения. Хм-м-м, думаю я про себя, а потом снова сосредотачиваю внимание на Джен.

– Нуууу, – растягивает она слово. – Вот насчет его бороды у меня есть сомнения. То есть клево, что она у него растет, но не знаю, как целоваться с бородатым парнем.

– Ага. А можно еще спросить? Что именно значит этот ваш список?

– Что значит, то и значит. Я буду не против, если между нами что-то случится.

– Слушай, я все равно не понимаю.

– Джози, ты просто прелесть. Такая смешная.

– Я серьезно. Я не знаю, значит ли это, что тебе нравятся конкретно эти парни. В смысле, насколько серьезно ты настроена в отношении них. Скажи, это все просто про «замутить», или ты не против серьезных отношений с ними?

– А что? Стью что-то обо мне говорил? – Она начинает улыбаться открытым ртом.

– Да нет, мне просто интересно, – говорю я и поднимаюсь на ноги.

Джен тоже встает.

– Ну, Джози.

– Нет. Он ничего не говорил. Я просто спрашиваю тебя про список. Стью – один из моих лучших друзей, дело в этом.

– После нас, – чуть ли не нараспев говорит Джен и тут же ловит меня в крестообразное объятие.

– Ты же помнишь, что я говорила тебе? Что он не подходит для серьезных отношений?

– Он просто еще не встретил правильного человека. Или встретил, но они пока не встречаются. Боже мой, Джози, а что, если это я? Что, если это из-за меня он станет верным и преданным? Потому что ты же знаешь, что говорят. Надо просто встретить своего человека.

– И что тогда?

– Надо просто встретить своего человека, и перестанешь смотреть на других.

Она болтает всю дорогу до раздевалки, и я хочу перебить ее, но не нахожу нужного момента.

Мне хочется спросить: Но разве это не всегда так? Что встречаешь не своих людей, пока не найдешь своего супруга?

И даже тогда… Как понять, что это он?

Глава 23

Понедельник, двадцать девятое сентября. Я начинаю свой тайный и волнующий отсчет до пятницы, моего шестнадцатого дня рождения. Вот тогда и закончится ничтожная жизнь пятнадцатилетней. И тогда же официально начнется великий роман Софи и Джоша Брандстеттера. Полили дожди, подступили ночные заморозки, и листья на всех деревьях в городе окрасились в осеннюю палитру, призывая Софи вытянуть из Джоша признание в любви.

Он объяснился в прошлую пятницу, когда был у нее в гостях, и Софи ответила ему так, как только одна она может:

– Я знаю.

Она работает над коллажем, подбирая для него цвета разных драгоценных камней. Хочет подарить картину Джошу в пятницу утром, перед школой. И вместо подписи начертать «Я тебя люблю» в нижнем углу. Каждый год она подписывает открытки на мой день рождения теми же самыми словами.

Просто удивительно, как по-разному можно понять одни и те же слова, даже в написанном виде.

Я только что присела рядом со Стью за наш обычный столик в Фэйр-Граундс. Если считать с начала месяца, то Итан сопровождал меня сюда не реже двух раз в неделю. Иногда он сидит несколько минут со мной и Стью. Иногда берет кофе и уходит. Но разговоры наши всегда проходят просто потрясающе. Он знает, какие вопросы задать и о чем: «Расскажи, что ты подумала, впервые увидев клип на «Mr. Roboto»? Можешь ли ты одновременно учиться и слушать музыку? Как тебе мой стиль преподавания?»

Именно это он спросил у меня сегодня утром, буквально пару минут назад.

– Джози, только честно… – начал он.

– То есть я могу говорить нечестно? – шутливо спросила я. Ну, почти шутливо. Ладно, я не шутила, но постаралась, чтобы это прозвучало как шутка.

– Ага, – он одарил меня улыбкой. – Ага, можно было этого и не говорить, ты права. Но мне правда интересно, что ты думаешь по поводу наших занятий.

– О, все отлично! Мне очень нравится.

– А вот… А мой стиль преподавания тебе как? Может, я слишком много говорю? Вам интересно меня слушать? Понятно?

– Я думаю, – я хотела добавить «что ты идеален», но вместо этого сказала: – Вы прекрасно справляетесь, и менять ничего не нужно.

Он кивнул. Довольно. Облегченно. И мне стало приятно, что это именно я сумела его успокоить.

Я – Кейт, 11:52

Если Итан просит меня высказать мнение о себе, о своем стиле, что это может значить?

Кейт – мне, 11:53

Что ему важно, что ты думаешь!!!!!

Я ставлю телефон на блокировку и поднимаю глаза. И встречаюсь взглядом с Итаном: он уходит, держа в руке свою огромную синюю термокружку с кофе. Он машет мне свободной рукой. Я машу в ответ и поворачиваюсь к Стью. Он нелепо улыбается мне с набитым ртом, прожевывая огромный кусок бутерброда.

– Что? – спрашиваю я.

Он изображает, как я машу рукой. В его исполнении получается очень по-девчачьи.

– Он мне помахал. Я помахала в ответ. Простая вежливость.

Стью глотает, ограничивается мычанием и с довольным видом приканчивает бутерброд.

– Просто посиди в тишине и пожуй, – прошу я Стью.

– А йшт длй.

А я что делаю?

– Поверить не могу, что Джен Ауэрбах считает тебя красавчиком.

Он улыбается еще шире, и я демонстративно прихлебываю чай, не глядя в его сторону. Но размышляю при этом о его бороде и длинных волосах и крайне изумленной улыбке, и потому у меня вырывается:

– Ей не нравится твоя борода.

– Может, ради нее я и побреюсь.

Я ворчу: «Отлично». Как же меня все достало! Особенно этот непонятно откуда взявшийся запах чужих носков.

– Джози! – радостно приветствует меня Кейт, когда я вхожу через черный ход.

– Кейт! – отвечаю я ей в том же духе.

Они с мамой сидят за кухонным столом. Перед ними разложена целая гора бумаги: списки гостей, план рассадки, ответы на приглашения, которые были высланы две недели назад, планы насильственного переворота в Клубе округа Колумбус, где будет происходить торжество.

– Я уже решила, что подарю тебе на день рождения, – объявляет Кейт.

– Вот и хорошо, потому что сегодня уже пятница.

– Линзы. Контактные линзы! – Она поворачивается к маме. – Вот и решение проблемы. Она наденет линзы на мою свадьбу.

– Какой такой проблемы? – Я кладу рюкзак на пол и наливаю себе огромный стакан воды.

– Больше никого в очках на фотографиях не будет, – отвечает Кейт. – Ты бы ужасно выделялась.

– Когда будут фотографировать, я сниму очки.

– М-м, Джози. Вряд ли ты сможешь остановиться на полпути к алтарю, снять очки, сфоткаться и надеть их обратно.

– Ну, вообще-то, – я делаю глоток, – вполне смогу.

– У тебя руки будут заняты цветами, – Кейт чуть ли не канючит.

– Обе руки?

– Джози, ну давай я куплю тебе на день рождения линзы.

Я сажусь на табурет рядом с папиным мини-баром и начинаю медленно крутиться.

– Я бы предпочла козу.

– Что-что?

– Козу. Я каждый год ее выпрашиваю, и, если подумать, это значит, – я останавливаюсь и смотрю на маму, – что я никогда не получаю того, что хочу.

– Ты переносишь лишения с удивительным мужеством, – отвечает она, и я, абсолютно довольная ответом, снова принимаюсь кружиться.

– Ты правда хочешь козу? – спрашивает Кейт.

– Да, и все, кто знает меня, знают, что я хочу козу. Интересно, а ты почему не в курсе?

– Но зачем тебе коза?

– Хочу научиться делать козий сыр.

– Зачем?

– Потому что не умею.

– Можно просто купить козьего молока.

– Если у меня будет коза, покупать не придется.

– А если у тебя будет корова, то и коровье не придется.

– Кейт, не глупи. У нас для коровы слишком маленький двор.

– Джози, это я глуплю? Ну ладно, неважно. Перестань вращаться. У меня от тебя голова кружится.

– Проверь вестибулярный аппарат.

– Ну, козу ты не получишь, поэтому остаются линзы.

– А тебе не кажется, что это несколько странное противопоставление? – Я останавливаюсь. – Речь не о том, чтобы подарить мне или козу, или линзы. Ты можешь купить мне что угодно. И, кстати, почему еще не купила? У меня день рождения уже через четыре дня.

Она пытается применить жест полицейского, но я с нарочитой драматичностью повторяю ее движение.

– И что дальше? – вопрошаю я. Она опускает руку.

– Я была занята подготовкой к свадьбе. – Она аж фыркает, словно это такой очевидный ответ, что не стоило и спрашивать.

– Ну что ж, я не хочу линзы. Просто пойду на свадьбу без очков.

– Ты… – Она шумно хлопает ладонями по столу и вздыхает. – Ты испортишь все снимки.

– Кейт, – пытается утихомирить ее мама.

– Она будет щуриться и испортит фотографии. Скажи ей, что нужны линзы!

– Скажи ей, что это просто тупая свадьба, а не коронация.

– Девочки.

– Джози. Ох! Ты ничего не понимаешь. Свадьба должна быть идеальной. Зачем ты усложняешь мне жизнь?

– Ну что ж, прости, что у меня миопия.

– Господи, Джози! – Она резко вскакивает из-за стола и марширует к себе в комнату.

– Она первая начала, – говорю я маме, делая полный оборот на табурете. – И вообще что-то с катушек слетает. У вас с папой есть серьезный повод для беспокойства.

– Мы с папой и так беспокоимся о Кейт. Она очень плохо переносит стресс. Однако мы и представить не могли, что ты станешь одной из причин стресса.

– Может, папе дать ей таблеточек?

– Джозефина, ты отказываешься от линз, просто чтобы досадить сестре?

– Я вообще не знаю, пойду ли на эту свадьбу. Даже если она состоится.

– Состоится. И ты пойдешь, – мама применяет свой командный тон.

– А линзы я не хочу. И мне не нравится, когда Кейт говорит, что либо я их надену, либо испорчу все фотографии.

– Да, это было чересчур. Я с ней поговорю.

– С папой тоже поговори, потому что сейчас он пропустил важный разговор, который доказывает то, что я ему недавно говорила о Кейт.

– Ладно. Но мне бы хотелось, чтобы ты примерила линзы.

– Ты что, серьезно?

Мама еле слышно вздыхает.

– У меня откроется язва роговицы.

– Не откроется.

– Я могу ослепнуть.

– Не ослепнешь.

Она ждет.

Я ковыряю под ногтем.

– Джозефина, я была бы благодарна, если бы ты примерила линзы ради моего мира и спокойствия. Может, тебе даже понравится их носить.

– А если нет?

– Я была бы благодарна, если бы ты их примерила, допуская мысль о том, что они тебе понравятся.

Кхм.

– Ладно, – говорю я и прокручиваюсь еще раз. – Ради тебя. Не ради Кейт, потому что мне вообще не понравилось, как она все это преподнесла.

– Спасибо.

– Но если я потеряю зрение, Кейт должна будет стать донором роговицы.

– Рада слышать, что ты подходишь к делу разумно. – Мама собирает бумажки и аккуратно рассовывает их по четырем разноцветным папкам.

Не успела я и тридцати двух секунд пробыть в комнате, как сюда без стука врывается Кейт, обнимает меня по-настоящему – а не по-волейбольному, – и мне становится трудно злиться на нее дальше. И все же я справляюсь.

– Спасибо, Джози, – говорит она и падает ко мне на кровать.

Я сижу у стола и притворяюсь, что занята домашним заданием (я его уже сделала).

– Тебе правда понравятся линзы, – говорит она. – Обещаю. Они такие удобные. И знаешь что? Тебе не придется носить эти нелепые защитные очки, когда играешь в волейбол.

– Почему это я не буду их носить?

– А еще, – ее, кажется, захватывает эта мысль, – вы не сцепитесь с Итаном оправами, когда будете… ну… близко.

Я таращусь на нее во все глаза. Наши отношения не выходят за пределы классной комнаты и разговоров по дороге к Фэйр-Граундс, а она уже представила, как мы неловко обжимаемся, стукаясь очками? Даже я в своих фантазиях не захожу так далеко. Не знаю, обидеться мне или обрадоваться.

– Джози, ну, правда, я не смеюсь над тобой. Просто так забавно: я представила, как вы сидите бок о бок в библиотеке, пишете дипломы или что-нибудь в этом духе, и оба в очках.

Все-таки обижусь.

– И почему же это забавно?

– Потому что так и есть. Типичная ситуация, – она встает и направляется к двери. – Два главных умника в классе. И оба в очках. Какая прелесть.

Она останавливается и говорит:

– Но через пару недель он увидит, какие у тебя огромные синие глаза, и влюбится по уши.

Что, правда?

– А еще у нас получатся идеальные фото. Остались только твои уши. Надо их проколоть. А потом волосы.

– Ты хочешь проколоть мне волосы?

– Ты просто душка. Нет, надо с ними разобраться.

– Разобраться?

– Ну, мы все будем укладывать волосы в день свадьбы. Я не хотела тебя обидеть, – быстро добавляет она.

– Ну ладно, – я недоверчиво щурюсь и провожаю ее взглядом.

Я молча вспоминаю, что ее не устраивает в моей внешности, и мысленно ставлю галочки: непроколотые уши, волосы, очки, сиськи (ну, уж какие есть). И, похоже, она только что сказала, что я забавно выгляжу.

Может, так оно и есть. Я никогда не выдавала себя за писаную красавицу и понимаю, что имела в виду Кейт: мозги на фото не видны. Может, мне просто затусить на свадьбе с Джоффом?

Ой.

Что это я такое подумала?

Глава 24

Мама, папа и Кейт (она явно не выспалась) поют «С днем рожденья тебя», когда я вхожу на кухню. А потом повторяют, когда папа выкрикивает: «Теперь еще разок, goioso!»

Goioso: весело.

Это музыкальный термин: обозначает настроение, связанное с темпом.

У отца красивый баритон, который Кейт унаследовала в виде красивого альта. А мне досталась только зависть: я умею попадать в ноты, но этим мои музыкальные таланты и ограничиваются.

После второго куплета начинаются поцелуи и объятья, и Кейт тут же все портит, спрашивая:

– А знаете, что еще сегодня за дата? Пять недель и еще один день до моей свадьбы.

– Ох, – отзываюсь я, утешая себя мыслью, что скоро увижу Итана и буду при этом старше.

Сегодня мой день рождения, а потому я позволяю себе предаться мечтам. Представляю, так сказать, что наши с Итаном дужки переплетаются. Спасибо Кейт, которая вчера нафантазировала это за меня. От одной мысли об этом у меня трясутся руки. И еще от собственной дерзновенности: я решаюсь вообразить, как, когда и где это произойдет. Я рисую себе его кабинет: мягкий свет настольной лампы, старинный деревянный стол, два небольших кожаных кресла, какие обычно ставят у камина, и по трем стенам – стеллажи с нагромождением книг. Я учусь на предпоследнем курсе. Или на последнем. Он уже ничего не ведет у нас, но я порой захожу к нему поболтать. Просто поболтать. Он говорит, что всегда рад меня видеть.

Мы беседуем часами – именно так, как я мечтала годами, – обо всем, что важно для нас обоих. У нас всегда находятся темы для разговоров, не возникает неловких пауз, не приходится тянуть время, придумывая, о чем бы еще поговорить. Но сегодня вечером мы начинаем говорить о нас. О том, как мы встретились, как влюбились друг в друга с первого взгляда (а ведь мы оба не верили, что такое возможно!). И постепенно мы замолкаем. Этот вечер напоен тишиной и многозначительными взглядами. И мы знаем. Знаем, что сейчас, прямо сейчас, больше всего на свете мы хотим поцеловать друг друга. И пока длится поцелуй, для нас не существует никого и ничего в мире.

Это будет ппотрясающе.

Моя страничка на Facebook и телефон ломятся от кратких поздравлений, бесчисленных смайликов и поцелуйчиков. Мне хочется ткнуть Джоффа в них носом, показать, что он был неправ. Но еще больше мне хочется, чтобы его замечание о друзьях перестало меня беспокоить. Смайлики и поцелуйчики. Посмотри-ка, Джеффри Стивен Брилл, сколько у меня друзей! Ну что, утерся?

Стью сидит в машине у дома и ждет нас с Софи. Через улицу я вижу, что он все-таки побрился. Ну, как тут не улыбнуться. Я подхожу к нему, он трет подбородок и говорит в открытое окно:

– Сообщи потом, что скажет Джен.

– А что я скажу, тебе не важно?

– Так я уже знаю, что ты думаешь. Обычно еще до того, как ты сама об этом узнаешь.

– Это ты так считаешь.

– Без бороды я тебе нравлюсь больше.

– Ты нравишься мне не больше и не меньше, чем раньше, – я рада, что могу его поправить. – Но я предпочитаю смотреть на тебя бритого.

– Почему?

– Борода не ассоциируется у меня с тобой.

– А, понял, – он критически осматривает мое лицо и тычет в него пальцем. – Моя безбородость – это то же самое, что твои очки.

– Точно.

– Видишь, как хорошо я знаю, что ты думаешь, – бахвалится он.

Софи выходит из дома, обнимает меня и забирается на заднее сиденье со словами:

– Ну что, маленькая именинница. Сегодня переднее сиденье – твое.

– А в Кэпе я буду большой именинницей.

Стью молчаливо кивает, когда Софи говорит:

– Странно это как-то.

– А мне нравится, – отвечаю я.

– Ну еще бы.

– А как там Джош? – Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на нее.

– Все прекрасно. – На секунду она возводит очи горе.

– Вот только не начинайте опять, – просит Стью.

– Да ты просто завидуешь.

– Да, я сам бы хотел встречаться с Джошем и потому завидую тебе. Только ему не говори.

– Нет, ты завидуешь, потому что у меня есть парень, а у тебя девушки нет.

– Не девушки, а женодруга. – Стью поворачивается ко мне с улыбкой.

– Ага. В Кэпе у меня был бы мужедруг.

– Будто у тебя сейчас его нет, – вполголоса говорит Стью, и я притворяюсь, что не слышу.

– Ребят, это звучит чудовищно. Хватит так говорить, – просит нас Софи.

Позже, высадив все еще несколько шокированную Софи у школы, Стью паркуется неподалеку, и мы с наслаждением бредем до университета. Небо сегодня бледно-голубое, с перистыми облаками. Наверно, будет дождь.

– А тебе никогда не казалось, что в этом есть нечто шизофреничное? – спрашиваю я. – Ну, «мужчина» и «женщина» здесь, – указываю на Кэп. – «Парень» и «девушка» – там.

– Я как-то не задумывался.

– А я вот много об этом думала.

– Ты вообще слишком много думаешь.

– Не меньше тебя.

– Да, но мы думаем о разном, – он как-то непонятно смеется.

– Это потому что ты парнемуж.

– Может быть.

– Просто в последнее время я часто замечаю такое. Не знаю почему.

– Возможно, ты просто стареешь. Когда жизнь клонится к закату, начинаешь смотреть на все иначе.

– Да, – столь же невозмутимо отвечаю я. – Должно быть, дело в этом.

– Кстати, с днем рожденья.

– Спасибочки.

Когда до Кэпа нам остается один перекресток и мы ждем светофора, Стью достает из рюкзака открытку и протягивает мне. Я открываю ее и вижу, что он оставил отпечаток руки на сложенном листе белой бумаги и раскрасил его так, словно это индейка в праздничном колпаке. Я читаю надпись: Вас поздравляет Енох, коварный деньрожденческий индюк.

Текст написан мелком. Коричневым.

Когда я наконец поднимаю взгляд, Стью отвечает кивком:

– Сам смастерил. Софи мне совсем не помогала.

– Очень впечатляет. Вне зависимости от текста. На каком бы он ни был языке.

Мы переходим дорогу, и я пытаюсь придумать, как бы перевести разговор на Джен Ауэрбах. Ничего не получается, и я пока решаю не трогать эту тему.

Когда мы приходим в класс, Итана еще нет. Стью смотрит на часы.

– Пойду сбегаю за кофе. Тебе чего-нибудь хочется?

– Мира во всем мире. Козу. Печеньку с шоколадной крошкой.

– Посмотрим, чем я смогу помочь.

Я принимаюсь за дело: достаю из рюкзака блокноты, папку и выбираю нужную ручку, и тут кто-то стучит по моей парте. Итан. Он смотрит на меня сверху вниз с улыбкой и говорит:

– С днем рожденья, Джози.

– Вы вспомнили!

– Конечно.

– Спасибо.

Он идет к своему столу, и я тут же сгибаюсь пополам, плечи к коленкам, и притворяюсь, что ищу что-то в рюкзаке. Только бы не увидел, как я покраснела. Судя по жару в щеках, румянец все не сходит. Я роюсь и роюсь. У меня тут было семь ручек. А должно быть еще больше. Значит, кто-то их у меня таскает, и я уверена, что это Кейт.

Понятия не имею, сколько он там стоял, – и сколько я думала о Воровке Кейт, – но когда я поднимаю глаза, то вижу Стью. Он смотрит на меня с озадаченным видом и спрашивает:

– Тебе помочь?

Я тут же извлекаю ручку из недр сумки:

– Вот, нашла.

Он просто кивает и кладет на мою парту печенье, завернутое в салфетку:

– Козы у них закончились.

– А мир во всем мире?

– Женщина в очереди передо мной взяла последнюю коробку.

– У нее была лента через плечо?

– Вообще-то да, была. Это важно?

– Это была мисс Америка. Ты взял у нее автограф?

– Нет, я испугался, что она странно держит ручку. Весь день бы потом об этом думал, – говорит он и косится в сторону.

Когда пара заканчивается, я медлю в аудитории. Говорю Стью, что еще побуду тут, а потом догоню его в Фэйр-Граундс. Мне даже не надо притворяться, что я что-то ищу: я просто собираю вещи, ловлю взгляд Итана и жду, когда он соберется.

– Идете в Фэйр-Граундс?

– Да, и спасибо, что ждешь меня.

– Всегда к вашим услугам.

Мы выходим.

– Расскажи мне, как у тебя с учебой.

– Где?

– Мда, в твоем случае нужно конкретизировать. Ну, и там, и там. Где тебе больше нравится?

– В последнее время и везде, и нигде. А вообще, здесь лучше.

– Правда?

– Обычно мне больше всего нравится прийти домой и расслабиться после стресса. В тишине и покое.

– Да, это всегда приятно. Расскажи мне о своем доме. Какие у тебя родители? Вы близко общаетесь?

– Я близко общаюсь со всей семьей. И с родителями, и со старшими сестрами.

– Тебе повезло, – голос его звучит немного печально.

– Да, я знаю, что повезло. А вы с семьей не дружите?

– Не особенно.

– Мне кажется, без семьи я бы просто медленно завяла и умерла. Или просто мечтала бы умереть.

– Увядание и смерть мне не грозят, мы просто не то чтобы очень близки… Выражаясь кратко, у нас мало общего, а противоположности не притягиваются. Но, – голос его звучит веселее, – вернемся к твоей семье. У тебя две старших сестры?

– Да, – и всю дорогу до Фэйр-Граундс мы говорим про них, я рассказываю, как их зовут, сколько им лет и всякое такое. О Джоффе я заговариваю в последнюю очередь.

Противоположности не притягиваются. Эта фраза крутится у меня в мыслях, пока я пью чай и ем второе печенье за день: его покупает Итан, хотя я и говорю ему, что не стоит. Говорит, это подарок на день рождения. Я бы предпочла козу, но лучше промолчу.

Мы присоединяемся к Стью (он сидит, обложенный едой со всех сторон) и разговариваем, пока Итан пьет кофе, а потом задерживаемся еще ненадолго. Обсуждаем Колумбус, музыку, Чикаго, попкорн, кино. Разговор течет очень естественно, и одна фраза цепляется за другую, вызывая новый виток беседы, и так далее, и так далее. Никаких долгих пауз, которые приходится заполнять неловкими кхм, ну вот и эээ.

Мои мысли непрестанно мечутся между тем, о чем мы говорим, и фразой «противоположности не притягиваются». Мы с Итаном уж точно не противоположности, и я все больше привыкаю к мысли, что мы с ним станем друг для друга чем-то большим… когда-нибудь.

Глава 25

Семейное празднование проходит просто отвратительно, причем отчасти по моей вине. Я настояла, чтобы ужин проходил там же, где и всегда: в нашем клубе, в Клубе округа Колумбус. Там же должен состояться свадебный прием Кейт и Джоффа, если только я не найду способа помешать этой свадьбе.

Весь вечер Кейт в мельчайших деталях описывает, как будет выглядеть клуб восьмого ноября, когда три сотни гостей в смокингах и вечерних платьях будут болтать, танцевать и пить за счастье молодых.

Триста гостей. Это весь мой поток и еще четверть учеников из параллели Софи.

Не единожды, но трижды за вечер мама увещевала Кейт, уговаривая ее прекратить свадебную болтовню. Под конец ей пришлось прибегнуть к строгому «Катриэна, достаточно. Сегодня день рождения твоей сестры».

Да, я говорю «единожды», но лишь в присутствии тех, кто хорошо знает джозийский. Если бы я сказала такое в школе, меня бы уже давно заперли в раздевалке. Я бы и не сопротивлялась: знала бы, что это мне по заслугам.

У всех нас французские имена в честь маминых предков. Но использует их мама, лишь если мы переступаем все возможные границы. Я-то часто слышу в свой адрес обращение «Джозефина», но чтобы Кейт назвали Катриэной или тем более обратились к Мэгги как к Мадлен – такое случается редко.

Мне нравится, как звучит имя Катриэна, и еще больше нравится, как выглядит раздосадованный румянец на щеках сестры. Вот бы мама называла ее так почаще.

Кейт сама напросилась. Когда я забираюсь в машину к Россу и Мэгги, Росс говорит:

– Я рад, что ты едешь с нами. Мы хотим послушать про этого парня из Кэпа. Слышал, что сегодня утром он угостил тебя завтраком? А как его зовут? Кейт молчит как рыба.

– О, да это ерунда, – лгу я. – Просто видимся на лекциях.

Росс и Мэгги обмениваются быстрым взглядом, и я понимаю, что обмануть их не удалось. Но они по крайней мере достаточно тактичны, чтобы сразу же сменить тему.

Росс включает приемник, и тут же начинает играть «The Best of Times»:

Сегодня ночью мы войдем в историю,

Милая, ты и я…

Именно в машине Росса и именно после этих строк я влюбилась в Денниса ДеЯнга. Мне было одиннадцать. Они с Мэгги тогда только поженились, и, как и сегодня, я ехала с ними на ужин в клуб. Только Росс завел мотор, как сразу из динамиков полился восхитительный голос Денниса ДеЯнга, и я влюбилась. Никаких колебаний. Никаких сомнений. Это была любовь.

После того самого ужина я обнаружила, что Росс тайком положил мне в сумку диск «Paradise Theater». Перед сном я написала ему длинное восторженное письмо с благодарностями, в котором промелькнули слова медоточивый и несказанная.

Медоточивый – голос Денниса ДеЯнга.

Несказанная – моя благодарность за «Paradise Theater».

Я уже была по-детски влюблена в Росса, и этот подарок еще прочнее утвердил его место в моем сердце.

Однако даже этой песне не удалось угасить мой гнев: теперь я знала, что Кейт всей семье выболтала то, чем я поделилась с ней по секрету. Она рассказала им все, кроме имени Итана. Будто все остальное хранить в тайне было необязательно.

Как и всегда, десерт меня приободряет. Мы собираемся дома в гостиной, все поют мне «С днем рожденья тебя», и мама вносит поднос с шоколадными пирожными в глазури: их испекли мы с миссис Истердей. А еще миссис Истердей подарила мне открытку, которую подписала своим безупречным учительским почерком: Ты превращаешься в очаровательную юную леди, Джози, и я рада, что мы знакомы. Она поздравила меня с праздником и поцеловала в щеку.

В каждое из пирожных воткнута свеча. Торты я не очень люблю. Когда все заканчивают петь, Джофф замечает:

– Но ведь пирожные похожи на торт. Даже консистенция у них бывает одинаковая. И как ты можешь всерьез утверждать, что пирожные тебе нравятся больше?

– Вот так и могу. А еще я могу всерьез сказать, что Софи Вейгмейкер нравится мне больше, чем Эмми Ньюэлл. Они обе девочки, но разница между ними есть.

– Отлично, – посмеивается папа.

Позже тем вечером, когда все разошлись по домам и Кейт уединилась в своей комнате, чтобы поработать, я помогаю родителям вымыть посуду. Ножом соскребаю излишки глазури с подноса, подбираю ее пальцем и ем.

– По шкале от одного до десяти, – обращается ко мне папа. – Когда единица значит «ужасно», а десять – «превосходно», как бы ты оценила свой шестнадцатый день рождения?

– Девятка. С козой все было бы совсем идеально.

– Важно, чтобы нам оставалось чего хотеть в жизни, – говорит мама.

– А по шкале от одного до десяти, – продолжает папа, – когда единица значит «ужасно», а десять – «превосходно», как бы ты оценила педагогические навыки своей матери?

– Ну, папа, – я улыбаюсь, глядя, как он обнимает маму за талию, пока она домывает последнюю тарелку в раковине.

– Отвечай! Маме нужны отзывы и предложения.

– За то, что я еще терплю вас обоих, ставлю себе десятку, – говорит мама. Я расцеловываю ее, а потом благодарю родителей за праздник и желаю им доброй ночи.

Я уже двадцать минут лежу в кровати и пытаюсь читать, но все продолжаю кадр за кадром проигрывать в голове события сегодняшнего вечера. Папа стучит в дверь, ждет, пока я скажу «Входи», и садится на угол кровати. Он протягивает мне маленький сверток.

Я разворачиваю плотную бумагу кремового цвета, и папа комментирует:

– Это нечто совершенно особенное.

Под оберткой скрывался блокнот в красной кожаной обложке, с разлинованными страницами: строчки узкие, как я и люблю.

– Папа!

– А теперь, Джози, послушай меня. Это не просто подарок, над ним надо потрудиться. Я хочу, чтобы ты пользовалась этим блокнотом ежедневно, и с определенной целью. – Он прикасается к обложке. – Это будет твой личный дневник, куда ты станешь записывать свои мысли, впечатления и суждения о том, что происходит сейчас в твоей жизни. Свои подлинные переживания. О себе, друзьях, школе, Кейт и своем сердце.

– Я знаю, что она рассказала тебе, – я пожимаю плечами. – Ну, разное из того, что я ей говорила недавно. Вот видишь, как она поменялась. Это не та сестра, что была у меня раньше.

– Неважно, что она мне рассказала. Я хочу, чтобы ты писала для себя и о себе, из глубин своего существа. Если хочешь, мы будем говорить об этом. И не будем, если не хочешь. Но, пожалуйста, пиши сюда ежедневно: так у тебя будет хотя бы одно место, куда ты сможешь изливать свои самые глубокие размышления. И это очень важно.

– Спасибо, – отвечаю я и подкрепляю благодарность поцелуем.

– Ты хорошая девочка, Джози. Обычно.

Он закрывает за собой дверь, и я пару раз пролистываю блокнот, чтобы разлепить новые страницы. Мне нравится этот свежий хруст. Потом я достаю ручку из верхнего ящика тумбочки и замираю. Я готова писать: ноги скрещены, блокнот открыт, ручка под идеальным углом нависает над первой восхитительно чистой страницей. Я целую вечность таращусь на бумагу, а потом перед глазами все расплывается белыми пятнами.

Я несколько раз моргаю и наконец пишу:

Это все очень неловко, лучше бы папа подарил мне свитер.

Глава 26

В субботу утром я получаю водительские права (сходство на фото получилось просто пугающим), а потом я сама веду машину домой из Саттон-Корт. Мы с отцом едем в задумчивом молчании: он размышляет о сложном сеансе, а я – о фотографии на правах.

Вечером воскресенья я оказываюсь за кухонным столом еще до ужина: работаю над своим проектом по языковой вариативности. Мне нужно побольше места, где бы разложить бумаги и книги. Как я и думала, проект оказался проще некуда, но все же сегодня вечером он почему-то меня тревожит. Вызывает смутное беспокойство: будто мне натирает кожу жесткая нитка и я никак не могу ее найти.

За ужином Джофф говорит что-то о том, что я веду себя слишком тихо. Наверно, он хотел вовлечь меня в разговор или заставить слушать один из своих монологов. Но я даже не знаю, замолчал он уже или нет, когда говорю маме: «Я сыта» и отношу тарелку в раковину.

В нашей семье понимают, что значит тишина. Родители не осуждают нас за молчание и никогда не пытаются вмешаться. Поэтому у Кейт просто нет причин быть недовольной, но все равно, когда Джофф уходит, она вламывается ко мне в комнату и называет меня грубиянкой.

Я прохожу мимо нее в ванную, закрываю на замок обе двери и сажусь на крышку унитаза. Если надо, так я могу просидеть всю ночь.

Скоро я забываю о ней. Отмокаю в обжигающе горячей ванне и безуспешно пытаюсь найти, откуда же торчит эта жесткая колючая нитка.

Я продолжаю поиски до, во время и после социолингвистики. После урока Итан зовет меня, остановившись у дверей.

– Ты сегодня какая-то рассеянная, – говорит он. – Все в порядке?

Вздох. Хороший такой вздох. Неописуемо хороший вздох.

– Да, спасибо.

– В Фэйр-Граундс пойдешь?

– Конечно.

– Можно присоединиться?

– Всегда можно. – Мы выходим наружу, навстречу первому солнечному и прохладному дню этой осени.

– …в Чикаго бывает, что… снежный эффект озера… но зимой… в этих краях? Джози?

Мы дошли до угла.

– Простите. О чем мы говорили?

– Я спросил, какие тут зимы.

– Серость и слякоть.

Мы переходим дорогу.

– У тебя точно ничего не случилось? У тебя расстроенный вид.

– Просто задумалась.

– О чем? – Его широкая улыбка кажется почти игривой. Хуже этого вопроса может быть только «Сколько тебе лет», но мой возраст он и так знает. – Поделись мыслями.

Вздох. Разочарованный вздох. Неописуемо разочарованный вздох.

– Кхм, ну, на самом деле я думаю о проекте по языковой вариативности.

– Я могу чем-то помочь?

– Нет, спасибо. Просто пишу его в уме.

– Я таким обычно занимаюсь во время бега. И именно поэтому мне больше нравится бегать с кем-нибудь. Можно обменяться мыслями.

– Ха, – отвечаю я и позже пишу в своем новом дневнике:

Понедельник, 6 октября

А мне не нужен партнер по бегу. Мне всегда казалось, что парочки, которые вместе бегают, скоро и одеваться начнут одинаково.

К пятнице я понимаю, что не использую дневник по назначению. Папа попросил меня писать что-нибудь подлинное, и смотрите, что вместо этого получается у меня:

Вторник, 7 октября

Сегодня по пути в Кэп Стью пукнул, а я нет. И он не смутился, а мне за него было неловко. Нам обоим нужно разобраться с личными границами.

Среда, 8 октября

Сходила со Стью и Итаном в Фэйр-Граундс. Никто не пукал.

Четверг, 9 октября

Сходила к окулисту. Линзы будут готовы на следующей неделе. Два комплекта (спасибо, Кейт!). Жду не дождусь, когда смогу отдать должное ее вдумчивому подходу к выбору подарка.

Пятница, 10 октября

[пропуск]

Я вслух говорю дневнику: «Сегодня мне нечего писать». Все-таки я перед ним отвечаю, поэтому лучше предупредить сразу.

Но на самом деле темы у меня есть, и мы с дневником оба это знаем. И, готова поклясться, именно это меня и добивает: я знаю, для чего нужен блокнот, и знаю, что подвожу и себя, и папу.

Отлично, у меня двойка за Дневниководство для начинающих.

Позже тем вечером я с некоторой торжественностью располагаюсь за столом, открываю блокнот, пишу «Дорогой Итан» и останавливаюсь. Я вспоминаю каждую нашу встречу, каждую улыбку, каждую прогулку, каждое слово, сказанное друг другу с того момента, как глаза наши встретились впервые.

Дорогой Итан!

Вы верите в любовь с первого взгляда? Я не верила, пока не встретила вас, но потом прочла несколько статей о том, что это вполне научный феномен. Или просто существующее явление, а не научный феномен. Я не знакома со статистикой, но могу сказать вам, что, насколько мне известно, из всех моих знакомых такое случилось только со мной. Я думаю – я полагаю – я почти наверняка знаю, что это случилось, когда я впервые увидела вас. Что-то случилось. Что-то необычное, волнующее и восхитительное, и чем больше я вас узнаю, тем более странным, волнующим и восхитительным это становится, потому что у нас столько общего, мы так связаны нашей похожестью. Вы и сами говорили о сходстве между нами, когда мы впервые шли в Фэйр-Граундс. О том, как мы понимаем друг друга, как говорим на одном языке (то есть последнее сказала я. Или хотела. Во всяком случае, подумала). Вы сказали, что понимаете, какая я и что такое понимание встречается нечасто. Вы правы: противоположности не притягиваются.

– Что пишешь?

Я подпрыгиваю и резко оборачиваюсь в кресле: Кейт.

– Ты вообще когда-нибудь стучишься?

– Что это у тебя? Признание в любвиииии?

– Заткнись! В прямом смысле слова, заткнись!

– Я угадала! Можно поглядеть?

– Уходи. – Она тянется к моему дневнику, и я хлопаю ее по руке, а потом быстро пихаю тетрадь в ящик стола.

– Прости. Прости, Джози, я же только пошутить хотела.

– Не смешно. И это не любовное послание. Я просто… писала, как прошел день.

– Ладно, ладно. – Она прыгает на кровать.

– Тебе что-то нужно?

– Ого, да ты не в духе.

– Кейт, ну правда, что тебе нужно? Я тут немножко занята.

– А чего это ты не на футболе? – Сегодня вечером у нас в школе матч.

– Живот болит, – вру я.

– А, тогда понятно, почему у тебя плохое настроение.

– Это из-за тебя оно плохое.

– Боже, да остынь ты. Я ухожу. Просто мама сказала, что ты дома, я и подумала, может, ты захочешь посмотреть кино со мной и Джоффом.

– О, что-нибудь о клещах? Клещ страны Оз? Клещтаник?

Кейт поднимается.

– Клещ и предубеждение.

Она уже вышла из комнаты и подошла к лестнице.

– А, знаю, знаю! – кричу я ей вслед. – Гарри Поттер и Клещ-Полукровка!

Я закрываю дверь, возвращаюсь к столу и дописываю свое послание:

Когда-нибудь я отважусь и скажу вам все это лично. А пока я предаюсь безмолвным и счастливым размышлениям о вас и могу сейчас сказать, что, может, люблю вас. Или смогу полюбить когда-нибудь.

С любовью – когда-нибудь,

Джози.

Позже я засыпаю, довольная тем, что наконец употребила дневник по назначению. Жалко, что у меня нет красной ручки. Поставила бы себе «пять» за сегодняшнюю запись.

Глава 27

Утром мы собираемся у Миллисент: это крошечный салон свадебной моды, где посетителей принимают только по записи. В гостиной в кремовых тонах нам предлагают круассаны, апельсиновый сок, чай и кофе, а потом мы идем в примерочную (тоже в кремовых тонах), где нас начинают переделывать.

Миллисент – это миссис Миллисент ДеГраф, французская эмигрантка с приятным акцентом, увядшим от солнца лицом, волосами цвета соломы, умело зачесанными назад ото лба и рассыпанными по плечам. Сейчас она замужем в третий раз и утром с удовольствием рассказала нам, что первый ее муж был мальчишкой, второй – ошибкой, а третий – любовью всей ее жизни.

– Pourquoi? – спрашиваю я. – Почему?

– Mon coeur. Il est à mon coeur. Sans lui, une partie de moi est allée. Мое сердце. Он в моем сердце. Без него часть меня исчезла.

– Джози. – Мэдисон Орр произносит мое имя так ласково, словно обращается к щеночку. Она поворачивается к маме и Мэгги (они стоят прямо рядом со мной) и говорит:

– Вы только послушайте. Она разговаривает по-французски.

– Вы бы слышали, как я кодировать умею!

– Разве она не прелесть? Ну как ее не любить? – спрашивает Мэдисон у мамы и Мэгги.

– А мы и любим, – отвечает мама, а Мэгги одаривает меня мимолетной улыбкой.

Мэдисон всегда была больше похожа на Мэгги, чем я. Это сходство, видимо, и привело ее к ошибочному заключению, что я и ее младшая сестричка тоже, и именно поэтому сейчас она хватает меня в объятия и целует в щеку. Потом Мэдисон поворачивается к маме и Мэгги и нараспев произносит: «Любите ее».

Мы, подружки невесты, стоим в своих элегантных, хоть и не по фигурам, нарядах, и украдкой бросаем взгляды на зеркало. Но взойти по ковру ступенек к трехстворчатому зеркалу в центре комнаты – это пока выше наших сил. Мы все согласились, что Кейт должна показать нам пример. Она, матриарх и основательница традиции Великого Входа, решила быстренько облачиться в свадебный наряд в гостиной и присоединиться к нам уже после того, как мы сами переоденемся.

– Ну что, готовы? – выкрикивает она.

Мэдисон окидывает нас беглым взглядом и видит, что я тяну себя за корсаж, чтобы платье не слезло.

– Джози, ты что… – начинает она, но потом обращается к маме: – Джози готова?

– Она готова, – говорим мы с мамой хором, за что я получаю несколько укоризненный взгляд, смягченный всепрощающей материнской улыбкой.

– Готовы! – отзывается Мэдисон, и мы ждем. Один… два… три… четыре… эххх… пять.

Дверь распахивается, и входит Кейт. Она вышагивает медленно, словно невидимая тяжелая корона плохо держится у нее на голове и вот-вот упадет. А потом, словно по сигналу, ее придворные издают восхищенный вздох и разражаются нестройным хором комплиментов. Зал гудит от всех этих прекрасна, обворожительна, божественна. Мы уже видели Кейт в платье на прошлой примерке, но мы не можем удержаться от восторга. Я молча негодую, что такое зрелище будет растрачено на Джоффа: он, я уверена, ничего не понимает в невидимых коронах.

Прочие подружки невесты окружают Кейт, и она купается в их похвалах, не забывая делать комплименты и им самим. Миллисент ДеГраф говорит нам с мамой и Мэгги: Elle fait une belle mariée.

– Pas encore, – отвечаю я, и получаю неодобрительный взгляд от мамы и на удивление вежливую реакцию от Миллисент.

Она просто склоняет голову, словно говоря «Ну что ж, очень хорошо». А потом хлопает в ладоши, чтобы привлечь внимание, призывает двух портних, показывает, где кому встать, и остаток утра проходит в том же духе.

Миллисент: Какая красивая новобрачная.

Я: Еще нет.

Мной швеи занимаются в последнюю очередь: я слышу озадаченное тихое «хмм» от той из них, что покруглее и посерее: она заметила, как топорщится мой корсаж. Я все еще держу его в руках, чтобы не спадал. Даже с учетом «подкладок для экстремального эффекта пуш-ап» моих форм не хватает, чтобы заполнить верх платья. Швея мигом достает из обувной коробки две накладки из поролона и – прошу прощения, что это вы делаете?! – пихает их мне в лифчик.

– Джозефина, – предостерегает меня мама, и, прежде чем я могу выразить свой протест, эти штуки уже прочно расположились в моем лифчике, и швея принимается защипывать ткань и закалывать ее булавками.

– О Боже, как смешно, – обращается Мэдисон к Кейт. Обе стоят, все еще в своих платьях, сразу позади меня. Они склонили друг к другу головы, чтобы втихомолку болтать и замышлять недоброе. Во всяком случае, так говорит мне их отражение в зеркале, с которого я не спускаю глаз.

– Да, иногда она забавно реагирует на такие вещи, – говорит Кейт.

– Даже не иногда, – подтверждает Мэдисон. Я чувствую, что у меня горят уши, и смотрю на себя в зеркало: так и есть, по лицу разливается свекольно-алая краска.

Мэгги и другие девушки с умелой помощью мамы осторожно снимают платья и переодеваются в джинсы и прочую обычную одежду. А Кейт с Мэдисон продолжают строить козни, то и дело зыркая на меня.

– А что будем делать с ее волосами? – спрашивает Мэдисон. – Зачешем наверх? Или оставим хвост?

– Я пока не решила.

Зато я решила, хочу я сказать, но молчу.

– А может, ее подстричь? Об этом ты думала? Она будет такая хорошенькая с челкой.

Я уже раскрываю рот, но Кейт отвечает сама:

– Нет, на это она никогда не пойдет.

Спасибо, Кейт.

– Да и по поводу линз она устроила такую сцену, что второго раза я просто не выдержу.

Это ты закатила истерику, а не я. Но я и сейчас умудряюсь промолчать.

– Линзы? – спрашивает Мэдисон, распахнув глаза. – О, шикарно. Я всегда считала, что с этими очками надо что-то сделать.

Меня уже воротит от фразы «что-то сделать».

– Уже сделали! – говорит Кейт. – Ну, то есть на каждый день очки очень даже ничего…

– Да, конечно, но только не на свадьбу.

– Уж точно не на мою свадьбу. Они будут смотреться просто смехотворно. Теперь я уговариваю ее проколоть уши. И лифчик с мягкими чашечками, – она указывает на отражение моего бюста в зеркале. – Ничего лучше с ее фигурой уже не сделаешь.

– А вы вообще в курсе, что я стою в метре от вас и что я не глухая? – спрашиваю я их обеих, поворачиваясь в ярости и прерывая работу швеи.

– Джози, мы просто болтаем, – говорит Кейт.

– Обо всех моих смехотворных недостатках. Знаю. Слышала.

– Нет, – Кейт обрывает меня несколько резче, чем я того заслуживаю. – О моей свадьбе и как мои подружки невесты, включая мою сестру, все будут выглядеть совсем не смехотворно.

– Девочки, у вас все хорошо? – вмешивается мама.

– Да, отлично, – отвечает Мэдисон.

– Нет! – протестую я. – Вы обе стоите тут и перемываете мне косточки.

– Неправда, – говорит Кейт, а мама подходит к нам ближе. – Мы просто обсуждали, как я хочу нарядить своих подружек на свадьбу.

– Никого из них ты не критиковала, – я обвожу зал рукой и чувствую, как у меня начинает першить в горле. Как же тупо, что я сейчас могу расплакаться из-за Кейт. Вот прямо здесь, у всех на глазах. И перед своим же отражением. – Ты не говорила, что тебе надо будет «что-то сделать» с их очками, волосами и фигурами.

– Потому что мне и не надо, – огрызается Кейт.

– Достаточно, – мама пристально смотрит на нас обеих.

Я снова поворачиваюсь к швее, чтобы она могла закончить свою работу. Кейт поворачивается к Мэдисон и говорит:

– Как бы мне хотелось сделать что-нибудь еще и с ее длинным языком.

– А со слухом не хочешь? – рявкаю я через плечо, и Кейт резко поворачивается ко мне лицом:

– Нет, Джози, только с твоей внешностью и длинным языком.

– Катриэна, – сурово одергивает ее мама, но меня это совсем не утешает: самой-то мне ответить нечего, разве что «заткнись» на нескольких бесполезных языках.

Одно хорошо: пока мама говорит с Кейт, они не замечают, как швея достает из кармана скомканный платок и подает мне. Я быстро вытираю глаза и пихаю платок в корсаж (там еще остается место!). Никто ничего не увидел.

До конца примерки я притворяюсь, что меня ужасно интересуют носки моих туфель. Я пытаюсь не замечать боль в горле, но это ужасно тяжело.

Глава 28

В воскресенье вечером я никак не могу заснуть. Кейт отказалась извиниться за то, что я называю оскорблениями, а она – свадебными планами. Она даже не признала, что ее замечания и правда были обидными. Теперь я, подавленная двойным грузом несчастий, стою перед трюмо, наклоняюсь поближе к зеркалу и пытаюсь оценить эстетическую разницу между собой в очках и собой без очков.

До вчерашнего дня я думала о них не больше, чем о ботинках. Просто необходимый мне предмет, который я надеваю ежедневно. Но сейчас, раз за разом надевая их и снимая, я слышу, как Кейт говорит: Смехотворно.

Мое настроение значительно улучшается в понедельник утром. Почти всю пару по социолингвистике я страшно напоминаю себе Софи: сижу и восхищаюсь тем, как совершенен Итан Глейзер. В нем идеально все, включая вот эти очки в проволочной оправе. Никто, даже Кейт, не решил бы, что ему нужно хоть что-то менять в своей внешности, на какое бы событие он ни собирался.

К концу урока я полна решимости бороться за свое право выбора (выбора того, как мне корректировать свое зрение), но за ужином мама говорит, что днем по почте пришли мои линзы.

– Я оставила их в твоей комнате на столе.

– Ох, прекрасно, – говорит Кейт со смесью облегчения и восторга.

Сегодня за ужином нас четверо. Джофф остался висеть вниз головой в старом мрачном амбаре за рекой. Или работает допоздна. Да, Кейт вроде что-то говорила про работу.

– Пойди примерь, – просит она меня. – До смерти интересно, как ты будешь в них выглядеть.

Я снимаю очки.

Кладу их на стол.

Смотрю на Кейт.

– Вот примерно так.

Папа говорит «Превосходно», и Кейт хихикает, а потом добавляет:

– Ну, тогда после ужина.

– Завтра, – возражаю я.

– Завтра утром.

– Завтра вечером.

– Завтра перед ужином.

– После ужина.

– Джози, – чуть не скулит она.

– Хорошо, после салата, но перед десертом.

– Джози, – повторяет Кейт со вздохом и выходит из игры, которая так мне понравилась. – Просто надень их завтра перед ужином.

Я неохотно соглашаюсь, и до самого конца ужина мы вынуждены слушать рассказы Кейт о письменных приборах с монограммами, индивидуальных программках церковных песнопений и трансляции ее свадебных клятв по центральному каналу. Что-то вроде этого. Я перестала слушать еще на том моменте, когда Кейт описывала, как пригласит королеву. Или нет, говорила, что сама будет королевой. Что-то в этом духе. А может, это мне послышалось.

Понедельник, 13 октября

Пока Кейт не начала планировать эту свадьбу, с ней было интересней. (Я останавливаюсь и размышляю о событиях, которые довели ее до такой жизни.) И виню я в этом Джоффа.

Во вторник вечером она врывается в дом через черный ход, выкрикивая по телефону расписание на неделю кому-то из своих коллег.

– Прости, – беззвучно обращается она к нам с мамой и поднимается к себе.

Я нарезаю помидоры для салата, когда Кейт сбегает по ступенькам со словами:

– Подожди, подожди, не вешай трубку. Джози, – это она уже мне, но тем же тоном, что и в телефон. – Линзы. Ужин. Бегом.

Я демонстративно поднимаю брови, выражая недовольство, но мама молча продолжает взбивать масло с уксусом в большой мерной чашке.

Я не тороплюсь. Дорезаю помидор, накрываю на стол. Кейт возвращается на кухню, одетая на сей раз в удобные джинсы и белую майку. Пока ее не хватил удар от того, что я все еще в очках, я говорю: «Я уже иду» – и бегом направляюсь в спальню.

Там я беру одну прозрачную линзу и одну (из второго набора) темно-золотистого цвета. Строго говоря, когда я делала заказ, эта пара называлась «линзами темно-медового оттенка», но на самом деле они оказались цвета зерновой горчицы. Самое оно к нынешним котлетам из индейки. К битве за ужином я готова.

Спустившись вниз, я сажусь за кухонный стол и опускаю взор, пока папа читает молитву.

Аминь.

А потом я таращу глаза на Кейт: она распространяется о том, как будет непросто закрепить фату на волосах, когда настанет великий и бестолковый день свадьбы.

– Мэгги считает, что лучше всего будет собрать волосы в маленький хвостик. Вот здесь, – она прикасается к макушке.

– Ого! – с преувеличенным энтузиазмом отзываюсь я.

– Но я не уверена. Если фата соскользнет, я буду выглядеть по-идиотски. А Мэгги говорит…

Кейт продолжает болтать, а мама передает мне салат и сразу же все замечает. Следует неодобрительный вздох.

– Джозефина, – тихо говорит она.

Когда я передаю папе миску, то смотрю ему прямо в глаза: пусть тоже будет в теме. Он ставит еду на стол, складывает руки на коленях и ждет неизбежного.

– …Я знаю, что на фате и так есть зажим, но я тут подумала… Если мы попросим какую-нибудь из белошвеек Миллисент подшить туда гребешок, совсем маленький, я бы…

Трыньк… стрела вылетела из лука прямо в Кейт.

– Маленький гребешок. Продолжай, – говорю я.

– Джози, что это! Сними их!

– Но тогда мне придется надеть очки. А мы все знаем, как смехотворно я в них выгляжу.

– Но я же… ты не… Ты не наденешь этого на мою свадьбу! – Она показывает на меня пальцем через стол.

– Сначала ты говоришь, чтобы я их надела. Теперь говоришь не надевать. Может, определишься уже наконец?

– Маленькое чудовище!

– Джозефина, Катриэна, – хором увещевают нас родители.

– Это ты хотела, чтобы я была хорошенькой у тебя на свадьбе, – меня удивляет злость, с которой я швыряю ей в лицо это слово – «хорошенькой».

– Но не… Ты не… Ты не собираешься надевать ЭТО!

– О, тебе отлично известно, что собираюсь! И надену!

– Джози! Ох!

– И это я еще уши не проколола. Увидишь, какие шикарные сережки я выбрала, – я перевожу взгляд на маму. – Маленькие хрюшки в цепях.

– Джози! – Кейт бьет кулаком по столу.

– Кейт, угомонись, – говорит папа.

– Угомониться?! Она испортит мою свадьбу так же, как испортила свадьбу Мэгги! – вопит Кейт и убегает в спальню, а я принимаюсь за котлету и тихо торжествую: мама опять зовет Кейт обратно. Полным именем.

В это блюдо мама кладет кетчуп, соевый и вустерский соус, хлебные крошки, острую приправу и лимонный сок. Казалось бы, зачем еще и зерновая горчица? Но с ней даже лучше.

– Шама нпршлш.

– Сама напросилась? – переспрашивает папа. – Как так?

Я проглатываю кусок и говорю:

– Несколько недель уже придирается к моей внешности. – Я обращаюсь к маме: – Ты слышала.

– Да, она… высказывала неожиданно много критических замечаний, – подтверждает мама. – У Кейт очень четкое представление о том, как тебе надо выглядеть на ее свадьбе.

– Она вела себя возмутительно. И мне это не нравится. И еще меньше мне нравится, что она сама этого даже не замечает.

– Поэтому, – папа указывает на мои глаза, – ты придумала вот это.

– Как знала, что цветные когда-нибудь пригодятся.

– Ну что ж, это «когда-нибудь» подошло к концу. Свой ход ты сделала. – В папином голосе нет ни капли осуждения. – Я хочу, чтобы ты попросила у сестры прощения за свое участие в сегодняшнем концерте. С самой Кейт мы с мамой поговорим позже.

– Да, сэр, – отвечаю я, и, когда прохожу мимо его кресла, папа берет меня за руку и говорит:

– Когда вернешься к столу, твои глаза должны быть одного цвета.

– Ладно, – я поднимаюсь по ступенькам, и мама выкрикивает мне вслед: «Синего!»

Проклятье.

Между прочим, свадьбу Мэгги я не портила. Она тогда постоянно называла меня «дорогушей», и я попросила ее перестать, потому что это слово должны говорить только бабушки с дедушками, которые дарят тебе на день рождения двухдолларовые купюры и мятные леденцы. И уж точно не сестры, с которыми ты на равных. «Дорогуша» на семейном языке значит «миленькая, можно обратить на нее внимание, но всерьез принимать не стоит».

Мэгги проигнорировала мою просьбу, даже когда я предоставила ей список из восьми пунктов против такого обращения. Сказала про мой список «Как мило, дорогуша» и повесила его на холодильник. Это, а также моя роль младшей подружки невесты довели меня до белого каления. Мне нужно было водить туда-сюда ораву мелких и липких девочек с букетами и следить, чтобы они, проходя по длинной столовой, не хватали своими ручонками еду и кухонные приборы. Мэгги знала о моем отвращении к такого рода вещам (и к приторным детишкам), но отказалась подыскать мне другую роль.

Поэтому во время свадебного ужина я представилась всем ее новым родственникам как дочь от первого брака и сказала, что мы не говорим о моем биологическом отце, ну, знаете, все судебные иски…

Насколько помню, ордер на арест я тогда тоже упомянула.

Или два ордера.

Оказалось, что кое-кто из слушателей повелся на мои рассказы и раззвонил о них всей родне. Когда сестра в следующий раз пришла к ним на семейный обед, они задали ей пару взволнованных вопросов.

Теперь Росс с Мэгги смеются над этой историей, но тогда сестра сурово меня отчитала, и мне пришлось написать пару писем с извинениями. Мэгги позже сказала, что все тогда сочли мои записки и ситуацию в целом просто очаровательными, «дорогуша».

Кейт нет ни в ее спальне, ни в ванной. И у меня ее тоже нет.

Я обхожу весь этаж и все больше злюсь, но ее правда нигде нет. Ну и хорошо, а то я уже перестала раскаиваться.

В ванной я снимаю линзы. Желтые и правда странные, оставлю их для Хэллоуина. Или буду отвлекать соперников на волейболе.

Выходя из ванной, я поправляю линзу кончиком пальца, дважды моргаю, задерживаю дыхание и готовлюсь умереть прямо на месте: я вижу, что ящик моего стола слегка приоткрыт.

Я – Стью и Софи, 6:42:

Кейт украла страницу из моего дневника!!! Там было кое-что очень личное!

Но, вместо того чтобы нажать «Отправить», я дрожащей рукой стираю смс. Они наверняка спросят, что было на этой странице, а я бы не хотела ни с кем делиться. Ни с кем, кроме… Кейт. С той Кейт, какую я знала раньше, когда в мире не было ничего лучше расчески в моих волосах и рассказов о птичках и ангелах; той Кейт, с которой мы могли разговаривать одними взглядами, пока она обсуждала по телефону работу. Кейт, до того как она стала невестой. Кейт до Джоффа.

Я чуть не плачу.

Но для слез нет времени: война объявлена.

Глава 29

Ужин проходит как в кошмарном сне.

Когда я возвращаюсь к столу, Кейт втайне злорадствует, притворяясь, что больше не злится и простила меня.

– Ладно, Джози, все хорошо, – отвечает она, когда я прошу прощения за то, что огорчила ее.

Я пробираюсь на свое место и добавляю:

– Я заплачу тебе за цветные линзы.

– Как любезно с твоей стороны, – говорит мама.

– Это совсем необязательно, – отмахивается Кейт. – Не нужно, Джози. Развлекайся. Только на свадьбу их не надевай.

– Не буду.

А что мне еще оставалось сказать…

– А как дела в Кэпе? Ты что-то ничего нам больше не рассказываешь.

– Все хорошо.

– Ну, я вот знаю, что ты взяла курсы по истории и религиоведению. А что за третий предмет? Не напомнишь?

– Социология.

– А поконкретней?

– Введение в социолингвистику. – Я поворачиваюсь к отцу, чтобы не смотреть на эту гигантскую ворону, в которую превратилась Кейт. – Проект по языковой вариативности идет отлично. Я уже записала сорок один пример разных употреблений слова «заткнись». Нужно было тридцать, но материала набралось больше. Теперь мне надо проанализировать оттенки смысла, предполагаемые значения и действительные значения. Я уже почти закончила.

– Звучит любопытно. Расскажи поподробнее, – просит папа, и мы обсуждаем эволюцию слов и то, как меняются их значения от одной речевой группы к другой и внутри этих групп.

Когда разговор замирает, вклинивается Кейт:

– Стью тоже в твоей группе, да?

– Да.

– Слушай, мне кажется, что я не добавила ни его, ни Софи на Facebook. А надо бы.

– Я дам тебе их почту, – отвечаю я. А что мне еще остается?

Мы моем тарелки, и она шепчет: «Поднимайся к себе, как только закончим».

Никогда в жизни грязная посуда не заканчивалась так быстро.

Когда я поднимаюсь по лестнице, она идет сразу вслед за мной. Так близко, что наверняка чувствует, как от меня исходят волны жаркого гнева. Она закрывает дверь, и я тычу пальцем ей в лицо.

– Поверить не могу, что ты такая жестокая. Ты раньше такой не была.

– Я тебя умоляю, – она отталкивает мою руку и садится на кровать. – А вся эта история с линзами? Разве это не жестоко?

– Есть большая разница между противостоянием и жестокостью, Кейт.

– То есть ты признаешь, что противостояла мне?

– А ты признаешь, что поступила жестоко?

– Джози, – Кейт вздыхает и несколько смягченным тоном говорит: – Я не хочу показывать письмо этому твоему Итану.

– Хорошо, – я сажусь в кресло у стола, скрестив руки на так называемой груди. – Тогда иди сходи за ним, я подожду.

– Я тебе его не верну.

– Что?!

– Джози, слушай, я понятия не имею, как еще сделать так, чтобы ты перестала доводить меня своими словами и поступками. Джофф сказал, что мне нужно…

– Что?!

– Что мне нужно какое-то средство, чтобы тебя сдерживать. Поэтому я и взяла письмо.

– Я знала, что это он придумал. Ты бы сама никогда такого не сделала.

– Я верну тебе письмо на свадьбе.

– Не бери его туда.

– Я верну тебе его и никому ничего не расскажу, если ты не выкинешь еще какой-нибудь фокус, как сегодня за ужином. Тогда я узнаю у Стью, что это за Итан такой, и отдам письмо ему.

– А я скажу Стью, чтобы он тебе не рассказывал.

– Тогда узнаю откуда-нибудь еще. Позвоню вашему преподавателю, придумаю что-нибудь. Я разыщу его, Джози, и ты сама это знаешь.

– Поверить не могу, что ты стала такой. Ты очень изменилась.

– И ты тоже.

– Я просто реагирую на твои изменения. Это ты подстраиваешься под какого-то там парня. Который тебе даже не подходит.

– Мы с Джоффом скоро поженимся, и пора бы тебе уже с этим смириться, – голос ее опять звучит резко. – Это моя свадьба. Это не игрушки. Это не просто вечеринка. Это свадьба, и для нас с Джоффом это важно, и я хочу, чтобы все прошло идеально. И да, я выйду за него замуж, и он станет частью нашей семьи, и нас обоих уже тошнит от твоих замечаний и фокусов, хотя тебе, наверное, кажется, что ты ужасно коварная и остроумная.

Я злобно щурюсь (надеюсь, у меня получается неплохо), а Кейт продолжает:

– С этого дня на примерках, на девичнике, когда Джофф будет у нас в гостях, я жду, что ты будешь с ним любезна и счастлива за нас. На всех языках, на которых ты говоришь. А если у тебя не получится, то просто молчи и сиди спокойно, иначе я сделаю пару звонков и передам письмо кому следует.

Она встает и хочет уйти.

В дверях она говорит мне:

– Это просто для острастки. Как и было сказано, я верну тебе письмо на свадьбе. Все понятно?

– Je comprends, – отвечаю я, и она уходит.

Вторник, 14 октября, 20:02

Ненавижу Кейт.

Вторник, 14 октября, 23:17

Никогда не думала, что скажу такое. Что ненавижу одну из своих сестер. Я никогда не говорила этого в шутку, как подруги говорят Софи, что ненавидят ее: «Ты такая красивая, как же я тебя ненавижу». Мне всегда казалось, что вторая часть этого сомнительного комплимента выражает зависть, а не ненависть. Но теперь я сомневаюсь: а вдруг я понимала все неправильно? Вдруг в этих словах есть доля правды.

Я

Тебя

Ненавижу

Может, где-то в глубине души некоторые из девочек – например, подружки Софи – так поглощены своей завистью к ее красоте, что иногда просто не могут держать это чувство в себе, и ненависть выливается наружу. А они притворяются, что шутят, и маскируют злость комплиментами.

А может, они это делают специально. Может, они говорят о ненависти, потому что сами хотят? Потому что им так больно, что единственный способ облегчить эту боль – это заставить Софи тоже немного пострадать? Но разве у них есть право говорить такое?

Ненавижу этот дневник.

Среда, 15 октября, 01:42

Я не ненавижу Кейт. Я злюсь. Она загнала меня в ловушку. Мне обидно, что родная сестра угрожает унизить меня, просто для того чтобы у нее было средство меня сдерживать. И еще меня бесит, что из-за нее я не могу заснуть, сижу тут и препарирую собственные чувства, потому что этого требует мой ужасный дневник. До чего обидно, что теперь она может контролировать наши отношения. Но я ее не ненавижу. Я не ненавижу Кейт. Чувствовала ли я ненависть, когда писала эти слова? Да, поначалу. Но была ли это ненависть? Нет. Просто сильная эмоция, которая поглотила меня на время. Взрыв ярости, за которым крылось… что? Бессилие, грусть, отчаяние. Ненавидеть не так больно, как страдать. Я рада, что не сказала ей про ненависть. Теперь я понимаю, почему родители отговаривают нас произносить это слово. Его очень сложно будет взять назад.

Наверное, как и «Я тебя люблю».

Но Эмми Ньюэлл не права. Любовь и ненависть не стоят рядом на шкале эмоций. Может, она неправильно понимает, что значат эти слова, а может, ошибается в своих чувствах к Нику.

Я откладываю ручку.

С меня довольно: мой дневник выжал из меня все соки, но я все еще продолжаю злиться и огорчаться. Сижу и таращусь на белую и мглистую пустоту потолка. Где-то между 2:20 и временем, когда я засыпаю, злость и печаль приносят свои плоды. Я ставлю будильник на 5:55 и злорадно ухмыляюсь. Еще злорадней, чем совсем недавно улыбалась Кейт.

Глава 30

Я стою в пустой душевой кабинке целую вечность. Как мне кажется, проходит несколько часов. Если придется, я пропущу социолингвистику. Если придется, я простою тут до вечера.

Секунда проходит за секундой. Минута за минутой. И еще, и еще. И вот… и вот я слышу, как закрывается дверь.

Я, наверное, сейчас упаду в обморок от недостатка кислорода. Но мне нельзя дышать, иначе я засмеюсь и все испорчу, а такой момент упускать нельзя. Еще три секунды. Еще две. Одна. Медленно, очень медленно я оттягиваю занавеску назад, и – щелк!

Кейт вопит.

Я бегу!

Добежав до спальни, я запираю дверь на замок и загружаю фото на компьютер быстрее, чем Кейт успевает натянуть трусы и спустить воду. Прежде чем она начинает молотить ко мне в дверь (а мы обе не хотим вмешивать в это родителей), я распахиваю ее и гордо демонстрирую Кейт снимок, который назвала «Королева Кейт восседает на троне».

Она бросается к компьютеру, но я успеваю его выключить.

– Маленькое чудовище! – шипит она.

– Отдай мне письмо, и я все удалю.

– Удали, и я верну тебе письмо.

– Ну уж нет, – весело говорю я.

Она складывает руки на груди:

– И что дальше?

– Пат, – говорю я. – Спроси у Джоффа, что это такое.

– Я знаю, что это.

– А еще говоришь, что не одаренная.

– Джози, – цедит Кейт сквозь стиснутые зубы.

– Если ты хоть одному человеку – хоть одному! – покажешь это письмо, я разошлю фото по сети. Распечатаю его на салфетках для твоей свадьбы. На подносах. На пакетах. На открытках, – я поднимаю вверх четыре пальца. – Я даже распечатаю плакаты и подарю их на Рождество тете Тут и миссис Истердей.

Кейт неохотно признает:

– Я… я не собиралась никому показывать письмо. Если бы ты меня не вынудила. Я просто хотела подержать его у себя, на всякий случай.

– Ну что ж, лучше тебе пересмотреть свой подход.

– Джози! Блин! – В приступе гнева Кейт выбегает из моей комнаты.

Как только я остаюсь одна, я включаю компьютер и до колик смеюсь над фото, уткнув лицо в подушку: не хочу будить родителей. Я сначала не заметила, но Кейт – ох, спасибо тебе, Кейт! – не просто сидит на толчке, а еще и ковыряет в носу. Где-то в глубине души я даже не против, чтобы она отдала письмо Итану. Жаль будет лишить мир такого прекрасного снимка.

О святые небеса! Если можно потянуть мышцу от смеха, то мне понадобится шейный ортез.

К завтраку я начинаю чувствовать усталость. Я слишком утомлена, чтобы возиться с хлопьями, и вместо этого намазываю маслом тост. Мама интересуется, все ли у меня в порядке.

– Просто устала, – отвечаю я. – Плохо спалось. Слишком много мыслей.

– Расскажешь?

– Папа и так заставляет меня писать о своих мыслях.

– Помогает?

– Это очень непросто.

– Ага, – говорит мама и вытирает за мной крошки. – Значит, помогает.

Но я так не думаю. Раньше – ну, пару раз – я чувствовала облегчение, как будто сам процесс делал мои чувства законными. А теперь, по той же причине, мне кажется, что проблемы мои становится серьезней и тяжелей, становятся совершенно невыносимыми. И, если не считать письма, я так ничего и не пишу про Итана. Потому что если напишу, это тоже станет серьезней, тяжелей и невыносимей.

Я падаю на заднее сиденье машины Стью и ворчу «С добрым утром».

– Засиделась допоздна?

– Плохо спалось.

– Заметно, даже сквозь твои очки, – говорит Софи.

– Софи, – негромко предупреждает ее Стью.

– А что? Правда же заметно, – она достает из рюкзака тюбик консилера и подробно объясняет мне, как и куда его наносить.

Когда она выходит, я выдавливаю каплю липкой жидкости себе на пальцы, вздрагивая от того, какая она вязкая, и даю себе обещание всю жизнь ложиться рано, если это – единственный способ скрыть круги под глазами.

Я с ужасом жду момента, когда придется войти в класс. Даже Итана мне видеть не хочется: просто смотрю на него разок, чтобы не показаться невежливой. Мне отчего-то кажется, что он знает про мое письмо. Стоит ему на меня посмотреть, и он все поймет, поймет, что я к нему чувствую. Написав письмо, которое сейчас хранится у Кейт, я каким-то образом лишила себя защиты.

Он знает.

Все знают.

– Джози, с тобой все хорошо? – спрашивает он, когда я сажусь на свое место.

– Просто устала, – отвечаю я и делаю вид, что страшно занята книгами, папками и ручками, и больше я на него не смотрю.

После пары я стремительно выбегаю из аудитории. Впервые за все время Стью приходится догонять: он настигает меня в нескольких домах от Фэйр-Граундс и хватает меня за локоть, чтобы я притормозила:

– Так, а теперь рассказывай, что случилось.

– Мы вчера вечером поругались с Кейт. Мне надо подумать.

– И это все?

– Мы сильно поругались.

– Из-за свадьбы?

– Не только.

– Расскажешь?

– Только хуже будет, – раздраженно говорю я, а потом вздыхаю. – Прости.

– Джози, что происходит? – Он кладет мне ладонь на руку и обеспокоенно заглядывает в глаза.

Мы остановились рядом с Фэйр-Граундс. Я нервно озираюсь по сторонам.

– Мне надоело это место. Давай пойдем к Джулиане? – Так называется другая кофейня, не такая популярная. До нее идти через дорогу и направо.

– Конечно. Только не ори на меня, когда я буду спрашивать, все ли у тебя в порядке.

– Прости. – Я вяло улыбаюсь, и мы отправляемся в путь. – Я правда не выспалась. Совсем почти не спала.

– Почему?

– Мы с Кейт ужасно поругались. Ужасно. И она… я вообще перестала ее понимать.

– Почему ты так говоришь?

– А я тебе скажу почему. Потому что Джеффри Стивен Брилл ее меняет. Она делает все, что он скажет. Ужасно бесит. Знак остановки, – я делаю тот самый жест рукой. – Спагетти. Меры безопасности. И Кейт на все это соглашается.

– Как говорится во многих песнях, «любовь все меняет».

– По-твоему, это хорошее объяснение?

– Я вообще не совсем понимаю, о чем мы говорим.

– О Кейт.

– Не о Джоффе и мерах безопасности?

– О Кейт.

– Так, а что общего у нее со знаком остановки и спагетти?

– А что общего у нее с текстами песен?

– Джози, – Стью драматически пожимает плечами. – Мне нужны субтитры. Или примечания.

Я выдыхаю (понятия не имела, что задерживала дыхание!) и спрашиваю:

– Может, сигнальные флажки?

– Давай попробуем. Мне нужен флажок, который будет означать «Спасите меня от разговора с Джози. Вышлите дюжих парней в огромных шляпах».

– В огромных шляпах?

– По-моему, крутое послание для флажка.

– Итак, возвращаемся к Кейт.

– И проясняем ситуацию, – говорит он, и мы идем дальше.

– Я не знаю, что с ней делать. И с Джоффом. И со свадьбой. И со всем – ну, за исключением этих огромных синяков у меня под глазами.

– Да они почти незаметны.

– Ты вот заметил.

– Ну да, на самом деле громадные синячищи. – Он улыбается и смотрит на меня искоса, а потом пихает меня локтем. – Ты просто выглядишь немножко усталой. Но это ничего. Поспи днем, и, может, ситуация прояснится. Для всех нас.

– Спасибо, – отвечаю я, и оставшийся путь мы проходим пешком.

По дороге я размышляю о многочисленных романах Софи и об их неизбежных трагических финалах. Я размышляю о многочисленных романах Стью и о том, как они раз за разом выдыхаются. Я размышляю об идеальной гармонии, царящей между Россом и Мэгги. Я размышляю о том, как папа обнимал маму у раковины. Я вспоминаю о том, как Итан стоит у доски и объясняет что-то с видом эксперта. И я вспоминаю о том, как Кейт и Джофф готовили спагетти, и вот я уже думаю о том, что значит слово «любовь», и это чувство внезапно кажется мне громадным, неподъемным, пугающим.

Жаль, что я не взяла с собой дневник: этот проклятущий, требовательный, ужасный дневник. Я бы написала: Кейт все меняет. То есть любовь, Любовь все меняет. Да уж, оговорка по Фрейду. Хорошо, что я этого не написала.

На лекции по госуправлению я на пару секунд проваливаюсь в сон и просыпаюсь, когда голова у меня наклоняется вперед. На этих лекциях спят очень многие: некоторые бесстыдно кладут голову на сложенные руки и дрыхнут весь урок. Похоже, мистер Блум, наш старый профессор, не обращает на это особого внимания: он сам борется с сонливостью, пытаясь не заснуть от собственного монотонного голоса, который в тысячный раз объясняет связь между землей, трудом и капиталом.

– Что с тобой сегодня такое? – раздраженно спрашивает меня Эмми, подходя к моему шкафчику.

Я слишком утомлена, чтобы мысленно переводить и ее слова, и ее тон, поэтому отвечаю я тоже сердито:

– Устала. А что, нельзя?

– Ладно, прости.

Мы молчим всю дорогу до раздевалки.

Волейбол не придает мне сил, а, наоборот, отнимает последние. Дважды я получаю мячом в лицо (несильно, просто пропускаю свою очередь отбивать). После тренировки ко мне подскакивает Джен и переплетает свои пальцы с моими.

– Я тут подумала о том, что ты сказала, – говорит она с широкой радостной улыбкой.

– О чем?

– О Стью.

– А что он?

– Ну, про то, нравится он мне или нет.

– А-а-а, ага.

– А что бы ты сказала, если бы я ответила «да»?

– Мм… Ну, не знаю.

– Ой, Джози. А я думала, ты обрадуешься.

– Да, Джен, я рада. Просто очень устала.

– Да, понимаю. По тебе заметно. – Она сжимает мне руку. – Ну ладно, не говори ему ничего, но попробуй узнать, как я ему. Хорошо? Ну, вы же двоюродные, ты, наверное, сможешь спросить его так, чтобы он не понял.

– Конечно.

– Ты просто чудо! Обожаю тебя! – Джен меня обнимает, и у меня совсем не остается никаких сил.

Стью отвозит меня домой, я прошу прощения за то, что так устала, и молчу всю дорогу. Дома я валюсь на кровать, сплю почти до шести и просыпаюсь с опухшими глазами и легким отпечатком часов на левой щеке.

Я умываюсь холодной водой, поправляю прическу, но это мало помогает. Ну ладно, хотя бы синяки исчезли, да и чувствую я себя лучше, чем в школе, поэтому припухлости и помятости можно проигнорировать. Я спускаюсь вниз. Кто-то звонит в дверь.

Словно по волшебству – а скорее, дело тут в черной магии – я обращаюсь в статую. В дверях с улыбкой стоит он. Стоит и держит мой кошелек. Мне кажется, из его рта вылетают какие-то слова.

Я.

Не могу.

Двигаться.

Не знаю, сколько я там простояла, вмерзнув в пол, однако Кейт хватило времени дойти до прихожей и спросить:

– Джози, кто там? Джози?

Она бросает на меня недружелюбный взгляд (я уже привыкла) и распахивает дверь пошире.

Он представляется:

– Добрый день. Меня зовут Итан Глейзер, я преподаватель социологии из Кэпа.

Глава 31

Краем глаза я вижу, как по лицу Кейт расплывается улыбка: обычно за такой улыбкой следует злорадный смех, но на сей раз Кейт держит себя в руках и просто делает шаг назад, несказанно довольная.

– Преподаватель? Итан Глейзер? – спрашивает она, а потом бросает на меня беглый взгляд. Его хватает, чтобы меня расстроить.

– Итан, – подтверждает он, они обмениваются рукопожатием, и Кейт приглашает его войти.

Я все еще не двигаюсь. Похоже, у меня отнялось все, кроме головы. Я вижу, как Итан делает шаг вперед и протягивает мне кошелек.

– Джози, ты забыла его утром в классе. Прости, раньше добраться до твоего дома у меня не получилось.

– Э-э-э, ага, – выдавливаю из себя я и с трудом поднимаю руку, чтобы забрать кошелек.

– Джози только что проснулась, а так она бы обязательно вас поблагодарила, – говорит Кейт.

– Тяжелый день? – спрашивает меня Итан. – Утром ты показалась мне немного уставшей.

– Э-э-э, ага, – я прокашливаюсь. – Ну да.

– Я не буду вас задерживать. Наверное, помешал вам ужинать.

– Дамы, а что это тут у вас происходит? – С кухни входит папа. – Ох, простите. Не знал, что мы ждем гостей. Хью Шеридан, – он протягивает Итану руку.

– Итан Глейзер.

– Итан преподает у Джози социологию, – поясняет Кейт.

– А, Джози постоянно говорит о ваших занятиях, – говорит папа. – Ей очень нравится.

– Спасибо. Она схватывает все на лету.

Он объясняет, и отец спрашивает у него:

– А вам случалось видеть подлинный сосуд, каким пользовались брадобреи в восемнадцатом веке?

– Нет, не приходилось, – говорит Итан, и тогда Кейт склоняется к нему (кладет руку прямо ему на плечо!) и шепчет: «Туда выпускали кровь!»

– Правда? Я бы хотел взглянуть.

Папа сияет от удовольствия:

– Тогда вы не ошиблись домом, – и он приобнимает Итана и уводит его на экскурсию.

Кейт следует за ними и по пути нарочно задевает меня локтем и шепчет: «Позже поговорим».

Мы одновременно сощуриваемся, но Кейт выигрывает этот поединок: помимо прищура, в ее распоряжении еще и дьявольская ухмылка.

И я удираю – УДИРАЮ – вверх по лестнице.

За рекордное время я успеваю умыться, накраситься тем, что есть в моем распоряжении: карандаш для глаз, тушь, консилер (не забыть поблагодарить Софи за то, что показала мне, как им пользоваться), заново причесаться, завязать волосы черной резинкой. Она подходит к черной же футболке, которую я натягиваю второпях. Я уже готова снова метнуться вниз по лестнице, но потом хватаю свой новый лифчик и останавливаюсь. Надевать или не надевать? Поднимаю повыше, разглядываю. Встаю боком.

Хм, может быть.

Ох, да ладно!

Я швыряю его обратно в ящик с бельем и не торопясь спускаюсь по парадной лестнице. Подумаешь, Итан пришел. Такое случается каждый день.

Но его уже нет. Я заглядываю в папин кабинет: тут еще разлит слабый аромат духов Итана, но самого его я явно упустила. В доме тихо. Я расслабляю мышцы шеи и челюстей: оказывается, я их напрягла, сама того не заметив.

На кухне мама режет лук, и воспоминания о сладостном запахе Итана тут же выветриваются из моей головы.

– Тебе помочь? – спрашиваю я.

– Можешь просто посидеть со мной.

Я запрыгиваю на табурет в дальнем углу комнаты и начинаю медленно крутиться, успокаивая себя монотонным, почти гипнотическим движением.

– Ты сегодня так устала, – говорит мама. – Хорошо себя чувствуешь?

– Поздно легла. Слишком поздно.

– Почему?

– Думала.

– О чем думала, не поделишься?

– Размышляла о том, как сложны любые отношения на нашей земле.

Я начинаю вращаться немного быстрее.

– Да уж, уснешь тут, – говорит мама, и я, поворачиваясь лицом, замечаю, как она улыбается мне. – И какие же отношения ты находишь самыми сложными?

– Итан Глейзер, – говорит Кейт, входя на кухню с черного хода. За ней следуют папа и Итан. – А это мама…

Э-э-э-э… Бум!

А это я, падаю с табурета во время этого знакомства.

– А мою дочь вы, конечно, уже знаете, – мама жестом указывает на ту груду на полу, в которую я превратилась.

Папа наклоняется к Итану и добавляет серьезно:

– Обычно мы на людях этого не обсуждаем, но на самом деле она и правда одаренная.

А ко мне он обращается так:

– Ну что, как твои уроки падения?

– Над спуском еще придется поработать, – отвечаю я, вставая и отряхиваясь. Я стараюсь не думать о том, что мое лицо, наверное, уже давно пунцовое от смущения. Да я даже не знаю, поранилась я или нет!

– Ну да, спускаться сложнее всего, – говорит папа, а Итан спрашивает, все ли у меня в порядке.

– Да, спасибо. Чувствую себя неуклюжей и смущена до смерти, но все в порядке, – я распутываю свои конечности и мысли, и, похоже, пропускаю какие-то важные реплики. Когда мое внимание снова возвращается к реальности, я вижу, что мама с папой, Кейт и Итан вместе пьют вино. Пьют вино и разговаривают. Пьют вино, разговаривают и смеются. Так, подождите, а когда тут очутился Джофф, и как вообще можно развлекаться в присутствии человека, который говорит только о клещах?

Я бреду к раковине и наливаю себе стакан. Потягивая воду, я пытаюсь найти в их разговоре какую-то зацепку, которая помогла бы мне вставить слово и вклиниться в беседу. Но я ничего не понимаю. Джофф с Итаном о чем-то болтают, и голоса их звучат все громче, и они даже смеются. Папа говорит что-то про Чикаго, размахивает руками, и веселая трескотня становится еще шумнее. Кейт говорит: «И вот я…», и Джофф присоединяется к ней, и они вместе произносят что-то «ни один король не ретив в драматическом чае». И снова раскаты смеха. Я нервно прихлебываю: меня поражает и сбивает с толку, что эти пятеро говорят на языке, которого я не понимаю. Я поражена, сбита с толку и раздражена. Ох, не нравится мне это все.

Мое изумление сменяется безнадежной паникой, когда я слышу, как Кейт говорит Итану:

– Ты сейчас с кем-нибудь встречаешься? А то у меня есть одна знакомая…

И вот внезапно на том конце провода появляется Мэдисон Орр, и на следующих выходных уже запланировано двойное свидание. А вот я стою в дверях, пожимаю Итану руку, и он напутствует меня на прощание:

– Увидимся в пятницу на паре, Джози.

Ужин проходит как в тумане, и я на автомате возвращаюсь в комнату, опускаюсь на кровать и устремляю взгляд в пол. А потом, страдая, покадрово вспоминаю непонятную беседу, ту самую, в которой участвовали мама, папа, Джофф, Кейт и Итан. Взрослые. Я сглатываю комок в горле. Все, кроме меня.

Я слышала знакомые слова, но ритм речи был мне чужд. Как и жесты. И смех. Казалось, что это тайный язык какого-то клуба, в который меня не приглашали.

– Ох, Джози, ну, бога ради, – внезапное появление Кейт меня пугает, и я быстро вскакиваю.

– Ты вообще когда-нибудь стучишься?

Она закрывает за собой дверь:

– Ему же двадцать шесть.

– И?

– Он для тебя слишком стар.

– Сейчас да. Но через несколько лет уже не будет.

– Джози, да брось ты.

– Нет, это ты брось. Ты знаешь, как я к нему отношусь, и на моих глазах сводишь его с Мэдисон.

– Они с Мэдисон ровесники. И со мной.

– Неважно, сколько вам лет. Ты поступила ужасно.

– Все, хватит об этом.

– Месяц назад ты прекрасно меня понимала. Мы говорили об этом вот здесь же, в этой комнате.

– Месяц назад я думала, что он студент.

– Да, теперь ты знаешь его возраст. Но больше ничего не изменилось.

Кейт хохочет мне в лицо, и я покрываюсь румянцем.

– Как тебе не стыдно стоять тут и смеяться надо мной?

– Но, Джози, это правда смешно.

– Ушам своим не верю.

И снова смех. Пренебрежительная легкомысленная ухмылка.

– Ты втюрилась в учителя.

– Нет, это другое.

– Втюрилась, – смешок. – Росс, Деннис Де Янг, Итан Глейзер, – она считает по пальцам.

– Да, Росс и Деннис – возможно. Но почему ты так уверена, что я не люблю Итана? Почему думаешь, что я и сейчас просто втюрилась? Почему в этот раз все не может быть иначе?

– О'кей. Скажи мне тогда, что такое любовь.

– Ну, это… хех, – теперь моя очередь неловко усмехаться.

– Я и говорю: втюрилась. Купи рамку и поставь его фото вот сюда, – она показывает на портрет Денниса ДеЯнга на моем столе. – На самом деле это даже мило. Делает тебя похожей на других детей. И, поверь, – говорит она, направляясь к двери, – от этого твое письмо стало еще более ценным, дорогуша. Если я отдам его Итану, позору не оберешься.

– Пф! – говорю я, когда она закрывает за собой дверь, и это «пф» сказано от всего сердца: челюсти и кулаки сжаты, плечи приподняты. Пришло время действовать. Через пару секунд я уже сижу за столом, захожу на сайт ее свадебного фотографа, с третьей попытки подбираю пароль (какой надо быть дурой, чтобы не придумать ничего оригинальнее, чем «кейтиджоффбрилл») и загружаю «Королеву Кейт на троне» в папку «Свадебное слайд-шоу».

Замерев от ярости и восторга, грусти и решимости, смущения и уверенности, я смотрю через комнату на свой дневник. Но остаюсь сидеть, где сидела.

Одно его существование выводит меня из себя больше, чем все звуки, запахи, швы и насекомые на свете. Если бы он сейчас заговорил (Джоооозиии, Джоооооози, я туууут. Подойди и расскажи мне все о своей никчемной жизни), я бы не удивилась.

Я думаю о том, что мама наверняка заметила мою рассеянность и хочет меня расспросить, но молчит. Как славно с ее стороны. Когда я буду готова, то расскажу ей все – или почти все. Как только я пойму, что хочу сказать и как я хочу это сказать. Через пару лет. Или никогда.

Я что, только что сказала, что у меня никчемная жизнь? Ой. Нет, это все мой дневник. Я-то хотела сказать «безумная».

И все-таки я раскрываю его и пишу:

Среда, 15 октября, 20:17

Какова природа любви?

Я оставляю этот вопрос без ответа. Пусть дневник ответит за меня.

Глава 32

Когда в пятницу утром я вхожу в аудиторию, Итан приветствует меня улыбкой и приподнимает брови, словно хочет сказать: «Я побывал в твоем доме и теперь знаю, где ты живешь». Еще пару дней назад я бы была в восторге от такого проявления дружбы. Может, у меня бы даже закружилась голова. В конце концов, это ведь правда свидетельствует о душевной близости, когда у людей есть общие воспоминания или даже шутки, которых больше почти никто не знает. Или совсем никто. Или если они говорят на общем языке. Но сегодня я не взволнована и не падаю в обморок. Сегодня у меня внутри все сжимается: я словно проваливаюсь в себя. Или мне просто очень этого хочется.

Я отвечаю ему вежливой и вялой улыбкой.

– Все хорошо? – Итан слегка наклоняется ко мне.

– Да. А что?

– Вид у тебя такой, словно ты сегодня будешь препарировать эмбрион свиньи.

– Мне кажется, если бы я собиралась препарировать эмбрион свиньи, меня бы уже на вас стошнило.

– А может, ты именно так и выглядишь, словно тебя сейчас стошнит?

– Вы правда хотите сказать, что у меня такой вид?!

– Нет. Метафора забавная, но плохая. Давай начнем сначала. Все хорошо?

– Да, – говорю я, пытаясь не улыбнуться. Стью всегда потешался над этой моей привычкой. – А что?

– У тебя такой вид, словно ты забыла надеть штаны и только сейчас это поняла.

– Вы правда думаете, что я могла бы уйти так далеко от дома без штанов?

– Нет, не думаю. Это ирония. Вот именно поэтому мне и пришлось спрашивать, все ли у тебя хорошо.

Я неохотно благодарю его и улыбаюсь. Он улыбается в ответ.

– Спасибо, у меня все хорошо.

Занятия начинаются. Первые несколько минут я что-то конспектирую, просто чтобы было куда смотреть, кроме как – я сглатываю комок – на учителя. Когда я все-таки – на свой страх и риск – поднимаю взгляд, то вижу его таким же, каков он был всегда: красивый, умный, совершенный. И сегодня от его красоты, ума и совершенства я краснею, съеживаюсь и делаюсь несчастной.

– Подумайте вот о чем, – говорит нам Итан. – Если бы я не стоял тут и не разговаривал с вами, а просто раздал распечатки своих лекций и потребовал, чтобы все вопросы и ответы сдавались мне в письменном виде, разве хоть кто-нибудь из вас приходил бы на занятия? Это было бы очень странно. Странные взаимоотношения. Неловкие.

Я киваю.

– Язык помогает преодолеть неловкость, – говорит он. – А теперь вспомните, сколько раз мы с вами виделись за пределами аудитории. И мы разговаривали. Так?

С обеих сторон от меня кивают головы. Много голов. Погодите-ка… что?! Много?

– А если бы я просто подходил к вам и молча стоял? А если бы шел рядом и не говорил ни слова? – В зале раздаются смешки. – Да уж. Жутко странно. Нет, мы разговариваем. В основном на нейтральные темы. О том, о чем обычно говорят люди, чтобы узнать друг друга лучше. И это одна из функций языка: он помогает вести себя цивилизованно, помогает почувствовать себя свободно в присутствии незнакомцев. Заполняет неловкие паузы.

Я ухожу. Просто встаю и ухожу. Прямо на паре. Ничего такого. Может, в туалет захотелось. Но в моем случае это не так. У меня горит лицо, мое сердце колотится, желудок пытается вывернуться наизнанку. Я мысленно перечисляю возможные причины:

• обширный инфаркт

• запоздалая анафилактическая реакция

• медленно развивающаяся мозговая аневризма

• климактерические приливы

С таким не шутят.

В туалете я достаю из кармана телефон.

Я – маме, 9:17

Мне кажется, у меня мозговая аневризма.

Мама – мне, 9:18

Тебе кажется.

Я – маме, 9:18

Я чувствую, как она пульсирует.

Мама – мне, 9:19

Нет, не чувствуешь.

Я выключаю телефон, кладу его обратно в карман, мою руки и брызгаю водой в лицо, стараясь не смотреть в зеркало. Если это не аневризма, не сердечный приступ, не аллергическая реакция и не раннее начало менопаузы, то остается только один вариант: позор, опасный для жизни.

Вернувшись в класс и в общество Итана (в его красивое, умное, совершенное присутствие, которое притягивает все взгляды и все внимание), я вынуждена задать себе три болезненных вопроса. Вопроса, от которых все внутри меня замирает.

А что, если Кейт права?

А что, если я втюрилась?

Как я могла так ошибиться в своих чувствах?

Какова природа любви?

Должен быть способ это выяснить.

Я лежу на кровати Стью, таращусь в потолок и размышляю о том, какая бы формула тут подошла, но иксы, игреки, скобки и вопросительные знаки мельтешат перед глазами и мешают сосредоточиться. Стью лежит рядом и помогает мне таращиться.

– Хороший вопрос, – говорит он. – И я понятия не имею, как на него ответить.

– Но у тебя же уйма опыта.

– Да, ты мне это уже сказала раз сто.

– Эй, – в комнату входит Софи. – Что это вы тут делаете?

– Занимаемся концептуальными танцами, – Стью задирает левую ногу и правую руку к потоку и держит их так пару секунд.

– Мы размышляем о природе любви, – говорю я, пока Софи пристраивается рядом со мной.

– Это ты размышляешь. А я репетирую танец, – возражает Стью.

– Неужели кому-то интересно, что такое любовь? – спрашивает Софи.

– Мне интересно, – отвечаю я.

– Правда? Надеюсь, ты не о Стефане опять думаешь?

– Нет.

– О ком-то еще?

– Нет, – «уже нет», хочу я ответить. Но, может, и да. Не знаю. – Нет. Я думала, что готова влюбиться, но теперь я даже не уверена, что это вообще такое. А еще я думаю, что если в точности пойму, что это за чувство, как оно выглядит, как оно звучит, как себя ведут влюбленные и чем «любить» отличается от «испытывать симпатию», «испытывать сильную симпатию» или даже «замутить», тогда я лучше пойму Кейт.

Под Кейт я подразумеваю себя.

Прошла уже неделя с того момента, как Итан появился у нас на пороге, протянул мне кошелек и заговорил с моей семьей на итанийском. За это время мы с ним трижды сходили в Фэйр-Граундс. По пути мы разговаривали, или это мне только кажется. На этот раз я слушала. Он задавал вопросы: обо мне, об учебе, о музыке, о волейболе, о школе, о Кэпе, о семье.

Музыка. Школа. Развлечения. Все эти недели я не замечала, что, пока я бегло говорила с ним на джозийском, он лишь преодолевал неловкое молчание. Джофф в нашу первую встречу попытался сделать то же самое, но получилось у него гораздо хуже.

Сегодня после школы я написала в дневнике:

Пятница, 17 октября

Итан умеет налаживать контакт с подростками.

– Я уже несколько месяцев твержу тебе, что Кейт правда влюбилась, – говорит мне Софи, лежа на кровати Стью.

– Откуда ты знаешь?

– Она выходит замуж.

– Но брак – это совсем не доказательство любви, иначе у нас не было бы столько разводов.

– Можно перестать любить, – говорит она. – Со мной такое случалось раз девять.

– А почему тогда некоторые перестают, а некоторые продолжают любить всю жизнь?

– Понятия не имею. Джози, у меня от тебя мысли путаются.

– Ничего, их там все равно немного, распутаешь, – говорит Стью. Софи тянется через меня, чтобы шлепнуть брата по руке.

– Я думала, вы сможете мне помочь, вы оба, – говорю я.

– Неа, – говорит Стью, встает и устраивается у синтезатора. – Я тут вообще бесполезен, никогда не влюблялся.

– Ну и отрицалово, – говорит мне Софи. – На бал он, если знаешь, идет с Джен Ауэрбах.

Я приподнимаюсь на локтях:

– Что, правда?

– Ага, – отвечает он и негромко берет несколько аккордов.

– Сочиняешь для нее песню?

– Любоооовную! – дразнит его Софи.

– Я бы сочинил, но, послушав вопросы Джози и твои ответы, уже не уверен, что понимаю природу любви.

– То есть ты признаешь, что до настоящего момента понимал, – говорю я, но он только качает головой и играет первые четыре аккорда песни «Hallelujah».

– Нет, он признает, что вы оба слишком много думаете, – говорит Софи. – Нельзя до конца обдумать любовь, Джози.

– Ладно, а что в твоем представлении значит «слишком много думать»?

– С тобой просто невозможно разговаривать, – она уходит из комнаты.

Нет, вот что невозможно, говорю я себе и ложусь на спину, чтобы лучше был виден потолок.

– Значит, Джен? Бал? – спрашиваю я.

– Угу.

– Ты же понимаешь, что она тебе не подходит.

– Я думал, ты считаешь, что это я ей не подхожу.

– Так и есть.

– А разве минус на минус не дает плюс?

– Я не уверена, что тут вообще можно применить какую-нибудь формулу.

Но мне бы хотелось, чтобы формула была. Тогда, приняв себя за икс, а Итана за игрек, я бы смогла все рассчитать. Я бы вычислила результат, не прибегая к эмоциям, и не чувствовала бы себя так, как чувствую сейчас: будто меня по-настоящему бросил вымышленный парень.

Глава 33

Всю неделю я пытаюсь заново свыкнуться с переходом от Кэпа к школе. И там, и там скоро предстоит бал. В Кэпе в субботу. В Бексли в пятницу. В Кэпе этому событию посвящены выходные, а в Бексли – вся неделя. На кампусе разговаривают про собрания разных студенческих клубов, к которым я не имею никакого отношения. В школе я лишь косвенно участвую в учебной жизни, да и что там может быть веселого, помимо классного часа. У меня не было классного часа уже два года. Не уверена, что соскучилась по нему.

Мои два пропуска в последнее время мало помогают мне почувствовать себя частью общества. Да и помогали ли они хоть когда-нибудь?

Сегодня, 25 октября, бал в Бексли. А еще сегодня Кейт в первый раз собирает подружек отпраздновать грядущую свадьбу. Именно поэтому я не иду ни на волейбол, ни на танцы, хотя на самом деле у меня просто нет сил. А еще мне не с кем идти. У меня в последнее время вообще ни на что не хватает энергии, и я почувствовала облегчение, когда наша команда выигрывает по очкам и мы разыгрываем плей-офф.

Стью заглядывает на кухню Вейгмейкеров, только чтобы пожелать спокойной ночи. Он собирается заехать за Джен, чтобы потом отправиться на ужин и на бал. Софи ушла с Джошем пятнадцать минут назад. Стефан, как я слышала, пойдет с Сарой Селман, и я про себя желаю им отлично провести время. Он все еще не разговаривает со мной, и это меня все еще печалит.

Я остаюсь на кухне одна: пытаюсь заманить Моузеса поближе, протягивая ему креветку (на самом деле она предназначается для сегодняшнего праздничного ужина). Кот не очень хочет подходить ко мне, с тех пор как я уронила его в прошлый раз.

– Попробуй потереть себе лицо креветкой, – советует Стью, закидывая себе в рот кубик чеддера.

– Ага, так и сделаю, – я встаю, и Стью слегка наклоняет голову назад.

– А? – спрашиваю я.

Он дожевывает, а потом говорит:

– Не, просто ты отлично выглядишь. Вся при параде.

– Ты уже видел меня при параде и раньше.

– Да, но сегодня ты правда выглядишь шикарно.

– То есть во все остальные разы я выглядела нешикарно?

– Да. Именно так и есть, – как он ни старается, все же не может сдержать улыбку.

– Ну, это же вечеринка, – это я о своем черном платье и смехотворно высоких каблуках. – Я решила, что не стоит надевать комбинезон. Халаты и костюмы для подводного плавания тоже под вопросом.

– Я могу одолжить тебе ласты.

– О! – Я в восторге от этой мысли. – Три недели назад я бы поймала тебя на слове.

– А сейчас что? Настроение поменялось?

– Может. Не знаю.

– Угу, у меня тоже быает.

– Ну и отлично.

– Что?

– Ты уже хочешь бросить Джен! Но вы ведь даже еще не встречались.

– Я не хочу ее бросить, потому что мы не вместе.

– Пока не вместе, – говорю я, и он пожимает плечами.

– Ну ладно, я хотя бы ее предупредила.

– И ошиблась.

– Нет.

– Спокойной ночи, Джози.

– Спокойной ночи, Стью.

Он отправляется в путь, останавливается у задней двери, смотрит на меня, будто хочет что-то сказать… что-то хорошее. Он улыбается, но потом просто машет мне и выходит из дома.

Ранее тем же вечером я листала открытки с ответами на приглашения, пока Кейт укладывала мои волосы в низкий хвост, одной прядью пытаясь замаскировать резинку. Миссис Истердей подписала открытку словами: «Ни за что на свете я не пропущу такое событие». И многие из ответивших разделяли это чувство.

Закончив возиться с моими волосами, Кейт назвала меня «лучшей в мире», ведь я пропустила бал ради ее встречи с подружками. И я ответила на языке Свадьбы Кейт: «Ни за что в мире я бы не пропустила такое событие». Больше мы не обменялись почти ни словом.

И вот мы, Шериданы, Вейгмейкеры и Брилл (пока один, хотя скоро их станет двое), стоим у тети Пэт и дяди Кена на кухне и ждем, когда приедут гости. Скоро мы начнем отмечать событие, которое я, похоже, не смогу предотвратить, и которое понимаю еще меньше, чем в феврале, когда все это только закрутилось.

– Что ты делаешь? – спрашивает Кейт Джоффа, который стоит, подцепив когтем воротничок.

– Бирка колется.

– Оторви ее.

– Ты что, – говорим мы с Джоффом хором, и нас это не удивляет.

– Вот, держите, – я протягиваю пару маникюрных ножниц, которые тетя Пэт хранит в ящике стола.

Кейт берет у меня ножницы и отрезает бирку, бормоча: «Ох, достались же оба на мою голову». Джофф по традиции мне подмигивает, но ничто не способно облегчить тяжкий груз моей тоски.

Первыми приезжают Итан и Мэдисон. Вестибюль тут же заполняется ее зычным голосом и объятиями. Мы с Итаном обмениваемся приветливой улыбкой и киваем. В моей душе поднимается буря чувств, которые я не могу описать, и я тут же спешу на помощь тете Пэт и передаю гостям закуски, на которые она потратила весь день.

Сегодня я не в настроении общаться, хотя тут говорят на многих известных мне языках. И все же я никогда не чувствовала себя такой оторванной ото всех, включая Кейт. С ней я не разговариваю совершенно. Я не злюсь и не обижаюсь. Просто сегодня мне почти нечего сказать ей на джозийском: ничего такого, что она хотела бы услышать. Сегодня мы с ней находимся в разных вселенных.

Весь вечер я нарочно становлюсь так, чтобы хорошо ее видеть. На ней атласное коктейльное платье густого винного цвета на тонких лямках и с легкой россыпью бисера на корсаже. Она сама не осознает, как потрясающе выглядит, и оттого красота ее сияет еще ярче. На ее губах играет сердечная и искренняя улыбка: улыбка счастливой женщины, которая предвкушает вечер, полный приятных сюрпризов. За ее спиной стоит Джофф, нежно приобнимая ее за талию. Время от времени они бросают друг на друга влюбленные взгляды.

Кейт сейчас такая, какая она бывает на работе: уверенная в себе, приветливая, жизнерадостная. Она танцует тот же танец, который я так часто наблюдала у Росса и Мэгги, у мамы и папы. Только сейчас у нее много партнеров по танцу. Очень много. Она танцует с каждым, кто пришел на праздник, словно это ее личный бал, первый бал девушки, появившейся в свете.

Она танцует со всеми, кроме меня. И каждый из ее партнеров вернется домой с чувством, что ослепительная королева вечера одарила его своим особым вниманием.

Я не могу отделаться от мысли, что это все происходит не только благодаря взглядам, которыми она обменивается с Джоффом, – словно они поддерживают какую-то безмолвную, счастливую и очень интимную связь. Но еще и благодаря тому, что таким взглядом он не смотрит больше ни на кого. До сегодняшнего вечера я не замечала, что Джофф – единственный мужчина, который не пожирает Мэгги глазами.

Он не смотрит ни на кого, кроме Кейт. И взгляд его говорит: «Ты для меня единственная и особенная, и я один вижу в тебе это». Неудивительно, что она его любит.

И я смиряюсь с тем, что прежде было для меня непостижимо: Кейт и Джофф действительно говорят на особом языке. На таком, которого я сама не знаю.

Джофф дважды ловит мой взгляд на себе – на них обоих. И оба раза он подмигивает мне. Во второй раз мне становится сложно глотать: такой огромный ком вырос у меня в горле. Я ухожу на кухню и пытаюсь развеяться, приманивая Моузеса креветкой.

Но потом, уже к концу вечеринки, в комнату врывается Софи. Моузес в испуге бросается прочь, и у меня появляется куда более существенный повод отвлечься от своих мыслей.

– Джози, – всхлипывает она и бросается в мои объятья. – Мы с Джошем расстались.

В субботу вечером Джен останавливается у моего дома и сигналит. Я забираюсь к ней в машину, и она говорит:

– Вот прямо так, посреди танца. Ну, то есть не то чтобы в центре зала, но, понимаешь, в разгар вечера.

– В хронологическом смысле, – помогаю я, пока даже не зная, о чем она говорит.

– Ага. В смысле времени. Ну то есть вечер идет, идет, и тут вдруг! Не то чтобы скандал, но я стояла рядом с Софи, и мне было видно, что она погрустнела.

Джен делится со мной показаниями очевидца о расставании Софи и Джоша.

– …Джози, ты вообще слушаешь меня?

– Да, – говорю я. – Ага. Продолжай.

Джен продолжает, но я не слушаю. Я пытаюсь, но это очень сложно. Слова Джен переплетаются в моей голове с воспоминаниями о вчерашних разговорах (тех, что я слышала, потому что сама я почти не говорила), и я уже не помню, что говорили на приеме у Кейт, а что на школьном балу. Мэдисон стоит рядом с Джен на балу, а Софи ссорится с Джошем у тети Пэт в гостиной.

Мы заезжаем за Эмми. Она садится на заднее сиденье и сразу же говорит:

– Только не злитесь, но я рада, что Джош и Софи расстались.

– Я не злюсь, – отвечаю я, но на самом деле мои мысли сейчас далеко. Я не хочу никуда ехать. И уж тем более в Истон, на этот Большой Базар Южного Огайо, где мы, паломники субботнего вечера, можем купить что угодно, от шлепанцев до бриллиантового ожерелья, подкрепиться хоть попкорном, хоть суши и прошляться, разговаривая, всю ночь напролет.

Сегодня мои уши особенно чутки: последствия вчерашнего вечера, когда я услышала столько разных языков, отличных от моего родного. Не успела Джен припарковаться, а я уже устала переводить. Я выжимаю из себя улыбку. Выжимаю из себя вялые шутки. Я через силу притворяюсь, что через пару секунд не убегу с воплями куда-нибудь, где царит полная тишина. Но когда Джен спрашивает меня, все ли в порядке, я не могу ответить ей ни на каком языке, кроме джозийского.

– На самом деле мне тут не очень, и мне больше всего хочется пойти домой.

Джен тут же переводит это на дженский и спрашивает:

– Почему? Ты злишься на меня, да? Потому что я говорила про Софи и Джоша?

– Она злится на меня, – возражает Эмми с презрением. – Потому что я радуюсь из-за Джоша.

– Ни на кого я не злюсь.

– Злится, – обращается Эмми к Джен.

– Ну да, я не в восторге, что вы говорите обо мне в третьем лице, будто меня тут нет.

Эмми поворачивается к Джен:

– Вот видишь! Злится.

– Я не злюсь.

– Джози, не злись, – Джен берет меня под руку и прижимает к себе. – Может, ты просто хочешь есть? Пойдем сначала поедим.

И вот мы протискиваемся сквозь толпу незнакомцев и пихаемся локтями. И, знаете, я и правда испытываю какую-то примитивную радость, глотая крендель и запивая его газировкой. Но радость эта вызвана тем, что, пока я жую и глотаю, мне не приходится говорить.

Мы проводим здесь несколько часов, и за это время мне начинает казаться, что я смотрю на мир через вогнутые линзы бинокля. Предметы не увеличиваются, а, наоборот, кажутся меньше и дальше; изображение замылено и пропорции искажены. А может, это не с миром беда, а со мной.

Под конец вечера я уверяю Джен, что не злюсь на нее. Я уже вышла из ее машины и иду к дому, когда она перегибается через сиденье и спрашивает:

– Значит, это из-за Эмми? Ты на нее злишься?

– Да, – отвечаю я, и Джен улыбается.

– Ну, хорошо. Я рада, что не на меня.

– Не на тебя.

Я злюсь на себя. Правда.

Поднявшись в комнату, я кладу сумочку на комод и валюсь на кровать. Пышные подушки и тишина действуют на меня, как роскошная пенная ванна. Я так устала жить в чужой стране среди многочисленных дружественных племен. Даже свадьба Кейт приносит с собой все новые и новые языки и сообщества, к которым мне надо подлаживаться, уж как получается. Все эти попытки переделать себя, переключаться с одного языка на другой, с одной культуры или субкультуры на следующую, физически, умственно, становиться то женщиной, то девочкой, обниматься и кивать, ходить на выпускные и на свадьбы – все это не только выматывает, но, кажется, порой и просто поглощает меня полностью. Школа, Кэп, дом, Истон, Софи, Стью, балы, выпускной, родители, команда по бегу, команда по волейболу, Кейт, Джофф, младшекурсники, старшекурсники, подружки невесты, Итан.

Да, мой проект по языковой вариативности был легче легкого, но он же доказал мне то, что я так долго пыталась отрицать. Так вот где спряталась та колючая нитка, что донимала меня в последнее время.

Я знаю много разных языков, и новые тоже даются мне без особых усилий. Но, каким бы полиглотом я ни была, если я не говорю на джозийском, то все равно мне приходится притворяться. Мы все притворяемся, когда взаимодействуем вне рамок родной культуры. Это неизбежно: нельзя до конца быть собой, разговаривая на иностранном языке.

Попадая в чужую среду, ты становишься посетителем, гостем. Иногда очень желанным, и тебя даже приветствуют визгами и поцелуями. Но ты все равно чужак. Потому что стоит тебе заговорить на своем языке, и ты перестаешь быть частью общины. И тогда, сколько бы вокруг ни было людей, ты остаешься один.

26 октября, 23:22

Похоже, у меня не так много друзей, как я думала.

Я закрываю дневник и дальше додумываю свою мысль. Писать об этом мне не хочется.

Похоже, у меня не так много друзей, как я думала. Близких друзей, с которыми я бы могла общаться на том глубоком уровне, когда не только можно быть собой, но и чувствовать, что тебя понимают, даже если ты ничего не говоришь.

Молчание – и естественное, и неловкое – это тоже язык. Неловкое молчание орет во весь голос: «У нас с тобой ничего общего». А если вы оба молчите и вам хорошо, то это лишь подтверждает вашу связь.

Я с трудом сглатываю, когда понимаю, что мы с Итаном никогда не молчали вместе. Комок в горле становится еще больше, когда я вспоминаю, что почти ни с кем не могу спокойно молчать.

Стью часто напоминает мне об этом, и он прав: я действительно слишком много разговариваю.

Глава 34

Вечер воскресенья. Я лежу у Стью на кровати. Тетя Пэт и дядя Кен ушли к нам в гости: сегодня второй прием после пятницы: будет формальный ужин и игра в карты. Обычно побеждает моя мама. Софи заперлась в своей комнате и рисует реку, бегущую меж тенистых берегов. Она покрылась льдом и течет в никуда. Отвлекается Софи, только чтобы позвонить или написать друзьям, и по телефону она клянет себя за то, что «я говорила ему, что люблю. Я его ненавижу!».

Они расстались из-за Сары Селман, которую Джош неосмотрительно назвал горячей штучкой: так же, как когда-то Софи. Она посчитала это угрозой и предательством одновременно. Они поругались, когда Софи отказалась поверить его заверениям, что она куда привлекательней Сары. Софи расплакалась. Все остальное можно прочесть на ее картине и на Facebook.

– Как может Софи ненавидеть Джоша сегодня, если в пятницу любила? – спрашиваю я. И это значит: «Как я могла испытывать такое сильное чувство к Итану, когда теперь я не знаю, что чувствую, кроме всепоглощающего разочарования?»

Стью поворачивается на табурете, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Ты все усложняешь.

– Но это правда сложно. Тебе ли не знать.

– Откуда бы мне знать? – он растягивается на кровати рядом со мной.

– От многочисленных и разнообразных девушек, которым ты признавался в любви, а теперь либо ненавидишь, как Софи ненавидит Джоша, либо, как в двух известных мне случаях, заносишь их в список побед, а они вот прямо сейчас лежат и страдают по тебе.

– Кто это по мне страдает?

– Ты сам отлично знаешь.

– Джози, – он чуть не смеется. – Просто поразительно, как плохо ты меня знаешь.

– Я хорошо тебя знаю.

– Нет. – Он говорит это таким тоном, что я быстро поворачиваю к нему голову. – Не знаешь.

– Ты ведь понимаешь, что так и будем пререкаться – да, нет, нет, да, – пока ты не скажешь мне, чего же я, по-твоему, про тебя не знаю.

– Ты не знаешь, – говорит он, приподнимаясь на локте, – что все эти девушки расстались со мной из-за того, что я их не люблю.

– Я это знаю.

– Ты не знаешь, что они признавались мне в любви, а я им – нет.

– Что?

– Я никогда никому не говорил «Я тебя люблю». Они расстраивались или злились – чаще всего и то, и другое – и расставались со мной.

– Ты не признавался в любви ни одной из своих девушек?

– Никогда.

– Почему же?

– Потому что я хочу сказать это одному-единственному человеку. Когда я буду уверен. И когда дождусь нужного момента, – он придвигается поближе и слегка улыбается. – И когда я смогу наверняка предсказать твою реакцию.

И он целует меня, медленно и нежно. Я чувствую, как он проводит рукой по моей щеке, чувствую тепло его кожи; его язык обвивается вокруг моего, и мы все плотнее прижимаемся губами, и мое тело будто становится невесомым. Наконец он отстраняется.

С колотящимся от тревоги сердцем я стрелой выпрыгиваю из кровати, выдавливаю из себя что-то вроде «Мне пора» и запинаюсь на выходе из комнаты, чтобы не наступить на Моузеса. «Все в порядке. С котом тоже». За считаные секунды я добегаю до дома и запираюсь в своей спальне.

Стью – мне, 19:27

Все ОК?

Я – Стью, 19:28

Да, спасибо. А у тебя?

Стью – мне, 19:29

Все отлично. Но это же не я побил рекорд по бегу.

Я – Стью, 19:30

Удивилась. И теперь перепроверяю. Ты правда сказал, что любишь меня? Или можешь полюбить? Или любишь? Что только что произошло?

Стью – мне, 19:32

Ты правда думаешь, что я скажу тебе это в смс?

Я – Стью, 19:33

Нет.

Стью – мне, 19:34

Спокойной ночи, Джози.

Я – Стью, 19:34

Спокойной ночи, Стью.

Я выключаю телефон и откидываюсь на подушку. В моей голове проносится столько мыслей сразу, что я не могу ухватить ни одной. Про эмоции вообще молчу. Вместо этого я лежу и увлеченно разглядываю потолок своей спальни, такой успокаивающе гладкий и белый.

Глава 35

Я не могу заснуть и открываю дневник на одиннадцатой записи:

Среда, 15 октября, 20:17

Какова природа любви?

Я все еще не вижу ответа. Я пролистываю назад, надеясь, что дневник не выдержит и заговорит со мной, но встречаю лишь полубессвязные мысли и обрывки мыслей, они мелькают передо мной, как карточки со словами: свитер, партнер по бегу, Стью, проверка у окулиста, Кейт, я ненавижу Кейт, я не ненавижу Кейт.

Я закрываю дневник, снова ложусь на кровать и хочу подумать о Стью, ответить на свой же собственный вопрос о природе любви, но стоит мне закрыть глаза, и я вижу Кейт. Вот она меня причесывает. Вот мы вместе смеемся над лифчиком. Вот она кричит на меня из-за спагетти. Кейт рада за меня. Кейт злится на меня. Кейт и Джофф у нас на кухне.

Я не могу думать ни о чем, кроме Кейт. Кейт, Кейт, Кейт, Кейт. И еще вот это: Я так сильно люблю Кейт, что это причиняет мне боль, и слезы сами текут у меня из глаз, выкатываются из-под ресниц, размывая привычные очертания предметов. Размывая меня саму.

Я плачу, пока не заканчиваются слезы. Потом я иду в ванную, умываюсь, протираю насухо очки и сажусь за стол, чтобы закончить свой проект по языковой вариативности, в котором я несколько недель назад поменяла тему. Теперь он не про «спасибо» и «заткнись». Теперь он называется так:

«Круто, Клево, Красивый, Любовь и другие невозможные слова

Автор Джозефина Шеридан».

На первых девяти страницах я разбираю слова попроще: круто, клево и красивый. Любовь идет последней. И я пишу:

«И, наконец, любовь. Есть старая максима о том, что поэты и драматурги без конца пытаются дать определение любви. Мне кажется, тому есть три причины:

•Этот термин допускает разные толкования.

•Зачастую его употребляют неправильно.

•Есть разные виды любви.

Этот термин допускает разные толкования. За последние несколько месяцев я говорила и слышала слово «любовь» применительно к: сестрам, семье, группе Styx, изучению языков, шитью, бегу, шоколадному печенью с арахисовым маслом, Десантному Методу Шопинга, самой любви, свадьбам, песням «Mr. Roboto» и «The Best of Times», двум умникам в очках, Деннису ДеЯнгу, свежему хрусту новых страниц, свадебным платьям, Джошу Брандстеттеру, Джоффри Стивену Бриллу и некоторым другим людям.

Как может слово, у которого всего одно значение, относиться к фотоаппаратам, свадьбам, звукам, печенью и людям? Не может. Поэтому значений должно быть больше одного, и определяются они в зависимости от контекста. Многозначные слова всегда допускают различные толкования.

Зачастую его употребляют неправильно. Слово «люблю» часто применяют к людям там, где правильней было бы сказать «нравится». Очень нравится. Привлекает. Завораживает. Увлечение и страсть вызывают яркие и волнующие эмоции, которые легко принять за любовь. Но увлечение проходит, и страсть выдыхается. А любовь не заканчивается никогда.

Иногда люди думают, что влюблены, когда нарочно стремятся видеть в другом только то, что достойно восхищения, и игнорируют его недостатки и слабости. Хорошее становится совершенным, но совершенство – это лишь иллюзия. А иллюзии, как и любые чары, не длятся вечно. И когда они рассеиваются, меняется и чувство.

Когда происходит такая перемена, то часто люди начинают утверждать, что ненавидят того, кого прежде любили. Но, может, и слово ненависть тоже употребляется неверно. Может, это не «ненависть», а смущение, сожаление, грусть или разочарование, или все это, вместе взятое. Однажды я по ошибке употребила слово «ненависть» по отношению к сестре и теперь могу сказать со всей искренностью: если вы любите другого человека, то никогда не сможете обращаться с ним так, как велит ненависть. Если вы по-настоящему ненавидите, то раньше не любили.

Так что же такое любовь, такая любовь, которой любят людей, а не печенье? Это связь, похожая на язык для двоих, на незримый танец. Это непобедимая сила, которая привязывает нас друг к другу и которую невозможно разрушить. Эта нить может натягиваться до предела, и иногда даже становится за нее страшно, но порвать ее невозможно. Это я знаю из личного опыта, и это же приводит меня к третьему пункту.

Есть разные виды любви. С марта я наблюдаю за отношениями моей сестры Кейт и Джеффри Стивена Брилла: наблюдаю, анализирую и раскладываю по полочкам. Их свадьба состоится через тринадцать дней после того, как я сдам эту работу, и я уже могу сделать следующие выводы:

Я знаю, что моя сестра и Джофф любят друг друга.

Я знаю, что не могу этого понять.

Я не знаю, испытывала ли когда-нибудь подобную любовь.

Я знаю, что один вид любви мне известен. Это из-за моей сестры Кейт. Я могу с уверенностью сказать, что всегда буду ее любить, и я знаю, что она меня любит. Даже тогда, когда любить меня просто невозможно (хотя иногда она сама в этом виновата).

Я не могу объяснить, почему мы любим друг друга, и доказать это с помощью формул у меня тоже не получится. Я знаю, что эта любовь существует, потому что она не раз подвергалась испытаниям, и я не раз боялась, что она исчезнет. И в такие времена мне ничего не хотелось больше, чем вернуть ее, потому что все в жизни тогда встало бы на свои места. И, сама не знаю почему, любовь Кейт делает любые несчастья не такими ужасными.

А еще есть романтическая любовь, и в ней у меня мало опыта. Хотя, возможно, сейчас я его как раз и набираюсь. Я могу полагаться только на свои наблюдения, но мне кажется, что такая любовь столь же сильна и постоянна, как и семейная, ну, и плюс романтика, что бы под ней ни подразумевалось. Сам этот термин, «романтика», произошел из среднефранцузского и этимологически связан со словом «роман», то есть повествование о герое, о его необъяснимых или сверхъестественных приключениях. И мне кажется, что в любой истории любви есть нечто героическое, необъяснимое и сверхъестественное.

В нашей с Кейт истории точно есть.

Оба вида любви остаются для меня большой загадкой, и я от всего сердца жалею, что любовь не так просто объяснить и понять, как слово «типи». Но чем бы тогда занимались все поэты и драматурги?»

Я слишком устала, чтобы перечитывать то, что только что сочинила, и поэтому нажимаю «сохранить». А потом тяну руку к телефону.

Я – Кейт, 22:47

Я люблю тебя и изо всех сил постараюсь полюбить Джоффа тоже.

Кейт – мне, 22:47

Ты где?

Я – Кейт, 22:48

В спальне.

Через несколько секунд Кейт врывается ко мне, не постучавшись. Мне на это наплевать, я даже надеюсь, что она теперь не будет стучаться никогда (хотя в следующий раз меня это наверняка взбесит). Она обнимает меня, и я тоже ее обнимаю, и мы прижимаем друг друга одинаково крепко, с одинаково сестринским чувством, и поэтому наше объятие становится лучшим во всей мировой истории обнимашек.

– Ладно, выкладывай, – мы сидим на кровати, и она хватает меня за руки. – Только честно, Джози. Что с Джоффом не так?

– Он чудной на вид. Говорит про клещей. Думает, что знает все на свете. Думает, что… – у меня саднит в горле и садится голос. – Думает, что есть только два способа что-то сделать: его и неправильный. И он всегда хочет… всегда хочет быть самым умным.

Слезы. Слезы катятся у меня из глаз, нижняя губа дрожит, и я всхлипываю:

– Он – это я, а я у тебя уже есть. И у меня не так много людей, которые только мои. Когда ты выйдешь за него замуж, таких людей станет на одного меньше.

– Ох, Джози. – Кейт снова притягивает меня к себе. – В моем сердце и в моей жизни всегда будет место для тебя.

– Никому не нужны две меня. Мне уж точно.

– Да уж, одной более чем достаточно, – поддразнивает меня она, и я пытаюсь рассмеяться, но вместо этого издаю отвратительный влажный хрюк.

Она протягивает мне горсть бумажных салфеток, и я вытираю лицо.

– Ну, во-первых, на вид вы не чудны́е.

– Кейт, я знаю, какая я на вид.

– Не думаю, что знаешь. И на Джоффа ты вряд ли смотришь непредвзято.

Я пожимаю плечами: ну, может быть. Она продолжает:

– И да, его правда заинтересовала статья о клещах, но ему многое интересно. Как и тебе. Поправь, если я ошибаюсь, но разве тебе не любопытно узнать, съела ли ты крысу или нет?

– Мне кажется, это важная информация.

– Думаю, Джофф бы с тобой согласился, – она заправляет выбившуюся прядь мне за ухо. – Вы во многом похожи. Почему, как ты думаешь, я так его люблю?

Я немного размышляю, а потом отвечаю кивком и ухмылкой.

– И я не пытаюсь тебя заменить. Будто это вообще возможно. Конечно, иногда мне хотелось тебя придушить.

– И опять захочется. Кстати, ты тоже в последнее время не сахар.

– Да, знаю. Но я бы завяла и умерла, если бы в моей жизни не было тебя.

– Пожалуйста, не молчи на меня больше никогда, – я описываю, каково мне было выдерживать ее молчание, как мне было больно и одиноко. И она все просит и просит прощения, и мы говорим всю ночь напролет и засыпаем голова к голове, плечо к плечу.

Глава 36

Я просыпаюсь от жужжания телефона.

Стью – мне, 7:01

Ты сегодня поедешь со мной на занятия?

Я – Стью, 7:01

Да. Конечно. Может. А ты как? Хочешь, чтобы я поехала?

Стью – мне, 7:02

Просто уточняю, ОК ли тебе. Если я попрошу тебя, ты ведь все равно не перестанешь слишком много думать?

Я – Стью, 7:03

Будто сам не знаешь.

Раздается звонок.

– А? – спрашиваю я.

– Выходи, – отвечает Стью. Выглянув в окно спальни, я вижу, как он бежит к нашему дому и машет мне. В прохладном и блеклом утреннем воздухе видно, как у него изо рта вырывается струйка пара.

Мы встречаемся у меня на крыльце, и он бодро говорит:

– Знаешь ли, нам нужно обсудить вчерашний вечер.

– Стью, я не знаю, что тебе сказать, – признаюсь я. – Но мне точно нужно подумать об этом еще, дольше, чем одну ночь. Тем более что прошлая оказалась хоть и хорошей, но очень долгой: я провела ее, разговаривая с Кейт и дописывая свой проект. Кстати, его я закончила. Наверное, у меня опять огромные круги под глазами, и Софи обязательно скажет мне об этом… Так о чем это я?

– Тебе нужно много времени, – улыбается мне Стью.

– Может, и не очень много.

– Тебе жаль, что я тебя поцеловал?

– Нет, – так быстро отвечаю я, что сама поражаюсь. – Нет.

Я прокашливаюсь и пытаюсь не слишком широко улыбаться. Еще я пытаюсь не покраснеть, но получается у меня плохо: я вспоминаю теплую кожу, мягкие языки и цвет его нижней губы с внутренней стороны. Жалко, что такую помаду не выпускают. Мне бы она подошла больше, чем «Конфетное блаженство».

– Было мило. Внезапно, но мило, – я на секунду задумываюсь. – Да, действительно мило, – я еще раз обдумываю свое определение и пытаюсь его улучшить. – Определенно мило. Ты не жалеешь?

– Нет.

– Но это все меняет.

– Я знал, что поменяет.

– Ненавижу перемены.

– И это я тоже знаю.

– Тогда зачем ты так поступил?

– Потому что не мог больше сдерживаться ни секунды.

– Эмм… Ну… это… – Ох, на ум мне приходит одно-единственное слово: – Круто.

Я сама от себя закатываю глаза, и это крайне веселит Стью.

– Ты должен дать мне время подумать.

– То есть подумать, обдумать, передумать и подумать еще раз?

– Возможно.

– Не надо, Джози, – говорит он и легонько пихает меня локтем, а потом уходит обратно домой.

Я провожаю его взглядом, пока он не скрывается в дверях. Я крайне довольна и сейчас упаду в обморок от недосыпа. Дойдя до своего дома, он поворачивается и одаривает меня самоуверенной улыбкой.

Когда я захожу обратно в дом, папа выходит из кабинета с какими-то бумагами в руках и приветствует меня словами:

– Опять всю ночь не спала, голубушка?

– Ты меня подловил.

– Развлекалась?

– Слишком много думала.

– Лучше бы ты развлекалась, меньше проблем наживешь, – он кидает взгляд на свои бумаги.

– Может быть, – говорю я, направляясь к лестнице. – Но у меня, наверное, уже зависимость. Не знаю. Надо будет об этом подумать.

В машине Стью мы обмениваемся через зеркало нелепыми улыбками – ну, знаете, когда прикусываешь нижнюю губу, – и молчим.

– Что? – вопрошает наконец Софи.

– А что?

– Что?

– Что с вами двумя?

– Ничего.

– Ничего.

– Это вы нарочно, чтобы меня позлить? Или что? Мне что-то сказать или сделать?

– Да, – говорит Стью.

– Нет, – говорю я.

– А что тогда?

– Ничего.

– Ничего.

Мы продолжаем улыбаться, прикусывая губу, и когда Софи наконец выходит из машины у школы, она прощается с нами словами:

– С каждым днем вы ведете себя все страннее и страннее.

Стью кивает на место рядом с собой, и я перешагиваю вперед.

– Послушаем музыку? – предлагает он, и я отрицательно качаю головой.

Нет, мне и так хорошо сидеть тут в тишине, полной возможностей. Мы еще вернемся к этим возможностям, когда я разберусь, что тут к чему.

Разберусь же? Мы разберемся?

Стью паркуется, и мы идем так же, как и ехали: молчим и улыбаемся, как придурки, и у меня начинает зарождаться новая мысль. По дороге на социолингвистику я пытаюсь не обращать на нее внимания и потом сажусь, достаю блокнот, нахожу нужную ручку, конспектирую и украдкой обмениваюсь со Стью быстрыми взглядами.

И позже, когда мы идем с ним и Итаном в Фэйр-Граундс, я все еще пытаюсь прогнать эту мысль. Итан спрашивает нас, как прошли выходные и кто выиграл матч. Я пытаюсь прогнать ее, обедая в полной тишине со Стью: он с довольным видом уминает два бутерброда и доедает за меня бублик.

Впервые за всю жизнь я хочу, чтобы он спросил: «О чем ты думаешь?». Я хочу, чтобы он резко прервал молчание и спросил, что у меня на уме, потому что на уме у меня вот что: Я не знаю, что сказать тебе сейчас. Но я хочу, чтобы ты сказал мне, что все будет хорошо.

Стью бы так и сказал. Я знаю, что сказал бы, если бы я попросила. Но я помню папины наставления: Принуждать объект к желаемой реакции – значит утверждаться в своем предубеждении. Твои наблюдения теряют в таком случае всякий смысл.

И внезапно я совсем уже не так уверена, что у нас со Стью все будет хорошо, и я не хочу, чтобы он честно уверял меня в этом. Молчание перестает быть вдумчивым и становится неловким. Понятия не имею, как его заполнить.

Стью был прав. И Стефан тоже. Любовь – возможность того, что она существует между двумя людьми, и возможность того, что она будет длиться вечно, – меняет все. Я уже потеряла так одного друга. Я смотрю через стол на Стью, который как раз дожевывает мой бублик и спрашивает:

– Ты ведь все равно не собиралась доедать?

Я качаю головой.

Еще одного друга я потерять не могу.

Мы в тишине возвращаемся к машине, и я извиняюсь за свое молчание, чего никогда не делала раньше, и добавляю: «Думаю». А затем, как полный идиот, показываю ему на свою голову. Вот для чего я это делаю?

– Ты же понимаешь, что однажды твоя голова взорвется?

Тогда ты вытрешь мои мозги, отвечаю я, и – фух! – мы снова разговариваем, как обычно. Но на самом деле этого не происходит. Я только собиралась ответить Стью, но не стала: меня так одолевают мысли, что я не могу выжать из себя ни слова. И теперь, когда нужный ответ приходит, момент уже упущен. И мне очень жаль, что его не вернешь.

Сегодня тренировка у Стью заканчивается поздно, поэтому я иду домой с Софи. Она целую милю ругает Джоша Брандстеттера последними словами и ни разу не повторяется. Подходя к дому, она меняет тему:

– Но Денни Шивер вроде ничего такой, как считаешь? Не то чтобы общительный, ну и что. Разузнай, нравлюсь ли я ему.

Я киваю: хорошо, что Софи есть на что отвлечься. И еще лучше, что она не заметила, что я совсем ее не слушаю.

Я – Стью, 18:44

Мне нравятся наши обычные отношения.

Стью – мне, 18:45

И мне.

Но я имею в виду другое, и он об этом знает.

Сегодня к ужину приходит Джофф. Теперь, когда до свадьбы остается всего пара недель, он приходит почти каждый вечер. А потом они с Кейт открывают прибывшие по почте подарки и вместе пишут благодарственные письма за столом в папином кабинете. Сегодня они тихо смеются над своей способностью восхищаться шестым набором подсвечников.

– Впечатляет, – я заглядываю в комнату, чтобы взять себе горсть M&M’s из пиявочного кувшина. По лицу Джеффри я вижу, что конфетки эти для него как пещера с сокровищами для Али Бабы.

– Угощайся, – предлагаю я.

– Спасибо, – он зачерпывает горсть. У Кейт звонит телефон.

– Работа, – извиняющимся тоном говорит она нам и выходит из комнаты.

Я возвращаю кувшин на положенное место (рядом с полевым хирургическим набором времен Гражданской войны, с пилой для ампутации и перевязочным жгутом). Папа всегда плотно закрывает кувшин обветшалой кожаной крышкой. Ему бы какое-нибудь новое хобби себе найти.

Я притворяюсь, что поправляю кувшин на полке, и пару раз кидаю украдкой взгляд на Джоффа: он самозабвенно жует конфеты и перечитывает их с Кейт письмо. Наконец я поворачиваюсь к нему лицом, чтобы сказать… не знаю… что-нибудь про свадьбу, наверное? Он подмигивает мне, и я говорю:

– Знаешь, меня страшно бесит, когда ты так делаешь.

– Так а зачем, по-твоему, я это делаю? – спрашивает он с торжествующей улыбкой, и я сдаюсь: закатываю глаза и сажусь в ближайшее кресло.

– Помнишь, летом ты сказал, что знаешь, как сложно терять друзей, особенно когда их и так не очень много?

– Да, прости за это. Я не имел в виду, что…

– Я знаю, что ты имел в виду, – спешно прерываю его я. Слишком спешно. Я выдыхаю и говорю серьезно:

– Я знаю, что ты имел в виду.

– Джози, у тебя все в порядке?

– Не то чтобы да. Мне кажется, скоро я потеряю еще одного друга, и список становится все короче.

– Кого?

Я качаю головой, и он правильно переводит это на свой язык: Я не хочу называть его имя.

– Ну ладно, – отзывается Джофф. – Я могу чем-то помочь?

– Не думаю, – говорю я, вставая. – Но спасибо за понимание.

– Не за что.

Я уже собираюсь выходить, но в дверях останавливаюсь:

– Да, со спагетти тогда правда вышло случайно.

И тогда – да, я должна была это предвидеть – он мне подмигивает.

Не успела я и двух шагов сделать по ступеням, как приходит смс от Стью:

Я у твоей двери. Выходи.

– Заходи, – говорю я, открывая дверь.

– Нет, – он протягивает мне телефон, чтобы я прочла свое последнее сообщение. – Скажи мне. – Я выхожу на крыльцо и закрываю за собой дверь. – Ты же уже решила что-то по поводу нас. Уже?

– Стью, ты мой самый лучший в мире друг. И я не хочу этого лишиться.

– Ты – человек, с которым я бы хотел провести всю жизнь. И я не хочу этого лишиться.

– Мы можем потерять все, если пойдем по этому пути, а потом окажется, что он ведет куда-то не туда.

– Ради тебя стоит рискнуть, Джози. А ради меня?

– Я не… – Голос у меня дрожит от слез. – Я не хочу рисковать тобой и потерять одного из лучших друзей.

– Ты меня не потеряешь.

– Как ты можешь быть в этом уверен?

– А как ты можешь сомневаться? – спрашивает он, и на этот раз его рот не останавливается, как обычно, между улыбкой и смехом, а просто остается распахнутым. Я не понимаю, что это значит.

Я молчу, в смятении обдумывая ужасные варианты развития событий. Наконец я вспоминаю, как дышать, и признаюсь:

– Я не знаю. Я сейчас мало в чем уверена, но одно знаю наверняка… мы уже изменились.

– Ага, – соглашается он. – Я думал, что это к лучшему.

– А я так не думаю.

Он поворачивается и припускает трусцой к своему дому. Я тоже захожу домой и подпрыгиваю от неожиданности: по нашей тихой улице раздается треск захлопнутой двери, и эхо не умолкает еще долго.

Глава 37

Я – Софи, 7:00

Скажи Стью, что сегодня меня в Кэп отвезет папа. Надо приехать пораньше.

Софи – мне, 7:22

OK! XOXO

В языке Софи не то чтобы много наводящих вопросов, особенно когда она поглощена горем от очередного расставания. Вот именно такой язык мне и хочется сегодня слышать.

Стью опаздывает на пару всего на несколько минут. Он садится со мной рядом. Интересно, он так же измучен, как и я? Я страдаю, потеряв нашу связь, потеряв нить нашей неповторимой дружбы длиною в жизнь. Теперь, когда это исчезло, я чувствую, насколько была она крепка. Знаете, как бывает, когда заболеешь ангиной и внезапно понимаешь, сколько каждый день приходится глотать. И все, чего тебе хочется – мне хочется, – это вернуть все, как было. Но что теперь возвращать?

Мы даже смотреть друг на друга не можем.

После уроков он бросает мне: «Увидимся позже».

Я почти не замечаю Итана и вздрагиваю от неожиданности, когда он обращается ко мне после уроков:

– Ну что, Джози, пойдем в Фэйр-Граундс?

– Я сегодня в библиотеку.

– Готовиться к занятиям?

– Да, – отвечаю я. Просто «да».

Итан догоняет Саманту и Мистера Футболиста и спрашивает последнего:

– С кем играете в субботу? Готовы к матчу?

Я вижу, как они – Стью с Джен – зависают после уроков в холле старших классов. К среде Джен уже наклоняется поближе, чтобы поговорить с ним, и воркует ему в ухо. В четверг они проходят мимо меня, когда я стою у шкафчика: Джен приветливо улыбается, а Стью безразлично смотрит перед собой, словно ищет потерянную радость наших отношений и никак не может найти. Наши глаза встречаются на секунду, а потом он хватает свой рюкзак и уходит. Джен спешит за ним следом.

– Что это с ним? – спрашивает Софи.

– Ой, да все то же. Неспособность к серьезным отношениям, – отвечаю я.

– Он никогда не поменяется, – говорит она и присоединяется к стайке друзей, чтобы пофлиртовать с Денни Шивером, который стоит рядом со Стефаном Коттом. Последний смотрит на меня и кивает. Ни улыбки. Ни обычных ужимок. Просто кивок.

Я тоже наклоняю голову и улыбаюсь той теплой улыбкой, которую уже давно отрепетировала. Именно так я могу ответить ему на языке «Джози». И сейчас мне не хочется разговаривать ни на каком другом.

Позже я думаю, что, может, надо написать Стью смс, позвонить, отправить письмо, покидать гальку в окно его спальни. Сделать что-нибудь. Что угодно. Или ничего. На этих выходных у меня просто нет времени: это последние выходные перед свадьбой Кейт и Джоффа.

В субботу проходит четвертая и окончательная примерка, причем проходит на удивление быстро. Потом мы собираемся в парикмахерской на пробный макияж и укладку. Пока стилист возится со мной, Кейт не отходит от нее ни на минуту: показывает, как именно надо меня причесывать, чтобы я не убежала с дикими воплями.

Я так и не проколола уши. Кейт сегодня утром извинилась, что вообще подняла эту тему, и сказала:

– Джофф немножко разозлился, что я вообще предложила тебе такое. Сказал, что я схожу с ума из-за мелочей.

– Почаще к нему прислушивайся. Удивительно, каким прозорливым он стал за последние несколько дней.

Мы хорошо провели время с подружками Кейт: стоило мне осознанно переключиться на их культуру, как она начала мне нравиться. Пока говорили о работе и мужчинах, я лишь слушала и задавала вопросы, но мы нашли общий язык, обсуждая грядущую свадьбу, а потом и свадьбы вообще.

Но ни прически, ни макияж, ни заразительное счастье Кейт не мешают мне чувствовать боль из-за потери Стью и нашей Ппотрясающей дружбы. Теперь я знаю: нельзя просто так вернуться назад и подобрать ее там, где мы ее оставили.

Вечер воскресенья. На ужин приходит Джофф. А потом (я уже думала, он давно ушел домой) раздается стук в мою дверь, и его голос спрашивает, можно ли войти. Я отпираю замок и вижу, что он стоит, сложив за спиной руки.

– Закрой глаза.

– Зач…

– И не спрашивай зачем! – быстро добавляет он, и я с улыбкой уступаю. – Ну вот, теперь можешь открыть.

Он держит в руках белую плюшевую козочку с желтыми рогами и розовыми ушками.

– Увидел сегодня в магазине и вспомнил о тебе. Почти как настоящая.

– Откуда ты узнал? – Я в полном восторге. Забираю игрушку у него из рук и радуюсь еще больше: никаких колючих бирок на ней нет.

– От Кейт. Она же мне все рассказывает.

– Да, я знаю.

– А еще я подумал, что это может тебя взбодрить, – в ответ на мой вопросительный взгляд он слегка пожимает плечами. – В последнее время ты ничего не говоришь про Стью. И вчера я догадался. Не то чтобы это было сложно… Я… Со мной такое тоже случалось, Джози. И я хочу, чтобы ты знала: если захочешь, ты всегда можешь поговорить со мной. В любое время.

– Спасибо, – мы улыбаемся и вежливо киваем друг другу, и я понимаю, что могу закрыть за ним дверь.

Но проходит пара секунд, и я снова распахиваю ее, перегибаюсь через перила и зову его:

– Эй, Джофф!

– А?

Я уже хочу задать ему вопрос про беременную женщину и место в автобусе, но вместо этого благодарю его еще раз, уже более искренне:

– Спасибо.

Он ухмыляется мне. Свои тридцать семь вопросов я смогу задать позднее. А еще объясню ему, что такое ирония, и расскажу, что орегано – это греческая приправа, а не итальянская. И потом когда-нибудь сделаю его настоящим фанатом Денниса ДеЯнга. Если он собирается присоединиться к клану Шериданов, ему придется многому научиться.

На этой неделе я по утрам бреду в Кэп в одиночестве. И вот за обедом Софи спрашивает меня, в чем дело.

– Просто пока так будет лучше.

– Ну ладно, – она смотрит на меня с грустной понимающей улыбкой. Я вспоминаю, что она, если захочет, отлично говорит на джозийском. Возможно, на языке Стью и Жующего Стью тоже.

На социолингвистике Стью садится за несколько рядов от меня, рядом с Мистером Футболистом. До и после занятия они пересмеиваются, а потом Стью просто пропадает. И теперь он занимает все мои мысли: он, а не Итан, не урок, не весь остальной мир. Я ищу его в Фэйр-Граундс, в библиотеке, а потом в школе, но вижу его только со спины, и каждый раз он от меня уходит. И я отказываюсь бежать за ним следом.

Да и что я ему скажу?

На репетиции праздничного ужина (Стью это событие пропускает) мы наконец знакомимся с родителями Джоффа, Аланом и Деей. Они из Висконсина. Если не считать противоестественного интереса к флоре и фауне государственных парков и того факта, что голос у Деи Брилл как у утки, которую собираются ощипать, они кажутся вполне нормальными. Тем более с Кейт они обращаются так же, как и их сын: внимательно и бережно, и предпочитают оставаться в тени, чтобы она засияла еще ярче.

Тетя Пэт огорченно сообщает, что Стью на этой неделе слишком устал, и ей не удалось разбудить его к ужину.

– Но на свадьбу он завтра придет, да? – спрашиваю я.

– Надеюсь, – тетя Пэт наклоняется ко мне и добавляет: – Но если между нами, дорогая, он был бы не прочь остаться дома. Как и его отец.

– Но вы ведь уговорите их прийти?

– Постараюсь.

Сегодня гостей собралось семьдесят два человека. До начала ужина тетя Тут подсунула мне конфетку и упаковку салфеток:

– Возьми, вдруг завтра пригодятся, – шепнула она.

Дядя Вик обращается ко мне на «вы, молодежь».

– Вы, молодежь, слишком громко слушаете музыку.

– Вы, молодежь, слишком быстро водите машину.

Выюныешериданы. Если бы Стью был здесь, дядя называл бы меня именно так.

Меня сажают на правый угол главного стола, рядом с подружкой невесты по имени Стефания. Мы все расположились в церемониальном порядке: Счастливая Чета в центре, дальше – почетные гости (это Мэгги), а потом все остальные, по росту, от самого низкого и до меня. Со своего места мне отлично видно зал: восемь круглых столов с мерцающими свечами и искусно расставленными букетами кремовых роз и красных ягод. Дея Брилл уже успела мне сообщить, что это ягоды зверобоя, и предупредила, чтобы я их не ела: они ядовитые.

– О, спасибо вам огромное! А то обычно меня хлебом не корми, дай отщипнуть от букета, – отвечаю я и вижу на ее лице изумление. И слышу предупреждающее мамино покашливание.

Стоит ровный гул: разговоры, смех, звон бокалов, прочувствованные тосты. Но все мое внимание, точно намагниченная стрелка компаса, направлено на север: к единственному пустому стулу в зале. Через один стол от меня, между Софи и Итаном (он пришел сюда в качестве кавалера Мэдисон), и я даже могу прочесть имя на карточке – спасибо превосходным линзам! Стью Вейгмейкер. Когда оторвать взгляд от имени становится совсем уже невозможно, я отлучаюсь в дамскую уборную и по пути опрокидываю карточку лицом вниз.

Утро свадьбы проходит как в бреду: подружки невесты, поздний завтрак, караваны посетителей, визажисты. К счастью, мама запланировала два часа полной тишины в доме Шериданов: с двух часов до отправления в церковь. Она стоит на страже внизу, пока Кейт порхает по дому, и я уединяюсь в темноте своей спальни.

И там, обложившись подушками и восседая на кровати, я говорю себе: у меня еще есть два или три часа до встречи со Стью, еще два или три часа, чтобы все обдумать. Потому что нам правда надо поговорить.

Но вот мама мягко стучит в дверь и сообщает, что лимузины уже готовы отвезти нас в церковь, а я еще не пришла ни к какому решению. В машине я начинаю сомневаться, а увижу ли я его вообще. Мы подъезжаем к церкви, и я уже заранее расстраиваюсь, что не увижу. Меня, к счастью, отвлекает веселая суматоха, когда все подружки невесты собираются в крипте и переодеваются в платья. По воскресеньям мы тут обычно пьем кофе. И мы чуть не впадаем в экстаз – да что там, впадаем! – когда входит Кейт в своем свадебном платье и с фатой. Я и правда не пропустила бы такого ни за что в мире. Я так счастлива, что мне позволили стать членом этой группы. Жалко, что у нас нет пропусков. Хотя платья тоже сгодятся.

Во время церемонии Стью я не вижу. Как только выходит Кейт под руку с папой, я забываю, что надо найти его в толпе. Я забываю, что мы с Кейт ссорились из-за линз, забываю про лекции о клещах, про то, что лифчик у меня набит салфетками тети Тут (свои поролоновые накладки я забыла дома). Мои мысли полностью заняты сначала Кейт, а потом Джоффом, который терпеливо ждет ее у алтаря.

Венчание проходит быстро и в согласии с традициями епископальной церкви: проповедь, обмен клятвами, бесконечные гимны, в которых «силой» рифмуется с «помилуй». Потом, конечно, следуют молитвы и благословения, и, совсем перед последним песнопением, чрезвычайно мирской поцелуй.

Свита молодоженов и родители с обеих сторон облегченно смеются в крипте, гости покидают церковь. Кейт пробирается сквозь толпу ко мне и ободряюще обнимает. Мы обе плачем.

Я вытаскиваю пару салфеток тети Тут из своего лифчика, и мы снова обнимаемся, хихикая сквозь слезы.

Клуб округа Колумбус гудит от веселой болтовни сорока восьми гостей и родственников (не знаю уж, за кого считать Вейгмейкеров), которые разражаются аплодисментами, когда Джофф и Кейт появляются наконец на пороге. Я протискиваюсь сквозь забитую гостиную клуба, останавливаясь, чтобы поздороваться с друзьями родителей. Они говорят на языке свадебных гостей, то и дело повторяют, что я «держалась молодцом», и восхищаются платьем.

Наконец я нахожу Софи: она разговаривает с какими-то незнакомыми девушками. Я отвожу ее в сторону и спрашиваю:

– Стью здесь?

– Нет, остался дома. Только представь себе! Как можно пропустить такое событие?!

– Угу. – Я и не пытаюсь скрыть разочарования.

Я продолжаю сливаться с толпой, передвигаюсь по ней, а оркестр играет, люди танцуют и с извинениями подбираются поближе к буфету. Я мигрирую от одной группки к другой, еще много раз слышу, что держалась молодцом, позволяю гостям разглядывать свое платье и соглашаюсь с Миллисент ДеГраф: oui, из Кейт вышла потрясающая невеста.

И наконец я оказываюсь лицом к лицу с Итаном, который незамедлительно сообщает мне, что я держалась молодцом.

– Спасибо, но Кейт держалась еще большим молодцом, даже если по ней и незаметно, что ей пришлось тяжело. Вот как сейчас, например, – я показываю через зал на звезду вечера. Гордый супруг поддерживает ее под руку.

– Как продвигается твой проект?

– Уже закончила. Простите, – добавляю я и жестом показываю, что мне нужно двигаться дальше. На самом деле мне просто не хочется говорить с ним на учительско-ученическом языке. Я бы лучше посидела наедине со своими мыслями, чем переводить с еще одного наречия.

Вскоре я оказываюсь между серым вестибюлем и гостиной, устланной малиновым паласом. Я взираю на гостей, что собрались в парадном зале. Но мне нужно отдышаться, отдохнуть от людей и от музыки. Некоторых приглашенных я узнаю. Один даже улыбается мне. Улыбка выходит нерешительная: он не знает, чем я отвечу ему. Это Стью.

Я иду прямо к нему. Или почти прямо: у меня подворачивается лодыжка, но я умудряюсь сохранить элегантность и равновесие. Я хватаю его за запястье и увожу из зала, из гостиной, на боковую террасу. Весной и летом тут бывает людно, но сейчас на террасе царят холод и пустота.

– Джози, – Стью тут же снимает пиджак и накидывает его мне на плечи.

– Просто послушай, – приказываю я. – Я много думала и пока что додумалась вот до чего. Я скучаю по тебе, – я несколько раз моргаю и прокашливаюсь. Стью широко улыбается. – Я ужасно скучаю. Ладно. Ладно. Поцелуй все изменил, так и было. Ты сам это знаешь. И да, я признаю, что, говоря научным языком, я потеряла самообладание, но лишь потому, что это случилось так неожиданно, я была не готова, и тебе следовало об этом знать. Ты знаешь, что я терпеть не могу сюрпризы. Но я не жалею, что ты меня поцеловал. Ты мой лучший в мире друг и единственный человек, помимо членов моей семьи, кто понимает меня, и ты лучше всех меня понимаешь, нам обоим не приходится ничего переводить. Я испытываю к тебе сильное и глубокое чувство, и пока тебя не было, оно стало еще глубже и сильнее. Не знаю, люблю ли тебя, но теперь я готова рискнуть. Потому что любовь стоит риска, и ты стоишь, и я хочу, чтобы ты остался в моей жизни навсегда.

– Джози.

– Что?

– Ты слишком много разговариваешь, – и он целует меня, и меня охватывает чувство одновременно новое и хорошо знакомое. Его губы нежно прижимаются к моим, а потом все сильнее и сильнее, и наше дыхание сливается, и его руки прикасаются к моему лицу так, словно прежде он никогда меня не трогал. И все это происходит так естественно, так грациозно и плавно – даже для меня, – что кажется, будто мы уже тысячу раз проделывали то же самое, хотя на самом деле мы оба просто ждали слишком долго. Я не знаю, сколько проходит времени, но знаю, что не хочу прерывать этот поцелуй. Хотя я уверена, что он повторится еще много-много раз.

Он обнимает меня, и я откидываюсь ему на руки и спрашиваю:

– Так что мы будем делать, пока не настанет наше «когда-нибудь»?

– Решим как-нибудь.

– Я могу решить практически что угодно.

– Да уж, я слышал, – говорит он, и мы целуемся еще, и «когда-нибудь» становится ближе.

– Пойдем потанцуем, – приглашает меня Стью и берет за руку. Когда-нибудь я объясню ему, что я и так уже танцую.

Он ведет меня в зал, где я изящно – Ппотрясающе изящно – скольжу в его объятия. Всего через несколько секунд мы поворачиваемся так, что я вижу огромный экран над камином. Там крутятся слайды с изображением Кейт: Кейт в детском стульчике. Кейт на качелях. Кейт с косичками. Кейт с брекетами. Школьный выпускной Кейт. Выпускной в университете.

Я в ужасе хватаю ртом воздух.

Комната замирает, и на экране появляется Королева Кейт на своем троне. Заглушая музыку, сестра вопит:

– Джози, маленькое ты чудовище!

И я говорю Стью:

– А знаешь что? Кейт ведь была права. Выпускной год, пожалуй, и правда становится лучшим в моей жизни.

Content

Эрин Маккэн
Любовь и другие иностранные слова

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37