Дмитрий Владимирович Щербинин

Заре навстречу

От автора

В этом романе я хотел бы рассказать о последних месяцах героической жизни комиссара «Молодой гвардии» Виктора Третьякевича.

Ведь именно Виктор Третьякевич, а не Олег Кошевой являлся комиссаром краснодонской «Молодой гвардии». Об этом вспоминали оставшиеся в живых молодогвардейцы: Георгий Арутюнянц, Анатолий Лопухов, Радий Юркин и член штаба «Молодой гвардии» Василий Левашов.

Судьба Виктора трагична. Он не только принял мученическую смерть у шурфа шахты № 5, но и был оклеветан — назван предателем. А в романе Фадеева «Молодая гвардия» его имени вовсе нет! Зато появляется вымышленная фигура предателя Евгения Стаховича, в котором многие увидели именно Виктора Третьякевича.

Но Виктор не был предателем. Именно он руководил «Молодой гвардией», и у него дома собирался штаб организации, у него осуществлялся приём новых борцов. Он выдержал тяжелейшие истязания в застенках гестапо, и до последнего вздоха остался верен Родине.

Впрочем, я должен отметить, что мой роман — это всё-таки художественное произведение. Т. е. многие композиционные детали, как то: описания природы или диалоги созданы моим воображением. Но всё же, в основе всего этого — реальные события, запечатлённые в архивных документах.

Надеюсь, своим трудом я хоть сколько-то поспособствую восстановлению славного имени Виктора Третьякевича в людских сердцах. Это часть нашей Истории, часть великого духовного наследия.

Глава 1

Паньковский лес

До Паньковского леса оставалось ещё двести, а, может и триста метров. Знойное южное солнце сильно палило, и раскалённый воздух подрагивал; сглаживая истинное расстояние.

И всё же в окружающей природе царили тишь да благодать: налившиеся за лето солнечной мощью травы и цветы источали приятное благоухание, а у горизонта примостились нежные и величественные, словно бы сошедшие с полотен мастеров Возрождения облачка.

Но совсем не так было у людей. Люди воевали. Шёл август 1942 года. И здесь, на юге Украины, неподалёку от реки Донца группа партизан наткнулась на большой разъезд полицаев.

Партизаны залегли среди стройных, выросших среди поля берёзок; а полицаи — постреливали из оврага.

Один партизан немного привстал, и тут же вражья пуля шарахнула — впилась в берёзовый ствол совсем рядом от его лица. Партизан повалился обратно в траву, обтёр выступивший на лбу темноватый пот и прошипел:

— А-а, черти — метко бьют…

Другой партизан неотрывно смотрел на стену Паньковского леса. О — эта живая стена, она бы их приютила, украла бы от ворогов, как было уже неоднократно.

Это был совсем молодой партизан: юноша с открытым, волевым лицом. Все его черты выражали внутреннюю огромную энергию, и желание сражаться до конца.

Даже и сейчас, в этих экстремальных условиях, он умудрялся оставаться аккуратным: одежда практически не была измята; под серым пиджаком белела чистая рубашка. Его густые, русые волосы были тщательно зачёсаны пробором направо.

Вот юноша отвернулся от леса, и несколькими ловкими, быстрыми движениями подполз к пожилому, широкоплечему мужчине, который залёг среди берёзок, и изредка (патроны надо было экономить), стрелял из автомата в сторону оврага.

Юноша произнёс тем приятным тоном, в которой интеллигентная глубина гармонично сочеталась с безудержным напором молодой жизни:

— Товарищ Яковенко, разрешите обратится…

Мужчина, не оборачиваясь, ответил:

— Да, Витя, разрешаю…

— Я думаю, до леса нам доползти не удастся. Там есть несколько голых мест без травы: полицаи всё равно нас заметят, и застреляют. Так что надо подавить их огневую точку.

— Правильно, Виктор…

— Товарищ Яковенко, разрешите я их…

— Что, Витя?

— Гранатами их. Только бы подползти незамеченным. Видите: здесь к большому оврагу, где «барбосы» залегли, идёт ещё маленький, неприметный овражец. Вот по нему я и проберусь… Иван Михайлович, прошу вас — доверьте мне это дело.

Командир отряда Иван Михайлович Яковенко быстро скосил на юношу свои внимательные, многое уже повидавших глаза, и молвил:

— Хорошо, Виктор, доверяю это дело тебе. Ты уж не подведи. Товарищи будут на тебя надеяться.

И позвал негромко:

— Эй, Алексенцев…

К нему обернулся совсем ещё молодой, худенький паренёк, почти мальчишка. Это был Юра Алексенцев. Ему недавно исполнилось шестнадцать лет.

Возле Юры в небольшой выемке среди трав лежал ящик с гранатами.

— Выдай Виктору пять штук, — приказал Яковенко.

Алексенцев по очереди вынул, и положил на траву пять гранат. Четыре из них Виктор разместил во внутренних карманах своего пиджака, а ещё одну — зажал в правой руке.

И Юра произнёс:

— Ну, Витя, ни пуха тебе ни пера…

— К чёрту, — сдержанно ответил Виктор, а затем медленно прокрался к началу того маленького овражка, который вёл к большому оврагу.

За его спиной тихо, словно шелест трав, прозвучал шёпотом одного из партизан:

— Третьякевич не подведёт.

* * *

В партизанский отряд Виктор Третьякевич пришёл вместе со своим старшим братом Михаилом.

Партизанил он всего несколько недель, хотя мечтал об этом ещё в прошлом 1941 году. Но тогда пришедшего в Краснодонский военкомат семнадцатилетнего юношу и слушать не стали: много их было таких — жаждущих всеми правдами и неправдами попасть на фронт, но не готовых для этого по возрасту.

Но вот в этом году Витя закончил школу-десятилетку, и в очередной раз явившись в военкомат, заявил, что вскоре ему уже исполнится восемнадцать. Разговаривал лично с Иваном Яковенко и тот принял его в партизаны.

14 июля 1942 года отряд пошёл в Паньковский лес. В его рядах насчитывалось всего 48 бойцов, вооружённых 35 автоматами, 18 винтовками и 150 гранатами.

А 23 июля уже в Паньковском лесу партизаны давали клятву. Витя Третьякевич хорошо помнил её слова: ведь сам, добросовестно, чувствуя большую ответственность, заучил их.

Мог бы повторить эти слова и теперь, подползая к полицаям:

«Клятва.

Я, гражданин Великого Советского Союза, верный сын героического русского народа, клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский гад на нашей земле не будет уничтожен. За сожжённые города и села, за смерть женщин и детей наших, за пытки, насилия и издевательства над моим народом, я клянусь мстить врагу жестоко, беспощадно, неустанно. Если же по своей слабости, трусости или по злой воле я нарушу эту свою присягу и предам интересы народа, пусть умру я позорной смертью от руки своих товарищей».

* * *

Овражек, по которому полз Витя, плавно изгибался и входил в русло основного оврага, примерно в двадцати метрах от того места, где залегли полицаи.

По-видимому, некогда протекавшая по овражку дождевая вода обильно напоила корни росших на его склонах трав и цветов; так что разрослись они пышно и высоко — надёжно скрывали юношу, но надо было думать ещё и о том, чтобы стебли сильно не качались от его движения. Ведь в таком случае Витю могли бы заметить враги.

И он передвигался вперёд неспешными, крадущимися движениями. Только выступившие на его лбу бисеринки пота могли выдать, какого, на самом деле, напряжения стоило ему передвигаться так неспешно. Ведь Витя понимал, сколь дорого каждое мгновенье: с минуту на минуту могли подойди такие силы немцев, против которых небольшой партизанский отряд уже бы не выстоял.

По-прежнему рвали летнюю, полевую тишину выстрелы, раздававшиеся в основном со стороны полицаев. Но Витя уже привык к этой резкой свинцовой трескотне и не обращал на неё никакого внимания.

Но вот прямо перед его носом юркнула маленькая тёмная полевая мышка. Этого Виктор не ожидал и вздрогнул…

Тут же, буквально в нескольких от него раздался неприятный — злой и, вместе с тем, испуганный голос:

— Там есть кто-то.

Витя не знал, что полицаи так близко. Он замер, вжался в землю, даже и не дышал…

Близко застрекотал автомат, и несколько пуль, срезав стебли, глубоко впились в мягкую, плодородную почву. Запахло вывороченной и раскалённой в одно мгновенье землей.

Поблизости грянула грубая брань: полицаи нервничали, ярились. А Виктор лежал, не двигаясь, и думал:

«Задели или нет?.. Вроде бы — нет…»

Наконец он решился осторожно пошевелиться. Нет — вроде бы не появилось этой резкой режущей боли от пулевого ранения.

Виктор понимал, что тот, стрелявший полицай, по-прежнему может смотреть именно в его сторону, и, увидев это дрожание трав — вновь начнёт палить, и тогда уже наверняка попадёт в него.

И всё же надо было ползти вперёд. Ведь как же он может вернуться к своим товарищам, не выполнив задания? Они ведь надеются на него. Нет — даже и мысли такой у Вити не возникло.

И он сделал ещё одно осторожное движение вперёд…

И тут же заорал, плююсь свинцом, вражий автомат. Но стреляли не в Виктора, а в сторону берёзок, где залегли партизаны.

Возле самого впадения в большой овраг, тот маленький овражек, по которому полз Витя, несколько углубился, так что юноша наконец-то мог двигаться свободно, не опасаясь быть замеченным.

Витя остановился, вынул из карманов все имевшиеся у него пять гранат…

Затем немного приподнялся; заглянул в овраг, и увидел полицаев, которые кучковались в одном месте.

«Ну будет же вам сейчас, предатели проклятые» — мстительно подумал Витя и, вытащив чеку из первой гранаты, что было сил метнул её в сторону врагов.

Эта первая граната ещё летела, и полицаи ещё ничего не заметили, и ещё стреляли в сторону берёзок, а Виктор уже схватил вторую гранату и, выдернув чеку, метнул её следом за первой.

Вот тогда то и грянул взрыв. Невыносимо сильная звуковая волна ударила, и как бы отшвырнула назад спокойствие окружавшей их природы. Второй взрыв… и уже летит третья Витина граната.

Тут раздался крик раненых, который казался ещё более сильным, чем звук взорвавшейся гранаты.

Огнём полыхнули в Витиной голове слова клятвы:

«…клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский гад на нашей земле не будет уничтожен. За сожжённые города и села, за смерть женщин и детей наших…»

Он рванулся вперёд, выскочил в уже затянувшийся гарью овраг, и что было сил швырнул две оставшиеся гранаты туда, где ещё шевелились полицаи.

Сразу же за этим отшатнулся назад, повалился на землю, а там, где только что промелькнула его тень, засвистели вражьи пули.

Взрыв сразу двух гранат почему-то показался совсем негромким. Должно быть, уже заложило в ушах…

Витя досчитал до трёх, затем приподнялся, выхватил автомат, который до этого был закреплён у него на спине, и метнулся в большой овраг.

А там — ужас, уже привычный, и вместе с тем такой, к которому невозможно привыкнуть — развороченные взрывами тела, и кровь… кровь — повсюду кровь. Даже плывущая в воздухе тёмная гарь отдавала сильным кровяным запахом…

Но вот зашевелился массивный, чем-то похожий на медведя полицай, приподнялся, целясь в партизан, который уже бежали, пригибаясь, со стороны берёзок.

Витя первым нажал на курок — короткой очередью срезал врага сбоку, и полицай тяжело, словно мешок рухнул на землю, несколько раз конвульсивно дёрнул ногами, и застыл.

А к оврагу уже подбежали партизаны. Первым рядом с Витей оказался Яковенко. Он ободряюще улыбнулся, и, хлопнув Витя по плечу, молвил:

— Ну, Третьякевич-младшой, молодец. Так и знал — не подведёшь…

И, обернувшись к своим бойцам, крикнул:

— Забираем оружие и отходим к лесу. Быстро!!

* * *

До войны Паньковский лес, получивший своё название от расположившегося на противоположном берегу Донца хутора Паньковка, считался непроходимым. И именно поэтому партизаны избрали его местом для своей дислокации.

Но, когда возникла необходимость в этом лесу укрываться, то выяснилось, что лес совсем небольшой. Этот, расположенный вдоль течения Донца лес, оказывается, хорошо просматривался. Что же касается рассказов о его «непроходимости», то они дошли, должно быть, с дедовских времён…

Решено было и без того небольшой партизанский отряд разделить ещё на несколько расположенных в разных местах групп. И с одной из такой групп, а именно с группой Литвинова пропала связь.

Яковенко и ещё несколько бойцов, в числе которых был и Витя Третьякевич, отправились в разведку. Нашли разгромленную базу группы Литвинова, но ни самого Литвинова, ни его бойцов, ни даже их тел там уже не было.

Озадаченные и расстроенные бойцы возвращались через поле к основному массиву Паньковского леса. Вот тогда то и наткнулись они на полицаев. Последовала стычка, описанная выше.

В результате все полицаи были перебиты, у них взято: восемь автоматов, шесть револьверов, восемьсот патронов, и один пулемёт. Среди партизан только один оказался раненым в руку…

* * *

Через несколько минут партизаны уже шли по лесу. Проводил отряд сам командир — Яковенко. Двигались в таких местах, где не было ни единой тропочки, и только по едва заметным приметам определял командир, что они продвигаются действительно в верном направлении, к своей основной базе.

Сразу же следом за командиром шёл Витя Третьякевич. Пышные, щедрые на свет солнечные зайчики вновь и вновь появлялись на лице юноши. И лицо его казалось всё таким же открытым, полным оптимизма. И только очень внимательный человек, заглянув в его глаза, прочитал бы там глубокое, и самое, пожалуй, сильнейшее неприятие происходящего. Это было отвержение войны, отвержения насилия, невозможность смириться с тем, что он видел, слышал и чувствовал в последние дни и месяцы.

И рядом с Витей шёл именно такой, понимающий всё человек. Это была девушка Надя Фесенко, которая возглавляла подпольный обком комсомола при штабе партизанского отряда.

Витю она уже хорошо знала. Ещё в первые дни подпольной деятельности, а именно 17 июля её вместе с младшим Третьякевичем направили на разведку в захваченный немцами Ворошиловград. И прямо на их глазах (ведь немецкие войска вошли в этот город именно 17 июля), враги установили на высоких зданиях громкоговорители, и вели фашистскую пропаганду на русском языке.

Немцы, и их прислужники — предатели из местных, вновь и вновь повторяли, что Советская армия уже никогда не вернётся, и что новый порядок закреплён здесь навсегда.

Конечно, партизаны понимали, что на лживую вражью агитацию надо отвечать агитацией правдивой. Простых людей травила фашистская ложь, и у простых людей не было возможности слушать голос Москвы, так как приёмники, у кого они были, изымались.

А в партизанском отряде имелась рация, вот с её то помощью и слушали Москву, принимали сводки Совинформбюро, и на их основании сочиняли листовки. Окончательные тексты листовок составляли комиссар и командир отряда. А комиссаром отряда был старший брат Виктора — Михаил Третьякевич.

Листовки распространяли в городе и ближайших к нему районах — по хуторам:

«…Не падайте духом, срывайте мероприятия оккупационных властей, поддерживайте и развивайте патриотический дух в городе» — это из текста одной из принесённых Витей и Надей Фесенко в народ листовок.

И вот теперь Надя шла рядом с Витей. И её, обычно такие сосредоточенные, суровые, а иногда даже и злые глаза, сейчас потеплели, и стали по-девичьи нежными. И эту тёплую ласку взором своим она дарила Вите, и говорила ему:

— Витя, ты молодец…

А он вздохнул и ответил:

— Узнать бы, где сейчас группа Литвинова. Живы ли…

— Будем верить, что живы, — ответила Надя.

— Да. Будем верить, — ответил Витя, и слегка улыбнулся.

И, как впоследствии выяснилось, группа Литвинова действительно уцелела. Просто на них напали немцы, и они вынуждены были отступать. Тогда у них не было возможности пробиться к остальным частям отряда, и они ушли в другой район, где на хуторе Рогалик начали подбирать новых людей для борьбы. К концу ноября их численность уже составила 50 человек. Но этого Виктору не суждено было узнать…

А Надя Фесенко всё говорила ему:

— Главное — верить, что война закончится.

— Конечно, она закончится, — уверенно ответил Витя. — И я не сомневаюсь, чья будет победа. Ведь на нашей стороне та правда, которая составляет главную ценность всего миропорядка. Это — сама жизнь… Только бы побыстрее всё это закончилось!

И тут сзади раздался задрожавший от радости голос одного из партизан:

— Ну вот и вернулись. Наконец-то!

Они вышли в такое место, где среди тесно стоящих сосен примостились маленькие, неприметные, скреплённые из сучьев шалашики.

Это и была главная база партизан из Паньковского леса.

Глава 2

Отец

Навстречу вернувшимся, спешили несколько партизан, которые оставались здесь, охранять базу.

Среди них была Галя Серикова, которая возглавляла горком комсомола при партизанском отряде, и старший брат Вити, Михаил Третьякевич, которому уже исполнилось тридцать два года.

Кто-то из подоспевших товарищей спрашивал, нашли ли они группу Литвинова, но большинство, в их числе и Михаил — ничего не спрашивали, потому что уже видели, и понимали, что не нашли; а увидев трофейное оружие и раненого бойца, догадались, что была стычка с врагами.

Михаил сразу подошёл к Вите, и сказал:

— Отец пришёл…

* * *

Старший Третьякевич — Иосиф Кузьмич уже во второй раз приходил к партизанам, из города Ворошиловграда, куда его ещё в ноябре 1941 года перевёз вместе с матерью Анной Иосифовной из Краснодона Михаил Третьякевич.

Минула первая неделя оккупации, когда Михаил послал проворного паренька Юру Алексенцева в Ворошиловград на разведку, а помимо того — поручил ему зайти в дом к Кудрявцевым, и пригласить отца в отряд.

Во время первого визита Иосиф Кузьмич рассказывал, что враги начали водворять в городе свои порядки; грабят, рубят деревья, и, вроде бы, уже расстреляли кого-то из партийных работников и людей заподозренных в партизанщине.

И вот второй визит Иосифа Кузьмича.

Как только Витя увидел осунувшееся, напряжённое, и как будто даже потемневшее, словно бы выгоревшее изнутри лицо своего отца, так понял, что ждут их недобрые вести…

* * *

И всё же Витя был несказанно рад встрече с отцом, подошёл и крепко обнял его. Затем отстранился и, с обожанием вглядываясь в родное лицо, спросил:

— Ну, папа, как добрался?

Иосиф Кузьмич покачал головой и вымолвил устало:

— Плохо добрался. В Паньковке меня немцы задержали… Тут, впрочем, у меня к командиру вашему, Ивану Михайловичу, речь будет…

А командир отряда Иван Михайлович Яковенко уже и сам подошёл к ним, и крепко пожал руку Иосифа Кузьмича. Они уже хорошо друг друга знали, и долго во время первого визита Иосифа Кузьмича беседовали о войне, о международном положении, и о перспективах в дальнейшей жизни общества.

Разместились на двух мшистых, расположенных друг напротив друга брёвнах, в густой тени, от нескольких древних сосен. А поблизости мелодично звенел, выражая протест войне, родниковый ручеек, из которого партизаны брали себе воду.

Иосиф Кузьмич достал из кармана большую, но изящных форм трубку, которую держал при себе уже не один десяток лет. Наполнив её табаком, затянулся, и выпустив изо рта густое облако, произнёс:

— В Паньковке — большой отряд карателей. В основном — немцы, но есть среди них и наши предатели — полицаи. Вот из разговоров полицаев я и понял, что вся эта сила против вас, хлопчики, направляется. Крепко вы, видно, этих гадов припекли, и теперь уж они вас в покое не оставят. Это ж каратели…

Яковенко живо начал расспрашивать Иосифа Кузьмича: его интересовали все, даже, казалось бы, самые незначительные детали, которые заметил Иосиф Кузьмич.

Оказывается, привезли на специальной подводе миномёты, что было уже совсем скверно — могли начать обстрел Паньковского леса.

Иосиф Кузьмич рассказал и подробности своего недолгого ареста:

— Не знал, что в Панькове такая сила вражья. Не думал, что так придирчиво всех осматривают. Но вот подходят два фрица, а вместе с ними и наш дурень. Морда у него тупая, и видно, что доволен, и даже гордится чем-то. Идёт, пузо выпучил, а на пузе — автомат. Не иначе, хозяином всего мира себя почитает. И орёт голосом грубым, пропитым: «Эй, дед, куда прёшь?!». Я ж в его глаза бесстыжие смотрю, и отвечаю прямо: «На огород. Надо кое-что из овощей собрать, да внучку малому в город отнести». Ну и отпустили меня… Я ж действительно на огороды, которые на окраине хутора расположены, пробрался, и только там оглянулся — убедился, что никто за мной не следит; в балочку пробрался, и уж по ней, пригибаясь, до берега Донца дошёл. Там ещё раз оглянулся: не следит ли кто, ну и уж потом к вам переплыл…

Витя обратился к отцу со следующим вопросом:

— Ну а как сейчас у нас, в Ворошиловграде?

— Гестапо приехало, — поведал Иосиф Кузьмич. — Разместилось в здании НКВД, это у нас на Красной площади, и здание банка заняли. Тем, кто оружие не сдал, кто на регистрацию в полицейских участок не явился — сразу расстрелом грозят. Ну а ещё коммунистов да евреев выискивают; и уж понятно, какая участь таких людей ждёт…

— Ну а что же люди? — спросил Витя.

— А что ж люди, — вздохнул Иосиф Кузьмич. — Тут все по разному: кто в сарайчиках сидит, тоскует…

— Почему ж в сарайчиках? — поинтересовался Витя.

— Да потому, Витя, что у кого дома были получше, тех из них выгнали. Поселились там фрицы. Но хата Кудрявцевых, хоть и гостеприимна, хоть и просторна а, сам знаешь, не богата. Зашли туда, пошуровали, да и ушли… Ну, в общем, есть и такие Иуды, которые захватчикам рады, и уже успели пристроиться. В полицаю, знаете, живо набирают. Говорят, — от желающих отбоя нет, думают даже конкурс на эту должность устроить, и брать только по рекомендации…

— Даже и не верится, — мрачно проговорил Витя, и сжал кулаки.

* * *

Наступил вечер. И без того негромкие, всегда насторожённые разговоры партизан смолкли, а кое-кто, утомлённый дневными делами-волнениями уже и заснул.

И Паньковский лес замер: теперь не пели птицы, не кричали звери — казалось, что и сама природа дала партизанам возможность хорошенько выспаться.

Михаил Третьякевич ушёл в шалаш к Яковенко, где при свете лучины, склонившись над картой, шёпотом обсуждали дальнейшие операции…

Ну а Витя всё сидел рядом со своим отцом, и очень тихо, чтобы ненароком не потревожить кого-нибудь из спящих, задавал новые и новые вопросы про жизнь в оккупированном Ворошиловграде, а также и про маму свою Анну Иосифовну. Витю волновало всё: любые, даже и самые незначительные детали. Очень ему хотелось знать, как же живётся там теперь, под ненавистным немецким игом.

Иосиф Кузьмич отвечал неспешно, обстоятельно, и тоже, конечно, старался говорить потише. Но вот зевнул…

Тогда Виктор смущённо улыбнулся, и произнёс:

— Ну, папа, извини меня, что-то я тебя совсем своими расспросами утомил…

— Да нет, что ты, сынок. Ты ещё чего-нибудь спрашивай.

— Нет уж, хватит на сегодня. Ведь я как то и забыл, какой ты дальний путь проделал, да сколько волновался. Одна эта встреча с карателями чего стоит…

При слове «каратели» дремавший поблизости партизан поморщился и перевернулся с боку на боку.

— Вот и нам пора на боковую, — произнёс Витя.

— А то ведь и правда, — кивнул Иосиф Кузьмич, — и не будем своими шептаниями чужому сну мешать…

— Вон мой шалашик, — Витя кивнул на маленький, но аккуратный, способный выдержать непогоду шалаш. — Пожалуйте… Пуховой перины, правда, не могу предложить, но трава там мягкая.

— А мне большего и не надо. Чай не барин, — улыбнулся Иосиф Кузьмич. — Да и ты под звёздами не ночуй. В шалаше места и на двоих вполне хватит…

В шалаше Иосиф Кузьмич улёгся на спину, и ещё раз глубоко зевнул. А Витя чувствовал что и его самого вот-вот заберут тихие и спокойные, навеянные лесом сны.

Уже почти засыпая он прильнул к пахнущей табаком рубашке отца, и заснул… снился ему май: светлый и солнечный, наполненный нежным, ещё не жарким ветерком. Это был последний май без войны…

Тогда Витя встретился с какой-то прекрасной девой. Дева была облачена в цветастое платье, а её пышные косы лежали впереди на плечах. Как много смеха тогда было! Хотелось смеяться просто потому, что светило солнце, потому что жизнь — прекрасна.

И где-то на наполненных пришедшем из бескрайних степей ветерком, улочках милого они пели песни, и любовались на небо, на облака…

А потом дева спросила:

— Побежали в степь?

— Да, — ответил Витя.

Глава 3

Обстрел

В своих снах Витя уже ушёл в ту безмерную глубину степи, где запахи трав и ветер, а также свет солнца и звёзд сливались в единое целое…

Но вдруг точно плеть ударила и разбила хрупкую красоту!

И вновь ударила, прогоняя остатки сна, эта плеть.

Витя резко приподнялся, и тут же вздрогнула земля. За месяцы войны юноша уже достаточно привык к таким вот толчкам земли. Это рвали, ранили мирную землю снаряды.

И уже слышался сильный, но вместе с тем пришедший через усилие воли к спокойствию голос их командира Ивана Михайловича Яковенко:

— Тихо, товарищи. Соблюдать спокойствие. Бьют издали…

Витя, а следом за ним и Иосиф Кузьмич выбрались из шалашика. Уже никто не спал. В считанные секунды партизаны собрались, и были при оружии, готовые к бою.

Иосиф Кузьмич говорил, обращаясь главным образом к Вите, который стоял рядом с ним:

— Я же говорил — миномёты у карателей были…

Тут командир одной из групп, Рыбалко, произнёс:

— Судя по звукам, бьют не только из миномётов, но и из более серьёзных орудий…

— Наверное, и пушки подвезли, — с тяжёлым вздохом поведал Иосиф Кузьмич.

Вновь бабахнуло, но на этот раз на значительном отдалении. Тогда Яковенко сказал:

— Значит так, товарищи. Нашей дислокации они знать не могут. И, стало быть, бьют наугад, по всему Паньковскому лесу. И хотя, конечно, лес этот не так велик, как раньше ожидалось, а всё ж вероятность того, что именно нас накроют — и того меньше…

Партизаны стояли с напряжёнными лицами… слушали… ждали…

И вновь эхом прокатился среди частых древесных стволов отдалённый разрыв…

Теперь все понимали, что немцы стреляли наугад. Конечно, от этого можно было испытать некоторое облегчение, но всё же окончательно избавиться от постоянного напряжения было невозможно.

Пусть шанс попаданья вражьего снаряда был ничтожно мал, но всё же такой шанс был. И немцы не даром тратили свои снаряды — это была, в первую очередь, психологическая атака…

Прошло несколько минут, и за эти минуты ещё несколько раз содрогнулся Паньковский лес, а вместе с лесом — и некоторые из партизан.

А время было совсем раннее: обстрел Паньковского леса начался в 5 часов утра 6 августа 1942 года.

Комиссар отряда Михаил Третьякевич произнёс:

— Значит так, товарищи бойцы. Мы продолжаем обычную нашу деятельность. То есть, мы пока что никуда не отступаем. Мы готовимся к новым диверсиям, и к агитационной деятельности.

Затем рядом собрались два брата Третьякевичи: Витя и Михаил, а также и отец их.

Иосиф Кузьмич говорил:

— Ну что ж, дорогие вы мои. Поведал я вас, а теперь пора и расставаться, и топать мне обратно, в Ворошиловград. А то ведь мать волноваться будет…

Тогда Витя проговорил:

— Да, конечно. Ты маме передай, что всё у нас хорошо, не бедствуем, и волноваться за нас совершенно нечего. Вот как немчуру прогоним, так вернёмся, и заживём так же хорошо, как и прежде жили.

А Михаил добавил:

— И пропитания у нас достаточно, и одежда вся хорошая, никто не болеет — так ей скажи. До Донца, кстати, вместе пойдём. Надо на берег противоположный поглядеть, да обстановку оценить…

* * *

Через несколько минут быстрого хода, Третьякевичи уже вышли к берегу.

Перед ними, блеща бессчетными золотыми светлячками солнца, нёс свои воды Донец. И так хотелось искупаться в этой пронизанным небесным светом водице, порыбачить, а потом и ухи сварить, таким это желание казалось естественным, так пододвигала к этому сама успокоенная, с белыми, пушистыми и светлейшими облачками в небе, и мягким шелестов листьев природа, что постоянная напряжённая мысль о войне, о надобности бороться, уничтожать — казалась совершенно противоестественной, и уже сам дух отгонял это военное чувствование…

Но вот опять бабахнула вражья артиллерия, и вскоре отозвался Паньковский лес протестующем воплем поваленного дерева.

И уже насторожённые залегли Третьякевичи в прибрежных кустах, и из-за них зорко наблюдали за противоположным берегом.

И увидели: там суетились фрицы. Несколько больших подвод стояли у противоположного берега, и с них раздетые по пояс вражьи солдаты сгружали привезённые откуда-то издалека широкие и вытянутые брёвна.

Ещё несколько автоматчиков стояли поблизости, курили, часто сплёвывали, и разговаривали так громко, что отдельные их слова долетали даже и до противоположного берега.

И Витя понимал эти отдельные слова. Ведь до оккупации он посещал курсы немецкого языка. В отряде его назначили переводчиком.

И шестью днями раньше, то есть 1 августа, ему уже доводилось подслушивать немецкую речь. Было это вблизи от Паньковки, куда тогда прибыли немцы человек 50–60. На подступах к хутору поставили пост из 4 человек, который контролировал всё вокруг.

Партизаны решили этот пост уничтожить, но сначала на разведку послали Виктора Третьякевича. Он незамеченным подполз, и слушал, о чём говорят немцы.

А потом партизаны пошли в атаку. Всего было 7 человек, из них двое — братья Третьякевичи. Подошли к фрицам метрам на двадцать, и всё бы прошло без задоринки, но качество их оружия было, прямо скажем, не важное, и у Яковенко и Соболева заели автоматы, так что получались только отдельные выстрелы. Но всё же пост тогда разгромили, а у немцев забрали оружие и документы.

Это была только одна из дерзких выходок партизан, но и её упоминали стоявшие на противоположном берегу Донца автоматчики. Вообще — очень много они бранили лесных патриотов — бранили, и, вместе с тем, побаивались.

Так, например, Витя перевёл следующие слова: «Вот мы здесь сейчас стоим, а они, может быть, в нас с того берега из снайперских винтовок целятся».

А другой фашист произнёс: «Ну, ничего. Как только мы наведём переправу, всё переменится. Мы войдём в лес и перебьём всех их. А тех кого не убьём сразу — потом повесим».

Виктор перевёл эти, и некоторые другие реплики, опуская, впрочем, часто встречающуюся брань.

— То, что они переправу налаживают — это, конечно, скверно, — процедил сквозь зубы, Михаил, — Но ничего… до конца они её не разрушат.

Тут Иосиф Кузьмич приподнялся, и молвил:

— Ну, что то мы здесь залежались А мне, конечно, не в этом месте придётся переплывать…

— Ничего, папа, мы тебя проводим, — заверил его Витя.

* * *

Начавшийся утром 6 августа обстрел Паньковского леса шёл уже беспрерывно. Действительно — местные партизаны сумели крепко досадить фашистам, и те любыми средствами решили выжить их из этих лесов.

Новые и новые заряды, как миномётные, так и от крупной артиллерии рвались по лесу. Ни один из этих зарядов ещё не накрыл партизанский лагерь, но один раз рвануло так близко, что партизаны видели и сам взрыв, и как накренилась потом, но не рухнула, зацепившись за ветви соседних деревьев, сосна.

К сожалению, не все в отряде были дисциплинированы настолько, чтобы беспрекословно слушаться своего командира. Ведь они и не были военными людьми, а простыми тружениками, иногда с чрезмерной поспешностью набранные для борьбы…

И, когда Михаил и Виктор Третьякевичи, проводив отца, вернулись к лесному лагерю то, прежде всего, услышали напряжённые голоса Ивана Михайловича Яковенко и Сивиронова.

Этот Сивиронов, не плохой, в сущности человек, командовал своим отрядом, в котором, насчитывалось до полусотни бойцов. 1 августа, во время операции у хутора Паньковка, подвода Сивиронова наскочила на немцев, завязалась перестрелка, но у партизан обошлось без потерь.

Вот тогда два партизанских отряда и встретились. Решили действовать сообща, ведь, сложенные вместе — это уже семь десятков бойцов, силёнка, конечно не достаточная, чтобы всю вражью армию разгромить, но существенно досадить врагу они смогли.

И вот теперь Сивиронов говорил очень громко — едва ли даже не кричал:

— А я ещё раз говорю: самое разумное — это идти за Лисичанск, в Кременские леса…

Братья Третьякевичи подошли, и увидели, что рядом с командирами стоят и простые партизаны. Некоторые из них поддержали Сивиронова. Слышались их голоса:

— Верно Сивиронов говорит: нечего тут сидеть… От немца теперь спасу не будет!

Но Яковенко произнёс спокойно, и, вместе с тем, так громко, что каждый его услышал:

— Мы имеем задание действовать здесь, и никуда не уйдём.

Сивиронов посмотрел на него, покачал головой, вздохнул, и произнёс:

— Ну что ж. Твоё право. Ты командир, а я своих людей увожу.

Не прошло и получаса, как люди Сивиронова собрались и ушли. И так печально стало! Так, сразу уменьшились их силы. Казалось, что партизаны Сивиронова не просто ушли, а погибли в тяжёлом бою.

Теперь их осталось чуть больше 20 человек…

Яковенко пытался выглядеть бодро и говорить. Вот подозвал Михаила Третьякевича, и сказал:

— Сейчас не время раскисать. Продолжим нашу агитацию, среди населения. Пускай немцы знают, что им не удалось нас запугать, и мы всё так же активны. Надо составить очередную листовку. Займись-ка этим, товарищ комиссар…

Вскоре Михаил и Виктор Третьякевичи сидели друг напротив друга на пеньках, и общими интеллектуальными усилиями составляли очередную листовку.

И под грохот рвущих лес снарядов получился сильный текст, некоторые выдержки из которого приводятся ниже:

«Дорогие наши ворошиловградцы! Мы, коммунисты-подпольщики, обращаемся к вам: не верьте лживой фашистской пропаганде… Банда Гитлера пытается убедить вас, что они разгромили Красную армию… Недалек час, когда Красная Армия перейдёт в наступление и освободит наш славный город…

Подпольный горком партии».

Глава 4

Отступление

Прошло ещё несколько дней.

Немцы продолжали обстрел Паньковского леса. И хотя никто из партизан от этого обстрела не был ранен, настроение у большинства было скверным. Вновь и вновь слышались голоса о том, что надо уходить.

Вечером 10 августа на большой полянке, возле Ивана Яковенко собрались братья Третьякевичи, и почти все бывшие в отряде партизаны (отсутствовали только следившие за подступами к лагерю).

Михаил Третьякевич незадолго до этого имел отдельный разговор с командиром. Во время этого разговора Яковенко сказал:

— Может быть лучше было бы, если б мы пошли с Сивороновым…

Но теперь Сиворонов и его отряд ушли далеко, и вряд ли уже удалось с ними встретиться. И поэтому приходилось отступать разрозненно, с малыми силами. Собственно об отступлении у них и пошла речь на последовавшем за этим партизанском собрании.

Яковенко, как ни старался, не мог скрыть своей горечи. И говорил он медленно, словно бы тяжело ему было подбирать нужные, а на самом то деле такие простые слова:

— Вот что, товарищи. Придётся нам всё-таки отступать.

Бойцы переглянулись. Кое-кто заулыбался, раздался даже голос:

— Ну, наконец-то…

Другой спросил:

— А куда пойдём-то?

— Да тут от товарища Рыбалко поступило предложение…

Командир одной из групп Рыбалко выступил вперёд и проговорил чётко, будто бы непререкаемую истину:

— Пойдём в Митякинские леса.

— Это где ж?

— А в Ростовской области.

— Далековато топать…

Но Рыбалко ответил.

— А не всё ли равно, где врага бить? Ведь фрицы сейчас везде. По всей нашей земле расползлись гады. К тому же я хорошо Митякинские леса знаю. Сам оттуда родом.

— Ладно, чего уж там — отступаем. Всяко лучше, чем здесь под обстрелом сидеть…

Тут Яковенко прокашлялся и заявил:

— Но, прежде чем отступать, надо будет переправу, которую немцы через Донец почти уже наладили разрушить. Ну, кто пойдёт?

Первым поднял руку Виктор Третьякевич.

* * *

К берегу Донца подошли уже ночью. На небе россыпью горели ярчайшие созвездия, но книзу, к земле почти не давали своего света. Это была безлунная, и действительно тёмная ночь.

Со значительными перерывами, утомившись, по-видимому, за день, палила с противоположного берега вражеская артиллерия. А на почти уже наведённой переправе горел костёр, поблизости от которого среди беспорядочно наваленных брёвен стояли насторожённые полицаи, и водили чуть подрагивающими лучами своих фонарей по подступавшему уже совсем близко Паньковскому лесу.

Ещё несколько полицаев, с повешенными на спинах винтовках, прохаживались от противоположного берега Донца, и до этой окраины. Глядели они зорко, но самого главного — то, что за ними следят партизаны, не замечали.

Лежать в кустах, и слышать время от времени налетавшую брань полицаев было невозможно.

И вот Витя Третьякевич, вместе с проворным шестнадцатилетним Юрой Алексенцев разделись и, прихватив с собой завернутую в непромокаемую обёртку бумагу, вошли в воду.

Плыли тихо, иногда приходилось грести против течения, иногда, когда казалось, что вражьи фонари направляются именно в их сторону, ныряли, и полицаи думали, что это рыба плещется в Донце.

Виктор доплыл до середины течения Донца, Юра — немного поменьше. Там они уже совершенно прекратили грести, и высунув из воды только носы, были отбуксированы течением до переправы.

Никем незамеченные, закрепили они взрывчатку на уровне воды, затем, как и условились прежде, нырнули, проплыли под составлявшими переправу брёвнами…

И вновь подхватил и понёс их Донец. Когда посчитали, что отплыли уже достаточно, загребли обратно, к тому берегу, где угольной стеной возвышался Паньковский лес.

Юра Алексенцев уже выбрался на берег, а Витя только подплывал, когда позади двумя ярчайшими огненно-кровяными всполохами грянули взрывы. Третьякевич быстро обернулся, и ещё успел увидеть, как в воздухе летят, смешанные с водными каскадами и охваченные пламенем, дымящиеся брёвна. Как и было задумано, переправа оказалось пробитой в двух местах.

И тут же затрещали, разрезая ночь огнистыми трассами пуль, партизанские автоматы. Та часть переправы, где стояли дежурные полицаи, начала отплывать по течению. Перепуганные изменники начали метаться, беспорядочно палить в сторону лесу, но были быстро срезаны меткими пулями.

Через пару минут Витя и Юра встретились с остальными партизанами.

Кто-то отрапортовал:

— Среди наших раненных нет…

И эта успешная операция по разрушенью вражьей переправы заметно повысила настроение. Теперь слышались весёлые голоса, даже и шутки.

Тем временем, на противоположном берегу засуетились. Бегали там фрицы: что то кричали, гудели двигатели машин, которые уже никак не могли до Паньковского леса добраться.

Чаще заработала артиллерия, палили и из миномётов, но по-прежнему беспорядочно, без цели, хотя могли бы догадаться, что партизаны находятся напротив разрушенной переправы…

Впрочем, долго они там не задержались. Подождали, разве что, когда оденутся мокрые Витя и Юра, а потом углубились в заросли, и практически в полном мраке, только чудом замечая малые лесные тропки, начали своё отступление.

* * *

Между Паньковским и Митякинским лесом располагался Станично-Луганский район. Почва там песчаная, и мало пищи даёт корням всяких растений. Так что и сами растения эти места не жаловали, и всякое, попадавшееся там чахлое, не способное дать тени деревце, было уже большой редкостью. Кое-где на кусках блеклой земли росла невысокая, робкая трава; но между ней, передуваемый ветром, носился жаркий от солнца песок.

Так что места эти хорошо просматривались. А ведь стоило заметить партизанский отряд какому-нибудь полицейскому разъезду, так быстро бы вызвали усиленное подкрепление от немцев. На партизан продолжали активно охотиться — придавали их уничтожению большое значение.

И, исходя из всего этого, решено было, что передвигаться стоит только в ночную пору.

Так и шли, под звёздами, а на рассвете выбирались какую-нибудь низину, где и ютились, не смея высунуться, до сумерек.

Идти было тяжело, и не только от того, что приходилось нести большие грузы: как-то захваченное у врагов оружие и взрывчатку, но и от постыдного чувствия того, что приходится так вот прятаться на своей родной земле от всякой дряни: от захватчиков, и от уголовников, которые встали на сторону захватчиков…

* * *

И вот наступил этот трагичный для партизанского отряда день…

Всю ночь они шли, утомились, но вот забрезжили на небе первые проблески новой зари.

Витя Третьякевич шёл, высоко подняв голову, и любуясь на небо, на первые, тонкие, но глубокие стяжки тёмно-кровавого цвета на фоне затухающих звёзд. Шёл, не обращая внимания на боль в руке, от постоянной нагрузки — он, вместе с Юрой Алексенцевым, нёс большой ящик с гранатами.

Вспомнились слова из песни старого пролетарского поэта Безыменского:

Вперёд, заре навстречу, товарищи в борьбе,

Штыками и картечью проложим путь себе…

И вот, разрывая беспредельную степную тишину, прозвучал голос одного из бойцов отряда:

— Ну, командир, долго ещё топать будем? Ноги то уже распухли…

Опять сказалось отсутствие воинской дисциплины. Опять поступок непозволительный для бойца.

Яковенко не успел ничего ответить, потому что впереди, и совсем близко, забрехала собака.

И тогда Яковенко зашипел так, что каждый из отряда услышал его:

— Лечь. Быстро.

И, спустя мгновенье, все они уже буквально впились в землю. И вжимались в неё всё сильнее и сильнее, желая, чтобы она укрыла их своих саваном от вражьих взглядов.

И ни в одной голове трепетала тогда мысль: «Уймись же, пёс. Уймись. Не выдавай нас. Мы свои».

И пёс унялся — больше не лаял.

Витя Третьякевич немного приподнял голову, осторожно раздвинул росшую перед ним траву, и увидел, что совсем близко от них дома какого-то хутора.

Как же партизаны не заметили этого раньше? Должно быть, слишком утомились за этот долгий, безостановочный ночной переход. Да и сам хутор тогда спал: ни в едином окошке не горел огонёк, никто там не ходил; а сонные глаза уставших партизан видели не низкие домики, а холмы…

И уже не надо было задаваться вопросом: стоят ли в этом хуторе немцы. Да — стояли, и, судя по количеству видневшихся на улочках грузовых машин — немцев было много.

А ещё в хуторе разместилась полицая из местных изменников. И именно полицай первым выскочил на крыльцо одного домика. Лицо у полицая было заспанным, распухшим с перепою, злым и испуганным. Он застёгивал рубашку и, одновременно с этим, поправлял автомат.

Остановился посредине улицы, и насторожённо вглядывался в сторону степи. Ноздри его при этом шевелились — он весьма напоминал диковинное, уродливое животное.

Но вот к полицаю подскочил высоченный и худой как жердь, весь в веснушках немец и размахивая своими несуразными, похожими на сухие палки ручонками, начал отсчитывать полицая. Он пытался говорить по-русски, но всё выходило с таким страшным акцентом, что его очень сложно было понять.

И всё общий смысл был очевиден: «Обязанность полицаев — охранять. А если они будут так отсыпаться, то партизаны подойдут и «пуф-пуф».

Полицая очень страшил гнев его новых начальников, поэтому он вытянулся, как мог подтянул пузо, и доложил, что «господам» нечего бояться, и что в окрестностях хутора партизан не замечено.

На это фашист заметил, что собака так просто лаять не будет, и приказал полицаям осмотреть окрестности хутора.

Яковенко прошептал:

— Отступаем…

Это его приказание было быстро передано по отряду. И все эти уставшие за ночной переход люди зашевелились и весьма резво, с изящнейшим змеиным проворством поползли назад.

Они понимали, что если их сейчас заметят, то всё пропало.

Тем временем на улочках хуторка появилось ещё несколько полицаев, и они подошли к тому первому полицаю, который уже начал ругаться, и размахивать кулаками, так как, по видимому, был поставлен у них начальником. Он ругал их страшными словами, называл бездельниками, и в конце-концов заявил, чтобы они приступили к охране хутора…

А партизаны отползли на расстояние примерно в 500 или 700 метров. Там протекала речушка, по берегам которой росли кусты. В этих кустах они и укрылись.

Некоторое время лежали там, и совсем не шевелились, не разговаривали, а только следили за опасным хутором. По мере того, как восходило и ярче озаряло мир солнце, яснее становилось, что хутор большой; и расположился в нём такой вражий гарнизон, с которым партизанам не удалось бы справиться.

Вдруг Юра Алексенцев произнёс:

— Товарищ командир, разрешите обратиться.

— Обращайся, — кивнул Яковенко.

— Товарищ командир. А ведь враги успокоились. Так и не заметили нас. Вот так то…

Это простодушное заявление многие понравилось, сняло ненужное напряжение, а кое-кто из бойцов даже и улыбнулся.

Юру поддержал комиссар Михаил Третьякевич:

— А ведь боец Алексенцев правильно говорит. Теперь самое время обсудить наши дальнейшие действия…

* * *

Так как лучшего места не нашлось, Яковенко и Михаил Третьякевич уселись прямо на землю, возле неспешных, ещё несущих в себе какую-то тайну ушедшей ночи вод степной речушки.

Яковенко достал из своей кожаной командирской сумки сложенную вчетверо карту местности, развернул её у себя на коленях, и один из углов этой потёртой карты поддержал для удобства Витя Третьякевич, который тоже был рядом, и внимательно слушал разговор старших товарищей.

Иван Михайлович повёл своим пальцем по карте. Глаза его были сосредоточены, он приговаривал:

— Так… так… вот здесь мы прошлой ночью шли… да всё совпадает. Перед нами хутор Пшеничный.

Михаил, который также внимательно изучал карту, заявил:

— Да. А впереди здесь обозначен грейдер «Станица Луганская — Нижне-Ольховка».

— Совершенно верно, и этот грейдер как раз на нашем пути к Митякинскому лесу, — произнёс Яковенко.

Затем Яковенко покачал головой и проговорил:

— Не нравится мне это. Возможно, что через грейдер придётся пробиваться с боем.

— И пробьёмся, — заверил его Михаил.

— А о людях ты подумал? — грозно проговорил командир. — У нас что — армия? Двадцать бойцов — это что — сила?

В разговор вступился Рыбалко, который тоже был поблизости:

— Но всё равно, ничего лучшего, чем Митякинские леса нам не найти. Я же родом оттуда, каждую тропинку там знаю. Понимаете, Иван Михайлович: ведь кто-нибудь всё равно туда, в надёжное место прорвётся…

Тут подошла Надя Фесенко и поддержала Рыбалко:

— Это в любом случае будет лучше чем дальше по этим песчаникам слоняться.

— Здесь нас рано или поздно всё равно накроют, — произнёс Михаил Третьякевич.

— Надо прорываться! — энергично добавил его младший брат Виктор.

Иван Михайлович Яковенко нахмурился больше прежнего, и следующие слова проговорил с трудом — видно было, что он ещё сильно сомневается:

— Ладно, будем прорываться к Митякинскому лесу…

И тут со стороны хутора Пшеничного раздались кричащие (видно пьяные) немецкие голоса, а затем, далеко разносясь по степи, послышалась и их бравурная музыка.

— У-у, гады, патефон завели, — проговорил, крепко сжав кулаки, один из бойцов-партизан.

А Витя Третьякевич вздохнул и молвил:

— Скорее бы ночь…

— Да. Тогда мы, наконец, двинемся дальше, — кивнул его старший брат.

* * *

Но время тянулось слишком медленно.

Минута за минутой уходили, солнце калило, и поэтому партизаны иногда заходили в речушку, но не плескались, так как нельзя было шуметь.

Наблюдали за хутором. А там всё двигались, всё что-то суетились, переходя с места на место, полицаи и немцы. Но с такого расстояния их фигуры представлялись уже совершенно крошечными…

Утомлённые ночным переходом, партизаны спали, другие партизаны их сторожили; потом те просыпались, и сменяли своих сторожей.

Уже ближе к вечеру довелось пару-тройку часов подремать и Вите Третьякевичу. Он не выспался, но чувствовал, что всё равно больше не заснёт. Посмотрел на небо, и с некоторым облегчением отметил, что разросшееся в огромный блин остывающего металла Солнце уже дотронулось до горизонта.

Юноша поднялся, прошёл к бережку, где тщательно вымыл тепловатой после жгучего дня водой лицо, и вытер его чистым белым платком, который хранил в кармане.

Достал из другого кармана трофейные немецкие часы, посмотрел… Рядом оказался Рыбалко, спросил:

— Сколько там натикало, Витя?

— Половина десятого.

— Ну, хорошо. Значит, через полчаса выходим.

И тут сбоку раздался испуганный женский вскрик:

— Ой ти батюшки!

Партизаны встрепенулись, вскочили.

Яковенко, стараясь навести порядок в своём недисциплинированном воинстве, произнёс:

— Тихо, товарищи. Тихо.

И, осмотревшись, добавил:

— Здесь просто женщина с коровой.

И действительно — получилось так, что на партизан набрела какая-та женщина со своей Бурёнкой.

Толстая, упитанная корова стояла, жевала траву, и смотрела на высунувшихся из кустов партизан своими глупыми глазами. И такая же толстая, упитанная пожилая уже женщина стояла и тоже смотрела на партизан глупыми глазами и часто моргала. И хотя, в отличии от коровы она ничего не жевала, но челюсти её пошевеливались так, словно бы она действительно что-то пережёвывала.

Михаил Третьякевич проговорил быстро:

— Пока мы не ушли нельзя её отсюда выпускать.

Другой партизан добавил:

— А то донести может…

Вперёд выступила Галя Серикова, скромная, но вместе с тем и решительная девушка, которая возглавляла горком комсомола при партизанском отряде.

Она говорила радушным, успокаивающим тоном:

— Ну, идёте сюда, тётенька. Посидите здесь, с нами. Мы ведь не бандиты какие-нибудь. Мы вам ничего плохого не сделаем.

Но женщина глядела не на Галю Серикову, а на партизанские автоматы. В своей руке женщина держала длинную хворостину. И вот эта толстая рука медленно поднялась, дёрнулась, и стремительно рванулась вниз.

Хворостина хлестнула корову, та издала низкое мычание, быстро развернулась, и поспешила в сторону хутора Пшеничного.

Также развернулась и женщина, и с той скоростью, какую позволяли развить её жирные телеса, поспешила, тихонько вскрикивая, за своей скотиной.

— Вот ведь глупая баба! — в сердцах воскликнул один партизан.

— Может, догнать её? — предложил другой.

— Нет. Оставить, — мрачным тоном приказал Яковенко.

— Что такое…

— А вы внимательнее глядите: у хутора враги ходят. Вон кто-то и стоит: в нашу сторону смотрит. Выскочите вы из кустов, вас и заметят.

— Что же делать, товарищ командир?

— Ждать.

Тут Михаил Третьякевич проговорил:

— Просто сидеть и ждать тоже не хорошо. Баба-то действительно дурная. Вон как припустила. Ведь с перепуга и скажет врагу: у реки, мол, каких то людей с автоматами видела. Кто-нибудь сюда может подойти. В общем, предлагаю метров на триста отойти.

— Ходить… опять ходить… — раздались недовольные голоса.

— Надо. Для вашей же безопасности, — повторил Михаил.

— Всё равно через полчаса выходить. Дайте хоть немного отдохнуть.

Михаил посмотрел на Яковенко: всё зависело от того, что он сейчас скажет. А Яковенко глядел вслед женщине, которая пробежала примерно половину расстояния до хутора. Там оглянулась и, убедившись, что её никто не преследует, вроде бы успокоилась, и дальше пошла медленней.

— Вроде больше не паникует…

Тут же прозвучал зевающий голос:

— Останемся здесь.

И ему вторили другие голоса:

— Пожалуйста, товарищ командир… Дайте ещё полчасика отдохнуть… Ведь потом всю ночь топать…

Яковенко вспомнил, что при прорыве через грейдер «Станица Луганская — Нижнее-Ольховка» этим людям скорее всего придётся всё-таки вступить в бой, и решил дать им возможность отдохнуть ещё хотя бы немного.

Он сказал:

— Ладно. Пока остаёмся на месте. Но через полчаса выходим…

Глава 5

Неравный бой

Прошло ещё несколько минут. Толстая женщина, вместе со своей толстой коровой вошла на хутор, и больше её не было видно за домами.

Кто из партизан, лениво потягиваясь, вымолвил:

— Ну вот, а вы волновались… Ложная тревога…

И, только он успел это сказать, как со стороны хутора застрекотал мотор, и вот уже вынесся, подпрыгивая на немногочисленных ухабинах, мотоцикл. Мотоцикл нёсся в сторону реки, и именно туда, где затаились партизаны.

Так что теперь не оставалось никакого сомнения в том, что женщина всё-таки донесла, что у реки «какие-то страшные люди с оружием».

Яковенко скомандовал:

— Отходим. Быстро…

Но на то, чтобы раскачать ещё дремавших бойцов, и на то, чтобы подобрать все уложенные в кустах боеприпасы, ушло несколько драгоценных секунд.

А мотоцикл был уже совсем рядом, и уже было видно, что за рулём сидит немец, а в коляске — полицай с заспанным, утомлённым лицом. Вдруг стало ясно, что перебежать уже не удастся, и тогда Яковенко отдал команду:

— Всем лечь…

И партизаны незамедлительно исполнили это: повалились на землю, и не шевелились, выжидающе глядя из-за веток на врагов.

Мотоцикл остановился, не доезжая примерно пятнадцати метров до зарослей. Немец остался сидеть, а полицай по его команде вылез, и направился к кустам.

Он выставил перед собой автомат, и по его лицу, и по подрагивающему дулу автомата было видно, что он очень боится, так как много наслышан был о партизанах.

Вот он подошёл вплотную, отодвинул автоматным дулом ветвь и… ничего не увидел, так как лежавший за этими ветвями партизан успел переметнуться в сторону.

И тогда полицай, которому вовсе не хотелось исследовать эти кусты, обернулся к своему восседавшему на мотоцикле господину, и крикнул:

— Никого нет!

Но немец раздражённо махнул рукой, и гаркнул нечто напоминающее слово: «Ищи»… Затем фриц передёрнул затвор своего автомата, и тоже навёл его на кусты.

Полицай выругался сквозь зубы, сделал шаг в сторону, отодвинул ветвь в другом месте, и опять-таки ничего не увидел.

Но затем полицай просунул голову прямо в тенистое царствие теней…

Из-за вечерних сумерек там уже практически ничего не было видно, но всё же ему показалось, что он заметил ружьё.

Тогда полицай шагнул, и понял, что действительно видит ружьё, а также и бородатого человека, который из этого ружья целился прямо ему в грудь. Полицай издал звук, похожий на поросячий визг, попытался прицелиться в этого человека, но…

Сзади на него налетел другой партизан; сильной рукой зажал ему рот, а другой рукой всадил полицаю в горло финку.

Партизаны ещё надеялись, что удастся уйти без шума, но нет — не удалось. Палец истекающего кровью полицая дёрнулся, и надавил на курок автомата; и тут же с невыносимым грохотом прокатилась по кустам очередь — свинцовые заряды подрезали ветви, вспороли даже и речную воду.

Сидевший на мотоцикле немец аж подскочил; он тут же начал палить по кустам — целился, впрочем, слишком высоко, так что не мог задеть залёгших партизан. Одновременно фашист ухватился за руль мотоцикла, и пытался развернуть его обратно, в сторону хутора.

Но вот прогремел один меткий ружейный выстрел, и мёртвый фриц осел на землю.

Таким образом партизаны были раскрыты.

Со стороны хутора слышались беспорядочные, и вместе с тем направленные на одно — на подготовку к бою крики.

Сразу несколько автоматов, а заодно с ними и пулемёт, заорали, плююсь слепыми зарядами в сторону отдалённых кустов.

Понукаемая криками своих маленьких и больших начальничков, носилась немецкая солдатня и полицаи. И вот уже выстроились, пошли цепью в сторону кустов.

А впереди ехала грузовая машина в которой тоже сидели солдаты. Ещё катились несколько мотоциклов, с которых беспрерывно стреляли…

Партизаны пока не стреляли, так как бесполезно было стрелять с такого расстояния.

Михаил Третьякевич пригибаясь, подбежал к Яковенко и сказал:

— Теперь нужно отходить.

— Да, — кивнул Иван Михайлович, — отряд будет отходить, но нужна группа прикрытия. Тех, кто отвлёк бы огонь на себя…

— Понятно, — кивнул Михаил. — Разрешите я…

Тут заверещали частые, рассекающие ветви над их головами, пули. Оказывается, грузовик с солдатней вырвался вперёд.

Дело в том, что сидевший рядом с водителем немецкий офицер недавно прибыл с глубокого тыла, и, наслышанный об успехах своих соотечественников на этом фронте, был уверен в лёгкой победе над партизанами — в победе, за которую его, отважного Ганса, произведут в более высокий чин. Вот он и решил «погеройствовать», тем более что был уверен в собственной безопасности.

Тем не менее, первая пуля, выпущенная из снайперской винтовки Рыбалко, досталась именно этому офицеру.

Водитель пригнулся, затормозил, развернул грузовик боком. Из кузова тут же посыпались, беспорядочно паля в сторону кустов, вражьи солдаты. Некоторые из них успели залечь, но многие были скошены частым партизанским огнём.

Партизаны стреляли не только в немцев, но и по грузовику. Так что скоро рванул бензобак, и, объятая пламенем машина, уподобилась зловещему, смрадному факелу.

Распахнулась дверца в кабине, выскочил водитель, но и его настигли безжалостные пули мстителей.

Одновременно из кустов в сторону залёгших фрицев полетели несколько гранат. От взрывов содрогнулась земля, вопли раненных взметнулись в воздухе…

Наконец оставшиеся немцы опомнились, — отползли, укрывшись, в самые незначительные складки местности, и продолжали вести оттуда интенсивный огонь. С их стороны тоже полетело несколько гранат.

Затрещали кусты, в воздух взметнулись переломанные ветви, смешанные с вывороченной землей…

И тут — крик, быстро перешедший в глухие стенания.

Яковенко, и Михаила Третьякевича, которые залегли и отстреливались рядом, заволокло гарью, вокруг посыпались куски земли и ветви.

Яковенко выкрикнул:

— Кого?

В ответ прозвучало:

— Шевченко.

Тогда Яковенко и Михаил — командир и комиссар отряда переползли в сторону этих совсем уже тихих стенаний и увидели старшину отряда Шевченко, который, окровавленный, лежал на земле, и уже ничего не видел. Жить ему оставалось считанные минуты…

Глаза Яковенко сверкнули, он обернулся к Михаилу, и сказал:

— Руководителем группы прикрытия назначаю тебя.

— Я готов. Мне понадобится ещё четыре человека, — отозвался Михаил.

Стремительный паренёк Юра Алексенцев и теперь оказался поблизости, и проговорил:

— Разрешите мне.

— Разрешаю, — кивнул Михаил Третьякевич.

И вновь рванула вражья граната — страшный грохот, сыплющиеся сверху ветви, и участившиеся пересвист смертоносных свинцовых жал над самыми головами.

Основные вражеские силы подходили со стороны хутора. И уже не было времени, чтобы тщательно выбирать добровольцев.

Михаил выкрикнул:

— Бойцы! Кто здесь есть?

— Я! — отозвался Рыбалко.

И ещё два партизана: Скрыпников и Ястреб оказались поблизости. Михаил быстро разъяснил, что им предстоит.

Затем Михаил и Яковенко крепко пожали друг другу руки, и Михаил проговорил:

— Ну, стало быть, до встречи в Митякинском лесу.

— Да, — ответил Иван Михайлович.

Итак, Михаил Третьякевич остался вместе с четырьмя бойцами, а Яковенко пополз по кустам, отдавая команду: «Отходим» остальным участникам отряда.

И так уж получилось, что с самого начала этого боя Витя Третьякевич находился в самой отдалённой от своего старшего брата точке растянувшегося по кустам отряда. Иначе он непременно бы вызвался в группу прикрытия.

Но, когда Вите был передан приказ Яковенко об отступлении, он беспрекословно этому приказу повиновался, даже и не подозревая, что, не попрощавшись, навсегда расстаётся с Михаилом.

Основная часть партизанского отряда пошла вверх по течению речушки.

За их спиной слышалась стрельба да грохот. Михаил и оставшиеся с ним бойцы не жалели боеприпасов, которых им оставили в большом количестве. Они расползлись в стороны; и беспрерывно стреляли. Расстреливали один автоматный рожок, и тут же заряжали новый — переползали с места на место, и снова стреляли. Таким образом, создавали видимость, будто бы партизанский отряд оставался на месте, и вёл бой полными силами.

* * *

Большая часть отряда, который руководил Яковенко, вышла примерно на двести метров, вверх по течению. Там и залегли, осматриваясь.

И они видели, как немецкие солдаты отсекли путь для возможного отступления и прорыва группы партизан с Михаилом Третьякевичем.

Только тогда Витя узнал, что его старший брат остался в прикрытии. Он крепко сжал зубы, едва сдерживаясь, чтобы тут же не открыть огонь по фашистам в помощь Михаилу. Но он не делал этого, потому что понимал, что тем выдаст врагу расположение основной группы.

Так, в мучительном бездействии, провели некоторое время партизаны.

Иван Яковенко достал бинокль, и некоторое время вглядывался в сторону грейдера «Станица Луганская — Нижнее-Ольховка».

Наконец, сказал:

— Нет — туда не пойдём…

Витя Третьякевич проговорил с пылом:

— Но как же так, Иван Михайлович. Ведь мы же договорились в сторону Митякинского леса прорываться.

— Но теперь всё переменилось, — напряжённым голосом ответил Яковенко. — Там местность просматривается. Всё открыто. Мы будем бежать, а нам в спину со стороны хутора станут стрелять…

— Может переждать? — предложил другой боец. — Под прикрытием темноты и прорвёмся.

— Нет… мы не можем здесь дольше оставаться. Немцы могут нас обнаружить.

И действительно — небольшая группа вражьих автоматчиков отделилась от основной массы и начала прочёсывать кустарники именно в сторону залёгших партизан.

— Но ведь мы потом ещё вернёмся? — спросил Виктор.

Яковенко ничему ему не ответил, но отдал окончательный приказ:

— Отходим.

* * *

Отряду прикрытия, который возглавлял комиссар партизанского отряда Михаил Третьякевич, ещё некоторое время удавалось сдерживать врагов. Но всё же немцы и полицаи перешли речушку наверху течения, и начали зажимать отряд в кольцо.

Надо было немедленно отходить. Идти к основному отряду, значило выдать их расположение, и поэтому решили спускаться вниз по речушке. Пригибаясь, побежали.

Чувства были тревожными и счастливыми — ведь фашистам так и не удалось никого из них хотя бы ранить.

Отошли на 150 метров, там опять залегли, но уже не стреляли. Ожидали, что, быть может, всё-таки подойдут остальные…

Несколько раз, то один то другой боец выползал на разведку, но так никого и не нашли. Зато фашисты шастали поблизости, и могли на них напороться. Так что, провождав до 11 часов вечера, решили всё-таки идти к Митякинскому лесу.

Рыбалко подбадривал остальных:

— Ну ничего, в Митякинских лесах со мной не пропадёте. Помните, что я сам оттуда родом. Как переправимся через речку Деркул, так попадём в такие места, где каждая тропка, каждое деревцо мне ведомы…

* * *

А ещё через несколько часов, отошедший на значительное расстояние от хутора Пшеничного, поредевший партизанский отряд под командованием Яковенко, залёг в небольшой балке. Протекавший там когда-то ручей давно высох.

И вот сидели они, окружённые крутыми склонами, в черноте, над которой раскинулся яркий звёздный шатёр — угрюмые, молчаливые, не ведающие, что их ждёт дальше.

А над их головами мерцали ярчайшими, истинно бесценными и всем принадлежащими брильянтами звёзды; и время от времени, на фоне этой бесконечности пролетали метеоры.

Невообразима была пропасть между тем, что они могли видеть в небе, и тем удушающем, угарным и кровавым, из чего они недавно вырвались…

Витя Третьякевич медленно, стараясь ни на кого не наступить, подошёл к командиру. Спросил:

— Товарищ Яковенко, это вы?

Вместо ответа чиркнуло колёсико зажигалки, и небольшой огонёк высветил по-прежнему напряжённое лицо Ивана Михайловича. На его лбу запеклась кровь…

И Витя спросил:

— Ну так что, Иван Михайлович, когда мы к Митякинскому лесу повернём?

— Никогда, — ответил Яковенко.

— Да почему же?! — в сердцах воскликнул Витя.

— Потому, что всё пошло не так, как предполагалось изначально. Теперь с нами нет проводника — Рыбалко; и очень вероятно, что мы опять заплутаем и нарвёмся на вражий разъезд. А с нашими нынешними силами подобное столкновение недопустимо.

— Но…

— Мы отходим обратно в Паньковский лес.

— Иван Михайлович…

— Виктор, прекрати. Неужели ты не знаешь основ воинской дисциплины?

— Знаю, но…

— Никаких «но». Исполняй приказ своего командира.

Затем Яковенко приподнялся, и сказал отчётливо:

— Отряд — подъём. Продолжаем отступление.

Глава 6

Задание

Итак, партизаны возвратились туда, откуда выступили — в Паньковский лес.

Пришли на ту самую, недавно оставленную базу — к этим маленьким, укрывшимся среди высоченных, грозных сосен шалашикам; вернулись подавленные, уставшие.

А фашисты продолжали обстреливать лес. Вновь и вновь рвались снаряды, вновь и вновь содрогалась земля…

Вскоре к задумавшемуся Вите Третьякевичу подошла Надя Фесенко, и сказала, весело:

— Ну, что ты пригорюнился? За брата своего волнуешься? А ты подумай: может ему сейчас даже лучше чем нам. Он ведь с Рыбалко пошёл, а Рыбалко — очень хороший проводник.

Тогда Витя, сделав над собой некоторое усилие, улыбнулся и, обернувшись к Наде, сказал:

— Ничего… я за Михаила не волнуюсь… Точнее… уж если честно… то волнуюсь. Очень волнуюсь. И за него… и за всех людей…

Витя вздохнул, и добавил:

— Ну, ничего…

Тут Надя достала из своей кожаного портфеля несколько листков бумаги, и вместе с Витей начала составлять текст очередной листовки.

За этим занятием происходил их разговор. Надя говорила:

— Конечно, эти листовки наши, и диверсии — это хорошо, но по численности наш отряд ничтожен.

— Даже и самое небольшое количество людей способно на великие свершения. Дело не в величине чисел, а величине душ, — ответил Виктор.

— Да-да, я тебя прекрасно понимаю, Витя, но всё же я говорю о том, что наш отрядик явно не станет определяющим для победы в этой войне.

— Но свою лепту мы всё-таки внесём. Из таких вот маленьких отрядиков и складывается одно большое, народное дело…

— Да, да, Витя. Всё ты правильно говоришь, но я имею в виду то, что мы должны расширять наши ряды… И ты, Витя, ведь знаешь, у кого сил больше всего.

— У молодых.

— Да — у молодых. И именно на агитацию молодёжи мы должны делать особый упор…

— В Ворошиловграде я знаю неплохих ребят, — молвил Виктор.

— Вот и замечательно, — кивнула Надя Фесенко.

— Но…

Тут Витя замолчал. И по тому, как дрогнули его ноздри, по тому, как глубоко он вздохнул, видно было, что пришли к нему какие-то очень значимые воспоминания.

Потом посмотрел на Надю и вымолвил тихо:

— А ведь я сейчас про Краснодон вспомнил. Вот там у меня самые лучшие друзья. Вместе с ними в школе учился; вместе с ними столько комсомольских дел выполнил…

— Ну до Краснодона далеко.

— Ничего. Расстояние не помеха… — заявил Витя.

* * *

После этого достопамятного разговора, Виктор Третьякевич ещё несколько раз бывал в Ворошиловграде. Там распространял листовки, там осторожно, через проверенных людей: в основном перешедших на нелегальное положение бывших партийных работников, заводил новые знакомства среди молодёжи, или же общался с теми ребятами, с которыми успел познакомиться с ноября 1941 года, когда вместе с семьей переехал в этот город…

С этими людьми Витя вёл сначала осторожные, затем более откровенные беседы. А тем, кто вызывал в нём доверие, Витя поручал писать и распространять по городу листовки, тексты которых сам приносил из отряда.

По самым скромным подсчётам, число таких привлечённых людей увеличилось до 50 человек. Но всё это были борцы-одиночки, никак между собой не связанные, а часто даже и не ведавшие о существовании иных подпольщиков.

На этом поприще Виктор работал неустанно, но был недоволен, и часто говорил:

— Вроде бы и выполняю поручения, а всё чувствую — мало этого…

Дни шли за днями…

Маленький партизанский отряд из Паньковского леса продолжал устраивать диверсии. А фашисты лес продолжали обстреливать, но по-прежнему безрезультатно — никого из партизан эти снаряды так и не ранили.

По-прежнему, не было никаких вестей от Михаила Третьякевича, и его ушедшей в Митякинские леса группы.

Витя часто вспоминал старшего брата, и верил он, что Михаил не только жив, но и совершает великие подвиги…

Заполненные напряжённой деятельностью пролетали дни. Так подошёл к окончанию август, а в начале сентября у Вити состоялся ещё один разговор с Надей Фесенко.

И вновь юноша говорил о том, что той деятельности, которую он проводит в составе отряда — недостаточно, потому что он чувствует в себе силы на гораздо большее.

Надя понимающе кивнула, вздохнула и молвила:

— Ну что же, Витя, наверное придётся нам расстаться. Я ведь давно думала, кому лучше поручить это дело, и теперь ясно вижу, что тебе…

— О каком деле ты говоришь?

— О формировании подпольной организации в городе, — ответила девушка.

После этого состоялся ещё один разговор, в котором участвовали и Надя Фесенко и Галя Серикова — обе оставленные обкомом для работы в тылу врага, а помимо того и командир отряда — Иван Михайлович Яковенко.

Вите даны были немногочисленные инструкции по его деятельности в городе. Почему немногочисленные? А потому, что ничего невозможно было предугадать, потому что приходилось рассчитывать на свою смекалку, на возможность импровизировать в самых разных экстремальных ситуациях, которых ожидалось немало.

И вот пришла пора прощаться. Витя говорил, что они ещё обязательно увидятся, и воины Паньковского леса отвечали, что — да, конечно же встретятся. Но они прощались навсегда.

* * *

15 сентября 1942 года, на маленький Паньковский отряд двинулись несоизмеримо превосходящие их силы карателей. Завязался бой, в котором погиб Иван Михайлович.

А 16 сентября в Паньковском лесу оказался шестнадцатилетний Юра Алексенцев, который принёс рассказ о мытарствах Михаила Третьякевича, и оставшихся в Митякинских лесах партизанах (по крайней мере, они остались живы).

Узнав о гибели Ивана Михайловича, Юра решил пробраться в лес, и похоронить командира. То, что лес кишел тогда фашистами, нисколько не смутило отважного юношу.

Его обнаружили враги. Юра начал отстреливаться, но был тяжело ранен. Враги подступили вплотную, намериваясь захватить его живым. Тогда Юра подорвал себя гранатой.

На следующий день в лес пришли две женщины с хутора Паньковка: Павленко и Удовиченко. И, несмотря на ранее слышанные запреты полицаев, похоронили Юру прямо в лесу.

Впоследствии, когда Витя уже оказался в Краснодоне, агитационную работу в Ворошиловграде вели Надя Фесенко и Галя Серикова. Сначала гитлеровцы схватили Галю. В конце сентября пыталась перейти линию Надя Фесенко, но и она была схвачена.

Их посадили в одну камеру, и оттуда Надя умудрялась пересылать записки на волю. В этих записках содержались указания для деятельности Ворошиловградским комсомольцам-подпольщикам.

Галю Серикову фашисты расстреляли в конце октября; а Надю — в начале декабря…

* * *

Но ничего этого не мог знать Витя Третьякевич, покидая в тот дождливый сентябрьский день Паньковский лес и направляясь в сторону Ворошиловграда.

Он шёл сначала по полям; затем, миновав очередную балку, оказался на дороге, и дальше шёл именно по этой дороге, не таясь, так как такой открыто идущий, а не пробирающийся где-то в стороне путник мог вызвать меньше подозрений.

Наверное больше всего Вите хотелось увидеть такие лица, в которых увидел бы понимания; такие глаза, в которых нашёл бы отражение своих чувствах; такие души, с которыми мог поделиться самым сокровенным; но навстречу попадались исключительно немецкие солдаты, которые ехали на машинах, на мотоциклах, или просто шли. И было так много их, движущихся по назначению своего командования врагов, что казалось, и впрямь вся родимая земля затоплена этой нечистью.

Витя старался сохранить в своей душе ясное состояние, и… это почти ему удавалось, когда он вспоминал о той прекрасной цели, ради которой он боролся, но всё же было так тяжело! Так хотелось поскорее увидеть, почувствовать родственную душу…

Он уже оказался на окраине Ворошиловграда, когда к нему подступил один из местных предателей — очередной Иуда, полицай.

И ничем он особенным от иных полицаев не отличался. Может ли быть у человека, который поддерживает массовые убийства невинных людей, и сам принимающий участие в этих убийствах, в насилии, в грабежах, избиениях и пытках ясный, тёплый взор; может ли быть у него приятное, одухотворённое лицо? Конечно — нет. И Витя видел перед собой тупую, скотскую морду, и едва сдерживался, чтобы не сделать что-нибудь страшное, но справедливое, что, однако же, могло его выдать.

И этот мужик, как и все полицаи довольный своей нынешней властью над простыми людьми, над такими как Витя, крикнул грубым, хрипловатым от частого пьянства голосом:

— Эй ты стой!

Витя остановился, и смотрел врагу не в глаза, а в подбородок, потому только, что прямой взгляд мог бы выдать ту лютую ненависть, которая разрывала юношу изнутри.

А полицай спрашивал с какой-то умертвляющей, вселенской скукой в голосе:

— А ты почему такой молодой?

Витя не стал ничего отвечать.

Полицай грязно выругался, и прохрипел:

— Я тебя спрашиваю почему ты, скотина, такой молодой; и до сих пор ещё ходишь по городу а не поехал на работу в Германию?

И полицай сильно толкнул Витю в плечо. Виктор перевёл взгляд с подбородка на слегка оттопыренный, и подрагивающий, пивной живот предателя.

Полицаю понравилось, то, что Витя так опустил голову. Ему подумалось, что всё это от подобострастия перед ним, новым властелином мира. Но он немного не так расценил взгляд этого сильно побледневшего юноши.

Витя чувствовал, что вот если этот недочеловек, это ничтожество ещё раз посмеет его оскорбить, ещё раз ударит его, то и он не сдержится и ответит ударом финки, которую сжимал в кармане, в это оттопыренное, нависающее над родной землей пузо.

Но полицай был доволен мнимым, якобы произведённым на этого юношу внушением. Так что он сказал:

— Вот. А теперь изволь идти на биржу, зарегистрируйся и отправляйся в Германию.

Витя повернулся и медленно пошёл по улице. А вслед ему неслось, перемешиваясь с бранью:

— Так тебя на биржу отвезти или сам дойдёшь?

— Сам дойду, — глуховатым голосом ответил Витя.

* * *

Подвыпивший полицай отстал потому, что ему неинтересно было просто конвоировать какого-то подростка к бирже. Ему довольно было уже и того, что он поизмывался над кем-то, и довольный полицай пошёл дальше, высматривать следующую жертву.

А Витя Третьякевич шагал в противоположную сторону, и думал о том, что опасно появляться на улицах Ворошиловграда такому здоровому юноше, как он. Ведь он в полиции не служил, а следственно, у врагов могло возникнуть вопрос: а не оставлен ли он здесь Советской властью? Он знал, что его энергичная, статная фигура была весьма заметна, и поэтому он изменил свою походку; и дальше шёл сильно хромая, так что его можно принять за больного человека, с которого и спрос невелик.

Ещё несколько раз встречались ему полицаи, но эти уже не останавливали, а только усмехались, или бранились в отношении Вити, или просто так, потому что из-за дождя и хлюпавшей у них под ногами грязи у полицаев было дурное настроение.

Но, вот, наконец, Витя увидел тот просторный дом, который принадлежал хорошим друзьям семьи Третьякевичей Кудрявцевым. И именно в этот доме остановились Третьякевичи, когда в ноябре прошлого года перевёз их в Ворошиловград из Краснодона Михаил.

Только Витя вошёл во двор, а навстречу ему уже спешила мама, Анна Иосифовна — пожилая уже женщина. Она раскрыла навстречу вернувшемуся сыну объятия, а по щекам её катились слёзы, причиной которых было сильное чувство в которое примешалось и счастье от того, что сын всё-таки вернулся; и тревога за него.

Анна Иосифовна остановилась в шаге от него, протянула сильную, но вместе с тем и мягкую руку женщины-труженицы и осторожно, словно бы опасаясь ненароком причинить своему чаду боль, дотронулась до рукава его рубашки, возле локтя.

— Витенька вернулся, — прошептала она.

— Да, мама, и теперь надолго, — кивнул Виктор.

— Неужели ранили тебя? — спросила мама.

— Нет, мама, что ты. У меня всё хорошо.

— Так я ведь из окна видела, как ты по улице шёл, хромая.

— Это я для маскировки.

И в подтверждение этих слов Витя распрямился, и уже твёрдой, решительной походкой вошёл в дом.

Таким образом Виктор Третьякевич оказался в городе Ворошиловграде.

Глава 7

Ворошиловград

Половина дома Кудрявцевых, где временно жили Третьякевичи выходила окнами на улицу, и сидевший за столом Витя мог видеть вновь и вновь проходившую там вражью солдатню.

Так как в эти сентябрьские дни погода стояла ещё весьма жаркой, Витя вынужден был держать форточку открытой, и обрывки ненавистной речи, выкрики команды, топот сапог, а иногда и развязный хохот полицаев долетали до него, терзали его — полня новой ненавистью к врагам, и любовью к прежней, мирной жизни.

Задумчивый, сидел Витя за столом и смотрел на улицу. Его спина была выпрямлена в струнку, а ноздри подрагивали. Глаза его пламенели.

Перед ним на столе лежала одна из многочисленных, написанных им за последнее время листовок. Начиналась она словами: «Смерть немецким оккупантам!»

И Витя так охвачен был своими чувствами, что даже и не услышал того, как скрипнула за его спиной дверь. (правда, и скрипнула она очень тихо) Не услышал он и шагов, которые медленно к нему приближались.

Но потом почувствовал возле самого своего уха дыхание. Тогда стремительным движением ладонью прикрыл написанную листовку, и обернулся.

Оказывается, подошла его мама Анна Иосифовна. Её глаза были полны слёз. И тогда Виктор спросил:

— Что случилось, мама?

Анна Иосифовна ответила, тихо:

— А ведь я видела то, что ты написал?

— Видела… — вздохнул Витя. — Ну, что ж. Значит плохой из меня конспиратор. Дальше постараюсь быть более осторожным; и это не потому, что особо хочу от тебя скрытничать… Просто, чем меньшее число будет об этой моей деятельности знать, тем лучше.

— И не страшно тебе, сынок? Ведь схватить могут.

— Как я уже сказал — дальше осторожнее буду.

— И о чём ты только думаешь! — не успокаивалась Анна Иосифовна. — Немцы постоянно заходят к соседу, могут и к нам заглянуть.

Да — действительно, в расположенный на соседней стороне улицы дом частенько заходили немцы, и полицаи. Делали они это по долгу своей службы — во время обходов. В том доме жила семья евреев, и этой семье строжайше запрещено было покидать приделы города до особого распоряжения. Что это за распоряжение, никто и не знал.

Витя уже заходил в этот дом, и осторожно заводил осторожный разговор с главой семейства, касательно того, что лучше бы им всё-таки постараться скрыться, так как нацисты к евреям совершенно нетерпимы, и приводил известные ему многочисленные примеры массового истребления евреев в ходе текущей войны. Но и глава семья и его супруга и их малолетние дети слишком уже запуганы были постоянными угрозами, касательно того, что если они сделают хотя бы один недозволительный шаг, то будет им «пуф-пуф!».

В общем, не послушали они Виктора, который предлагал им временно укрыться в погребе одного из своих товарищей…

А теперь Третьякевич-младший сложил в аккуратную стопку написанные листовки, убрал их в ящик стола, и сказал:

— Мама. Сейчас молодёжь в Германию вербуют, надо убеждать не ехать…

Вечером того же дня к Вите зашли два паренька. Готовившая на кухоньке ужин Анна Иосифовна прильнула ухом к двери, и услышала негромкие голоса:

— Ну что, готов?

— Да.

— Тогда выходим…

Анна Иосифовна едва успела вернуться на прежнее место, а Витя заглянул на кухоньку, и вымолвил:

— Мама, я скоро вернусь.

* * *

Через несколько часов уставший, но довольный тем, что листовки были распространены, Витя возвращался к родному дому. Вспоминал, что одну листовку, положили даже на крыльце того здания, где размещалось гестапо. Это уж было чистым мальчишеством: ведь всё равно листовку первым заметит ни гражданское лицо, а какой-нибудь немецкий чин или полицай. Но ребята сделали это затем, чтобы показать врагам — вот мы есть, мы действуем прямо под вашим носом и совсем вас не боимся.

…Итак, Витя возвращался к дому, где расположилась их семья и думал о том, что сегодня напишет ещё несколько листовок, а потом уляжется спать (а об ужине он даже и подзабыл).

Но оказалось, что все окна соседского дома распахнуты настежь, и из них выплёскивается на тёмную улицу электрический свет. Изнутри дома доносились громкие голоса. И всё это было удивительно потому, что жившие там евреи вообще старались не включать свет, чтобы не привлекать к себе внимания…

Дверь еврейского распахнулась, поток электрического света едва не попал на Витю, но он всё-таки успел перескочить через забор, и оказался во дворе дома Кудрявцевых.

В заборе имелась трещина и, прильнув к ней, Витя мог наблюдать за улицей.

На крыльцо соседского дома вышел низкий немец в чёрном плаще, и потянулся. При этом его кости издали такой треск, будто это был не живой человек, а Кощей, который вот-вот развалится.

Следом за ним выскочил ещё один немецкий фашист — этот был неимоверно длинным и сухим, так что вышедший первым казался в сравнении с этой дылдой сущим карликом.

Тем не менее, «дылда» так увивалась перед «карликом», что не оставалось никакого сомнения, кто у них главный. Вот «карлик» заговорил таким неприятным голосом, будто он постоянно собирался начать кашлять. И Витя, который до войны посещал курсы немецкого языка, понял, о чём говорит этот низкорослый нацист:

— И почему такой беспорядок? Почему в таком хорошем доме до сих проживала семья грязных евреев?

Дылда отвечал:

— Извините, господин следователь. До сих пор не можем найти порядок в канцелярии…

— Неужели вы не знаете, какое значение придаёт фюрер уничтожению еврейской грязи?

— Да. Конечно. Извините.

— Надеюсь, в дальнейшем вы будете более расторопны.

— Да. Так точно, — вытянулся, испуганно глядя на карлика дылда, и тут же, глянув через раскрытую дверь в дом, произнёс. — Ведут. Не угодно ли вам будет посторониться?

Карлик отшатнулся в сторону, и, выглядывая из-за спины дылды, наблюдал за тем, как мимо них полицаи проводят еврейскую семью.

Витя смотрел на морды полицаев и они вызывали в нём омерзение. Видно было, что они только что учинили насилие, и весьма довольны этим насилием, и хотят ещё больше насилия, потому что только распалялись; и им предстояло утомиться и заснуть только через несколько часов, за которые они должны были совершить ещё много преступлений против Жизни.

Евреи, которых они вели, были связаны за руки. Их шеи сильно стягивали толстые верёвки, так что они едва могли дышать. Отца семейства уже сильно избили, и он шёл, покачиваясь. Девочка, которую несла на руках мама, из-за недостатка воздуха потеряла сознание; и хотя мама пыталась ей помочь — полицаи ей этого не давали — постоянно, потешаясь, били и пинали её.

Еврейскую семью повели к грузовой машине, которая стояла чуть в стороне по улице.

Тогда глава семейства нашёл в себе силы спросить:

— Куда вы нас повезёте?

Один из полицаев ответил громко:

— В санаторий!

Но еврей уже понимал, куда их собираются везти. Он остановился, и из последних сил заговорил, что всё это противозаконно, что им должны, по крайней мере, представить какие-то обвинения, а не казнить так вот, по какой-то безумной прихоти.

Тогда полицай, который руководил этим отрядом — по виду матёрый уголовник, резко обернулся и спросил страшным голосом:

— Обвинения нужны? Вот!

И несколько раз с силой ударил еврея по лицу и в живот. В довершение он ударил связанного человека ногой в пах. По тому, как засверкали пьяные, свиные глазки уголовника, было видно, что он получил некоторое удовлетворение.

Застонавшего, окровавленного человека схватили за ноги и потащили к грузовику. Его супруга уже едва ли что-нибудь понимала, и безропотно шла следом. Вскоре двигатель грузовика заверещал и машина уехала.

А на крыльце соседского дома рядом с карликом и дылдой вырисовывались ещё два здоровых солдафона из войск СС из автоматами наперевес. Это были охранники.

И карлик сказал им вполне добродушным и даже интеллигентным тоном:

— Держите ухо в остро. Мы ещё не истребили всех коммунистов в этом городе и они представляют определенную угрозу.

Итак этот карлик — немецкий следователь, и его помощник — дылда ушли в дом. Один из охранников остался стоять на крыльце, ну а второй — начал прохаживаться вокруг дома.

* * *

Всё это видел Витя Третьякевич, а потом он вернулся в дом Кудрявцевых.

Он уже собирался незамеченным проскользнуть в свою комнату, но, конечно же, его ждала мама.

— Сынок, ну наконец-то…

Витя низко опустил голову, и прошептал невнятно:

— Мама, я всё-таки спать пойду…

— Но сначала всё-таки покушай. Ведь нельзя же голодному спать ложиться.

— Извини, мама, но я совсем не хочу есть… Я… я лучше всё-таки спать пойду.

И в его голосе было что-то такое, что заставило Анну Иосифовну подойди. Витя хотел отвернуть голову, но всё же мама заметила, что в его глазах блещут слёзы.

— Что же случилось, сынок.

— Мама… мама… семью евреев из соседнего дома — их казнили… У меня нет слов, мама… мне так горько…

— Сыночек, какие страшные времена настали, — вздохнула Анна Иосифовна, и смахнула слезу, которая появилась на его реснице. — А ты ещё по улицам в такое неположенное время шастаешь. Разве же можно?

— Можно, мама, можно. Ради того, чтобы такое остановить всё можно. И тот кто жизни своей пожалеет, кто пыток испугается — тот просто трус мама. Это терпеть никак нельзя. Жить и видеть это невозможно…

Из соседней горенки выглянул разбуженный ставшими чрезмерно громкими голосами отец — Иосиф Кузьмич. Он сказал:

— Ну что ты, мать, сыну перечишь? Разве же не говорили мы о том, что все его дела — правильные дела. А дома его держать — преступление.

— Будто не твой сын, — вздохнула Анна Иосифовна. — Но ведь всё-таки поосторожней надо…

По лицу видно было, что сильные чувства охватили Виктора. Он произнёс:

— Мама, но сейчас ведь и думать так преступно! Каждое чувство, каждый шаг, всё-всё должно быть направлено на уничтожение этой мерзости. Ведь то, что там происходит… — он махнул рукой куда-то в сторону улицы. — Это падение назад, в темнейшие века инквизиции, в то время, когда торжествовала грубая, звериная сила и самые низменные, недостойный Человека чувства. И разве же можно жалеть отдать свою жизнь, чтобы только остановить это? Скажи, мама. Скажи?

— Нет, Витенька, нет, — покачала головой Анна Иосифовна, а по её щекам, на которых уже залегли морщинки старости покатились частые слёзы.

А Витя говорил негромко, но голос его дрожал и словно сердце пульсировал:

— Ведь вы знаете, нашей любимейшей школьной книгой была «Как закалялась сталь» Николая Островского. Мы писали сочинения про Павку Корчагина, мы мечтали быть на него похожими; и вот теперь пришло время испытания: правду ли тогда писали или нет. Вы вспомните эти священные слова: «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества». И если эти слова горят в душе, могут ли быть какие-то сомнения? Может ли быть какая-то сила, и какая-то боль, которая может вырвать из сердца самое главное… Любовь.

* * *

Наконец Витя прошёл к себе в комнату. Там уселся за столом, и некоторое время оставался недвижимый.

Зато в душе его ревели штормы. И думал он о том, как же важно среди всего этого пламенного и неистового, среди страшных по силе мстительных чувств сохранить в душе то изящное, творческое и духовное, что и составляло главный стержень жизни его и его товарищей.

Он прикрыл глаза, пытаясь вспомнить красоту и спокойствие родимой степи, но представилось перекошенная ненавистью морда полицая, который, сжав кулаки, надвигался на него и дыша спиртным перегаром, грязно ругался.

Тогда Витя раскрыл ящик стола и, покопавшись в нём некоторое время, достал старенькую школьную тетрадь по литературе.

Медленно перелистывал страницы, читал сделанные его, тогда ещё совсем детской рукой записи, и редкие исправления их учительницы Анна Ивановны Киреевой.

И постепенно пришли воспоминания о школьных днях. И все воспоминания были солнечными, наполненными жизнью и творчеством. Вспоминались хорошие друзья: Ваня Земнухов, Сергей Тюленин, Вася Левашов и другие…

А вот сочинение на тему «Осень в родной стороне». Написал его Витя в 1936 году, тогда ему было двенадцать лет. Назвал он свой рассказ «Сон», потому что поэтическое чувство осени наиболее выразительно явилось ему именно во сне:

«Мы ходили на экскурсию. Я так находился, что когда пришел домой, скорее поел и лег спать. Мне снился сон. Как будто я в лесу хожу один. Там темно, печально и страшно. Звери ушли на спячку, птицы улетели в теплые края. Букашки и те спрятались под корой. Только ветер воет, гнет деревья к земле. А желтые листья будто бы сыпятся с них, кружатся у меня над головой и жужжат. Я рассердился и стал их ловить, но они все куда-то исчезли. Только один листок летал-летал и упал мне прямо на шею, прилип. Да такой холодный-холодный. Я хотел его отодрать и проснулся. А мама моя гладит холодной рукой по шее и говорит: «Вставай, пора в школу собираться».

Витя несколько раз перечитал это своё сочинение, и тот давний детский сон предстал перед ним так ярко, будто только что привиделся. И у Вити потеплело на душе.

Тут вспомнился и ещё один случай, когда тогда же, в 36-ом году, он спас мальчика. Дело было у полотна железной дороги. Ехал паровоз, а ребёнок заигрался с солдатиками, которых расставил на рельсах. Вроде бы собирался их убрать, но не успел. Тогда Витя бросился наперерез, и в последнее мгновение оттолкнул мальчишку от слепой железной громадины.

Потом Витин поступок обсуждался в школе как подвиг, о нём написал в школьной стенгазете, и отметили приказом по школе. Его поздравляли… и сейчас почему-то вспоминалась сияющая, никогда неведомая дева, которая сказала:

— Витя, ты молодец…

Время уже давно миновало полночь, и Витя почувствовал, что всё-таки пора спать.

Он заснул сразу, и сон его был безмятежен и лёгок, как напоённый солнечными лучами ветерок.

Глава 8

В Краснодон

Итак, в доме напротив Кудрявцевых поселился немецкий следователь. И по его приказу простые солдаты — румыны, сделали то, что делали во дворах тысячах других домов, где остановились более-менее значимые служители фюрера. Они порубили деревья, чтобы партизаны, которых эти начальники весьма побаивались, не подкрались незамеченными, и не сделали: «пуф-пуф».

И теперь ежедневно к крыльцу этого дома подъезжала чёрная, лакированная машина; из который выскакивал шофёр и, часто вытирая об брюки свои маленькие ладошки, ждал следователя.

Через некоторое время на крыльцо выходил немецкий следователь — этот человечек крошечного роста. Обычно он ещё что-то жевал, и так громко чавкал, что эти неприятные звуки долетали до Виктора, который сидел за столом в доме напротив, и писал очередную листовку.

Тогда юноша устремлял на фашистского следователя взгляд преисполненный такой ненавистью, что тот, хоть и не мог видеть Витю, вздрагивал, а иногда даже и давился. Затем, подняв плотный кожаный воротник своего чёрного одеяния к самому горлу, быстрым шагом передвигался к машине, где водитель подпрыгивал, и вытянув свою нелепую ручонку выкрикивал: «Хайл, Гитлер!». И лилипутский следователь отвечал каким-то пищащим, раздавленным: «Хайлем», и спешил поскорее запрыгнуть в поданную ему машину.

И Витя знал, что следователь едет на этой машине в тюрьме, где, может и не им собственноручно, но по его указанию, и на его глазах, подвергаются истязаниям те люди, которые были заподозрены новой властью в неблагонадёжности, или даже схвачены из-за причастия к подпольной деятельности.

А иногда следователь никуда не уезжал, а целый день оставался дома. Но в такие дни приезжали к нему какие-то адъютанты, и какие-то мрачные типы в гражданском, часто захаживали и полицаи, но последних в дом к следователю не пускали, потому что они были грязны. Полицаям приходилось стоять на крыльце, и им выносили разные поручения: кого арестовать, за кем установить слежку.

Следователь чувствовал, что партизаны близко, что его жизни грозит опасность, и усилил охрану украденного дома.

И вот в таких условиях Вите приходилось работать. Он писал всё новые листовки, призывая людей саботировать приказы немецкого командования, убеждал молодёжь не ехать в Германию, и вместе со своими товарищами распространял эти листовки по Ворошиловграду.

* * *

Витя только вышел из дома, когда его окрикнул стоявший возле дома следователя, немецкий солдат в форме СС. И хотя знавший немецкий язык Витя понял, что солдат приказывает ему остановиться, он сделал вид, что не понимает, да и вовсе не замечает звавшего его.

Ведь в кармане Витиного пиджака лежала очередная порция листовок…

Но вот солдат выругался, и нацелил своё ружьё на Витю. Тогда юноша всё-таки подошёл к нему.

Откормленный немец глядел на Витю злыми глазами и спрашивал:

— Ти есть партизан?

Витя отрицательно покачал головой.

Тогда фашист по-немецки скомандовал, чтобы Витя поднял руки. Юноша опять сделал вид, что не понимает. Тогда немец ударил его дулом автомата по локтю, и жестом показал, что Витя должен сделать.

И тогда Третьякевич всё-таки поднял руки.

Немец, бормоча ругательства, и часто сплёвывал, начал последовательно ощупывать Витину одежду.

Витя побледнел, сжал зубы, но всё же старался не выдать своего чрезмерного волнения.

Наконец фашист добрался до листовок, и резким движением выдернул их из Витиного кармана.

На Витином лбу выступила испарина. Но всё же он не издал ни одного могущего выдать его звука; хотя был уверен, что уже выдан собственной невнимательностью…

Фашист недоуменно перебирал эти листки, и один за другим бросал их в грязь (дорогу развезло после недавно прошедших дождей). Можно сказать, что тогда Вите повезло: этот обыскивавший его немец был назначен охранять дом следователя, и ему ещё не доводилось сталкиваться с подпольными листовками. А вот если бы он обратился к проходившему рядом полицаю, то полицай бы обрадовался, предчувствуя повышение по служебной лесенке, так как он сразу бы определил, что в их руки попал видный подпольщик, один из тех, кто распространял приводившие их в такую ярость листовки.

Но немецкий солдат решил, что это либо листы из ученических тетрадей, либо любовные послания к какой-либо девице. Он искал оружие стреляющее свинцом, а не оружие стреляющее словом; так как никогда не задумывался над тем, какой силой может обладать слово.

В общем, фашист был раздосадован. Он бросил листовки в грязь, и несколько раз прошёлся по ним своими кованными немецкими сапогами. И он начал отсчитывать Витю за то, что тот без дела расхаживает по улицам, тогда как давно должен был бы работать на благо великой нации (здесь, конечно же, имелась в виду Германия).

Затем он сильно толкнул Витю в спину, и посоветовал больше не попадаться ему на глаза.

Но Витя не мог не попадаться на глаза если не этому, так какому-нибудь другому фашисту, которые во множестве расхаживали возле дома следователя.

* * *

Родители так и не узнали об этом инциденте, но и без того они давно потеряли покой; и большая часть их чувств была поглощена волнением за своего младшего сына, который постоянно рисковал жизнью.

И вот подступил этот ярко-солнечный сентябрьский день. Но осеннее солнце уже не палило так иступлёно, как летом, и в воздухе чувствовалась приятнейшая, живительная прохлада. В такой денёк хотелось отправиться в странствия, увидеть красоты далёких земель.

А откуда-то с окраин Ворошиловграда доносилась стрельба. Возможно, там новые хозяева расстреливали неугодных им людей.

За столом сидели Иосиф Кузьмич, Анна Иосифовна и Виктор Третьякевич. Мама приготовила сильно жиденький суп, с лёгким мясным привкусом, что, в общем-то, было уже большой роскошью.

Мама рассказывала, что накануне поздно вечером, когда Витя в очередной раз «ушёл по делам», в дверь сильно забарабанили, а когда она открыла, то увидела полицая, который заорал, чтобы она дала дров. Мать ответила, что никаких дров нет. Полицай начал буянить, браниться; и только вышедший старший Кудрявцев унял врага чаркой самогона, до которого этот полицай, как и все остальные полицаи был большой охотник.

И Анна Иосифовна говорила:

— Ведь как этого полицая на пороге увидела, так почувствовала — остановиться сейчас сердце моё. Думала, скажет окаянный: схватили мы вашего сына, и вы собирайтесь.

Витя ничего не ел. Его задумчивый взгляд был устремлён поверх голов родителей.

Иосиф Кузьмич, глядя прямо на Витю, спросил:

— Ну и что нам дальше делать?

И тогда Витя ответил:

— А что если мы переедем в Краснодон, в свою хату, там нас все знают…

* * *

Конечно «все знают» — это сильно сказано.

Всё-таки в Краснодоне численность населения — несколько тысяч. Но то, что Виктора знали многие и многие хорошие парубки и девчата — это точно. Знали ещё со школы, где Виктор был секретарём комсомольской организации.

До войны он учился в краснодонской школе № 4 имени Ворошилова, и там ему удалось наладить работу кружков художественной самодеятельности, за что его ценили не только учителя, у которых Витя был одним из любимейших учеников, но и его сверстники, которые чувствовали в Викторе прирождённого руководителя.

И все дни, проведённые Витей в партизанском отряде, а потом и в Ворошиловграде он вспоминал своих краснодонских друзей и подруг: таких разных, но в то же таких схожих в ненависти к оккупантам.

И Витя помнил, как ещё до отъезда в ноябре прошлого года вместе с семьей Михаила в Ворошиловград, как рвались они на фронт, с каким страстным нетерпением жаждали пожертвовать всем, даже и жизнями своими ради победы.

Витя знал тех краснодонских товарищей гораздо лучше ворошиловградских — ведь и прожил он в Краснодоне гораздо дольше. И он понимал, он сердцем чувствовал, что они не могут сидеть просто так, ждать, не бороться.

Он был уверен, что они уже развернули там борьбу — пока он сражался в партизанском отряде, они сражались на улицах родного города. И только то было удивительным для Вити, что он до сих пор ничего не слышал об их подвигах.

В Ворошиловграде он был стиснут не только невыносимым соседством с немецким следователем, но и неуверенностью в некоторых товарищах, невозможностью сплотить их в целостную организацию. А в Краснодоне — Витя знал — такая организация либо уже существует, либо ему удастся создать её из своих старых друзей, в которых он был уверен так же, как в самом себе.

Мысли-мечты об этом занимали Витю уже некоторое время, и, сидя за столом, он просто подловил удобную минуту и высказал то, что накипело. И говорил он так убедительно, так проникновенно смотрел на своих родителей, что Иосиф Кузьмич сразу кивнул, и ответил:

— А ведь и правильно, сынок, говоришь. Переедем в нашу Краснодонскую хату… Быть может, там не так сердце терзаться будет.

— Хорошо, — улыбнулся Витя. — Но только сначала, позвольте, я туда один схожу. Разведаю, что там к чему…

* * *

И в тот же день Витя вышел в дорогу. Хотя он говорил, что ничего ему не надо, мама собрала ему в рюкзак кое-какие пожитки, а в посудину налила колодезной воды.

До окраины Ворошиловграда Витя прошёл, соблюдая конспирацию, то есть сильно прихрамывая. Со стороны он напоминал увечного, и никто к нему не привязался. Полицаи выискивали молодых да сильных.

Но вот оккупированный Ворошиловград остался позади, и Витя, распрямившись и прекратив хромать, вышел на шоссе, по которому можно было дойти до самого Краснодона.

Некоторое время ему не попадалось навстречу никакой вражьей техники; и только прошмыгнули пару раз туда и обратно легковушки, развозившие немецкое офицерье.

Постепенно настроение у Вити улучшалось. Он чувствовал в себе огромную энергию, и знал, что сможет направить эту энергию на благие дела. Погода была хорошая: со степи нёсся ароматный, прохладный ветерок, а по небу плыли сиреневые, быстрые облака.

Несколько часов Витя быстро шагал, и совсем не чувствовал усталости. Местность была холмистая — дорога то шла под горку, то дыбилась вверх, на очередной холм, за которым открывалось новое раздолье.

Между тем молодой, здоровый организм Вити напоминал о том, что неплохо бы и подкрепиться.

Помимо прочей еды, мама собрала ему и несколько картофелин, и Витя решил поджарить эти картофелины в углях; тем более и соль к ним имелась.

Он сошёл в прилегавшую к шоссе балку. Там присмотрел неплохое местечко возле давно упавшего и иссохшего дерева. Резво набрал дров, и развёл небольшой, но жаркий костерок. Вскоре и угольев набралось достаточно, чтобы уложить в них картофелины.

После того, как это было сделано, Витя улёгся на спину, и начал смотреть на небо. Настроение сделалось совсем уж благодушно-мечтательным, и он подумал: «А вот если бы не война, то сочинял бы стихи».

Картошка была готова. С помощью палочки Витя достал её из угольев, и уже начал перебрасывать, остужая, одну, самую аппетитную картофелину из ладони в ладонь, когда услышал мученический стон.

Воображение тут же нарисовало картину: по шоссе немцы гонят военнопленных. Те идут измождённые долгой дорогой, избитые, голодные. И вот Витя выскакивает из балки, и отдаёт им все свои немногочисленные пожитки.

Юноша одной рукой сгрёб раскиданную в траве картошку, а другой поднял рюкзак, в котором находилась вся оставшаяся еда, и бросился вверх. Выскочил на шоссе, огляделся, и… никого не увидел…

Он сделал шаг назад, и только тут заметил, что на самой обочине лежит, свернувшись клубочком, маленькая девочка. Именно девочка и стонала.

Витя подошёл к ней, и позвал:

— Эй…

Девочка вскочила, и вдруг издала страшный, ни с чем несравненный вопль. И столько в этом вопле было страдания, что Виктор вздрогнул, и отступил на шаг.

— Подожди… не бойся… я тебе ничего плохого не сделаю… У меня есть еда… Ты хочешь есть?

Девочка обернулась к нему, и Витя перестал говорить что-либо. У девочки не было глаз, и вся поверхность её лица была покрыта глубокими, уже гноящимися ожогами.

Девочка больше не кричала, но безмолвная, бросилась бежать.

Какое-то время Витя оторопело глядел ей вслед, а потом вдруг осознал, что уже не сможет её догнать.

Испечённые картофелины выпали из его рук, а он даже и не заметил этого. И вот он пошёл дальше. Сильно прижимал к груди мешок, в котором ещё оставалась еда. Но и этого не замечал Витя.

И он думал: «Дети то за что страдают? Ведь у детей нет ещё ни государств, ни войск, ничего, кроме светлых снов. Так за что же они, невинные, страдают? Ведь они ещё и пожить не успели!»

И несколько раз он вздрагивал, и останавливался, потому что ему грезилось, будто ветер доносит до него стон девочки. Он оглядывался, но видел только безлюдную степь…

…Наступила ночь.

Витя сошёл с шоссе, и не разводя костра, улёгся на траве.

Облака уплыли, над степью было совсем черно, а высоко в небесах сияло так много звёзд, что можно было на них любоваться и любоваться.

Витя долго не мог заснуть, а всё смотрел вверх, и чувствовал — вот она вечность, и можно лишиться всего, и вытерпеть всё, лишь бы только не предать чувство этой вечности в своей душе.

* * *

Витя стоял на гребне длинного холма, по которому вытягивалось то шоссе, по которому он пришёл сюда из Ворошиловграда.

Дело было поздним вечером, и огромный, словно бы сплющенный под чудовищным прессом диск Солнца наполовину ушёл за возвышавшийся возле одной из шахт террикон. Эти терриконы, образованные выброшенной из шахт породой, возвышались выше копров, и днём, в ясную погоду, являли миру тёмно-голубой цвет. Но теперь и терриконы и копры отсвечивали тёмным багрянцем — цветом запекшейся крови.

А всё небо, от горизонта и до горизонта тоже являло образ крови. Только в небе кровь была совсем молодая — так и кипела свежей своей алостью.

С одной стороны от вытянутого холма лежал разбросанный по низинам и незначительным холмикам посёлок Первомайский, а с другой стороны Витя мог видеть город Краснодон.

Весь такой невысокий, с этими маленькими домиками, из которых едва ли не самой большой была школа имени Горького; с садами, которые, правда, значительно поредели, но всё же — родной, родной и ещё раз родной Краснодон.

Долго стоял Витя на холме, и думал: «Ну, вот я и вернулся к тебе…», а потом услышал крик. Этот крик взвился с какой-то маленькой улочки, и быстро пронзив тишину, кольнул и Витю.

Он не мог разобрать, что там кричали, но по злобной, наглой интонации, и по какой-то болезненной, пьяной напористости он определил, что кричат враги. А потом он увидел и фигурки, далеко-далеко — чёрными мурашами на залитом светом небесной крови улицах, спешили они куда-то.

Тогда Витя свернул с шоссе, и пошёл на эти улицы. Чувство было такое, будто он погружается в кровь…

* * *

Витя Третьякевич пошёл к своему другу Витьке Лукьянченко. Этот Лукьянченко был на три года младше Третьякевича, 1927 года рождения, но учился с ним в одной школе, и хорошо его знал, относился к Вите с большим уважением, ведь Третьякевич руководил школьными кружками и в воображении Лукьянченко Витя был едва ли не самым важным во всём Краснодоне человеком.

Третьякевич прошёл через маленький, прежде аккуратный, а теперь разорённый садик. Увидел плодовые деревья, которые были частью спилены, а частью и просто сломаны в середине ствола.

Несмотря на то, что время было ещё не таким уж поздним, и, насколько Витя знал, Лукьянченко в такое время ещё не ложился спать, всё же в домике была закрыта не только входная дверь, но и все ставни. Из дома не доносилось никаких звуков, так что Витя подумал: а не переехала ли семья Лукьянченко? Он уже начал подумывать, к кому из своих друзей теперь направиться, и одновременно стучал в закрытую ставню в Витькиной комнате.

И вдруг ставня распахнулась да так быстро, что Витя Третьякевич едва успел отскочить. Прямо на него глядел, приподнявшийся из-за стола Витька Лукьянченко. На столе горела лучина, но вся комнатка за Витькина спиной была погружена в такую черноту, будто бы кто-то насыпал туда спрессованного угля.

А перед Витькой лежали листовки, которые он тщательно переписывал своим совсем ещё детским подчерком с одного образца.

И тогда Витя Третьякевич сказал:

— Вот, теперь вижу, что не ошибся. Вы, мои друзья, правильным делом занимаетесь.

Он говорил так, потому что был уверен, что раз уж Витька Лукьянченко переписывает листовки, так и все остальные непременно должны быть участниками борьбы.

Третьякевич улыбался, — также улыбался, с обожанием глядя на своего старшего товарища, Витька Лукьянченко.

И Лукьянченко сказал:

— У меня здесь в ставнях специальная дощечка, которую можно отодвигать и следить за тем, что на улице делается. Как стук раздался я, честно говоря, трухнул малость. Думал, может опять немцы на постой наведались, а то и полицаи с обыском. Собрался уже листы под половицу прятать… У меня, знаешь, одна половица отодвигается, а под ней — тайник…

Витя Третьякевич улыбнулся, и произнёс:

— Ну у тебя кажется весь дом из тайников состоит.

— Ага! — самодовольно ухмыльнулся Витька Лукьянченко, который действительно устроил у себя в доме несколько тайников, и очень ими гордился.

А затем Лукьянченко сказал:

— Но как же я обрадовался, когда тебя увидел! Вот кого нам не хватало: Вити Третьякевича. С тобой мы так дело поставим, что прогоним этих гадов из нашего города…

Тут взгляд Лукьянченко метнулся по прилегавшей к его доме улочке, и он прошептал:

— А ну-ка, Витя, давай сюда. Да поскорее.

И Третьякевич даже не оглядываясь перемахнул через подоконник, а Витька Лукьянченко захлопнул ставни.

Теперь только стоявшая на столе лучина давала свет. Вокруг неё был наиболее яркий круг света, дальше пульсировал круг больший по размерам, но менее яркий, и в этом круге видны были написанные Витькой Лукьянченко листовки.

Витя Третьякевич примкнул к небольшому отверстию на ставнях, и следил за улицей. И он увидел двух полицаев, которые быстро шли, но потом неожиданно останавливались, делали резкие движения, и опять шли дальше. Эти существа казались болезненными вкраплениями в окружающий их тихий вечер.

Но вот наконец полицаи прошли. Тогда Витя Третьякевич уселся на стул возле стола, а Лукьянченко уселся на свою низенькую кроватку.

И Витя спросил:

— Ну, как тут у вас?

Лукьянченко сделал такое порывистое движение, будто собирался куда-то бежать, и ответил возбуждённо:

— У нас здесь такие дела…

— А Серёжа Тюленин? — спросил Витя.

Это было имя юноши, которого Витя Третьякевич хорошо знал не только по школе, но и потому, что их дома располагались рядом.

— Тюленин у нас герой… Он такие дела устроил… Он… он…

— Ну. Не томи! Он жив здоров?

— Давай я лучше тебе всё по порядку расскажу. Здесь очень интересная история выйдет.

— Я согласен, — кивнул Третьякевич.

И вот Витька Лукьянченко начал рассказывать…

Глава 9

Серёжкино геройство

Пожалуй, если дословно передавать рассказ Лукьянченко, то мало что будет понятным. От излишнего возбуждения, от желания немедленно продолжать борьбу, мальчишка часто сбивался, пересказывал с место на место, а то и вовсе, вытаращив на Витю Третьякевича свои не по военному мягкие, бархатные глаза, начинал истово нахваливать Серёжку Тюленина.

Но лучше уж сначала рассказать, кем был Тюленин в воспоминаниях Вити Третьякевича, и дальше перейти к описанию его славных деяний.

* * *

Друзьям хорошо было известно, какая большая у Тюлениных семья: пожилые мать, отец, а у них — десять детей: братьев и сестёр. И Серёжка Тюленин был самым младшим во всей этой ораве.

В газете «Социалистическая родина» за 1937 год появилась статья, названная «Почему меня считают неисправимым?», подписанная Серёжей Тюлениным.

И в этой статье, двенадцатилетний паренёк объяснял, что мало ему внимания уделяют и в школе, и дома; и именно поэтому он, Серёжка, разбаловался: он бил стёкла в кинотеатре, когда его не пустили на вечерний сеанс; он дёргал девчонок за косы, он прогуливал школьные занятия…

В конце этой статьи Серёжка обещал, что исправиться.

А в школе Серёжку ждали настоящие, хорошие друзья, там был комсорг Витя Третьякевич, который, видя Серёжкино шалопайство, все силы прикладывал к тому, чтобы повлиять на него; тем более, что и дома их, расположенные в бедном Краснодонском районе Шанхае, стояли рядом.

Дома у Тюлениных книг практически не было, что вовсе не значит, что у Тюлениных была какая-то плохая семья. Просто при таком количестве ртов, престарелым родителям приходилось постоянно вертеться, но и то — они едва выкручивались, едва не голодали.

О многом говорит например то, что в начальную школу Серёжка ходил в каких-то несуразных, стоптанных ботинках, зашнурованных самой грубой верёвкой; и одежду он носил великоватую для себя, и изношенную — явно с чьего-то плеча.

Но Витя Третьякевич привил Серёжке любовь к книгами. Вот только беда — и Третьякевичи жили небогато, и не могли похвастаться обширной библиотекой…

Вот тогда то и познакомился Серёжка с Валей Борц. Знакомство произошло не в школе, потому что Валя училась не в школе имени Ворошилова, а в другой известной Краснодонской школе имени Горького № 1. Познакомились они в парке, где по очереди угостили друг друга мороженым. И выяснилось, что дома у Валерии собрана превосходная библиотека.

Вот к Вали то и наведывался теперь Серёжка, если хотел взять что-нибудь почитать, или просто поболтать.

И в то же время Серёжу тяготило то, что его семья живёт так бедно. Нет — он вовсе не хотел каких-то несметных богатств, не хотел роскоши — это противоречило самому воспитанию его, когда он знал, что многие ещё живут в нужде, и всякое личное богатство — это дополнительная бедность какого-то другого человека. Но его тяготило то, что он своим ртом, своим желудком, своим желанием хоть иногда иметь новую одежку ещё больше усугубляет бедность своей семьи.

И, учась в седьмом классе, Тюленин пытался поступить в училище трудовых резервов, которое тогда только организовывалось. Пришёл туда вместе с несколькими своими товарищами, которые хотели также как и он работать. Не у всех этих ребят были такие же бедные как у Серёжки семьи, просто им хотелось поскорее принести пользу своей Родине.

Хмурый, усатый работник горсовета спросил:

— Вы учитесь?

— Ага! — поспешно воскликнул Серёжка Тюленин, который полагал, что это его признание поможет ему поскорее устроиться на работу.

Но за этим последовала команда:

— Круг-о-ом! В школу ма-а-арш!!

Так Серёжкина мечта тогда и не осуществилась.

Но в школе Витя Третьякевич растолковал Серёжке, что если он будет усердно учиться, то вырастет хорошим специалистом, и в дальнейшем сможет приносит родине куда как больше пользы, чем ежели он останется неучем…

Замечая неуёмную Серёжкину энергию, Витя посоветовал ему записаться в кружок художественной самодеятельность, куда помимо него входила и Любка Шевцова — девушка деловая и бедовая, но в отличии от Тюленина склонная свою энергию направлять на поддержание порядка.

Так, например, Любка часто была дежурной: следила за тем, чтобы проказники не ломали цветы и прочие насаждения, высаженные на территории школьной усадьбы, превращённой в опытное поле.

В тетрадке дежурного Люба оставляла записи: «28 мая. На клумбе № 4 сорвана роза. Вор проходил, очевидно, босиком, потому что газон не очень потоптан. Расцвели левкои и путуньи».

Если Любка замечала нарушителей, то пыталась остановить их словами, а если это не помогало, то вступала с ними в рукопашную схватку, в результате чего у неё иногда и губы были разбиты, иногда и синяки и ссадины появлялись. Но Любка не боялась ни разбитых губ, ни синяков, ни ссадин, и с мальчишеским бесстрашием боролась за порядок.

Итак, бывший хулиган Серёжка Тюленин и Любка Шевцова занимались в художественной самодеятельности; в составе которой разъезжали по соседним колхозам, где давали вполне удачные концерты.

Ещё до начала войны Тюленин восхищался подвигами Чкалова, и сам мечтал стать лётчиком, и не раз подавал заявки в лётную школу, расположенную в городе Ворошиловграде.

Но получал один ответ:

— Не подходишь по возрасту. Вот подрастёшь, тогда и возвращайся, а пока что — топай обратно в свою школу.

Общая мечта, стать лётчиками, сплотила Серёжку с ещё несколькими Краснодонскими пареньками. Одним из которых был Володя Куликов, который тоже пытался попасть в лётную школу города Ворошиловграда. Но и Володиной мечте не суждено было осуществиться, так как он был Серёжкиным ровесником.

И уже позднее, когда началась война, Володя опять-таки пытался поступить в эту школу, а незадолго перед оккупацией Краснодона написал заявление:

«Прошу принять меня в спецшколу ВВС, так как я окончил 7 классов и желаю учиться в данной школе, чтобы в будущем громить врага, посягнувшего на рубежи нашей Родины, с воздуха».

Конечно, это заявление не было воспринято всерьёз, и Володя Куликов остался в родном городе, чтобы громить врага, посягнувшего на рубежи нашей Родины, с земли.

И ещё одним другом Серёжки Тюленина, которому суждено было войти в его группу, и осуществить первые дерзкие вылазки против гитлеровцев, стал Стёпа Сафонов. Он тоже мечтал о лётных делах, и на страницах и на обложках его школьных тетрадей, так же как и на тетрадях его друзей были нарисованы эмблемы самолётов.

Но так получилось, что 41-ом году отец Сафонова перешёл работать на подсобное хозяйство в селе Россыпное, а Стёпа поселился в посёлке Краснодон, который располагался в 12 километрах от города Краснодона. Так что он уже не мог так часто как прежде встречаться со своими друзьями, но зато в посёлке Краснодон имелось лётное поле, и Стёпа целыми днями пропадал там, беседуя с лётчиками.

Ну а Серёжка Тюленин в самом начале войны ушёл работать на шахту № 1-бис. Работал самоотверженно, так как понимал, что раз уже его не берут на фронт, так хоть такой деятельностью — добывая угольное топливо он вносит свой небольшой вклад в общее дело.

А потом Серёжку направили на строительство оборонительных сооружений…

* * *

Один раз в сорок первом году фронт уже подступал к Краснодону, но тогда врагов отогнали.

И в июле 1942 года, когда фашисты опять пошли в наступление на этом фронте, Краснодонцам не очень то верилось, что будет оккупация. Не верилось, несмотря на то, что через запылённый, раскалённый от неистового солнца город проходили отступающие, измотанные, со многими раненными бойцами части нашей армии.

И, по крайней мере, те люди, которые были настроены патриотично, или хотя бы сочувствовали Советской власти, всё надеялись, что наши вот-вот развернуться, и дадут врагу такой отпор, что он сгинет навеки.

Но отступление продолжалось, и вдруг 19 июля опустевший, и словно бы лишившийся всех своих жизненных соков город Краснодон, остался без всякой власти…

Серёжка Тюленин несколько раз выходил на пустынную улицу, оглядывался и… никого не видел. Смотрел на домик соседний Третьякевичей, который был таким же низеньким, как и их, и который опустел ещё в ноябре прошлого года, когда те, вместе с семьей их старшего брата Михаила переехали в Ворошиловград.

И Серёжка думал: «Вот кого мне сейчас не хватает. Вот бы был здесь сейчас Витя. Он бы помог добрым советом…»

Откуда-то из-за города, из-за окружающих его холмов, и из-за похожий на шлемы зарытых в землю великанов терриконов доносился беспрерывный гул, и казалось, что это катится по земле огромная, от горизонта и до горизонта вытягивающаяся лавина. И Серёжка знал, что действительно катится такая лавина — это подступали вражеские войска.

А из их низенького домика слышался голос его шестидесятилетней матери Александры Васильевны. Она кричала не так громко, как обычно, но всё же её голос оставался сильным:

— Серёжка, а ну-ка давай в дом — живо!

Тогда Серёжа Тюленин вздыхал, и возвращался домой. Но всё же сидеть дома казалось невыносимым, и он вновь выбегал на пустынную улицу, и нетерпеливо прохаживался из стороны в сторону.

Воображение его рисовало такую картину: на его родной улочке появляется отряд молодых бойцов Красной армии — настоящих богатей. Они идут, улыбаясь, и твёрдо чеканя шаг. Тогда Серёжка бросается к их командиру, который видом своим — настоящий Илья Муромец, и спрашивает у него:

— Товарищ командир, разрешите узнать, куда вы сейчас идёте?

А командир, поправив своим длинные и пышные Буденовские усы, отвечает:

— Идём в степь, чтобы отразить нападение Гитлеровской армии.

И на это Серёжка говорит:

— А разрешите я с вами?

— А что ты умеешь? — спрашивает командир.

— Всё умею! — выпятив свою тощую грудь, отвечает Серёжка Тюленин. — И стрелять умею, и в рукопашной со мной никто сравниться не может.

И тогда командир отвечает:

— Ну что же, Серёжа, в таком случае получишь ты автомат и целый набор гранат, и пойдёшь с нами.

И вот Серёжка Тюленин получает это оружие, и вливается в ряды этих молодых бойцов, которые чем-то похожи на сказочных богатырей. И вместе с ними идёт он по улицам родного города. А из-за калиток слышатся восторженные голоса: «Смотрите-смотрите — это же Серёжка Тюленин идёт!.. Вот так герой!.. Да — мы всегда знали, что у него бесстрашное сердце… Мы знаем, такой человек, как младший Тюленин сможет остановить вражеские полчища!».

И вот они выходят в степь. На них катятся армады вражеских танков, чёрной лавиной бегут, топча травы, враги. Но в сторону танков летят гранаты, а враги секутся безжалостным свинцовым ливнем…

И вот фашисты смяты и бегут.

Сам Серёжа Тюленин, во главе Советского войска, отгоняет остатки полчищ далеко, за кордон; загоняет их в само Азовское море, и…

Серёжка проснулся, и понял, что дневные грёзы плавно перешли в ночные грёзы, когда он, утомлённый долгим напряжённым ожиданием и неласковым солнцем, вернулся-таки в свой дом.

Он приподнялся на кровати, и с некоторым даже раздражением взглянул на своё отражение в зеркале, которое стояло на столе. Тощий, щуплый; а через всю грудь — татуировка — расправивший крылья орёл. Эту татуировку сделал ещё в школьные годы по личной Серёжкиной просьбе молодой шахтёр, которого все знали по клички Пульо. И много же тогда натерпелся Серёжка боли! Всё-таки не каждый выдержи, когда в течении пары часов грудь протыкают иглы… Но Серёжка всё выдержал, и орёл получился славным: каждое пёрышко, даже и пух — всё было запечатлено отчётливо, на этом ставшем частью Серёжки орле.

И тут в открытое окно, с улицы раздался крик, а за ним — какой-то резкий, непонятный звук.

Серёжка глубоко вздохнул и, на ходу застёгивая рубашку, подскочил к окну и выглянул на улицу.

Теперь родная улица казалась ещё более пустынной, чем накануне. Но ещё прислушавшись, услышал Серёжка гул моторов. И он уже определил, что гудят в городе.

Кольнула надежда: «А, может, это наши вернулись?» Но надежда эта испарилась также быстро, как и возникла. Ведь Серёжка неплохо разбирался в технике, и знал, как рычат двигатели советских грузовиков. Нет — это были вражеские силы.

Серёжка понимал, что не стоит ничего говорить ни матери, ни отцу (иначе могут задержать), а поэтому он просто перескочил через подоконник, и через секунду уже выскочил на улицу.

Там он отбежал немного в сторону, и остановился в тени от соседского забора, и росшего за этим забором яблоневого дерева.

Так простоял он некоторое время, прислушиваясь к стрёкоту моторов; а также и к отдалённым, неразборчивым, но всё равно, по интонации своей враждебным выкрикам.

А потом послышались выстрелы. Это был отдельные ружейные выстрелы, которые доносились с разных частей Краснодона. В голове зажглась невыносимая мысль: «Неужели это они в мирных людей стреляют?»

Но вот из общего гула отделился один стрекочущий звук…

И вот уже выехал на их улицу мотоцикл.

В мотоцикле сидели двое немцев. Один, тот что сидел за рулём, был одет в форму, и от этого сильно потел. Зато на другом, который сидел в пристёгнутой к мотоцикле коляске, надеты были только длинные широкие трусы и покрытая желтоватыми грязевыми пятнами майка. И этот второй фриц сжимал в своих тощих, восково-бледных руках автомат, которым часто водил из стороны в сторону.

Мотоцикл ехал медленно, и у Серёжки, если бы он захотел, ещё оставалось время, чтобы перескочить через ближайшую ограду. Но он не сделал этого просто потому, что ему невыносимо было бегать от врагов от своему родному городу. Такая мысль казалась ему унизительной.

И он глядел на приближающийся мотоцикл с неподдельной яростью в глазах, кулаки его были плотно сжаты.

Немец с автоматом заметил юношу, который недвижимо стоял в тени от забора. Эта фигура показалась фашисту чрезмерно напряжённой, а в зажатой руке ему почудилась граната.

И тогда фашист навёл на Серёжку дуло автомата. Тюленин остался на месте, и думал: «Ну, давай — стреляй, гад! Всё равно не боюсь тебя и таких, как ты!».

Но второй, ехавший на мотоцикле немец, сказал своему сослуживцу на немецком:

— Ты разве не видишь, что это просто какой-то пацан. Замухрышка из местных.

— Но он похож на партизана.

— Да ты что! Партизаны большие, бородатые и похожи на медведей… А у этого даже оружия нет…

Тут и фашист с автоматом разглядел, что в руках у Серёжки нет никакого оружия, и поэтому отвёл свой автомат немного в сторону и увидел большого рыжего пса, который выбежал на улицу, и недружелюбно зарычал на медленно приближающийся мотоцикл.

И тогда фашист выпустил автоматную очередь в этого пса.

Бездыханное животное повалилось в дорожную пыль, и несколько раз конвульсивно дёрнуло лапами.

И все остальные звуки выстрелов, которые долетали до Сережки — это были звуки от стрельбы по домашним животным; в основном псам — которых фрицы без жалости отстреливали.

Мотоцикл прокатился до конца улицы, там остановился, и развернулся. А на улицу уже въезжали телеги, на которых сидели, мотая ногами, и громко переговариваясь немецкие солдаты.

Похоже, их совершенно не смущало то, что они так вот бесцеремонно врываются в чью-то жизнь, и то, что здесь они непрошенные гости. И, несмотря на то, что Серёжку и эту телегу разделяло ещё довольно-таки значительное расстояние, всё же юноша почувствовал тот неприятный, едкий запах давно немытых, грязных тел, который от них исходил.

Вслед за первой телегой ехала и вторая, и на ней тоже сидели немецкие солдаты, и громко переговаривались. И солдаты со второй телеги так похожи были на солдат с первой телеги, что казались их точной копией.

А впереди первой телеги шёл, ведя сильную тягловую лошадь за поводья, плечистый мужик, нижняя половина лица которого заросла щетиной, а глаза выражали такой неподдельный щенячий восторг, что у Серёжки не оставалось никаких сомнений, относительно того как же он рад этим новым хозяевам.

И Серёжка узнал этого мужика. Он видел его ещё в довоенные годы, возле школы имени Ворошилова. Тогда этот мужик в пьяном состоянии подрался с таким же пьяным мужиком. Они сильно били друг друга эти пьяные мужики, валялись в грязи, рычали…

Ученики собрались во дворе, и безмолвно наблюдали за ними. Тогда рядом появился дежурный учитель, и сказал:

— А ну-ка идите в школу. Разве можно пионерам на такое смотреть?

Но как раз получилось, что рядом проходил Филипп Петрович Лютиков, который вёл активную общественную работу, и был не только управляющим шахтой № 5, но и председателем родительского комитета школы.

Он остановился рядом и обратился к учителю:

— Это почему же им на это нельзя смотреть?

А ребятам он сказал:

— Глядите ребята. Глядите вовсю. И хорошенько запомните, до какого бесстыдства может дойти человек.

И вот теперь этот мужик с лицом уголовника шёл впереди немецкой телеги, и глядел своими мутными глазками по сторонам с таким выражением, будто ему уже всё дозволено.

Вот один немец, чином повыше чем остальные, крикнул что-то, а сидевший тут же на подводе переводчик произнёс с сильным акцентом:

— Нам нужна вода, чтобы умыться и напиться. Живо!

Мужик с выражением подобострастия вытянулся, и выкрикнул очень громко:

— Будет исполнено!

Он бросился к ближайшему дому, и со страшной силой забарабанил руками и ногами в закрытую входную дверь. Немецкие солдаты наблюдали за ним и потешались…

Маленький, как и все остальные Шанхайские домики, этот домик дрожал от ударов предателя. И вот дверь приоткрылась, и на улицу выглянула бабка, которая тоже дрожала от страха.

— Воды! Живо! — зарычал на неё мужик.

Бабка протянула ему кувшин, но предатель выбил этот маленький кувшин из её рук, в результате чего кувшин разбился, а вода разлилась по дорожке, которая проходила от крыльца дома до дороги.

Сидевшие на телеге немцы покатывались от хохота. Предатель повернулся к ним, поклонился и вскрикнул:

— Сейчас будет исполнено!

Он оттолкнул бабку, ворвался в её домик. Изнутри послышался грохот, и вот мужик уже выскочил обратно, неся в своих широких, волосатых руках два здоровенных ведра.

Эти вёдра он протянул бабке, и прошипел:

— Иди за водой, живо!

И сильно толкнул бабку в спину, так что она едва не повалилась. Немцы всё ещё потешались, а в Серёжкиных глазах потемнело от ярости…

Идти за водой надо было далеко — в районе Краснодона Шанхае, колонки — это большая редкость.

Но немцам не терпелось поскорее утолить жажду и вымыться, так что, не дожидаясь, пока вернётся бабка, они попрыгали со своих телег, и разбрелись в стороны. При этом не выказывали совершенно никакой осторожности, некоторые передвигались даже и без оружия…

Они перескакивали через заборчики, или сильными ударами ног выбивали калитки, барабанили в дома, и орали, требовали воду. Некоторые мочились прямо на грядки, и всё смеялись — по-видимому, это казалось им очень забавным.

В одном доме нашлась запасы воды, и вот, понукаемые фашистами хозяева этого дома, вытащили на середину улицу большие лохани, где враги начали плескаться. Они кричали безостановочно, и по их интонации невозможно было понять — радуются они, или же бранятся.

Серёжка вспомнил про ту бабку, которую предатель послал за водой. Тогда Тюленин бросился за ней, намериваясь остановить, чтобы она не надрывалась, не унижалась, неся оккупантам два этих здоровенных ведра.

Но он догнал её только возле колонки. Она уже набрала в вёдра воду (напор был сильным) и, согнувшись, собиралась идти обратно. Но тут подкатил грузовик, из которого начали выпрыгивать немецкие солдаты — тоже грязные. Они бесцеремонно вырвали из рук бабки вёдра, и начали обливать друг друга…

Серёжка, сжав кулаки, стоял в стороне, и наблюдал за всем этим.

Вот подъехала запылённая легковушка, из которой вышел долговязый и белобрысый немец, который жевал табак и постоянно сплёвывал жёлтую, пузырящуюся слюну. А также из машины выскочил полноватый, лысый человечек в аккуратном отутюженном пиджачке и при галстуке. Он достал из внутреннего кармана своего пиджака листовку, и намазав её клеем, прилепил к расположенному неподалёку столбу.

И Серёжка смог прочитать то, что там было написано:

«Вода только для немецких солдат. Русские, берущие отсюда воду, будут расстреляны».

Прочитала это бабка, у которой отобрали ведро. И тогда она крикнула тому лысому человечку, который это наклеил:

— Да что же это такое?! Что ж это за законы такие варварские!

И тогда человечек резко обернулся к бабке и начал наступать на нёе, приговаривая злым, напряжённым голосом на безукоризненном русском языке:

— А вот это и вы есть варвары! Да-да, вы — варвары! Если б моя воля была, я бы всех вас сразу сгноил!

И странно и страшно было глядеть на контраст между аккуратной, явно приготовленной к приходу оккупантов одеждой, и на его лицо, которое исказилось от нечеловеческой злобы.

А долговязый немец, который всё стоял у легковушки и сплёвывал на дорогу свою быстро вырабатывающуюся жёлтую от табака слюну, выкрикнул:

— Си есть свини!

— Да, да, есть свиньи! — усмехнулся человечек в аккуратном костюме.

Тогда немец дал ему команду лезть обратно в машину, и человечек беспрекословно ему подчинился.

Серёжка Тюленин медленно пошёл к своему дому. Он шёл, низко опустив голову, и тяжело дышал.

Вот он увидел, как немецкие солдаты выходят из одного домика, а карманы их оттопырены от награбленного добра. Вслед за ними выскочила женщина, начала причитать:

— Да что же вы! Пощадите! Чем же нам жить!

Она схватила шедшего сзади немецкого солдата за руки, но он оттолкнул её с такой силой, что женщина упала.

А возле самого своего дома на заборе Серёжка увидел ещё один приказ: «Запрещаю появляться населению на улицах после 6 час.». Юноша заскрежетал зубами, сорвал этот листок и разорвал его в клочья.

И вот он вошёл в свой домик. Там за столом сидели его родные, и напряжённо глядели на него. Навстречу вскочила мать, и выкрикнула:

— Сергей, да что ж ты?! Как мог без дозволенья в такой час страшный выйти!

— Я уже не маленький, мама, — ответил Сергей.

А потом ответил глуховатым голосом, едва сдерживая сильные чувства:

— Вы сидите здесь и не видите, что делают эти варвары на улице! А они заходят в квартиры, забирают все, что им понравится, заставляют женщин носить воду, и уже успели развесить гнусные приказы. Только, я думаю, что приказы никто не будет выполнять. Нужно срывать их, а этих гадов уничтожать беспощадно!

Глава 10

Воспламененные

Сильный, жаркий ветер гнал над Краснодоном тяжёлые, тёмно-сиреневые тучи, и казалось — вот-вот начнётся долгожданный дождь, но дождя всё не было. А ветер не давал прохлады, было очень жарко и душно. Ветер вздымал с улиц пыль, и она клубами носилась в воздухе, попадала в рот, скрипела на зубах…

С какой-то невыносимой, несносной медлительностью тянулось оккупационное время.

В один из первых дней этой ненавистного нового порядка, прямо при свете дня Серёжка Тюленин пробежался по своей улице, и везде, где это было возможно, сорвал вражеские листовки. При этом он не соблюдал никаких мер предосторожности, и только по какому-то высшему проведению не был никем замечен. Сорванные листовки он запихал в карманы, и некоторое время глядел на немецких солдат которые, разморённые жарой, прохаживались на некотором расстоянии от него, и лениво о чём-то переговаривались.

Юноша сжал кулаки, топнул ногой, и сплюнул, и всё это от того, что он чувствовал, что делает слишком мало для того, чтобы выгнать эту нечисть из родного города.

Вот перескочил через забор и прошёл по пустующему дворику хижины, в которой прежде жил его хороший друг Витя Третьякевич. Но и сейчас, когда город наводнили части немецкой армии, этот домик пустовал, так как он, также как и многие иные домики района Шанхай слишком был неказист, и не приглянулся для постоя никому из вражьей солдатни.

Этот дворик был сквозным, и другой своей стороной выходил к довольно-таки глубокому и крутосклонному яру.

И сейчас Серёжка Тюленин вспомнил, как он вместе с Витей сидел здесь, на вынесенным из дома стульях, и разговаривали о перспективах развития воздушного флота. И тут увидели Витину бабушку Нюсю, которая с трудом шла наверх по склону яру, и говорила: «Ой, мочи нет!». Они бросились к ней, подхватили под руки, и помогли подняться.

А теперь Серёжка остановился у склона, и некоторое время смотрел своим пламенеющим взглядом на те невзрачные хижины, которые построили вдоль этого яра. А в окончании яра виднелось здание бани, которое достроили только незадолго до войны, и которое на фоне всех этих бедных лачужек казалось настоящим дворцом.

И вот приметил Серёжка, что к зданию бани подкатила лакированная, блещущая своей вороньей чернотой под сиянием раскалённых небес легковая машина. Из этой машины вышел немецким офицер, и, размахивая руками, оживлённо начал разговаривать с другим немцем, и с каким-то мужичком — по-видимому, с предателем из местных. Но из-за дальности Серёжка не мог разглядеть их, не мог и услышать, о чём они говорят. Но всё же ему показалось, что разговор может быть весьма важным и решил его подслушать.

С чрезвычайным проворством сбежал он по склону яра, выделывая при этом такие прыжки, что, окажись на его месте какой-нибудь менее ловкий парнишка, так непременно упал бы и сломал себе какую-нибудь конечность.

Но Серёжка успешно достиг дна яра, и, пригибаясь, бросился в сторону бани. Он бежал, взметая пыль со дна собиравшегося здесь весной и давно пересохшего озерца.

Со стороны Серёжка весьма напоминал партизана, готового вступить в бой. А на самом деле он очень жалел, что у него нет оружия, чтобы расстрелять тех стоявших возле бани немцев и предателя.

Но вот он добежал до окончания яра, и начал карабкаться по склону, над которым возвышалась баня.

Между прочим, обратил внимание и на большой пень, который остался от росшего здесь когда-то тополя; безжизненные корни этого дерева выпирали из сухой земли, а под ними была небольшая пещерка. Эту пещерку Серёжка запомнил, как запоминал он и многие иные детали — подумал, что в дальнейшем она ему может пригодиться.

Вот он достиг верхней кромки яра, там повалился в траву, и пополз вперёд. Остановился он только тогда, когда до подходившей к зданию бани грунтовой дороги можно было уже рукой подать.

Оказывается, немецкий офицер отсчитывал мужичка из местных предателей. Офицер кричал очень эмоционально, размахивал руками, а стоявший рядом с ним переводчик излагал всё это ничего не выражающим, усталым голосом — по-видимому, его достала жара и духота.

Немецкий офицер был очень недоволен тем, что побывавшая здесь незадолго до него комиссия обнаружила, что в одном из помещений бани протекает крыша.

Мужичок пытался оправдываться:

— Что же вы так сердитесь, господин начальник? Ведь сейчас дождичка нет.

Офицер поглядел на небо, по которому плыли тёмно-сиреневые тучи, и заорал, что дождь вот-вот может начаться, а потом переводчик добавил:

— …а первые солдаты доблестной немецкой армии должны вселиться в здании бани уже сегодня.

Тогда мужичок смущённо пробормотал:

— То есть как это — сегодня? Ведь договор был только через три дня…

Это замечание привело немецкого офицера в такую ярость, что он начал багроветь; а со стороны казалось, что он не только багровеет, но ещё и раздувается. Так что Серёжка даже подумал: «Ну давай — лопни, что ли, от злобы своей!»

Но офицер не лопнул, а только извлёк из ноздрей своих протяжный шипящий звук, и рявкнул то, что было переведено так:

— Не умничать! Чтобы к сегодняшнему вечеру крыша в указанном помещении была завершена!

Затем офицер и переводчик сели в машину, и та, взметнув из-под задних колёс облака пыли, помчалась по дороге.

Стоявший возле бани мужичок закашлялся, и, убедившись что никого поблизости нет (Серёжку он конечно не заметил), выругался; затем он направился в здание бани, где, по-видимому, работали какие-то люди.

Ну а Серёжка отполз немного в сторону, и там уже поднялся в полный рост, и пошёл в степь, которая начиналась сразу за баней.

И тут раздался окрик:

— Эй, Серго!

Серёжка хорошо знал этот голос, и обернувшись, улыбнулся. Он несказанно был рад встречи с друзьями. К Серёжке приближались Володя Куликов, Леонид Дадышев и Степан Сафонов, который незадолго до оккупации вернулся из посёлка Краснодон в одноимённый город.

А окрикнул его Лёня Дадышев, с которым Серёжка, так же как и с остальными ребятами из этой компании безрезультатно пытался поступить в летную школу в Ворошиловграде.

Лёня Дадышев являл чертами своего лица ту стать и южную, темпераментную энергию, которая характерна для жителей Кавказа. И не даром — ведь отец Лёни по национальности был азербайджанец. Ну а при рождении его нарекли Али Ассалулла-Оглы. Правда, в Краснодоне его так иногда звали только мать да отец, а друзья говорили просто: «Лёня».

И Лёня обратился к Серёжке Тюленину со следующим вопросом:

— Куда направляешь?

— В степь…

— Так мы тоже в степь! — стремительно проговорил Лёня, и выкрикнул, меча из глаз молнии. — Собирать оружие! Чтобы бить этих гадов!

Володя Куликов оглянулся, и произнёс:

— Ты бы всё-таки потише. А то ведь и услышать могут.

— Ну и пусть слышат! — проговорил Лёня сурово.

На это Стёпа Сафонов заметил:

— Надо всё-таки соблюдать конспирацию. Ведь мы не в космосе…

Вообще космос был любимой темой Стёпы Сафонова: про планеты, звёзды и далёкие галактики он мог проговаривать долгими часами и при этом не чувствовать никакой усталости.

В своей тетради он тщательно вырисовывал звездолёты будущего, и любил фантазировать про то, какие сокровенные и прекрасные тайны раскроет человечеству вселенная, когда люди ступят в её глубины.

И вот теперь, когда они шли по степи и выискивали места недавних боёв, Стёпа говорил:

— Космос — это прекрасно…

— Да — это действительно прекрасно, — улыбнулся Володя Куликов.

А Стёпа Сафонов продолжал говорить со всё тем же глубоким, искренним чувством, своим совсем ещё молодым, почти детским голосом:

— Для меня космос — это действительно самое-самое прекрасное. Я очень хочу выучиться на лётчика, потому что нет ещё такой профессии как космонавт. Но я точно знаю, что лет через десять уже будут набирать людей в космонавты. И кого, думаете, туда будут брать в первую очередь?

— Конечно же — лётчиков! — воскликнул Володя Куликов и вспомнил заявление которое написал немногим больше месяца тому назад: «Прошу принять меня в спецшколу ВВС, так как я окончил 7 классов и желаю учиться в данной школе, чтобы в будущем громить врага, посягнувшего на рубежи нашей Родины, с воздуха».

— Да, именно лётчиков, — с выражением какого-то самозабвенного, мечтательно счастья произнёс Стёпа Сафонов. — И надо очень стараться, и стать самым-самым лучшим лётчиком, чтобы точно попасть в космос!

И тут Серёжка Тюленин проговорил таким тоном, в котором мрачность сплелась с колоссальной жизненной энергией:

— Но если мы не одолеем этих гадов, которые по земле наших расползлись, то не будет никаких полётов в космос… А если и будут — то не для нас.

А Лёня Дадышев поддержал его:

— Да — полетит в космос нация захватчиков, гнусных убийц; а все остальные нации будут их рабами… Ну уж нет! Лучше умереть, и никогда в космос не летать, но только не допустить такого!

И все, конечно же, были согласны с ним. И чувства у этих юношей, а по сути своей почти ещё мальчишек, детей, были такие: вот сейчас мы все силы отдадим, чтобы снести эту фашистскую чуму, а уж потом, как и намечали до войны, будем готовиться к полётам в космос.

Между тем, Володя Куликов заметил, что карманы и без того широких Серёжкиных штанин оттопырены, и он спросил, что там у него.

— Так это фашистские листовки, которые я на нашей улице нарвал. Совсем про них забыл. Надо бы из здесь сжечь.

У Серёжки нашлись и спички. И вот он вывалил сорванные со столбов и с заборов смятые листовки, и бросил их на землю с таким отвращением, будто это была самая гадкая вещь на всём белом свете.

Затем Тюленин поджёг фашистские листовки. Он глядел на языки этого небольшого костерка, и говорил:

— Фашистские гады решили в бане устроить казарму для своих солдат.

— Сжечь! — выкрикнул Лёня Дадышев.

И каждому из стоявших возле этого небольшого, никому кроме них неведомого костерка показалось, что именно он выкрикнул: «Сжечь!»

Они переглянулись, и увидели в своих глазах свет того счастья, которое появилось от осознания того, что вот и они наконец-то могут сделать что-то действительно значимое в борьбе с врагом.

Костерок ещё не догорел а они, нетерпеливые, пошли дальше. И по пути обсуждали детали предстоящего дела.

Володя Куликов говорил:

— Поджигать надо под покровом ночи.

— Да, пожалуй, под покровом ночи, — кивнул Серёжка Тюленин, который готов был поджигать и днём, на виду у всей фашисткой армии.

Серёжка чувствовал в себе такую силу, будто был он сказочным богатырём, который один мог разметать всех ворогов…

* * *

Ребята долго ходили по степи, обсуждали детали предстоящего дела, и размышляли на тему того, кого бы ещё к этому делу можно было бы подключить. Вообще-то много было кандидатур, многих хороших ребят они знали, но пока что решили остановиться на Радике Юркине, с часто общался Стёпа Сафонов.

И, наконец, дошли до такого места, где проходил бой. Это был один из тех безымянных, маленьких боёв, которые беспрерывно возникали по всей протяжности советского-германского фронта, и обречены были на забвение, так же как и многие погибшие в них бойцы.

Сколько их Алёш, Вань, Андреев или Василиев оставалось не погребёнными в полях, в лесах? Таких, которых ждали дома родные, любимые; таких, которых приняла земля, но родные никогда не дождались и не узнали, где они встретили свой смертный час.

В том месте, куда вышли Серёжка Тюленин, Лёня Дадышев, Стёпа Сафонов и Володя Куликов, земля была разворочена от частых артиллерийских попаданий, и кое-где ещё хранила ссохшиеся тёмно-бурые пятна от крови.

…Их некому было похоронить, оставшихся здесь навсегда бойцов, потому что выполняя приказ стоять до конца, прикрывая отступление наших войск, они и стояли до самого конца, и погибли все. А если и остался кто, то всё равно не мог похоронить своих товарищей, потому что израненный, едва сам мог уползти по степи, и укрыться в каком-нибудь хуторке у хороших людей. А может и не успел этот боец отползти, а был схвачен, и поставлен в колонну с такими же как он военнопленными бойцами, схваченными фашистами на местах таких же вот маленьких и больших сражений, когда Советская армия пусть и временно отступала…

И здесь, не погребённые, лежали убитые бойцы Советской армии. Не только раны, но и страшные следы разложения делали их черты уже практически неузнаваемыми. Воздух был очень тяжёлым, практически невозможно было дышать, и совершенно невозможно было всех этих людей похоронить.

По-видимому, выполняя приказ своего командования, немецкие солдаты взяли у убитых бойцов их оружие и документы.

Но пришедшие на это страшное место ребята знали, что всё равно фрицы действовали поспешно, и что-нибудь пропустили. И пока у них хватало сил, они ходили, ворошили землю, а иногда и переворачивали тела… Потом отбегали подышать свежим воздухом, и возвращались продолжать эту страшную, но необходимую работу.

Больше всего было найдено патронов — пистолетных, автоматных и даже пулемётных, а ещё нашли гранату и пистолет.

С этими сокровищами направились обратно, в сторону Краснодона, и по пути договаривались, что в девять вечера встретятся во дворе пустующего домика Виктора Третьякевича.

Глава 11

Поджог

Несмотря на то, что в течении всего этого раскалённого дня казалось, что пойдёт дождь; и даже грезилось, будто, потрескавшаяся от сухого жара земля стонет, требуя влаги, дождь так и не пошёл.

И вот теперь утомлённый, и вместе с тем напряжённый город Краснодон готовился к тому, чтобы отойти ко сну.

Серёжка Тюленин не мог сорвать все листовки, в которых предупреждалось о том, что местные жители не имеют права покидать своих жилищ после 6-ти вечера. И люди читали эти листовки, и разбредались, понурые, по своим хибаркам, или же по сарайчикам, куда их выгнали из более хороших домов.

Но в хижину Тюлининых так никто и не подселился. Заходил, правда, немецкий солдат, вместе с женщиной — соседкой Тюлениных, которая, видно, уже устроилась при новом порядке, и имела при себе лист, на который теперь записывала данные о жильцах…

И вот стрелки в настенных часах приблизились к 9-ти часам. Пора было выходить. Сначала Серёжка подумал про то, что неплохо было бы выскользнуть в окно — то есть уйти незаметно от родителей.

Но он шагнул в горницу, где за столом сидел, согнувшись, его престарелый отец Гаврила Петрович, и вычищал самовар.

Серёжка направился к двери, но Гаврила Петрович, как и следовало ожидать, окрикнул его:

— Далеко собрался? Ведь уже комендантский час.

И тогда Серёжка ответил то, что и собирался ответить:

— А я не собираюсь подстраиваться под комендантский час этих гадов…

Скрипнула дверь, и в горницу глянула мама Александра Васильевна. Серёжка сказал ей и отцу:

— И вы должны привыкнуть, что отныне я очень часто буду уходить так вот поздно, и вообще — всячески нарушать законы этого «нового порядка».

— И долго это будет продолжаться? — сдвинув брови, спросил Гаврила Петрович.

— Надеюсь, что не долго. Во всяком случае, до тех пор, пока ни одного захватчика на нашей земле не останется.

Ответив так, Серёжка вышел из их хибарки.

* * *

И всё же на этот раз, выходя на улицу, Серёжка был внимательным. Он глянул сначала в одну, затем в другую сторону. Вроде бы никого не заметил. Тогда он бросился к дому Третьякевичей, и кошкой перескочил через их забор.

Через несколько минут подошли Володя Куликов, Лёня Дадышев, и, наконец, немного опоздав, появились Стёпа Сафонов и Радик Юркин.

Что касается Радика Юркина, то он был самым маленьким в их компании. В этом году Радику исполнилось 14 лет. И теперь он старался казаться бесстрашным и независимым, но всё же видно было, что он сильно волнуется. Ведь Радик уже знал, что ему предстоит поучаствовать в самой настоящей боевой операции. И это была первая боевая операция в его жизни.

Серёжка сурово посмотрел на Стёпу Сафонова, и произнёс:

— Раз мы собираемся действовать, как боевая организация, то нам необходима дисциплина, а ты опоздаваешь…

На это Сафонов ответил:

— Дело в том, что когда мы шли к месту встречи, нас вместе с Радиком засекли полицаи.

— Как так? — насторожился Тюленин.

— Да ничего особенного. Просто шли мы с Радиком по улице, ну и обсуждали, как дело с поджогом проведём…

— И тут сзади — свист! — вставил Юркин.

— Ага, — кивнул Сафонов. — Обернулись, а там два полицая, уже к нам бегут, орут, чтобы мы на месте стояли. Ну мы, конечно, не дураки — сразу через забор перескочили, да и дали дёру. Они за нами не угнались: ведь мы здесь каждый дворик, каждую лазеечку знаем.

Юркин улыбнулся, и сказал таким тоном, будто давал отсчёт о только что совершенном подвиге:

— И вот мы здесь, а полицаи — отстали.

И, глядя на них, Серёжка Тюленин улыбнулся и вполне искренне сказал:

— Ну вы молодцы! Так держать!

* * *

На эту встречу Володя Куликов принес три заполненные бензином бутылки. Этот бензин он потихонечку отлил из канистры своего отца стоявшей сарае. Вообще-то, бензина там было совсем немного, и если бы отец заметил эту пропажу, то Володе, который конечно же не собирался посвящать своих родных в свои подпольные дела, сильно бы влетело.

Итак, у них было три бутылки с бензином, и одна граната, которую ребята нашли на поле боя. А ещё Серёжка прихватил с собой финку, но не думал, что она ему понадобится.

Вот, собственно и всё. Вооружённые таким образом, мстители собирались поджечь предназначенную для постоя немецких солдат баню.

* * *

Уже совсем стемнело, когда Серёжка Тюленин, Володя Куликов, Лёня Дадышев, Стёпа Сафонов и Радик Юркин подползли со стороны степи к зданию бани.

Они лежали среди невысоких, но приятно пахнущих трав, на жаркой ещё земле, и внимательно глядели на баню.

Это было высокое, трёхэтажное строение, предназначенное для мытья всех жителей Краснодона.

В некоторых окнах горел электрический свет, некоторые оставались тёмными, но на них отражались те первые звёзды, которые уже появились в небесах.

Возле крыльца прохаживались немецкие солдаты, а чуть поодаль от них кучковались полицаи. По-видимому, в связи с тем, что в это здание должны были прибыть на постой многочисленные солдаты, было там так оживлённо.

До ребят доносились голоса врагов: немецкая, насмешливая речь перемешивалась с бранью полицаев.

Володя Куликов предложил:

— Давайте подождём более позднего часа. Там, глядишь, и гадов этих поменьше будет…

— Да ты что! Нет, конечно же, — возмущённо прервал его неистовый Лёня Дадышев. — Ведь тогда прибудут немецкие солдаты, и к зданию точно не подойдёшь.

Тогда Серёжка вымолвил:

— А ведь это было бы вовсе не плохо: поджечь здание бани, вместе с остановившимися там фрицами…

Но, обсудив этот вариант, ребята решили, что всё-таки ждать не стоит, так как, когда прибудут немецкие солдаты, то, скорее всего, выставят усиленную охрану. Пока же никакой охраны не было.

Итак, решили действовать в соответствии с заранее выработанным планом.

Стёпа Сафонов и Радик Юркин остались лежать среди трав, напротив главного входа в здание. У них также осталась и граната. Что же касается Серёжки, Сафонова и Дадышева, то они поползли к той стороне бани, которая выходила яру. У каждого из них была бутылка бензина, а у Серёжки ещё и револьвер, заряженный шестью патронами.

Лишь несколько шагов отделяли заднюю стену бани, от яра. И на этих нескольких шагах густо разрослась трава, так что дежурные полицаи сюда не захаживали. И с этой стороны бани лишь несколько окон сияли электричеством на третьем этаже.

А ребятам был нужен первый этаж, где, похоже, никого не было.

* * *

Дадышев прошептал:

— Ну, что — как и договорились: будем стёкла бить?

Но Володя Куликов пригляделся и вымолвил:

— Глядите — одно оконце открыто. Вот в него то и пробраться можно.

Это оконце, на уровне первого этажа действительно было приоткрыто, чтобы хоть немного проветривать раскалившееся от дневной жарищи помещение.

Первым к этому подоконнику подбежал и, ухватившись за него, подтянулся и забрался внутрь бани Серёжка Тюленин, за ним последовал Дадышев, и последним — насторожённо озираясь — Володя Куликов.

И вот они оказались в кромешной темноте…

Но вскоре, на ощупь определили, что в помещении находится довольно-таки много матёрчатой ткани. Прошли к двери, осторожно приоткрыли её и выглянули в коридор.

Этот коридор тоже был затенён; но всё же из дальней его части — примерно с расстояния двадцати шагов долетали отблески электрического света и громкие, развязные голоса полицаев, которые, кажется, по какому-то поводу спорили.

И тогда Серёжка Тюленин произнёс, обращаясь к Володе Куликову:

— Ты давай-ка, здесь всё бензином полей, ну а мы в коридоре поработаем…

И вот Куликов начал тщательно обливать бензином находившееся в этом помещении тряпьё, а Тюленин и Лёня Дадышев, выскользнув в коридор, откупорили бутыли и принялись выливать их содержимое на пол, на стены, а также и на двери, за которым находились всевозможные подсобные помещения.

Одна из дверей оказалась приоткрытой, и Серёжка, толкнув её оказался в большой зале, приспособленной под солдатские казармы. Двухъярусные кровати стояли там практически впритык друг к другу.

Серёжка тихонько присвистнул и позвал:

— Эй, Лёнька, давай-ка сюда.

Дадышев заглянул в залу и произнёс громко:

— О-о, как раз то, что нужно! Всё здесь спалим к чёртовой бабушке…

И тут из дальней части этой тёмной залы раздался заспанный голос. Он что-то спрашивал по-немецки, но ребята его не понимали. Зато они понимали, что здесь решил выспаться какой-то фриц, который, быть может, целый день дежурил возле бани. Немец задал свой вопрос без всякого волнения. Он, по-видимому, думал, что в помещение зашли полицаи и теперь спрашивал — что им, собственно, здесь нужно.

Но в любое мгновение фриц мог включить свет, и ребята были бы раскрыты. Так что они выплеснули то, что ещё оставалось в их бутылях на ближайшие кровати, и выскочили в коридор.

И уже в коридоре Серёжка выхватил из кармана коробок со спичками. Он зажёг сразу две спички, и бросил их на поблёскивающие в слабом электрическом отсвете соединённые меж собой бензиновые озерца.

Пламень стремительно взвился, разбежался по полу, по дверям, и начал лизать выложенный досками потолок. Один из языков пламени метнулся в помещение приспособленное под казармы; и там сразу же разгорелся особенно ярко — обхватил сразу несколько кроватей, и, брызжа искрами, начал перескакивать на соседние.

Из этого помещения раздался вопль остававшегося там немца. Он даже не призывал кого-то на помощь, а вопил просто от ужаса — для него явление пламени было чем-то таким сверхъестественным, как и явление сказочного дракона.

Наперебой, бранясь, закричали полицаи, но и они ещё не понимали, что случилось, а кричали просто потому, что в таких случаях, вроде бы, полагалось кричать.

Тюленин и Лёня ворвались в то помещение, где Куликов как раз закончил выливать бензин.

— Готово? — спросил Володя.

Вместо ответа Серёжка кивнул на коридор, откуда валил перемешенный с отблесками пламени дым.

Тогда Володя и Дадышев бросились к окну, и через мгновенье уже выскочили на улицу. Как и договаривались прежде, они сразу же бросились вниз по склону яра, с тем, чтобы потом затеряться в лабиринте Шанхайских домиков.

Ну а Серёжка задержался на подоконнике. Он должен был поджечь заваленное материей помещение. Зажёг опять-таки две спички, кинул их, но спички, не долетая до пола, потухли.

А с противоположной стороны здания слышались всё усиливающиеся крики, там бегали, вот затрещал двигатель мотоцикла, а потом раздался сильный взрыв, от которого содрогнулось здание бани…

* * *

Стёпа Сафонов и Радик Юркин лежали, и ждали. Время от времени, то Стёпа, то Радик приговаривали:

— Ну поскорее бы… э-э-эх, сколько же ещё ждать то…

И вот с противоположной стороны бани долетели отблески пламени. Радостно заблестели глаза Стёпы и он проговорил:

— Ну, кажется, получилось.

Нарастали крики полицаев и немцев, они начали выскакивать из здания, кто-то даже побежал в обход здания.

Тогда Стёпа достал гранату, а Радик шепнул:

— Разреши я метну, а?

Стёпа быстро протянул ему гранату.

Радик выдернул чеку, немного приподнялся, и что было сил метнул гранату в сторону беснующихся врагов.

Почти сразу же раздался ужасающий, поглотивший в себя все вражеские вопли грохот. И хотя граната взорвалась на некотором отдалении от врагов, всё же один немец схватился за бок и, громко крича, повалился на землю.

Ещё слышны были прерывистые, порой противоречащие друг другу команды. Враги начали стрелять в сторону степи — как раз туда, где залегли Стёпа и Радик.

Трассирующие пули со свистом пролетали над их головами, и ребятам было страшно, и в то же время радостно.

Повернулись, поползли прочь, а над их головами всё ещё свистел свинец.

* * *

Наконец Серёжке удалось поджечь заваленное тряпьём помещение. Пламень вспыхнул сразу так ярко, что на несколько мгновение Тюленин потерял способность видеть.

Тем не менее, он спрыгнул с подоконника, и сделал несколько шагов в сторону яра. Одновременно с этим раздался звон битого стекла — это оставшийся в казарменном помещении фашист высадил окно стулом.

Затем и сам фашист выпрыгнул, и увидел фигурку Тюленина. Он выхватил револьвер, и выстрелил в Серёжку… но промазал — глаза немца слезились от попавшего в них дыма.

Серёжка тоже выхватил револьвер и несколько раз выстрелил в сторону врага, но тоже промазал. Немец отшатнулся за угол здания, где нос к носу столкнулся с полицаем, который едва его не застрелил, потому что принял за партизана.

Немец истошно вопил:

— Партизан! Партизан! — и указывал за угол здания.

Полицай свистнул, и рядом с ним вырисовались фигуры ещё нескольких предателей.

Осторожно заглянули за угол здания, и смутно разглядели силуэт Тюленина, который побежал по склону яра. Начали стрелять в его сторону, причём не только из пистолетов, но и из автоматов.

Пули часто рассекали воздух вокруг бегущего Серёжки, и он понимал, что они рано или поздно заденут его.

Но вот Тюленин увидел большой пень оставшийся от росшего здесь когда-то тополя, и вспомнил, что под этим пнём находится пещерка. Бросился туда, и укрылся.

Прямо над его головой раздались шаги, ругань…

По стенам оврага метались световые овалы от электрических фонарей полицаев.

В это время со стороны пылающей бани раздались крики — полицаев звали тушить пожар, и они побежали туда.

Серёжка выбрался из своего временного убежища, посмотрел на пылающее трёхэтажное здание бани, на многометровые, вздымавшиеся, казалось к самым звёздам языки пламени, и подумал, что это — самый большой из всех когда-либо разведённых им костров.

От отсветов могучего пламени даже и в самых отдалённых уголках яра теперь было так ярко, как днём. Но, Серёжка, нисколько не таясь, направился к своему домику.

Он гордился совершённым, он гордился собой и своими друзьями…

* * *

Вот именно до этого места дошёл в своём сбивчивом рассказе Витька Лукьянченко, когда тихонько скрипнула дверь, и в его комнатку заглянула Витькина мама. Она увидела не только своего сына, но и Витю Третьякевича. Она хорошо знала Третьякевича, и поэтому даже обрадовалась ему появлению и, приветливо улыбнувшись, сказала:

— Здравствуй, Витя. Ты к нам надолго?

И Витя Третьякевич ответил:

— Если бы вы разрешили, я бы у вас поселился денька на два-три. Мне надо с местными друзьями своими по всяким делам пообщаться, да и вообще — присмотреться получше, как здесь у вас; ну а потом, по-видимому, я обратно в Ворошиловград пойду, и вернусь уже окончательно, вместе со своими родителями.

— Конечно, Витенька, — кивнула мама Лукьянченко. — Может и на моего Витьку повлияешь: вразумишь его, как опасно по вечерам, когда уже комендантский час наступает из дому уходить.

— Повлияю, — кивнул Третьякевич, а про себя подумал, что все силы приложит к тому, чтобы и Лукьянченко и другие ребята в такое вот «неурочное» время из дому как можно чаще, и до полной победы над врагом.

Несмотря на то, что проходящие немецкие части безжалостно грабили местное население, мама Лукьянченко предложила Вите Третьякевичу несколько жареных картофелин.

Несмотря на то, что ему очень хотелось есть, Витя съел совсем немного…

После этого скудного ужина Витька Лукьянченко произнёс:

— Итак, продолжаю рассказ о наших делах.

И зевнул…

Витя Третьякевич подошёл к окну и, отодвинув маленькую дощечку на ставне, выглянул на улицу. Там было уже совершенно темно, и только светили с черных небес яркие звёзды. Где-то в отдалении лаяла одна из немногих оставшихся в Краснодоне собак.

И Витя спросил у Лукьянченко:

— А на сегодня никаких поджогов у вас не назначено?

— Не-а, — помотал головой Лукьянченко, с выражением самого искреннего сожаления от того, что вот действительно ничего им сегодня не доведётся поджечь.

— Ладно. Тогда давай спать. Завтра ты мне всё доскажешь.

Витькина кровать была слишком узкой, чтобы разместиться на ней вдвоём; и поэтому он гостеприимно предложил Третьякевичу лечь именно на эту кровать, а себе постелил на полу.

Но Витя Третьякевич не мог сразу заснуть, а всё ворочался с боку на бок. Жажда подпольной деятельности так и бурлила в нём; а в комнате Лукьянченко ему казалось слишком душно; хотелось улечься прямо под звёздами.

И вот Третьякевич тихонько позвал:

— Витька, ты ещё не спишь?

— Вроде — нет, — раздался сонный голос Лукьянченко, затем он прошептал задумчиво. — А, впрочем, может твой голос мне снится, и тогда я действительно сплю.

— Нет, не снится тебе мой голос. Я вот просто думаю: ведь не Тюлениным единым…

— Чего?

— Я просто знаю, что в Краснодоне живёт ещё много хороших ребят и девчат, которые не смогут так вот просто сидеть и терпеть новую власть. И хотел сразу спросить: а тебе неизвестно что-нибудь о действии других групп?

— Нет… ничего не известно… хотя кое-что слышал…

— Где слышал? Что именно? — встрепенулся в темноте Третьякевич.

— Да, в общем-то ничего определённого. Так… Люди говорят, что вот, вроде бы, видели листовки, призывающие к борьбе с немцами и их прихвостнями. Но эти листовки были написаны не нашей группой.

Проговорив это, Лукьянченко протяжно зевнул.

— Ну ладно, давай спать. Ведь, как известно, утро вечера мудренее, — смилостивился над ним Витя Третьякевич.

Глава 12

Первомайка

Если бы Витя Третьякевич, стоя на вытянутой холме, по которому проходило шоссе ведущее из Ворошиловграда, решил спуститься не в сторону Краснодона, а в противоположную ему сторону, то он попал бы в посёлок Первомайский.

В общем-то, этот посёлок официально считался частью Краснодона, и действительно им являлся, но всё же отделён был от основного города уже упомянутым протяжным холмом. Многие дома в этом Краснодонском районе, который жители называли просто Первомайкой, были старейшими домами в городе. Их построили казаки, которые селились здесь, когда ещё не было никакого города Краснодона, а был шахтёрский посёлок Сорокино, и лепившиеся вокруг него маленькие хуторки.

Эти старые казаки обосновывались здесь надолго, и дома свои строили на славу, на многие десятилетия, а может — и на века. Они строились так основательно потому, что знали, что в этих домах предстоит жить и их детям, а каких-либо переездов не предвидеться.

Здесь много было таких чистых, светлых, больших, но одноэтажных домов, окружённых пышными садами, в которых росли уже вполне солидные вишнёвые, яблоневые и грушевые деревья.

В летнюю пору приятно было вдыхать жаркий, насыщенный запахом спелых, сочных плодов воздух.

Но летом 42 года в этот переполненный ароматами и щедрым солнечным сиянием воздух вплелась ещё и вонь от выхлопных газов многочисленной, проезжавший по близкому шоссе военной техники; а голоса всё чаще звучали тревожные. Люди обсуждали возможность оккупации города. Кто-то воспринимал такую возможность с ужасом; кто-то не верил в это, ну а кое-кто с тайной надеждой поджидал захватчиков, чтобы устроиться при них со всеми возможными удобствами.

Конечно, как и во всём остальном Краснодоне, как и во всей огромной Советской стране много было в Первомайке таких молодых людей, которые, несмотря на свой чрезвычайно юный возраст ходили в военкомат, прося, а иногда и требуя, чтобы их взяли на фронт, но каждый раз к величайшему своему сожалению, получали от ворот поворот.

Среди таких юношей был и Анатолий Попов. Ведь его отец с первых дней войны ушёл на фронт, вот теперь и сам Толя ходил в военкомат вместе со своим другом Володей Розогиным. Было это осенью 41 года, но тогда их, не закончивших ещё школу, быстренько отослали продолжать обучение.

По дороге домой, Володя Розогин говорил угрюмо:

— Ответ у них всегда стандартный: «не доросли ещё».

А Анатолий Попов произнёс:

— Ну, ничего. Может быть, по крайней мере, удастся попасть в училище радистов.

— Конечно, пойдём, — согласился Володя Розогин. — Но всё-таки так хочется на передовую. Громить врага!

А через три дня, продолжая обучение в школе, Анатолий Попов написал сочинение, которое названо было лучшим сочинением в их классе.

И учитель русской литературы даже зачитал это сочинение вслух. Называлось сочинение: «Я люблю свою родину»:

«Весь мир пылает в огне войны. Страшным смерчем проносится она — небывалая по силе и грандиозная по размерам — от сурового Севера до тропической Африки, сея смерть, разруху, голод и нищету.

Бьются два врага в смертельной схватке. С одной стороны — коалиция свободолюбивых стран, возглавляемая нашей Родиной, и с другой — опьяненные манией величия, дошедшие почти до безумия немецкие фашисты и их меньшие братья по кровавым и гнусным делам — японские милитаристы, румынские бояре, итальянские фашисты и другие.

Люблю ли я свою Родину и готов ли я защищать ее до последней капли крови, как подобает советскому воину?

Да, люблю! Да, я люблю свою Родину, свободолюбивую, многонациональную, за ее героическое прошлое, за великое настоящее, а главным образом — за ее будущее…

…И когда нужно будет принести себя в жертву Родине, я, не задумываясь, отдам свою жизнь».

И всё время, пока учитель зачитывал это сочинение, Анатолий Попов сидел, низко опустив голову, и с лицом покрасневшим от сильного смущения. Он смущался вовсе не от того, что ему было стыдно за свой труд. Вовсе нет! Он свято верил в каждое написанное им слово, ведь слова эти шли из самой глубины его души, и он готов был отстаивать каждое слово, и прямо тут же, в этот же день, в эту же минуту доказать, что он действительно готов исполнить написанное…

Так чего же тогда так сильно смущался Анатолий? А дело в том, что он сам, по природе своей, был очень стеснительным юношей. И, если с друзьями своими мальчишками он мог разговаривать вполне даже обстоятельно, и даже в споры с ними вступал, то в присутствии девушек он смущался страшно. Он едва мог с ними заговорить, смотрел в пол или в сторону, краснел, вздыхал, и вообще — всеми силами старался поскорее закончить разговор с этими такими непонятными и совершенно неведомыми для него девушками.

А в классе, при чтении его сочинения, присутствовали, конечно же, и девушки: Майя Пегливанова, и Нина Минаева, и Ангелина Самошина, и… конечно же, черноокая красавица Ульяна Громова, дом которой располагался по соседству с его домом. Уля славилась своей начитанностью.

И Толя очень ждал суждения Ули о его сочинении; думал, что оно ей покажется не достаточно искренним и совершенным. Но в последствии, уже на перемене, Уля подошла к нему, и глядя прямо на него своими пламенеющими, но в эти мгновенья ласковыми очами сказала:

— Толя, ты молодец. У тебя очень-очень хорошее сочинение получилось.

Анатолий так смутился, что выронил учебники, покраснел, нахмурился, поправил свои длинные, светлые волосы, пробормотал: «Извините», быстро собрал выпавшие учебники, и быстро пошёл в сторону.

Там стояли его друзья: Витя Петров и Володя Розогин. И Витя Петров спросил с дружеской, мягкой иронией:

— А ведь признайся: Уля тебе небезразлична?

— Да что ты! — быстро проговорил Анатолий. — Разве же можно о таком говорить? Да, да — лучше и вовсе не возвращаться к этой теме в наших разговорах. А Ульяна, конечно, замечательная девушка, но всё то, о чём вы здесь так недвусмысленно намекаете — это всё такие глупости, на которые совершенно незачем тратить свои слова, а уж тем более — чувства и дела.

— Вот как? — переспросил со всё той же мягко-ироничной улыбкой Витя Петров.

— Да. Надо думать только о науках, учении, ну и уж конечно, в данный период истории — о защите Отечества. А всякие такие мысли — ещё раз говорю — это всё романтические глупости…

Так говорил, часто моргая своими очень романтическими глазами Анатолий Попов. И только самые близкие друзья знали, что под этой его внешним скептицизмом скрывается очень тонко организованная, романтичная натура. В большое поэтическое волнение приводил Анатолия вид восхода солнца, когда юноша стоял на берегу Донца.

Анатолий писал стихи, но показывал их только своему другу детства Славе Татарину, который и являлся его главным литературным критиком. Ну а всякая несправедливость, любое унижение чужого достоинства больно задевало Анатолия. И, наверное, он даже и сам себе не решался признаться в том, какое у него на самом деле влюбчивое сердце…

И вот теперь он начал сосредоточенным и намеренно сухим голосом говорить о тех новостям, которые доносились с фронтов, и выказывать своё суждение, относительно этих новостей.

А в его воспоминания приходил первый день войны.

В воскресенье 22 июня 1941 года Анатолий вместе со своими родителями и младшей сестрой Люсей расположились на веранде их дома. Анатолий занимался починкой табурета. И тогда с соседнего участка зазвучала песня. То Уля пела. Она часто так, когда работала на грядках, пела. А голос у неё был такой замечательный — сильный, красивый, проникновенный. В общем — заслушаешься.

И, когда она только начала петь, Анатолий выронил табурет. Смущенно засопел, поднял его… а голос Громовой всё выше взметался в воздухе и… Толя опять выронил табурет. Тогда его отец сказал:

— Ну вот, какое впечатление Улин голос на нашего сына производит…

* * *

За месяц до оккупации Краснодона ученики класса, в котором учились Анатолий Попов и Ульяна Громова получили аттестаты зрелости.

Наконец, стало возможным осуществление давней мечты!

Анатолия и его товарищей взяли в армию.

Их, совсем молодых ребят, собрали, усадили в грузовик, и повезли по степи на сборный пункт, где им должны были выдать оружие и военную экипировку.

Фронт уже близко подошёл к Краснодону, и со всех сторон доносился грохот от разрывающихся снарядов; и сливающаяся в единую, то нарастающую, то немного утихающую стихию — канонада от ружейной, автоматной и пулемётной стрельбы. В небе часто проносились самолёты, и хотя ребята уже хорошо научились различать звуки двигателей Советских и вражьих самолётов — теперь они не могли определить, каких самолётов там кружит больше, так как всё это сливалось в напряжённый, грозящий смертью грохочущий фон.

И вдруг грузовик, в котором они ехали, резко остановился. Кое-кто из ребят попрыгал из кузова — думали, что начался обстрел. Но, оказывается, дорогу перегородил мотоцикл, из коляски которого выпрыгнул советский офицер, и крикнул тому военному, который сопровождал ребят до сборного пункта:

— Дорогу немцы перерезали!.. Ребята пусть по домам расходятся, а грузовик понадобиться: наших раненных из-под обстрела вынести!

И тогда военный закричал зычным голосом:

— Слушай мою команду. По домам — рас-хо-дись!!

Володя Розогин начал возмущаться:

— Послушайте! Товарищи! Ведь мы можем сражаться! Нас нельзя списывать со счетов! Мы на многое способны! Только выдайте нам оружие!

Но военным некогда было их слушать и вступать в пререкания, так что, ничего не отвечая, они выгнали ещё остававшихся в грузовике ребят, и покатили дальше — туда, откуда доносился грохот, туда, где земля дрожала.

Ну а ребята, более угрюмые, чем когда бы то ни было, побрели обратно. И чувствовали себя едва ли не изменниками, между собой совсем не разговаривали, и даже старались друг на друга не глядеть. Постепенно разбредались в стороны: по хуторкам, в которых жили.

В Первомайку Анатолий Попов вернулся вместе с Володей Розогиным. И уже возле калитки домика Поповых, Володя сказал:

— Ну, ничего. Ты, главное не унывай. Я чувствую — мы ещё поборемся с ними. Ещё поплачут от нас фрицы проклятые…

* * *

И вот наступил этот страшный день, 20 июля — фашистские вступили в Краснодон.

Анатолий решил выказать своё полное презрение этим ненавистным переменам. Он вышел на веранду, и, достав одну из любимейших своих книг: «Как закалялась сталь»; начал перечитывать любимые места, которые были подчёркнуты им красным карандашом.

На веранду вновь и вновь выбегала его мама Таисья Прокофьевна, и говорила:

— Толенька, ну что же ты не бережёшься? Ведь слышишь, как стреляют? Это ведь уже в городе! Ну, а если в тебя попадут?

Анатолий сделал над собой усилие, и обратился к маме сухим голосом, хотя, на самом-то деле, ему очень её было жалко:

— Ну что же ты такие глупости говоришь? Никто в меня стрелять не будет.

Но вот по их улице пронёсся немецкий мотоцикл, и Анатолий невольно оторвался от чтения…

А потом послышалась немецкая речь. По улице пробежали, громко, радостно крича, несколько фашистов. Один из солдат — по пояс раздетый, с оттопыренным, волосатым брюхом, начал барабанить в плетень.

Первой подбежала, и открыла Толина мама. Немец оттолкнул её, сощурился и выбрал в пасшейся поблизости стайке одну особенно жирную курицу. Он резво сорвал с плеча винтовку, и практически не целясь, выстрелил в птицу.

От сильного грохота Анатолий вздрогнул, и сильнее сжал книгу. Курица была только ранена, забилась, истекая кровью, на земле.

А Толина мама, от чрезмерного пережитого ею напряжения, схватилась за сердце и медленно пошла к дому, но остановилась на веранде, и села там на табуретку, рядом со своим сыном. Сказала тихо:

— Вот видишь, что твориться. Надо бы спрятаться.

— Не надо прятаться, — твёрдым голосом ответил Анатолий.

Тем временем толстый немец бросился к раненной курице. Та, увидев свою окончательную погибель, смогла отдёрнуться в сторону, так что немец не успел её схватить, а повалился своим волосатым пузом на дорожку.

Но немец вновь дёрнулся за курицей, и в этот раз смог её схватить, подтянул её к себе, и уже возле самого своего носа переломил курице шею. Та ещё несколько раз дёрнулась, и окончательно замолкла.

Немец начал подниматься, при этом из его глотки исходили булькающие звуки.

Анатолий Попов больше не мог читать. Он, не отрываясь, глядел на эту тушу и ему казалось, что это ворвался на их участок не солдат вражьей армии, а какой-то чудовищный, необычайно уродливый младенец, который капризничает, балуется, и вот, ненароком, свернул их курице шею. Анатолию даже казалось, что этот младенец сейчас окажется чем-то недоволен, и начнёт хныкать, прося себе какую-нибудь игрушку.

Вот фашист окончательно поднялся, и тут его лицо действительно исказилось такой гримасой, будто он готов был разрыдаться. А дело в том, что к открытой калитки дома Поповых подкатила легковая машина.

Стремительно выскочил из неё шофёр, и с небывалом проворством раскрыл сначала одну, а затем и вторую дверцу у заднего сиденья. И с двух сторон машины одновременно выскочили два чрезвычайно похожих, немецких офицера. Они даже и говорить начали одновременно: слова этих офицеров сплетались между собою, и не понятно было, как же они друг друга понимают.

И вот два офицера один за другим шагнули на участок к Поповым, и столкнулись с тем толстопузым солдатом, который подстрелил курицу. Теперь руки солдата были вытянуты, а дохлая курица, которую он сжимал за шею, болталась где-то на уровне его ноги.

Прежде всего, немецкие офицеры заметили именно убитую птицу. И они начали орать на солдата. Из их криков, Анатолий понял, что эта курица якобы принадлежит им, офицерам, а простой солдат не имеет на неё никакого права.

Толстый фашист вытянулся больше прежнего, и отвечал испуганным голосом, а глазки его при этом быстро метались с лица одного офицера, на похожее лицо второго офицера и, наконец — на мёртвую курицу.

И Анатолий Попов смог разобрать, что этот солдат просит прощения, и обещает, что этого никогда больше не повториться.

Как раз в это время подъехала ещё одна машина, из которой выпрыгнули ещё несколько солдат, а также немец, на округлую голову которого был натянут белый колпак повара.

И именно к этому офицеру обратились офицеры — приказали приготовить из подстреленной курицы суп. Повар вырвал из рук толстопузого солдата курицу, и поспешил в сторону дома.

На веранде он остановился, и спросил на ломанном, но всё же вполне понятном русском:

— Гди у вас ест кухна?

Мать указала, а затем схватила Анатолия за руку, и прошептала ему:

— Что-то с нами теперь будет.

Анатолий ответил тоже очень тихо:

— Главное не волнуйся, мама. Они, право, не стоят того…

Один немецкий офицер проследовал в дом, а второй — остановился возле веранды и, метнув на Поповых презрительный взгляд, что-то быстро сказал одному из прибывших с ними солдат.

Этот солдат навёл на Анатолия дуло своего автомата, и громко закричал. Мать порывистым движением закрыла грудь своего сына, но Анатолий вымолвил:

— Мама, говорю же тебе — не волнуйся. Конечно же, они не осмелятся в нас стрелять. Этот немец говорит нам идти куда-то…

В это время на веранду быстро вышла Толина младшая сестра Лида — совсем ещё девочка. За ней шёл фашистский офицер. Он громко стучал своими военными сапогами и выговаривал каким-то захлёбывающимся тоном:

— Ти есть хороша барышня. У меня ест шакаладо…

И он начал расстегивать кожаную сумку, в которой действительно нашлась шоколадка. Лида посмотрела на свою маму и на Анатолия, и проговорила своим тоненьким голосочком ребёнка:

— Пожалуйста, родные мои, давайте перейдём, куда они просят. Хотя бы в сарай.

И семейство Поповых переселилось в сарай.

Глава 13

Новый друг

Анатолий стоял в сарайчике, перед приоткрытой дверью, и смотрел на открывающуюся часть двора, и на дом в котором прошло его детство. Посредине двора немцами установлен был стол, на котором стоял большой приёмник, и орал громко, отравляя Краснодонский воздух чуждыми ему бравурными маршами, или же речениями фюрера.

Возле стола развалился в вынесенном из дома кресле один из немецких офицеров. Он потягивал из большой кружки пиво, дёргал длинными своими ногами и время от времени рыгал так громко, что даже перекрывал грохот приёмника.

Второй офицер сидел в это время где-то в доме Поповых, и, время от времени, из приоткрытых окон слышался его резкий, неприятный голос — похоже, он отсчитывал кого-то из денщиков.

Другие денщики суетились: они бегали по двору, и готовили своим господам обед. Многие ветви яблонь и вишен были уже поломаны, но всё же денщики находили ещё нетронутые, и ломали их, и несли, усеянные сочными плодами, прямо к столу своих господ.

Толиной маме Таисьи Прокофьевне приказали подойти и показать что-то в их хозяйстве. Ну а что касается младшей сестрёнки Люси, то она, обычно такая резвая, стала в последние дни совсем тихой и молчаливой: сидела, забившись в уголок сарая, и, подставив страницу ниспадавшему через щель солнечному лучу, в который уже раз перечитывала книгу со сказками. Лишь очень незначительное количество книг дозволили немецкие офицеры перенести Поповым из дома в сарай.

Книги нужны были офицерам для эдакой культурной видимости — так, если бы к ним пожаловал кто-нибудь из начальства или хотя из равных — офицеров, они могли прихвастнуть неплохой домашней библиотекой. И их даже нисколько не смущало, что эта библиотека была собрана не ими.

Вообще же Поповых больше не пускали к их дом, и за исключением особых случаев не разрешили проходить даже и в их садик.

И вот Анатолий стоял, сжав кулаки, и видел то, что видеть ему было больно, и слышал ненавистную музыку и ненавистные вражьи голоса. Он видел, с каким презрением обращались денщики к его матери, и всё внутри него клокотало.

Самым мучительным было это тянущееся уже несколько дней бездействие. Его душа, породившая сочинением о любви Родине, была всё той же пламенной душой борца, и он всё так же готов был отдать всю свою кровь для победы. А тут это мучительное бездействие…

Но что же делать? Неужели просто броситься с кулаками на этого офицера. Как глупо! Что он, Анатолий, успеет сделать? Пару раз ударит врага, а потом его, Анатолия, пристрелят, как стреляли они в псов или в кур. И это всё что он может сделать для Родины?..

Мама, усталая, измождённая, с выражением унижения в глазах вернулась к их сараю. Анатолий смотрел на её опущенные плечи, на её побледневшее лицо, и шептал жалостливо:

— Мамочка, милая моя…

— Ну, Толя что ты. Не стоит из-за меня переживать. Надо верить, что всё будет хорошо…

И она прошла в сарай, где улеглась на одном из перенесённых туда соломенных лежаков, и… непонятно было, просто ли она прикрыла глаза или впала в забытьё.

Толя некоторое время с сыновей нежностью вглядывался в её так осунувшееся за время оккупации лицо, и его глаза были влажными — он едва не плакал.

Затем перевёл взгляд на улицу, и увидел, что там идёт незнакомый ему паренёк, с несколько темноватыми чертами лица. И даже на таком расстоянии Анатолий увидел умные, сосредоточенные, но и добрые, тёплые глаза этого паренька.

И тут Анатолий почувствовал полное доверие к этому, никогда прежде им невиданному человеку. Он почувствовал это доверие вопреки всему. Вопреки тому, что в эти дни жители Краснодона даже и к своим хорошим знакомым относились насторожённо, и присматривались к ним, так как никто ещё не знал, кто станет предателем-полицаем, а кто уже им является, да только скрывается в гражданской одежке, выявляя людей неугодных новой власти. И что уж говорить про Толю Попова, который и в обычное то время был таким стеснительным да замкнутым…

А тут Попов почувствовал, что должен подойти к этому пареньку, заговорить с ним.

И вот Толя вышел из сарая, и, косясь на денщиков, которые слишком заняты были приготовлением обеда, поспешил на улицу.

Тем временем, незнакомый паренёк подошёл к колонке и начал набирать в большой бидон воду.

Толя подошёл к нему и прокашлялся. И по тому резкому движению, которое сделал чернявый паренёк, стало ясным, насколько же он на самом деле, напряжен.

Но Анатолий сказал ему:

— Здравствуй.

И паренёк вдруг улыбнулся и, отставив наполовину наполненный бидон, протянул руку, и крепко, неотрывно глядя в Толины глаза, пожал ему руку. И уже казалось, что они знакомы долгое-долгое время, и являются едва ли не лучшими друзьями.

И паренёк представился:

— Имя моё Борис. Ну а фамилия — Главан. По национальности я молдаванин.

— Ну а я — Анатолий Попов. Живу здесь, поблизости. Жаль, что не могу пригласить в свой дом, потому что он занят врагами.

Он сказал это слово «врагами», и внимательно посмотрел на паренька, тот кивнул — а в глазах его Толя прочёл нечто такое, отчего уверился, что и Борис Главан считает, что оккупанты — это враги.

Тогда Анатолий продолжил:

— Но вообще всегда рад тебя видеть…

— Хорошо. Мы и будем видится, потому что я здесь неподалёку, у родственников остановился, — ответил Борис.

— Вот хорошо, может и я к тебе зайду, — улыбнулся Анатолий, а затем, быстро оглянувшись, добавил. — Только вот не стоит из этой колонки воду набирать.

— А что так? — насторожился Борис Главан.

— Дело в том, — вымолвил Анатолий Попов, — что повесили здесь фрицы объявление, что, мол, из этой колонки имеют право брать воду только они, оккупанты. Тут один мужичок хотел воду набрать, так поблизости солдаты вражьи оказались, налетели на него, избили. Потом ещё одна женщина подходила, так и её били…

— Вот ведь гады! — мрачно проговорил Борис Главан.

В это время в отдалении появились несколько вражьих солдат: они шли, раздетые по пояс, а один — просто в больших семейных трусах. И даже на таком значительном расстоянии были слышны их наглые, громкие голоса.

Тогда Анатолий обратился к своему новому другу:

— Вот что, Боря, я конечно понимаю, что это очень неприятно, но сейчас всё-таки лучше отойти. Я покажу, где здесь лучше воду набрать…

Они прошли немного в сторону, и Анатолий указал на прилегающий к дороге овражек. Из его склона выступала часть трубы, которая протекала: маленький, похожий на родничок фонтанчик бил оттуда, выливаясь потом в резвый ручёёк.

Боря подставил к ручейку свой бидон…

Вода набиралась медленно. В жарком воздухе неслись, нарастая, выкрики вражьих солдат.

Борис Главан внимательно смотрел на Толю Попова и спрашивал:

— Ну, как у тебя настроение?

И Толя ответил:

— Ты знаешь, я конечно рад, что нашёл нового друга, тебя… Но вообще — чувства. Ты знаешь, как у Пушкина: «Сижу за решёткой, в темнице сырой, вскормлённый в неволе орёл молодой».

— Любишь Пушкина? — улыбнувшись, спросил Боря.

— Конечно, — ответил Анатолий. А кто же его не любит… Ну разве что эти — варвары.

Последнее высказывание относилось к немецким солдатам, которые оказались уже совсем рядом. И эти подвыпившие солдаты, проходя мимо, начали выкрикивать оскорбление, относящиеся как к Анатолию, так и к Борису. А один из солдат подхватил камень и запустил им в Бориса, так что, если бы тот не успел пригнуться, то у него оказалась бы разбитой голова.

Солдаты прошли, а Борис сказал:

— Лучше вовсе не жить, чем жить так вот.

А Анатолий спросил:

— А откуда ты, Боря? Ведь я неплохо Первомайских ребят знаю, а тебе сегодня в первый раз вижу.

И Борис Главан ответил тоном полной доверительности:

— Я бы тебе рассказал, но… — он огляделся, — услышать ведь кто-нибудь может…

Тогда Толя указал на ближайший плетень, и молвил:

— Там можно укрыться…

— А что там за дом?

— Соседки моей Ульяны Громовой. У них, конечно, тоже фрицы остановились, но я видел — сегодня с утра они ушли по каким-то своим делам и пока что не возвращались.

— Что ж, хорошо, — кивнул Боря Главан.

И вот они перелезли через невысокий плетень и, пройдя ещё немного, остановились возле наполовину разрушенной беседки, возле которой росли кусты роз. Правда, и кусты были выкорчеваны, но только наполовину, так что ещё можно было за ними укрыться.

Толя молвил:

— Такая здесь раньше хорошая беседка была, а теперь вот немцы начали её разрушать. И скоро ничего от неё не останется…

И вот они уселись на лавочку, и Анатолий начал рассказывать.

* * *

Оказалось, что новый друг Анатолия был на четыре года старше его. Борис Главан родился в 1920 году в Бесарабии.

Там он окончил ремесленное училище и в 1937 году получил свидетельство о получении квалификации слесаря-токаря по металлу. Любознательный, трудолюбивый по природе своей, Боря продолжил обучение в 4-годичном ремесленном училище в Бухаресте.

В 1940-ом году Бесарабия стала Советской, и была переименована в Молдавскую ССР. Тогда же Борис перешёл учиться на четвёртый курс Кишинёвского педагогического училища, так как давно мечтал стать учителем. Немало времени уделял он общественной работе и спорту.

Но вот началась война и Борис добровольно пошёл в истребительный батальон по борьбе с диверсантами. А уже в августе 1941 года Борис осуществил то, о чём только мечтали многие, не вышедшие по возрасту Краснодонские мальчишки — он попал в действующую армию.

Вскоре его, как знатока румынского языка назначили переводчиком при штабе, о чём он и написал родным, которые в августе 41 переехали в Краснодон:

«ДОРОГИЕ РОДИТЕЛИ!

Использую случай, что идут две девушки, и посылаю вам письмо.

Я работаю в штабе дивизии переводчиком румынского языка… Иногда езжу с нашим начальником в разведку на фронт.

Сначала был определен на работу писарем в госпиталь. После этого перевели в стрелковую дивизию в химическую роту. В это время мы вели бой под Мелитополем.

В этом направлении участвовали румынские части. Наши взяли в плен румынских солдат, но некому было переводить на допросе в штабе дивизии. Мой командир знал, что я владею румынским языком, и рекомендовал меня в качестве переводчика.

С конца октября меня взяли в штаб. Через несколько дней мне присвоят звание младшего командира (старшего сержанта)

Подал заявление в комсомол… Целую крепко и желаю всего хорошего

Борис.

12.12.41 г.

П. С. Мы находимся недалеко от вас, около Дебальцево»

Уже весной 42 года Борис дослужился до звания младшего лейтенанта, и стал помощником начальника разведки одного из батальонов. В том же апреле 42 года он прислал родным ещё одно письмо, в котором писал:

«Дорогие родители! Недавно меня приняли в комсомол. Я очень рад, что принят в ряды комсомола, обещаю еще более упорно бороться против немецких оккупантов.

Я был в освобожденных от фашистов районах. Каких кошмаров они там натворили. Кровь стынет в жилах. Дома разбиты, все сгорело. Всюду только зола, да пепел, да кровь наших советских людей. Страдания нашего народа призывают нас на фронте и вас в тылу еще лучше работать для полного уничтожения немецкой сволочи».

Но летом 42-ого их дивизия, ведя жестокие оборонительные бои попала в окружение. И, чтобы не стать военнопленным, Борис вынужден был бежать, и вернулся к своим родным в уже оккупированный Краснодон.

В самые первые дни своего возвращения, Борис вообще не выходил из дому, и только теперь, когда дальнейшее бездействие сделалось уже совершенно невозможным, он увидев, что мама собралась идти за водой, сам взял у неё бидон, и, сопутствуемый наставлениями, быть осторожным, пошёл к колонке.

* * *

Вот что можно было бы рассказать о Борисе Главане.

Борис и поведал основные главы своей биографии Толику. А тот, выслушав его, сказал:

— Повезло тебе: всё-таки на фронте побывал, и этих гадов пострелять успел.

А Главан произнёс:

— А ведь я и здесь без дела сидеть не собираюсь…

— А что думаешь делать? — спросил Анатолий.

И тогда Борис приложил палец к своим губам, и прошипел:

— Тс-с-с.

— Да что же такое? — также насторожился Анатолий Попов.

— Идёт к нам кто-то.

Анатолий Попов оглянулся, и тут же глубоко вздохнул, вздрогнул и даже покраснел от смущения. Дело в том, что к ним быстро приближалась, зайдя через калитку с улицы, соседка Анатолия — девушка по имени Ульяна Громова.

На ней было длинное, светло-синее, с беленькими горошинками платье. Её гладко зачёсанные и собранные в толстую косу волосы, лежали на её плечах, ниспадая едва ли не до пояса.

Изящная, подобная сказочному видению, подошла она к ребятам, и сказала, обращаясь к Попову:

— Здравствуй, Толя.

— Здравствуй, Уля, — прошептал смущённо Попов.

— Быть может, ты представишь мне своего друга? — предложила Ульяна.

— А-а, ну конечно, — вздохнул Анатолий. — Вот, прошу любить и жаловать… В общем — это Борис Главан.

Ульяна посмотрела своими проницательными, бездонными очами на Бориса; а Борис, нисколько не смущаясь, ответил взглядом своих сосредоточенных, но вместе с тем и добрых, тёплых глаз.

А Попов говорил, обращаясь к Борису, а на Ульяну вовсе не глядя, хотя на самом то деле, ему больше всего на свете хотелось глядеть именно на неё:

— Вот, хотел бы тебе представить: Уля Громова, комсомолка из нашей школы. Она отличница, и замечательный человек… В общем — я сказал бы так: ей можно полностью доверять.

— Ну вот и замечательно, — улыбнулся Борис. — Хотя рекомендация Анатолия была вовсе и необязательной. Разве же может быть такая красавица быть отрицательным персонажем?

На это Ульяна ответила:

— Многие классические произведения учат нас тому, что женская красота бывает обманчивой, и не соответствует внутреннему миру героини. Я, впрочем, никогда не шла против своей совести…

— Да — это так, — вздохнул Анатолий, и тон у него был самый что ни на есть романтичный.

На самом-то деле он в эти первые дни оккупации ещё ни разу не виделся с Улей. Ему, конечно, очень хотелось с ней повидаться, поговорить, узнать, какими чувствами она живёт, но опять-таки всему виной была его небывалая застенчивость по отношению к девушкам.

Анатолий знал, что эдакое его поведение вгоняло его немногочисленных собеседниц в краску, и что они за его спиной посмеиваются над ним. Но сейчас Уля Громова вела себя так, будто и вовсе не замечала Толиной стеснительности, и говорила она лёгким, ровным голосом:

— Сейчас к Майе Пегливановой ходила, и от неё узнала, что в ближайшее воскресенье немцы решили устроить парад казаков.

— А какой им в этом смысл? — спросил Боря.

— А смысл в том, что должны там собраться всякие белоказаки, враги Советской власти. Должны показать, что вот, якобы и местному населению Советская власть не нужна. Должны показать, что тот, кто новому порядку служить станет, тот и награждён будет…

На это Главан сказал:

— Ну, если и найдутся такие люди, которые за кренделя этим гадам служить станут — так они ещё хуже оккупантов.

Ульяна ответила:

— К сожалению, таких людей много нашлось. Так и набежали к зданию полиции: в услужение просятся.

Тогда Анатолий Попов молвил негромким, но дрожащим от сильного волнения голосом:

— Ну, раз враги свои операции проводят, то и мы не должны отвечать делом.

— Будем писать листовки, — предложил Борис Главан.

— Неплохая идея. Особенно если учесть, что оружия у нас пока что нет, — ответила Уля Громова. — Тем более, я от девушек слышала: в Шанхае кто-то уже листовки распространяет — призывает врагов к борьбе с врагом.

Толя Попов кивнул в полном согласии с ней:

— И мы ничем не хуже Шанхайских комсомольцев.

Борис Главан, который ещё не шибко разбирался в географии Краснодона, произнёс:

— Но ведь до Шанхая так далеко. Можно сказать — он на другой стороне земного шара.

Тут Уля Громова рассмеялась. Она, хоть и была отличницей, но отличалась такой весёлой натурой, что после всех этих дней оккупационного напряжения ей просто надо было посмеяться.

И вот что сказала Ульяна Громова:

— Вообще-то, Шанхай — это район Краснодона. Просто поселился там самым первым именно китаец. Он вылепил себе из глины да из соломы домик. Потом стали приходить туда иные люди, и тоже стали лепить эдакие домики. Называют их мазанками. Невзрачные они, гораздо хуже наших домов, но люди там, как и везде живут — и хорошие, и плохие. Между прочим, у нас здесь на Первомайке тоже есть мазанки. Не много их, правда, но в одной из них живёт Шура Дубровина. Вот она — замечательный человек…

— Это наша школьная учительница, — пояснил Толя Попов.

А Уля говорила:

— Да, Шура — человек необычайно твёрдой воли. Талантливая, непосредственная. Правильно Толя говорит: она наша учительница, но всего на четыре года старше, например, меня. А как она рисует! Видели бы вы её картины! Вот её бы хорошо было подключить к нашей деятельности, но Шурина лучшая подруга Майя Пегливанова рассказывает, что Шура сейчас совсем приуныла. Сидит в своей бедной мазанке и едва ли не плачет…

Ульяна печально вздохнула, но тут же страстные искры полыхнули в её бездонных очах, и она сказала:

— Ну ничего. Мы им ещё покажем. Заплатят они за наши слёзы…

Глава 14

Парад

— Володенька, Володенька, — просыпайся.

Нежный голос старшей сестры разбудил младшего брата Нины Минаевой, Володю.

Он зевнул, приподнялся; посмотрел сначала на оживлённое лицо своей сестры, а затем — на улицу, где только-только ещё пробуждался новый день.

Тогда Володя молвил:

— Ну и зачем ты так рано меня разбудила?.. Ведь сегодня воскресенье…

— Видишь ли, Володя, сегодня будет парад казаков…

— А-а, ну да, конечно, слышал о таком, — кивнул Володя.

— Ну так вот: я хотела бы, чтобы ты посетил это мероприятие, и внимательно за всем там следил, а потом бы мне рассказал. Договорились?

— Договорились, — кивнул Володя, который хоть и испытывал сильную неприязнь к врагам, но всё же и на их парад хотел поглядеть.

Но тут же он спросил:

— А сама то почему не пойдёшь?

— Не пойду потому, что я занята, — ответила Нина.

— Опять листовки будешь переписывать? — поинтересовался Володя.

— Тс-с, — прошептала Нина. — Разве же можно так свободно об этом говорить, когда весь город заполонили эти убийцы?

— Нет, — задумчиво произнёс Володя.

— А то, представляю себе: подойдёшь к кому-нибудь из своих знакомых уличных мальчишек, и скажешь: «А ты знаешь: моя сестра — она такая молодец, листовки пишет. А твою сестру потом возьмут и расстреляют».

Володины глаза округлились от ужаса, и он проговорил:

— Ну что ты, Нина! Конечно же, я никому об этом рассказывать не буду. Не подведу тебя.

— Хорошо. Я тебе верю. Ну а сейчас беги на этот парад, да смотри повнимательней, потом мне всё расскажешь…

* * *

Нине Минаевой действительно надо было переписывать антифашистские листовки, содержимое которых она придумала вместе со своей подругой Ниной Герасимовой. Потом написанный текст показали они Уле Громовой, которая, как человек очень начитанный, как мастер литературного слога, сделала несколько поправок, похвалила своих подруг, и пообещала, что и сама подключится к их деятельности.

Утверждение о том, что Ульяна была человеком начитанным, нисколько не отходит от правды, но это совсем не значит, что Нина Минаева или, например, её подруга Нина Герасимова — мало читали.

Известно было, что Минаева очень любит книгу «Как закалялась сталь», а также произведения Пушкина, Гоголя, Толстого, Горького, Гюго и многих других. Но главной страстью Нины Минаевой был всё-таки театр. Ещё до войны она мечтала хотя бы раз сходить в государственный театр, но её мечте так и не суждено было осуществиться.

Ну, ничего. Пусть в Краснодоне не было настоящего театра, но ведь можно слушать радиопостановки, где звучит игра любимых актёров, таких, например, как Ермолова, Качалов, Лемешев, Козловский, Тарасова и Москвин. И уж по голосам их вдохновенным, представлять, как они играют, и самой учиться: представлять себя в разных ролях, и вживаться в эти роли, и страдать и радоваться вместе со своими героями…

И было в мирные годы так: летними вечерами, когда стихал немного солнечный жар, Первомайская молодёжь выходила на улицу, там плясали и пели под аккомпанемент балалайки или мандолины. Но Нину Минаеву едва ли можно было увидеть на этих весёлых молодёжных собраниях. В это время Нина либо репетировала новые роли, либо читала.

Желая достичь большего, чем стать лучшей плясуньей и певуньей их посёлка, она записалась в драматический кружок, где вскоре стала одной из лучших актрис. Всегда такая весёлая, обходительная, сама невысокого роста, но с такими милыми маленькими ямочками на её пухленьких щёчках…

А видели Нину чаще всего в простом ситцевом платьице, уже даже и заштопанном, но тщательно выглаженном, и без единого грязевого пятнышка. Сменной одежды у Нины было совсем немного. Дело в том, что семья Минаевых осталась без отца, и все заботы об обеспечении Нины и двух её братьев: Володи и совсем маленького Сашеньки легли на плечи их малограмотной матери.

В 1941 году Нина закончила десятый класс и поступила на курсы медсестёр в местную больницу. Видела страдания раненных бойцов Красной армии, и сама страдала.

Она хотела уйти на фронт, и там, как и многие иные медсёстры, выносить раненных бойцов с поля боя, но не успела — пришли немцы.

Ненавистно было работать при оккупантах и, пусть косвенно, но на них — на врагов работать. От одной этой мысли Нина страдала. Но в это тяжёлое время, когда проходящие немецкие части грабили безостановочно, положение и без того то бедного семейства Минаевых сделалось критическим. Надо было либо работать, либо умирать с голода.

И Нина устроилась работать на базаре: торговала там всякой всячиной из ларька. Такой быт тяготил её: она прекрасно понимала, что, если вот она только и сделает за день, что поторгует на базаре, где ходят и мирные люди и полицаи, то этот день будет проведённым не только напрасно, но даже и с большим вредом.

Так что Нина спала мало: ночами она писала листовки, ну а рано утром, когда шла к базару: развешивала эти листовки где придётся: на заборах, на столбах, на стенах, или же просто раскидывала в людных местах, где их могли подобрать и прочитать.

А в это воскресное, августовское утро 42 года Нина могла бы и не будить своего младшего брата Володю, и не просить его идти, глядеть на парад казаков. Она могла бы и сама туда сходить, но… не пошла.

Она не пошла потому что она каждодневно видела этих предателей, этих пьяных полицаев, которые с наглыми мордами ходили по базару, и бранились, и всем своим видом пытались выразить, что они самые важные во всей вселенной существа, и снова бранились страшно, и придирались к самому незначительному проступку мирных граждан, и били за эти проступки безжалостно. Иногда подходили и к ларьку, где вынуждена была работать Нина, и, дыша самогонным перегаром, делали неуклюжие и пошлые комплименты, направленные на некоторые внешние проявления её красоты. И постоянно перемешивала эти комплименты такими словами, которые Нина никогда не читала в своих любимых книгах, но о значении которых догадывалась по интонации и по телодвижениям полицаев.

И эти существа, которых Нина уже при всём желании не могла называть людьми, вызывали в ней такое сильное отторжение, что уже при одном виде их пьяных морд, ей казалось, что она погружается в нечто нечистое, отравляющее её душу… И хотя бы в этот воскресный день Нине хотелось посидеть в одиночестве, и не только написать очередные листовки, но и почитать книгу, на страницах которой так духовно-тепло, так гармонично…

* * *

Володя Минаев прошёл на базарную площадь довольно-таки рано, но оказалось, что там уже собирались и готовились к предстоящему действу люди. Правда эти люди были не простыми гражданами-зрителями, а теми, кто должен был участвовать во вражеском параде.

Это были мужчины и старики, облачённые в белоказачью форму. Некоторых из этих предателей Володя видел раньше, некоторых — впервые, но он догадывался, что незнакомые ему люди пришли с ближайших хуторов. Пока что им было совсем немного, но подходили всё новые.

Неожиданно появился сосед Минаевых — старик Рытников, и Володя подивился, как же он изменился. Володя хорошо помнил Рытникова, в образе согнутого дедули с длинной, белой бородой, который, казалось бы, уже отжил своё, и только всё ходит, да ворчит что-то.

Теперь старик шёл гладковыбритым, в белоказачьей форме, которая казалась совершённо новой. Рытников шёл гордо, а за ним следовали два его сына с винтовками на плечах. Один сын был полицаем, второй — тайным агентом полиции.

Старый Рытников притормозил перед Володей и, хлопнув своей морщинистой ладонью мальчишку по плечу, усмехнулся, говоря необычайно тонким голосом:

— Пришёл, да?.. Ну, молодец! Полюбуйся на воинство новое! А потом и сам в него вольёшься! И Нинку свою давай агитируй…

Его сын, который видел Нину, и которому нравилась её внешность, добавил:

— Да, агитируй. Пускай лучше работает на нас…

Тут раздался окрик:

— Эй, казаки!

Рытников и его сыновья обернулись, вытянулись, и замаршировали к центру площади.

Оказалось, что к строящимся там казакам подъехал эсэсовец на лошади. И окружала его целая толпа полицаев, среди которых Володя узнал других своих соседей: полицая Назарова и Кулешова.

Причём окрикивал казаков и полицаев именно Кулешов, и они его слушались, и обращались к нему почтительно: «…Господин следователь».

И Володя Минаев подумал: «Ничего себе! А Кулешов то, гад такой в следователи у них выбился. А ведь казался неплохим мужиком! Он же в нашем Советском суде работал… и вот тоже оказывается — предатель…»

Тут Кулешов сказал что-то стоявшему рядом с ним казаку, и тот заорал во всю свою лужёную глотку:

— Смирно!!

Казаки вытянулись, полицаи повернулись к эсэсовцу, который, сидя на своём коне, возвышался над ними.

И эсэсовец на ломанном русском языке начал говорить:

— За службу есть вас благодарить… За выявление коммунистов преступника — благодарить…

— Ура! Ура! — прокричали казаки.

Володя Минаев огляделся, и понял, что помимо него, из зрителей присутствует лишь несколько мальчишек, да ещё какие-то случайные прохожие, которые глядели на это действо неодобрительно.

Заметил Володя, правда, и Толика Попова, о котором знал, потому что Анатолий учился в одном классе с его сестрой Ниной.

Так как в это воскресенье погода уже напоминала о приближающийся осени: солнце скрылось за густыми облаками, и дул прохладный ветерок, — то Анатолий был одет в плотный, чёрный пиджак, и светлые, широкие брюки. А рядом с Анатолием стоял ещё один незнакомый Володе паренёк, с чернявым лицом, и с тёплыми, умными глазами.

И Володя Минаев подумал: «Неужели и Толик — предатель? Неужели и он радуется?»

* * *

Да — Анатолий Попов радовался. Но радовался он тому, что этот парад предателей оказался сорванным: практически никто из Краснодонских жителей на него не пришёл. Он радовался тому, что парад оказался нужен только самим врагам…

А Боря Главан, который стоял рядом с Толей, говорил:

— Вот бы сюда пару гранат. Кинуть в самое скопление этих гадов. Так, глядишь, и избавили бы землю от этой мрази…

Перед казаками появился священник с огромным, округлым брюхом, и с заплывшими, красноватыми глазками потомственного пьянчужки. Он начал кропить предателей и палачей святой водой и благословить их на борьбу с коммунистами. Доносились, например, такие его слова:

— Делайте всё, чтобы нечисть красную выжечь… чтобы ни одного коммуняги не осталось… уж крушите их косточки, братушки, а бог за ваше правое дело всё вам простит!

Слова попа нравились и казакам и полицаям, и они лезли к нему целоваться.

Затем поп заорал: «На борьбу с врагом!» и этот нелепый, маленький парад двинулся по улицам Краснодона.

А на площади, где проходило всё это действо, был устроен маленький павильон, где все желающие могли фотографироваться. И неожиданно Боря Главан предложил:

— Послушай, Анатолий. А вот давай сфотографируемся, а?

— Да ты что?

— А что такого? Будет карточка на память о нашей дружбе. А то, — кто знает, когда в следующий раз такой случай выпадет.

— Хм-м, ну ладно, хорошо…

Они прошли в павильон. Анатолий уселся на стул, а Боря облокотился локтем на спинку стула за Толиной спиной.

Только их запечатлели, как в павильон ввалились сразу три пьяных полицая, и заорали…

Смысл их ругани сводился к тому, что раз Анатолий и Боря сфотографировались, так пускай убираются, и если не сфотографировались, то всё равно пускай убираются, потому что теперь будут фотографироваться они — полицейские.

Анатолий и Борис направились к выходу, а вслед им нёсся пьяный гомон полицаев, которые общались уже между собой:

— А к нам в полицию нового начальника прислали.

— А-а, слыхал… слыхал — Соликовким зовут.

— Да. Говорят — зверь мужик. За малейшую провинность своих же бьёт.

— А!.. С таким не побалуешь!

— Вот интересно, если он своих же бьёт, то что же с коммуняками делает?

— Да уж какой если комуняга к Соликовскому попадёт, так будет о смерти просить, да нескоро смерти дождётся. Уж Соликовский жилы то умеет тянуть. Он на это дело мастер…

Глава 15

Соликовский

Это было в маленьком хуторке, за сорок лет до начала Великой Отечественной войны.

Мазанка, грязная и неказистая, с тёмными, потрескавшимися стенами, с вечно залепленными грязью окнами, напоминала труп какого-то доисторического ящера, который всё гнил-гнил, и никак не мог окончательно разложиться.

И, если бы кто-нибудь мог заглянуть в эту мазанку, то увидел бы грязный, вонючий лежак. Там, свернувшись под изодранным одеялом, в духоте лежал кто-то. Раздавалось его слишком частое, болезненное дыхание. Иногда из под одеяла слышался словно бы бредящий злой мальчишечий голос: «Да чего вы… чего вы..».

Вдруг скрипнула дверь, и с громким, пьяным хохотом в комнату ввалились некрасивая, жирнолицая казачка, нос которой был когда-то разбит и свёрнут, а под глазом желтел синяк. От казачки сильно несло спиртным перегаром. Сразу же следом за ней ввалился мужик с необычайно белым лицом, и без одного глаза.

В самой грубой форме он потребовал немедленного соития, и уродливая казачка в такой же грубой форме ответила согласием и, задрав юбку, обнажила свой необъятный, покрытый красными прыщами зад.

Тут мужик с белым лицом икнул, и заявил, что под одеялом в углу кто-то лежит и смотрит на них. Уродливая казачка захохотала громче прежнего и прохрипела:

— Так это Васёк, выродок мой. Не обращай на него внимания. Он — никто…

Но мужик, хоть и был пьян, спросил:

— А если папаше своему доложит?

— А если папаше своему доложит, так я его своими руками удушу, мразь такую…

Она подошла, и глядя своими мутными глазами на злой мальчишеский глаз, который уставился на неё из-под одеяла, закричала:

— Слышишь ты, Васька?! Ты лежи там и не дрыгайся… Ты помни: что и родился ты случайно. Ты нам такой не нужен. Слышишь — не нужен! Ну, чего глазами своими звериными уставился на меня. У-у, волчонок!..

И, размахнувшись, ударила ногой по одеялу, и по лежавшему под ним мальчишке.

Одноглазый мужик, покачнулся, начал стягивать штаны, и крикнул:

— Э-эй, ну кончай ты с ним! Иди сюда…

Тут пьяная казачка взвигнула:

— А давай прямо на нём!

— Что? — переспросил мужик.

— Ну на этом одеяле, под которым это отродье лежит. Понимаешь? Сверху! А он там под нами, под одеялом пусть задыхается. Ну что?

— Да ну тебя… Нет.

— А я уже других приводила. Мы как-то делали так.

— Нет. Вон же у тебя другой лежак в углу. Туда пошли…

— Ладно…

…Через некоторое время одноглазый мужик сказал:

— Я так не могу. Чувствую: смотрит он на нас. Выведи его.

Огромная, голая, вся состоящая из трясущихся жировых складок, воняющая тленом казачка выхватила мальчишку из-под его одеяла и, бранясь, выставила его на улицу.

* * *

Прошло несколько дней, и вот серым дождливым вечером в эту богом забытую мазанку ввалился отец семейства: громадного роста казак по фамилии Соликовский.

Его, заросшее щетиной лицо, весьма напоминало лицо волка, выпученные, яростные глаза выражали зверство, злобу и больше ничего. К тому же он был сильно пьян. Он ввалился в мазанку, сжимая в своей огромной ручище плеть, и в первую очередь сильно ударил уродливую казачку этой плетью по спине.

Та громко вскрикнула, выругалась, и, обернувшись к нему, спросила:

— Ты чего бьёшь то?!

— Ах, ты гнида! — заорал старший Соликовский, и, схватив казачку за подбородок своей огромной ладонью, с силой сжал её.

Та попыталась вывернуться, но Соликовский крепко её держал, и рычал:

— Мне сосед Тришка доложил — ты опять, сучка, к себе мужиков водила!

— Нет-нет, не водила. Вон Васька тебе скажет. Ведь правда, Васька, не водила?

Из-под грязного одеяла, которое дыбилось в углу, не раздалось ни единого звука. Но оттуда глядел злой мальчишечий глаз.

Глава семейства, тряся казачку за подбородок, ревел:

— А с Васьком у меня особый разговор будет! Ведь я ему тоже подарочков принес!

Старший Соликовский оттолкнул казачку и тут же, сжав свой огромный, поросший чёрным волосом кулак, ударил её в подбородок. Казачка взвизгнула, повалилась на пол, но затем приподнялась на дрожащих локтях и, сплёвывая кровь, завизжала:

— Понапрасну бьёшь!

— Молчи! Молчи! — заорал Соликовский, и с силой ударил её своей одетой в тяжёлый и вонючий, грязный сапог ногой в бок.

Казачка закричала, но после следующего удара уже примолкла. Теперь она часто сплёвывала кровь, и тяжело дышала. Вместе с её болезненным дыханием вырывались слова:

— Ну, Васька, ну скажи же папаше правду… ведь не водила… не водила никого…

И тогда одеяло взвилось, и из-под него выскочил мальчишка, одетый в какую-то дрянь. Был он очень высок, и широк в кости; грубое его лицо выражало глубокую, совсем недетскую злобу. Страшно было глядеть на его совершенно безумные глаза…

Мальчишка остановился посреди комнатушки, и проговорил:

— Водила она.

— Сколько?! — глядя на распластавшуюся на полу казачку, проорал старший Соликовский.

— Пятерых! — злобно рявкнул Васька.

— А-а, ну вот тебе! И р-раз! И два!! И…

Старший Соликовский пять раз ударил ногой свою жёнушку, после чего та, уже неспособная хотя бы пошевелиться, кашляя кровью, осталась лежать возле стены.

Соликовский прорычал:

— А ну, Васька, поди сюда.

Мальчишка подошёл, и отец заорал на него:

— Ты что ж это мамашу свою предаёшь?!

Васька ответил угрюмо:

— Она того заслужила.

— А-а, ну так ты тоже кое-чего заслужил!

И отец начал бить Ваську Соликовского кулаками по лицу. Мальчишка пытался загородить лицо руками, но отец отводил его руки, и снова бил Ваську по лицу. Наконец он сбил мальчишку с ног, и тот повалился рядом со своей мамашей.

Отец схватил его за шкирку и, сотрясая, и, нанося новые частые удары, потащил к двери.

— Да что вы… да что вы! — заорал вдруг Васька.

Но отец уже распахнул дверь, и выкинул его во двор, под холодный осенний дождь. Заорал ему вслед:

— Вот помокни, да помёрзни там! Ишь какой — мамашу свою выдавать вздумал! Я ж тебя совсем забью, гад ты такой!

* * *

Ни разу в последующие годы Василий Соликовский так и не понял, что именно та дождливая, холодная ночь и была самой главной в его жизни.

Конечно, и всё предшествующее той ночи имело значение, — и противоестественное его существование в этой мазанке, рядом с существами, которых можно было назвать как угодно, но только не родителями; и побои; и голод, и то, что он не знал ни ласковых слов, ни материнского тепла…

Но всё же именно в ту ночь Василий Соликовский вступил на путь своей духовной гибели.

Он, вытирая разбитое лицо, и сплёвывая кровь, забрался под телегу, неподалёку от мазанки. Под телегой тоже было грязно и холодно. Васёк ругался теми словами, которые часто слышал от своих мамаши и папаши…

И тут он услышал попискивание. Оглянулся, и увидел, что это маленькая собачка, с примостившимися к её боку щенятами, лежит на сухом месте возле колеса. Васёк увидел её умильные, и совсем человеческие глаза, которые смотрели на него с такой тёплой проникновенностью, которую он никогда не видел у своих родителей.

Ясно было, что собачка голодна. Она помахивала своим хвостиком, и издавала такие попискивания, словно бы просила: «Дай покушать мне, и моим деткам. Пожалуйста…»

Большая ладонь Васьки Соликовского как то сама собой полезла в его карман, и там он нащупал булку с мясом, которую он ещё днём свистнул из материной стряпни. Мамаша старалась, делая эти булки, и мяса в них наложила много — это чтобы задобрить своего муженька, который всегда возвращался из города в зверском настроении.

Вот Васька поднял булку к самому своему лицу, и замер. Он был слишком глуп, чтобы дать название тем двум огромным чувствам, которые разделили его сердце надвое. Но одно из этих чувств было жалостью, а другое — злобой.

Но, чтобы удержать чувство жалости, Ваське требовалось некоторое духовное усилие; а вот чтобы перейти на сторону злобы, надо было делать только уступки — в данном случае, просто двигать челюстями, пережёвывая булку.

И он съел всю булку с мясом. А потом, глядя на собачку и её щенков, разъярился. Дело в том, что собачка напоминала ему о какой-то опущенной возможности, и именно эту собачку винил он в этом опущении.

Он ухватился своими сильными руками за выпирающие из днища телеги доски, и дёрнул телегу так, что её колесо защемило хвост собачки. И собачка завизжала.

— А-а, визжишь! — обрадовался Васька.

Ударами ног он выкинул щенят под дождь. Собачка попыталась вырваться, броситься за своими детёнышами, но защемлённый хвост не давал ей этого осуществить.

Васька тоже выбрался из-под телеги. Он нашёл какую-то палку, и этой палкой начал бить собачку. При этом он кричал:

— На! Получи! Мамаша! Вот тебе — мамаша!..

Вскоре собачка перестала дёргаться. Тогда Васька подхватил её окровавленное тельце и бросил в канаву, где бурлила грязь, туда же он сбросил и щенят…

Затем он вернулся под телегу и уже не терзаемый угрызениями совести, заснул. Правда, ему ничего не снилось.

* * *

Можно было бы подробно рассказать о том, как через пару лет Васька Соликовский вместе со своим дружком, поймал одного паренька из соседнего хутора, и как они над ним издевались, как потом, едва живого, окровавленного оставили привязанным к дереву…

Можно было бы подробно рассказать, как уже во время Гражданской войны здоровенный казак Василий Соликовский стал атаманом одной из Петлюровских банд, и как вместе со своими сподручными вбивал гвозди в плечи пойманных красноармейцев…

Можно было бы рассказать, как уже после Гражданской войны, ему, существу в общем-то изворотливому, удалось на время затаиться, а потом неплохо устроиться на одной из шахт Донецкого района, где он работал десятником.

И о том, как он нашёл себе жёнушку, которая была воплощением его самого, но только в женском теле — тоже можно бы рассказать…

Но всё это были только новые и новые шаги на тёмном пути того духовного разрушения, который Соликовский избрал для себя в ту ночь, изуродовав и убив беззащитную собачку и её детёнышей…

* * *

И Соликовский и его жена с огромнейшим нетерпением ждали прихода фашистов.

И как только оккупанты пришли, огромный, одетый в старую казацкую одежду мужик заявился в гестапо, и там, показывая свои похожие на молоты кулаки, заявил своим хрипящим и свистящим, похожим на завывания чудовищного змия голосом:

— Готов служить вам! Готов на всё!

И он действительно был готов на всё, и показал такое усердие в истязаниях и убийствах людей, что гестаповцы наградили его — назначили начальником Краснодонской полиции.

Глава 16

Диверсанты

Витька Лукьянченко не мог рассказать пришедшему к нему Вите Третьякевичу о подпольных группах Первомайки; просто потому, что он не знал, кто в эти группы входит. Но, однако, он знал, что такие группы существуют, так как до него доходили слухи о распространяемых ими листовках…

Прошла ночь, и Витя Третьякевич проснулся, поднялся с кровати, предоставлённой ему Лукьянченко, и прошёлся к столу, где лежали написанные накануне Лукьянченко листовки. Приоткрыл ставню — свежий ветерок ворвался в комнатку. Витя, нахмурившись, начал читать. Тут и Лукьянченко проснулся и, приподнявшись, спросил:

— Ну как тебе наша листовочка?

Витя Третьякевич ответил:

— Вот в том то и дело, что не листовка это, а листовочка. То есть, содержимое вроде бы правильное: саботировать приказы немецкого командования, и вообще — всячески бороться с захватчиками, но и написано коряво, и грамматических ошибок много. В общем, с одной стороны хочется сказать — молодцы вы, что хоть какое-то сопротивление оказывается, а с другой стороны — всё это пока что напоминает детский сад… Ведь у врагов наших — и дисциплина жёсткая, и…

— Ну, да как же — дисциплина у них жёсткая! — хмыкнул Лукьянченко. — Сколько раз пьяных полицаев видел, а уж как солдатня их себя ведёт — думаю, не стоит рассказывать.

— Так то оно, конечно так, но пойми, и этих пьяных полицаев в узде держат; и соглядатаев и тайных агентов много на полицию работают. В общем, много можно плохого и про немецкую армию говорить: и про их зверства, и про бездушие их, но ведь если бы не было у них порядка, так разве смогли бы они до нашего Краснодона докатиться?

— Нет, — вздохнул Лукьянченко.

— Вот и я про то же. А у вас что за организация: даже не смогли наладить связь с Первомайцами!.. Я уж не говорю о других посёлках… Ведь наверняка же, не только в городе Краснодоне, но и, например, в посёлке Краснодоне собрана антифашистская группа. Там ведь тоже очень хорошие ребята живут. Например, Коля Сумской…

Лукьянченко слушал Виктора Третьякевича, как заворожённый. Ведь уже говорилось, что пятнадцатилетний Лукьянченко почитал Виктора едва ли не самым главным человеком в Краснодоне. И вот его предположения получали подтверждение… Лукьянченко даже казалось, что Виктор сможет сделать так, что Краснодонская молодёжь, да и взрослые сплотятся в такую мощную организацию, что они просто выметут захватчиков из родного города, и никогда их уже и близко не подпустят.

И причиной таких мыслей была не только детская наивность Лукьянченко, но и та огромная энергия, которая исходила от Виктора Третьякевича.

И вот Лукьянченко проговорил:

— Послушай, Витя, а ведь я теперь в группе Тюленина, как и другие ребята листовки распространяю, но… пока что у нас больше не было таких операций, как поджог бани. И я очень жалею, что тогда с ребятами не был. Ведь, когда в следующий раз какой-нибудь такой поджог будет, меня возьмут, правда?

— Возможно. Я не могу ничего обещать. Всё будет зависеть от обстоятельств. Во всяком случае, если будет надобность что-либо поджигать, мы эту операцию тщательно спланируем…

Мать Лукьянченко принесла им покушать, и это был совсем небогатый завтрак, так как их семья, как и большинство не поступивших в услужение к врагу Краснодонских семей жила впроголодь.

Виктор Третьякевич поблагодарил её, и произнёс:

— Не хотел бы вас разорять, вот у меня и свои кушанья есть…

И он раскрыл принесённый им из Ворошиловграда мешок, в котором оставалось ещё довольно-таки много еды потому, что в дороге он экономил, зная, что еда сейчас — редкость…

Поели все вместе, затем Лукьянченко спросил:

— Ну что, Вить, — отвести тебя к Тюленину?

— К Тюленину то я и сам дорогу найду. Как-никак, а наши мазанки по соседству стоят. Ты вот лучше скажи: кого ещё из надёжных ребят, которые в группу Тюленина не входят, ты в городе видел?

— Э-э… А во! Васю Левашова! Я то с ним мало знаком, но знаю, что вы с ним в одном классе учились…

— Ага. И даже за одной партой сидели, — улыбнулся Витя Третьякевич. — Это хорошая новость. Вот к Васе то Левашову я в первую очередь и зайду, ну а потом уж и Тюленина навещу. Ну, я свои вещички пока у тебя оставлю… Договорились?

— Конечно, конечно, — кивнул Лукьянченко. — Можешь пока у меня пожить.

— Так и сделаю, но надолго не задержусь, потому что скоро пойду за родителями в Ворошиловград, и уж с ними вернусь окончательно…

* * *

Вскоре Витя Третьякевич подошёл к домику Василия Левашова.

Это был аккуратный, светлый, но, в общем-то, стандартный для Краснодона домик. За плетнем виделся подпорченный оккупантами садик, а на самом крыльце дома сидел, и играл на губной гармошке немец.

И, когда Витя зашёл в садик, этот немец не обратил на него совершенно никакого внимания, а продолжил сосредоточенно и меланхолично играть на своём инструменте…

Глядя на этого немца, Третьякевич вдруг почувствовал, что этот солдат скоро окажется на передовой, и его там убьют. И тогда в Витиной груди всколыхнулось чувство не то что жалости — ведь не мог же он испытывать жалость к врагу! — а возмущение в отношении той тёмной силы, которая породила всё это, и уродовала души людей, и гнала их на бойню.

Витя обогнул этого безразличного к окружающему немца, поднялся на крыльцо и постучал в дверь.

Дверь сразу же, будто его ждали, распахнулась, и на пороге перед собой Третьякевич увидел Василия Левашова.

Тот, увидев Виктора, вскрикнул от радости и удивления:

— Витя! Ну, как же я рад тебя видеть!

Лицо Василия выражало такую огромную волю, что, казалось, просто не существовало такой силы, которая могла бы его сокрушить.

А Витя Третьякевич сразу заметил, что за прошедшее с их последней встречи время, Василий сильно исхудал.

Левашов говорил:

— Ну, проходи-проходи. Думаю, у нас есть о чём поговорить, и этот разговор не для посторонних ушей.

И они прошли в ту маленькую комнатку, где жил Вася Левашов. Витя помнил, что до войны в этой комнатке умещалось много книг, а на полках стояли искусные, вырезанные из дерева самим Василием, а также и его двоюродным братом Сергеем фигурки солдатиков. Теперь почти ничего от этих богатств не осталось. Одна разбитая полка лежала в углу, а на стенах остались пятна от какой-то гадости.

Проследив за Витиным взглядом, Василий произнёс:

— Сейчас у нас всего два немца живут. Вроде бы и не мешают нам особо, но раньше, в августе, когда меня ещё в Краснодоне не было, поселилось в доме толи шесть, толи семь солдафонов. Так они родных моих в сарай согнали, а сами творили в доме, всё, что им было угодно. Вот от них то и разрушенье такое в комнате осталось… Я, конечно, что мог прибрал — видел бы ты, как здесь всё было загажено, когда я только вернулся… А, впрочем, Витя, о чём мы говорим! Ведь же я тебя очень рад видеть! Ты давно в Краснодоне?

— Нет, только вчера из Ворошиловграда вернулся…

— А-а, из Ворошиловграда! Ну, конечно же! Там в последний раз и виделись. Дело в мае было, да?

— Да. В мае. Но после этого мне довелось и в партизанах побывать, но, впрочем, Василий, о себе я тебе попозже поведаю, а пока ты рассказывай…

И вот они уселись друг напротив друга в маленькой комнатке, возле приоткрытого окна, в которое вливались трели беспечных птах, а также — отдалённые выкрики немцев, и Вася начал рассказывать.

* * *

Как уже говорилось, Василий Левашов и Витя Третьякевич знали друг друга со школьной скамьи.

Расстались они в ноябре 41-ого года, когда Витя, вместе с семьей своего старшего брата Михаила, переехал в Ворошиловград. Но уже в апреле следующего года вновь встретились.

Дело в том, что Василий Левашов, вместе со своим двоюродным братом Сергеем Левашовым, с Любой Шевцовой, и с ещё одним Краснодонским пареньком по имени Владимир Загоруйко, был направлен в Ворошиловградскую школу подготовки партизан и подпольщиков на курсы радистов.

Учились они прилежно. И, например, Володя Загоруйко даже получил следующую характеристику:

«ЗАГОРУЙКО ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ

1925 года рождения, уроженец г. Краснодона Ворошиловградской области, члена ВЛКСМ с 1940 года, из рабочих, учащийся.

За время учебы на курсах радистов с 10 апреля по 17 мая проявил себя как исключительно добросовестный и активный слушатель. Относился к учебе с большим желанием и упорством.

Усвоил досрочно программу курсов. Отлично усвоил прием на слух и передачу на ключе, а также элементы радиообмена. Элементы радиотехники и радиоаппаратуры давались ему несколько труднее. Активно участвовал в общественной работе. Был членом комитета комсомольской организации.

Пользовался большим авторитетом среди слушателей.

Может быть использован в партизанском отряде в качестве радиста совместно с товарищем, знающим радиоаппаратуру».

Фронт быстро приближался, и недавно закончившие обучение подпольщики были поделены на несколько групп. Одна из этих групп, в которую входил Василий Левашов и его двоюродный брат Сергей, была заброшена в тыл врага, для проведения диверсионных операций. Вот только не успели они воспользоваться рацией.

По-видимому, ещё в Ворошиловградской школе находился немецкий шпион… Врагам стало известно о приблизительном месте высадки диверсионной группы, и партизаны попали в засаду.

Завязался жаркий бой. Все силы были направлены на то, чтобы прорваться к ближайшему лесу. Приходилось надеяться на свои ноги, а громоздкая рация значительно мешала в передвижении, так что решено было её уничтожить…

Многие бойцы погибли, многие попали в плен, но Василию и Сергею Левашовым удалось скрыться. Отлежались в балке, а затем, уже под покровом сумерек, посовещались и решили идти к Краснодону.

Долгим и тяжёлым был этот путь. Шли они по захваченной врагами земле, и повсюду видели ужасы войны. Вот набредут на какой-нибудь хуторок. А хуторок то и до войны был — десять хат, да и те от старости в землю вросли. А теперь — сожжённые хаты. А где же жители? А вон и жители — за шею подвешенные на деревьях болтаются. За что их повесили? Быть может — за связь с партизанами, а, может — и просто в качестве устрашения.

А бывало и так: зайдут Василий и Сергей в какой-нибудь хутор, а там, на постое, фашисты. И такой хутор лучше поскорее пройти, потому что Левашовых запросто могли арестовать и отправить в лагерь военнопленных.

Но бывали и такие хутора, в которых немцев вроде бы и не было, но имелся оставленный немцами староста, или же просто соглядатаи — которые могли донести на подозрительных лиц в полицию. В общем, нигде не было безопасно, но именно в свободные от немецких войск хутора заходили Левашовы.

Ведь им нужна была хоть какое-то питание, и они вынуждены были просить еду у женщин. Ведь женщин, на таких хуторах было больше всего — мужчины как и всегда воевали, а женщины как и всегда страдали, томясь неведением о судьбах своих милых, и страхом перед той грубой, первобытной силой, которая их окружала, и против которой уже практически не осталось никаких законов.

Конечно, Левашовы сговорились, что не будут ничего говорить о том, кто они на самом деле, но женщины, глядя на них, как-то всё понимали, и упрекали, обводя взором разорённое своё хозяйство:

— Что ж вы бросили нас, оставили под немцем! А теперь — корми вас!

Но всё же кормили. И, несмотря на то, что ни разу за всё это время Левашовы не наелись досыта — кормили щедро, ведь и сами эти женщины жили впроголодь…

И, наконец, 5 сентября двоюродные братья Левашовы вернулись в Краснодон.

* * *

Витя Третьякевич внимательно выслушал рассказал Василия Левашова, и произнёс:

— Что ж, хорошо. Ну а что ты делал после своего возвращения?

— Встречался с Жорой Арутюнянцем.

— Знаю, — кивнул Витя, — Он в школе имени Горького учился. Ответственный такой комсомолец.

— Да. И не даром — ведь он берёт пример со своего старшего товарища Вани Земнухова.

— Ваню-то я хорошо знаю, — обрадовался Витя. — Вот это отличный парень! Уж такой ответственный, уж такой деловой. Не думаю, чтобы он при оккупантах сложа руки сидел. Вот бы с ним встретиться!

— И скоро встретишься, — заверил его Вася Левашов. — Мне Жора сказал, что они замышляют вполне определённую деятельность…

Тут Вася замолчал, и покосился на улицу. Там стремительно, со злыми, сосредоточенными лицами шли полицаи.

И Вася молвил:

— Вот барбосы проклятые: опять кого-то арестовывать пошли!

— Знать бы кого, — вздохнул Витя.

— Так скоро и узнаем, — ответил Левашов.

— Это каким же образом?

— А дело в том, что сейчас в полицию два человека устроились, которые, в общем-то наши люди.

Третьякевич нахмурился и переспросил:

— То есть как это в полиции могут быть наши люди?

— Ну ты Толика Ковалёва помнишь?

— Ну а как же — вместе всё-таки учились. Первый силач-физкультурник в нашем классе был…

— Ну а Мишку Григорьева помнишь?

— Да. Помню был у нас членом стрелкового кружка.

— Ну так вот: и Ковалёв и Григорьев сейчас в полицию работать устроились.

— Как же их так угораздило?

— Да ты не думай, что они с врагами заодно. Совсем даже наоборот. Ну, ты же их сам знаешь: хорошие они ребята. А в полицию они пошли, чтобы нашим людям, которые там в камерах сидят, помощь оказывать. Ведь, знаешь, заключённых в полиции голодом морят, а вот, например, Ковалёв или Григорьев могут им дополнительно покушать принести, я уж не говорю о том, чтобы записку передать.

Витя Третьякевич проговорил, задумчиво:

— Здесь, конечно, могут быть кое-какие преимущества, но, всё равно — очень не нравится мне, что комсомольцы даже и с благими намерениями устроились работать в полицию. Ведь сам по себе этот факт — уже пятно на комсомол… И вот, например, если им скажут: давай, молодцы, поезжайте, да вяжите какого-нибудь подозреваемого, а для нас — хорошего человека. Так что же им делать: арестовывать?

— Нет. Бежать и предупреждать такого человека.

— Много они так набегают, и многие их полицейским предупреждениям поверят! — с сарказмом произнёс Витя. — А если скажут: «Вот мы уже арестовали коммуниста-подпольщика, только он ни в чём не сознаётся. Ну ничего — вы ему давайте-ка жилы тяните. Вот вам и проверка будет». И что же тогда этим Толику и Мишке делать? Жилы из пленного тянуть?

— Нет, конечно. Что ты! — ужаснулся такой перспективе Василий Левашов.

— Вот и я про то же. И не думаю, что удастся как-нибудь серьёзно зацепиться за работу в полиции. Придётся бить фрицев со стороны, а не изнутри. А с Ковалёвым и с Григорьевым я серьёзно поговорю. Возможно даже придётся их пристыдить. Ну, да ладно. Мне вот интересно, что тебе известно о других ребятах, которых с тобой в Ворошиловградской школе учились?

— Про Володю Загоруйко мне известно, что он вместе со своей группой был заброшен в район Днепропетровска. Но на них тоже была устроена засада. Неравный бой завязался, но Володе удалось уйти…

— Подожди-подожди. Да ты так рассказываешь, будто сам с Володей общался.

— А как же! — улыбнулся Вася Левашов. — Ведь он уже заходил ко мне. Тоже вернулся в эти края. Сейчас живёт в хуторе Водяном, у родителей. Ну ты знаешь — это неподалёку от Краснодона.

— Да. И что же Володька? Готов к борьбе?

— Конечно — готов. Так и рвётся в бой, и ждёт только, когда всё это будет должным образом организовано.

— Скоро, очень скоро всё организуем, — энергично кивнул Третьякевич. — Ну а что про Любу Шевцову известно?

— А про Любушку нашу я знаю, что по заданию оставалась она в самом Ворошиловграде…

— Э-эх, жаль с ней там не встречался! — вздохнул Витя.

— Но она уже здесь заявилась.

— Как так?

— А вот недалече как сегодня видел её в клубе имени Ленина. Как раз собирался об этом ребятам нашим сообщить. Да вот ты первым подоспел…

— Ну а ты к ней сам подошёл? Заговорил?

— В том то и дело, что нет… Понимаешь ли, Витя, она там была не одна, а с немецкими офицерами. Они её окружили, и разговаривают, и шутят, и смеются, а она на их шутки смехом отвечает, и говорит с ними по-немецки да так резво…

И дальше Василий Левашов заговорил уже каким-то извиняющимся тоном, стараясь не глядеть на Витю Третьякевича:

— Я ведь очень хорошо Любу Шевцову знаю. Она такая девушка замечательная… такая… Но… я уже столько предательства насмотрелся. Хотя бы то, как наши группы диверсионные завалились — ведь и тут без предательства не обошлось. А Люба… Ну что же она здесь, в Краснодоне делает, тогда как её — я точно знаю! — оставляли для партийной работе в Ворошиловграде? В общем…

Василий замолчал, потупив голову, и сжал кулаки.

Тогда Витя Третьякивич понимающе кивнул, поднялся и быстро прошёлся по этой маленькой комнатке, приговаривая:

— Да — сначала надо будет Любу проверить… Вот сейчас же, время понапрасну не теряя, и пойдём в клуб Ленина. Там, может быть, ещё и встретимся с ней…

— Хорошо, — кивнул Вася Левашов. — Только ты в сторонке стой, а я к ней подойду… Ну а там уж посмотрим на её реакцию…

Когда Витя и Вася вышли из дома Левашовых, неожиданно налетел порыв холодного ветра — принёс в себе одинокий, увядший листок. Этот листок прокружился в воздухе, и вдруг прилип к шее Вити Третьякевича. И Витя вздрогнул — листок оказался холодным и мокрым.

И вспомнился Вите детский сон, описанный им в школьном сочинении: о том, как гулял он по тёмному осеннему лесу, и как холодный листок прилип к его шее. Он стал отлеплять его и проснулся — оказывается, это мама его будила, говорила, что пора собираться в школу.

И теперь, отлепляя этот листок, Витя подумал, как хорошо было бы проснуться в своей комнате, и начать собираться в школу, или в университет — не столь важно, куда. Главное, чтобы не было войны. Но, к сожалению, война была в реальности, а не во сне…

Глава 17

Люба

Клуб имени Ленина являл собою вытянутое дощатое строение; внутри которого имелась сцена, предназначенная для театральных представлений. Но там же, впрочем, показывали и фильмы: перед сценой опускался занавес и на него проецировалось изображение. Конечно, захватчикам не понравилось название клуба, и они уже переименовали его в летний театр. Развесили там свои флаги, и начали крутить фильмы в основном пропагандистского толка.

Возле клуба часто можно было видеть немецкую солдатню. Захватчики старались приходить к этому «культурному» центру, по крайней мере, не в таком расхлёбанном виде, в каком появлялись на Краснодонских улочках. Возле клуба они почтительно вытягивались перед своими хозяевами-офицерами, которые подъезжали на тщательно вымытых, не их, не офицерскими силами легковушках.

И вот из этих легковушек выходили подтянутые, а иногда и вовсе не подтянутые, а обрюзгшие немецкие офицеры. Но независимо от того, были ли эти офицеры подтянутыми, или же обрюзгшими — они часто шли под ручку с молоденькими девицами, ярко накрашенными, в броских платьицах. Такие девицы пронзительно, с истеричным чувством смеялись над каждой, даже и самой плоской и пошлой шуткой, которую им могли преподнести эти военные люди. Но даже для минимального общения между офицерами и этими дамочками нужен был переводчик, потому что эти дамочки не приехали с немцами из Германии, но пристроились к ним уже на захваченной территории.

Конечно же, дамочки эти считали себя правыми, и могли даже привести сколько то аргументов в пользу своей правоты. Ведь, в конце-то концов, любой человек, служащий той или иной внешней или своей внутренней системе убеждён в своей правоте. И, конечно же, эти дамочки никогда бы не признали, что хотя они и не бьют, и не ломают никому кости, но они в наиглавнейшем, в духовном плане ничем не лучше полицаев, которые и били, и ломали кости.

И вот именно среди таких намалёванных, весёленьких девчушек, которые крутились возле офицеров с хорошим жалованием, и увидел Василий Левашов Любку Шевцову…

Вместе с Витей Третьякевичем подошли они к клубу имени Ленина, и присели на лавочке в тени от тополя — стали выжидать, когда окончиться очередной киносеанс…

Наконец двери раскрылись. Из зала, моргая глазами, выходили в основном солдаты, но также и офицеры с теми самыми, описанными выше дамочками.

И вот вышла Люба Шевцова. Возле неё крутились два офицера: один высокий, который всё время улыбался, а другой — низенький — хмурился, и постоянно вытирал желтоватым платком свой лысый затылок.

И вот что заметили и Вася Левашов, и Витя Третьякевич: Любка хоть и смеялась, хоть и сама говорила много на немецком, но постоянно, с какой-то неуловимой, стремительной грацией умудрялась держать дистанцию между собой и этими офицерами. То есть, она даже и не дозволяла, чтобы они дотрагивались до неё, и, как бы проворно не тянул длинный, улыбающийся офицер к ней свои подрагивающие руки, она каждый раз увёртывалась.

Когда они достаточно приблизились, то и Вася Левашов и Витя Третьякевич смогли разглядеть то, что немецкими офицерами оставалось незамеченным — это была лёгкая тень внутреннего отвращения, которая вновь и вновь появлялась на Любкином лице.

И уже можно было расслышать то, о чём они говорили. Офицеры предлагали заглянуть к ним на квартиру, и отведать вместе с ними отменного варенья, а также — приготовленное из местной птицы, но по специальному немецкому рецепту жаркое. На это Любка отвечала, что, в общем-то, такая трапеза была бы ей приятна, но она всё-таки боится нападения партизан, и уточняла, смогут ли немцы обеспечить ей достойную охрану. Те отвечали, что, конечно же смогут, а Любка уточняла, сколько в городе солдат, сколько ещё ожидается к прибытию, какие именно части и по каким дорогам они идут.

Офицеры легко выбалтывали то, что им было известно, потому что эта юркая девушка не вызывала в них никаких опасений. Ну, а то, что она такая недотрога — даже и распаляло их, потому что они были уверены, что всё это искусная игра, и что эта девица останется с ними до конца.

Но они очень ошибались. Только эта девица шла с ними, и вдруг… со стороны раздался негромкий, и как бы смущённый окрик:

— Люба!

И эта белокурая девушка остановилась, оглянулась…

Она увидела Васю Левашова, с которым вместе училась в Ворошиловградской школе подготовки партизан и подпольщиков. Он стоял неподалёку от тополя и смотрел, казалось, прямо в её душу своими проникновенными, умными глазами.

И тогда, в одно мгновенья Люба вся просияла — душевный, яркий свет хлынул и голубых очей её, и из каждого плавного и стремительно движения её ладного тела. Это было такое искреннее, такое огромное преображение, что, казалось — вот хлынул фонтан сияющего счастья.

И те немецкие офицеры, которые до этого сопровождали Любку, сколь ни были они отуплены войной, всё же поняли, что девушка эта совсем не такая простая, как им казалось вначале, и что они про неё ничего не знают.

А Любка Шевцова, уподобившись лёгкому порыву ветерка, в которым голубыми просветами в небо сияли её очи, подскочила к Васе Левашову, и крепко его обняла, говоря с тем искренним, ласковым чувством, которое от неё никогда не слышали немецкие офицеры:

— Вася… Васенька… ну вот и увиделись наконец-то. А я ведь так по тебе соскучилась!

И после такого признания уже никаких сомнений в Любкиной искренности у Васи Левашова не осталось.

Ему казалось даже и не важным уже, каким именно образом Любка попала в Краснодон; главное — она перед ним всю душу свою раскрыла, и Левашов видел, какая у неё чистая и ясная душа.

А что касается двух немецких офицеров, то они остановились поблизости, и смотрели на Любку со смешанным чувством изумления и раздражения. И тот, который был высоким и часто улыбался, произнёс на ломанном русском:

— Фроляйн поидёт с нам? Си?

— Нет — не си! — выкрикнула Любка, и топнула своей изящной, украшенной лакированной синей туфелькой ножкой.

И, когда она обернулась к офицерам, то в её глазах выразилось такое глубокое презрение и такое могучее властное чувство, что те отдёрнулись, повернулись, и быстро пошли прочь. Они не оглядывались, они не смотрели даже друг на друга. Они сами себе не решались признаться, что они сильно, до дрожи в коленях боялись этой изящной девушки, за которой совсем недавно увивались.

А Люба вновь смотрела своими сияющими, нежными и чистыми глазами прямо в лицо Васи Левашова — смотрела, не отрываясь, и говорила:

— Вася, я тебя очень-очень рада видеть! Знал бы ты, как я соскучилась по своим, родным, милым лицам. Знал бы ты, как опротивело общение с этими гадами. Вот взяла бы автомат и перестреляла всех их! А тут ты… Вася… счастье то какое…

Тут рядом раздалось покашливание, и Любка, всё внимание которой до этого было обращено на Василия Левашова, резко обернулась. И в глазах её было выражение такого вызова, будто она готова сразиться именно в эту минуту за своё счастье со всем миром. И окажись рядом хоть сам фюрер, в окружении головорезов, так она бы и на этих головорезов набросилась, а потом бы и фюреру в глотку вцепилась.

Но рядом стоял Витя Третьякевич. И Любка опять просияла. Она бросилась к нему на шею, приговаривая:

— Витя… какой же сегодня замечательный день!

И она быстро провела своей тёплой, мягкой ладонью по его щеке, а в другую щёку тоже быстро, но с искренним чувством поцеловала его.

И вот они втроём пошли в сторону дома Любки Шевцовой, и по дороге она рассказывала им всё про себя. Ведь так мало было людей, с которыми она могла бы поделиться правдой…

* * *

Действительно, Любу Шевцову оставили для подпольной деятельности в городе Ворошиловграде.

17 июля, когда немецкие войска вошли в город, Люба встретила, сидя на кухоньке, в ничем неприметной квартире, куда её подселили прямо перед оккупацией, не объясняя хозяевам квартиры, кем она является. И уже сама Любка говорила хозяевам то, что она говорила всем, кроме товарищей по подполью: она артистка, умеет петь и танцевать, но у неё временно нет жилья. В отношении же Советской власти, она либо отмалчивалась, когда её спрашивали гражданские; либо же истово ругалась — это, в том случае, если подобные вопросы задавал кто-нибудь из немцев.

Любка должна была собирать всевозможную информацию о вражьем войске, а потом относить на явочную квартиру, где поселились мало ей знакомые люди.

К сожалению, явочная квартира была раскрыта, и сама Любка едва не была схвачена устроенной там засадой. Ей пришлось проявить всё свое артистическое мастерство, чтобы убедить гестаповцев, что она, во-первых, перепутала подъезды, а во-вторых — ненавидит Советскую власть. Вот про ненависть то она говорила с таким чувством, что невозможно было не поверить в её искренность. Правда, ненависть она испытывала именно к этому гестаповцу, который арестовал её товарищей по подполью.

Итак, Любка была выпущена, но она не знала, что делать дальше. Она пыталась выйти на руководство Ворошиловградского подполья, но это руководство было так тщательно законспирировано, что Любке этого не удалось.

И Любка Шевцова решила возвращаться в Краснодон. Там был её дом, там жила её мать (а её отец, как и многие другие отцы, ещё в начале войны ушёл на фронт), но, главное, там оставались её школьные товарищи, мысли и чувства которых были схожи с мыслями и чувствами Любки.

И она вернулась в Краснодон.

Почти сразу же её вызвали в полицию где устроили стандартный допрос, который применялся ко многим и многим приходившим в Краснодон людям. Её не били, хотя, возможно, у полицаев и возникало такое желание. Но у них всё же не было права её бить, потому что она искусно изображала примерную, довольную новым порядком гражданку.

Бывшие поблизости полицаи бранились между собой; от них воняло чем-то едким, какой-то гнилью, а перед Любкой сидел скучный человек с измождённым, оплывшим лицом, который был одним из бессчётных следователей, и задавал Любке стандартные вопросы: кем она была до войны? Любка была учащейся. Вступала ли в комсомол? Нет — конечно; — и в голосе Любки прозвучало искреннее отвращение при слове «комсомол»; и уж, конечно, следователь рад был списать это отвращение именно на комсомол, а не на себя.

Но тут раздались звуки сильных ударов, и страшные вопли из соседнего помещения. Полицаи заметно оживились, засмеялись, и перешли в то помещение, на помощь палачам…

И Любка уже не могла играть свою роль так искренне. Она сидела, низко опустив голову, и сжав кулачки, а на вопросы следователя отвечала односложно, глуховатым голосом.

А звуки ударов, ругань, хохот полицаев и уже не вопли, а протяжные, страшные стенания истязуемого человека — всё ещё метались в душном воздухе.

Но следователь был даже доволен тем, какое впечатление этот, один из многих допросов, произвёл на бывшую советскую гражданку, Любовь Шевцову. И он отпустил её, совершенно уверившись в том, что она, устрашённая, никогда не будет выступать против советской власти.

Конечно, следователь ошибался. То насилие, свидетельницей которого стала Любка, побывав в полиции, только подстегнуло её к активной деятельности.

Она очень хотела выйти на подполье, и немедленно в это подполье влиться, чтобы выполнять самые опасные и ответственные разведочные занятия. Она наведывалась даже в дом к Васе Левашову, но он тогда ещё не вернулся в Краснодон. Она ходила на квартиры тех людей, которых знала как ответственных партийных работников. Но либо на этих квартирах стояли немцы, либо находила она тех партийных работников, которые вместе со своими семьями были согнаны в сарайчики или в летние кухни; но на осторожные Любкины расспросы они всегда отвечали, что и слыхом не слыхивали о подполье.

Конечно Любка видела листовки, которые появлялись на столбах. Листовки эти наскоро написанные ребячьей рукой, с частыми грамматическими и орфографическими ошибками, говорили о том, чем горела Любкина душа — о борьбе с оккупантами. И, когда она смотрела на эти листовки, то ей казалось, что она вроде бы и узнаёт почерк, но всё же не могла вспомнить, где именно его видела.

А, как-то раз, поздним вечером, уже в неположенное для мирных граждан время, она шла через район Шанхай к своему дому. Её мог попытаться задержать какой-нибудь полицай, но Люба не боялась полицаев, она знала, что начнёт с неподдельной яростью браниться на них, и выкрикивать, что она подруга какого-нибудь важного немецкого офицера, и даже имя этого негодяя назвала бы. И в результате полицаи, испугавшись, что могут навлечь на себя гнев даже стали бы простить у неё прощения, но Любка не простила бы их, потому что их нельзя было простить, а пошла бы дальше. Так случалось уже несколько раз и Любка даже приноровилась к подобным стычкам.

Но в тот раз, возвращаясь по Краснодонскому району Шанхай, она, пусть и издали, увидела паренька, который подскочил к столбу и тут же отбежал, оставив белый прямоугольник листовки.

Любка очень хотела позвать этого паренька, но не могла, потому что где-то поблизости, по соседней улочке проходил полицейский патруль. И она бесшумной, лёгкой ланью побежала вслед за этим пареньком.

А он обернулся, и в сумерках смог разглядеть только, что за ним бежит кто-то. И он подумал, что это полицай. Юркнул в сторону, перескочил через плетень…

Очень ловкой и быстрой была Любка, но паренёк оказался посметливее её, и смог скрыться. И, через несколько минут, запыхавшаяся Шевцова остановилась возле какого-то сарая, и прошептала, едва не плача:

— Ну где же вы, родненькие мои? Ведь это я, Любка…

* * *

Вот о чём рассказала Люба Вите Третьякевичу и Василию Левашову, пока шли они по улице к её дому.

Остановились возле самой калитки, и там Любка сказала:

— …Как же я вас ждала, ребята! Пока, не имея возможности вступить в организацию, общалась с оккупантами. И много у меня сведений накопилось. Э-эх, вот поделиться бы этими сведениями!

— Поделишься, Люба, обязательно поделишься, — мягко улыбнувшись, заверил её Витя Третьякевич.

— Так зайдёте ко мне? — спросила Люба. — У нас сейчас на постое никого нет. Так что разогрею вам чаю…

— Зайдём, — согласился Вася Левашов.

А Витя Третьякевич ответил:

— Да, ты, Вася, действительно зайди к Любе, а я сейчас пойду.

— Что же ты так, Витя? — спросила Шевцова.

— Вот нашёл я тебя, Люба, а скольких ещё не нашёл? И разве же можно терять время, тогда как враги времени не теряют?

Люба вспомнила тот свой визит в полицию, когда из соседнего помещения доносились вопли истязуемого человека, и ответила:

— Нет. Нельзя.

— Вот и хорошо, Люба, раз ты понимаешь. Пока что ничего не делай, но знай, что скоро у тебя появятся задания.

— Да уж поскорее бы!

— До встречи, Люба.

— Буду тебя очень ждать, Витя.

И после этого Виктор Третьякевич отправился к Ване Земнухову, которого знал ещё до войны как активного комсомольца, и с которым был в дружеских отношениях.

Глава 18

Кандидаты

Уж как обрадовался Ваня Земнухов, когда к нему пришёл Витя Третьякевич! Он засмеялся, крепко обнял его, и вымолвил:

— Ну, проходи-проходи! Просто чертовски рад тебя видеть!

И провёл его в тот, совсем небольшой домик, в котором проживала семья Земнуховых.

— У вас сейчас немцев нет? — спросил Витя.

— Нету, — покачал головой Ваня. — Вообще собирались остановиться, но я ловко придумал: печку нашу разломал, и написал, что мол дом на ремонте. Так до сих пор никто и не подселился…

Друзья вошли в горницу, и там навстречу им шагнула Ванина мама — Анастасия Ивановна. По её бледному лицу, напоминающему лицо монашки, видно было, что она очень много переживала, и скорее всего — плакала. Но Вите она обрадовалась как родному, и сказала своим приветливым, тихим голосом:

— Ну вот и Витенька пришёл…

Эта простая крестьянская женщина, совсем неграмотная, и до недавних пор ставившая вместо своей подписи крестик, все силы своих отдала на то, чтобы дать достойное образование своим детям: сыновьям — старшему — Александру, младшему — Ване; а также и дочери — Нине.

Помогал Анастасии Ивановне в этом и её супруг — Александр Федорович. Но много ли он мог наработать для своей семьи, когда ещё во время Гражданской войны получил инвалидность? И жили Земнуховы бедно…

Ещё в начале 30-х годов Земнуховы переехали из деревеньки Илларионовки в Краснодон. Здесь Ваня пошёл в среднюю школу № 1, здесь друзья назвали его «профессором».

Да, пожалуй, кто же из упомянутых на этих страницах молодых ребят не любил читать? Но читали по разному. Например, Тюленин больше увлекался техникой, а из книг предпочитал приключенческую литературу.

Но даже среди своих товарищей Ваня отличался наибольшей начитанностью. Он читал постоянно. Он был влюблён в книги. Он и сам с малолетства писал стихи, а также и критические статьи, в которых разбирал творчество своих любимых поэтов Пушкина и Лермонтова. Он перевёл на украинский язык «Слово о полку Игореве» и теперь этот изящный перевод пылился до лучших времён в его столе.

И несложно было найти среди его многочисленных, но тщательно отсортированных бумаг один лист, на котором значилось:

«Встать — 6-30

Занятия — 7-10 до 11–10

Перерыв — 11–10 до 13

Занятия — 13–17

Перерыв — 17–19

Занятия — 19–23

Спать — 23–00»

Это был распорядок дня, составленный самим Ваней. А что значит «занятия»?.. Это постоянное и углублённое изучение наук. В основном — далеко выходящее за рамки школьной программы чтение. Ваня был настоящим эрудитом, и пользовался огромным уважением среди товарищей, которые уверены были в его великой будущности.

Но сам Ваня пока ещё не был уверен, что сможет своими литературными трудами перестать быть обузой для своей бедной семьи, а уж тем более — сможет приносить в семью какие-то деньги. Ещё до войны подумывал он о работе юриста, так как верил, что на этом поприще сможет получше узнать людей, а уж это «знание жизни», несомненно должно было пригодиться в его дальнейшей серьёзной литературной деятельности.

Но вот началась война, старший брат Александр ушёл на фронт, а Ваня устроился работать пионервожатым сначала в Первомайскую школу, а потом — в школу имени Горького.

О, конечно же Ваня, хотел попасть на фронт! Конечно же и он ходил в военкомат. И ведь по возрасту его могли взять — Ване уже исполнилось 18, но не взяли по состоянию здоровья.

Всё-таки сказались те бессонные ночи, когда он, перевыполняя план, читал не до 11 вечера, а до 2, а то и до 3 ночи, оставляя на сон по 3–4 часа. И помимо небольшой сутулости, в которой в общем-то ничего страшного не было, так как Ваня отличался большим ростом, он испортил себе зрение. Причём испортил очень серьёзно, и будучи в старших классах, практически всегда ходил в очках.

Итак, Ваня к величайшему своему неудовольствию, остался работать пионервожатым. Впрочем, и к этой работе он подошёл со свойственной ему дисциплинированностью. И, занимаясь с пионерами из младших классов, он учил их благородству и поэзии, которыми было полно его собственное сердце.

Им он говорил: «Сам пропадай, а товарища выручай», и чувствовал, что, всё это не пустые слова, и что, когда придёт время, он и сам их исполнит…

А в мае 42-ого года Ваню отправили на юридические курсы в Ворошиловград. Но эти курсы, в связи с оккупацией, Земнухову так и не суждено было закончить. Ему предлагали эвакуироваться в Саратов, но Ваня ответил:

— Я должен возвратиться в Краснодон. Там мои родители, и там мои товарищи.

И он вернулся в Краснодон, где 20 июля был свидетелем входа фашистских войск.

Итак, Витя Третьякевич пришёл к Земнуховым.

Анастасия Ивановна говорила печальным шёпотом:

— Вы потише, ребятки. А то наш Александр Фёдорович опять приболел. Спит сейчас…

— Обещаю, что шуметь не будем, — произнёс Ваня, и после этого прошёл вместе с Витей в свою комнатку.

Там на стене висел портрет Пушкина, а на полках расставлены были многочисленные книги. Правда Витя вспомнил, что до войны у Вани всё-таки и книг было побольше.

На Витин вопрос Ваня ответил:

— К великому моему сожалению, от некоторых книг пришлось отказаться. У нас тут из соседнего дома человека в полицию взяли только за то, что нашли у него неблагонадёжные, политические книги. И ты знаешь, Витя, как мне горько со своими книгами было расставаться. Ведь эти книги — они чьи-то духовные дети. А мне их пришлось сжигать. Но что ж поделать, когда родители говорят: «О нас бы подумал!». Родителей всё-таки жалко…

Тут в комнатку вошла Ванина сестра Нина принесла тарелку с несколькими пельмешками.

— Да что вы… — смутился Витя.

— Ты кушай, — настоятельно произнёс Ваня. — Ведь по тебе видно: как всегда энергией пышешь, бегаешь, работаешь, а питаешься, наверняка, совсем мало. Так что не обижай — прими угощение.

Витя ещё раз поблагодарил радушных хозяев, и принялся за пельмени…

Ну, а Ваня, убедившись, что их никто не подслушивает, рассказал о своём лучшем друге Жоре Арутюнянце, с которым он в последнее время часто встречался, и обсуждал детали дальнейшей борьбы. А уж что с оккупантами надо бороться, не вызывало у них никаких сомнений…

Витя внимательно его выслушал и сказал:

— Ну что ж. Это всё просто замечательно. Но, Ваня, ведь как ты понимаешь — наша организация должна разрастаться…

Тогда Земнухов спросил своим спокойным, ровным голосом:

— А ведь тебе, Витя, уже удалось найти таких людей, которые присоединятся к нашему сопротивлению…

— Да — конечно же, удалось. И надо провести первое собрание… У тебя есть соображения: у кого именно?

— Думаю, у Арутюнянца. У них в доме сейчас тоже немцев на постое нет, и попросторнее, чем у нас…

Витя проговорил задумчиво:

— Да, конечно. Хорошо, если помещение было бы достаточно просторным… ведь наша организация будет разрастаться…

— Но, конечно, чем лучше дом, тем больше на него немцы зарятся, — заметил Земнухов. — Вот, Кошевого помнишь?

— А-а, Олежку то… Ну да помню. Такой шустрый, деловой. Ему всего шестнадцать лет, да?

— Ага. 26 года рождения. Вот у Кошевых дом так дом! Настоящие хоромы!

— Ну не даром же Олежку в школе барчуком звали, — заметил Витя.

— В общем, да. Хотя это и не совсем справедливо. Он, конечно, легкомысленный: танцы, девочки… но всё-таки и книги любит; мы вместе с ним даже школьную газету выпускали. Но я это к чему говорю-то: барскими хоромами нам всё равно не завладеть. Ведь у Кошевых уже немецкий генерал поселился. Ты только представь: в одной комнате немецкий генерал со своими денщиками, а в соседней — мы о борьбе договариваемся. Смех да и только!

— Смех сквозь слёзы, — вздохнул Витя. — Потому что наши разговоры о подполье в таком доме — подобны самоубийству.

— Да, конечно. И поэтому предлагаю выбирать дома поскромнее. И домик Арутюнянцев вполне подойдёт…

— Ваня, полностью с тобой согласен. А потом можно будет и в моей мазанке собираться. Конечно, всю организацию на такие заседания невозможно будет зазывать. В штаб войдут самые надёжные, проверенные товарищи. Тебя, Ваня, я знаю по работе в школе: думаю, не только я, но и все товарищи будут согласны с тем, чтобы доверить тебе ответственную работу в штабе. А сейчас обсудим, кто будет присутствовать на первом собрании: ну, Жора Арутюнянц, само собой; потом ты, я, Вася Левашов…

— Расскажи мне подробнее о Василии, — попросил Ваня.

Виктор рассказал, тогда Земнухов кивнул и сказал:

— Да. Думаю Левашову можно доверять.

— Ещё можно пригласить Тюленина, но это только в том случае, если удастся с ним встретится. Он сейчас редко дома появляется…

И Третьякевич рассказал Земнухову всё, что знал о деятельности Серёжкиной группы. Следующая кандидатура — Шевцова, и здесь Ваня буквально засыпал Витю вопросами. Сидел задумчивый, протирал очки, и говорил:

— Да, скорее всего, Люба наш человек, но надо её всё-таки будет ещё проверить. Во всяком случае, я не хотел бы, чтобы она присутствовала на первом заседании штаба…

И решили, что Шевцова пока что останется в стороне. Затем Ваня спросил:

— А что ты думаешь по поводу Кошевого? Пусть он и недавно в Краснодоне…

— Когда он сюда приехал то? — уточнил Витя.

— В сороковом, из Ржищева…

— Ну он, наверное, мало здесь с кем знаком…

— В общем, да. Но паренёк надёжный, боевой, пылкий. Стихи пишет. Недавно мне на рецензию принёс.

— А можно посмотреть? — попросил Витя.

— Нет, Витя. Ты только не обижайся. Вот свои стихи я тебе могу и зачитать, и даже на память переписать, но Олег мне эти стихи доверил, и сказал: никому их не давай, никому не показывай, он, мол, стесняется.

— Ну хоть хорошие стихи то? — поинтересовался Витя.

— Да, в общем, для шестнадцатилетнего паренька, неплохие. Главное, искренние. Призывают к борьбе с врагом…

— Ну зачитай, Вань, право.

— Нет, Витя. Раз я ему пообещал, что никому не покажу, так как же могу своё обещание нарушить?

— Вот, молодец! Узнаю Ваню Земнухова, — похвалил Витя. — Это парень, который верен своему слову до конца. Такой не подведёт. Впрочем, что же я говорю «парень» — ты у нас профессор!

— Витя, что ты…

— Не — я серьёзно. В общем, что касается Олежика, то я насчёт него ещё не совсем уверен, хотя твоя рекомендация многого стоит. Но, Ваня, я с ним ещё встречусь, поговорю с глаза на глаз, и, очень даже вероятно, что на одно из следующих заседаний штаба будет приглашён и он. Ты же ему пока ничего про нашу организацию не говори, а только намекни…

— Да, конечно, Вить. Как скажешь… Организатор ты наш…

— Организатор то, конечно, организатор. Но вот сказал я: «не говорить про организацию», а организации то ещё и нет. Одни планы… Но, впрочем, уже недолго до нашего первого собрания осталось. Ещё вопрос: Вань, а ты не знаешь что-нибудь про Первомайские группы?

— Нет, — покачал головой Земнухов. — Знаю только, что есть там боевая молодёжь: и юноши, и девушки. И уверен, что ведут разговоры похожие на наш с тобой.

— Ну тогда вот что, Ваня: я пока попробую Тюленина найти, а ты — сходи на Первомайку. Ведь ты уже у них в школе в прошлом году пионервожатым работал. Многих знаешь…

— Да, Вить, я тоже об этом думал, и с удовольствием исполню это задание.

Витя ещё раз поблагодарил Ваню и его родных за угощение, и ушёл.

* * *

Некоторое время Ваня Земнухов провёл в своей комнате. Он снял очки, и теперь весь мир казался ему расплывчатым…

И никто не видел Ваню в эти мгновенья, а если бы увидел, то поразился бы тому прекрасному вдохновению, которое ярким пламенем сияло в его близоруких глазах.

Да — Ваня не погрешил против истины, когда сказал, что он думал сходить на Первомайку. Но он собирался туда сходить не только из-за молодёжи, которую конечно же надо было объединять, но и из-за девушки удивительной красоты, которая училась в той Первомайской школе, где он некоторое время был пионервожатым.

И если Ваня получил аттестат о среднем образовании в прошлом году, то девушка должна была закончить десятый класс буквально за два месяца до оккупации.

Будучи в школе, они разговаривали, но всё как-то мимоходом и не подолгу. И всё же Ваня чувствовал, что он запомнил эту девушку на всю жизнь…

Были, у него конечно и ранние юношеские увлечения. Например, немало своих стихов посвятил он холодной красавице Лине Темниковой, которая хоть и училась на одни пятёрки, но всегда искала в жизни лёгкий путь, и ей бы Ваня не доверил ни одной нынешней тайны.

А ту девушку, которую он встретил в Первомайской школе, звали Улей Громовой. Черноокая красавица, начитанная, и такая загадочная, волевая, с такой душевной глубиной, которую она никому не раскрывала полностью, но которая в ней чувствовалась…

В общем, Ваня часто вспоминал Улю Громову, и хотя не решался ещё назвать своё отношение к ней любовью, но, по крайней мере, сознавал, что она ему далеко небезразлична…

Глава 19

Вне

То был один из стандартных краснодонских домов. Довольно, впрочем, просторный, и главное — расположенный неподалёку от бывшего здания милиции, где теперь устроили свою тюрьму полицаи.

Хозяев этого дома не стали выселять в сарай, их просто вызвали в полицию, а затем, не дав взять с собой никаких вещей, отправили на какие-то работы в Ворошиловград.

Во всяком случае, эти люди уже никогда не возвратились в Краснодон, а в их доме поселился начальник полиции Соликовский, а также — его жена и дочь.

С первых же дней Соликовский завёл такой порядок: его дом постоянно охраняли шестеро полицаев, и два эсэсовца, а ещё один наряд полиции патрулировал прилегающую к этому дому часть улицы. Соликовский проходил от тюрьмы к дому, и от дома к тюрьме в сопровождении нескольких полицаев, которые шли впереди и позади него.

А высоченный Соликовский шагал среди них с лицом преисполненным такой лютой, нечеловеческой злобы, что, казалось, он набросится на окружавших его полицаев и как бешеный пёс перегрызёт их глотки. Почти всегда ходил он с плетью, которую плотно сжимал в своём широком, волосатом кулаке…

Полицаи поглядывали на Соликовского испуганно-заискивающе, так как знали, что он вполне может их ударить.

И вот он шёл от тюрьмы к дому, и беспрерывно бранился на охранявших его полицаев самыми гадкими словами — отсчитывал их за какие-то незначительные проступки.

А рядом с Соликовским шёл его заместитель Захаров, который по своему обыкновению уже напился. Этот Захаров был мужиком среднего роста, с оплывшим, невыразительным лицом, в котором однако ж, время от времени, проступало выражение такой возведённой в принцип подлости, что невозможно было смотреть на него без отвращения…

И вот они вошли в прилегающий к дому сад, в котором, несмотря на сиявшее в небе солнце, было сумеречно и зябко…

Полицаи остались на крыльце, а Соликовский вместе с Захаровым, вошли в дом.

Захаров огляделся, ухмыльнулся и сказал:

— А у тебя чисто!

— А то, — хмыкнул, обнажая большие жёлтые зубы Соликовский. — Порядок — это важно.

И действительно: в этом доме не было беспорядка, не валялись пустые водочные бутылки, не громоздилось грязное бельё; всё было вычищено.

Но вот что бросалось в глаза. Странным образом все предметы в этом доме как бы кричали о своей вещественности. То есть можно было смотреть и на стол и на полку с посудой — всё вроде бы на месте, и всё такое чистенькое, а чего-то самого главного не хватало…

Но чего же не хватало?

Тут впору было бы призадуматься, да ответ не так то легко было найти. А вместе с тем человек сторонний, окажись он здесь, и задайся таким вопросом, начал бы испытывать ужас.

И, наверное, всё-таки понял бы, что у всех даже и самых незначительных предметов есть ещё и внутренняя сущность. Например, даже и половник, и тарелка и даже торчащий из стены гвоздь имеет помимо внешней ещё и какую-то внутреннюю суть, которая есть часть всего мира и связь с космосом и вечностью. А в этой прибранной большой горнице все предметы какой-то чудовищной, невообразимой силой были лишены своей внутренней сути. И выпирала именно бездуховная плоть этих предметов…

Человек в здравом рассудке и с ясною душою, человек у которого ещё оставалась совесть, испытал бы в этом помещении мистический ужас; и не важно, какое атеистическое образование получил он до этого в школе или в университете. Здесь уже не образование, а сердце подсказало бы ему, что он попал в какую-то вневременную пустоту, куда-то за пределы космоса, где однако же царят эти чудовищно реальные и напирающие своей вычищенной плотью образы предметов…

Но пьяный Захаров вполне даже был доволен, и ещё несколько раз повторил:

— Хорошо живёте…

Тут навстречу им вышла жена Соликовского. Это была женщина среднего роста, ещё не толстая, но уже начавшая раздаваться, одетая достаточно опрятно, и даже в хорошую, дорогую одежду, которую, правда до неё уже кто-то носил, потому что это была конфискованная одежда. Что в ней поражало, так это её глаза — они вроде бы и смотрели, но в то же время казалось, что на самом то деле они спят, и просто кто-то приподнял её веки. По большей части эти глаза ничего не выражали, но всё же время от времени там зажигался чахлый и смрадный пламень ада.

Соликовская заметно оживлялась, когда её супруг начинал рассказывать о тех издевательствах, которым он подверг людей. В таких случаях Соликовская требовала подробностей, и, можно сказать — просыпалась…

Соликовский кивнул на Захарова и сказал:

— А у нас гость!

— Ну так сейчас к столу накрою, — сказала Соликовская, и вдруг очень громко заорала: — Э-эй!!

Но эха не было…

Появилась девчушка лет пятнадцати — дочь Соликовского, которая была весьма похожа на свою мать, но в глазах которой чаще вспыхивало буйное безумие отца. У неё была привычка скрипеть зубами, и ухмыляться в пустоту.

И мать сказала очень громко:

— Ну-ка подай отцу и его гостю воды, чтобы они могли умыться!

Девчушка кивнула, и, налив в большой кувшин воды, жестом пригласила их выйти в сад, где было по прежнему сумрачно и зябко.

Первым она начали лить воду на руки своего отца.

Кулаки Соликовского затвердели, и стали бесчувственными к бою ещё во время Гражданской войны, когда он каждодневно избивал своих провинившихся подчинённых, или попавших в плен красноармейцев. Затем, служа на шахте десятником, он немного потерял свою палаческую квалификацию, но за несколько последних недель, когда он ежедневно участвовал в экзекуциях, его кулаки вновь стали прежними: они были тёмными от въевшейся в их поры человеческой крови, и уже ничто не могло смыть эту кровь с Соликовского. А ещё из этих кулаков торчали толстые и жёсткие волосы — совсем как шерсть у зверя.

И вот дочурка Соликовского полила на эти кулаки воду. Он издал какой-то урчащий звук, намылил ладони, и крикнул так громко, что стоявшие на крыльце полицаи вздрогнули:

— Давай лей!

Дочурка вновь полила. Вода, стекая с кулаков Соликовского на землю, становилась настолько пропитанной грязью, потом и кровью, что её уже можно было назвать ядом.

На земле у крыльца, где каждодневно умывался Соликовский, умерли и цветы и даже неприхотливые степные травы.

Следом за Соликовским умывался Захаров, и с его рук тоже стекала смешанная с грязью и потом вода. Но и Захаров, так же как и его начальник, никак не мог отмыться до конца, и последние упавшие с него капли были настолько же пропитаны ядом, как и первые.

Но всё же они решили, что умылись дочиста и, вполне довольные собой, проследовали в дом занятый Соликовскими.

* * *

Супруга Соликовского уже расставила на столе кушанья, налила в стаканы самогон, а дочурке своей — молока.

Все уселись. Но тут в приоткрытую форточку ворвался пронизывающий до кости порыв ледяного ветра. Соликовский замысловато выругался, а потом заорал на свою дочурку:

— Окно закрой!

Дочурка закрыла окно. Стало совсем тихо. И вдруг упала с полки оставшаяся от прежних, а теперь уже скорее всего казнённых хозяев книга.

На этот раз уже сам Соликовский поднялся, и медленно прошёл к полке. Каждый его шаг отдавался таким скрежетом, что, казалось, весь этот пустой дом рухнет.

Он поднял упавшую книгу, поставил её на место, и сказал своим сиплым голосом:

— Ветра нет, а книги падают…

И опять, по привычке своей, выругался. Затем вернулся к столу, и уселся на прежнее место.

Там с силой, будто боясь выронить, обхватил кружку с самогоном, и проговорил медленно:

— Ну с богом…

— С богом, — подтвердила его супруга.

— Ага! — хитро сощурил свои маленькие глазки Захаров.

Они выпили. Дочурка начала булькать в свою кружку с молоком, и Соликовский сказал ей:

— Перестань булькать.

И его дочурка перестала булькать.

— Ну как? — спросила Соликовская.

— Хорошо, — ответил Захаров.

— А я сегодня с полицаями по базару прошлась, — сказала Соликовская.

— Ну и как? — спросил Соликовский.

— Здесь очень много вещей. Но в основном всё дешёвые вещи. Я кое-что, впрочем, присмотрела. Купила.

— Дура. Нужно не покупать, а конфисковывать. На это у нас есть все права.

— Ага! — кивнул, ухмыляясь, Захаров.

Соликовская говорила:

— А, между прочим, там колбасу в одном месте продавали. Вкусная колбаса. Вон лежит.

— Вкусная, — подтвердил Захаров, откусывая большие куски жирной колбасы.

Затем Захаров выпил ещё одну кружку самогона и рассмеялся.

— Чего? — спросил Соликовский.

— А сегодня забавный такой случай был. Значит устроили очную ставку этому партийному, как его зовут там запамятовал… с этим… в общем, привели сначала одного, а потом второго, которого тот первый узнать должен. Точнее второго не привели, а притащили. Ну вот я того второго на первом допросе видел, а теперь и сам бы, если бы даже и захотел, не узнал. Понимаешь: мясо, кровь и кость сломанная из груди торчит… Как же, спрашивается, тот первый мог его на очной ставке узнать. Вот я сейчас и вспомнил! Смешно…

— Дурни! — заорал уже пьяный Соликовский. — Ведь он так раньше срока сдохнет! Бить тоже надо со знанием дела, чтобы он и через две недели и через месяц жил. Ты расследование по этому делу провёл?

— Ага, ага, — кивнул Захаров.

— Ну и что же?

— Подтынный с этим… с Плохих постарались. Они значит, поспорили, сколько можно бить коммунягу до тех пор, пока он и водой облитый стонать перестанет. Ну перестарались, глаза ему выбили… Но он ещё живой — сам проверял… Ещё может говорить, и мы его разговорим. Подлей-ка мне…

Соликовская подлила Захарову и своему мужу самогона и спросила:

— А девки у вас сейчас содержатся?

— Не, — покачал головой Соликовский, — точнее содержатся, но не по политической линии. На них усиленных допросов не применяем. Только орём. Они от матерка то батеньки быстро ломаются.

— Ну а как попадёт политическая девица к вам — скажешь мне?

— Ну скажу, а чего?

— Тоже хочу посмотреть как вы её мутузить будете. Это ж забавно. Пищать будет…

— Папа, а мне можно посмотреть? — спросила дочурка.

— Сиди! — захохотал Соликовский, и, дыша спиртным перегаром, обратился к Захарову. — Гляди какая растёт, а?

— Бедовая! — засмеялся Захаров. — Такая своего не упустит…

— И мужика себе хорошего подберёт, — говорил, вновь выпивая самогон, Соликовский.

А его жена, глядя спящими глазами на своё порождение, сказала сладострастным голосом:

— Вот война закончится. У нас много вещей будет, и у её мужа делового тоже вещей должно много быть.

— А как же! — шумно захрустел солёным огурцом Соликовский.

— Чтобы и колбаса хорошая и водка всегда в доме были! — дополнил Захаров.

— А то что ж! Ведь мы этих гадов красных били, добро своё у них отбирали, так пускай и дочурка себе такого же подыскивает, — рассудил Соликовский.

— Да, да. Это в первую очередь, чтобы вещей много было. Достойного хозяина найдём. Очень богатым должен быть, — скороговоркой проговорила Соликовская.

А к Захарову Соликовская обратилась с такими словами:

— Ты бы и себе женку нашёл. Ты ж мужик дельный.

— Да — у меня много вещей. Но мне жена пока не нужна. Я жёнок так к себе вожу. Понимаешь: у меня рядом с кабинетом есть ещё маленький закуток с лежаком. Ну, какую бабу в полицаю не приведут, та считай моя. Что хочу с ней то и ворочу…

— Ты смотри у меня! Так не балуй! — шутливо погрозила своему мужу пальцем Соликовская.

Соликовский выпил ещё самогона, и вдруг ударил по столу своим огромным кулаком. Он прорычал:

— Вот я ж её с-сучку не люблю… Понимаешь ты… — он с силой ткнул в плечо Захарова кулаком. — Не л-люблю с-сучку эту… с-сучку… Но не изменяю ей… Потому что так надо… С-сучка… Потому что чистота должна быть… Вот у моего батяни в мазанке грязь была… и мамаша к себе водила — с-сучка мамаша… А вот у меня чистота и порядок. И вот люблю её. У-у с-сучка.

— Любит он меня, — подтвердила Соликовская.

— Хорошо у вас, — сказал Захаров и сделал несколько глотков из горла.

Опять упала с полки книга.

Глава 20

Создание

Поздно вечером Витя Третьякевич осторожно постучал в ставни к Лукьяченко. Тот, выглянув через проделанный им глазок, распахнул ставни, и, широко улыбаясь, воскликнул:

— Ну, наконец-то!

Витя быстро оглянул улицу, ловко перескочил через подоконник, и уже находясь в комнатке, шепнул своему младшему товарищу:

— Ты бы потише. Ведь я же уже говорил про элементарные приёмы конспирации. А вы всё ещё как дети.

Лукьянченко смущённо вздохнул, плотно закрыл ставни, и зажёг лучину. Витя Третьякевич смотрел на него, и понимал, что перед ним действительно ребёнок, ведь Витьке Лукьянченко только исполнилось пятнадцать.

Третьякевич спросил сурово, по-военному:

— Тюленин к тебе не заходил?

— Не-а, — покачал головой Лукьянченко. — Мне он поручил листовки писать, а сам, скорее всего с Дадышевым и Радиком Юркином отправился в степь, на места прежних боёв, оружие искать. И даже не знаю, когда вернётся…

Лукьянченко вздохнул, и уставился своими мягкими, виноватыми глазами на Виктора, словно бы вопрошая его: «Ну, что я ещё сделал не так? В чём провинился?»

И тогда Третьякевич смягчил свой голос, и произнёс:

— Ладно, ложись спать.

— Да, конечно. Я опять на полу себе постелил, ну а ты — ложись на кровать.

— Нет-нет, ты ложись на кровать и спи. У тебя вон уже синяки под глазами. Выспаться тебе надо. Ну а я пока что посижу здесь… Многое мне обдумать надо.

И вот Лукьянченко улёгся на свою кровать, и сразу заснул безмятежным и глубоким, полным сказочных видений сном ребёнка. Ну а Витя Третьякевич остался сидеть за столом.

Некоторое время он смотрел на изящный огонёк лучины, который плавно извивался перед ним. А затем Витя достал из кармана маленький, и уже изрядно потрёпанный блокнот, и начал писать своим стремительным, но аккуратным почерком.

Он часто останавливался, перечитывал написанное, вычёркивал слова, которые казались ему лишними, заменял им более яркими выражениями, а затем продолжал свой творческий процесс.

Витя Третьякевич составлял клятву для вступающих в ту организацию, которая пока что оставалась безымянной…

* * *

Солнце только поднялось над краешком степи. Только его спокойные, но вместе с тем и страстные лучи, пройдя среди шахтенных терриконов, коснулись, наполняя живительными красками кроны не столь уж частых деревьев Краснодона, а на ещё безмолвных улочках этого городка появились заспанные полицаи, которые передвигались небольшими, невнимательными группками. Они бы ещё долго спали, так как томило их выпитое накануне, но приказы начальства, а также и память о молотообразных кулаках Соликовского, которые они видели хотя бы и издали, заставляли их делать этот стандартный обход.

Ну а в домике Лукьянченко очнулся, приподняв голову от стола, Виктор Третьякевич. Только теперь он осознал, что ненадолго, уже перед рассветом заснул. Всю ночь просидел он, составляя клятву, и теперь, глядя на неё, понимал, что текст получился неплохим, но что скорее всего в него придётся вносить дополнения. И ещё, прямо перед самым рассветом, написал он несколько лирических стихотворений, в которых воспевал красоту родимой степи. Написал эти стихи просто потому, что, хотя все его душевные силы были направлены на борьбу — сама его душа отторгала эту войну, а хотела красоты и изящества…

Проснулся Лукьянченко, и Витя сказал ему:

— Если появиться Тюленин, сообщи ему, что я в городе, и что очень хочу с ним встретиться.

— Хорошо, — кивнул Лукьянченко, и спросил. — Ну а ты опять уходишь?

— Да. Сегодня у меня, да и у всех нас очень важный день…

И через несколько минут Виктор уже покинул дом Лукьянченко.

* * *

Жора Арутюнянц был одним из тех детей, родители которого приехали в Краснодон из другого места.

Он родился 31 мая 1925 года в городе Новочеркасске. От родителей перенял красивые чёрные армянские глаза. Его длинные ресницы немного загибались.

Сам Жора переживал тот период подросткового роста, когда тело вытягивается, и кажется чем-то переходным, и слегка несуразным. Жора учился в одной школе с Ваней Земнуховым и, будучи на два года младше его, во всём старался брать пример со своего старшего товарища.

Подтянутый, аккуратный, и, естественно — книголюб, таким был Жора Арутюнянц. А когда началась война, он конечно же начал осаждать военкомат, откуда его гнали со вполне стандартной, но кажущейся Жоре совершенно несправедливой отговоркой: «Не подходишь по возрасту».

В августе 41, вернувшись из совхоза, где вместо того, чтобы воевать, Жоре пришлось убирать урожай, он добровольно вызвался помогать переделывать некоторые помещения школы под военный госпиталь.

А потом прямо ночью — ведь у смерти время не спросишь! — прибыл с фронта санитарный поезд. И опять Жора был среди добровольцев-активистов, и перетаскивал раненых на носилках, сначала в специальный грузовик, а затем, когда этот грузовик подъехал к школе — в этот новый, недавно оборудованный госпиталь.

И вот здесь то Жоре довелось на людские страдания насмотреться. За несколько часов он столько боли увидел, сколько во всю свою прошлую жизнь не видел. И здесь, видя эти молодых, и иногда уже навсегда изувеченных (кто без руки, кто без ноги) людей, он впервые по-настоящему понял, что же такое война; и проклял войну со всей страстной силой своего молодого сердца…

Первую половину следующего 42 года Жора, вместе со своими товарищами не только учился, но и работал в госпитале, проводил ночные дежурства в городе.

В июне месяце получил аттестат об окончании школы, а немцы тем временем всё ближе подходили к Краснодону. Пытался вместе со своей семьей эвакуироваться, но был, так же как и многие иные, отрезан от отступающей Советской армии, и в начале августе вернулся в уже оккупированный Краснодон.

Там, в первую очередь, встретился с Ваней Земнуховым; с которым беседовал много и часто.

Конечно же они жаждали вступить в борьбу с захватчиками, но всё же, в эти первые дни оккупации они, также как и многие иные Краснодонские юноши и девушки пребывали в том подавленном и тёмном состоянии, когда ещё совершенно неизвестно будущее; и когда, в особенно тёмные минуты кажется, что фрицы и их прислужники полицаи не лгут касательно того, что Советская армия уже никогда не вернётся.

Но, впрочем, и в эти минуты, когда им казалось, что они навсегда оставлены Жора Арутюнянц и Ваня Земнухов прекрасно знали, что даже и в таком, безнадёжном положении они всё равно будут бороться.

Конечно же, они искали и ждали единомышленников…

И вот к Арутюнянцу забежал Ваня Земнухов и сообщил, что завтра к Жоре зайдут хорошие ребята, и у них будет очень важный разговор. Большего Ваня не стал говорить, не потому, что он не доверял Жоре (а ему он доверял как самому себе), а потому что по природе своей был таким сдержанным, и знал, что лишнее говорить незачем, и вот что на следующий-то день, когда все соберутся, Жора и узнает, что ему положено.

И Жора Арутюнянц почти во всю ночь не мог заснуть, а ворочался с бока на бок, и раздумывал: кто же к нему завтра наведается. Чаще всего представлялось Жоре, что Ване удалось наладить связь ни с кем-нибудь, а с целой советской танковой дивизией, которая втайне подобралась к самому Краснодону.

И Жора представлял, что именно ему, как знатоку Краснодонских улиц, доверят управление самым первым, самым большим танком. И будет он, непобедимый, ездить по этим улицам и отстреливать фрицев с полицаями, и давить их, пока всех не перестреляет и не передавит…

И с такими счастливыми мыслями заснул Жора Арутюнянц

* * *

Следующим утром Жора был разбужен своей мамой, которая казалась более обычного встревоженной, и говорила:

— Вставай, вставай. К тебе там Ваня и ещё какой-то паренёк пришёл.

Арутюнянц тут же вскочил, и стремительно начал одеваться, так как спросонья полагал, что «какой-то» паренёк — это и есть долгожданный советский танкист.

Выскочив на крыльцо, Арутюнянц был одновременно обрадован и разочарован. Обрадован потому, что увидел Витю Третьякевича, который прежде никогда не был у него в гостях, но которого Жора хорошо знал по его активной комсомольской деятельности; а разочарован потому, что это всё-таки был Витя, а не танкист. «А, может быть, всё-таки танкист?» — подумал Арутюнянц.

Друзья крепко пожали руки, и, усевшись на лавочке, стали выжидать Васю Левашова, которого Витя Третьякевич тоже предупредил, и который должен быть скоро подойти.

Вот, появился и Левашов. Он был весьма удивлён, так как до самой последней минуты не знал, кого здесь встретит. Но он постарался скрыть это удивление, а сказал спокойно:

— Товарищи, благодарю вас за оказанное доверие…

Затем они прошли в дом Арутюнянца.

Жора шепнул:

— У нас хорошо: дом большой, а немцы почему-то не подселились. Должно быть, и у них бывают накладки, — и ещё тише зашептал, поблёскивая своими тёмными, красивыми глазами. — Но так как у нас конспиративное заседание, то предлагаю укрыться в тайном, надёжном помещении.

— Это очень хорошо, что у тебя есть такое помещение, — улыбнулся Витя Третьякевич.

И Жора Арутюнянц открыл дверь в чулан.

А чулан в доме Арутюнянцев был просторным. Раньше в нём хранили всякую снедь, но ещё и до оккупации немцами продовольственные запасы очень оскудели, так как семья Арутюнянцев жаловала их и в пользу раненых бойцов советской армии. А в последние дни этот чулан совершенно опустел; и единственное, что можно было там увидеть — это деревянный стол, пару табуреток, скамеечку, и стоявшую в углу пустую бочку, от которой ещё пахло душистыми прошлогодними яблоками.

Маленькая, висящая под потолкам озарила деревянные стены этого помещения, а Жора, прикрыв дверь, достал ещё и деревянный брусок, и, улыбаясь, произнёс:

— Вот видите, какой у нас хороший чулан — можно и изнутри в нём закрыться.

Но на это Витя Третьякевич заметил:

— Однако ж, если мы изнутри закроемся, то если снаружи кто-нибудь ломиться станет, так уж совершенно точно определит, что здесь кто-то есть, и этот кто-то скрывается…

— А ты ведь прав, — согласился Арутюнянц.

— Но всё равно — помещение очень даже неплохое, и оно нам пригодится, — сказал Витя Третьякевич.

* * *

Жора Арутюнянц выключил лампочку, и теперь единственным источником света осталось крошечное, расположенное под самым потолком оконце.

И через это оконце входила в чулан сияющая светло-алым, световая колонна нового дня. Этот исходящий с небес свет, цветовое воплощение которого ребята прежде видели на флагах своей страны, проходил как раз над столом, за которым они уселись, и впивался в дверь, разливаясь по ней слегка вздрагивающими, словно живыми овалами.

По одну сторону стола сидели Ваня Земнухов и Жора Арутюнянц, а по другую — Витя Третьякевич и Вася Левашов, а между ними пульсировал небесной мощью этот алый луч. Ребята почти сливались с тем мраком, который наполнял этот чулан, но отблески небесного луча высвечивали контуры их сосредоточенных, воодушевлённых лиц, так что сами они казались многомерными живыми изваяниями, выведенными в космической черноте тончайшей кистью Всевышнего.

Говорили негромко, но голоса их были преисполнены такой глубокой значимости, так вздрагивали иногда от сильнейших, переполнявших их изнутри чувств, что не оставалось сомнений, что и разговор их столь же необычен и глубок, как и их, выведенные небесным искусством контуры.

Первым повёл речь Витя Третьякевич. Он говорил о том, о чём думал и в последнюю ночь, и в ночи и в дни до неё, и о чём подумывал ещё будучи в партизанском отряде Паньковского леса.

Он говорил о том, о чём думали и чего жаждали его, собравшиеся здесь друзья — о создании подпольной организации.

И вновь заявил Витя, что раз уж они замыслили такое дело, то недопустимо никакого мальчишества, пусть даже некоторые из тех, кого они будут принимать в ряды, ещё и являются мальчишками. То есть, в подпольной организации немыслимы какие-либо самовольные поступки, ради появления собственного геройства. Всё должно быть как на фронте: то есть с чётким и безоговорочным подчинением руководителям: комиссару, командиру, и членам штаба.

Ваня Земнухов сказал:

— Что касается комиссара, то на эту должность хотел бы предложить Витю Третьякевича, которого все вы хорошо знаете, — Ваня улыбнулся своей светлой, доброй улыбкой. — Он не только надёжный товарищ, не только активный комсомолец и прирождённый руководитель, но и политически грамотный боец, который своим словом может зажечь и уже зажигает многие сердца. Итак, я за кандидатуру Вити Третьякевича, как комиссара нашей рождающейся организации.

В таком же духе высказались и Вася Левашов и Жора Арутюнянц. С их согласия Витя Третьякевич был избран комиссаром пока ещё безымянной организации.

Вася Левашов сказал:

— Думаю, у комиссара подпольной организации должна быть кличка.

— Полностью с тобой согласен, — кивнул Третьякевич. — И думаю… подошла бы кличка Славин.

— Неплохо, — кивнул Земнухов.

— Поддерживаю, — молвил Арутюнянц.

— Так. Стало быть, утверждаем — моя подпольная кличка Славин, — кивнул Третьякевич.

Продолжили обсуждение, и назначили — Ваню Земнухова начальником штаба; Жору Арутюнянца ответственным за информацию, а Васе Левашову поручили сформировать центральную группу.

Обращаясь к Васе, Витя Третьякевич говорил:

— В эту группу должны войти самые надёжные и проверенные товарищи. Им будет известно многое, но не всё. И я бы не хотел, чтобы кто-то оставался обиженным. Не хотел бы, чтобы вы, подумали, что я не пригласил сюда сегодня, например, Витьку Лукьянченко или Радия Юркина, потому что они не вызывают во мне доверия. Вовсе нет. Я их знаю, как добросовестных товарищей, но… понимаете, сейчас можно доверять только таким людям, которых знаешь так же хорошо, как самого себя, или тех, кто проявили себя ярчайшим образом. Я говорю о Сергее Тюленине, которого очень бы хотел видеть на сегодняшнем собрании, но который, по своим боевым делам, отсутствует… И только узнавая людей с наилучшей стороны, возможно их приближение к штабу; раскрытие перед ними некоторых планов организации, но всего не должен знать никто, кроме двух-трёх руководителей. Этого требуют законы конспирации.

— Полностью с тобой согласен, — кивнул, сосредоточенно вслушивающийся в каждое его слово, Ваня Земнухов.

Далее Витя Третьякевич продолжил:

— Помимо того, в организации должна действовать система членских взносов. Я понимаю, что сейчас многим совсем нелегко живётся, поэтому и взносы придётся установить умеренные, но деньги нам понадобятся для самых разных нужд: кто знает, может быть, даже кого-нибудь из врагов придётся подкупать.

И это Витино предложение было одобрено…

Шло время, солнце восходило всё выше, и мощь протянувшейся между сидящими ребятами колонны алого света нарастала. Ярче становились их необычные, словно бы из нездешнего мира вылитые контуры, но всех тел по-прежнему не было видно.

И не было видно стен этого помещения; казалось, что сидят они не в чулане, а окружённые бесконечностью.

Все они чувствовали важность этих мгновений, чувствовали часть свою с вечностью, но, странное дело, не волновались как-то особенно, а оставались торжественно-спокойны.

И Витя говорил негромким, но в то же время таким звучным голосом, что, казалось, каждый уголок бесконечности наполняется его голосом:

— А помимо того, друзья мои, должны мы наладить выпуск листовок, и не таким примитивным способом, как написание их от руки, а посредством типографии. Да-да, мы должны построить небольшую, быть может даже и примитивную типографию. Но даже и самая простая типография, будет куда действеннее, чем ручной, дедовский способ. Перепись листовок не только убивает драгоценное, предназначенное для более деятельной борьбы время, не только выделяется ошибками, которые делают некоторые недостаточно грамотные товарищи, но и опасна, так как, если предположить, что своими листовками мы сможем крепко насолить полицаям, то они смогут вычислить писавших по почеркам. Ведь вы знаете, полицаи — это не инопланетяне, они — наши соседи, с некоторыми из них нам, пусть и мельком, приходилось общаться до войны. Так что будьте бдительны…

И, как только Витя Третьякевич сказал про бдительность, как в наружную дверь дома Арутюнянцев раздался сильный стук; и тут же грубый крик полицаи прорезался через стены:

— А ну открывайте! Открывайте или дверь выломаю!

Слышно было, как громко и испуганно вздохнула мама Жоры, как подбежала она к той двери, и как открыла её, приговаривая:

— Да что же вы так стучитесь?

Полицай грязно выругался. Затем послышались его тяжелые шаги — он вошёл в горницу.

Сидевшие за руководители рождающейся организации замерли.

Полицай расхаживал по горнице, бранился, и спрашивал:

— Чего закрылись то?

Мама Жоры отвечала:

— Так ведь время то какое тяжёлое. Мало ли, кто к нам заглянуть решит. А вдруг воры какие-нибудь…

— Какие ещё воры?! — рявкнул полицай. — Ты чего не знаешь, что сейчас новый порядок установлен? Воры у вас раньше красные были, а теперь — господа. Всё, извели, прогнали воров, поняла, дура?!

— Поняла, поняла, — вздохнула Жорина мама.

— А ну еду выставляй, живо!

— Еды у нас много уже отнимали. Сами голодаем.

— Я чего сказал — еду давай! — загрохотал, матерясь, полицай.

Жорина мама ещё раз вздохнула, и вынесла полицаю кое-что из их действительно скудных пожитков. Часть еды полицай сразу же сжевал, а часть — распихал по карманам.

Собрался уже уходить, но тут спросил:

— А тут у вас чего?

— Здесь чулан, но он пустой.

— Пустой, говоришь?

— Да.

— А вот сейчас проверю.

Сидевшие в чулане ребята бесшумно отодвинулись от стола.

Там уже не было так темно, как с раннего утра, багровое свечение наполняло сумрачный воздух. Но когда полицай распахнул дверь, он не увидел ребят, потому что выбивающаяся из маленького оконца под потолком световая колонна ударила прямо в его лицо.

Полицай не видел ничего кроме этого ненавистного ему алого свечения. И в какое-то мгновенье он испытал чувство даже и не страха, а самого настоящего ужаса.

И он поскорее захлопнул эту дверь, и быстро повернувшись, пошёл прочь от этого дома. Он был всё ещё чем-то так напуган, что его всего буквально трясло, и он даже забыл выругаться, хотя к ругани была у него уже выработана привычка.

Ну а в чулане ребята поднялись, и стояли друг напротив друга, торжественные и сосредоточенные.

Жора Арутюнянц вздохнул:

— Вот так то…

А Василий Левашов произнёс:

— Но если бы даже этот полицай даже и застукал нас здесь, то никак обвинений не смог бы предъявить.

— Тем не менее, в следующий раз предлагаю встретиться у меня, — сказал Ваня Земнухов.

— Предложение принимается, — ответил Витя Третьякевич, а про себя подумал: «А всё-таки здорово было бы установить связь со взрослыми подпольщиками. Ведь они наверняка должны быть в Краснодоне».

Глава 21

Побег

Наладить связь со взрослыми подпольщиками мог бы помочь комсомолец Евгений Мошков. И хотя его самого нельзя было назвать взрослым, во всех смыслах этого слова — всё же он был старше и Вити Третьякевича, и Вани Земнухова, в 42-ом году ему исполнилось 22 года.

Ещё в 1939 году его призвали в ряды Советской армии. Служил в авиаполку на Кавказе. Когда началась война Советского Союза с фашисткой Германией, Евгений был мобилизован на фронт.

Там, он ежедневно совершал те маленькие подвиги, которые совершали и все его товарищи — бойцы нашей армии. Они сражались, и, когда это требовалось — отдавали свои молодые жизни. Кто-то был убит, а кто-то ранен, и испытав адскую боль на перевязочных пунктах или в госпиталях, где не хватало медикаментов, где врачи и медсёстры едва держались на ногах, потому что у них просто не было времени выспаться — они снова возвращались на передовую, и получали новые мучительные ранения, или погибали, не заслужив особой славы только потому, что кругом было великое множество таких простых, но чистых маленьких подвигов во имя Жизни.

И когда в июле 42 года часть в которой служил Женя попала в окружение под Миллерово, то бойцы её сражались до последнего. Они дрались, истекая кровью, до последнего патрона, и пускали этот последний патрон в фашистов, а не в себя только потому, что чувствовали силы и в плену продолжать борьбу, а потом и бежать из плена и сражаться с удвоенной яростью.

Кто не погиб, того брали в плен. Среди военнопленных оказался и Женя Мошков. Особенно мучительно было ему от того, что он знал — от Миллерово до родного Краснодона не так уж и далеко — можно дойти пешком…

* * *

Это было в последние, и ещё жаркие дни августа…

Семья Мошковых: мать Жени — Елена Радионовна, и его бабушка, были согнаны новыми жильцами: немецким офицером и его прислужниками в сарайчик. Там Мошковы вели такое же мучительное, из-за неведения своего будущего, существование, как и многие иные Краснодонские семьи. И эти их мучения отягощались ещё и неведением о судьбе Жени.

Конечно же мать верила, что её сын жив, но всё же, помня его последние письма, и зная, какие жестокие бои проходили в тех местах, где дислоцировался его отряд, она часто печально вздыхала, а то и плакала украдкой, и в тайне ото всех молила Бога, чтобы в один день её сынок вернулся, и тогда бы она уже ни за что никуда не выпустила, а берегла бы его, милого, как зеницу ока…

И вот однажды утром, когда она по обычаю своему, сидела в сарайчике и перечитывала особенно дорогие места в письмах сына, которые он раньше присылал ей с фронта, то услышала грубые голоса немецких солдат, которые орали со стороны калитки на ломанном русском:

— Ти есть кто?! Мы тебя ни знать! Пшёль отсюда! Или хват тебя в полица!

Сердце Елены Родионовны сжалось и одновременно едва не разорвалось от мучительного и счастливейшего предчувствия. Неужели её сыночек вернулся?!

Она выскочила из сарайчика, и опрометью бросилась к калитке, где стояли, два расфуфыренных немецких солдафона, и презрительно огрызались на молодого человека, который пытался пройти в садик Мошковых с улицы.

Сердце матери упало — она сразу поняла, что этот молодой человек — не её сын. Тем не менее, она подошла. Опережая её, молодой человек спросил:

— Вы Елена Родионовна?

Она кивнула.

Тогда молодой человек произнёс:

— У меня весточка от вашего сына.

— Ох, ну входите! Входите же! — всплеснула руками Елена Родионовна.

Но немецкие солдаты решительно перегородили молодому человеку дорогу, а один — ткнул ему в грудь пистолетным дулом, и ругнулся:

— Назад! Нельзя!

Тогда Елена Родионовна сама вышла на улицу, и там, пристально вглядываясь в исхудалое, измученное и даже как будто сгоревшее изнутри лицо этого молодого человека, ждала, когда же он начнёт говорить. Вот схватила его за руку, и спросила:

— Ну как же мой Женечка? Он жив ведь? Правда ведь жив, Женечка мой?

И молодой человек ответил:

— Да. Он жив.

И вновь, в какой уже раз из измученных и усталых от бессонных ночей глаз Елены Родионовны покатились слёзы. Она вымолвила тихонько:

— Слава тебе господи. Услышал ты молитвы мои…

И тут же вновь начала спрашивать:

— Ну и где же он? И что же он сам, родненький, ко мне не пришёл?

Тут молодой человек покосился на фрицев, которые всё ещё стояли рядом с калиткой, и шепнул:

— Нам лучше отойти, а то они могут услышать.

И они отошли немного в сторону, и остановились в тени от одного из немногочисленных старых деревьев, которые были помилованы фашистами на этой улицы.

Молодой человек говорил:

— Дело в том, что мне удалось бежать из лагеря военнопленных, который враги временно устроили под Миллерово. Но бежал только я один, а ваш сын… он остался там. Но мы с ним хорошо подружились, и он мне много вас… Нам стало известно, что скоро фашисты погонят нас в свою Германию. И помню слова вашего, Елена Родионовна, сына: «Хотят из нас рабов сделать, гады! Но не выйдет. Уж лучше умереть сразу, чем прислуживать этим нелюдям, и медленно гнить. Вот так и знайте — если не удастся бежать, так пойдём на конвоиров своих в рукопашную. Может хоть одного паразита удастся придушить!..» Но это — только в том случае, если не удастся бежать. Вообще же, у Евгения и ещё у двух его товарищей есть план побега. И он очень просил вас прийти к их лагерю, и принести одежду, в которую он мы бы переодеться, и выглядеть как гражданское лицо, после побега…

Елена Родионовна плакала от смешанного чувства счастья от того, что её сын жив, и боли из-за того, что он переживает страдания. Ведь, хотя этот молодой человек, не говорил о лагерных муках, всё же, по его измученному виду, можно было понять, как страдал он, и иные заключённые.

И хотя этот истощённый человек не качался, но, казалось, только подует ветер, и он повалиться без чувств. И Елена Родионовна вымолвила:

— Ну я тебе сейчас покушать вынесу…

— Да вы ведь и сами сейчас бедствуете, — вздохнул юноша.

— Но всё же я тебе вынесу. Ты постой здесь, подожди немного.

— Нет, Елена Родионовна. Я должен ещё по двум Краснодонским адресам пройтись: предупредить тех матерей, чьи сыновья вместе с вашим Евгением собираются из лагеря бежать. И я им скажу, чтобы к вашему дому подходили. Вечером их ждите.

— Ну спасибо тебе, милочек! Ввек тебя не забуду! — воскликнула, заливаясь слезами Елена Родионовна.

* * *

Елена Родионовна вспоминала о сыне, а Женя Мошков вспоминал о маме. Он был, также и его товарищи, истощён постоянным недоеданием, а ещё мучительно болела, начавшаяся гноиться, рана на плече. Ведь в лагере военнопленных никто не мог оказать нормальную медицинскую помощь. И существовали пленённые в совершенно антисанитарных условиях: в тесном бараке, в котором когда-то располагались конюшни.

Люди сидели, или лежали на полу, в ужаснейшей тесноте, когда каждый шаг надо было выверять, чтобы не наступить на товарища. А многие из этих товарищей пребывали в состоянии забытья, некоторые тихонько бредили, зовя маму, родных…

Раны некоторых были очень серьёзны, и только немедленная госпитализация и вмешательство опытных хирургов могли их спасти. Но хирургов не было, а были тощие, облезлые крысы, которых ловили, и которых пожирали, как величайший и редкостный деликатес. А тяжелораненые умирали, хотя и невозможно было определить — умер ли такой человек, или же потерял сознание. Только распространяющаяся вонь гниения могла бы подсказать, что человек всё же умер, но в этом бараке стояла такая плотная, устоявшаяся вонь, что эту новую вонь можно было определить далеко не сразу…

Где-то неподалёку шелестели, дыша ароматами, степные травы и цветы, где-то небо сияло лазурью, а ночью — мерцали на нём ярчайшие ожерелья созвездий; а в бараке днём было сумрачно и серо, а ночью — черно, как в недрах угольной породы. И выплёскивались из этой черноты стенания страдающих людей…

А вокруг барака была натянута колючая проволока, за которой днём и ночью прохаживались немецкие солдаты или полицаи. Там же, за проволокой, находилась и кухня, из которой питались враги, а объедки отдавали пленным. Обычно вызывали нескольких пленных из барака, и наливали дурно пахнущую питательную жидкость в специально предназначенных для них ржавый котёл, к которому немецкие повара брезгали прикасаться.

В число тех пленных, которые таскали этот котёл, входил и Евгений Мошков. Всё же, несмотря на своё раненное плечо, он был ещё достаточно силён, и умело скрывал свои физические страдания.

Каждый день перетаскивал он этот ненавистный котёл, и во время этих хождений разговорился с помогавшими ему ребятами. Их было четверо. По счастливому стечению обстоятельств, они оказались земляками — все четверо либо из Краснодона, либо из прилегающих к нему хуторов, и все четверо достаточно сильные для того, чтобы, по крайней мере, дойти до родных хат.

Один из них в совершенстве знал немецкий язык, и когда врагам понадобился переводчик, чтобы изъяснить на соседней птицеферме, сколько им нужно яиц (а запросы у них были грабительские), он вызвался. Но, конечно же, он не собирался помогать врагам даже в этом ничтожном деле. Он знал, что его повезут на открытой телеге, а также он хорошо знал эти места, и поэтому без труда бежал — спрыгнув с телеги в глубокую, заросшую густым кустарником балку. Вот этот то молодой человек и предупредил маму Жени Мошкова, и других двух Краснодонских матерей, чтобы они подошли в назначенный срок к лагерю военнопленных.

А у Жени Мошкова и его товарищей уже сложился вполне определённый план побега.

Незадолго до этого им удалось украсть с кухни два сменных халата поваров; а ещё подобрали они белую повозку, которую обронил один из пьяных полицаев. Вот эти то вещи и являлись главным реквизитом грядущего побега.

* * *

И вот, наконец, наступил этот столь долгожданный день…

Дверь барака раскрылась, и на фоне сияющего августовским жаром, и кажущимся просто ослепительным неба, военнопленные фигуры двух немецких солдат.

Эти солдаты приходили к их бараку каждодневно, и каждодневно морщились от того запаха, который бил их в ноздри. А военнопленные с отвращением и ненавистью глядели на своих врагов, которые загнали их в такие невыносимые условия.

И, несмотря на слабость от ран и недоедания, многие из пленных бойцов бросились бы на ненавистных фашистов, и не делали они этого потому, что враги знали, что эти измученные люди всё равно представляют опасность для них, и поэтому в руках сжимали автоматы, и наводили на пленных, старались придать себе и своим голосам оттенок превосходства, но это у них не очень-то получалось, и видно было, что на самом-то деле они бояться.

Вот и теперь выкрикнули:

— Идти! Еда!

Но могли бы и не выкрикивать, потому что бойцы прекрасно понимали, что означает их появление.

Женя Мошков и два товарища вышли из барака. Один фашист навёл на их спины дуло автомата; а другой — возился с массивным засовом, которым запирался вход в барак.

Женя и его товарищи подхватили тот ржавый бочонок, который, после поглощения содержавшейся в нём баланды, выносили из барака, и оставляли в привилегированном, относительно пленных положении — на свежем воздухе.

Как только дверь барака оказалась запертой, конвоиры почувствовали себя в полной безопасности, и расслабились.

Они заговорили на немецком, но речь их была вялой, и они часто зевали. Под их глазами явственно обозначились те тёмные полукружья, которые являлись следствием тех лишений, который порой терпят солдаты действующей армии, но следствием той разгульной жизни, которые они вели здесь, в тылу, охраняя военнопленных, а на самом-то деле ничего не делая; кроме, разве что, неумеренного потребления спиртных напитков и обжорства.

Жаркое степное солнце разморило их, и их наиглавнейшим жизненным устремлением было поскорее разобраться с кормёжкой военнопленных, и погрузиться в дневную спячку, которая должна была плавно перерасти в обычную вечерне-ночную пьянку.

А если бы конвоиры не были так разморены, то они заметили бы, что животы пленных оттопырены, тогда как они, по вполне определённым причинами должны были быть впалыми. Но они не обратили на это никакого внимания, а пошли следом за несущими котёл, и продолжали переговариваться сонными, и почти даже спящими голосами.

Вот они вышли за колючую проволоку, и перешли к тому домику, в котором нынче размещалась кухня. К этому домику примыкало ещё несколько пристроек и палаток. Всё это относилось к кухне, из которой питались немцы и полицаи…

Пленные поставили бочонок перед входом на кухню, а их конвоиры, зная, что ещё придётся долго ждать, так как повара не слишком жаловали военнопленных, и вынуждали их подолгу ждать; да и не сразу можно было собрать все те отбросы, которые им давали — зная это, конвоиры, как и всегда отошли в сторонку, и разлеглись на утоптанно траве, вблизи одной из палаток, и уже совершенно не наблюдали за заключенными, так как были уверены, что не посмеют сделать что-либо недозволенное.

Между тем, Женя Мошков и его друзья начали действовать.

Они отошли за ту деревянную, и полуразрушенную стену, которая примыкала к кухонному домику. И там они достали то, что было у них спрятано под их изодранными рубахами, на животах — это были те сменные халаты поваров, которые им удалось украсть с кухни.

Только у Жени не было такого халата. Зато у него в кармане лежала белая повязка, которая была ему ненавистна, потому что такой повязкой на руке отмечали себя предатели-полицаи. Но всё же Женя обвязал свою слабую из-за раны в плечо руку этой повязкой.

Всё это заняло меньше минуты. И вот они уже вышли из-за наполовину разрушенной стены, и пошли прочь такой уверенной походкой, какую они только могли себе позволить, из-за многодневного голодания.

Один из их лежавших на траве конвоиров посмотрел им вслед и подумал, что вот пошли два повара и полицай, которые, скорее всего, уже пьяны. И это нисколько не удивило фашиста, потому что пьянство вообще было одним из наиглавнейших занятий в той атмосфере бездуховной лености, которую они сами для себя создали.

Но поблизости стояли какие-то другие старые хатки, и мазанки, в которых временно жили немцы и полицаи. И кое-где, в тени, на крылечках, или на брёвнышках сидели враги, и разговаривали, спорили, смеялись, курили, и что-то жевали. Некоторые прочищали своё оружие, но судя по выражению их лиц, делали это только потому, что скука уже совершенно изъела их…

А кое-где валялись пьяные полицаи, и храпели так громко и назойливо, что уходящей троице лучшим казалось вернуться в барак, чем слушать этот болезненный храп. Хотя они предпочли бы умереть, чем вернуться в то смрадное место…

Они шли и с наслаждением вдыхали принесённый со степи свежий, полный жизни запах, и этот, наполненный особым ароматом родины ветер придавал им сил.

Вот перед ними появился пожилой, седоусый полицай, который говорил не только с собеседником, но несколько слов дополнял к некой бесконечной беседе, которую вёл с самим собой:

— Кто такие? Чего ть не помню вас. И вот какая история, понимаешь, получилась. И кто виноват? А ясно же, что все и виноваты. А я — прав. И кто ж вы такие?

И Женя Мошков ответил тем наглым, развязным тоном, который он часто слышал от полицаев, и который был ему также ненавистен, как и всё во врагах:

— А ты че, старый?! Ты че, не узнал?! А?!

Пожилой полицай покачнулся и посмотрел своими помутневшими глазами куда-то в подбородок Евгения уже по новому; с некоторым даже уважением, так как ему весьма понравилось, что на него так вот прикрикнули — здесь ему почудилось родственное его внутреннему мирку, и он уже не сомневался, что перед ним свои.

Пожилой полицай сделал резкое движение в сторону, и пробормотал:

— Ну извините… а что-то вот всё говоришь мне и говоришь? Ведь ясно же!

Женя Мошков и его товарищи поспешили отдалиться от этого полицая, как от чего-то нечистого, разлагающегося…

* * *

Всё же, выйдя за пределы лагеря для военнопленных, они не могли идти так спокойно, как прежде. Желание отдалиться от этого ненавистного места страданий сделалось столь сильным, что они едва не побежали вперёд; тем более, что впереди, на поднимающемся метрах в трёхстах холмике, где росли чахлые деревца, увидели фигуры трёх женщин, которые, увидев их, замахали руками и, выкрикивая что-то, бросились к ним навстречу.

Увидев это, Женя Мошков процедил сквозь побелевшие губы:

— Да что же они так бегут? Ведь это очень со стороны заметно… спокойнее надо быть…

Увидев, что и его товарищи рвутся вперёд, он сказал:

— Товарищи, погодите. Ведь наверняка кто-нибудь из этих пьяных полицаев сейчас наблюдает за нами сзади. И наше поведение со стороны может показаться очень подозрительным.

Но один из его друзья отозвался плачущим от сильного волнения и счастья голосом:

— Ведь то матери наши бегут!

Тут и Женя Мошков увидел свою маму, и тоже не выдержал — бросился к ней; заключил в крепкие объятия.

Похоже, со стороны лагеря за ними действительно наблюдали — оттуда раздался грубый хохот; крики пьяных, но полицаи ничего не поняли, и даже подумать не могли, что это заключённые совершают побег.

Пытаясь быть сдержанным, пытаясь даже увернуться от материнских поцелуев, Женя говорил:

— Нам поскорее надо отсюда уйти. Вы принесли одежду?

— Да, сыночек, — кивала его мама, и указывала на те вместительные сумки, которые принесла она, и другие женщины.

Не говорили они только, как несли эти сумка, как, завидев издали немцев или полицаев, прятались в балках, потому что прекрасно знали, что грабеж был не просто частым, а повсеместным, и они легко могли остаться не только без этой одежды, но, если бы они посмели сопротивляться, то — и без жизней…

Но они донесли эту одежду своим сыновьям…

И вот теперь отошли к чахлым деревцам, зашли на другую сторону холма, так что их уже не было видно со стороны лагеря для военнопленных, и там переоделись.

* * *

Путь к Краснодону ничем особенным не запомнился ни Евгению Мошкову, ни его товарищам.

На этом пути они видели то, что видели уже много раз за последние месяцы: разрушенные поселения; ржавеющую кое-где, оставшуюся от недавних боёв разбитую технику; и людей — те, люди, которые были хорошими, теперь были несчастны; а захватчики и подлецы-предатели из местных радовались, и всячески глумились над теми, кто не принимал, и сопротивлялся, пусть только и внутри себя, происходящему.

Они видели боль, которая особенно заметна была здесь, на открытых прастранствах, а не в вонючем бараке. Здесь, на фоне величественной, вобравшейся в себя все силы неистового южного солнца природы, вся эта жестокость, вся эта тупая грубость, все эти разрушения, насилия, и прочие варварства — всё это особенно сильно терзало одним только видом своим; и особенно, быть может, сильно оттого, что они приближались к своим родным домам, с которыми было связано столько счастливейших и светлейших воспоминаний детства.

Но вот и родимый Краснодон, уже захваченный немцами, и полицаями. Шли по его запылённым, жарким улочкам, и хотелось плакать от горечи, что и до сюда добралась эта гадость, против которой они боролись в Советской армии.

Вон они ходят: немецкая солдатня, их офицеры, а также и полицаи из местных, которые были ещё хуже немцев. И среди тех полицаев, Женя узнал тех людей, которых видел на родных улочках ещё до войны, но с которыми никогда не общался, потому что и тогда был о них невысокого мнения.

Женя Мошков и его товарищи расстались, и, сопровождаемые своими матерями, не вызывающие лишних подозрений в своей гражданской одежде, разошлись по домам, а точнее — по тем сарайчикам и летним кухонькам, в которые были изгнаны их семьи…

* * *

Материнское внимание; материнская ласка — как многое значат они, когда позади столько боли, напряжения, пережитых оскорблений; она, ласка эта, лечит гораздо лучше, чем те лекарства, которых не было, и не могло быть в оккупированном Краснодоне, у гражданского населения.

И хотя, конечно, не могло произойти такого чуда, как мгновенного исцеления, но всё же уже весьма скоро Женя Мошков уже смог свободно двигать своей, простреленной в тяжёлых боях рукою.

В один из августовских дней он сидел на лавочке, возле сарайчика, в который была согнана его семья. Он был бос, и прекрасно чувствовал ту могучую силу, которая перетекала из глубин родной земли в его ноги, и плавными волнами разливалась по всему его телу.

Сильные потоки солнечного света, прорываясь через крону росшей поблизости вишни, окрашивали всю его лицо, и всю фигуру, такими необычайными, пышными цветами, что он весьма походил на древнее божество — исконного владыку этой земли.

И, пока он сидел так, по улице прошло несколько полицейских; суетливо пробежал немецкий солдат, и прокатилась, сильно пыля, офицерская машина…

Но вот из сарайчика вышла его мама, Елена Родионовна, вздохнула, и сказала своим мягким, просящим голосом:

— Сыночек, как рученька твоя?

Женя повернул к ней голову, улыбнулся печально, и ответил:

— Спасибо, мама; твоими стараньями, рука как новёхонькая. Прямо хоть сегодня готов вступить в схватку с оккупантами.

— Ну, сынок, послушай, что я тебе скажу. Успеешь ты ещё, навоюешься, а сейчас видишь, как тяжело живём — последнее доедаем, а где денег на новое взять? Ведь, что было, то награбили…

Женя прокашлялся, и тут в глазах его появились суровые, и даже злые нотки:

— И что же, мама, ты хочешь, чтобы я на этих грабителей работать пошёл?

— Да, именно этого я и хочу, Женечка.

— Ну уж не будет такого, мама. Ну как же ты не понимаешь: вот я на них поработаю, даже и денежку, может, какую получу; а вот они это, наработанное мною, пустят против нашей Советской армии. И чем же я тогда лучше полицаев? Те пользу своему фюреру приносит, ну и я принесу. Те поёк получают, ну и я получу. Ты этого, мама, хочешь?

Елена Родионовна потупилась, и вымолвила, очень тихо:

— Но ведь многие хорошие люди вынуждены работать. Ведь как получается? Либо ты работаешь на них, либо — пропадаешь. Так уж фашистами проклятыми устроено. Ты поработай на них, сыночек, немножко; покорми нас, ну а как наши вернутся, так сразу в армию вступишь, и пойдёшь врагов бить…

Тут Женя сжал кулаки, и, проговорил весьма громко:

— А вот когда наши вернуться, да и спросят у меня: вот когда нас не было, чем ты занимался? И что же я отвечу: «На немцев работал!»; и как же мне после этого жить можно будет, мама…

По щекам Елены Родионовны катились слёзы, и она говорила тихо:

— Ведь я очень понимаю тебя, сыночек. Но ведь надо же как-то жить. Надо уметь приспосабливаться.

— Нет, мама, я не хочу становиться приспособленцем. Ведь это, в конце-концов, просто подло. А чтобы понять чувства мои, надо по земле нашей разорённой походить, да поглядеть на все эти селения сожженные, на все слёзы, кровь…

Так говорил страстным голосом Женя Мошков, а из его печальных очей катились слёзы.

Но вот он осторожной взял морщинистую, привычную к тяжёлому физическому труду руку своей матери, поднёс её к своим губам, поцеловал; а потом, приложив её к своей щеке, проговорил:

— Ещё раз прости, мама, но я ни за что не стану на них работать.

И хотя Елена Родионовна понимала, что ей уже не удастся уговорить своего сына, она просто так, с какой-то печальной обреченностью проговорила:

— Какой ты, сынок, принципиальный; а ведь даже некоторые почтенные люди, старые коммунисты устроились работать у оккупантов, чтобы не пропасть с голода.

— Ты о ком это, мама?

— Ну ты вот Лютикова помнишь?

— Филиппа Петровича? Ну, конечно же! Так что же он, говори скорее, мама?

— Надо же, как ты заинтересовался. Так вот, Филипп Петрович устроился работать в электромеханические мастерские. И ведь многие в нашем городе знали его как активного коммуниста. И ведь с таким прошлым не стал он прятаться, а прямо пришёл к немцам, и говорит: хочу на вас работать. И назначили его прорабом в электромеханических мастерских. И работает с тех пор весьма исправно. Даже и к нам недельку назад заходил; поинтересовался — не вернулся ли, случайно, Женя. Я говорю: «Нет». А он: «Ну, если появится, так ты ему скажи, чтобы в наши мастерские приходил. Очень его ждать будем».

— Так что же ты мне, мама, об этом сразу не сказала?! — вскочил с лавки Женя Мошков.

— Да уж не думала, что слова Филиппа Петровича на тебя большее влияние окажут, чем мои, материнские.

Тут Женя поцеловал Елену Родионовну в затылок, и произнёс:

— Дорогая мама, ты знай, что я очень тебя ценю; но в данном случае именно слова Филиппа Петровича оказываются решающими.

— Женя, я ничего не понимаю.

— После войны поймёшь, мама. Поймёшь и порадуешься, вместе со мной!

И после этого Женя Мошков направился к калитки, вышел на улицу, а оттуда — едва не срываясь на бег, устремился к электромеханическим мастерским.

Глава 22

Мастерские

Кем же он был, этот Филипп Петрович Лютиков, при одном имени которого Женя Мошков так обрадовался, и с такой готовностью и радостью устремился к электромеханическим мастерским?

Один раз он уже упоминался на страницах этого романа. И это был тот случай, который вспомнился Серёжке Тюленину. Тогда Филипп Петрович, который председательствовал родительским комитетом в школе, указал ученикам на двух пьяных, которые, совершенно забывши о своей человеческой сути, жестоко били друг друга в грязи. Тогда он наставлял детей, чтобы смотрели повнимательнее, да запоминали, до какой страшной низости может опуститься человеческое существо.

Несмотря на свой преклонный возраст, (а Филипп Петрович отметил недавно пятидесятилетие), его общественная деятельность не только не уменьшалась, но даже, хотя это и казалось невероятным, с каждым годом возрастала.

Откуда же он брал силы? А дело в том, что у Филиппа Петровича, также как и у его соратников, была прекрасная цель — это чтобы люди жили в том совершенном, гармоничном обществе, которое есть идеал любого настоящего коммуниста.

Родился он в небольшом селе Арсепьевке, в Курской области, в бедной, крестьянской семье. И уж о какой школе могла идти речь, когда семья их была подневольной у кулака, и сам Филипп с самых ранних лет изведал тяжёлый, от рассвета и до заката физический труд. И это только чтобы прокормиться, а ходил всегда в обносках. В такой же рванине ходили и его родители.

Такая жизнь, безрадостная, беспросветная рано свела в могилу отца, а вскоре за ним — и мать.

Филипп остался круглым сиротой. Не знал он больше никаких своих родственников, ни ближних, ни дальних; и куда податься ему, не знал.

И вот вышел этот худенький, загорелый и обветренный мальчишка на просёлочную дорогу, и опустив свои костлявые, но развитые постоянным физическим трудом плече, побрёл медленно и бесцельно.

Вскоре его нагнала запряженная двумя усталыми клячами телега; в которой сидели, играя на гормоне подвыпившие, весёлые мужики; спросили у мальчишки, куда он идёт, и Филипп рассказал.

Мужики пожалели его, и сказали, что сами едут на заработки на Сорокинский рудник, и могут взять Филиппа с собой, так как на руднике всегда есть надобность в мальчиках на побегушках. И Филипп согласился, так как не видел для себя иного исхода.

И вскоре он уже прибыл на Сорокинский рудник, которому в будущем предстояло стать городом Краснодоном.

Его поселили в большом, общем бараке; который весьма напоминал солдатские казармы; так как всё там было на виду, а измождённые, усталые и часто пьяные шахтёры ютились в своих уголках, между общими проходами.

А у работавших на шахтах мальчишек были свои, самые тесные, самые неприспособленные к жизни уголки. И эти беспризорные мальчишки, против ожиданий, не озорничали, не дрались, даже не ругались; они измождённые и усталые, задыхающиеся от наплывающих со всех сторон испарений пота немытых рабочих, и от вони спиртного перегара, чахли, и сами готовились стать такими же пьяницами, как эти и эти не видящие никакого улучшения в своей жизни шахтёры.

Целыми днями работал Филипп Лютиков в шахте. И хотя работа была не тяжёлой: всего-то открывать, да закрывать вентиляционные ворота — от нехватки свежего воздуха, он постоянного давящего сумрака — он испытывал самые настоящие мучения.

А ведь где-то наверху светило солнце, и так хотелось побегать там, подышать свежим воздухом, а ещё лучше — поплескаться в речушке. Но какой там! О таких удовольствиях нечего было и думать, зато надо было отрабатывать свой чёрствый хлеб…

И вот из этих удушливых подземелий, из вонючих бараков, из бессчётных и однообразных образов придавленных жизнью и из-за этого пьющих людей, родилась Филиппе Петровича та страстная и огромная тяга изменить этот мир к лучшему, которая и придавала ему силы в борьбе, в течении всех последующих лет.

Да — он стал коммунистом; и он всеми силами своей души и сердца доказывал, что он достоин этого высокого звания. Ещё в 1925 году его, за выполнение важного правительственного задания, одним из первых наградили орденом «Трудового Красного Знамени».

Одно время он управлял шахтой в городе Красный Луч, и эта шахта вышла в число передовых предприятий области. Затем, некоторое время он возглавлял строительные организации и, наконец, в 1934 году переехал в город Краснодон, где возглавил электромеханические мастерские.

Он был не только руководил школьным советом школы, но и часто выступал на собраниях молодёжи, где делился со слушателями своим богатым жизненным опытом.

И Евгений Мошков, который ни раз присутствовал на этих выступлениях, верил Филиппу Петровичу. Понимал, Женя, что такой человек, как Лютиков, который так искренне рассказывал о своём обездолённом детстве, и о страданиях тех, окружавших его детей и взрослых. И который так, всем своим сердцем верил в будущую победу, не смог бы пойти в услужение к немцем; потому что, уж если бы и он, Филипп Петрович на такое был способен, так кому бы вообще можно было верить?

Но Женя верил Филиппу Петровичу, и знал, что раз уж тот устроился работать в электромеханические мастерские, так, значит, так надо, и не для немцев, конечно, а для той Советской страны, в которой вырос Женя.

И вот с такими чувствами, счастливый уверенностью в том, что Филипп Петрович действительно поможет ему найти нужную работу — то есть работу борьбы со врагом, Женя Мошков вошёл в мастерские.

* * *

Возле ограды электромеханических мастерских прохаживался толстый полицай, лицо которого оплыло и выражало смертную скуку. Завидев Женю, он спросил своим сонным, постоянно зевающим голосом:

— Чего тебе здесь надо?

— А пришёл к вам на работу устраиваться! — решительно ответил Мошков, и посмотрел в унылые глаза полицая своим пламенеющим взором.

Полицай отшатнулся от Жени, передёрнулся, и больше уже ничего не спрашивал.

И вот Женя вошёл на территорию мастерских. Здесь было несколько цехов, в которых копошились, вроде бы как выполняя какую-то работу, граждане самых разных возрастов.

Кое-где прохаживались, не обращая, впрочем особого внимания на рабочих полицаи — и хотя эти полицаи скучали, им не хотелось каких-либо изменений.

Женя уже подумывал, у кого бы спросить о местонахождении Филиппа Петровича, когда к нему подошёл опрятный, развитой парень; который часто щурился, но в глазах которого виделся такой тёплый огонёк, что хотелось ему верить.

И Женя вспомнил, что видел этого паренька на тех собраниях молодёжи, где выступал Филипп Петрович, и только он хотел задать свой, касающийся Лютикова вопрос, как паренёк уже протянул уже ему, свою широкую и сильную ладонь рабочего. Они пожали друг другу руки, и паренёк спросил:

— Ведь ты Женя Мошков, правда?

— Да, но откуда…

— А нам про тебя Филипп Петрович рассказывал, и внешность твою описывал; да я и сам тебя прежде не раз на собраниях видел. А Лютиков говорил, что ты свой парень; что можно тебе доверять. Ну, пойдём, ведь Филипп Петрович говорил: как Мошков появится, так давай — сразу его ко мне веди.

Они пошли по цеху, и, оглядываясь, Женя видел, что присутствующие в этом цехе рабочие, если и занимаются какой-либо работой, то работа эта самая незначительная и вялая.

Тут к ним подошёл ещё один юноша невысоко роста, в аккуратном пиджачке, и сосредоточенными, умными глазами.

И тот юноша, который подошёл к Жене первым, произнёс:

— Вот, прошу познакомиться: Толик Орлов. Отличный парень, и верный товарищ. Ну а я — Володя Осьмухин.

А навстречу им шёл полицай с длинным, постоянно дёргающимся носом. И этот полицай спросил:

— А почему от работы отлыниваете, а, гадёныши?!

И он хотел отвесить Володе Осьмухину затрещину, но тот ловко увернулся.

Полицай аж побагровел от ярости, а нос его затрясся с удвоенной скоростью. Он прошипел:

— Ах вы… Пристрелю!

Полицай действительно начал снимать с плеча винтовку; и в глазах его было что-то такое, что говорил о том, что он прямо сейчас же может убить человека.

Но тут Толик Орлов произнёс громко:

— Послушай ты, нас вызвал Филипп Петрович Лютиков; а у него для нас дело от немецкого командования. Понял ты?!

И этот уверенный и злой тон подействовал на полицая; он, правда ещё пробормотал какое-то ругательство, но всё же перевесил свою винтовку через плечо, и зашагал, дёргая своим больным носом, дальше.

Ну а трое юношей: Женя Мошков, Володя Осьмухин, Анатолий Орлов вошли в небольшой, но аккуратно обставленный кабинет, который находился прямо внутри цеха, но был отделён от него перегородками. Возле двери этого кабинета находилось зарешеченное окно, так что изнутри можно было видеть не подходит ли кто-нибудь, и не стоит ли кто возле дверей.

В кабинете их уже ждали, потому что заметили их приближение издали.

И Филипп Петрович Лютиков, поднялся из-за стола, и, протянув Евгению руку, проговорил:

— Вот, хороший сегодня день. Появился Евгений Мошков. Человек идейный, и до недавних пор боец Советской армии. Познакомься — это Николай Бараков.

И он кивнул на второго мужчину — высокого, подтянутого, но несколько сутуловатого. У этого мужчины глаза были таким большими, и мечтательно-сосредоточенными, словно он был рождён для поэтического вдохновения.

Но Николай Петрович Бараков во время Гражданской войны сражался с белофиннами; а с 1937 года, когда он, опытный, знающий инженер приехал в Краснодон, работал главным механиком шахты имени Энгельса.

С первых дней Великой Отечественной войны воевал на фронте, но в начале 1942 года его отозвали из рядов Красной армии, и как специалиста по угольной промышленности, отправили на прежнее место работы. Затем, когда приблизились враги, Николай Бараков, в составе группы специального назначения, занимался эвакуацией промышленного оборудования.

В первые недели оккупации он находился на нелегальном положении, но затем, по совету Филиппа Петровича Лютикова, выказал своё мнимое желание сотрудничать с оккупантами.

Немцы провели долгую беседу с Бараковым, и в течении этой беседы Николай Петрович проявил такое страстное желание сотрудничать с ними, что враги с очень даже большой охотой приняли его, а, выяснив, каким хорошим он является специалистом, даже и назначили начальником электромеханических мастерских, так что по их разумению Филипп Петрович находился в подчинении Баракова. Но на не деле, естественно, всё было не так как думали оккупанты.

На самом деле Николай Бараков выполнял распоряжения Лютикова; и не только устраивал работу на немцев так, чтобы никакой работы и не было, но и выискивал надёжных людей, которые могли бы стать участниками дальнейшей борьбы с оккупантами.

И вот теперь Филипп Петрович попросил Мошкова рассказать о себе, и Женя начал рассказывать: и о тех боях, через которые он прошёл в рядах Советской армии, и о пленении, и о побеге из плена.

Собравшие в этом кабинете товарищи внимательно его слушали; а Филипп Петрович задавал дополнительные вопросы, и, время от времени, смотрел на Женю так проницательно, что, казалось, — читает самые глубокие его мысли; и ничто не могло укрыться от этого пожилого, умудрённого жизнью человека.

И вот, наконец, Филипп Петрович произнёс:

— Ну что же, Женя. Я вижу, что ты вполне искренне сейчас говорил. И мы поручим тебе несколько пробных дел…

— Филипп Петрович, ведь это для борьбы с оккупантами?

Взрослые подпольщики переглянулись и улыбнулись, а Володя Осьмухин и Толя Орлов подошли, и по очереди пожали Евгению Мошкову руки.

И Толя Орлов произнёс:

— Я ведь сразу понял, что ты — свой человек. А они то… — он кивнул в сторону полицая с дёргающимся носом, которого было видно через окошко. — Хотят, чтоб на них работали.

— Ну, мы на им наработаем! — проговорил Володя Осьмухин, с таким злым выражением, что, казалось, вот сейчас в его руке материализуется автомат, и он побежит отстреливать врагов.

* * *

И хотя Володя Осьмухин называл врагов такими словами как «сволочи» и «гады», и хотя он действительно хотел тут же заполучить автомат и отстрелять как можно больше фашистов, — на самом-то деле эта его злоба происходила не от какой-то чёрствости или язвительности сердца, а наоборот от того, что сердце у Володи было очень добрым, и он не переносил любую несправедливость и жестокость. И пусть эта жестокость была произведена не над ним, а над другими людьми, но он чувствовал всякое варварство, как будто это над ним издевались, и сам он из-за этого страдал.

Он не хотел, чтобы видели его слёзы, не хотел, чтобы подумали, будто он какой-то хлюпиком. Он и не был хлюпиком. Он был очень мужественным и честным парнем.

А в школе имени Ворошилова, где он учился, и где, помимо прочих, дружил и с Сергеем Тюлениным, Володю Осьмухина знали, как непревзойдённого электромонтёра, и если где-нибудь в школьном здании ломалась проводка, так вызывали Володю, и он чинил, постепенно увеличивая свою квалификацию.

Но, помимо такого вот увлечения техническими вещами, интересы Володи Осьмухина простирались ещё и к миру животных. Например, очень он любил птиц; мог слушать их пение, наблюдать за их повадками, и эта наивная жизнь пернатых так умиляла Володю, что он, где мог — доставал книги про птиц, внимательно их прочитывал и перечитывал, делал выписки; и уже в средней школе мог назвать множество птиц по данным их наукой именам, и мог различить их не только по внешнему виду, но и по голосам.

В школе у Володи были замечательные друзья, с которыми он общался даже больше, чем со своими родными; но ему хотелось, что были у него ещё и иные, меньшие друзья, за которыми он мог бы следить, ухаживать и воспитывать их.

И такими друзьями стали галки. Ежегодно Володя сам ловил галку, или же кто-нибудь из товарищей приносил ему эту птицу. И Володя Осьмухин, с бережной и ласковой заботой, совмещая в себе функции отца и матери, следил за этими птицами; он воспитывал их так, что они не только начинали выполнять различные его команды, но и формировался в них характер. И Володе Осьмухину было очень приятно, что вот перед ним не просто какая-то безликая птица из стаи, а пусть и маленькая, но всё-таки личность.

Но Володя прекрасно понимал, что воспитываемой им птице хоть и сладко живётся, и не голодает она, а всё же хочется взмахнуть крыльями, да полететь свободной. Осьмухин знал, что вряд ли у живого существа есть что-то более ценное, чем свобода, и каждую осень он выпускал этих галок…

А ещё у Володи и его товарища Гриши Стасюка был маленький друг — котёнок, по имени Мурр. Это был маленький, пушистый и бездомный котёнок. Но такую несправедливость, как отсутствие у него жилья, ребята решили исправить, и сами из досок сколотили, разукрасили и поставили в траве маленький, но уютный, с оконцами и спаленкой внутри домик для Мурра. А ещё в этом домике была библиотека, где на тоненьких полочках стояли малюсенькие макеты книг, и кухонька.

И Володя с Гришей верили, что Мурр действительно читает книги, и что он работает в своём кабинете — пишет мудрые кошачьи трактаты, и искусные поэмы, в которых воспевает красоту и нежность прекрасных кошечек.

Потом ребята ещё усовершенствовали домик Мурра — пропилили в его крыше отверстие, и закрепили в нём маленькую подзорную трубу, из детских игрушек Володи.

А ещё они ежедневно носили Мурру кушанья: рыбные и мясные дольки, молоко и сыр. И вот за эти то кушанья котёнок был больше всего благодарен своим друзьям. Он загодя чувствовал приближение мальчишек, начинал мурлыкать, выглядывал из оконца, а затем — стремительно выпрыгивал к ним именно через это оконце, так как оно казалось ему гораздо более привлекательным, нежели дверь, через которую Володя и Гриша тщетно пытались приучить его проходить.

Вообще же, чем больше они занимались с Мурром, тем больше им нравился этот милый котёнок; и он стал не только главным объектов их частых бесед, но и персонажем тех наивных, но светлых детских рассказов, которые они про него сочиняли и записывали.

Бывало так, что Володе Осьмухину даже снилось, будто он попадал в некое сказочное королевство, где происходили с ним совершенно невероятные, достойные увековечения в романах приключения, и главными его спутниками в этих приключениях были Гриша Стасюк и котёнок Мурр, который в видениях этих вырастал до человеческого роста, и был одет так, как одевался Кот в Сапогах.

И Володе и Грише казалось, что их дружба с Мурром будет такой же бесконечной, как и их детство.

Но случилось так, что зло ворвалось в этот прекрасный, романтический мир детства. Однажды Володя Осьмухин сидел на крылечке своего дома, и на листе бумаги прорабатывал карту той волшебной страны, правителем которой был котёнок Мурр.

И тут хлопнула калитка, а затем — топот ног, и плачущий крик Гриши:

— Володя! Володя! Мурр!!

Володя резко вскинул голову, увидел слёзы, которые катились по щекам Гриши, и тут вдруг сам заплакал. Такого, чтобы так вот сразу он заплакал, никогда раньше не случалось с Володей, но тут, увидев такое искреннее горе своего друга, он почувствовал, что действительно случилась беда…

И вот он откинул вдруг ставшую совершенно ненужной карту, сам вскочил, и, схватив своего друга за руку, спросил:

— Где?!

А Гриша, вместо ответа, потащил Володю за собой.

И вскоре они выбежали к тому месту, где прежде в травах стоял домик Мурра. Теперь этот домик был перевёрнут и разбит, а кругом трава сильно измята. На траве виднелись клочья кошачьей шерсти, и уже ссохшиеся пятна крови.

Вскоре они нашли и Мурра. Он лежал посредине небольшой тропки. Шерсть его потемнела от крови, а шея была сломана. Друзья, плача, склонились над ним, звали по имени, но Мурр не откликался и не шевелился — его маленькое сердце перестало биться, он был мёртв.

Друзья, глаза которых были мокры от слёз, сделали для Мурра небольшие носилки, и в торжественной тишине, нарушая её, разве что их всхлипываниями, перенесли его к дому Володи.

А дома у Володи хранился такой удивительный, оставшийся ещё со старых, быть может, и дореволюционных времён будильник; в котором можно было выбрать по своему желанию ту или иную мелодию. Имелась там и похоронная мелодия, которой Володя никогда не пользовался; так как просто неприятно начинать новый день своей жизни с похоронного марша.

Но теперь понадобилась именно такая мелодия.

Осьмухин бросился в дом, но вскоре вернулся, неся этот будильник, а также две маленьких лопатки.

И с помощью этих лопаток он и Гриша Стасюк начали копать землю. Уже много раз обработанная и вскопанная земля возле дома Осьмухиных была мягкой, но всё равно копать было тяжело — слёзы застилали их глаза.

Но вот, наконец, котёнка уложили в могилку…

Тогда Володя Осьмухин и включил эту похоронную мелодию в своём будильнике.

И очень искренне, говорили они в чём-то, быть может, и наивные, но из самых глубин их сердец идущие слова:

— Прощай, дорогой наш Мурр…

— Прощай, наш лучший друг!

— Мы всегда будем помнить тебя!

С этими словами, в сопровождении похоронной мелодии, закапывали они мёртвого котёнка Мурра.

И вот на месте его захоронения вырос маленький курганчик, а ребята всё не могли до конца поверить, что это на самом деле произошло; и что уже больше никогда не увидят они своего дорогого друга.

Трудно, практически невозможно было смириться со смертью в их юном возрасте, когда кажется, что такое явление как смерть просто невозможно, а есть только жизнь — необъятная, как космос, и светлая, как солнечные лучи.

И ребята всеми силами своих чистых сердец ненавидели смерть.

В это время подошла Володина сестра Люся, и спросила:

— Что это такое?

А Володя поднял голову, и с трудом, чтобы не начать прямо перед сестрой своею рыдать, выговорил:

— Котёнок…

Прошло некоторое время и Володя, вновь встретился с Гришей Стасюком. Друзья начали вспоминать славного Мурра; и речь зашла о том, кто мог послужить причиной его трагической гибели.

Сначала обсудили кандидатуру какого-нибудь бездомного пса, но вспомнили, что на окровавленном тельце Мурра не было рваных ран от укусов здоровенной псины. Удары наносились, скорее какой-нибудь железной скобой; и одним из таких ударов был разбит череп котёнка.

И уже очевидно стало, что это сделали люди, но ни Володя, ни Гриша просто не могли понять, как это человек способен на такое? Да разве же возможно такое? А, может, это не человек, а чудовище какое-то в их городе поселилось?..

Потом они ещё приходили на место тех страшных событии, но, так как недавно прошёл дождь, уже не нашли никаких следов.

Тогда они так до конца и не смогли поверить в то, что это сделали люди… Но вот подступила война, и они стали свидетелями насилия и убийств гораздо более страшных — насилия и убийств не над животными, а над людьми, которое совершали люди.

Впрочем, люди ли? Можно ли назвать этих убийц, которые разрушают всё светлое и прекрасное; которые уничтожают самое дорогое, самое любимое ребятами — жизнь — можно ли их называть людьми?

Их старшие товарищи уходили на фронт, бороться с этой нечистью, но Володя не мог уйти не только потому, что он ещё не вышел для этого по возрасту, но и потому, что за месяц до начала войны умер его отец, и Володе пришлось устраиваться в механический цех треста «Краснодонуголь», чтобы обеспечивать свою семью.

Там он и познакомился с Филиппом Петровичем Лютиковым, там и установилась между ними крепкая дружба.

Подошли трагические дни июля 1942 года. Наши войска отступали, но Володя не мог эвакуироваться, потому что он лежал в постели после операции гнойного аппендицита, которую ему сделали в госпитале.

Вскоре после того, как оккупанты вошли в город, в дом к Осьмухиным, наведался какой-то немецкий ответственный человечек, который казался настоящим лилипутом рядом с медведеобразным полицаем, который его сопровождал.

Немец, с трудом подбирая русские слова, осведомился, здесь ли проживает Владимир Осьмухин; на что ему был ответ, что да — действительно здесь такой проживает.

Тогда немец приказал, чтобы на следующий же день Володя явился по месту своей работу.

Володя произнёс довольно-таки резко:

— Неужели вы не видите, что я болен?!

Тут сопровождавший немца полицай взревел:

— Чтобы завтра же был на месте работы, понял, щенок?! А то прямо сейчас тебя…

Он не договорил, но плюнул прямо на пол.

В Володиных глазах засияла такая искренняя, такая лютая и такая чистая ненависть к смерти, которую олицетворял собой этот полицай, что враг попятился. И хотя Володя не делал никаких движений, а только сидел, бледный и худой, после пережитой болезни, на стуле, возле своего стола, но полицай вздрогнул и попятился.

Полицай испугался не оружия, а той духовной силы, которую он увидел в этом мальчугане. Но полицай не мог ничего противопоставить этой духовной силе, кроме силы физической и оружия, и поэтому он выхватил наган и направил его прямо в лицо Володе, рыча:

— Пристрелю, щенок!

А Володя всё с той же лютой ненавистью смотрел в лицо полицая, в лицо смерти, и полицай, быть может, и застрелил бы его, потому что он уже панически боялся этого юноши, но тут появилась Володина мать. Она подбежала к сыночку своему, обхватила его за плечи, и зашептала плачущим голосом (а она и впрямь плакала):

— Сыночек, миленький, ну что же ты делаешь? Ведь меня то пожалей! Пожалуйста, уступи ты ему…

— Не буду я им не в чём уступать, но тебя пожалею, — ответил Володя, поднялся и, распрямив спину, подошёл к низкорослому немцу, который с любопытством наблюдал эту сцену.

Он взял из рук немца бумагу, и расписался в ней, сказав, что завтра подойдёт к месту работу. На полицая он больше не взглянул, и это полицаю весьма понравилось, так как он подумал, что юноша его испугался, что он одержал над ним победу, придавил его.

И уже позже, когда был пьян, этот полицай вспомнил глаза Володины, и в краткое мгновенье просветления понял, что даже и сама смерть не способна победить этого юношу. Но такие мысли были слишком тяжелы и неприятны для грубого, приземлённого и типично мещанского разума полицая; так что он и отвергнул их с негодованьем, словно какую-то болезнь, и с большой охотой предался совсем незамысловатым перемешиваемых с грубой бранью крикливым разговорчикам, которые вели меж собой пьяные полицаи.

Ну а Володя на следующий день действительно пошёл по месту своей работы — то есть в электромеханические мастерские. Шёл с тяжёлым сердцем, и со стороны могло показаться, что это приговорённый идёт на расстрел.

И в мастерских, помимо наших рабочих, он видел немецких солдат. Они приходили, такие довольные, с таким видом превосходства, что не оставалось никаких сомнений в их уверенности в том, что по их мнению — зимний разгром гитлеровской армии под Москвой — это лишь досадное недоразумение, а уж теперь-то они, совершенно точно владыки мира. И эти «владыки мира» приносили мёд, который награбили у местного населения, и заставляли рабочих этот мёд запаивать в банки, чтобы отправить своим немецким Луизам, вместе с письмецами о любви и с надеждами на скорую встречу. А когда им казалось, что рабочие действуют не достаточно расторопно, или что они загрязняют этот предназначенный для их арийских любимых мёд, то они ругались на своём языке и били рабочих по щекам; а потом, стоя рядом, и наблюдая за работой, обменивались между собой грубыми и злыми шуточками, относительно рабочих.

И всё это видел пришедший в мастерские Володя Осьмухин. Тут он понял, что не сможет прислуживать оккупантам, а сможет только их бить, и уже собирался бежать из мастерских, чтобы тут же не сделать что-нибудь такое, из-за чего в последствии будут страдать его, любимые родные.

Но тут подошёл к нему Филипп Петрович Лютиков, крепко пожал растерявшему Володе руку, и спросил:

— Ну, пришёл? Рад тебя видеть.

— Вы рады? — переспросил Володя. — Но чему же здесь можно радоваться? Филипп Петрович, неужели вы тоже здесь работаете?

— Тише-тише, — быстро огляделся по сторонам Филипп Петрович. — Работаю, Володя, работаю… — и совсем тихо, но с особым значением добавил. — Уж мы на них наработаем.

И тогда Володя понял, что Филипп Петрович представляет здесь Советскую власть и борется с властью оккупационной. А ещё он понял, что рядом есть и товарищи в этой борьбе. Тогда Володя Осьмухин просиял, и весь распрямился, и посмотрел на проходивших поблизости немцев с видом победителя…

И, ничего уже не страшась, Володя Осьмухин проговорил торжественно:

— Уж мы им наработаем!

* * *

Судьбы Володи Осьмухина и Анатолия Орлова были во многом схожи, и эта схожесть свела их, и сделала закадычными друзьями. Также как и в семье Осьмухиных, в семье Орловых незадолго до войны умер отец, и на плечи Анатолия легли заботы о семье. Он, также как и Володя поступил работать электрослесарем в механические мастерские. Там много общался с Филиппом Петровичем Лютиковым, и тот, хорошо узнав характер этого паренька, понял, что ему вполне можно доверять даже в самых ответственных делах.

И в первые дни оккупации в дом к Орловым, также как и к Осьмухиным пришли немец с полицаем, и потребовали, чтобы он явился по месту работы.

И также как и Володя, Анатолий с негодованием воспринял их требование идти на работу. И тут, если бы не вмешательство матери, дошло бы до рукопашной.

Анатолий, также как и Володя, пошёл в мастерские с мрачнейшим видом, а вернулся уже преображённый — улыбающийся, верящий, что он будет бороться с врагами.

Первое задание, которые поручал им Филипп Петрович, было распространение листовок. И ребята добросовестно с этим справлялись, но всё же были недовольны тем, что простое распространение листовок было, по их мнению, делом таким незначительным, что и не стоило за него браться. А вот если бы дали им в руки оружие, и поручили бы вступить в открытый бой, то они бы только обрадовались, и бросились в этот бой, не боясь быть ранеными или убитыми.

И эти свои мысли они высказали Филиппу Петровичу. Тот ответил, что до открытой схватки с врагом ещё далеко, так как они всё-таки подпольщики, но, видя, что ребята приуныли, добавил:

— Но и распространение листовок дело чрезвычайно важное. Вы подумайте только: простые граждане Краснодонцы не могут иметь никакой связи с нашей Советской властью, и они ежедневно вынуждены слышать вражескую агитацию относительно того, что их новый фашистский порядок — это уже навсегда. Подумайте: как это воспринимается в тех семья, где отцы или братья сражаются в рядах Советской армии. Им приходиться думать, что их родные убиты или попали в плен. Будущее должно представляться таким людям беспросветной, ледяной ночью…

Слушавшие это ребята аж поёжились — настолько страшным показалось им внутреннее состояние Краснодонцев, которые не знали правды. Но только они представили, каким светлым счастьем должны были стать их листовки, говорящие о том, что наша власть всё-таки вернётся, так и им самим стало очень хорошо, и они с ещё большей энергией, несколько раз смывшись от полицейских патрулей, распространили очередную порцию этих правдивых листовок.

Но вот сгорела предназначенная для постоя немецких солдат баня, и Володя с Толей вновь направились к Филиппу Петровичу, намериваясь произнести целую речь, относительно того, что в городе есть настоящие бойцы, а они так — ерундой какой-то занимаются.

Но, когда они пришли в кабинет к Филиппу Петровичу, то растерялись, так как помимо Лютикова, там был ещё и Николай Бараков, которого они знали как начальника мастерских, но не знали, как подпольщика, и ещё несколько рабочих.

Друзья извинились, и сказали, что зайдут попозже, но Филипп Петрович улыбнулся и произнёс:

— Но вы как раз очень даже вовремя пришли. Ведь те товарищи, которых вы здесь видите — это всё свои товарищи; все они включены в борьбу, и сегодня как раз такой день, когда вы познакомитесь друг с другом в этом новом амплуа. Познакомьтесь. Этого человека вы знаете — Николай Петрович Бараков; а это…

И Филипп Петрович кивнул на мужчину с широким, сосредоточенным лицом, на котом выделялись его большие, внимательные глаза.

— Даниил Сергеевич Выставкин. Сражался с фашистами в рядах Советской армии, но…

Тут Выставкин прокашлялся и вымолвил своим раскатистым, красивым голосом:

— Да что вы, Филипп Петрович, я и сам могу про себя рассказать. Принимал участие в обороне Киева. Но под Белой Церковью был ранен, попал в плен, — тут мрачная тень страшных воспоминаний пробежала по лицу Выставкина, и он продолжил. — Бежал. Возвратился в Краснодон. Устроился на работу в мастерские, помогаю Филиппу Петровичу в агитационной работе…

— Да. Наш Даниил Сергеевич молодец, — похвалил его Филипп Петрович, и продолжил.

Он указал на уже не молодую, но красивую женщину, которая сидела с таким сосредоточенным, собранным видом, с такой прямо выпрямленной спиной, что напоминала струну, готовую издать, гневную, но мелодичную рапсодию любви.

— Это Налина Георгиевна Соколова, коммунистка с многолетним стажем. Знала самого Чапаева.

— Как? — радостно изумились Осьмухин и Орлов. — Вы знали того легендарного Чапаева, о котором написал свою замечательную книжку Фурманов?

Тут Налина Георгиевна поднялась и, мило улыбнувшись, ответила:

— Вообще-то, в годы Гражданской войны, я, совсем ещё молоденькая комсомолка, я действительно работа в дивизии Чапаева, была там переписчицей-машинисткой. Но самого Василия Ивановича видела лишь пару раз, да и то — издали; даже, честно говоря, и не сознавала тогда, какой это великий человек.

— И, всё равно, просто здорово, что вы Его видели, — произнёс Володя Осьмухин.

Тут Филипп Петрович кивнул ещё на одного человека, который присутствовал в его кабинете. Это был юноша, примерно одного возраста с Володей и Толей Орлов, но очень физически развитый.

Он сидел недвижимый, но с живыми, приветливыми глазами, которыми он рассматривал друзей. И Лютиков представил его:

— Пожалуйста, прошу любить и жаловать — Анатолий Николаев. Он один из тех верных товарищей, которых со временем в наших мастерских будет становиться всё больше и больше.

— Сам с Первомайки, — произнёс Анатолий Николаев, и протянув руку, ответил рукопожатием Володе Осьмухину и Толе Орлову.

И при этом рукопожатии буграми вздулись на плечах Николаева могучие мускулы.

— Ну ты здоров, — произнёс, улыбаясь, и потирая едва не раздавленную его рукопожатием ладонь, Толя Орлов.

За Николаева ответил Филипп Петрович:

— Ну как же. Ведь Анатолий Николаев, с самого детства очень увлекался спортом, имеет третий взрослый разряд по лёгкой атлетики.

А Николаев улыбнулся мягкой улыбкой, и проговорил:

— Вы извините. Знаете: иногда просто не могу своих сил рассчитать.

— Это ничего. Это даже хорошо. Нам нужным сильные бойцы, — снисходительно произнёс Володя Осьмухин, и тут же спросил. — Ты, говоришь, с Первомайки?

— Да…

— Ну, и как у вас на Первомайке? Есть надёжные товарищи?

— А то! Знаете, сколько ребят да дивчат, которые не хотят сидеть, сложа руки, а также, как и мы хотят бороться. Ко мне часто заходят: тут и Бондарёвы: Шура и Вася; и Женька Шепелев, и Коля Жуков. Все отличные ребята. Мы уже и сами начали листовки сочинять.

— Ну видите, как замечательно? — искренне порадовался Филипп Петрович. — В общем, будем объединять молодёжь. А собираться, лучше всего, на квартире у Николая Петровича.

— Всегда вам рад, — дружелюбно произнёс Бараков.

Глава 23

Смерть отца

В один хмурый день, уже ближе к окончанию сентября, на улицах Краснодона появился молодой паренёк; которому, судя по его запылённой одежде и усталому виду, пришлось преодолеть немалый путь.

Лицо паренька выражало большое волнение, и шёл он, даже не оглядываясь по сторонам, к тому месту, в которое идти ему совершенно не хотелось — в полицейскую управу.

Но он вынужден был идти туда, потому что прошло уже более месяца с тех пор, как отца этого паренька арестовали, и поместили в тюрьму.

Паренька звали Витей Петровым, а его отца — Владимиром Петровым. Да — это был тот самый Витя Петров, который учился в одном классе с Анатолием Поповым, Улей Громовой, Маей Пегливановой, и с другими Первомайцами. Но незадолго до оккупации семья Петровых переехала в посёлок Большой Суходол, куда Витин отец был назначен руководителем спецстройки. И Виктор, который был очень привязан к своему отцу, помогал ему в работе.

В июле 1942 года Петровы пытались эвакуироваться, но у Дона, также как и многие другие беженцы, были остановлены стремительно наступающими немцами, и вынуждены были вернуться в Большой Суходол.

И Витя хорошо запомнил тот день, когда арестовали его отца.

Это был один из тех мрачных августовских дней, когда и город Краснодон и все окрестные сёла (в том числе, и Большой Суходол), заполонили части немецкой армии, а всякие подлецы, став вдруг представителями власти, то есть полицаями — получили власть над честными людьми.

Но Витя Петров старался не поддаваться этому мрачному настроению. Он играл на своей, столь дорогой для сердце гитаре, и получалось у него это просто замечательно, так как он много времени тратил на изучение гитарных приёмов. Да и вообще Витя, также как и товарищи его, был очень разносторонним человеком; он проектировал различные механизмы, и верил, что в будущем создаст такие машины, которые избавят людей от излишнего физического труда; в то же время он много времени отдавал именно физическому своему развитию: переплывал Донец от берега до берега, поднимал на руки маму… Но всё же больше всего Витя любил музыку. Он импровизировал на гитаре, и временами выходили у него такие дивные, прекрасные мелодии, что они были достойны увековечения, но звучали лишь единожды, и нигде не был увековечены.

Но всё же, несмотря на всё его мастерство, Вите казалось, что отец играет всё-таки лучше, чем он, и действительно — Владимир Петров, был искуснейшим гитаристом, и голос у него был такой, что заслушаешься…

И в те печальные дни, отец, равно как и Витина сестра Наташа, и мать его — сидел дома; потому что он не собирался выходить работать на немцев, но зато уже несколько раз ходил в лес; на расспросы домашних отвечал, что был там по делам, а по его намёкам Витя догадался, что его отец знается с партизанами, и, возможно, в скором времени уйдёт к ним совсем. И, конечно же, сын собирался пойти за своим отцом…

А в тот печальный августовский вечер, они сидели в доме, и слушали, как замечательно играет на гитаре Витя…

И вот, после очередной вдохновенной композиции, начали ему хлопать, говоря:

— Молодец, Витя! Действительно, молодец…

А Витя Петров без излишнего смущенья, но совершено искренне сказал:

— Ну что вы! Я то, может, и не плохо играю, но до бати в этом отношении мне ещё очень далеко… Папа, пожалуйста, сыграй нам…

И вот Владимир Петров принял из рук своего сына гитару и, усевшись поудобнее на высоком табурете, начал играть.

Ах, как он играл! Казалось, — это прекрасная, светлая сила прощалась с жизнью, которую безмерно любила; казалось, это рыдала в самом сердце зимы нежная зима; казалось шёпот всех родных и близких, любящих, но уже ушедших за пределы этого мира людей соединился в этой одухотворённой игре…

Витя Петров слушал, и ему казалось, что каждая нота не только звучит, но и запечатлевается навечно в его душе. Он и не заметил, как по его щекам покатились слёзы, он и не вытирал эти слёзы; от этих слёз было тепло лицу, а ещё теплее было на душе, от игры отца.

И верил Витя, что есть такой прекрасный мир, где всё — это музыка; и нет ничего кроме музыки, кроме положенных на ноты порывов любящей, родственной души.

Так, благодаря дивной игре отца, вырвались они из этого печально-тревожного течения времени, и вознеслись в Эмпирей.

Но тут раздался громкий, и невыносимо грубый стук в дверь. Мелодии оборвалась на половине ноты, словно жизнь, пулей пресечённая.

Владимир Петров отложил гитару, поднялся, и с тем безмерным спокойствием, которым способны говорить разве что сказочные богатыри, которые в одиночку, одной левой могут уложить целые вражьи армии, произнёс:

— Это за мной.

И по какому-то затаённому чувству в глазах, Витя Петров понял, что его отец уже и раньше знал, что за ним придут; и он был готов и к аресту, и к тем мукам, нравственным и физическим, которые должны были последовать после ареста.

И Владимир Петров сказал, обращаясь к супруге своей:

— Ну чего уж там, открывай. Всё равно, дверь выломают.

И Витина мама, безропотно, потому что она ещё не понимала, что это значило, бросилась открывать.

Громко хлопнула дверь, и вот уже целый сонм адских голосов нахлынул:

— Чего не открываешь?! А?!.. Я тебя… — и брань, сразу дающая знать, кто это заявился в дом к Петровым.

А вот и они: полицаи: пьяные, с тупыми, перекошенными мордами — ворвались, дыша спиртным перегаром, в ту комнату, где за минуту до этого звучала небесная музыка.

И они увидели Витю Петрова, который с сияющим, одухотворённым лицом, с которого можно было писать икону, смотрел на своего отца. И это одухотворённое лицо раздражило полицаев, потому что увидели они в нём такое, чего в них самих не было; и они зашипели на Витю, но юноша не обращал внимания на их шипение, а с безмерной, сыновей любовью смотрел на своего отца…

— Верёвку давай! — заорал полицай.

Мать закрыла лицо руками и заплакала; а сестра Наташа произнесла:

— Ну вот — ещё чего не хватало, чтобы я несла верёвку, своего отца вязать…

Витя Петров ничего не говорил, он просто смотрел сияющими очами на своего отца.

Полицаи начали страшно ругаться; а один так и вовсе взбесился, и сильно ударил ногой по гитаре; та, перевернувшись в воздухе, ударилась об стену, и издала такой стон, будто это было живое существо.

А полицай заголосил таким дурным голосом, будто у него вот-вот начнётся истерика:

— Я чего сказал?! Верёвку давай! Ты чего, не поняла?! Верёвку давай неси!!.. Зашибу сейчас! Ты чего?! Чего уставилась?! Верёвку, я сказал!! Чего встала?! Ты!! Верёвку!..

И Владимир сказал всё тем же безмерно спокойным голосом богатыря:

— Что ж, пускай вяжут. Это их дело. Дайте им верёвку…

Вскоре руки Владимира Петровы были связаны за спиной; и узлы затянули так туго, что запястья налились кровью, а жилы вздулись. Но Владимир Петров ничем не выдавал боли, он знал, что его ждут гораздо более тяжёлые испытания.

Отца увели, и с тех пор, а прошло уже более месяца, ни Витя, ни кто-либо из родных его не видел.

Но они знали, что Владимир Петров содержится в Краснодонской тюрьме. Вместе с ним сидели там и другие люди, схваченные по подозрению в том, что они оставлены для подпольной работы, или же заподозренные в связи с партизанами.

И Витя знал, что его отца взяли именно по этим обвинениям. Знал, что, помимо допросов, ему, как специалисту и вообще — человеку знающему, предлагали постоянное сотрудничество в фашистами; и Витя не сомневался, каков был ответ его отца.

Но всё же, несмотря на то, что Витя был уверен в том, что его отец ни за что не станет сотрудничать с фашистами, он верил и в то, что враги не посмеют сделать ему ничего плохого. Это была такая простая, такая по-детски наивная и светлая уверенность: они не могли ему сделать плохого, просто потому, что он, Владимир Петров — замечательный, и даже самый лучший человек на всём белом свете!

Петровы ходили из Большого Суходола в Краснодон: то сестра Наташа, но мама, Мария Павловна, но чаще всех — сам Витя. Они носили в тюрьму передачи: самые лучшие харчи из их скудного домашнего рациона. Передачи принимали, но разговоры с заключенными были категорически запрещены; даже и издали недозволительно было на них глядеть.

Но в тот сумрачный сентябрьский день, Витя Петров решил во чтобы то ни стало узнать про своего отца.

Дело в том, что прошлой ночью он проснулся с чувством страшной тревоги. Подошёл к окну, выглянул, но во дворе было темным-темно, хоть глаз выколи.

И Витя вышел на этот чёрный двор, и простоял там некоторое время, продуваемый ледяным ветром. И в порывах осеннего ветра, ему чудились чьи-то торжественные голоса; они говорили клятву, а потом пели песню…

Витино сердце билось часто-часто. И он шептал в эту тревожную темноту:

— Папа, ты здесь? Слышишь ли ты меня, папа?..

Никакого ответа не было, но всё же Витя был уверен, что его отец совсем рядом.

Потом Витя вернулся домой, но долго не мог заснуть; потому что чувство того, что с отцом что-то случилось, не оставляло его. А утром, по бледным, осунувшимся лицам матери и сестры, он догадался, что они чувствовали тоже, что и он…

И вот Витя Петров подошёл к Краснодонской тюрьме. Это было сильно вытянутое одноэтажное строение с дощатой крышей, и каменными стенами. Тюрьму окружал высокий забор, в верхней части которого была натянута колючая проволока.

Витя постучал в закрытые ворота…

Открылось оконце, и выглянул молодой, откормленный полицай. Он и теперь что-то жевал.

— Я принёс передачу для своего отца Владимира Петрова, — сказал Витя.

Полицай внимательно посмотрел на Витю, и произнёс с видимым удовольствием от сознания того, что он может сделать другому человеку больно, и при этом остаться совершенно безнаказанным:

— Передачи не принимаются.

— То есть, как…

— А вот так. Не нужны больше передачи. Понял?

— Нет мне не понял, — ответил Виктор, глядя прямо в глаза этого молодого, наглого полицая. — Я должен немедленно увидеться со своим отцом! Где вы его держите?!

Полицай не выдержал пламенного Витиного взгляда и потупился; но тут же разозлился, заскрежетал зубами, и крикнул:

— А хочешь со своим отцом повидаться?! Хочешь, да?!

— Да, хочу, — спокойно ответил Витя Петров.

Тогда полицай выхватил пистолет, и через оконце уставил его дуло прямо в лицо Виктора. Полицай шипел:

— А если хочешь, так вот прямо сейчас и устрою тебе такую встречу. Мне, знаешь ли, ничего не стоит пристрелить тебя!

— Да, я не сомневаюсь, что тебе ничего не стоит убить человека, — ответил Витя.

Тут полицай так шумно и часто задышал, что, казалось, сейчас приключится с ним какая-нибудь катастрофа.

Но вот из-за Витиной спины раздались шаги; и откормленный молодой полицай вскрикнул:

— А ну, хватай его!

Оказывается, это как раз возвращались полицаи, которые делали очередной обход по Краснодону.

Тут же Витю Петрова схватили, выкрутили ему руки за спину; а когда он попытался вырваться — несколько раз ударили по голове с такой силой, что перед глазами поплыли тёмные круги, но сознания он не терял.

Молодой полицай, захохотал, и заскрежетал замком, открывая ворота. Он выкрикивал, нервно:

— Вот и нарушителя поймали! Ему, видите ли, отца подавай!

Другой полицай — немытый и щетинистый, смердящий какой-то дрянью, вскрикнул:

— Ну уж будет ему и батяня и маманя!

Ещё один полицай вырвал из Витиных рук его передачу, и говорил насмешливо:

— Так-так, посмотрим чего тут у него! А-а, жратва! Ну, жратву мы себе заберём! Ведь твоему папаше она больше не понадобиться.

Когда Витя понял, что его тащат к зданию тюрьмы, он перестал сопротивляться, потому что он ещё верил, что именно в тюрьме содержится Владимир Петров.

И хотя Витя шёл не сопротивляясь, его конвоиры отвешивали ему пинки и подзатыльники, просто потому, что им нравилось унижать человека; причинять людям физические страдания стало для них уже нормой, и они просто не могли без этого обойтись…

— Ну и куда его? — спросил один.

— К Захарову повели…

— Да — к Захарову, а к Соликовскому сейчас от немцев начальники приехали…

Они вошли в здание тюрьме; оказались в душном коридоре, высвеченном большой жёлтой лампой под потолком. За конторкой сидел тощий, тщедушный и весьма похожий на крысу полицай, который рылся в бумагах, и ругался тоненьким, тихим голоском — однако ж, ругался весьма грязно.

— Что, зарегистрировать его? — спросил этот, похожий на крысу полицай.

Но тут в боковом коридоре, где было совсем темно, зашевелилось нечто, и вот уже вышагнуло из мрака некое отвратительное создание. Сначала Вите даже показалось, что это вообще не человек. Тьма не хотела отступать от этого существа, и принесённые из чёрного коридора тени ещё оставались в каждом его контуре. И сначала Вите показалось, что у существа этого не было глаз, но потом он понял, что глаза всё-таки были, но они совершенно ничего не выражали — запредельная пустота была в этих глазах.

А ещё Витя Петров понял, что у этого существа всё-таки человеческие очертания: у него были руки, ноги, голова и туловище.

Ну а полицаи узнали одного из своих начальников, и вытянулись перед ним.

Сидевший за столом крысоподобный полицай пискнул:

— Здравствуйте, товарищ Захаров!

— Какой я тебе «товарищ»?! Вот я тебе дам «товарища»! — заорал Захаров.

Крысоподобный полицай задрожал, и пискнул:

— Простите, господин Захаров; привычка, знаете ли, с годами выработалась. Ведь столько лет в Советских учрежденьях проработать пришлось, а там всё товарищи, да товарищи…

— Дисциплина должна быть вот такой! — вскрикнул Захаров и показал свой большой, и затвердевший от частых наносимых им ударов кулак (но всё же этот кулак был не таким огромным и потемневшим от въевшейся в него крови, как у Соликовского).

И Захаров продолжал грозно-наставительным тоном:

— Слышали уже — у Соликовского гости немецкие.

— Слыхали. Слыхали.

— Распекают его. Говорят, что плохо мы с партизанами боремся.

Тут один полицай произнёс голосом испуганно-подобострастным:

— Так ведь только прошлой ночью тридцать два коммунягу на тот свет отправили!

— Этого мало. Всё равно, партизаны досаждают. Агитацию ведут. Листовки расклеивают. Да вы и сами всё это знаете…

Полицаи стали хмурыми. Они понимали, что раз немцы распекают Соликовского, так в конце-концов от Соликовского достанется им…

И тот полицай, который держал Витю Петрова, так сильно выкрутил ему руку за спиной, что юноша тихо вскрикнул.

Только тут Захаров обратил на него внимание, и спросил:

— А это кто такой?

Молодой полицай вскрикнул:

— Вот, господин начальник, извольте доложить: словили буяна, ломился к нам в ворота, требовал свидания с отцом.

Захаров уставился своими маленькими, заплывшими от постоянного пьянства, подлыми глазками на Витю, и спросил:

— А кто твой папаня?

— Мой отец, Владимир Петров, — прямо глядя в глаза врага, ответил Витя.

На лице Захарова появилась мерзкая улыбка, но он отвернулся от Вити, подошёл к столу, и начал перебирать лежавшие там бумаги. Он всё ещё ухмылялся, и говорил медленно:

— Помню твоего отца. Мы его много мутузили, но так он ничего нам и не сказал.

— Где мой отец?! — крикнул Витя Петров.

— Жаль, поздно ты пришёл, а то показали бы мы тебе твоего отца. Вряд ли бы ты его узнал, ведь мы над ним хорошо поработали. Но это бы тебе страх и уважение к нам внушило. Понял ты, щенок, выкормыш партизанский?!

Так с неожиданной яростью заорал Захаров, и вдруг двинул своим большим кулаком по столу, так что сидевший там крысоподобный полицай вскочил и затрясся.

Но вот вновь Захаров перешёл на умиротворённый тон. Он по-прежнему не глядел на Витю Петрова, а только на бумаги, и говорил:

— А убили мы твоего папашу. Нет его больше, понял?! И ты на меня так не гляди, понял?! Понял?! — так и не решаясь вновь глянуть на Витю Петрова, вскрикивал Захаров.

И тогда Витя Петров, понял, что его отца действительно больше нет, что его казнили. И те чувства, которые охватили его прошлой ночью, когда вышел он на двор, и в вое осеннего ветра слышал голос своего отца и других людей — эти чувства стали для него совершенно понятны.

И тогда Витя заскрежетал зубами, и с титанической силой рванулся на Захарова; ему удалось вырваться из сильных рук полицаев. Но Захаров предчувствовал, что этот паренёк броситься на него, и он успел отдёрнуться в сторону.

И Витя Петров врезался в массивный стол, так что лежавшие на столе бумаги посыпались на пол.

Витю схватили, начали бить, но он не чувствовал боли от этих сильных ударов, потому что душевная боль была гораздо сильнее.

Но вот один из полицаев спросил у Захаров:

— Что с ним делать?!

— С этим то? — переспросил, всё ещё опасаясь глядеть на Витю, Захаров. — Да выкиньте вы его отсюда. И запомни, если по стопам своего папаши пойдёшь, то кончишь также, как и он. Ты понял, щенок?! Понял, я спрашиваю?!

Так орал, всё ещё не решаясь взглянуть на Витю, Захаров; а Витя ничего не отвечал. Он рвался к своему врагу; жаждал вцепиться ему в горло, и четырём здоровенным полицаям едва удавалось его удержать…

Полицаи вытащили Витю во двор тюрьмы, там нанесли ещё несколько сильных ударов, и, наконец, выкинули за ворота, пообещав на прощанье:

— Будешь против нас выступать — все кости поломаем.

* * *

Витя Петров так и не терял сознания, но всё же то состояние, в котором он пребывал после посещения тюрьмы, можно было назвать полубессознательным.

Он медленно брёл по какой-то Краснодонской улице. Уже темнело; и завешенное тучами небо имело цвет темно-серый, но в некоторых местах, где тучи были особенно плотными — обретало цвет совершенно чёрный. А ещё в некоторых местах между тучами имелись глубокие складки, и из них исходило тёмно-багровое свечение. Но дул беспрерывный, несущий сухие листья ветер, и это небесное полотно тоже пребывало в постоянном движении: шурша и вздыхая, неслось оно над Краснодоном, над всей Донецкой степью.

И больно, и страшно было на душе у Вити Петрова. Вновь и вновь приходило невыносимо болезненное осознание того, что враги убили его отца.

И Витя нисколько не боялся того, что он передвигается по Краснодонским улицам в неположенное время, — ведь уже начался комендантский час. Он не боялся полицаев, которые могли попытаться его остановить, он даже очень хотел встретиться с полицаями, чтобы броситься на них, чтобы вырвать из их рук оружие и перестрелять всех этих гадов.

Он не понимал, по какой улице он идёт — это было ему совершенно безразлично, но вот — наконец-то! — на дальнем конце улицы тонкой белой нитью прорезался свет от фонаря. Конечно же, там были полицаи! И Витя, сжав кулаки, устремился туда.

Но тут рядом скрипнула калитка, и знакомый голос позвал:

— Витя? Это ты?!

Витя Петров остановился, резко обернулся, и увидел лицо своего друга Анатолия Попова. Это одухотворённое, иконописное лицо было высвечено газовой лампой, которую Анатолий поднёс к своему лицу. И, благодаря этому свету, который выхватывал его доброе, одухотворённое лицо из мрака, Анатолий напоминал персонажа из какой-то волшебной, прелестной сказки.

И, глядя на лицо своего школьного товарища, Витя Петров вдруг прослезился, и проговорил шёпотом:

— Толя…

А Толя Попов, говорил:

— Витя. Я очень рад тебя видеть. Но что же ты ходишь по этим улицам в такое время? Пойдём…

— Да. Хорошо, — устало вздохнул Витя Петров.

И они прошли в дом Поповым, куда Анатолию и его семье было разрешено вернуться, потому что те немецкие офицеры, которые стояли и гадили у них, теперь уехали под Сталинград, куда вообще стягивалось огромные силы вражьей армии…

* * *

Сестра Анатолия, и его мама спали в соседней горенке, но так как перегородки были тонкими, то всё было слышно, и друзья говорили шёпотом.

Толя Попов уступил Вите свою кровать, а сам уселся рядом, на стуле. Витя лежал поверх одеяла в своей украинской рубашке, а свет керосиновой лампы, которую Толя поставил на столе, высвечивал и его исполненное внутренней трагедии мрачное лицо, и доброе лицо Анатолия Попова.

Вот Анатолий попросил:

— Витя, пожалуйста, расскажи, всё что случилось.

И Витя шёпотом начал рассказывать и о тех чувствах, которые пришли к нему последней ночью, и о том, что увидел и услышал он в тюрьме.

А потом произнёс так громко, что его могли услышать в соседней горнице:

— Мы должны бороться. Мстить надо, Толя.

Попов приложил палец к губам, и прошептал:

— Прошу — тише.

— Да, конечно, — Витя всхлипнул. — Но ведь мы должны, и мы будем мстить.

— Да, конечно. Витя, ведь то о чём ты рассказал — о казни наших людей, это не может остаться безнаказанным. За каждую каплю нашей крови, за каждую слезу заплатят они. И ты знай, Витя, что есть товарищи, которые полностью разделяют твои чувства, и которые уже начали борьбу.

— Ведь ты познакомишь меня с ними. Да, Толя?

— Ну, один из этих товарищей сидит рядом с тобой.

— Толик, — улыбнулся сквозь слёзы Витя Петров.

— Да. Мы, первомайские ребята уже начали борьбу, мы распространяем листовки…

— И это всё? Только листовки? А не стреляли ещё в этих гадов?

— Нет. Пока что нет. Но вот ты помнишь Дёму Фомина?

— Да. Это такой паренёк — деловой очень, шустрый. Он в нашей первомайской школе учился, а потом в 40-ом году поступил на трактористов.

— Правильно. Курсы эти он успешно закончил, а потом поступил работать по специальности в Первомайский совхоз. А ведь ему и сейчас всего семнадцать лет отроду… В общем, Дёме удалось выкрасть у немцев, которые у них на постое были, пару револьверов и что-то около сорока патронов к ним.

— Так что же вы до сих пор это оружие не задействовали?

— Витя, но ведь мы должны быть осторожны.

— Мы должны, Толя. Понимаешь — Просто мстить…

— Но всё же осторожность нам не помешает. Если нас перестреляют в первую же ночь, то какая от этого польза? Но у нас будет серьёзная подпольная организация. Понимаешь, Витя?

И они ещё много говорили, а потом Витя Петров наконец-то забылся глубоким и безмятежным детским сном; и снился ему волшебный, светлый мир, где пространство огромно, но в любое место вселенной и времени можно попасть одним движением души.

Глава 24

Казнь

Елена Георгиевна — жена одно из товарищей Филиппа Петровича Лютикова по его агитационной антиоккупационной работе в механических мастерских, Даниила Сергеевича Выставкина не спала всю ту страшную ночь на 29 сентября 1942 года.

Она не спала потому что её супруг, сказав, что задержится на работе, не возвращался до самого утра. Он задерживался и прежде, но всегда приходил, по крайней мере, до сумерек, а тут уже ночь чёрная на землю навалилась, а его всё не было и не было.

Это была та же самая ночь, когда Витя Петров в селе Большой Суходол выходил во двор своего дома, и слышал в вое ветра величественные голоса невидимых ему людей.

И Елена Георгиевна, которая тоже не спала, а выбегала во двор, и стояла там, и, не зная уж что и думать, ждала своего супруга — она тоже слышала эти, вплетённые в ветер голоса. Ей слышалось пение, которое возносилось к самым небесам; и от этого пения сердце её сжималось, а по коже бежали мурашки и из глаз слёзы катились.

И она, простирая руки к тому незримому, что плыло пред нею в этой осенней, непроглядной мгле, шептала:

— Родненькие мои. Кто же? Где же вы? — и, словно опомнившись, звала уже только мужа своего. — Данила, где ты?..

Долго так стояла во дворе Елена Георгиевна, а затем — возвращалась в дом. Там сидела перед свечой, которая, высвечивая небольшой, трепетный овал света, горела на столе.

Слёзы застилали глаза Елены Георгиевны, и думала она о том, в какое же страшное время довелось им жить…

А ветер всё выл за окнами, и возле самого порога. И всё слышались в его порывах эти торжественные голоса. И вновь бежала на двор Елена Георгиевна, потому что казалось ей, что её супруг наконец-то возвращается…

Но он вернулся только к утру, когда серые проблески только ещё рождающегося дня высветили всё такую же тревожную и мятежную, гонимую ветром страну туч…

Он, бледный и измождённый пережитым духовным страданием, вошёл в сени, и уселся на ту лавку, на которой только что сидела Елена Георгиевна, которая теперь вскочила, и глядела на мужа с тем чувством безмерной и светлой любви, которое испытывала она к нему во дни юности, во дни первой их любви.

И она спросила, желая разделить его страдание, также как она делила с ним в прежние дни и счастье:

— Что случилось?

Даниил Сергеевич посмотрел на неё, и тут Елена Георгиевна увидела в его глазах слёзы. Тогда и в её, уже заплаканных глазах выступили слёзы.

А Даниил ответил:

— Нет Андрея… Закопали сегодня… Мерзавцы! Живым закопали в землю…

* * *

«Андреем» Даниил Выставкин назвал Андрея Андреевича Валько, который родился в 1886 году на Жиловском руднике Ворошиловградской области. С 16 лет на Юзовской шахте началась его трудовая деятельность, и там ему пришлось с лихвой хлебнуть всей горечи подневольного, рабского труда. И уже тогда родилась в нём, и день ото дня крепла ненависть к царскому самодержавию.

В 1912 году Валько призвали на службу в царскую армию. Три года прослужил он рядом в городе Николаеве. И вновь — это мрачное, грубое существование, в котором многие не видели просвета, и от этого спивались. Но Андрей видел спасение в коммунизме, и уже тогда готовился к дальнейшей борьбе.

После армии Валько вновь работал на шахтах; горным десятником — в Алчевске, и крепильщиком на Беляных копях. В марте 1917 года Андрей Андреевич вступает в коммунистическую партию, а с декабря 1918 уходит в ряды Рабоче-Крестьянской Красной армии. апреле 1920 года по ходатайству рабочего правления Белянских копей А. Валько был отозвал из армии и назначен председателем рудкома угольщиков, позже — начальником шахты № 2–4.

Когда Краснодон был оккупирован фашистами, они, в первую очередь, постарались восстановить разрушенные при отступлении Советской армии шахты. И здесь очень надеялись на помощь таких специалистов, как Андрей Валько.

Но, понаблюдав за ним, пришли к выводу, что Валько — это опаснейшая для нового режима личность; что его деятельность является подрывной, и что его необходимо уничтожить, как коммуниста, и как человека, возможно оставленного для подпольной работы.

И Андрей Андреевич Валько был арестован, но не казнён сразу, а препровождён в Краснодонскую тюрьму, где из него, также как и из других захваченных в те дни коммунистов пытались вытянуть сведения о всех остальных остававшихся в Краснодоне, неблагонадёжных для гитлеровцев людей.

И Валько, также как и отца Виктора Петрова, также как и остальных томившихся в тюрьме людей, день за днём и ночь за ночью подвергали страшным мученьям. Но ни от Андрея Андреевича, ни от иных узников палачи так ничего и не добились.

Многие из этих людей уже находились в бессознательном состоянии; некоторые, хоть и не теряли сознания, но не могли сами двигаться, потому что у них были поломаны руки и ноги. А некоторые, хоть и были ещё живы, не могли уже ни говорить, ни видеть, и их не смогли бы опознать даже и родственники. Это палачи постарались — ведь их зверства поощрялись, и им даже платили неплохое жалование, и сытно кормили.

Но к начальнику полиции Соликовскому пришло указание от немцев, в котором говорилось, что всех заключённых надо казнить, и казнить так, чтобы эта казнь прошла как назиданье для всех ненадёжных гражданских элементов…

* * *

Дежурный полицай шёл по коридору тюрьмы, и думал о том, что завтра у него выходной, и что он сможет целый день просидеть дома, и всё это время есть и пить. И такая перспектива нравилась ему — он ухмылялся и гремел ключами от камер, которые нёс в своей желтоватой, потной руке. Неожиданно его окрикнул другой полицай:

— Эй, Соликовский зовёт!

И дежурный полицай поёжился, потому что он, также как и иные полицаи, боялся Соликовского. Но, конечно же, он исполнил это приказание, и направился в кабинет к начальнику полиции.

Он остановился в затенённом коридоре, перед дверью, из-под которой на пол выбивался яркий световой прямоугольник.

И из-за двери раздался страшный, хриплый вопль его начальника, в которой обычные слова постоянно перемешивались с бранью:

— Эй, ну чего встал там?! Входи давай!!

И полицай вошёл. Невольно сморщившись и прикрыв глаза, от той чрезвычайно яркой электрической лампы, которая висела под потолком.

Казалось, что Соликовский специально привнёс в свой кабинет как можно больше света, но, всё равно, чёрные тени оставались в трещинах на стенах; чёрные пятна зияли в углах; и полицай испытал чувство мистического ужаса — ему показалось, что в каждой из этих бессчётных, словно бы напирающих своей вещественностью трещин, в каждом тёмном пятне сидит какое-то жуткое, чуждое жизни существо, и источает могильный холод.

Несмотря на то, что все окна были тщательно закрыты, несмотря на то, что в кабинете было нестерпимо душно, а в углу трещала белым пламенем печь-голландка — в кабинете у Соликовского было очень холодно. И этот холод пробирал изнутри, потому что снаружи всё-таки было жарко, и даже пот выступил на желтоватом, болезненном лице дежурного полицая. И ещё, несмотря на то, что кабинет был тщательно закупорен, в воздухе время от времени появлялись порывы леденистого ветра…

И дежурный полицай с ужасом глядел на своего начальника, а Соликовский отвечал ему взглядом своих маленьких, безумных глаз, где, под наружной буйной яростью скрывалась бесконечная пустота.

Не в силах выдержать этого болезненного взгляда, полицай перевёл взгляд на огромные, поросшие чёрным волосом кулаки Соликовского.

И вот Соликовский поднял одну из своих рук и схватил уже измятый лист бумаги, на которым был специально переведённый для него текст немецкого послания.

И Соликовский спросил таким тоном, будто собирался, в случае неверного ответа, наброситься и забить до смерти дежурного полицая:

— Ты знаешь, что здесь пишут?

И полицай испуганно покачал головой, потому что он действительно не мог знать, что писали Соликовскому немцы.

Соликовский резко вскочил из-за стола, и показался полицаю каким-то чудовищным великаном. Мало того, что рост у Соликовского был действительно очень большим, так в этом ярко-освещённом кабинете ещё какие-то незримые силы искажали пропорции и придавали Соликовскому черты совершенно фантастические и чудовищные.

И когда Соликовский начал надвигаться на дежурного полицая, то тот, влипнув спиною в дверь, подумал, что сейчас он будет убит, а, стало быть, не сможет на следующий день ни есть, ни пить. Но полицай был, как кролик удавом, заворожен безумным взглядом начальника и не смел хотя бы пошевелиться.

И в самом деле Соликовский испытывал чувства самые мрачные. Дело в том, что ему хотелось, чтобы не было у него никаких начальников: не только от Советской, но и от фашисткой власти. А хотелось бы ему, чтобы было такое государство, как город Краснодон, полностью изолированное от остальной вселенной, где он, Соликовский, был бы полноправным и единственным, бессмертным властелином. И он бы вершил всё, что ему вздумается над каждым из составляющих этого, его мира. Верно служащие ему трепетали бы при одном его имени, и получали бы кое-какие подачки, а всякие противники испытывали бы чудовищные мученья, столь долго, пока бы они не были бы сломлены.

И Соликовский даже не имел ничего против таких противников. Они были необходимы ему, специально для того, чтобы хватать их, терзать, ломать их тела и души и, добившись подчинения, уничтожать. В нём жила патологическая страсть садиста измываться над людьми; и чем больше он совершал насилий, тем больше эта страсть разгоралась; и тот день, когда он не избил кого-нибудь, казался ему уже днём мерзким, впустую проведённым.

И вот поступил этот приказ от немецкого командования о том, что заключённые должны быть казнены. Они, изуродованные, но не сломленные уходили от Соликовского в смерть, а он так и не добился от них подчинения! И от этого он испытывал ярость…

Вот он надвинулся на дежурного полицая, и, дыша спиртным перегаром, вскрикнул:

— Требуют, чтобы заключённых казнили!

Он смотрел на этого подчиненного ему полицая, и, если бы увидел хотя бы самый незначительный признак неподчинения, то ударил бы его по лицу и, возможно, этим ударом выбил бы ему часть зубов.

Но полицай смотрел на него с таким угодническим выражением, и так испуганно пролепетал:

— Как вам будет угодно, так и сделаем…

Что Соликовский не ударил его, а прохрипел:

— Готовь заключённых к выходу. Сейчас поведём их в парк, там будем живыми закапывать…

И полицейский не удивился ни тому, что заключённых поведут ночью, ни тому, что их будут закапывать живыми. Теперь он глядел в глаза своего начальника с восторженным, собачьем выражением — радуясь тому, что он может услужить этой силе, и за это не будет бит.

И он уже повернулся, собираясь выходить, как Соликовский схватил его за плечо, и сильным рывком развернул к себе, шипя:

— Стой! Ты куда это собрался?!

— Исполнять ваше указание, — дрожащим голосом ответил полицай.

— А я тебе разрешал уходить?! Говори, я разрешал тебе уходить?! Отвечай живо!

Полицай покачал головой, и ответил:

— Нет.

— Так я же тебя… — Соликовский вцепился в локоть полицая с такой силой, что тот застонал. — Слушай: я тебе сказал, выводить из камер! Проверить вот по этому списку. А того гада, ну бывшего заведующего продовольственного треста, который мне на прошлом допросе в лицо плюнул, приведи ко мне. Я на последок с ним ещё пообщаюсь; и Мельникова кликни — он мне в расправе поможет.

Полицай задрожал, и пролепетал:

— Извините, но тому заведующему на прошлом допросе череп проломили; он и без руки…

— Так что ж из того?!

— Не удастся его сейчас в сознание привести…

— Так приведи хоть кого-нибудь! Я их заставлю подчиняться! Понял?!

— Да-да. Конечно же.

— Так иди же скорее!

И Соликовский пинками вытолкал этого полицая из своего кабинета.

* * *

Глубокой ночью, в стонущей ветром темноте, были выведены из тюрьмы тридцать два заключённых.

Их посадили в крытую грузовую машину, и повезли в сторону городского парка. Но машина так и не доела до парка, потому что-то та аллея, по которому их должны были провести к месту казни, совершенно не была освещена, и водитель боялся попасть в какую-нибудь рытвину.

Тогда заключенным приказали выходить из грузовика…

Не все из них могли идти; и тех, которых уже не слушались ноги, или у кого уже не было ног, поддерживали или несли их товарищи, которые тоже были истерзаны палачами, но всё ещё сохранили способность двигаться.

Они медленно шли, окружённые пьяными полицаями, которые высвечивали светом электрических фонариков их, едва прикрытые обрывками одежды, окровавленные тела.

Иногда из разбитых уст вырывался тихий стон; но ни разу, за всё долгое время этого пути, ни один из этих истерзанных людей не взмолился о пощаде, хотя они уже и знали, что их ждёт.

Но все они, проведшие в этой страшной тюрьме многие дни, уже примирились с тем, что их ждёт казнь. Они боролись с врагами на допросах: боролись своим к ним призрением, вот и теперь они чувствовали своё духовное превосходство, и свою духовную общность…

К месту казни сопровождали их и Соликовский и Захаров, и оба, по такому случаю, были больше обычного пьяны; от них, впрочем как и от остальных полицаев, разило самогоном.

Захарова так и вовсе качало из стороны в сторону; иногда он останавливался, взмахивал руками и выкрикивал всякие пошлости. Что касается Соликовского, то он, как более крепкий, шёл почти не качаясь, но был более обычного оживлён, и перебегал от начала конвоируемой колоны к её концу, и обратно…

Парк имени Комсомола, в который они вошли, был засажен не так уж и давно, силами Краснодонских рабочих и школьников, но деревья росли быстро; и теперь уже шумели своими таинственными кронами над головами.

И каждому из полицаев сделалось жутко; им мнилось, что весь этот парк заполнен партизанам; им даже и чудились эти страшные партизаны, в глазах которых сверкал неистовый пламень мщения…

Стало жутко и Соликовскому. Он дико захрипел, вытаращил свои безумные глаза, выхватил револьвер, и несколько раз выстрелил в темноту. Но ничего в этой, наполненной воем ветра темноте не изменилось. Всё так же выл ветер, и всё так же шуршали, плывущие в небе тяжёлые тучи.

И многие из полицаев-конвоиров думали, что мало они всё-таки выпили самогона, потому что, если бы они притупили своё сознание больше то, возможно, не так страшна была бы та незримая сила, которая окружала их.

Но вот они вышли к ущелью, которую выкопали в земле ещё до оккупации, для укрытия в нём машин. Возле ущелья ещё возвышался ров из вскопанной земли.

По указанию Соликовского, два полицая подошли к заключённым. Один из полицаев начал связывать этой проволокой руки казнимых, а другой, здоровый — удерживал их, и, если они пытались сопротивляться, то сильно их бил. И вскоре все заключённые были связанны между собой этой длинной проволокой. Пинками и зуботычинами полицаи загнали их наверх земляного рва.

Тут Соликовский крикнул:

— Стрелять в них не будем. Землей закопаем. Пусть медленно задыхаются…

И он с жадностью уставился в лица заключённых, желая увидеть в них следы смятения, раскаяния или мольбы о пощаде; но эти, хоть и изувеченные лица, показались ему величественными. А эти люди, стоящие на вершине земляного рва, и возвышающиеся над ним, привыкшему смотреть на людей сверху вниз — они показались ему настоящими великанами. Тогда Соликовский зажмурился, отвернулся, и пьяно икнул.

А Захаров, который был так пьян, что практически ничего не сознавал, заорал из всех сил:

— Начинай! Закапывай их!

Но вопль Захарова был поглощён в шуме сильного ветрового порыва. И этот величественный шум был столь силён, что весь окружающий их тёмный мир рушится. Стенали, роняющие листья деревья; и вихри этих листьев летели в лица полицаев, так что им приходилось отплёвываться.

Но всё же кто-то из полицаев услышал крик Захарова, и передал его дальше. И вот появились несколько полицаев, которые принесли специально лопаты для себя, и для соучастников в своём преступлении.

Соликовский заорал на заключённых:

— Прыгать вниз! Падать в ущелье! Жи-во!

И вот тогда что-то дрогнуло в лице Андрея Валько, и этому обрадовался Соликовский, и уставился на него с жадностью, ожидая, что Андрей Андреевич начнёт молить о сохранении жизни.

Но не о своей жизни беспокоился Валько. А посмотрел он на единственную среди всех казнимых женщину, руки которой были сломаны, а правая грудь вырезана, но которая всё же могла ещё стоять прямо. Это была Евгения Саранча, привезённая в Краснодонскую тюрьму из посёлка Изварино, где в первые дни оккупации были арестованы оставшиеся для подпольной борьбы товарищи, в том числе и брат Евгении Геннадий, и её отец Тихон Николаевич.

И Андрей Валько проговорил, с лютой ненавистью глядя прямо в глаза Соликовского:

— Да как же может таких извергов как вы земля носить? Да неужели вы думаете, что всё честное человечество вам властвовать дозволит?

И он бросился на Соликовского, который стоял совсем рядом от него, и с такой силой толкнул его, что Соликовский не устоял на ногах, но покачнулся и рухнул своим тяжеленным телом под ноги стоявших внизу полицаев.

Кто-то из полицаев хотел помочь ему подняться, но Соликовский ударил по вытянутой к нему руке, вскочил на ноги, выхватил из кармана большой ржавый нож, и, подскочив к Андрею Валько, ударил его этим ножом в живот.

Валько не застонал, — он всё так же прямо смотрел в глаза Соликовского и, возвышаясь над ним на краю вала, казался начальнику полицию настоящим великаном. Тогда Соликовский вырвал из живота Андрея Андреевича нож, и закричал:

— Давай, засыпай их!

Полицаи засуетились. Они подбегали к связанным людям и с силой били им в лица и в грудь прикладами винтовок и лопатами. Некоторые начали падать в это ущелье, и, так как все были связаны одной проволокой — увлекали за собой и остальных.

Тогда один из заключённых, собравшись с силами, проговорил торжественно, так что все его слышали:

— Ну, товарищи, в этот час последний не будем духом падать, а запоём наш «Интернационал»; ибо всё равно победа будет за нами, и если уж не мы, так наши дети будут жить в светлом, счастливом мире!

Этим человеком был Петр Зимин — начальник пятого участка шахты № 12. Ударник производства, имя которого до войны гремело в Краснодоне и на страницах газеты «Социалистическая родина».

И он первым запел «Интернационал», а остальные товарищи подхватили эти прекрасные строки: «Вставай проклятьем заклеймённый, весь мир рабочих и рабов!»

Это пение вплеталось в вой ветра, и шумная природа не поглощала эти голоса, а поддерживала и возносила к самому небу так что, казалось уже весь мир знал о их величии.

Пьяный Захаров прислонился спиной к дереву, но ему почудилось, будто дерево хватает его, и Захаров отдёрнулся, пошатнулся, едва удержался на ногах, и вдруг заголосил дурным, истеричным, наполовину бабьим голосом:

— Почему до сих пор не исполнили приказание?!

К нему обернулся полицай, и доложил:

— Мы их уже покидали в ущелье!

— Так почему же они ещё поют?! — взвыл Захаров. — Скорее закапывайте их!

И сам, движимый пьяным порывом, выхватил из рук стоявшего поблизости полицая лопату, и, взбежав на ров, спешно начал засыпать тела людей, которые смогли там внизу подняться. И они стояли там, гордо распремив плечи, и пели свою величественную песню.

Захарову невыносимо было пение; он шипел и хрипел, он извивался, и, наконец, задрожав от ужаса, отбросил лопату, и отбежал назад, в темноту. Но ему и там было жутко, потому что ему чудилось, будто весь парк тянется к нему тысячами мстительных партизанских рук.

И он опять закричал:

— А ну — ко мне! Охранять меня! Живо!

И несколько полицаев подбежали к нему, и встали по бокам от Захарова.

Тем временем, Соликовский тоже бесился. Пение заключенных выводило его из себя. Он носился у подножья земляного вала, и беспрерывно орал матом на полицаев, чтобы они побыстрее закапывали казнимых. Но неистовые вопли Соликовского совершенно тонули в вое ветра, а «Интернационал» звучал всё сильнее.

Нет — это было совершенно невыносимо для Соликовского! Такое неподчинение, такое презрение к нему! И вот он выхватил револьвер, и, взбежал на вал к тому месту, откуда пение, как ему казалось, доносилось особенно сильно. Он оттолкнул сопевшего там полицая, и несколько раз, не целясь стрельнул вниз — туда, где стояли люди.

Но ту же пение с новой силой вознеслось уже в другом месте, и Соликовский отступил; он пошёл в сторону, и оттуда продолжил кричать, отдавая полицаям всё те же указания, чтобы они работал побыстрее.

Несмотря на то, что полицаев было много, им пришлось усиленно работать целый час, и только после этого глубокое ущелье оказалось засыпанным землей. Полицаи принялись ходить и прыгать по этому, вздыбившемуся бугром месту, и делали это довольно-таки долго.

И всё это видел Даниил Сергеевич Выставкин, который поздно вечером возвращался с данному ему Лютиковым задания по вывешиванию листовок, и издали увидел колонну, которая из тюрьмы направлялась в сторону парка.

Он незамеченным пробрался за ними, а затем наблюдал за всем происходящим. В наиболее драматические моменты слёзы застилали его глаза, а когда хор поющих «Интернационал» голосов стал таким сильным, что, казалось, заполнил собой весь мир, то и Даниил Сергеевич присоединился к этим голосам…

Вот палачи закопали ущелье, но пение не исчезало — теперь оно звучало в ветре, оно ниспадало с небес, и оно поднималось из земли, которая шевелилась и дышала под их ногами.

Полицаям было страшно, они всё ожидали нападения неведомой силы. А Соликовский отдал распоряжение одной группе полицаев оставаться в парке и охранять это место.

После этого все полицаи, кроме оставленных охранников, покинули место казни.

Направился к своему дому и Даниил Сергеевич Выставкин, который был бледен, и который испытывал физическое и духовное страдание от того, что ему довелось видеть.

Но Выставкин знал, что теперь он будет бороться с вражьей нечистью с удесятерённой силой. Знал он, что точно так же будут бороться и его товарищи.

Глава 25

Месть

То первое собрание будущего штаба подпольной организации, которое прошло в доме Арутюнянца, было ещё до казни 32 шахтёров. Им, подпольщикам, ещё многое надо было обговорить, и на следующий день договорились встретиться дома у Вани Земнухова.

И каково же было счастье Вити Третьякевича, когда незадолго до этого собрания, Витька Лукьянченко, у которого он временно остановился, сообщил ему, что ему довелось встретиться и переговорить с Серёжей Тюлениным. А вскоре в дом к Лукьянченко забежал и сам Серёжка. Увидев Витю Третьякевича, он, несмотря на то, что после долгого пребывания в степи, весь закоптился от пыли — весь как-то просиял, и крепко пожал своему другу руку.

Сразу же о многом поговорили, и поняли, что цели у них одинаковые; только Серёжка скорее рвался в бой, а Витя предлагал тщательно обдумать все последующие шаги становления и развития их организации.

И вот пошли два школьных товарища — Третьякевич и Тюленин пошли в дом к Земнуховым.

Возле крыльца их встречала Ванина сестра Нина, которая, при их появлении, испуганно оглянулась, и молвила:

— Ну, пришли… А Ваня уже с Жорой Арутюнянцем у себя в комнате сидит. Мне наказал: если вы появитесь, так к нему в комнату провести, а если полицаи сюда направятся, так сразу дать знать…

И вот они прошли в комнату Вани Земнухова, которая, хоть и не содержала каких-либо дорогих вещей, кроме купленных в местном магазине книг, всё же сияла таким душевным теплом, что казалась настоящим убежищем в том тёмном, вражьем море, который захлестнул Краснодон…

На этом заседании присутствовали Витя Третьякевич, Ваня Земнухов, Серёжа Тюленин, Вася Левашов и Жора Арутюнянц; посмотрев друг на друга, и выяснив, что никто больше не приглашён, стали обсуждать, кого из товарищей можно посвятить в планы рождающейся организации.

Серёжка Тюленин назвал всех участников своей группы, а именно: Витю Лукьянченко, Лёню Дадашева, Тосю Мащенко, Валерию Борц, Стёпу Сафонова, Семёна Остапенко, Радика Юркина, Володю Куликова.

Жора Арутюнянц произнёс:

— Тут прозвучали имена: Тося Мащенко и Валерия Борц. Но это же девчонки!

— Ну и что? — удивился Серёжка Тюленин. — А они, между прочим, выполняют задания не хуже пацанов. Тоже очень ответственные, деловые, и горят ненавистью к захватчикам.

— Правильно Серёжа говорит, — поддержал его Витя Третьякевич. — Девушек надо к борьбе подключать. Ведь у полицаев какое представление о своих врагах: это должны быть либо бородатые мужчины — партизаны, ну или, на худой конец, юноши — постарше, кстати нас, и поплечистее, но уж никак не робкие, затюканные ими девушки. И именно девушкам можно поручить связь между различными частями нашей организации. Ну а уж компания юноша-девушка, вызовет ещё меньше подозрений, так как, по мнению врагов, это, скорее всего, будет любовная пара. Так что будем искать надёжных девушек, которых, думаю, немало, потому что не может им нравится эта варварская, грубая власть террора и уничтожения…

И Серёжа Тюленин по просьбе ребят рассказал о девушках: о Вале Борц, с которой был очень дружен ещё до войны, и о Тосе Мащенко.

Вот что Серёжа говорил о Мащенко:

— Вообще-то, с Тосей меня Стёпа Сафонов познакомил. Тоже замечательный парнишка — мечтает о полётах в космос. Тося очень талантливая девушка. И ничего, что в этом году ей только пятнадцать лет исполнилось — она уже очень многое умеет. Например, на гитаре очень хорошо играет, и поёт. Мы у неё дома были, и у неё там такие замечательные зарисовки, которые она со степных цветов снимала! Настоящая художница. И в школе очень хорошо училась; Стёпка говорил, что по географии она вообще круглой отличницей была. Мы её уже в деле проверили; и, скажу вам, листовки она не хуже мальчишек расклеивает!

Такая рекомендация понравилась всем присутствующем, и они решили, что и Валерия Борц и Тося Мащенко обязательно будут приняты в организацию.

Тут Жора Арутюнянц заметил:

— Вот мы всё говорим «организация», да «организация», и всё никак не можем дать ей нормального названия.

— Да, я тоже об этом думал, — кивнул Витя Третьякевич. — Действительно, вместо слишком общего слова «организация» должно быть какое-то одно название. У меня есть несколько предложений: например — «Красный молот», просто «Молот», «Серп», «Мстители»…

Тут Серёжка Тюленин поднялся с того места, на котором до этого сидел, и лицо его приобрело такое значимое, торжественное выражение, что все обернулись к нему, и замолчали, ожидая, что же скажет он.

А Серёжка произнёс:

— А вот вы помните песню поэта Безыменского: «Вперёд, заре навстречу, товарищи в борьбе…»?

Тогда и Витя Третьякевич поднялся со своего места, и слегка подрагивающим от волнения, но прекрасным голосом продекламировал:

Вперёд, заре навстречу, товарищи в борьбе,

Штыками и картечью проложим путь себе…

Чтоб труд владыкой мира стал

И всех одну семью спаял,

В бой, молодая гвардия рабочих и крестьян!

И после первых строк, все поднялись, и повторяли за Витей эти слова. Могучий хор наполнил эту маленькую, уютную комнатку. И, после произнесения этих слов, так хорошо ребятам стало, что они поняли — вот она, истина.

И Серёжа Тюленин произнёс всё тем же певучим голосом:

— И в этих стихах содержится название нашей организации «Молодая гвардия»!

Это название всем сразу очень понравилось. Эти два слова звучали так просто, запоминающееся, и естественно, будто всё время были с ними.

И вот они стояли, смотрели друг на друга сияющими глазами и улыбались.

Витя Третьякевич пожал каждому из присутствующих руки, и сказал:

— Дорогие мои товарищи, поздравляю вас с рождением нашей организации. Я верю, что каждый из вас пронесёт свет этих вот мгновений через все дни и ночи нашей борьбы с ненавистными оккупантами… Что же касается клятвы, которую несомненно должен будет произносить каждый, вступающий в наши ряды, то я такую клятву уже сочинил; но мне ещё надо будет проработать её с Ваней Земнуховым. Но это немного позже: так как я должен буду ненадолго покинуть вас — сходить в Ворошиловград за своими родителями.

* * *

И на следующий же день, с утра, Витя Третьякевич отправился в Ворошиловград. И если во время своего первого пути в Краснодон он шёл мрачным, так как ещё не уверен был в том, что удастся организовать молодёжь, то теперь, окрылённый успехом, и чувствующий, что его возвращения ждут товарищи, буквально летел.

Несмотря на то, что за всё время этого пути, он практически ничего не ел, Витя не думал о своём желудке, ну а энергии у него было хоть отбавляй.

И вот он уже в Ворошиловграде: с сияющим, одухотворённым лицом заявился к родителям, и они рады были видеть его таким здоровым. Мать его Анна Иосифовна та даже и расплакалась слезами счастья; а глаза её были очень усталыми, потому что во все эти дни и ночи, она волновалась за своего Витеньку; не ведая, что с ним могло случиться на этих страшных военных дорогах.

А Витин отец Иосиф Кузьмич просто крепко обнял своего сына и, глядя в его глаза, спросил:

— Ну, надеюсь, больше не разлучимся.

Витя ответил:

— Да. И вместе переезжаем в Краснодон…

Затем Витя побежал хлопотать, относительно продажи некоторых их домашних вещей, так как надо было покупать тачку для перевоза остального имущества. И он действовал с такой энергией, что очень скоро нашёл купца, который и приобрёл назначенные для продажи вещи.

После того, как тачка была куплена, и загружена скарбом (они не взяли только сундука, который и весил прилично и занимал через чур много места), — они тронулись в Краснодон.

Положение было таким, что нечего было и думать найти для таких целей даже и самых ветхих кляч, так что тачку тащили отец и сын, что же касается Анны Иосифовны, то она шагала рядом.

И Витя, который тянул тачку с таким энтузиазмом, и так неутомимо, будто она совсем ничего не весила (хотя, на самом-то деле, она весила очень даже много), всякий раз, когда дорога шла под горку, обращался к Анне Иосифовне:

— Мама, садись на тачку, хоть немного отдохнёшь…

Но Анна Иосифовна, хоть и устала, не хотела утруждать своего сына, и поэтому всякий раз отвечала отказом.

Так они въехали в Краснодон, и никто из представителей «новой власти» не обратил на них особого внимания, потому что во все эти дни, недели и месяцы обездоленные и несчастные люди передвигались по большим и малым дорогам.

И только какой-то полицай подошёл к ним на улице, и сказал лениво-презрительным тоном, чтобы они на следующий день подошли и зарегистрировались на немецкой бирже. Ещё он немного порылся в тачке, и, смекнув, что вещи там совсем недорогие, уже совершенно заскучал и, зевая, пошёл дальше по улице.

* * *

Когда Витя Третьякевич возвращался со своими родителями из Ворошиловграда, он ещё не знал о зверской расправе над 32 шахтёрами; но, тем временем, большинство жителей Краснодона уже было осведомлено об этом. И полицаи не скрывали этого — им даже поручено было распространять весть о казни среди гражданского населения. И, бывало так, что, остановив посреди улицу какую-нибудь бабку, они начинали орать ей:

— А ты слышишь, старая, были патриоты-коммунисты, а вот теперь нет их — казнили мы их, живьём в землю закопали!

И начинали хохотать.

А бабка вздыхала, крестилась, и шла дальше, рассказывать эту страшную новость своим знакомым. Правда, полицаи наполняли свои россказни лживыми подробностями, о том, что, якобы, те казнимые коммунисты в свой смертный час молили у них о пощаде, и прочее, и прочее… Многие верили этим россказнями, но те, кто хорошо знали казненных, понимали, что никогда бы эти люди не встали перед врагами на колени.

Но просчитались враги. Ведь они рассчитывали, что рассказывая о казни подробно, описывая мучения погибших, они окончательно запугают простых граждан, так что те уже и головы не посмеют поднять, и будут о них исключительно с чувством ужасом.

И всякий честный человек, конечно, испытал и ужас, потому что нельзя было оставаться спокойным при этом известии. Но в отношении полицаев и их хозяев немцев укрепилась в людях злоба. И была эта злоба затаённой, потому что не могли они ещё эту злобу выказать открыто. Но после этого и всяк человек, который относился к этой власти не то что враждебно, а с такой мыслью, что жили и при Советах, так можно и при немцах прижиться, понял, что жить с такими варварами просто невозможно. И после этого всё чаще люди перешёптывались, относительно того, что очень уж хочется, чтобы вернулись поскорее избавители — Красная армия. А о том, что Красная армия не разбита, а набирается силами, говорили агитационные листовки, которые вновь и вновь, несмотря на все усилия полиции, появлялись на улицах городах.

А в одном из Краснодонских домиков, под присмотром своих родных: матери и сестры, — набирался сил офицер Красной армии Иван Туркенич.

Он, как и многие иные солдаты и офицеры попал сначала в окружение, а затем — в немецкий плен. Всех их, военнопленных, доставили в один из многочисленных страшных лагерей; где людей ослабших просто пристреливали, а иным не давали ни воды, ни питья, и они, сгрудившиеся за колючей проволокой, умирали медленной и мучительной смертью под палящими лучами степного солнца (дело было ещё летом). И те, у кого сдавали нервы, бросались на проволоку, но не добегали, потому что их косили свинцом.

Пять дней провёл Ваня Туркенич в этом лагере, а на шестой день их стали перегонять на новое место. Он понимал, что это его последний, пока ещё есть хоть какие-то силы, шанс бежать…

Они шли по иссушённой дороге, и желтоватая, взбитая их босыми, окровавленными ногами пыль вилась в жарком воздухе, отчего кашляли не только пленники, но и их конвоиры. Туркенич выбрал такое мгновенье, когда ближайший к нему конвоир приостановился, и начал протирать глаза, в которые набилась пыль.

Вот тогда Ваня и метнул в кустарник, вдоль которой проходила дорога. Прошло несколько мгновений замешательства — отуплённые жарой конвоиры не сразу поняли, что произошло, а Туркенич всё это время прорывался сквозь кустарник.

Наконец раздались крики, стрельба; но стреляли уже вслепую, так как густой кустарник полностью скрыл Ваню, а преследовать его враги не решались, так как вполне правильно понимали, что в таком случае разбегутся и все остальные военнопленные.

Так что пули, шумно скользнув по кустам и, срезав несколько ветвей, не задели Вани Туркенича, который временно залёг, но потом вскочил и побежал дальше — подальше от опасной дороги.

Потом в памяти его был провал, а очнулся он только на берегу небольшого, но чистого и прохладного, потому что неподалёку выбивался из-под земли, ручейка. И из этого ручейка Ваня вдоволь напился, что прибавило ему сил…

Но всё равно он был очень слаб. Ему очень хотелось есть, его желудок ввалился, да и вообще — Ваня Туркенич выглядел очень плохо. Была мысль перейти через линию фронта, вновь влиться в Красную армию и сражаться с ненавистными врагами… Но в нынешнем его состоянии нечего об этом было и думать, так что для начала он решил пробраться в Краснодон, где жили его родные, поднабраться сил, а уж дальше видно будет.

И вот Туркенич оказался в родном городе. В течении нескольких дней он совершенно не выходил из дома, и, благодаря вниманию матери и сестры, набирался сил. Но постепенно такое бездействие стало для него совершенно невыносимым; он как можно скорее хотел вступить в активную борьбу с врагами.

А когда по городу разнеслась весть о казни шахтёров, дальнейшее промедление для Туркенича стало совершенно невыносимым; хотя он, как человек военный и привыкший к строжайшей дисциплине, всё же понимал, что в данных условиях необдуманные, поспешные действия недопустимы…

Но, кипящий жаждой действия, Туркенич решил пройтись по улицам родного города и, быть может, во время этой прогулки, составить какой-нибудь военный план.

Он, уже совершенно оправившийся после раны и пятидневного заключения в страшном лагере, шёл по улицам города, с которым было связано столько светлейших воспоминаний его юности, и ужасался, тому как же здесь всё изменилось. Краснодон будто вымер. Закрыты были магазины и отделения связи, школы, клубы, библиотеки. Таблички со старыми названиями улиц были сбиты, а на их месте появились новые, на которых небрежной рукой были написано по-немецки. И везде эти ненавистные, угрожающие мирному населению надписи, о том, что нельзя выходить на улицу после 6-ти вечера, что нельзя брать воду в этом месте, и прочее, и прочее, а за нарушение этих безумных распоряжений виновным грозили смертью.

Несколько раз навстречу Туркеничу попадались полицейские патрули, которые разгуливали с горделивым видом. А один из полицаев заорал на Ваню просто так — от нечего делать.

Но вот, когда задумчивый, мрачный и сосредоточенный Туркенич вышел на очередную улочку, то увидел, что навстречу ему направляются три крепких парня.

Пригляделся, и обрадовался, потому что знал этих ребят. Это были: Василий Пирожок, Василий Борисов и Миша Григорьев. Всех их Туркенич знал ещё до войны, как спортсменов, а также — активных, надёжных товарищей. И Туркенич направился прямо к ним, намериваясь подробно расспросить об их настроениях, и вообще — о настроениях молодёжи в городе.

Но когда он подошёл ближе, то заметил, что на рукаве Михаила Григорьева была белая повязка полицая, а за спиной — выданная ему в полиции винтовка.

Ребята узнали его, заулыбались, заговорили:

— Так это ж Ваня Туркенич! Вот здорово! Славно, что ты вернулся!

И первым ему протянул руку Григорьев. Ваня Туркенич глядел на эту руку, и не мог её пожать, потому что на ней была белая повязка полицая.

И тогда Миша Григорьев спросил:

— Что же ты — неужели думаешь, что я предатель?

Туркенич прямо смотрел в честные глаза Григорьева, и уже не знал, что и думать. А Миша говорил:

— Ведь я устроился работать к этим гадам затем только, чтобы там, у них работая, нашим товарищам помогать. Со мной там ещё мой закадычный друг Толька Ковалёв работает. И вот эти товарищи в курсе, — он кивнул на Васю Пирожка и Васю Борисова.

И после этого Ваня Туркенич пожал руку, сначала Мише Григорьева, а затем — и его друзьям-товарищам.

И уже вместе пошли они по улице. В отличии от других полицаев, Миша Григорьев говорил тихо, потому что его разговор был тайным, но светлым; а бранные разговорчики тех полицаев были совсем не тайными, но ядовитыми…

Миша Григорьев, Вася Пирожок и Вася Борисов обращались к Туркеничу так доверительно потому, что хорошо знали его как деятельного коммуниста; слышали его выступления на собрания в довоенную пору, знали о его активной деятельности в газете «Социалистическая родина», в которой он работал с 1937 года…

Но после первой радости, Ваня Туркенич увидел, что глаза Миши Григорьева очень печальны, и он спросил, в чём дело. Миша ответил:

— А ты думаешь, легко ли патрулировать улицы, и чувствовать, что ты презираем? А после этой казни лютой, когда они 32 человека живьём в землю закопали — каково это, чувствовать, что ты как и эти палачи выглядишь? Ведь не могу же я объяснить нашим людям, что на самом-то деле я ненавижу врагов! Гораздо легче намалевать у себя на рубашке большими надпись «Я — дурак», и ходить в ней всю жизнь, нежели с этой вот мерзкой белой повязкой на руке расхаживать. Мне же стыдно в глаза нашим людям смотреть. Ну а самая большая боль — это то, что моя милая мама тоже меня предателем считает. Я ей, конечно, очень доверяю, но не могу всей правды сказать. Мало ли что?.. И как она на меня посмотрела, когда узнала, что я в полицию пошёл, тогда как отец в рядах Красной армии с этой нечистью сражается…

И Ваня Туркенич пожал Мишину руку затем только, чтобы как-то поддержать его.

Также и Пирожок и Васильев говорили:

— Мы тебя понимаем… мы тебя поддерживаем…

И Григорьев этот крепко сложенный, мужественный парень прослезился и сказал:

— Спасибо вам огромное…

Туркенич начал расспрашивать товарищах, известно ли им что-нибудь об городском подполье, на что Миша Григорьев ответил:

— Ведь и мы только-только организуемся. Но вот мне Анатолий Ковалёв сказал, что ему кое-что известно, и он может помочь со встречей с нужным товарищем…

— А где же сам Толик? — поинтересовался Туркенич.

— Сейчас, по указанию Соликовского, проводит рейд в Шанхае. Конечно, этот «рейд» только видимость настоящей деятельности; но вообще, что касается начальничка полицейского — Соликовского, так эту гниду…

Григорьев не договорил, но по яростному выражению его глаз вполне было ясно, что он хотел бы сделать с Соликовским.

А Вася Пирожок говорил:

— Эти гады зверства свои продолжают. Вот сегодня на окраине парка видели человека расстрелянного.

— Что за человек? — быстро спросил Туркенич.

— Не знаем, — ответил Вася Борисов. — Там, поблизости, ещё полицаи стояли. Курили, хохотали; а человек тот окровавленный на земле лежал. По-видимому, они его незадолго до того расстреляли.

— Пойдёмте посмотрим, — мрачным голосом проговорил Ваня Туркенич.

Через некоторое время они вышли на окраину парка. Там, в неглубокой канаве, едва присыпанный землей, лежал какой-то человек. Товарищи огляделись — вроде бы никого поблизости не было. Тогда перевернули убиенного.

Признали в нём начальника Краснодонского радиоузла, хотя это и не легко было сделать, так как лицо его от сильных побоев совершенно распухло и потемнело.

— Вот ведь гады! — громко вскричал Вася Пирожок.

— Тише, — посоветовал ему Туркенич.

— Да что — тише?! — возмутился Пирожок. — Сколько ж это терпеть можно?! Они, значит, над нами издеваются, а мы всё тише да тише?! Ну уж нет! Вот, если сейчас увижу какого-нибудь фрица, так собственными руками его задушу!

Такой уж был характер у Васи Пирожка. Он с детства много занимался физкультурой, и также как и его товарищи: Анатолий Ковалёв, Миша Григорьев и Вася Борисов отличался отменной комплекцией. Но он не выносил, когда обижают слабых физических; и терпеть не мог любой несправедливости. Ему даже приходилось участвовать в драках, но всегда он защищал достоинство обиженных, и никогда не начинал драку первым. И в этом он тоже ничем не отличался от своих товарищей.

И ведь недаром до войны Вася Пирожок участвовать в кружке художественной самодеятельности, и ему всегда поручали роли мужественных, высоконравственных героев.

А ещё Вася Пирожок мечтал стать литератором! Да — этот иногда кажущийся грубоватым парень обладал очень чувственной душой, и до полуночи зачитывался произведениями Пушкина и Гоголя; а после окончания войны он даже мечтал поступить на литературный факультет…

Помимо того, Вася очень хорошо пел, рисовал, и вообще — был очень развитым в разных областях человеком. Тут уж постаралась его мама, которая мечтала, чтобы жизнь его сына ни в чём не походила на её собственную тёмную, непросвещённую жизнь, которую она вынуждены была вести в своей бедной крестьянской семьи до революции.

И вот теперь Вася Пирожок клокотал искренней чистой ненавистью и рвался в бой со злом, как былинный герой, собравшийся защищать свою родину от ворогов.

И Ване Туркеничу пришлось постараться, и проявить даже фронтовую резкость, чтобы несколько поубавить пыл Пирожка, мере до тех пор, пока у них не сложился бы определённый план дальнейших действий.

По-крайней мере, все были согласны с тем, что полицаи должны быть наказаны, и простых агитационных листовок здесь будет мало.

Василий Борисов сказал вполне определенно:

— За кровь наших товарищей они своей кровью заплатят!

А Миша Григорьев, который сейчас с отвращением сорвал с рукава белую повязку, и запихал её в карман, добавил:

— Вот только не знаю, как они своей гадкой предательской кровью за это смогут расплатиться!

* * *

Тем же вечером по одной из аллей шли два полицая. Это были откормленные, здоровые, и вполне уверенные в себе, и в своих хозяевах предатели. Они были вполне довольны собой, потому что в прошедшей день участвовали в конфискации имущества бывшего партийного работника, и смогли наворовать немало заработанных честным трудом вещей. А теперь эти, разогретые самогоном полицаи, выполняли очередной рейд по парку, и знали, что им совершенно ничего не грозит, потому что в их мыслях все жители города после казни шахтёров, были совершенно запуганы и неспособны на какое-либо сопротивление. К тому же, в парке прохаживались и другие полицейские патрули, так что, стоило засвистеть погромче, и к ним прибежали бы на помощь.

И тут полицаи услышали громкие голоса, которые доносились спереди:

— А я говорю, что за Нептуном есть ещё планеты! Просто современная астрономия ещё не достаточно развита, чтобы открыть их!

— Если там и есть что-то, то это — просто каменные глыбы, наподобие астероидов, но не планеты!!

Итак, это был вполне безобидный спор на астрономическую тему, но, так как уже давно наступил комендантский час, то полицаи решили арестовать спорщиков, и даже порадовались самому факту этого задержания, так как им представлялась очередная возможность поизмываться над беззащитными людьми.

Ухмыляясь, полицаи подошли к спорщикам, которые стояли к ним спинами. Один полицай проговорил грубым, злым голосом:

— Эй, ну что, планетологи?! Наспорились, да? Ну пойдёмте в полицию, там мы нам всё и про планеты и про Кузькину мать расскажете!

А другой рявкнул:

— А ну-ка повернуться к нам!

Спорщики стремительно повернулись к ним. Одним из них был Вася Пирожок, а другим — Миша Григорьев, которого они знали, как полицая. От удивления глаза их округлились, и они проговорили:

— Ты…

— Да это я! — ответил Миша, и, вместе с Пирожком метнулся на одного полицая.

В это же мгновенье кусты вздрогнули, и оттуда выскочили Ваня Туркенич и Вася Борисов. Они набросились на второго полицая, и живо его скрутили.

Итак, два полицая, связанные по рукам и ногам и с заранее заготовленными кляпами во ртах, не успели издать ни единого громкого вскрика, и никем не были услышаны.

Но всё же нельзя было медлить, так как и у полицаев был свой распорядок, и они обязаны были прийти в определённое время, в назначенное им место.

И в считанные минуты всё было закончено. Безжизненные тела двух полицаев остались болтаться на широком суку. К ним прицепили таблички: «Такая участь ждёт каждого изменника Родины!»

Затем ребята быстро пошли по маленьким аллеям в сторону города. И Ваня Туркенич спросил:

— Ну, как самочувствие?

Вася Борисов ответил:

— Очень даже неплохое. А что?

— Просто я то на фронте уж много всяческих ужасов перевидал, а вы то всё-таки гражданские лица. И в казни только что участвовали…

Вася Пирожок махнул своей сильной рукой, и проговорил в сердцах:

— А всё война — будь она неладна! Столько ужасов за это время довелось увидеть, что и эта казнь никакого особенного впечатления не произвела. Ну, да — есть чувство удовлетворения. Пусть знают, что и на них управа есть, но… И всё же кажется, будто выполнил работу, и — пора на боковую. Так — эпизодик в жизни. Неужели война таким бесчувственным делает?..

Ваня Туркенич ничего не ответил, но тяжело и печально вздохнул. Он чувствовал, что и ему теперь хочется просто спать и больше ничего.

И они расстались. Причём Миша Григорьев на прощанье пообещал Туркеничу, что к нему зайдёт Толя Ковалёв, и устроит встречу с нужным товарищем.

Глава 26

Осенний парк

Когда Витя Третьякевич вместе с родителями вернулся в Краснодон, то первым в их маленькую, стандартную для Шанхая мазанку, прибежал Серёжка Тюленин, и в самых горячих словах, размахивая руками, и стремительно меряя шагами Витину комнатку, рассказал ему о казни шахтёров.

В конце своего рассказа, Серёжка ударил по столу кулаком, и пророкотал:

— И мы должны им ответить им! Да! Нельзя медлить! Витя, что ты по этому поводу думаешь?!

Витя тоже помрачнел, но в глазах его сияла всё та же неистовая энергия действия. Он сам был очень взволнован, и проговорил:

— Да. Мы должны, наконец-то, сделать нечто решительное! Ну, прежде всего, мне хотелось бы лично увидеть как можно больше товарищей. Ведь теперь уже совершенно точно известно, что в городе действуют пока что ещё разрозненные группы молодёжи. В принципе, с представителями всех эти групп уже есть хотя бы эпизодическая групп — так как эти комсомольцы являются знакомыми членов штаба нашей «Молодой гвардии».

— Да — и ударим по врагам! — воскликнул Серёжка Тюленин, и ещё раз ударил кулаком по столу — Ты ведь знаешь, Витька, в подвале сожжённой бани уже достаточно оружия набралось: и автоматы, и пистолеты и патроны к ним; есть и гранаты. В общем, ударим по врагам, а?!

— Серёж, ударим, ещё как ударим! Но всё-таки мы должны провести такое первое собрание, чтобы до всех групп молодёжи было донесено — мы теперь организация.

— Ладно. Тогда когда и где?! — пылко спросил Тюленин, и сам же стремительно добавил. — Предлагаю как можно быстрее!

— Да и я тоже так думаю. У нас сегодня 1 октября. Значит завтра 2 октября собираемся в парке. Более точное место будет указано попозже. Пока же я, равно как и ты, и Ваня Земнухов, и Левашов и Арутюнянц, должны донести это известие до тех товарищей, которые на этом собрании будут присутствовать.

После этого Серёжка получил более подробные указания, и побежал их выполнять; сам же Витя, не минуты не медля, поспешил к Ване Земнухову.

* * *

Через надёжных товарищей были собраны они, руководители пока что ещё разрозненных групп сопротивления молодёжи. Пришёл и Ваня Туркенич, и Анатолий Попов вместе с Улей Громовой от Первомайцев. Из электромеханических мастерских, как связной со взрослым подпольем пришёл Женя Мошков.

Прибыл также, к немалой радости собравшихся, Коля Сумской из посёлка Краснодон, который располагался в двенадцати километрах от города Краснодона. Впрочем, о Коле Сумском, и о других ребятах и девчатах из посёлка Краснодон, ещё будет обстоятельный рассказ.

Пока же скажу, что Коля Сумской был оживлённым, видным юношей с крупным носом, а помимо того — просто замечательным товарищем и комсомольцем. Коля, также как и остальные, сиял тем внутренним, духовным светом, который незрим простыми глазами, и достойно описать который способны только великие поэты…

Один за другим, подходили они на окраину парка; там их встречал Стёпа Сафонов, и отводил в заранее назначенное место в глубинах парка, а затем спешил назад, чтобы встретить подошедших следом…

И вот собрались все, кого намечали. Они сидели на брёвнах, посредине маленькой поляны, которую окружали высокие деревья. Но невозможно было хорошо эти деревья рассмотреть потому, что в этот день, после прошедших недавно дождей, поднялся над землей плотный, серый туман; и деревья выступали из этого тумана только лишь частично.

А дальше, за этими деревьями — там виделись тёмные тени; но уже невозможно было определить: деревья ли это там стоят или люди. И кое-кто из ребят даже бегал проверять: может, и правда люди? А потом возвращались, пожимали плечами, и говорили:

— Вроде бы нет там никого…

Но всё же, несмотря на то, что чувствие того, что здесь не только деревья растут, но ещё и стоит кто-то, не покидало собравшихся — это чувствие не было тревожным, а даже прибавляло чувство величественной ответственности.

Конечно, они помнили о том, что в этом самом парке, за несколько дней до этих событий, были казнены 32 человека; и хотя они были настроены больше на деловой, а не на мистический лад, всё же в этом, размывающем всё сером тумане, чувствие духовного единения с этими героями было особенно сильным.

А Витя Петров, которого пригласили по рекомендации Анатолия Попова, стоял с лицом необычайно торжественным, а его, сияющие каким-то нездешним светом очи смотрели не просто в туман, но и вовне… И в едва уловимом шелесте палых листьев слышал он продолжения той дивной мелодии, которую играл в последний день перед разлукой его отец.

Собрание открыл Витя Третьякевич. Прежде всего, он высказал, что их силы должны быть слиты в единую организацию, и все это решение поддержали. Затем Витя произнёс:

— Ну а название нашей организации предложил Серёжа Тюленин.

Тут и сам Серёжка вскочил, и, обращаясь не только к людям, но и к деревьям, и к туману, и к тому, что таил этот туман, произнёс:

— Молодая гвардия — так мы будем отныне называться. Никто не возражает?

Всем название очень понравилось, и никаких возражений не поступило, а некоторые даже начали нахваливать Серёжу за то, что он выбрал столь удачное название, чем он был несколько смущён.

А Уля Громова, которая сидела на брёвнышке рядом с Ваней Земнуховым, сказала:

— Очень поэтично получилось. Мне кажется, что эти слова всегда были со мной.

— Молодая гвардия, — улыбнулся Ваня Земнухов, а его глаза засияли прекрасным душевным светом. — Вот война закончится, и обязательно напишу не просто стихотворение, а поэму про нашу Молодую Гвардию.

И Ваня Земнухов, и Уля Громова все эти дни очень заняты были организационными вопросами; причём в разных районах города, и им почти что не доводилось встречаться и разговаривать. Но всё же и те совсем немногочисленные и непродолжительные беседы, которыми они обменялись, очень многое для них значили.

Ведь и Ваня и Уля были люди поэтически-одухотворёнными и мечтательными. И черноокая красавица Ульяна стала Ваниной музой, причём он всем чистым, искренним сердцем своим чувствовал, что эта муза уже настоящая, на все времена. Он был вполне цельной натурой, но всё же, именно рядом с ней, или просто с мыслей о ней, с мечтой о встрече с ней, он чувствовал, что жизнь его дополнена до окончательного и бесконечного предела.

Что же касается Ульяны, то она, никому ещё не подарившая свою первую девичью любовь, чувствовала в душе своей такой огромный пламень, что ей иногда даже самой становилась чуточку страшно. И она чувствовала, что Ваня Земнухов может разделить этот пламень. Но, впрочем, она не торопилась, так как понимала, что нельзя нарушать великое таинство Любви; и если им будет суждено соединиться, то они соединятся…

Что же касается Толи Попова, то он тоже сидел рядом, и один раз украдкой осмелился даже взглянуть на Улю. Гораздо легче ему было бы броситься со связкой гранат под вражеский танк. Ведь она была Девушкой! А что значит Девушка? Анатолий многое знал, но, что значит Девушка, он даже и представить себе не мог. Но это казалось ему чем то таким прекрасным-прекрасным, чему можно этому всю жизнь стихи посвящать.

Вот он посмотрел украдкой на Улю Громову, покраснел и отвернулся. Он подумал: «Стало быть, у Неё и у Вани Земнухова — любовь. И это так прекрасно! Ведь Ваня такой замечательный товарищ. Конечно, он достоин любви Ульяны. А я Уле посвящу большое стихотворение, в котором попытаюсь описать её дивный голос; и очи её бездонные. Как же хорошо, что Уля всю жизнь будет счастлива с Ваней! Ну а я всю жизнь буду помнить её дивное пение, которые слышал в первый день войны!» — и на Толиных глазах выступили слёзы, которые он украдкой смахнул.

Между тем, решались важные дела. Был утверждён штаб «Молодой гвардии» и в него вошли: Виктор Третьякевич — комиссар, Иван Земнухов — начальник штаба…

Затем, по приглашению Вити Третьякевича, перед собравшимися выступил Иван Туркенич. Он рассказал о своей борьбе с фашистами в рядах Красной Армии, и о том, что он был кадровым офицером. Говорил он очень сжато, деловым, хорошо поставленным голосом; чем обосновал предложение Вити и Ваня Земнухова, назначить его командиром организации.

Помимо того в штаб были включены Василий Левашов, Анатолий Попов и Николай Сумской. У Серёжи Тюленина была своя, сложившаяся группа, но и его включили в штаб.

Далее, по предложению Вити Третьякевича, решено было разбить «Молодую Гвардию» на пятёрки. У каждой пятёрки назначался свой руководитель, из наиболее надёжных товарищей. Назначались связные между этими пятёрками.

И эти рядовые бойцы не присутствовали на этом собрании. Они и не должны были знать всех членов «Молодой гвардии», а тем более — её штаб; тем самым соблюдалась дополнительная конспирация.

А некоторые из ребят, кандидатуры которых были выдвинуты для вступления в «Молодую Гвардию», ещё и не знали о существовании этой организации; таких товарищей предлагалось сначала проверить, а уж потом предложить им вступать в их ряды.

Были согласованы также и членские взносы, и другие, быть может кажущиеся и не столь важными, но необходимые для полноценного функционирования «Молодой гвардии» детали.

И, наконец, Витя Третьякевич, которому приходилось говорить больше других, прокашлялся, и вымолвил:

— Ну а сейчас хотел бы предложить проект клятвы, которую будет давать каждый, вступающий в нашу организацию. Ваня, пожалуйста, подойди сюда…

Ваня Земнухов поднялся с брёвнышка, встал рядом с Витей, и достал из кармана сложенный вчетверо лист.

Он обратился к собравшимся со следующими словами:

— Вообще-то, текст клятвы был составлен Витей Третьякевичем, и вчера дан мне на рецензирование. Текст оказался практически идеальным, и я сделал только несколько стилистических правок, которые, впрочем, не столь уж важны. Я переписал текст начисто, и сейчас вам его зачитаю…

Ваня Земнухов развернул лист, но не стал на него смотреть, не стал читать этих строк, потому что он уже заучил их наизусть. Он говорил негромким, но таким проникновенным, духовным голосом, что каждому казалось, что это прямо из их сердец рождаются эти слова:

— Я, вступая в ряды «Молодой гвардии», перед лицом своих друзей по оружию, перед лицом своей родной многострадальной земли, перед лицом всего народа торжественно клянусь:

Беспрекословно выполнять любое задание, данное мне старшим товарищем.

Хранить в глубочайшей тайне все, что касается моей работы в «Молодой гвардии».

Я клянусь мстить беспощадно за сожженные, разорённые города и села, за кровь наших людей, за мученическую смерть 32 шахтеров-героев. И если для этой мести понадобиться моя жизнь, я отдам ее без минуты колебания.

Если же я нарушу эту священную клятву под пытками ли или из-за трусости, то пусть мое имя, мои родные будут навеки прокляты, а меня самого покарает суровая рука моих товарищей.

Кровь за кровь! Смерть за смерть!

Глава 27

Посёлок Краснодон

В двенадцати километрах от города Краснодона располагался одноименный с ним посёлок Краснодон. И таким он казался с первого взгляда бесприютным, неизящным! Эти недавно возведённые, большие и тёмные дома; между которых не было практически никакой зелени, но только лишь пыль густая, от земли вьющаяся — это в жаркую летнюю пору, а осенью — грязи по колено; и только лишь зимой, сковывал всё ледовыми своими объятиями мороз…

Но на окраине посёлка домики стояли поопрятнее. Эти небольшие, но уютные постройки возводили ещё давно — лет за десять или даже за двадцать до начала войны; когда находились в этих местах совсем крошечные, но постепенно сраставшиеся меж собой хутора.

Дом Сумских стоял на самом окраине посёлка, а дальше уже начиналась степь, в которую Коля Сумской любил выбегать и играть там, на раздолье, ещё в детские годы.

А впервые он выбежал на это, дивно поразившее его раздолье, когда ему было 6 лет, в 1930 году. Именно тогда семья Сумских переехала в посёлок Краснодон из села Красного, Ворошиловградской области.

А вскоре Коля пошёл в школу № 22, посёлка Краснодон. Это было двухэтажное кирпичное здание, обветренное всеми степными ветрами и обожженное солнцем.

Но эту школу Коля полюбил всеми силами своей души. Ведь там ждала его встреча с замечательными ребятами и девчатами, которые впоследствии стали лучшими его друзьями, без которых он уже и жизни своей не мог представить.

И среди всех этих друзей была девушка, которую звали Лидия Андросова. Она ниоткуда не приезжала в посёлок Краснодон, она родилась в нём, в простой и честной шахтёрской семье.

За несколько минут можно было добежать от дома Сумских, до дома Андросовых, и Коля часто бегал к Лиде, а Лида — к нему. Они разговаривали на самые разные темы, но в основном о науке, об искусстве, и о том, какая у них замечательная Родина.

А Родину свою они действительно очень-очень любили. Любили в ней каждый кустик, каждую травку; и иногда, когда шумной своей молодой компанией выходили в степь, то замирали и не смели слова вымолвить, заворожённые той величественной, наполненной шёпотом жизни, тишиной, которая окружала их ароматными, солнечными объятьями.

И так приятно было просто взойти на холм, а затем, взявшись за руки, бежать с него, чувствуя босыми ногами тёплую и нежную, наполненную жизнью землю. Так замечательно было просто лежать на этой земле, и созерцать небо, ожидая, когда появятся в нём первые звёзды, а потом нахлынет чёрная-чёрная, южная ночь.

И вот в одну из таких летних ночей 42-ого года, незадолго до оккупации Коле Сумскому и Лиде Андросовой довелось встретиться, и посидеть недолго в одиночестве.

Все дни до этого они были очень заняты, помогая эвакуироваться тем, кто должен был эвакуироваться, выполняя множество других комсомольских поручений, и тут эта передышка; когда каждый из них мог бы отправиться спать, но движимый каким-то неизъяснимым духовным порывом, вышел из своего дома.

…То был удивительный час, когда отзвуки тех дальних и ближних боёв, которые неустанно и днём и ночью перекатывались в воздухе, и стали уже привычными, совершенно смолкли, и наступила та удивительная и любимая тишина, о которой уже успели подзабыть, и только теперь, когда она наступила, поняли, как же не хватало её.

И вдруг Коля и Лидия оказались в этой тишине рядом и, хотя они не договаривались об этой встречи, они нисколько ей не удивились, потому что уже привыкли не удивляться всему тому удивительному и прекрасному, что было в их отношениях. Ведь они любили друг друга.

Лида, дотронувшись своей маленькой, тёплой ладошкой до локтя Сумского, прошептала утвердительно:

— Коля, это ты…

И вот, взявшись за руки, отошли они в степь, и уселись там на небольшом холмике, под звёздами. Земля ещё хранила жар ушедшего дня, и на ней приятно было сидеть.

И Коля, перебирая в руках эту землю, нюхая и даже осторожно и медленно целуя её своими чувственными губами, говорил:

— А ведь какая у нас особенная, родная земля. Правда, Лида? Ты замечала: у неё и запах, и даже вкус свой! — он улыбнулся, чувствуя тепло её очей…

Спросил:

— Лида, ты на меня смотришь?

И совсем рядом услышал её нежный шёпот:

— Да, Коленька…

И он почувствовал её ароматное, такое свежее и здоровое дыхание.

— Лида, а посмотри на звёзды, — попросил Коля, чувствуя то, ни с чем не сравнимое чувство счастья, которое возникает от разделённости твоей единственной любви.

— Зачем же мне на звёзды смотреть, когда я на тебя смотрю…

— Но ты всё-таки посмотри. Разве же можно где-нибудь ещё такие яркие звёзды увидеть? Посмотри — это же прямо купол какой-то, так и сияют так и переливаются, родные. Кажется, только протянешь к ним руку, и уже перенесёшься через весь космос, и узнаешь все тайны и красоты тех далёких, прекрасных миров.

— Зачем же тайны и красоты тех далёких миров, когда я тебя люблю, Коленька?

— Лида.

— Я очень-очень тебя люблю, Коленька. И вот обещаю, что никогда-никогда тебя не изменю, — шептала своим искренним, нежным и светлым голосом Лида, обдавая его своим ароматным, мягким дыханием.

А потом, вдруг схватила его ладонь, и прижав к своей гладкой щеке, зашептала:

— Ну что же ты, милый; думаешь, не понимаю я всё это? Ведь я точно также как и ты и землю нашу и звёзды люблю. И вот как свободная мне минутка выпадет, так на небо и на звёзды любуюсь. Ну а больше всех и больше всего на свете я люблю тебя, Коленька, вот поэтому на тебя сейчас и любуюсь. Ты извини меня, ладно?

Лида глубоко вздохнула:

— Да за что же «извини»? — произнёс своим красивым баритоном Сумской, — мне очень даже приятно. Ведь и я тоже очень даже тебя люблю.

— Вот и хорошо…

И тут прямо рядом с собой Коля увидел очи Лидии, которые он видел много раз до этого, но каждый раз находил в них нечто новое, потому что это были те очи, про которые говорят «бездонные».

Печальными были очи Лиды… Они, в последнее время, часто принимали такое печальное выражение, и вот Коля спросил шёпотом:

— Лида, скажи, что такое?

— Ах, ничего-ничего… — покачала она головой, всё смотря на него этими своими удивительными, видящими вечность очами.

— Лида, ведь между нами не должно быть секретов. Так вот и скажи мне, пожалуйста, что же ты такая печальная?

— Печальная, — повторила Лида.

— Да, и что же? Скажи мне, Лида.

Девушка вздохнула, и вымолвила:

— Всё хорошо, Коленька. Просто вот иногда такое чувство бывает, будто и лето это, и весна уже ушедшая — это в последний раз в нашей жизни было. Понимаешь?

Коля Сумской кивнул.

Вообще-то, он хотел возразить; сказать, что и не стоит про это думать, что эта так — «глупости, порождённые общей мрачностью военного времени», но здесь, под этими удивительно близкими, и в тоже время — в бесконечности сияющими звёздами; здесь, где чувствовалась и вечность и смерть, и смерть не пугала, а была Жизнью, он не мог возразить Лиде Андросовой просто потому, что он чувствовал тоже, что и она.

Лида, бережно и ласково сжимая его ладонь, шептала:

— Ну вот видишь, Коленька, ведь и ты чувствуешь тоже, что и я. Да и как же может быть иначе, если мы так близки друг другу, если мы любим друг друга. Ведь у нас и все мысли и чувства должны быть едиными, и продолжать друг друга…

— Да, я чувствую, — вздохнул Коля, с умилением созерцая и Лиду, и звёзды над её головой.

А девушка шептала:

— И я чувствую не только здесь, под звёздами, но и в свете дня, всегда-всегда чувствую эту связь с вечностью. И время чувствую огромное, и взгляды духовные на меня устремлённые. И само это чувство, оно такое величественное, что у меня даже и мурашки по коже бегут…

Коля всё смотрел в её глаза, и думал, что вот они перед ним — эти очи, такие всепрощающие. Вот, кажется, придёт к этим очам грешник, и начнёт кается, мучаться из-за своей греховности, а очи эти словно бы скажут ему: не мучайся, не надо; вот я всего тебя вижу, и всё-всё в тебе прощаю, потому что не надо никакого зла…

Но вот произошло страшное. Эти удивительные мгновенья тишины и единения с вечностью были разрушены нахлынувшей вдруг звуковой волной.

Звуки, которую эту волну составляли — были страшными звуками войны; то навалилась, ярясь острыми углами грохота, из-за холмов, и в пол неба разлетелась, неистовствуя звериной своей яростью канонада. Оттуда, из-за холмов, вздыбилось багровое, мерцающие свечение, и тут же с другой стороны несколько раз ударило разрывами крупных бомб.

И содрогнулась земля… Эта дрожь земли — этот пронёсшийся по ней отголосок дальнего лютого боя был бы незаметен для иных людей; но Лида и Коля, которые так эту свою Родную землю любили, не только почувствовали эту дрожь, но и испытали, через сердца их отразившуюся, духовную боль.

И вот они уже вскочили на ноги; и стояли так, повернувшись в ту сторону, к вздымавшимся из-за холмов зарницам; и не говорили друг другу никаких слов, но знали, конечно же, что там идут вражеские войска, а наши отряды, оставшиеся для прикрытия отступающей армии, из всех сил сдерживают натиск врага.

И Коля Сумской говорил:

— Лида, ты такая добрая, светлая… Но ведь с тем злом, которое в лице фашистов воплотилось, надо бороться, и бороться беспощадно, чтобы наши дети жили в будущем мире любви и света; и чувствовали то, что нам доводилось чувствовать до войны и в мгновенья тишины. Да? Ведь ты согласна со мной?

И Лида Андросова, глубоко вздохнув и прижавшись к его плечу, молвила:

— Да. Ведь это и мои чувства, Коленька…

* * *

Но до самого последнего часа, до тех пор, пока ненавистные враги не вступили в посёлок Краснодон, ни Коля Сумской, ни иные его школьные товарищи, так до конца и не верили, что это произойдёт.

Ведь ещё за пару месяцев до этого они свято верили, что фашисты будут разгромлены, причём где-то в отдалении, у границы, ведь не могла же война со всеми её ужасами, о которых они читали в газетах и слышали по радио, захлестнуть и затоптать столь милый, и красивый родимый край! И они жалели только о том, что им не доведётся самим внести вклад в этот разгром, потому что в армию их не взяли по возрасту.

Они всё верили, что Советская армия соберётся с силами и понесётся через их поселок бессчётными танковыми колоннами, а небе загудит истребителями и бомбардировщиками. Но вышло иначе.

В один из жарких июльских дней враги вошли в посёлок Краснодон. Они расползлись по улицам; самодовольные, громкие — со своими всегдашними выкриками и грубым хохотом; они бегали туда-сюда, заваливались в дома, кое-где останавливались, но в основном занимались грабежом; так как в их разумении посёлок Краснодон с его неуютными, большими и тёмными домами не слишком подходил для остановки всякого важного немецкого офицерья.

Но на улицах появились надписи весьма похожие на надписи в городе Краснодоне: то есть — страшные угрозы мирному населению за самые незначительные проступки, а также явиться на регистрацию туда то и туда то, ну и конечно — сдать оружие. За невыполнение последнего грозили расстрелом. Ходили по домам с обыском.

Обычно заходили два-три немецких солдата, а вместе с ними — два-три полицая; которые поступали в услужение к фашистам либо из местных, поселковых — и были неплохо всем знакомы, потому что в посёлке вообще проживало не так уж много людей, либо же прибывали из района.

Зашли и в дом к Сумским.

Колина сестра Люда подошла к своему брату, который сидел за столом, возле окна, и смотрел перед собой, но, казалось, ничего не видел. И все эти первые дни оккупации он практически не выходил из дома, и был очень мрачен; с ним невозможно было говорить — на все вопросы он отвечал односложно.

Из соседней горницы раздались звуки передвигаемой полицаями мебели, и их ругань. Люда видела, как сжались кулаки его брата, и она шепнула:

— Ты только сейчас не делай ничего против них, ладно?

Коля побледнел больше прежнего, и медленно проговорил:

— Если сейчас не бороться против этих, — он замолчал не в силах подобрать слов, в полной мере отражающих всё его презрение к оккупантам и их пособникам.

А затем Коля стремительно, со вдруг вспыхнувшим в нём чувством, проговорил:

— Если не бороться с ними, то вообще зачем жить?!

В это дверь в Колину комнатку распахнулась, и туда, окружённые самогонной вонью, вошли, матерясь, полицаи. Карманы их грязных рубашек были оттопырены, так как они уже успели присвоить кое-что из того немногочисленного имущества Сумских, которое ещё оставалось после визита в их дом немцев.

И, увидев Колю, полицаи засмеялись, а один из них, грубо-развязным голосом заорал очень громко:

— Ну чего сел?! Встать! Встать я сказал!!

И тогда, видя, что Коля сейчас может броситься на этого полицая, Люда зашептала ему:

— Коленька, пожалуйста, я очень тебя прошу — ради и мамы…

Коля медленно поднялся; а полицай, всё матерясь, вскрикивал:

— Ну чего ты, а?! Кто такой, а?! Говори — ты комсомолец?! А?! Отвечай живо, когда тебя спрашиваю…

Остальные полицаи, пересмеиваясь, начали шуровать по Колиной комнате — обыскивая её, и забирая те вещи, которые им приглянулись.

Тогда Люся ответила по возможности мягко:

— Нет, он не комсомолец.

— А ты чего лезешь?! Я тебя спрашивал?! Ну, отвечай, я тебя спрашивал?! — страшным голосом, выпучив глаза, заорал полицай.

И тогда Коля Сумской вымолвил тихим голосом:

— Не кричи на мою сестру.

И этот полицай больше не кричал ни на Люду, ни на Колю. Он просто взглянул в глаза этого юноши, и понял, что в следующее мгновенье юноша убьёт его. Это было полицаю также ясно, как и то, что его полицаев господин — это германский фюрер.

И полицай испугался, потому что он вообще очень боялся смерти. Он отвернулся от Коли и Люды Сумских, и прохрипел на своих помощников:

— Побыстрее тут всё обыскивайте, и пошли…

Через несколько минут, вполне довольные свои очередным грабежом, полицаи покинули дом Сумских.

Тогда Коля сказал своей сестре:

— Я пойду…

Люда ничего не стала у него расспрашивать, но по глазам своего брата поняла, что ему невмоготу сидеть дома, что он жаждет бороться.

И она сказала ему:

— Ты только осторожней будь. Ради нас с мамой. Пожалуйста. И к вечеру возвращайся.

Коля Сумской ничего не ответил, но стремительно вышел на улицу.

* * *

Состояние Коли было особенно мрачным потому, что он ещё не знал, как он сможет организовать эту борьбу с оккупантами. В голове его страстными вихрями проносились мысли о том, что надо расклеивать агитационные листовки, собирать оружие, но все эти мысли ещё оставались.

По улочке своего родного посёлка Краснодон стремительно шёл Коля Сумской…

Он очень хотел встретить кого-нибудь из своих друзей, а больше всего — Лиду Андросову. Но Лиде он хотел сказать уже о готовом плане действий; о том, как совершенно точно нужно бороться с врагом…

А иначе, без этого сложившегося плана, и идти к ней было стыдно… Стыдно?.. Коля Сумской остановился прямо посредине улицы, и ему совершенно плевать было на то, что его фигура могла показаться подозрительной тем многочисленным немцам и полицаям, которые обосновались в посёлке.

И хотя Лиды сейчас не было поблизости, Коля так ясно, будто она прямо перед ним стояла, увидел её удивительные, всёпрощающие, смотрящие в вечность очи, и подумал, с тёплым чувством успокоения, которое так необходимо было, после пережитых им страстных чувств.

Раздался голос:

— Эй!

Коля сжал кулаки и резко обернулся. Он ожидал, что увидит полицая; и не знал, сможет ли сдержаться и простить этого пьяного предателя за то, что он нарушил ход его воспоминаний о Лидии.

Но он увидел не пьяного полицая, не предателя, а отличного парня, одного из своих школьных товарищей — Александра Шищенко.

— Ну, здравствуй! Здравствуй! — сказал Коля, и протянул Саше руку.

Но от Колиного внимания не ускользнуло то, что, прежде чем пожать ему руку, Саша вытер ладонь о свои уже весьма грязные штаны. Оказывается, к его рукам прилипли комочки земли.

— Ты копал что-нибудь? — спросил, пожав ладонь товарища, Коля.

— Ага, — кивнул Саша, и быстро оглянулся — не видно ли кого поблизости.

Примерно в тридцати шагах от них стоял возле калитки полицай, и громко разговаривал с хозяевами того дома — чего-то от них требовал. И хотя этот, занятый руганью полицая едва ли смог бы их услышать, всё же Саша шепнул:

— Здесь я тебе ничего не могу сказать. Опасно.

Коля Сумской очень был заинтригован этими словами. Ведь это значило, что Саша Шищенко владел какой-то информацией, которая могла очень не понравиться врагам, а раз так, то Сумской, который врагов страстно ненавидел, очень хотел к этой информации приобщиться.

И вот они прошли во двор к Шищенко. Это был совсем крохотный, но окружённый высоким забором, и от того тенистый дворик, где прежде надо было передвигаться с чрезвычайной тщательностью, чтобы не наступить на какой-нибудь из многочисленных, рассаженных на тесно сгрудившихся грядках злаков. Теперь, что вполне естественно, грядки были совершенно разорены, а злаки исчезли в глотках оккупантов.

Но всё же, несмотря на царивший на участке сильный беспорядок, Сумской обратил внимание на большую груду земли, которая возвышалась сбоку от дома Шищенко.

— Что копали то? — шепнул Сумской.

Саша пытливо взглянул в Колины глаза, и практически сразу сказал:

— Ну, ладно. Ты как раз один из тех товарищей, которым можно совершенно доверять. Это мы под полом в нашем доме потайную яму копали. То есть, сверху, вроде, доски и доски, а потянешь их в нужном месте, и откроется эта яма.

— А зачем вы эту яму копали? — спросил Коля, очень надеясь, что Саша скажет, что для оружия, которое он нашёл в степи на местах боёв.

Но Саша ответил вопросом на вопрос:

— А вот ты моего старшего брата Мишу помнишь?

— Как же, как же. Ему уже двадцать пять лет исполнилось. По сравнению с нами — настоящий старик. Он участвовал в войне с белофиннами в 38-ом году. Правильно?

— Ага, — и Саша продолжил. — А в 40-ом демобилизовался, и приехал в наш посёлок. Сначала работал помощником начальника шахты № 1–5, а потом его избирают секретарем комитета комсомола шахты и членом бюро Краснодонского райкома комсомола.

— Всё это замечательно. Но почему ты спрашиваешь о своём старшем брате? Ведь, насколько мне известно, он ушёл вместе с нашими войсками.

— Нет, он здесь, — насторожённо прошептал Саша.

— Вот так новость! Выходит ему, так же как и многим иным нашим беженцам немцы дорогу перекрыли.

— И опять ты не прав, Коля. Дело в том, что Михаил по заданию райкома комсомола остался у нас для подпольной работы.

— У-ух! — присвистнул от восторга Коля, и тут же просиял. — Вот это действительно замечательная новость.

Он порывисто пожал Сашину руку, и спросил:

— Ну что — познакомишь нас?

— Пойдём, — кивнул Саша.

* * *

И вот они вошли в дом. В первой, крохотной горнице, сидела за столом, занимаясь шитьём, пожилая женщина — мать Шищенко. Она испуганно взглянула на вошедших, но признав в спутнике его сына Сумского, улыбнулась ему и сказала:

— Это ты Коля? Давно же ты к нам не захаживал…

— Зато теперь, судя по всему, буду у вас частым гостем, — громко ответил, улыбаясь Николай.

И тут же чутким своим ухом уловим лёгкий шорох, который раздался из соседней горенки. Повернувшись к Саше, быстро спросил:

— Михаил там?

Мать Шищенко выронила иглу, и громко вздохнула. А Саша обратился к ней:

— Ну что ты, мама, волнуешься. Ведь знаешь, какой Коля товарищ надёжный. Ему всё можно доверять.

— Знаю, знаю, — быстро произнесла мать. — Ну и пускай… Все же лучше бы про Мишу вообще никто до возвращения наших не узнают.

— Узнают, мама, — заверил её Саша, — и так узнают, окаянные, что взвоют!

Затем Коля и Саша прошли в соседнюю горенку, которая оказалась ещё меньше, чем первая. И как раз из этого помещения услышал Коля некий шорох. Но на первый взгляд, никого там не было.

— Миша, — негромко позвал Александр.

Но никакого ответа не последовало.

Тогда Саша пригнулся к полу, и ещё раз позвал:

— Ну ведь это я. И к нам пришёл человек, которому мы можем полностью доверять…

Только после этого крышка на полу немного приподнялась. Из-под пола дыхнуло прохладой недавно раскопанной земли, и оттуда же глянули два насторожённых взгляда.

Наконец, крышка полностью откинулась, и из подвала выбрался Михаил Шищенко; всё такой же насторожённый и недоверчивый. Несмотря на значимость этого момента, Коля почувствовал некоторую комичность всей ситуации, и улыбнулся.

Михаил протянул Коле руку, а Саша, тем временем, закрыл крышку в полу.

— Сумской? — спросил Михаил весьма сухим, официальным тоном.

— Он самый! — широко улыбаясь, теперь уже от надежды, что ему прямо сейчас поступит важное задание от человека, так буквально выбравшегося из подполья.

А Михаил примостился за рабочим столом своего младшего брата, и вполоборота, глядя на Николая, проговорил по-прежнему сухим и очень тихим голосом:

— Приходится быть осторожным. Тут, понимаешь ли, сказывается то, что формирование подполья проводилось через чур поспешно. В результате, в число, так называемых «подпольщиков» попали и предатели. Сколько мне известно, их стараньями уже разоблачены и расстреляны, или взяты под стражу многие действительно ответственные товарищи. Сижу здесь, а у самого нервы напряжены, как струны у гитары. Недавно полицаи заходили с обыском. Тогда ещё не было у нас этой ямы, так пришлось мне в шкаф забиться. Потом уже подумал: в шкаф то они точно заглянут. Они ж на вещи жадные. Но нет — не заглянули. Мне и самому всё это унизительно. Но что поделать?

— Бороться, конечно, — без запинки произнёс Сумской, и тут же поинтересовался. — Что же, вы так и будете в этой яме всю оккупацию сидеть?

— Есть у нас один человек хороший. Должен мне документы оформить, тогда смогу и на улицу выходить, — всё тем же напряжённым шёпотом произнёс Михаил Шищенко.

И тогда Коля Сумской сказал:

— Всё это, конечно, очень хорошо. Но я вот прямо сейчас жажду — понимаете? — Жажду! — начать борьбу. И вы не говорите мне, что сейчас ещё ничего не готово и не известно, и не известно, когда будет готово. Я так просто без дела сидеть не намерен. Так что, давайте-ка, мне какое-нибудь задание. А если не дадите, так я самостоятельно начну борьбу с оккупантами.

Так говорил Коля, и не прав был бы тот, кто бы подумал, что речь его была чрезмерно напыщенной. Ведь в том то и дело, что каждое произносимое слово, шло из самого Колиного сердца, и он готов был тут же исполнить то, о чём говорил.

И, глядя на эту юношескую, а, может, и просто мальчишескую искреннюю горячность, Михаил на мгновенье улыбнулся, простой, открытой улыбкой. А затем вновь заговорил негромким, официальным тоном:

— Есть у меня приёмник.

— Приёмник. Вот здорово! — от восторга Коля пожал руку Михаила. — Вы знаете, у нас, у кого приёмники были — все изъяли; с этим враги так же строги, как с оружием были. Не сдал оружие — расстрел; не сдал приёмник — расстрел. А уж как искали у нас приёмник — всё в доме перерыли… Ну а вы где его прятали?

— Где прятали, там его уже нет, — уклончиво ответил Михаил. — Но оказалось, что этот приёмник, который оставляли специально для использования в условиях подполья — нерабочий. Что это — халатность? Не думаю. Думаю — это умышленный акт. То есть, кто-то из наших иуд-предателей был ответственен как раз за оставление этого пресловутого приёмника, и намерено вывел его из строя.

— Вот дела. Но ведь его можно починить, правда? — спросил Коля.

На это ответил Саша Шищенко:

— Я в этом приёмнике посмотрел. И, в общем, несколько деталей надо заменить, а нескольких — просто не хватает.

— А какие детали-то? — быстро спросил Коля Сумской.

— Да детали-то так себе. То есть, в мирное время их без проблем можно было прикупить, но сейчас… В общем — днём с огнём не сыщешь…

— Да подожди, — энергичным жестом остановил его Коля. — Ведь я знаю — мне сестра говорила, что полицаи все конфискованные приёмники снесли на поляну, которая возле их полицейского участка находится. Там сначала побили их молотками, а потом — развели костёр. Но сестра говорит, что некоторые части приёмников в тот костёр не попали. Так и валяются там. Думаю, что там вполне можно подыскать нужные нам детали. А где, кстати, ваш приёмник?

— Да всё здесь же, — ответил Саша Шищенко, — указав на пол, под которым таилась яма.

А Михаил произнёс:

— Но ставить приёмник в нашей хибарке не имеет смысла. Как нагрянут сюда полицаи, так сразу его и увидят.

— Ладно. Перенесём тогда приёмник ко мне, — сказал Коля. — У нас чердак достаточно большой, и спрятать там есть.

— Но только ведь не сейчас ты его понесёшь, — молвил Михаил.

— Под покровом сумерек перенесу, — произнёс Сумской.

И через несколько минут Коля с лицом сияющим стремительно шёл к Лиде Андросовой. Он нёс радостную весть: они наконец-то начинают борьбу с врагами.

Глава 28

Любовь и война

Со счастливейшим, сияющим лицом пришёл Коля Сумской в дом к Лиде Андросовой. И только входя в её комнату, понял, как же соскучился по её дивным, в вечность смотрящим очам.

И вот она вскочила к нему навстречу, и вся сразу просияла; каким-то неземным, сказочным светом.

С большим волнением, чувствуя себя счастливейшим человеком на земле и, вместе с тем, укоряя себя за то, что не заходил к ней раньше, Коля проговорил:

— Ну, вот я и пришёл.

— Что же ты, Коленька, раньше то не приходил? — спросила Лида.

— Да так, в общем…

— Ведь, признаться, я ревновала тебя.

— И к кому же?

— Ну, мало ли девушек. А вообще — прости меня. Ведь то, что я говорю: это очень глупо. Да?

— Лида. Слова твои — это самые для меня прекрасные слова. Но сейчас выслушай меня: я должен сообщить тебе кое-что очень важное.

Тогда Лида приблизилась к нему близко-близко; так что Коля почувствовал её свежее и ароматное, как лёгкий степной ветерок дыхание. И девушка вымолвила тихо-тихо, заглядывая своими печальными, добродетельными очами в самое его сердце:

— Ведь ты про сон мне хочешь рассказать? Да?

— Про сон? — переспросил Коля рассеяно, и вдруг улыбнулся.

Он улыбнулся потому, что неясное ещё воспоминание о привидевшимся ему ночью сне ожило в его сердце.

А Лида, ещё приблизилась к нему, так что Коля уже ничего не видел, кроме её очей.

Она провела ладонями по его щекам, и шептала:

— Вспомнил. Да? Вот я вижу, что вспомнил…

А сон, который видел Коля, был также хрупок, как и всё прекрасное. И сон разбился о грубые грани дня; об ругань полицаев, об его собственные, такие напряжённые, изжигающие мысли.

Но теперь, рядом с Лидой, Коля чувствовал себя также хорошо, как честный человек может чувствовать себя в своих наилучших снах, в своей собственной умиротворённой душе.

И вот припомнились Коле кое-что из того сна. Он пришёл в дом к Лиде, а она сказала ему:

— Вот и хорошо, что ты пришёл.

И они уселись рядом, на диванчике…

А теперь, когда Лида стояла так близко от него, и он созерцал её очи — Коля прямо внутри себя слышал её светлый шёпот:

— Ты пришёл ко мне, а я сказала тебе: «Вот и хорошо, что ты пришёл»…

А Коля всё вспоминал тот сон. Лида говорила ему простые слова о любви, о единении душ, но и слова эти, и окружающие их предметы были воплощённой в некую форму духовностью. Эта тёплая, сердечная духовность протиралась в бесконечность, а средоточием духовности была сама Лида…

И теперь, при свете дня, девушка говорила ему:

— Вот видишь — у нас даже и сны одинаковые.

А Коля спрашивал, счастливо улыбаясь:

— Так, стало быть, и тебе снилось то же, да?

— Конечно, — шептала она, откуда-то изнутри его.

Затем Коля начал рассказывать о Михаиле Шищенко, о радиоприёмнике, а Лида внимательно слушала его, и всё смотрела в самое Колино сердце своими тёплыми очами.

Рассказ был закончен, и Сумской спросил:

— Ну так ты будешь помогать нам в борьбе?

— Конечно, — кивнула Лида.

— Ты будешь составлять листовки?

— Ну, конечно же, Коленька.

Николай Сумской хотел ещё что-то спросить у Лиды Андросовой, и вдруг понял, что и нет надобности спрашивать; и всё, что надо, она сделает для подпольной борьбы; и он может рассчитывать на неё также, как и на самого себя…

Но он не стал говорить ей про то, что поздно вечером будет перетаскивать из дома Шищенко к себе на чердак сломанный приёмник. Всё-таки это было весьма опасным делом, и Коля не хотел, чтобы Лида напрасно волновалась.

А Лида, которая так чувствовала каждое движение его души, сразу поняла, что он что-то скрывается; и её очи стали ещё более печальными. Она шепнула:

— Ну что же ты мне не говоришь всего?

И Коля ответил:

— Потому что, мне не хотелось бы, чтобы ты волновалась.

— Ну, вот ты сказал, и теперь я ещё больше буду волноваться за тебя, Коленька, — и вздохнула, едва не плача. — Ах, прости, я не хотела тебя расстраивать.

И Коля понял, что теперь уж точно должен ей сказать про перенос радиоприёмника. Ведь не мог же он оставить её в таком неведении.

Лида выслушала его, и тут же сказала:

— А я с тобой пойду.

— Но, Лида…

— Коленька, прошу тебя. Так для всех лучше будет. Вот если мы пойдём вместе, остановит нас полицейский и спросит, что вы несёте? А у нас приёмник в ящике будет лежать. Вот мы и ответим полицейскому — ребёночек там лежит.

И Коля почувствовал, что, как говорит Лида — так действительно лучше всего, и он согласился с ней.

* * *

В сумерках выскользнул Коля Сумской из своего дома, и, пригибаясь, устремился к дому Шищенко. Возле одного заборчика, как и уславливались раньше, ждала его Лида Андросова.

Коля увидел эту девушку, такую хрупкую, стройную и милую; и подумал, что война — есть сон страшный; но где то в посёлке закричали хором полицая: бранясь, напоминая, что война — это реальность.

Не с улицы, а со стороны степи подошли они к дому Шищенко. В высоком заборе, который окружал этот дом, одна широкая доска отодвигалась — через этот лаз ребята и пробрались на двор.

Коля тихонько постучал в оконную раму. Практически тут же открылось окно, выглянул Саша. Шепнул:

— Ну, готовы?

— Да…

И Саша метнулся вглубь своей тёмной комнатки. Его брат Михаил так и не выглянул — он затаился.

Но вот Саша уже вернулся. Он перевалил через подоконник громоздкое радио, и шепнул:

— Вы только осторожнее с ним, ладно?

— Да уж понимаю, — тоже шёпотом ответил Коля. — Это же ценность такая…

И они распрощались до следующего дня.

Но нечего было и думать протиснуть массивный радиоприёмник через отверстие в задней части забора, так что ребята решили выйти на улицу, и уж потом, пройдя несколько домов, по переулку юркнуть в спасительную степь.

Приоткрыли калитку (замок с ней был выломан кем-то из представителей «высшей расы»), и шагнули на улицу.

Из центра их посёлка, где фашисты устроили свои учреждения, и отделение полиции, долетали электрические отсветы; но вообще же пространство казалось тёмным, и в двадцати шагах уже едва ли можно было что-нибудь разглядеть.

Прошли совсем немного, и тут спереди — топот; и звуки, которые были похожи на свиное похрюкивание. Так в наглую, так шумно, мог идти только полицай. И Коля с Лидой замерли, вжались в забор, возле которого проходили.

Вот и луч сильного электрического фонаря метнулся в одну, в другую сторону, а затем… пропал.

— Хотел бы я знать, куда он делся, — вымолвил Коля.

— Я очень волнуюсь, — призналась, обволакивая его своим успокаивающим, тёплым дыханием Лида.

Они подождали ещё пару минут, затем медленно двинулись вперёд.

— Надо быть очень осторожными. Возможно, он просто затаился и поджидает нас, — очень тихо шептал Сумской.

Но тут сзади раздались быстрые шаги. Свет двух электрических фонарей лихорадочно заметался по стенам прилегающих домов.

Ребят в любую минуту могли увидеть.

— Бежим, — шепнул Коля.

И они побежали; Коля держал левой рукой, а Лида правой — ручку ящика, в котором лежал массивный, неудобный для транспортировки радиоприёмник.

Они рассчитывали юркнуть в переулочек, который хорошо знали, и через него попасть в относительно безопасную степь. Но, только добежали до него, как прямо в их лица, слепя, метнулся столп электрического света.

Оказывается, тот полицай, которого они слышали первым, свернул в этот самый переулок по вполне естественной для любого человека нужде; и как раз закончил своё дело, когда услышал Колю и Лиду. И вот теперь заорал зло и испуганно:

— Стой! А ну стой!!

Коля и Лида бросились дальше. Сзади грохнул выстрел. Лида громко вздохнула, а Сумской сразу же спросил:

— Не задел он тебя?

— Нет, — успокаивающе шепнула Лида.

Но уже и спереди доносился топот, и крики полицаев.

Лида и Коля перебежали на другую улочку, но и там уже слышны были крики и топот сразу нескольких бегущих к ним предателей.

Сумской проговорил:

— Похоже — с двух сторон зажимают… Вот что, Лида, я сейчас на них брошусь, их внимание отвлеку, а ты возле самого забора проскочи.

— Нет, Коля, я тебя ни за что не оставлю. Куда ты — туда и я, — сказала Лида.

Коля хотел возразить, но не успел, потому что тут совсем рядом раздался знакомый девичий шёпот:

— Коля, Лида, это вы?

Беглецы обернулись, и увидели что из-за ближайшего забора выглядывает, глядя на них задумчивыми глазами верхняя голова девушки, которую звали Ниной Старцевой. Эту Нину и Коля и Лида хорошо знали, потому что вместе учились в одной школе.

Подскочили к забору. Лида Андросова едва не плакала и шептала:

— Нина, Ниночка, ну как же я рада тебя видеть! Вот прелесть то какая!

А Николай Сумской проговорил:

— Скорее, открывай нам…

— Да, конечно, — отозвалась Нина.

Из-за массивности перетаскиваемого ими приёмника, калитку пришлось открывать настежь. Но Лида и Коля быстро забежали на дворик к Старцевым, а Нина — захлопнула, и закрыла калитку.

Ребята пригнулись к земле…

Топот бегущих нарастал, и получилось так, что полицаи встретились как раз напротив дома Старцевых.

Замершим возле земли комсомольцам, казалось, что грубые голоса врагов грохочут прямо возле их ушей.

— На эту улицу они бежали!

— Так нет их здесь!

— А вы хорошо глядели?!

— Нормально глядели…

— Может, они в какой-нибудь дом забежали?

— В какой ещё дом?

— Ну, например — в этот!

И тут составляющая забор доска сильно вздрогнула — по-видимому, полицай ударил по ней ногой.

— И чего теперь?!

— Чего-чего, дурак что ли?! Конечно же — обыскивать дом!

— Вот сам и обыскивай! Делать мне больше нечего, как только лазить по этим трущобам, в грязи копаться!

Полицаи ещё немного поспорили. Впрочем, голоса их были настолько ленивыми, что совершенно ясным было то, что им, на самом то деле, совершенно не хочется бегать за некими, по их мнению мнимыми партизанами, а хочется просто чувствовать себя властелинами этого посёлка и совершенно не напрягаться.

Так что в скором времени полицаи отдались.

Ребята могли вздохнуть спокойно.

И вот Нина Старцева уселась на верёвочные качели, которые были подвешены меж двумя чудом уцелевшими яблонями; которые были ещё совсем невысокими деревьями, так как и семья Старцевых переехала в посёлок Краснодон в 1937 году.

А Коля и Лида, взявшись за руки, сидели на лавочке и глядели на Нину. В том слабом электрическом свечении, которое долетало из центра посёлка, она похожа была на существо сказочное, на русалку или на фею из доброй детской сказки. Облачена Нина была в длинное синее платье, по которому спускались две тонкие, но длинные косы.

Все они были хорошими друзьями, и многое, а может и всё знали друг о друге, по крайней мере, доверяли они друг другу полностью. И Лида, например, знала, что любимый писать у Нины — это Горький, а его рассказ «Старуха Изергиль» она даже знает наизусть.

И, когда Нина спросила:

— Что это вы несёте?

То Коля прямо ответил:

— Радиоприёмник.

Правда, отвечал он очень тихим шёпотом. Впрочем, в окружавшей их тишине даже и этот шёпот казался чрезмерно громким.

Тогда Нина зашептала ещё тише:

— Приёмник — это замечательно, но, между прочим, я и сама хотела к кому-нибудь из вас зайти. Есть у меня до вас дело…

Тут откуда-то с окраины посёлка донёсся, резким своим воплем разрывая тишину, одиночный ружейный выстрел.

Некоторое время ребята сидели и не двигались, а затем Коля произнёс:

— А ведь это, возможно, в кого-нибудь из наших стреляли.

А Нина Старцева, которая так похожа была на сказочное существо, говорила своим мелодичным, сосредоточенным голосом.

— Давеча мне надо было сходить на один хуторок к нашему дяде; он нам хотя бы покушать кое-что передал, а то мы в эти дни совсем голодно живём. Так вот. Получилось так, что возвращалась до дому я уже совсём поздно. Возле нашего посёлка пришлось сойти с дороги, потому что спереди доносились голоса полицаев, а они могли меня задержать… Пошла я окружным путём, и вышла к основанию Нашей балки.

«Нашей балкой» молодёжь посёлка Краснодон называла одну, ничем не приметную для непосвящённых людей степную балку. Но для Краснодонских комсомольцев эта балка стала излюбленных местом встреч. В мирные дни собирались они, и шли туда большой компанией. В балке, на берегу речушке, где отражались звёзды, разводили большие костры, возле которых играли на гитарах, пели, шутили, смеялись, вели философские беседы, а иногда просто созерцали окружавшие их прекрасные ночи — вместе было очень хорошо.

А если бы некоторое время пройти по берегу речушки, то можно было выйти к такому месту, где берега балки расходились в сторону; образуя довольно-таки большое пространство, сокрытое от сторонних глаз естественными, природными стенами.

Находилось это место неподалёку от дороги, и именно к нему вышла, скрываясь от полицаев, Нина Старцева.

И вот, что теперь рассказывала эта девушка:

— …И вот вижу, будто там у воды ходит кто-то. Ну, я сразу к земле юркнула, травы раздвинула и за ним наблюдаю. И думаю: хорошо, что к земле успела пригнуться, потому что человек тот — он не из наших оказался, а вражий солдат. А что же ему в таком отдалённом месте ходить? Пригляделась повнимательнее, и нашла ответ на этот вопрос. Дело в том, что там устроили враги небольшую базу: стоят там, брезентом защитным накрытые их машины. Там ещё и пару солдат приметила: они сидели возле затухнувшего уже кострища и негромко о чём-то переговаривались. Но, говор их не немецким был, а, кажись, румынским. Я же потихоньку отползла, и добралась до нашего посёлка.

Тогда Коля Сумской произнёс:

— Ну, Нина, ты просто молодец. Глазастая какая! Стало быть, они вздумали базу для своих машин устроить? Будет им база, будут им машины!

Последние слова он произнёс так громко, что откуда с противоположной части улочки раздался крик полицая:

— Кто здесь?! Руки вверх?!

Послышался, но быстро умолк топот его бегущим ног.

— Вот ведь дурень! Никогда ему нас не поймать, — усмехнулся Коля Сумской.

Затем он вновь обратился к Старцевой:

— И ещё раз скажу тебе, Нина: ты молодчина. Нет, ну надо же, как всё разведала!

Лида Андросова ревниво вздохнула, и спросила у Коли:

— Ну и что ты предлагаешь с этими машинами делать?

— Что делать? Так, конечно же, уничтожить их! — боевым тоном проговорил Коля.

— Уничтожить вряд ли удастся, — задумчиво молвила Нина.

— Ну тогда, хотя бы, испортить их так, чтобы не смогли эти распроклятые румыны никуда на них уехать, — говорил Коля Сумской.

— И когда же? — спросила Андросова.

— Когда?.. А почему бы не сегодня?

— Что, вот прямо этой ночью?

— А почему бы и нет? — усмехнулся Сумской. — Вы что спать очень хотите?

— Вроде бы нет, — покачала головой Лида.

— Вот и я не хочу. А зачем, спрашивается, это дело в долгий ящик откладывать? — приговаривал Коля.

— Ну, можно было бы поосновательней подготовиться, — произнесла Нина Старцева.

— Подготовка — это, конечно, хорошо. Но вот вопрос: чего нам готовить? — порывисто спросил Коля.

— Ну, как же… Например, мы должны подумать, как именно вражьи машины будем портить, — сказала Старцева.

— А чего тут думать? И так всё ясно. Подползаем мы потихоньку к этим машинам: протыкаем у них шины; пробираемся также и в водительские кабины, и громим там всё, что возможно.

Тогда вмешалась Лида:

— Но ведь это опасно очень, Коленька. Ведь нас заметить и схватить могут.

— Значит, врагов кто-то отвлечь должен будет.

Нина Старцева проговорила:

— Ну что ж, я вам помогу. Сделаем так…

И они обсудили детали этой операции.

* * *

Через несколько минут в окно той комнатки, где спала Колина сестра Люся, раздался едва слышный стук. И Люся тут же вскочила с кровати, подбежала к окну и, осторожно приподняла занавеску.

Раздался Колин шёпот:

— Не бойся, Люська, это я… Вот, прими-ка ящик. Да поосторожней с ним.

Люся приняла ящик, в котором лежало радио, но едва не выронила его, из её подрагивающих от напряжения губ, вырвался шёпот:

— У-ух, а тяжеленный то какой. Что в нём?

— Люся, тебе лучше не знать.

— Почему это? — обиженно вздохнула Люся.

— Ну, ладно. Отвечу на твой вопрос, потому как ты всё равно подсмотришь.

— Вот надо же. Это что же мы Москву будем слушать?

— Тише ты, Люська. Радио пока что отнеси в чулан; ну а завтра мы его к нам на чердак перетащим.

— Как скажешь.

— Погоди, Люсь. Из чулана притащи: бутылку с керосином, кусачки, шило, и ещё какой-нибудь колюще-режущий инструмент. Поняла?

— Ох, страх то, какой, Коля! Ну ладно. Принесу.

Через пару минут Люся вернулась, и протянула Сумскому всё, что он просил. Прошептала испуганно:

— Когда вернёшься-то?

— К утру вернусь.

— Постарайся пораньше. Ладно, Коленька?

— Постараюсь, постараюсь.

— А то мама будет волноваться. Ты же знаешь, как ей тяжело: всё-то за нас волнуется.

— Вернусь, Люся. Обязательно вернусь. Ты сама-то не волнуйся. Спи давай.

И, Коля, перемахнув через околицу, побежал в степь, которая начиналась сразу же за их домом.

А там его уже ждали Нина Старцева и Лида Андросова.

* * *

Они дошли до «их» балки, и, спустились к их речушке. Там Лида загляделась на отражение ярких звёзд, и вздохнула:

— А как же хорошо в небесах…

— Пойдём, пойдём скорее, — вздохнул Коля Сумской, которому тоже хотелось полюбоваться на отраженные в воде звёзды.

Быстро прошли против течения, и вскоре увидели, что по отражённым в воде звёздам пошла какая-то ядовитая рябь и, если не глядеть вверх, то можно было подумать, что это — случилось какая-то космическая, отравляющая мироздание катастрофа.

Но стоило поглядеть и можно было увидеть всё такую же, неизменную и дивно-красивую прелесть космоса — эти бесконечно далёкие, и кажущиеся такими близкими звёзды… А просто текли по реки грязевые, смешанные с бензином пятна, смытые с тех самых машин, которые они собирались испортить.

И дальше начали пробираться медленнее.

Наконец, Нина Старцева шепнула:

— Теперь совсем недалеко. И будем действовать так, как и условились. Удачи вам, дорогие мои.

— И тебе — удачи, — шепнула Лида, и расцеловала свою подругу в щёки.

Нина, в руках которой была бутылка с керосином, а в кармане, переданный ей Колей коробок со спичками, подошла к речушке, быстро сняла со своих ног тапочки, и ловко, и бесшумно перебралась на противоположный берег (по причине долгой засухи, уровень воды, даже в середине течения едва доставал ей до колен); затем она пригнулась, и стремительно побежала среди высоких степных трав.

Коля и Лида поползли дальше…

Наконец, осторожно раздвинув травы, они выглянули и увидели то место, о котором рассказывала им Нина.

Там, прикрытые брезентовыми навесами действительно стояли вражеские машины: два грузовика и три легковушки. Ещё один грузовик, который недавно вымыли, стоял возле самой речушки. Дверца этого грузовика оказалась приоткрытой. А примерно в десяти шагах от него разведён был небольшой костерок, возле которого сидели, глядя на мерцающие угли и о чём-то лениво переговариваясь два уставших от дневного ничегонеделания и зноя вражьих солдата. А ещё один солдат стоял, опершись на ружьё, в нескольких шагах, и оглядываясь из сторону в сторону, позёвывал.

Коля шепнул:

— Сейчас Нина должна начать действовать…

* * *

Нина Старцева очень хорошо знала эти места, так как она вообще часто бродила в степи, и размышляла о добре и о зле; о том, зачем нужно было начинать войну. И никак не могла понять того, почему некоторые люди так жаждут властвовать над другими людьми, и ради этой власти готовы на любые преступления.

Но чаще Нина просто созерцала родную природу, так как знала, что в этих дивных видениях сокрыт глубочайший смысл. Знала она, конечно, и о дубе-исполине, который рос когда-то, до её рождения неподалёку от дороги, и ещё до её рождения был повален молнией. И Нина видела его огромный, но совершенно уже иссохший ствол, который покоился среди трав, и постепенно врастал в землю.

И вот теперь Нина бросилась именно к этому мёртвому дубу, который находился в непосредственной близости от вражьих машин.

В темени ночной только такой хорошо сведущий человек, как эта девушка, мог бы быстро и безошибочно найти павшее дерево. А человеку стороннему, который случайно вышел бы к этому месту, при призрачном звёздном свечении вообще могло бы показаться, что лежит там сказочный великан-богатырь…

И вот Нине пришлось сорвать некоторое количество волос от этого великана. А если точнее — она наломала больших, но сухих, и лёгких сучьев, и проворно сложила их в большую груду, поблизости от дуба.

Затем она полила эти дрова керосином из бутылку, чиркнула спичкой, бросила её, горящую, и тут же взвился вверх, и стремительно начал распространяться по древесине жгучий, белёсый пламень.

Нина начала отступать, а затем повернулась, и побежала к заранее условленному месту.

* * *

Первым, взвившийся над степью огонь заметил тот караульный, который стоял, опершись на винтовку и зевал. Он дёрнулся в одну сторону, в другую, а затем, нелепо размахивая руками, возбуждённо начал говорить. Его, сидевшие у костра, дружки вскочили, и напряжённо начали глядеть на этот, разгорающийся всё выше и ярче кострище.

До залёгших среди трав Коли и Лиды доносились их отрывистые, напряженные голоса. И чаще других, звучало у них слово «партизан». Наконец, случилось то, на что и рассчитывали ребята.

Два охранника перебежали на противоположный берег речушки, и остались там стоять на фоне белёсого сияния. Они продолжали говорить — тыкали в сторону огня руками и своими винтовками: спорили, по-видимому, стоит идти к этому костру, или оставаться на месте. Ещё один солдат остался на берегу, но он уже совершенно не смотрел на вверенные под его охрану машины, а переговаривался с теми, перебежавшими на противоположный берег…

Тем временем Коля и Лида выбрались из трав, подползли к тем машинам, которые стояли под навесами, и начали, с помощью шильев начали протыкать у них шины.

Затем Коля забрался в кабину одной из машин, и с помощью кусачек, разорвал, где это было возможно — провода. Тоже самое сделала Лида и в стоявшей рядом машине.

Но вот Коля шепнул:

— То, что мы сделали — это хорошо, но этого мало.

— Так чего же ты ещё хочешь? — шепнула Лида.

— А ты в травы отползи, и оттуда наблюдай.

— Колечка, я от тебя никуда…

— Лида, я тебя прошу…

И Лида, по тону своего любимого поняла, что она действительно должна так сделать. Тогда она быстро, но страстно, поцеловала его в губы, и отбежала в травы.

Ну а Коля, пригибаясь, пробрался к тому грузовику, который стоял возле речушки, и забрался в его кабину. Покопался немного с проводкой, и завёл двигатель. Стоявший возле речушки солдат обернулся к нему, закричал что-то, даже бросился к грузовику, но было уже поздно.

Сумской нажал на педаль газа, и грузовик рванулся вперёд, на стоявшие под навесами и уже покореженные автомобили. Коля выскочил из кабины, и тут же раздался сильный грохот. От столкновения одна легковушка перевернулась, а другая — впечаталась в борт стоявшего рядом грузовика.

А Коля уже подскочил к Лиде, и схватив её за руку, выкрикнул, смеясь:

— Бежим!

И они побежали. Несколько раз грохнули выстрелы, но вражьи солдаты стреляли вслепую, так как они не видели юных героев.

Глава 29

Низкие души

На Первомайке, неподалёку от дома Нины Минаевой, которая, по рекомендации Ули Громовой, уже вступила в «Молодую гвардию», стоял дом очень даже неплохой, и даже — солидный.

На крыльце этого дома постоянно присутствовали два полицая-охранника, но человек, которого они охраняли, не въехал в этот дом откуда-то со стороны, он, вместе со своей семьёй, обитал в этом доме и до войны.

Речь идёт о Кулешове. Он, Кулешов, уже сделал достаточно таких дел, что вызвал полное доверие немцев, и с должности простого юриста при полицейской управе, был переведён работать в тюрьму, на должность следователя. Но этого для Кулешова было мало — он мечтал о должности старшего следователя.

И теперь Кулешову часто доводилось общаться с самим Соликовским. И, надо сказать, Соликовский не замахивался на Кулешова, как на иных своих подчинённых кулаками, почти даже и не орал на него. Они, хоть и служил одной полной цели личного обогащения и власти, за счёт мук и смерти невинных людей — сами были существами очень разными. И если Соликовский олицетворял собой силы беспорядочные — силы того первозданного и безумного хаоса, который был ещё до создания мира; то Кулешов, в отличие от него, был человеком очень даже образованным.

Он много читал. И те томики, всех наших и многих зарубежных классиков, которые аккуратно были расставлены на полках в его доме, стояли там не просто для вида, а действительно были им прочитаны, причём прочитаны внимательно, а некоторые, особенно понравившиеся места, даже и подчеркнул для себя Кулешов. А, помимо того, на полках в его доме стояли томики Ницше и иных философов. Но больше всего Кулешов любил именно Ницше, и совершенно искренне считал, что идея о сверхчеловеке, как понял её Гитлер, есть прекраснейшая, и мудрейшая идея.

Вообще, к своим сорока годам, Кулешов много уже где побывал. В юности повоевал вместе с казаками против Красной армии. Затем втесался в доверие к нашим, и сначала учился, а потом и работал в советских учреждениях.

Обогащения и власть были для Кулешова наиважнейшей целью. И он получил неплохое юридическое образование. Но в юридической деятельности своей брал взятки, причём, со временем всё более крупные, был пойман и судим. После возвращения из мест лишения свободы, понимая, что только напряжённой деятельностью вновь может войти в доверие, и действительно таковую деятельность проявил. Ему даже довелось поработать корреспондентом в крупных Донецких газетах; для которых он вполне исправно писал статьи, в которых даже обличал людей недобросовестных, тех, кто так или иначе провинился перед Советской властью. Но, между тем, сам Кулешов Советскую власть люто ненавидел, потому что она не давала ему такой власти над людьми и такой необъятной собственности, которую он жаждал заполучить.

Приближения немцев Кулешов ждал с нетерпением, и вскоре устроился к ним на работу…

Так почему же Соликовский, который жаждал быть единственным владыкой в своём пусть и мнимом, кровавом царствии, так снисходительно относился к этому начитанному, спокойному Кулешову? А потому, что шеф Краснодонской полиции чувствовал, что именно Кулешов является тем логичным дополнением к нему самому, при котором террор обретёт особую силу. Ведь Кулешов привык всё обдумывать, про него даже можно было сказать, что он был умным. Он мог дать Соликовскому действительно дельные советы по поимке партизан; он мог помочь организовать вечно пьяных и тупых полицаев в некую сплочённую силу, не только кулаками, как это пытался делать Соликовский, но и вполне разумными и чёткими приказами, которые он, помня о своей работе в газетах, мог записать литературным и, вместе с тем, доступным языком.

И если вечно пьяный и развязный бабник Захаров был как бы добавлением к кулачищу Соликовского, то Кулешова Соликовский ценил именно как Свой мозг, которого у него не доставало ещё с адского его детства…

Дом у Кулешовых, как уже говорилось, был большим и опрятным. Жена Кулешова была большой, румяной бабой, и все наружные прелести женского пола в ней особенно выделялись. И именно за эти наружные прелести взял её Кулешов, ведь он был собственником, и он жаждал обладать всеми этими прелестями. Ну и жёнка его знала, что он собственник, и пошла к нему именно за это, прекрасно понимая, что с таким муженьком она в материальном плане не пропадёт.

Она знала антисоветское настроение своего мужа ещё до войны, и полностью его разделяла, так как хотелось владеть как можно большим количеством вещей, причём, желательно зарубежных, а Советская власть не позволяла её супругу развернуться на полную катушку.

И, когда Кулешов пошёл работать в управу к немцам, она очень его нахваливала, и много целовала; а когда он устроился следователем, так и вовсе — называла его наилучшим человеком на всём свете.

И вот теперь, после того как вымыл во дворе руки, Кулешов вошёл в горницу, улыбнулся жене, и обнял её. Он был одет в чистый, дорогой костюм с галстуком; а его супруга была одета в ещё более дорогое платье, и они очень гордились этой одеждой, а также теми многочисленными вещами, которые прежде стояли в иных домах, но теперь, путём конфискации, перетекали к ним.

И они не считали ничего зазорного в том, чтобы приобретать вещи таким путём, они даже и не думали, что это — грабёж. В их разумении, они, умные и наделённые властью, просто забирали у слабых, недостойных людей, то, что слабым не могло принадлежать.

От Кулешовой приятно пахло очень дорогими французскими духами. Но, прижавшись к мужу, она почувствовала, что от него попахивает потом и, сморщив носик, схватила с полки банку с духами, и побрызгала на своего супруга.

Попала, между прочим, ему и в глаз. Кулешов немного поморщился, и сказал очень вежливым, интеллигентным тоном:

— Ты бы чуточку поосторожнее. Прошу тебя.

Он вообще всегда был таким вежливым, никогда не матерился, а речь его была вполне правильной, литературной речью.

И его красивая супруга приласкала его поцелуями и ладошкой, усадила за стол, налила ему полную тарелку сытных щей, разложила хлеб; в то время как на кухоньке уже подоспевала большая запеканка с яблоками и курицей.

— Славная ты у меня, — вполне искренне сказал Кулешов.

— А ты у меня — просто сокровище, — ласково улыбнулась она, и ещё раз поцеловала его в кончик носа. — Вижу ведь — умаялся. День тяжёлый был?

— Да, день тяжёлый.

— Что, опять коммунистов допрашивали?

— Да, допрашивали.

— И с применением физического воздействия?

— Да…

И Кулешов немного поморщился, вспомнив, как два пьяных полицая, матерясь, сначала избивали какого-то партийного работника, потом запускали ему под ногти длинные сапожные иглы, а потом резали эти пальцы большими ножницами. От партийного так ничего и не добились, и на завтра собирались продолжить его экзекуцию, правда, в несколько более жестокой форме.

Нет — Кулешов действительно не любил сцены этих истязаний; он не любил воплей заключённых, не любил матерного рокота полицаев. И он никогда не прикасался ни к потным, засаленным полицаям, ни к грязным от многодневного пребывания в тюрьме и окровавленным заключённым. Он брезгал и теми и другими. Он даже просил у полицаев, чтобы они проводили экзекуцию в противоположной стороне его кабинета, так как боялся, чтобы брызги крови как-нибудь не попали на его дорогой костюм.

Но всё же он выполнял свою работу с искренним рвением, так как работа эта давала ему самое для него главное — власть и вещи.

А его красивая супруга в принципе знала, каким именно пыткам подвергались заключённые в тюрьме. К этим заключенным она не испытывала ничего: не жалости, ни злобы — они были слишком далеки от неё, так как вообще не удобно было о них думать, а уж тем более говорить на такие темы.

И, когда супруга Кулешова слышала, как охранявшие их дом полицаи матеряться, а уж тем более, когда они обсуждают очередное насилие над какой-нибудь женщиной, то она краснела, и даже затыкала себе ушки. И Кулешов, по её вежливой просьбе, провёл воспитательную беседу с полицаями, которая также велась вежливыми и красивыми литературными словами, которые полицаи не слишком то понимали; зато изящно выраженная угроза в том, что Кулешов пожалуется на них Соликовскому, подействовала на них так, что полицаи совершенно примолкли, и только вытягивались и выпучивали при появлении Кулешова свои пьяные глазки.

…После супа Кулешов принялся за большую запеканку. Запивал её парным молоком, так как спиртными напитками брезгал также, как и полицаями. И вообще — он старался вести самый здоровый образ жизни, и даже теперь, кушая с большим аппетитом, говорил:

— …А вообще, милочка моя, жалко, что я так буду перегружен в ближайшие дни, недели и, по-видимому, месяцы по работе. А то бы точно поехали с тобой к морю, или в горы. Отдохнули бы на славу.

— Да. Всё дела-дела. Но я тебя понимаю. Я тебя люблю за это. Ведь ты всё для нас стараешься, карьеру строишь.

— Да, суженая моя; работа моя бывает неприятной, но ведь это очень важная и необходимая для нашего нового, строящегося общества работа.

— Ах, как я тебя понимаю! И очень-очень тебя люблю.

— Да-да, всё для нашего светлого будущего стараюсь. Что уж тут поделать, если коммунисты оставили нам такое наследие, правда? И со всеми этими неверными надо разобраться, все дела распутать, всё в порядок провести. Вот Василий Александрович (имелся ввиду Соликовский) говорит, что в будущем придётся мне присутствовать на допросах даже и ночью.

— Ах ты бедненький мой!

— Ну ничего-ничего — справлюсь как-нибудь. Ведь это всё для нас, для карьеры, для власти.

— Ещё запеканочки тебе, труженик ты мой, подложить?

— И хорошо же ты меня накормила, хозяюшка милая. Ну, подложи, подложи; а то работа у меня такая нервная — калории надо восстанавливать.

Кулешов пожевал ещё немного, и тут лицо его стало мрачным. Супруга сразу заметила это, и, подсев рядом с ним на лавочку, нежно обхватила его за плечи и, заглядывая прямо в его глаза, спросила ласково:

— Что за думушка тебя гнетёт?

— Да вот вспомнился один нехороший человек. Михаил Третьякевич.

— О, да — он действительно очень нехороший человек, — кивнула его жена.

А дело в том, что ещё до войны, в конце тридцатых годов, когда старший брат Виктора — Михаил Иосифович Третьякевич работал первым секретарём Краснодонского райкома партии, он всячески критиковал, и даже привлекал к административной ответственности нечистого на руку, склонного к жульничеству Кулешова.

И именно из-за Михаила, Кулешов не смог тогда пробиться повыше по служебной лестнице, где и денежек бы ему побольше платили, и было бы побольше возможности властвовать над людьми.

И Кулешов называл Михаила просто «нехорошим человеком»; ведь это было вполне вежливым выражением, а Кулешов не привык к грубости. Но он очень хотел, чтобы Михаила под стражей ввели в его кабинет. Тогда бы Кулешов с видом победителя спросил: «Ну, узнал меня? И на чьей стороне теперь сила?» Но Михаила не удалось поймать, и это весьма огорчало Кулешова.

Жена сказала ему:

— Ну, не печалься, любимый мой. Ведь Третьякевичи ещё поплатятся за своё недостойное поведение.

— Да, конечно, они будут наказаны. Мы, знаешь ли, ведём активную работу. Людей к себе на службу агитируем. Вот, захожу сегодня в кабинет к Захарову, дело ему передать, а у него мужчина, тоже из местных. Зовут Громовым-Нуждиным, дал подписку о сотрудничестве с полицией; будет выявлять и сдавать оставшихся комсомольских активистов, подпольщиков, евреев и прочих нехороших людей. Так что скоро весь город будет у нас как на ладони.

— А в следующем году поедем отдыхать к морю?

— Обязательно поедем, зайка моя. Просто обещаю тебе.

* * *

Тот Громов-Нуждин, о котором говорил Кулешов, с виду был человеком совсем неприметным. Просто мужиком, с какими-то своими отрицательными и положительными чертами, которые не столь уж и важны. До войны он работал начальником вентиляционной службы шахты № 1-бис. Да — он вполне добросовестно выполнял то, что от него требовали; вёл с кем-то какие-то разговоры, спорил, выпивал, ел и спал. О нём нельзя было сказать ничего особо плохого, равно как и хорошего. О нём вообще мало чего можно было сказать. Зато факт начавшийся войны очень не понравился Громову-Нуждину, но не потому, что он сострадал Отечеству; не потому что он думал о людях, которые где-то там, в отдалении гибнут, защищая в том числе и его; а потому, что это служило некоторыми неприятностями именно ему, Громову-Нуждину. Но при всём том, он совершенно уверен был в том, что война не докатится до Донбасса, и очень боялся только того, как бы и его не загребли в действующую армию, где ведь могут и ранить и убить.

Но, когда в 42-ом году началось стремительное наступление немцев на этом фронте, Громов-Нуждин, испытывая чувства панические, поскорее собрал свой домашний скарб и, присоединившись к группе горняков, попытался бежать. Однако, вскоре попал в окружение и был направлен в лагерь для так называемых «перемещённых лиц». Их смешали всех вместе, военных и гражданских, и огромной, численностью в несколько тысяч человек колонной, погнали куда-то, неведомо куда…

И Громову-Нуждину удалось бежать из этой колонны. Но он сделал это не потому, что ему хотелось бороться с врагами, а потому что он очень боялся за свою шкуру, а вот жизни иных людей и жизнь вообще всего общества была ему безразлична. И всё, чего хотел Громов-Нуждин — это затаится где-нибудь до самого конца войны, чтобы его никто не трогал.

И, если бы это было возможно, то он выкопал бы себе где-нибудь посреди степи нору, да и сидел бы в ней. Но ведь всё же надо было и питаться чем-то; а холодной зимой в такой норе вообще не проживёшь, так что вернулся Громов-Нуждин в уже оккупированный Краснодон.

Вскоре по возвращении он был вызван в полицию. Громов-Нуждин поплёлся туда, испытывая столь сильные, панические чувства, что едва не падал в обморок. Он уже наслышан был о том, что полицаи избивают всех, неугодных новому порядку людей; и уже думал, что его, за то, что он бежал из колонны «перемещённых лиц» сразу начнут бить смертным боем. Но у Краснодонской полиции не было никаких сведений о том, из какой там колонны бежал Громов-Нуждин, да и не было полицаям никакого дело до Нуждина, потому что занимались они делами и поважнее — например, выискивали тех, кто развешивал листовки.

Но Громова-Нуждина вызвали в полицию только затем, чтобы зарегистрировать и вообще — посмотреть, что он за человек такой. Так же вызывали и многих иных, возвратившихся в эти тревожные и страшные дни в Краснодон людей.

Первые, кого увидел в полиции Громов-Нуждин были полицаи, которые тащили сильно избитого человека. Тогда Нуждину стало так жутко, что он едва не заплакал. Он очень-очень боялся, как бы и его всё-таки не побили.

А в коридоре Краснодонской тюрьме ему пришлось ещё и очередь высидеть, так как много было таких как он, вызванных для регистрации. И всё время, пока он сидел в коридоре, Нуждин трясся и стучал зубами…

Наконец, его вызвали в кабинет к следователю, который был устал и раздражён, так как ему очень надоело заниматься этими скучными регистрационными делами. Он мельком взглянул на Громова-Нуждина, задал ему какие-то стандартные вопросы, потребовал кое-какие бумажки, и что-то начеркал в свои бланки.

Но так уж получилось, что как раз в это время, в кабинет зашёл Захаров; он что-то спросил у того, скучающего следователя и глянул на Громова-Нуждина.

Тупое и злобное, хранящее подлую душу лицо Захарова произвело на Громова-Нуждина столь болезненное впечатление, что он весь скособочился, согнулся, и глядел на этого властного заместителя начальника Краснодонской полиции с таким щенячьим выражением, и так металось в его глазах эта способность прислуживать и делать что угодно, ради спасения своей шкуры, что Захарову этот человек весьма приглянулся. И тогда Захаров подошёл к Громову-Нуждину, сильно хлопнул его по плечу и, усмехаясь, спросил:

— Ну чего — готов служить верой и правдой новому порядку?

— Ага! Очень даже готов! — сказал Громов-Нуждин.

Тогда Захаров записал адрес Нуждина и сказал, что тот будет вызван в полицию. Громов-Нуждин, очень обрадовавшись тому, что ему дали шанс даже послужить силе, поспешил удалиться.

Вскоре он устроился работать крепильщиком на шахте № 1-бис, и эту работу выполнял очень усердно, так как боялся, что его могут наказать.

И вот 9 октября утром, когда Нуждин вызвал из своего дома, чтобы идти на работу, к нему подошёл полицай, и очень громко заявил, что его вызывает Захаров. Тогда Нуждин сразу весь затрясся, и спросил тихим, испуганным голосом, что Захарову от него ему нужно. На это полицай ответил, что он не знает, что нужно от него Захарову, но если он будет задавать ещё вопросики, то полицай выбьет ему зубы.

И тогда зубы Громова-Нуждина начали друг об друга стучать, а сам он весь затрясся…

Тем не менее, он последовал за полицаем, и думал: «А неужели всё-таки бить будут? Ну не надо, не надо! За что же?! Вот только не надо меня бить…»

И через некоторое время он оказался в кабинете Захарова. Там, на отдельно стоящем столе разложены были не только плети, но и какие-то шилья; и ещё, какие-то совершенно невообразимые, но предназначенные явно для истязаний предметы.

Захаров сидел, развалившись за столом, и глядел своими осоловелыми, заплывшими глазками на Нуждина. А тот вошёл, ещё больше сжался, и жалобно пискнул:

— Здравствуйте…

Захаров усмехнулся, кивнул на стол, где разложены были орудия пытки, и вкрадчиво спросил:

— Посмотри-ка, что это лежит.

Чтобы не упасть в обморок, Нуждин ухватился дрожащей, вспотевшей ладонью за край стола, и пискнул совсем уж тоненьким, неестественным голоском:

— Ой!.. Не знаю…

Тогда Захаров усмехнулся, и спросил:

— А хочешь узнать? На своей шкуре, так сказать, испробовать?

— Нет! Нет! Нет! — заверещал, быстро вращая головой, Нуждин.

— Очень хорошо. В таком случае, ты должен с нами сотрудничать.

— Конечно же, я готов с вами сотрудничать, — вскрикнул Нуждин.

— Так подойди сюда, и пиши! — рявкнул Захаров.

Тогда Громов-Нуждин, подрагивая и, затравленно озираясь, подошёл, и уселся на указанный ему табурет с краю стола.

Под диктовку Захарова он записал:

«Я, Громов Василий Григорьевич, даю настоящую подписку Сорокинской полиции в том, что я обязуюсь выявлять и сообщать полиции партизан, коммунистов, уклоняющихся от регистрации и живущих на нелегальном положении, антифашистов, ракетчиков и других лиц, ведущих враждебную немцам деятельность. В целях конспирации все свои донесения буду подписывать кличкой «Ванюша».

После этого Захаров убрал в ящик эту записку, и достал из-под стола большую бутылку с мутновато-белым самогоном. Он шутливо ударил Нуждина кулаком по локтю и тот принуждённо улыбнулся.

И Захаров закричал:

— Ну ты нормальный мужик то! Чего дрожишь то?! Чего зубами стучишь?! Давай пей! Выпьешь со мной?! Пей давай!

И он налил себе и Нуждина в два грязных, запылённых стакана самогона — налил до краёв, и ещё раз ударив Нуждина по локтю, вскрикнул, ухмыляясь:

— Пей давай!

И Нуждин начал пить этот самогон. Он пил его старательно, от начала и до конца, так как знал, что, если не проявит достаточно усердия, то может разозлить Захарова.

После употребления спиртного, Нуждин почувствовал себя значительно лучше. Он даже рассмеялся, и несколько раз вскрикнул:

— Буду вам служить!

После этого он был выпущен. Шагал он к своему дому, покачиваясь, но довольная улыбочка не сползала с его лица.

И Громов-Нуждин взялся за эту новую работу с таким же усердием, как и за все прежние работы. Ведь он делал это, чтобы спасти свою шкуру, а именно спасение своей шкуры было для Нуждина наиважнейшим делом.

Он уже давно жил в Краснодоне, и знал многих людей. Сведал он и о комсомольских активистах, которые, по тем или иным причинам, остались на оккупированной территории.

И даже если такие люди не вели подпольной деятельности, то они всё равно были опасны для новой власти, и таких людей Нуждин сдавал, за что получал благодарности лично от Захарова, и очень этими благодарностями гордился. Ну а уж что происходило с теми «выявленными» им людьми, Нуждина совершенно не интересовало.

* * *

У Громова-Нуждина был пасынок, по имени Геннадий Почепцов.

Этот Почепцов жил на Первомайке и учился в одной школе с Анатолием Поповым, Улей Громовой и прочими ребятами и девчатами. Он хорошо их знали, а они его знали неплохо, но не в совершенстве, так как вообще этот Генка был очень скрытным товарищем.

И если в первые дни оккупации, он затаился и, как и многие иные краснодонцы, сидел мрачный, не ведающий, что же будет дальше, то уже к концу сентября он много начал общаться с Анатолием Поповым, а также, и с его новым другом — Борисом Глованом.

И общество этих ребят нравилось Почепцову. Почему же их обществу ему нравилось? Да — это были интеллигентные ребята; они не матерились, так, как это делали полицаи, они не лезли с кулаками, и вообще — Попов, например, был старым его знакомым.

Почепцов чувствовал, что в компании с этими ребятами ему будет хорошо именно в том плане, что они не грубияны; что нет среди них такого зверского начальника, как Соликовский, с его громадными, волосатыми кулаками.

То есть Почепцову даже и хотелось всю жизнь быть окружённым обществом таких вот ребят и девчат. Но в основе всего этого лежало желание, чтобы было хорошо именно ему. Вот есть эти интеллигентные люди, так пускай они его окружают, пусть нахваливают его, Гену, за то, что он такой же как и они хороший. Пусть это сообщество наполняет его, Почепцова, жизнь приятными мгновеньями. А ведь ещё, как говорил Толя Попов, потом обязательно должны были вернуться Советские войска, а раз уж такой умный, начитанный человек, как Попов это говорит, так и должно быть. И это тоже очень нравилось Почепцову, потому что он уже грезил о наградах, которыми его должны были одарить «наши».

Как-то раз, уже в первых числах октября, собрались в маленькой беседочке у дома Поповых: Почепцов, Боря Главан, и сам Толя Пкпов.

И вот Почепцов напустил на себя вид очень честный и искренний. Он разговаривал с Главаном и Поповым уважительным, интеллигентным тоном, надеясь, что этот тон им понравится, и он заслужит у них дополнительные похвалы.

После негромкого разговора о тех смутных вестях, которые доносились с фронтов и, в частности, из-под Сталинграда, Почепцов прокашлялся, и спросил:

— А вот, ребята, как вы думаете, можно к немцу приспособиться?

— Да что ты? Как мысль такая могла прийти? — возмущённо проговорил Главан.

— Так ведь, уважаемые мои товарищи, если я это говорю, так это совсем даже и не обязательно моя мысль. Может, это мысль некоего теоретического, стороннего человека — приспособленца. Вот и хотелось бы, если вы не против, поговорить на эту тему: разгромить, пусть и теоретически, такую низкую душу.

Тут лицо Главана сделалось таким суровым, словно бы из гранита выточенным, и, обычно такое мягкое выражение его глаз стало режущим. Он сжал кулаки и проговорил:

— Я бы такому негодяю ответил, что нельзя приспособиться к убийцам и подлейшим палачам. Нельзя, вспоминая те насилия, которые они над землей родимой учинили!

— Всё, конечно, правильно, — кивнул Почепцов. — А вот этот приспособленец и сказал бы: но ведь немцы-то, по природе своей, культурные люди. То есть, если им верой и правдой служить, так они и убивать не станут, и даже денежно наградят. Ну а тех, кто против их власти идёт — они, естественно, и убивают. Но ведь так и любая власть поступает. Даже и наша — Советская.

Главан помрачнел больше прежнего и проговорил мрачным тоном:

— Я бы с таким предателем и разговаривать не стал, а расправился бы с ним по законам военного времени.

Ну а Толя Попов, как более спокойный юноша, произнёс, глядя поверх головы Почепова:

— Я бы ему ответил, что всякая власть, которая развязывает массовый террор — есть власть преступная. Такими являются фашисты во главе с их фюрером. Что же касается Советской власти, то, если этот приспособленец вырос при ней, и говорит такие вещи, то человек он просто низменный. Ему бы напомнить про образование, которое он получил в школе; ему бы напомнить, какой огромный скачок сделало наше общество после революции; напомнить о наших отцах и дедах, которые жили во мраке, а потом кровью отвоёвывали счастье для нас, своих детей. Ведь известно же, что капиталистический, собственнически-меркантильный взгляд на жизнь — это уже пройденный этап человеческого развития; и ни в коем случае нельзя допустить, чтобы наше Советское общество вернулось к нему. Ясно, что именно коммунизм — это и есть будущее. То есть тот мир, где каждый в ответе и за себя, и за каждого — это шаг вперёд. Фашизм же, для нашей страны — это падение не то что в капитализм, а даже в ещё более мрачные и отдалённые, феодальные или даже рабовладельческие времена.

Почепцов внимательно слушал Толю, часто кивал и с деланным энтузиазмом приговаривал:

— Да-да, конечно. Ты очень толково говоришь.

И затем Почепцов, часто повторяя те выражения, которые он слышал или читал где-то, начал говорить о том, что с врагами действительно нельзя мириться, и что он, Гена, никогда не встанет на путь предательства Отчизны, которая его взрастила и дала образование. Под конец своей речи он заверил своих товарищей, что он с огромным счастьем вступил бы в ряды подпольной организации, которая, несомненно, действует в их городе.

Попов и Главан выслушали, и вполне поверили в его искренность; и они решили дать ему пробное задание, чтобы проверить — можно ли его приблизить к «Молодой гвардии». И ему было поручено распространить несколько листовок. Следующим вечером он с этим заданием справился. Правда, когда у него оставалось всего несколько листовок, он услышал с соседней улочки окрик полицая, и поспешил оставшиеся листовки сбросить в канавку. Он и не думал о том, что просто из-за мгновенного прилива трусости выкинул кропотливый труд каких-то людей (ведь все листовки были рукописными). Домой он вернулся, чувствуя себя героем, достойным правительственным награды; и заснул он в совершенном успокоении.

Но на самом деле он был настолько труслив, что даже и самому себе боялся признать, что те мысли воображаемого приспособленца, которые он высказал в присутствии Попова и Главана — это его собственные мысли. А больше всего он хотел, чтобы поскорее эта борьба закончилась, полицаи сгинули, а остались бы культурные и воспитанные немцы, общаясь с которыми можно навсегда забыть о всяких там зверствах…

Глава 30

Шура и Майя

В Ростовском университете, среди многих умных и толковых студентов, особенно выделялась одна коротко подстриженная, миловидная девушка. Глаза её часто сияли большим вдохновением; а иногда в них зажигался столь яркий пламень, что даже страшно, но, вместе с тем, и радостно было в эти глаза смотреть.

Училась она не просто, чтобы хоть как-то выучиться, не для «корочки» — она действительно любила учёбу, сам процесс приобретения знаний; и ей огромнейшее духовное счастье доставляло эта возможность приобщиться к мудрости иных людей. Она вела активную общественную жизнь, потому как она не умела и не хотела быть одна. Да — она любила студенческое бытие, но в самой ответственной, именно учебной его ипостаси, а что же касается пустого времяпрепровождения — всяких там гулянок, то в них она никогда не участвовала, а углублённо занималась изучением наук, и рисовала.

Так как училась она на биологическом факультете, то и некоторые её картины отобрали анатомию человека, животных или растений. Да — это были именно картины, а не учебные плакаты; и даже слово «профессиональные» не вполне к ним подходило, так как исходила от них та духовная глубина, которая светит с полотен Возрожденья.

Эту талантливую, влюблённую в культуру, в просвещение, и вообще — в Жизнь девушку звали Шурой Дубровиной.

Родилась Шура в 1919 году, в городе Новочеркасске, Ростовской области, а в 1920, Шура, которой было тогда всего несколько месяцев, переехала вместе со своей семьей в город Краснодон.

А семья Дубровиных была очень большой. У родителей — семь братьев и сестёр. А родители — приниженная, такая тихая, покорная, и глубоко несчастная матушка Анна Егоровна; и отец — шорник, и горький пьяница Емельян Евсеевич Дубровин. Жили они не просто бедно, а порой и нищенски; ведь папаша часто и не доносил скудную свою зарплату до дому, а пропивал её. А жилище, в котором они обитали, даже и домом нельзя было назвать, скорее — это была мазанка, причём в самом худшем и печальном своём воплощении. Внутри этой, словно бы не решающей подняться чуточку повыше над землей мазанки, было очень грязно; и если Шура и старалась прибираться, то грязь всё равно приносилась её папашей. А ещё: папаша был часто не в духе; и в таких случаях он сипел и ругался самыми дрянными словами; иногда прицеплялся к матери, или к кому-нибудь из Шуриных братьев и сестёр, и начинал распекать их. И что особенно во всём это угнетало, так это предельная тупость упрёков, и вообще — всех разговоров и поступков этого совершенно необразованного, тёмного человека.

И какой же радостью стала для Шура учёба в школе: сначала в Первомайской, а затем — в школе имени Горького! Там, в школе, она видела прекрасных, светлых, умных людей. И как же, до слёз в своих прекрасных глазах, грезила Шура об ещё более прекрасной жизни: об учёбе в университете, о приобщении к тем великим и прекрасным людям, которых она слышала пока что только имена, и названия наиболее выдающихся их работ.

«Учиться» — какое прекрасное это слово! Как же это восхитительно — находиться в коллективе единых с нею по духу, по жажде просвещения молодых людей, и слушать внимательно, жадно улавливая каждое-каждое слово, этих мудрых преподавателей. А потом — зайти в библиотеку, и увидеть там столько книг, каждая страница которых сияет этим духовным светом…

Она жаждала учиться всю жизнь, расти духовно, но, вместе тем, и других учить. Шура мечтала стать учительницей.

И вот сбылась её прекрасная мечта: оставила она унылую, грязную мазанку, где жизнь так затхла, где тянуться унылые дни пьянства, тупости и безделья, и в 1937 году она поступила в Ростовский государственный университет на биологический факультет; затем, для дальнейшей учёбы перевелась в Харьковский государственный университет, где в 1941 году закончила 4-й курс.

В годы учёбы она возвращалась в свою Краснодонскую мазанку, только во время летних каникул, но если бы не несчастная мать, которой Шура сострадала, она бы вообще проводила лето в гостях у своих хороших подруг и друзей, которых у общительной, деловой Шуры было очень много.

Но вот началась война, и Шура была вынуждена вернуться в мазанку уже окончательно. Как же плакала она, прощаясь со своими университетскими друзьями и подругами! На прощанье она всех их расцеловала, и всем шептала: «Миленькие мои…»

Но вот она вернулась, вот вошла со своим чемоданчиком, в который аккуратно уложены были книги и некоторые из её университетских рисунков, в мазанку, и поняла, что ничего в этой мазанке не изменилась, а всё так же смердит, шебурша руганью невыносимый, тупой, затхлый быт — это сонное подобие жизни, эти похожие один на другой дни; и тогда, усевшись за столик в уголке (а своей комнаты у Шуры не было); она заплакала горько-горько…

Но недолго просидела она в этом ненавистном жилище, а уже скоро устроилась учительницей в Первомайскую школу. Надо ли говорить, что работала она там так подолгу, как это было только возможно. Она все силы души своей, все обширные знания, которыми владела, отдавала ученикам, в которых видела детское воплощение самой себя, в глазах их ясных видела эту, так любимую ей жажду знаний, и любовь к Жизни — чистой, светлой и одухотворённой.

Среди Шуриных учеников были: Виктор Петров, Уля Громова, Толя Попов и… Майя Пегливанова.

Несмотря на то, что Майя Пегливанова была на пять лет моложе Шуры, — Дубровина с самых первых дней знакомства крепко подружилась с ней. Про Майю Шура писала в своём дневнике:

«Майя — это бурный, молодой, ничем не сдерживаемый поток. Нет, кажется, для нее усталости, всегда в беспрерывных движениях и речах, с этими нежно-розовыми щечками и блестящими глазами…»

Да, именно такой, и в тысячу раз лучшей, каждый день и даже каждую минуту разной представлялась Дубровиной Майя Пегливанова.

Смуглая; с чёрными, выразительными очами, очень энергичная и жизнерадостная — это всё Майя. И при всём том, она была очень серьёзной, собранной ученицей; мечтала поступить в индустриальный институт. В 1940 году Майю приняли в комсомол, а вскоре избрали секретарём школьной комсомольской организации. Наконец, она была избрана членом райкома комсомола, и на этом посту оставалась до окончания школы.

Для Шуры Дубровиной, Майя была чистым, свежим и благоуханным цветком жизни. Воплощение всей энергии, всех лучших черт своих университетских товарищей, а вместе с тем — полную противоположность затхлого быта её мазанки — всё это видела молодая учительница в своей ученице.

Их отношения уже совершенно нельзя было назвать отношениями учительницы и ученицы. Две закадычные, объёдинённые духовной привязанностью подруги — они уже и дня друг без друга не мыслили. И если не гуляли по улицам родного города, который теперь Шуре казался очень милым и светлым, то встречались, ведя оживлённые беседы или даже читая друг другу отрывки из любимых романов, дома у Майи, потому что там было просторно, радостно, и сами стены и все предметы, источали, казалось, жизненную энергию Майи.

И Шура искренне верила, что то ненавистное существование в мазанке, когда один невыразительный, лишённый творчества и любви день, перетекает в другой, такой же ненужный день — что это существование уже навсегда ушло, и никогда к ней больше не прикоснётся. А впереди, с каждым днём, всё светлее, всё радостнее будет жить.

А война… До лета 1942 года эта война казалось чем-то таким отдалённым, хоть и мерзким; но ни Шура, ни Майя не верили, что родной их город вдруг окажется захваченным этими врагами, о которых говорилось столько страшного.

Но вот июль 42 — немцы пошли в стремительное наступление на этом фронте, и оккупация вдруг стала реальностью. Жители, в том числе и Майя, спешно начали готовиться к эвакуации. Но не могла со своей любимой подругой поехать Шура; не могла бросить свою мать.

Дубровина только прибежала к ней прощаться, и, увидев Майю, которая, при участии своей матери (а отец их умер ещё задолго до войны), занималась погрузкой домашнего скарба на телегу, со свойственной ей неистощимой энергией — увидев это, Шура разрыдалась, и бросилась, заливаясь слезами, на шею своей подруги. И шептала, всхлипывая, Шура:

— Майя, Майенька, да что же это? Ведь ты вернёшься?

— Шура, обязательно вернусь. Ведь не век же будут фрицы окаянные в нашем городе стоять. Наша Красная Армия вернётся. И с ней вернусь. Верь в это.

Но Майе Пегливановой довелось вернуться в Краснодон гораздо раньше Красной армии.

* * *

Пегливановы выехали из Краснодона 17 июля — за три дня до вторжения в город фашистских захватчиков. Ехали на подводе вместе с их соседями: сыном и отцом, и иногда, чтобы дать отдохнуть притомившимся на солнцепёке лошадкам, слезали с подводы, и шли рядом.

Несмотря на то, что некое всеобъемлющее, величественное и вместе с тем грозное и тёмное, подобное предчувствию смерти, чувство не оставляло Майю — она казалась весёлой, и, как и всегда — очень оживлённой. Вновь и вновь утешала она свою расстроенную мать: говорила ей, что наши войска обязательно вернуться, и освободят родной город.

Но получилось так, что под Новошахтинском колонна беженцев была отрезана от нашей Советской страны, стремительно продвигавшимися вперёд вражескими войсками и Майя Пегливанова, равно как и её семья, и многие другие люди оказались на оккупированной территории.

Теперь, когда к своим не удалось бы прорваться, оставалось только возвращаться в Краснодон. Но из-под Новошахтинска эту большую группу беженцев не выпускали, а держали до какого-то особо распоряжения в специально устроенном для них лагере. Так и сидели они: кто в телегах, а кто и просто на земле, а вокруг них расхаживали сердитые немцы.

И всё же нескольким людям удалось уйти; среди них были и Краснодонцы. И один из этих людей, по настоятельной просьбе Майи, зашёл к Шуре Дубровиной, и сообщил ей, что случилось.

К тому времени, стараниями Шуры, её мама уже выздоровела, и девушка, нисколько не мешкая, собралась в Новошахтинск. Она прекрасно понимала, что это очень опасно, что на заполненных вражьими войсками дорогах её могут остановить, схватить по подозрению в партизанстве, или изнасиловать. По сути, у неё не было никаких прав — её могли застрелить и сбросить в ближайшую балку просто так, чтобы не мешалась, кругом ведь так много было мёртвых тел…

Но всё же она, ни мешкая не минуты, пошла. Ведь она слышала мрачные рассказы о том, что порой задержанных беженцев не выпускают, а направляют в Германию, откуда уже нет возврата.

И с какой же мучительной, невыносимой болью сжималось сердце Шуры Дубровиной, когда она только представляла, что ей никогда больше не доведётся увидеть Майю Пегливанову…

И, хотя не было у неё ни крыльев, ни знакомых лётчиков, до Новочеркасска она не шла, а буквально летела.

Там, за спиной, оставалась её мрачная мазанка, и ещё большая, нахлынувшая со всех сторон в виде пьяных полицаев, непроходимая тупость, пошлость. И когда она шла по дорогам, то такая же НЕжизнь окружала её со всех сторон; а вот Майя, к которой она так стремилась, являлась для Шуры воплощением той светлейшей жизни, составляющие которого образование, искусство, творчество — и просто, наполненная энергичной, нужной людям деятельностью жизнь — вот, чем являлась для Шуры Дубровиной Майя Пегливанова.

Ну а что её, Шуру, ждало после встречи с Майенькой? Ведь и её могли угнать в Германию. Но пусть даже и так — Шура готова была к любым испытаниям, лишь бы не оставлять свою милую подругу, лишь бы быть с нею рядом, и чувствовать это безудержное биение Жизни. Пусть и недолго им жить осталось, но, по крайней мере, эти дни они проведут вместе.

Но вот и встреча столь долгожданная. Подруги бросились навстречу друг другу, и, крепко обнялись.

Шура говорила, немного картавя, что очень к ней шло, наделяя её каким-то индивидуальным, очаровательным шармом:

— Ну вот, Майя, и встретились. Раньше, чем рассчитывали; и теперь, дай бог, уже не расстанемся…

Их не погнали в Германию, а велели расходиться по своим домам. Причём с этой повесткой пришёл от коменданта Новошахтинска полицай — из местных предателей. Но он не умел читать по немецки, и бумажка перешла к Майе Пегливановой, которая, взобравшись на телегу, перевела своим громким и выразительным голосом собравшихся вокруг людям.

Тронулись в обратный путь, но, когда проходили у какого-то маленького хуторка, оттуда выскочил растрёпанный, давно не мывшийся полицай, и, подбежав к одной большой телеге, на которой сидели только женщины и дети, закричал:

— Всё! Приехали! Слезай!!

— А в чём дело? — испуганным тоном спросила одна из женщин, а несколько детишек, из тех что помельче, захныкали.

Полицай усмехнулся, и заорал ещё громче:

— Слезай и всё! Без разговоров! Телега нам нужна, ясно?! Дальше пешком потопаете!

И тогда к полицаю обратилась Майя Пегливанова:

— Эй, выслушай-ка нас!

Тон у Майи был самым презрительным, и она в самом деле презирала этого изменника Отчизны.

Полицай нагло осклабился, повернулся к ней, и выдохнул:

— Ну, чего?!

— А дело в том, что у нас есть бумажка, — всё тем же презрительным тоном говорила Майя.

— Чего за бумажка? — хмыкнул полицай.

— А от начальника! — грозно проговорила Майя.

При слове «начальник» полицай сразу вытянулся; и он спросил испуганно-напряжённо:

— От какого начальника?

— От коменданта Новошахтинска, — бросила ему с презрением Майя.

Полицай аж посерел, и громко щёлкнул челюстями.

Он спросил даже уже и с робостью:

— А можно бумажку то посмотреть.

— Ну посмотри-посмотри…

И Майя протянула ему ту самую, случайно оставшуюся у неё в кармане бумажку, на которой комендант Новошахтинска на немецком языке требовал беженцам убираться восвояси. И Пегливанова совершенно верно рассудила, что этот, чем-то похожий на облезлого, пьяного и побитого пса полицай, просто не может знать немецкий язык. Он и на своём то родном языке изъяснялся с большим трудом. Он повертел в своих грязных пальцах бумажку, и пробурчал:

— Что то я не разберу, чего тут написано?

Майя с отвращением приняла этот сразу ставшую засаленной листик, и продекламировала:

«Людям, которые передвигаются с этими телегами, никаких препятствий не устраивать, а везде их пропуск, и даже помогать, чем возможно. Комендант Новошахтинска, генерал Вильгельм Гад».

Каждое слово вылетало из уст Майя с таким искренним, властным чувством, что полицаю даже и в голову не пришло, что его надувают. И он спросил, уже испуганно, опасаясь, как бы его не наказали:

— А как же вам помощь оказывать?

Тут Шура Дубровина представила, что этот вонючий предатель ещё, чего доброго, вызовется сопровождать их в качестве охранника, и поспешила его заверить:

— Надо просто не мешать нашему продвижению.

И полицай, довольный тем, что так легко отделался, поспешил к тому маленькому хуторку, где, к сожалению, чувствовал себя полноправным властелином.

Отъехали немного, и тогда девушки рассмеялись. Хорошее, солнечное настроение вернулась к ним, но… ненадолго.

* * *

После возвращения в Краснодон, для Шуры Дубровиной наступили мрачные дни. Пропала Майя Пегливанова.

И пропала она не в том смысле, что её совсем не было. По-крайней мере, Майя жила там же, где и прежде, и в Германию её пока что не угоняли, а пропала она для Шуры.

Шура хотела живого, яркого общения; хотела создать романтический, неведомый для окружающей её тупости и грубости светлый мир, где главными персонажами была бы она и Майя.

Но получилось вот как. Шура пришла домой к Майе; и они, как это часто было прежде, уселись на маленькую скамеечку в тени от высокого, раскидистого дерева — едва ли не самого крупного, уцелевшего на их Первомайке.

Майя постоянно оглядывалась своими стремительными, пламенными очами — всё высматривала, не идёт, не подслушивает ли их кто-нибудь. Ну а Шура смотрела прямо в милое лицо своей подруги, и жаловалась словами самыми искренними и печальными, из сердца её идущими, что Майя совсем про неё забыла, и что ей, Шуре, без Майи очень тяжело.

А Майя ответила:

— Шура, ведь я собиралась к тебе зайти…

Тут лик Дубровиной просиял, и стал таким же воодушевлённым, как и во время её учёбы в университете. А Майя продолжала:

— Я могла бы и не спрашивать, но всё же: как ты относишься к оккупантам?

— С омерзением, — совершенно искренне ответила Шура.

— Ну, я и не сомневалась… — Майя улыбнулась, но в её глазах всё ещё оставалось стремительное, гневное выражение. — Вот и мы боремся…

— «Мы», — повторила Дубровина.

— Да. «Мы» — это очень хорошие ребята и девчата. Некоторых из них ты хорошо знаешь, но познакомишься с ними ещё поближе, во время нашей совместной деятельности. Для начала, Шура, тебе будет поручено распространять листовки…

И Шура Дубровина, при всей своей огромной привязанности к Майе, отказалась. И она отказалась не потому, что она боялась. Никакие муки и сама смерть не страшили Шуру; ведь пошла же она за Майей по опасным военным дорогам в Новошахтинск, а готова была пойти и на каторгу, и на виселицу. И Шура до самой глубины своей изящной души презирала оккупантов; и особенно — полицаев. Призирала за то, что, будучи людьми, они пали гораздо ниже животных; презирала за их повадки, за их речь, за всё, за всё… Но она отказалась от предложения Майи потому, что не считала, что подобная борьба: с листовками, а потом, по-видимому, и со стрельбой, действительно нужна. Для неё отвратительна была сама суть войны, противоборства, уничтожения; она всеми силами души жаждала созидать; а заниматься разрушением, клокоча этим ненавистным негативом пусть и ко врагу, и, к тому же, заниматься этим рядом с самым дорогим на всём свете существом — с Майей, этого Шура Дубровина не могла принять.

И Майя не корила её за это решение; даже, казалось, ничего не изменилось в их отношениях. Тогда они ещё поговорили на какую-то незначительную тему, Шура пошла в свою мазанку и… с тех пор так и сидела в этой мазанке; томясь бездействием, томясь тем, что отец опять пьян, и ещё более, чем когда-либо, туп.

Но улица, где столь весело было когда-то рядом с Майей, теперь была ещё более ненавистна, чем мазанка. Ведь там ходили эти павшие; и уже один их вид был для Шуры неприемлем. Она вновь и вновь вспоминала университет, Первомайскую школу, которая была теперь закрыта, и не понимала, как эти воспоминания, и та мерзость, которую она теперь видела, могли уживаться.

Иногда она делала записи в своём дневнике. Надеялась, что, от этого излияния тоски в слова, ей станет хоть немного полегче, но легче ей не становилось.

О как же невыносимо, — миллион, миллиард раз невыносимо это сидение в окружающем духовном мраке и смраде, когда душа жаждет полёта, и немедленно и глубочайшего приобщения ко всему прекрасному, сотворённого когда-либо человеком!

Ей хотелось бежать в степь, и чувствовать под ногами родную землю; а грудью — травы; а головой — лучи солнечного света. И, когда это томление сделалось невыносимым, то она действительно вскочила, и побежала в степь, где почувствовала всё, о чём грезила.

Потом всю ночь, не двигаясь, лежала под звёздами, и, наконец, приняв окончательное решение, направилась к Майе, и сказала:

— Я готова к борьбе.

Глава 31

Олежка

Тот юноша, а лучше сказать — просто мальчик, которого рекомендовал Земнухов Вите Третьякевичу, звался Олегом Кошевым. Дело в том, что Ваня Земнухов учился с Олегом в одной школе и даже, одно время, выпускал с ним школьную стенгазету.

В Краснодоне Олежка появился в начале 1940 года, — переехал в него из города Ржищева, где прошли его самые юные годы. Воспитываемый заботливыми мамой и бабушкой, Олег рос мальчишкой развитым, оживлённым, умеющим поддержать даже взрослую и умную беседу.

Летом 41-ого, когда началась война, Кошевому едва исполнилось пятнадцать лет. С одной стороны, он сильно отличался от своих сверстников. Он писал стихи — причём писал их часто и помногу; и во всей этой, не всегда рифмующейся массе, попадались стихи очень запоминающиеся, и даже ценные, подкупающие своей ясной, чуточку наивной, детской задушевностью.

Мама, Елена Николаевна, не могла нахвалить своего единственного сына, он для неё, казался самым-самым лучшим, самым совершенным на всём белом свете. И в этом не было ничего удивительного, ведь она всё-таки была его родительницей, и воспитывала его без отца, с которым развелась ещё за долго до войны, и который воевал теперь на одном из фронтов с фашистами.

Так, окружённый материнской и бабушкиной лаской и рос Олег Кошевой. Он любил читать, а ещё больше любил танцы, и девушек, которые, несмотря на его совсем юный возраст, были от широкоплечего, пышущего здоровьем, и природной энергией Олежка просто без ума.

Таким образом, обласканный женским вниманием, и жил и радовался жизни этот мальчишка.

Но нельзя сказать, что отношения со всеми сверстниками складывались у Олежки идеалистически. Слишком уж он был высокого мнения о себе.

Дом Кошевых был одним из лучших во всём Краснодоне домов — крупный, с просторными комнатами, с крепкими, кирпичными стенами. В сравнении с лачужками-землянками, беспорядочно раскиданными по району Шанхай — это были настоящие барские хоромы.

И Олежка всегда так аккуратно, материнской рукой одетый, чистенький, опрятненький, даже и надушенный — его и некоторые девчонки, особенно из активных комсомолок называли барчуком, а уж такие хулигансто-энергичные и небрежно одетые ребята как Сергей Тюленин вообще не понимали, как это можно было так жить, и не находили с Олежкой общего языка.

Впрочем, что касается Тюленина, то они с Олежкой, хоть и жили в разных концах города, и в разных школах учились, но всё же познакомились ещё до войны. Тюленин гулял тогда по парку с ребятами и от нечего делать сломал ветвь сирени, ну а Олежка, обученный своей мамой, что в подобных случая нельзя стоять в стороне — подскочил, и начал упрекать Серёжку.

И не миновать бы драки, из которой Тюленин как гораздо более опытный вышел бы победителем, но тут вспомнил Серёжка, что давеча видел Олежку на поэтическом вечере, где тот, стоя на сцене, декламировал с лёгким, свойственным ему заиканием:

Я Ржищев крепко полюбил

За то, что дивно он красив,

За то, что в нем впервые я,

Увидел красоту Днепра.

Его я полюбил разлив

Весною многоводной,

И день и ночь на лодке б плыл

В его простор свободный!

И рыбу я люблю ловить

Со школьными друзьями,

На берегу уху варить

С картошкой, с карасями…

Люблю я шелест камыша

И взлет днепровской чайки,

И всплеск веселого весла

Поющего рыбалки…

Серёжка вспомнил, что после прочтения этого стиха, он долго и совершенно искренне хлопал Олежку. Так что теперь он нашёл в себе силы извиниться, представился, и, наконец, пожал Кошевому руку.

Но с тех пор они виделись всего несколько раз, да и то — случайно. Уж слишком разными они были, но это не были те противоположности, которые притягиваются…

Началась война…

В один из летних дней 42 года, ещё до оккупации Краснодона, в ту просторную комнату, где сидела за пряжей Елена Николаевна, вошёл её единственный, столь любимый сын.

Сразу заметила мать, что он чем-то встревожен, угнетён. В эти мгновения он особенно похож был именно на мальчика, которого материнское сердце хотела защитить.

Тогда Елена Николаевна оставила пряжу, приподнялась навстречу ему, и тихо, и ласково спросила:

— Что, сынок?

Олежка подошёл совсем близко к матери, опустился перед ней на колени, и, глядя прямо в её глаза, своими большими, и выразительными, душевными очами, вымолвил так искренне, как может говорить только чистое, детское сердце:

— Мама, мама, милая моя мамочка!

— Что же, сынок? — она провела своей тёплой, мягкой ладонью по его лбу.

— Здесь нас никто не может услышать, правда, мама?

— Нет, не может. Ведь бабушка сейчас на кухне ужин готовит, а больше в доме никого нет.

— Так вот, мама. Я должен тебе признаться, что я очень боюсь немцев. Вот придут они и начнут командовать! И убивать ни в чём неповинных людей начнут — вот это страшно, мама.

Елена Николаевна поцеловала его в лоб, и произнесла:

— Ну, ничего. Будем надеяться, что наши войска всё-таки отгонят врагов.

— Очень бы мне этого хотелось, мама! А то ведь придут немцы и заберут меня в свою армию.

— Да что ты такое говоришь, сыночек? Кто же тебя заберёт? Ведь ты же совсем ещё мальчик.

— Нет-нет, мама. Ты не представляешь, какие они коварные! Заставят меня патроны к их пулемётам подносить, или снаряды — к пушкам. А я им не хочу служить, и не буду, потому что они убийцы. Обещаю тебе, мама!

* * *

В июле, когда немцы всё ближе подходили к Краснодону, и звучные, и страшные отголоски ближних и дальних боёв беспрерывно перекатывались в душном воздухе, эвакуация оказалась неизбежной. Многие семьи спешно грузили свои вещи на телеги, но на всех и на всё телег не хватало, поэтому некоторые, собирая только самое необходимое в чемоданы, шли и пешком…

Впрочем, для Кошевых нашлась хорошая телега. Погрузкой занимались: Олежка, Елена Николаевна, бабушка Вера, а также дядя Олежки — Николай Николаевич Коростылёв.

Но получилось так, что уже перед самым отъездом у бабушки Веры обнаружился желудочный тиф. И, хотя она крепилась, и даже старалась показать себя весёлым — уже ясно было, что никуда она в тряской телеге поехать не сможет. И, конечно, Елена Николаевна не могла оставить свою мать, такую разом ослабшую, в этом большом доме, который вскоре должны были занять немцы. Ведь кто же присмотрит за ней? Кому она, беспомощная, нужна в этой страшной суматохе?

Тогда Елена Николаевна, тщетно стараясь удержалась слёзы, распрощалась со своим милым Олежкой, который и не скрывал слёз. Он уселся на телегу, рядом со своим дядей Николаем Коростылёвым, и пообещал маме, что обязательно вернётся с «нашими войсками»; и, по его разумению, это должно было произойти в самые ближайшие дни.

И вот они выехали…

Передвигались медленно, по запруженной беженцами дороге. Со всех сторон — несчастные люди, которые ничего не ведают о своём завтрашнем дне, и даже не знают, будут ли они в этот следующий день живы. И, на самом деле, многие из них так и не дожили до следующего дня…

И все эти люди уже привыкли к беспрерывному грохоту: отзвуку близких и дальних боёв; и к рокоту самолётов, как Советских, так и вражьих; где-то самолёты стреляли и бомбили, но пока что Олег не видел последствий подобных обстрелов.

Они подъезжали к селу Николаевка, когда Олежкин дядя Коростылёв сказал:

— Гроза будет!

И Олежка, который всё это время смотрел прямо перед собой своими большими, сейчас печальными глазами, и всё вспоминал маму и бабушку, и очень волновался за них; размышляя, захватили родной город немцы — он не сразу понял, о чём говорит его дядя.

Но потом обернулся, и увидел, что позади взметается практически от самой земли, и в самую небесную высочину клубящаяся, многокилометровая тёмно-лиловая стена исполинской тучи, из которой неистовыми разрядами выплёскивались, терзая землю, ветвистые молнии.

После последних раскалено-засушливых дней, ливень, который несла эта туча, должен был бы восприниматься с радостью, но, оглядевшись, Олежка увидел на запылённых и измождённых лицах окружавших его беженцев то же чувство щемящей тревоги и даже ужаса, которое он чувствовал и в своём сердце.

Эта страшная туча надвигалась с той стороны, откуда наступали вражьи войска, и невольно именно с врагами ассоциировалась.

А ещё Олежек чувствовал себя персонажем страшной сказки — жителем прекрасного королевства, на которое надвигаются злобные и бессчётные орды могучего колдуна. И вот теперь сам колдун обратился в чудовищный, разросшийся до неба чёрный вал, и готов был обрушиться и испепелить беглецов своими молниями, раздавить их своей многотонной тяжестью…

Завыл, клубя пыль ветер, задрожали и изогнулись с тяжким гулом окружавшие дорогу высокие травы.

И не сразу поняли люди, что к этому гулу примешивается ещё и иной гул — от пикирующих вражьих истребителей. Эти железные машины убийцы подлетели незамеченными не только из-за сильного шума, но и потому что их сложно было различить на фоне тучи.

Только послышались первые крики: «Немцы», а уже грянули, беспорядочно взрезая телеги и человеческие тела, пулемётные очереди с самолётов.

Люди бросились в стороны от дороги, падали, оглушённые этим страшным грохотом и криками иных людей; но некоторое, особенно люди пожилые или старые, никуда не успевали, и их настигали эти крупные пули.

И Олежка тоже лежал среди трав. Он вцепился руками в землю, он не смел хотя бы пошевелиться…

Наконец ударил дождь. После жара, после этого сильнейшего напряжения, когда рубашка на спине взмокла от пота и прилипла к телу, крупные капли этого дождя показались необычайно холодными.

— Эй, Олег… Олег! — это дядя Николай встряхнул его за плечо.

Олег немного приподнялся и увидел, что дядя Николай сидит перед ним на коленях.

— Что, пролетели? — шёпотом спросил Олежка.

И, хотя Николай Коростылёв не слышал его вопроса, он всё же ответил:

— Кажется, что пролетели, отстрелялись гады проклятые…

Вернулись к телегам, и там увидели страшное: людей убитых и раненых. И вид этих окровавленных и изувеченных, которые ещё совсем недавно двигались и говорили, с некоторыми из которых общительный Олег даже заводил знакомство, что он, не помня себя, разрыдался.

И всё время, пока он сидел, спасаясь от ливня, вместе с дядей Николаем, под телегой, он рыдал, и всё говорил, что немцам надо за это мстить.

А потом, когда ливень приутих, то живые выкопали большую яму, и положили туда мёртвых, и засыпали, оставив эту безымянную братскую могилу, которых много вырастало в те дни по степи.

Беженцы двинулись дальше, но возле города Шахты их настигли вражьи мотоциклисты-автоматчики. Несколько человек, по неразумению, бросились бежать, но их настигли пули…

И Олежка увидел, что враги нисколько не тяготятся убийствами беззащитных людей, что для них это вполне даже обычное дело. Дядя Николай шепнул ему:

— Лучше им не перечить, а то ведь и убить могут.

— Я их ненавижу, — прямо заявил Олег.

— Но лучше не лезть на рожон. О матери своей подумай, — посоветовал дядя.

И, возможно только благодаря этому напоминанию о милой, так волнующейся за него мамы, уберегло Олежку от ярко выраженного протеста, когда несколько головорезов подошли и к их телеге, и начали копаться в их личных вещах, выбирая то, что им нравилось.

Так как содержимое одного из чемоданов не произвело на фрица никакого впечатление, то он выругался, всё его содержимое в дорожную грязь, и ещё прошёлся по этим вещам своими вонючими сапогами.

Олег стремительно обернулся к Коростылёву, и молвил:

— Вот ведь варвар…

Фрицу не понравился тот тон, которым выражался Олег, и он приподнялся, и вытянулся, чтобы отвесить Олегу пощёчину. Но тут от соседней телеги закричал его сообщник по грабежу — он нашёл под соломой большой чемодан, и в одиночку никак не мог его достать. Этот фриц тут же забыл про Олега, и поспешил к добыче…

* * *

Безрадостным было возвращение Олега в свой город, и в свой дом. Впрочем, мог ли он назвать этот город своим? Ведь по его улицам расхаживали пьяные и наглые головорезы и считали себя полноправными хозяевами. И мог ли он считать тот большой дом, который успел ему полюбиться своим, когда в нём поселились немцы а Елену Николаевну и бабушку Веру прогнали в маленькую боковую комнатушку.

И в прихожей, и в остальных комнатах лежали какие-то крупные мешки. Некоторые из них были приоткрыты, и видно было награбленное добро…

Олег жил как в тумане. Ходил мрачный, и даже на вопросы матери отвечал односложно. Казалось, что из него высосали все жизненные соки. Но время от времени в очах его вспыхивал такой пламень, что не оставалось никаких сомнений в том, что огромная жизненная энергия всё ещё осталась в нём, и, разве что, затаилась до времени…

Денщик, который прислуживал остановившемуся у Кошевых немецкому офицеру заметил, что Олег не выражает его хозяину никакого почтения, и в один из этих первых тёмных дней оккупации остановил Олега в коридоре, и сказал ему на ужасной помеси из немецкого языка и исковерканных русских слов, что здесь остановился крупный немецкий офицер, и что Олег должен быть почтительным.

— Быть почтительным перед крупным грабителем — это неприемлемо, — мрачно ответил Олег.

— Что ти есть говорить?! — злобно уставился на него денщик.

И тогда Олег сказал ему по-немецки:

— Лучше не коверкай русский язык, а изъясняйся на своём родном, я тебя пойму. Жаль только, что ничего умного всё равно не услышу.

Денщик глядел на Олега недоверчиво и изумлённо. Он приглаживал свои жиденькие рыжие волосы, и бормотал:

— Нет. Не может быть. В этом варварском городке, в этой душной степи, не может быть образования. Ти есть диверсант. А здесь живут варвары, гнусные, грязные свиньи…

Глаза Олега вспыхнули неистовым пламенем; и он проговорил клокочущим, яростным голосом:

— Да. Я видел варваров. Я видел гнусных, грязных свиней. Они стреляют из самолётов в беззащитных людей. Они бьют, когда им не могут ответить. Они копаются в личных вещах и грабят. О, да! К сожалению, гнусные, грязные свиньи жили и в этом городе; но только раньше они таились, а теперь вот выползли, устроились в услужение к убийцам, к существам отказавшимся от чести и совести! К существам, которые мнят себя высшей расой, тогда как и до обычных свиней им ещё расти и расти!!

От большого волнения Олег раскраснелся, и, как это часто с ним в таких случаях было — начал заикаться. Иногда он переходил с немецкого на русский, и не потому, что не знал слов, а опять-таки из-за волнения.

Но всё-всё понял денщик, закричал:

— Ти есть коммунист! — и, размахнувшись, что у него было сил ударил Олега кулаком в лицо.

Тот отшатнулся к стене, но тут же сжав кулаки, бросился на денщика, который поспешно, дрожащими пальцами начал доставать из кобуры револьвер.

Но тут между ними появилась мама Олега Елена Николаевна. Она заслонила своего любимого сына, и шептала ему:

— Олеженька, Олеженька, пожалуйста, успокойся. Не надо. Ведь он убьёт тебя.

Олег вздохнул и вышел из дому, а Елена Николаевна буквально вцепилась в денщика, который всё порывался пойти за Олегом, и застрелить его; пришлось пообещать денщику большую бутыль самогона, и только после этого он остыл; улёгся на диван и начал безвкусно насвистывать на своей губной гармошке.

Ну а Елена Николаевна вышла из дому, и вскоре увидела своего Олежку. Он с мрачным видом, и с потемневшей уже от удара денщика щекой, сидел на лавке.

Мама подсела рядом с ним, и начала его успокаивать. Она говорила:

— Ну ничего. Вот придут наши…

Но Олежка перебил её. Он начал говорить всё с тем же заиканием:

— Вот если бы ты не вступилась, мама, так и разорвал бы этому фашисту горло! И как можно ждать, когда наши вернуться?! Надо уже сейчас бороться!

* * *

Через несколько дней, когда рыжий денщик вместе со своим важным грабителем укатил из Краснодона, а в доме у Кошевых поселился какой-то важный, окружённый целой сворой охранников генерал, Олежка зашёл к своему закадычному школьному товарищу Ване Земнухову.

Это было ещё в августе, ещё до того, как в Краснодон вернулся Витя Третьякевич.

Друзья заперлись в Ваниной комнате, и там потекла между ними тихая, из-за опасности, что может услышать кто-нибудь из врагов, беседа. Олежка рассказывал об призывающих к борьбе листовках, которые он видел приклеенными к столбам; и сделал предположение, что в городе действует подпольная организация. Земнухов ответил совершенно искренне:

— Что ж, может и действует. Только вот я о ней ничего не знаю.

— А ты хочешь с врагами бороться? — смотря прямо в спокойные глаза своего старшего товарища, спросил Олежка.

— Спрашиваешь ещё. Конечно, хочу.

— Ну, так и давай бороться, а? В одиночку! А потом узнают о нас подпольщики, да и примут в свои ряды!

— И что ты предлагаешь? — спокойно спросил Земнухов.

— Ну для начала просто листовки расклеивать.

— Листовки — это дело хорошее, но неплохо бы и приёмник иметь, чтобы знать о чём писать.

На это Олег ответил:

— А у нас в доме сохранился приёмник, но… — Кошевой вздохнул. — Он в комнате у немцев стоит; немцы на свою агитационную волну настроились, да и слушают речи своего фюрера… Ну, ничего мы и без преемника листовки писать будем!

— Так что же ты в них всё-таки собрался писать, — полюбопытствовал Ваня.

— Всю правду: о том, что фашисты это и не люди, а людоеды, и что с ними надо бороться. Бить их надо! Вот о чём я буду писать в своих листовках!

— Всё это, может быть и неплохо, но листовки надо напоминать не только призывами с восклицательными знаками, но и конкретикой, — ответил Ваня Земнухов.

На это Олег ответил, что он всё же будет писать и распространять листовки, а ещё дал Ване на рецензирование несколько своих стихотворений и удалился восвояси.

* * *

Как-то раз уже в конце августа, Елена Николаевна зашла в боковую маленькую комнатку, где теперь обитал Олежка, и увидела, что её сын сидит в компании дяди Николая Коростылёва, и ещё их общего знакомого — инженера Кистринова.

Как только Елена Николаевна вошла, они прикрыли то, что лежало на столе широкими листами бумаги, но всё же Елена Николаевна успела заметить, что там — исписанные крупным почерк листки. И она догадалась, прошептала:

— Листовки пишите…

Тогда Олег поднялся к ней на встречу, и сказал:

— А тебе, мама, совсем не обязательно про это знать.

— Что же, ты мне не доверяешь? — глядя прямо в его глаза, спросила Елена Николаевна.

— Мама, я тебе полностью и во всём доверяю, и ты это прекрасно знаешь, но я не хотел бы, чтобы ты понапрасну волновалась.

— Ах, если бы понапрасну. Ведь если вас немцы за этим делом поймают…

И обратилась уже к Коростылёву и Кистринову:

— Вы, пожалуйста, глядите за моим Олегом. А то он у меня такой порывистый…

Взрослые пообещали, что приглядят за ним, но уже на следующий день, когда они пошли распространять эти наивные, но очень искренние листовки, Олежка вытворил кое-что очень опасное.

Они пришли на базар, где было очень много народу; но все люди в основном ходили и ничего не покупали, так как и покупать то было нечего, а то, что продавалось, казалось им непомерно дорогим.

И в этой толпе прохаживались полицаи. Иногда, когда им что-нибудь не нравилось, пускали в ход своими кулаки, но чаще просто орали своими дурными, тупыми и злобными голосами.

И к одному из таких полицаев, от которого несло не только самогоном, но ещё и вонью разлагающегося тела, стремительно начал пробираться Олежка, карманы которого ещё были оттопырены, от наполнявших их листовок.

— Олег, куда ты? — прошептал Коростылёв, но Олежка зашипел: «ш-ш-ш», и Коростылёв, чтобы не привлекать излишнего внимания, больше его не звал.

А Олежка подбежал к смердящему полицаю. Тот был занят тем, что указательными пальцами своих желтовато-синих рук ковырял в своём широком носу; и из ноздрей его при этом беспрерывно сыпалась труха.

И вот Олежка, незаметно примостившись к нему сбоку, уложил одну листовку в карман врагу; а ещё одну всунул в узкую складку его трухлявого, тухнущего пиджака, так что её агитационное содержимое было видно для всех, кроме самого полицая.

Но всё же, стоило только этому полицаю сделать движение своей сильной, жилистой рукой, и он схватил бы Олежку. Но он не заметил отважного мальчишку, потому что все ещё продолжал вычищать свои ноздри.

Ну а Олег вернулся к Коростылёву и Кистринову, которые, вытянувшись от напряжения и побледнев от испуга, стояли возле забора, и с нетерпением его ожидали.

— Всё хорошо! — озорно засмеялся Олег, будто и не чуял, что смерть совсем близко летала.

* * *

Немецкий генерал уехал из дома Кошевых и, помимо тех вещей, которые забыл награбить, стоявший до него «важный офицер», забрал ещё и радио. Олежка приуныл, но тут Кистринов, по большому секрету сообщил, что у него есть тоже радио, но он его очень-очень надёжно спрятал, и пока не решается его достать, потому что за это можно было попасть под расстрел.

Ну а Олежка просто страсть как соскучился по новостям от наших, от Советских. И он начал уговаривать Кистринова, чтобы он передал ему радио.

Кистринов вздохнул и молвил печально:

— Вот язык — подвёл меня. Зачем, спрашивается, о радио взболтнул. Теперь ведь не отстанешь.

— Не отстану, совершенно точно не отстану! — заверил, широко улыбаясь, уверенный, что теперь-то Кистринова удастся уговорить, Олежка.

— Ладно, подумаю я, — вздохнул Кистринов.

— Сегодня же его в наш дом перенесу! — воскликнул Олежка.

— Да ты что? Даже и не думай!

Но Олежка уже так возжелал завладеть этим приёмником, что и слушать не хотел Кистринова. Ему казалось, что уж нет, и не может быть на свете ничего лучше, чем этой возможности послушать голос своих, Советских людей, которые находятся там, где Свобода. И, если бы сейчас Кистринов ответил отказом, то Олежка ночью сам пробрался бы в его дом, и выкрал бы радио.

И Кистонов, глядя на Олежку, понял это, и проговорил:

— Ладно. Заходи. Но, Олег, подумай только: если тебя схватят да начнут спрашивать, откуда радио…

Олежка перебил его и сказал:

— Скажу, что в парк ходил и там радио нашёл. А про вас — ни слова. Пусть даже расстреливать начнут: всё равно, ничего я про вас не скажу…

Той ночью Олег, завернув драгоценный, но чрезмерно громоздкий радиоприёмник в какое-то тряпьё, понёс его к своему дому…

А ускользнул из дому, никому ничего не сказав — так, думал, меньше будут за него волноваться. И никому, даже и Ване Земнухову, он ничего не сказал о радио, потому, что хотел всё сделать сам, чтобы потом его похвалили, как бесстрашного и ловкого героя.

Ночь, как и большинство Краснодонских ночей, была почти непроглядно чёрной; и, если бы полицаи ходили без фонарей, то у них было бы больше шансов схватить кого-нибудь из нарушителей комендантского часа. Но без фонарей они боялись ходить, и яркие колонны электрического света предупреждали об их приближении ещё за долго до того, как разносились их развязные голоса.

Конечно, Олег боялся; но он боялся недостаточно, — не так, как боялся бы на его месте взрослый человек, совершенно сознающий, что ему грозит.

Несколько раз ему приходилось прятаться на боковых улочках, и полицаи проходили совсем близко от него. Стоило им только повернуться, и посветить на боковую улочку, и они увидели бы Олежку, с радио. Но и этого не боялся мальчишка. Ему казалось, что просто нет такой силы, которая могла бы его победить.

Но один раз, когда он пробирался возле длинного забора, шаги полицаев послышались сразу и спереди и сзади. И Олежку ничего не оставалось, как перебросить радиоприёмник через забор, и самому прыгнуть следом за ним. Причём, как Олежка ни старался, а падение у радио получилось самым неблагополучным…

Но всё же он добрался до своего дома, и никем не был схвачен. Он постучал в оконце той комнатки, в которой вынужден был ютиться и он, и Елена Николаевна и бабушка Вера.

И сразу же открыла окно Елена Николаевна. Ведь она действительно сидела возле окна и в напряжении, с глазами полными слёз, ждала своего сына.

Олежка зашептал:

— М-мама т-ты т-только н-не в-волнуйся. Я в-вот радио п-принес. М-москву будем слушать! — и по его щекам покатились светлейшие слёзы счастья.

И он с некоторым усилием протянул ей тяжеленный радиоприёмник.

Тут же из-за угла дома вышел немецкий часовой и, высветив Олежку своим фонарём, свистнул; и жестом показал, чтобы Олежка поднял руки.

Мальчишка повиновался. Часовой подошёл, а Елена Николаевна, объяснила часовому, что это её сын, и что он выходил из дому по естественным для любого человека надобностям.

Часовой немного поругался, так как Олежка своим поведением всё-таки испугал его, но отпустил его, так как ему вовсе не хотелось устраивать из всего этого возню; а больше всего, на самом то деле, хотелось, чтобы поскорее и уже навсегда закончилась война, потому что этот немецкий часовой, хоть и недавно был на фронте, а уже смертно устал от необходимости воинской службы.

Итак, Олежек оказался в этой комнате, рядом с мамой и бабушкой, которая тоже проснулась, и глядела на своего внучка испуганными глазами.

— Будем слушать Москву, — справившись со своим заиканием проговорил Олежка.

Но Москву ни удалось послушать ни в эту, ни в следующую ночь. По-видимому, когда он перекидывал радио через забор, оно испортилось; и теперь, сколько ни крутил ручку Олежка, ничего, кроме треска не слышал.

Нужен был мастер, который нашёл бы, что сломалось в радио, но такого мастера пока что не было.

* * *

В то же время, Олежка жаждал вступить в подпольную организацию, членов которой он ещё не знал, но которая, по его твёрдому убеждению, действовала в городе.

По сути своей он ещё был ребёнком, и поэтому его, подкреплённая колоссальной внутренней энергией, уверенность в том, что он сможет и должен стать в этой организации лидером, была для Олега Кошевого вполне искренней…

Днём он посещал дома своих старых школьных товарищ и подруг, и везде видел хмурые недоверчивые лица. На его неосторожные расспросы об организации, ему отвечали, что им сейчас совершенно не до каких-то там подпольщиком, а все мысли только о том, как бы не оказаться угнанными в Германию.

— В Германии плохо, там из нас сделают рабов, — говорили эти ребята и девчата.

— А откуда вы это знаете? — спрашивал Олежка.

— Из листовок, — отвечали ему.

И Олежка очень радовался, и даже смеялся своим задорным детским смехом. Ведь многие из этих листовок были написаны его рукой.

Однажды Олежка зашёл к Ване Земнухову, и произнёс, едва не плача:

— Ну что же это такое?! Никак не могу подпольщиков найти! А мне уже очень-очень хочется с врагами бороться! Ваня, ну что ты сидишь?

— Так, а что мне делать? — спросил Земнухов.

— А пойдём вместе искать подпольщиков! — воскликнул Олежка.

Ваня улыбнулся, и сказал:

— Ну, ладно, Олег, будет тебе испытание. Сегодня в пять вечера подходи к школе имени Ворошилова. Понял?

— И там я встречусь с подпольщиками?

— Возможно.

— А какие они?

— Они тебя узнают. Насчёт этого волноваться.

— Ух, з-здорово! — широко улыбнулся Олежка, — А мои стихи ты, кстати, прочитал?

— Да.

— Н-ну и как? Правда хорошие стихи, да?

— Искренние.

— Значит — хорошие?!

— Запоминающиеся.

— Ур-ра! — вскричал Олежка, и, размахивая руками, побежал к своему дому.

* * *

Олежка прохаживался в условленном месте: то есть поблизости от школы Ворошилова, и всё оглядывался: ожидал, что подойдёт к нему здоровый, бородатый мужик — подпольщик, из оттопыренного кармана которого торчат сразу и противотанковая граната и рукоять автомата. Ну и скажет этот народный герой: «Ну что ж, нам только и не хватало такого энергичного лидера, как ты, Олег. И вот мы посовещались с товарищами, и решили, что быть тебе нашим руководителем». В подобных фантазиях, по разумению Олега, не было ничего невозможного — он широко улыбался, и всё ходил из стороны в сторону…

И кого же было его изумление, когда рядом с ним, словно бы ниоткуда, появился Серёжка Тюленин, и спросил:

— Ну что, Олег, готов?

— Т-ты? — уставился на него Олежка.

— Да это я. Пришёл тебе предложить одно дельце, справишься с ним — узнаешь больше.

Отошли в сторону — в такое место, где их уже совершенно точно никто не мог услышать; и там Серёжка сообщил:

— Надо будет поджечь несколько хлебных скирд, и амбар.

— Ага, я г-готов. Только где амбар-то?

— За пределами города, — ответил Серёжка.

— О — это, наверное, я очень поздно смогу домой вернуться!

— Не поздно, а рано, — поправил его Серёжка. — Завтра утром и вернёшься.

Тут Олежка вспомнил слёзы в глазах Елены Николаевны и вымолвил:

— А я ведь даже маму не предупредил, что так поздно вернусь…

— Ну так что ж теперь? — быстро спросил Серёжка.

— Домой я вернуться не могу. Ведь, если маме скажу, что на такое опасное дело иду, так она меня вовсе не выпустит. Вот что, Серёж, ты сбегай ко мне домой, и скажи, что я пошёл на очень важное дело: бить врагов, и вернусь, героем, только утром. Договорились?

— Но ведь я даже ни разу у тебя дома не был… Впрочем, ладно, сбегаю. Только объясни, как до тебя дойти.

И Олежка начал объяснять Серёжке, как пройти к его дому. Серёжка кивнул, и побежал, ну а Олежка остался прохаживаться возле школы имени Ворошилова…

Вдруг к нему подошли два паренька. Один — с темноватыми, энергичными чертами лица, южанин. Он пожал Олежке руку, и молвил:

— Я — Леонид Дадышев; и мы будем работать вместе.

Второй паренек — совсем ещё мальчик, тоже представился:

— Ну а я — Юркин Радик. И я тоже сражаюсь с фашистами. Сергей Тюленин нами руководит.

…Через несколько минут несколько запыхавшийся от стремительного бега Тюленин вернулся. Он застал Юркина и Дадышева оживлённо беседующими с Кошевым; причём в том кусочке беседы, который он услышал, Олежка речью своей выражал такое превосходство, будто он уже сделался командиром, а Юркин и Дадышев были назначены ему в подчинение.

Но вообще же, Олежка говорил вполне искренне — выражал своей речью общее их стремление уничтожать врагов.

И вот Тюленин сказал:

— Всё. Я предупредил твою маму.

— Ну, а она что? — живо спросил у него Олежка.

— А что она? — пожал плечами Серёжка. — Как и всякая мать — разнервничалась, расплакалась; ну и, конечно, велела тебе быть осторожнее…

* * *

Что касается поджога амбара с зерном, предназначенного для гитлеровцев, то эта операция заранее была спланирована Витей Третьякевичем и Ваней Земнуховым.

Накануне Тося Мащенко, которая тоже входила в группу Тюленина, подошла на безопасное расстояние к амбару, и, сокрытая степными травами, выяснила, что охраняют это старое деревянное здание лишь два часовых. Причём один часовой стоял возле входа; а второй — пожилой, и растрёпанный, медленно прохаживался вокруг амбара, часто зевал, а то и вовсе останавливался, и ложился передохнуть в тени.

Уже скрытые мраком: Тюленин, Дадышев, Юркин и Кошевой подползли к амбару. И Серёжка шепнул Кошевому:

— Вот держи… — он протянул ему закупоренную тряпкой бутыль, и коробок, пояснив, — Содержимое бутыли выльешь на заднюю стену амбара, и подожжёшь. Да смотри себя не подпали, эта, штука, знаешь, такая опасная — как вспыхнет, так уж вряд ли потушить удастся.

— Я себя не п-подпалю, — обиженно просипел Олежка, и тут же спросил. — Ну а ты сам-то, что будешь делать?

— А вон с ним разберусь…

Тюленин кивнул на фигуру пожилого охранника, который медленно прохаживался вдоль амбара, и который был виден только потому, что в руке держал фонарь, который, правда, светил слабо и прерывисто — по-видимому, заканчивался заряд батарейки.

И тут Серёжка достал финку.

— Т-ты что же его… — содрогнувшись, спросил Олежка.

— Да, естественно, я его зарежу, — ответил Серёжка.

— Теперь это, наверное, не впервой, — вздохнул Олежка.

— Да, это мне не в первой, — сдержанно ответил Тюленин.

И вот расползлись в разные стороны.

Пожилой часовой медленно шёл вдоль амбара, и вспоминал жену и своих детей. Старший его сын воевал где-то под Ленинградом; а дочь и младший брат, вместе с женой остались в Германии.

Вдруг сзади раздался какой-то шорох. Часовой обернулся, и тут что-то холодное пронзило его горло. Он хотел закричать, но уже не смог, а только захрипел, и, бездыханный, упал на землю…

А другому часовому, который оставался возле входа в амбар, стало вдруг беспокойно. Он поднялся с бревна, на котором сидел до этого, и окрикнул своего сослуживца.

Не получив ответа, направился к углу амбара, посветил туда фонарём, но никого не увидел. Опять окрикнул уже мёртвого часового, и, не получив ответа, передёрнул затвор автомата.

И тут же сильный удар чего-то тяжелого обрушился на его затылок. Часовой покачнулся, но, прежде чем упасть на землю, всё же успел нажать на курок, и иступлённая свинцовая дробь прорезала стену амбара.

В это же время над задней частью амбара взвились языки пламени. Выскочил Олежка, закричал, радостно:

— Ребята, получилось!

Но, увидев, мёртвого человека поперхнулся — ему сделалось дурно.

Подбежал Серёжка Тюленин, спросил:

— Оружие, патроны взяли?

— Да.

— Тогда, бежим.

Для Серёжки это было обычным боевым делом.

* * *

Так Олежка Кошевой доказал свою преданность народному делу, и на следующий день, заикаясь от сильного волнения, произносил клятву вступающего в «Молодую гвардию».

Происходило это в мазанке Вити Третьякевича. Присутствовали: Тюленин, Попов, Земнухов, Громова, Шевцова, ну и конечно же, сам Витя. Он, Третьякевич, комиссар организации, всё время пока Олежка зачитывал клятву, испытующим взором глядел прямо в его глаза, а в конце пожал ему руку, и проговорил:

— Поздравляю, товарищ Кошевой. Отныне ты — член Молодой гвардии.

Олежка пожал руки каждому из присутствующих, а девушек расцеловал в щёки. Ему казалось, что это — самый прекрасный день в его жизни.

Глава 32

Моряк

В одном из домиков краснодонского района Первомайка жила Евгения Жукова — тётка Коли Жукова, который уже принял клятву вступающего в ряды «Молодой гвардии».

Этот домик стоял в окончании небольшого закоулочка, и к нему редко подходили полицейские патрули. И именно поэтому Коля Жуков посоветовал своим товарищам встречаться в этом уединённом и обычно таком тихом домике.

Что касается самого Коли Жукова, то он, 22-года рождения, до войны учился в Первомайской школе, работал плотником, а затем был принят на работу в Краснодонский народный суд секретарём.

Коля любил музыку, хорошо рисовал, а помимо того — занимался спортом; много свободного времени уделял футболу, и достиг в этой игре значительных успехов.

И, когда началась война, он, физически развитый юноша был принят в ряды Военно-Морского флота СССР. Сначала служил в Балаклаве, потом в составе 25-й Чапаевской дивизии принимал участие в боях за Севастополь, получил тяжелое ранение. Несколько месяцев находился на лечении в госпиталях городов Нальчика и Сочи. Весной 1942 гола прибыл в долгосрочный отпуск на родину, где его застала фашистская оккупация.

Мысли отсидеться, ожидая, когда же вернуться наши — не было. Николай, равно как и его товарищи, жаждал бороться. И это, несмотря на то, что из-за своего «тяжёлого» ранения у него по локоть была ампутирована левая рука.

Как-то он сказал своему товарищу Анатолию Николаеву:

— Видишь ты, война у меня руку отхватила. Но я ещё жив, и сил во мне много. И ещё больше войну возненавидел! Война, гадина такая, думала у меня молодость и жизнь отнять, но не вышло: я ещё и молод, и жизнь люблю! И я ещё покажу им!

И Николай сжимал свой единственный кулак.

В тот день опять собирались в доме у тёти Жени; но, помимо Анатолия Николаева, а также Василия и Шуры Бондарёвых, и Анатолия Попова, которых Коля хорошо знал ещё до войны, должен был присутствовать Евгений Шепелев, с которым Коле прежде не доводилось встречаться, но которого рекомендовали как надёжного товарища, который тоже должен был влиться в ряды «Молодой гвардии».

Тётя Женя знала, что своим присутствием будет только мешать ребятам, а поэтому отошла в садик, где и работала с таким спокойным и независимым видом, будто и не было никакой войны.

А в её домике, подходя по одному, или по двое, постепенно собирались ребята: первым подошли Коля Жуков с Толей Николаевых, затем — сёстры Иванихины Тоня и Лиля, которых здесь все тоже очень хорошо знали; затем, взявшись за руку, весёлые, пышущие здоровьем, появились Вася и Шура Бондарёвы. А ещё должны были подойти: Анатолий Попов, Уля Громова, и новенький — Женя Шепелев.

Завязался оживлённый разговор, в ходе которого размышления о предстоящих действиях против оккупантов, перемежались с вещами самыми мирными: говорили о музыке, об искусстве, о космосе, и вновь и вновь — о Советской родине, о той стране, которую они сейчас любили особенно сильно потому, что она оставалась в прошлом, в их детстве… И Родина соединялась в их сознании с самыми чудесными детскими снами, тогда как окружающая реальность: со всеми этими палачами-полицаями, и с представителями гитлеровской армии, которые глядели на простых жителей Краснодона как на существ низших, напоминала кошмарный сон, из которого надо было, но никак не представлялось возможности вырваться.

И вдруг Толя Николаев спросил у Жукова:

— Послушай, Коля, а вот я всё у тебя хотел спросить…

И такой у Толи при этих словах был значительный голос, что все невольно к нему обернулись, и прервали свои разговоры. А Толя смотрел на левый рукав Колиной рубашки, который был обрезан, и плотно завязан пониже обрубка руки.

Коля ободряюще улыбнулся своему товарищу, и произнёс:

— Ну, спрашивай.

— Хорошо, Коля. Ты только, если захочешь, можешь не отвечать на мой вопрос, но знай, что он вызван не праздным любопытством, а желанием лучше узнать, как можно сильную физическую боль переносить. Сейчас я про твою рану говорю…

И Толя Николаев, этот здоровый парень, который так много времени уделял своему физическому развитию, и у которого во дворе был устроен настоящий спортивный комплекс, вновь смущённо замолчал, опасаясь, как бы неосторожным вопросом не причинить нравственное страдание своему товарищу.

Но Николай Жуков уже всё понял, и нисколько не огорчился, так как и сам хотел высказаться на эту тему. И он заговорил своим приятным, от полного осознания внутренней силы и уверенности в себе, голосом:

— Был очень тяжёлый бой; но для меня далеко не первый. Мы, матросы, защитники Севастополя пошли в атаку. Пули кругом свистят, взрывы, товарищи раненые и убитые падают, но я бегу вперёд — я знаю; что дело моё — это для жизни всех наших людей. Я знал, что я прав, потому что защищаю слабых: женщин, детей, стариков, от варварской силы: от убийц и насильников. То есть, совесть моя была чиста и спокойна; и в вихре боя я даже вдохновение чувствовал. И тут рядом взрыв. Чёрная стена, казалось, до самого неба взметнулась, а меня так резко перевернуло, да на землю бросило. Тут и подумал: «Ну вот и всё, — отбегался. Жаль родных — сильно плакать будут». Тогда боли совсем не чувствовал, и вскоре потерял сознание. Как думал, навсегда. Но выжил. Очнулся уже в госпитале. Вот тогда и пришла боль… Оказывается осколок бомбы — гад здоровый, разорвал мою руку повыше левого локтя. Кость раздробил, сухожилия как нити порвал. И такая тогда боль была — казалось, что, просто не может быть такого сильного страдания. Но вот ведь же — есть она, боль, и никуда ты от неё не денешься. Помниться, закричал я тогда… И тут ко мне медсестра подходит. Это пожилая женщина, такая сухонькая, старенькая; и видно — давно очень не спала, а от усталости у неё даже под глазами даже тёмные синяки залегли. Но глаза у неё такие тёплые да ласковые, что никогда мне их не забыть. Тут мне ладонь на лоб положила да и говорить: «Сыночек, милый, больно тебе, а ты потерпи. Всё пройдёт, и боль пройдёт. Всё хорошо будет». И хотя не оставила меня боль, и по прежнему страдал и мучался я тяжко, но вот понял: есть во мне такая нравственная, человеческая, подчёркиваю это слово — Человеческая сила, которая позволяет мне преодолевать любую боль, даже и боль от раздолбленной руки. Ну что ж: рука вся раздроблена, ну больно, очень больно, ну и что ж? Можно эту боль преодолеть. По себе знаю, что можно. Вот тогда сделал я над собой такое духовное усилие, и перестал кричать, и, поверьте ли? — перестал кричать. Более того, улыбнулся я той старушке, и сказал: «Ничего, матушка, теперь мне лучше». И, как только это сказал, так самому мне лучше стало. Почувствовал себя богатырём. Ну а дальше, вы знаете: доктора мою руку исследовали, и пришли к выводу, что пришить её никак нельзя. Но и весть об ампутации я принял спокойно, потому что теперь уже постоянно сознавал в себе эту нравственную, человеческую силу…

Всё время, пока Коля Жуков говорил, все присутствующие молчали, и внимательно слушали его; и они представляли себя на его месте, и чувствовали, что и в них есть эта нравственная сила, и они смогут выдержать любую боль.

И вдруг Коля Жуков покраснел, и потупился; и все поняли, что он хочет что-то спросить.

Лиля Иванихина, которая сидела на скамейке рядом с ним, улыбнулась, и молвила, мягко:

— Коля, ты хочешь что-то спросить?

Жуков посмотрел прямо в её близкие, тёплые глаза; и на всё её полное, приветливое лицо. В своём нарядном, украшенным вышитыми на тёмном фоне цветами платье, с её большим, чувствующимся под этим платьем телом, она так и дышала домашним, безмятежным уютом. Она напоминала что-то сказочное и доброе; и в тоже время — этой своей тёплой пухлостью мягких, округлых щёк, напоминала эдакий наряднейший самовар; и это последнее сравнение породило на Колиных губах приветливую улыбку.

И он спросил тихо:

— Да, вот я у тебя, Лиля, хотел спросить…

— Что ж, спрашивай, — вздохнула Лиля.

— Я вот хотел спросить про вас, про девушек.

— Про нас?

— Да. Вот мне интересно, как это у вас такие расчудесные голоса получаются.

— Голоса чудесные?

— Ну да. Они у вас такие мягкие, добрые. Прямо прелесть! Вот давеча сплю, а окно у меня на улицу приоткрыто; а там, видно, девушки шли, и между собой разговаривали. И даже не важно, о чём они разговаривали, но так всё мило у них получалось — каждое слово, как произведение искусства. Кажется, ничего во всей вселенной нет совершенней девичьих голосов! И вот хотел узнать: как же это у вас так получается. Скажи, Лиля, как же вот такой добрый, мягкий голос из тебя выходит. И, ты только не говори, что не знаешь; ведь это же не просто так. Здесь, как мне кажется, кроется какая-то прелестнейшая женская тайна; ведь за этой певучестью мягкой, за этой нежностью в голосах девичьих, такая глубина духовная чувствуется…

Так говорил Коля Жуков. Иногда он смотрел прямо в глаза Лили, иногда на её покатые плечи, иногда слегка вздымающиеся при дыхании груди, полные очертания которых чувствовались под её платьем. И вновь он смотрел в её такие волнующие мягкие, льющие духовный свет очи. Как и для Толи Попова, девушки были для Коли загадкой, и он стеснялся, но всё же не настолько как Попов, который ни за что бы не осмелился произнести такую речь.

Видя наивную искренность Коли, Лиля переглянулась с Шурой Бондарёвой и за компанию с ней рассмеялась таким добрым и светлым смехом, что Коля почувствовал себя счастливейшим человеком просто от того, что он находился рядом с источником этого смеха.

И Лиля Иванихина произнесла:

— Ох, Коля, спасибо. Приятно было тебя слышать…

Она собиралась ещё говорить, и, возможно, даже рассказала бы эту волнующую Колю тайну — как это у девушек получаются такие расчудесные голоса, но тут прокашлялась и заговорила негромким, но резким и напряжённым голосом Лилина сестра Тоня Иванихина.

Она, одетая в тёмное платье, исхудалая, с затаённой в глазах болью, проговорила:

— Вы знаете: я с первых дней войны ушла на фронт. Была медсестрой, выносила раненых с поля боя. Потом наша часть попала в окружение. Было это летом 41-го. Лагерь под Звенигородкой. Никогда мне не забыть этого! Я помогала тем, кто был особо слаб, и некоторые выживали. А некоторые умирали прямо на моих руках. Сколько там было боли! Иногда мне казалось, что и нет ничего, кроме боли… Потом нас поместили в отдельный женский барак. Гоняли на непосильные работы. И там были раненые и избитые женщины. Коля, ты говорил про тайну женских голосов — Коля, там не было никакой тайны; там столько боли! Женщины, девушки, совсем ещё девочки — страшно измученные, на последнем издыхании — многие из них уже не могли говорить, Коля… Несколько девушек, среди них и я, бежали; было это осенью 41-го. И всё время до оккупации Краснодона мы скитались по той области части Донбасса, которая была оккупирована врагами; пытались перейти линию фронта, но никак не удавалось. Коля, сколько же тёмных, будто выжженных изнутри женских голосов слышала я за это время! Коля, когда рядом вы, мужчины, голоса наши расцветают; а когда мужчина на войне — тяжко, очень тяжко женщине. Коленька…

И вдруг быстрым движением своего тонкого, но изящного и ладного тела, перегнулась через стол, нежно обхватила своей маленькой ладошкой запястье уцелевшей Колиной руки, а второй ладошкой несколько раз быстро провела по его ладони. При этом смотрела в его глаза, и шептала:

— Коля, что же я говорю… Коленька…

Тогда Вася Бондарёв — оживлённый и весёлый юноша, хлопнул в ладоши и, улыбнувшись, произнёс:

— А что мы такого говорим? Мы говорим то, о чём думаем. Зачем же что-то скрывать. Ведь здесь все свои.

И тут вошли Толя Попов, Уля Громова и Женя Шепелев, который окинул всех таким ясным, доверительным взглядом, что все почувствовали — он тоже свой, и перед ним тоже нечего скрывать.

Женя с уважением посмотрел на перевязанный остаток Колиной руки, и осведомился:

— На фронте?

— Под Севастополем.

— О! Под Севастополем. Там наши такими героями себя показали! — заявил Женя Шепелев, и чувствовалось, что он действительно гордится за наших бойцов, дравшихся под Севастополем.

Он крепко пожал единственную Колину руку, и произнёс:

— Я тоже был на фронте. Добровольцем записался в 383-ю шахтёрскую дивизию. Сражался с врагами, но под Ставрополем попал в окружение. Бежал, и добрался до Краснодона. Здесь моя тётка живёт, ну а до войны я с родителями жил и учился в селе Хрустальное…

И вновь потекла оживлённая беседа, в ходе которой вновь и вновь всплывала мысль о том, что у них недостаточно оружия.

Глава 33

Оружие

Известие о том, что неподалёку от шахтенки № 4-17 немцы хранят оружие, в организацию принёс Витя Петров.

Он, после гибели своего отца, больше своих товарищей был мрачным и сосредоточенным; с таким ярко выраженным на лице желанием мести, что удивительным было, как это до сих пор полицаи его не схватили, заподозрив в партизанстве. Впрочем, быть может, они и боялись подходить к нему…

В один из прохладный октябрьский дней, когда северный ветер гнал над Донецкой землей низкие и тяжёлые, свинцово-серые тучи, которые едва не задевали выступающие из тверди величавые шахтёрские терриконы, Витя Петров заявился в мазанку к Вите Третьякевичу.

Два Вити хорошо знали друг друга и до войны, по учёбе в школе, но с того дня, когда Петров принял в мазанке Третьякевичей торжественную клятву вступающего в «Молодую гвардию»; отношения их, сплочённые чувством борьбы с одним врагом, ещё укрепились; хотя и виделись они за всё это время всего пару раз. Ведь Витя Петров, по прежнему жил вместе с матерью и сестрой в селе Большой Суходол, в десяти километрах от Краснодона.

Но ещё прежде, чем Петров постучался в низкую дверцу дома Третьякевичей, Витя Третьякевич уже знал о его приближении, так как ему сообщил об этом один из недавно принятых в организацию мальчишек — Семён Остапенко.

— Здравствуй, рад тебя видеть! — протянул Петрову руку, Витя Третьякевич.

После крепкого рукопожатия, Витя Петров мрачным голосом поведал, о том, что сам видел, как фашисты привезли на грузовике винтовки, несколько автоматов и коробки с патронами, и сгрузили их в небольшой, собранный из железных листов домик, который прежде использовался как дополнительный склад при шахте.

По мере того, как Петров рассказывал, Витя Третьякевич задавал ему уточняющие вопросы и, получая на них ответы, делал короткие записи в своём блокноте. Но эти шифрованные записи, кроме самого Вити, вряд ли кто-нибудь смог бы разобрать.

Петров закончил следующими словами:

— Склад с оружием охраняется: там три фрица постоянно дежурят. И ещё примерно в двухстах шагах от склада стоит дом, где прежде жил сторож шахты и его семья. Сейчас сторожа толи расстреляли, толи просто выгнали, а в его доме поселился какой-то гад фашистский, и его охраняют даже лучше, чем склад с оружием. У них там в огородике даже мотоцикл стоит, на котором пулемёт закреплён. Но это всё ничего. Справимся. Ведь мы будем брать склад с оружием. Да?

— Да.

И тогда Петров проговорил:

— Я понимаю, что у тебя есть вполне определённые планы, относительно того, кто будет проводить эту операцию, но всё я прошу, и даже — настаиваю — я желаю принимать участие в этой операции. Я хорошо знаю местность. Я уже не могу просто сидеть на месте. Я мстить хочу! Очень хочу!

— Да разве ж ты сидишь на месте?.. Ладно, я тебя понял. Да только я не могу самолично принять решение: кто будет в этой операции принимать участие, а кто — нет. Ведь, помимо меня, в штаб нашей организации входят и другие люди. Я не царь, я не бог, я просто комиссар «Молодой гвардии»; то есть в моей ведомости, в основном политически-агитационная деятельность, в то время, как командир прорабатывает боевые операции.

На прошедшее тем же вечером в мазанке Третьякевичей совещание штаба «Молодой гвардии» был приглашён и Витя Петров, как человек, уже прошедший многочисленные проверки, как отличный товарищ, которому полностью доверяли.

На этом совещании присутствовали: Ваня Туркенич, которого, как опытного лейтенанта Красной армии назначали командиром; Витя Третьякевич — комиссар и Ваня Земнухов, который отвечал за конспирацию и разведку. И Ваня Земнухов подтвердил сведения полученные от Вити Петрова — об устроенном у шахтёнки складе оружия ему рассказал один паренёк, которого ещё не приняли, но после проверки в деле собирались принять в «Молодую гвардию». Помимо того, посёлок Первомайку представляла Уля Громова. Она сидела рядом с Ваней Земнуховым, близорукие глаза которого сияли тем же прекрасным пламенем любви, что и очи Ульяны — он был счастлив тем, что преподнесённые ей стихи нашли в Улином сердце, и она, не говоря много, просто посмотрела на него так, что Ваня почувствовал себя счастливейшим на всей земле человеком.

Ну а ещё в мазанке присутствовал Серёжка Тюленин, лицо которого являло собой странное сочетание тех мрачных оттенков, которые откладывает на людях война и постоянная близость смерти; и светлейшие оттенки чувства светлой юношеской любви, которая в эти дни расцвела между ним и Валерией Борц.

Не было Любы Шевцовой, которую хоть и не ввели в штаб, но, как лицу ответственному, разведчице, доверили присутствовать на нескольких прошедших заседаниях. Но в эти дни Люба отправилась в Ворошиловград, где надеялась установить связь со взрослыми подпольщиками.

Порывистый Серёжка Тюленин едва сумел выслушать до конца Витю Третьякевича. Но вот он вскочил, треснул кулаком по столу, и воскликнул:

— Ну и чего же мы тут сидит да обсуждаем?! Ведь уже всем совершенно ясно, что надо брать этот склад с оружием!

Тогда поднялся со своего места Ваня Земнухов, и заговорил своим очень спокойным, рассудительным голосом:

— Общая ситуация, вроде бы, действительно ясна, но нам просто необходимо проговорить все детали готовящейся операции; помимо того, каждый, принимающий в ней участие, должен получить конкретное задание. Ведь у нас серьёзная организация, а дело, которое мы сегодня должны провернуть — очень ответственное. И вообще, быть может, сейчас найдутся такие аргументы, что дело придётся отложить…

Серёжка Тюленин стремительно прошёлся по мазанке, и всё-то казалось, что вот сейчас он выскочит на улицу, и сам, в одиночку побежит отбивать оружие у немцев.

Но вот началось совещание. Витя Третьякевич бодрым, деловым голосом зачитал составленный им план боевых действий; отдельные моменты этого плана обсуждались, но в целом же всё, что было им задумано, участники штаба «Молодой гвардии» приняли.

И уже в конце этого совещания Серёжка Тюленин проговорил:

— Вот и скажите: стоило на это время тратить, а? Прямо бы сразу взяли, да и пошли. А теперь придётся откладывать дня.

— Стоило, Серёжа, стоило, — улыбаясь, заверила его Уля Громова. — Хотя бы для того стоило, чтобы ты постепенно к воинской дисциплине приучался…

* * *

Они по одному вышли из города в родимую, донецкую степь, и встретились в заранее условленном месте. Это были ребята из группы Серёжки Тюленина, и ещё — Витя Петров, который был самым мрачным и сосредоточенным из всех них.

Всего — пять человек, и только у двоих из них — у Серёжки Тюленина и у Стёпы Сафонова имелось огнестрельное оружие; зато каждый нёс с собою по мешку, в который было насыпано немного картошки — эти «картофельные» мешки тоже входили в составленный Витей Третьякевичем план. Самого Вити с ними не было, потому что он намеривался в эту же ночь участвовать в нападении на машину с фашистскими офицерами…

Что касается пути до маленькой шахтёнки № 4-17, то он ничем примечателен не был.

Ну, разве что, сияло приветливо и мило солнце не жгучее, солнце осеннее. Ну разве что от трав увядающий шёл аромат лёгкий и приятный; ну разве что каждый шаг по родимой земле был удовольствием ни с чем несравнимым.

И уже в поздних сумерках подошли к этой шахтёнке, но остановились на безопасном расстоянии, где их никто не мог увидеть, и там улеглись на землю и, окружённые беспрерывным, завораживающим, и, словно бы песнь какую-то поющим, шелестом трав; и лежали, не разговаривая, — ждали.

…Время ожидания не было напряжённым, и не тянулось оно, а пролетело быстро, потому что всё окружающее их, было их домом, их Родиной, и только вот враги, отдалённые окрики которых время от времени доносил до них ветер, были здесь чужими. Но эти окрики вражьи казались столь ничтожно слабыми и ненужными против того величественного, казалось бы к самому небу вздымающемуся шелестящему хору умирающих трав, который незримыми, торжественными волнами наплывал на них со всех сторон…

В те мгновенья ребята верили, что в каждой, в каждой травинке есть душа, и теперь все они, миллиарды этих изящных душ трав и цветов вздымаются к небу, по которому медленно и величаво плыли густые, похожие на перины, но уже совершенно тёмные облака.

Там, в небе над их головами, в каждое мгновенье происходила некая непостижимая для них, но нужная работа; оттуда доносился мягкий шелест, там словно бы чьи-то огромные крылья двигались и кто-то мягко и успокаивающе дышал безмятежной свежестью на всю эту огромную, шелестящую степь.

И когда пришло время действовать, то ребята даже испытали некоторое сожаление от того, что надо отрываться от этого единения со спокойной природой, и даже казалось им, что это счастье слушать степь и небо неповторимо, и не вернётся к ним никогда-никогда.

Но им надо было идти к этому складу оружия, и они пошли, крадучись. В них велико было чувство ответственности перед своими товарищами, и перед иными людьми, которых они не знали, но с которыми жили на одной земле. Это чувство было сильнее естественного, но всё же животного, обусловленного оставшимися нам с каменного века рефлексами заботы о своём собственном благе.

Тщательно продуманная Витей Третьякевичем и Ваней Земнуховым операция прошла стремительно и успешно. Охранники, двое из которых были пьяны, а третий и вовсе храпел, — даже и не успели ничего понять, как были уже мертвы; и несмотря на то, что один из них, уже мёртвый, вырвался и, повалившись на землю, довольно-таки громко шипя, забился в агонии — он не был услышан, потому что из стоявшего на некотором отдалении дома ярко лился электрический свет, истошно гремела музыка; и орали голоса пьяных немцев, в которые вплетались иногда истерично-весёлые взвизги пьяных девиц…

Оружие, патроны — всё это вынесли из склады, и, присыпав сверху картошкой, уложили в мешке. Затем быстро пошли по небольшой, ведущей в сторону Краснодона дорожке.

Они так и не обменялись ни единым словом; возвращались в свой город — маленькими, чёрными тенями двигались в незримом, но всё так же торжественно шуршащем пространстве степи…

И Серёжка Тюленин понимал: то, что они добыли в этот раз — это очень даже солидное, и необходимое пополнение в арсенал организации; он понимал, что день прошёл, по крайней мере, не без толку, но теперь он был так же мрачен как и Витя Петров, который шёл рядом с ним.

Серёжка вспоминал все последние недели и месяцы; всю эту огромную, предпринятую им деятельность, и так тоскливо ему становилось от того, что всё это было направлено на разрушение. Он вынужден был нести смерть, но он ненавидел смерть — он ненавидел её больше, чем он ненавидел немцев, полицаев, Захарова и Соликовского, которые были только орудиями смерти. Серёжка нёс смерть орудиям смерти, он делал это ради жизни, но всё же ему было очень-очень тяжело, потому что он понимал, что сами действия его, по природе своей — ужасны, что их не должно быть. Серёжка уже не хотел быть героем, не хотел он нестись впереди танков на врагов, и сокрушать их тысячами; он жаждал только, чтобы война закончилась навечно. И он готов был всё же нестись впереди танков, он готов был принять любые муки, но не ради геройства, он согласен был на полное забвение. Он сделал бы всё это только, чтобы смерть победить; чтобы не вернулось никогда это страшное время, когда искренние, чистые сердцем люди вынуждены убивать…

* * *

В ранний рассветный час поднялся над степью туман, который двигался, и от того казалось, что это облака прильнули к самой земле, и теперь елозят по ней.

Долог был путь до шахты, ещё более долгим казался обратным путь, и не только потому, что мешки, которые несли ребята, казались им весьма тяжёлыми, но и потому, что ребятам весьма хотелось спать; и то один, то другой зевали.

Вдруг Стёпа Сафонов остановился, нахмурился, и произнёс напряжённым голосом:

— Впереди кто-то есть…

Остальные тоже остановились, вглядывались…

Тёмно-серая, постоянно движущаяся на них стена тумана ежесекундно порождала целые мириады образов, особенно многообразные от того, что сон был совсем близко, глаза слипались, а сознание каскадами порождало фантазии.

— Вроде бы нет никого, — пробормотал, поставив на землю мешок, и обеими руками протирая глаза, Серёжка Тюленин.

Но, ещё не успел он этого договорить, как туман всколыхнулся и выплеснул из себя четыре чудовищно материальных и массивных фигуры. И, ещё прежде чем они заговорили, уже ясно было, что это — полицаи. Это можно было определить по той плотной вони: помеси самогонного перегара и вони давно немытых, неопрятных и ведущих нездоровое существование тел, — которая от них исходила.

Эта встреча стала возможна потому, что обычно такие крикливые полицаи слишком уж притомились от выпитого накануне, и от того, что после учинённой ими вакханалии, им не дали выспаться, а разбудили пинками и затрещинами, и проорали, что если они сейчас же не отправятся на дежурство, то с ними будет общаться сам Соликовский.

И им было поручено пройтись по окраинам Краснодона, и даже выйти по дороге в степь, чтобы выследить какие-либо следы партизанской деятельности. Немецкое начальство, да и сам Соликовский полагали, что в окрестностях города скрывается партизанский отряд…

И вот полицаи остановились, чтобы закурить; но после всего выпитого, после недолгого, наполненного порождёнными спящим разумом кошмарами сна; их руки практически не слушались их, пальцы не гнулись, и они долго не могли зажечь свои сигарки. И они ничего не говорили и не ругались только потому, что в их головах не было никаких мыслей; казалось, что ветер выдул оттуда, и развеял по всей степи остатки мозга.

Но вот поблизости от себя услышали они шёпот. Тогда выронили свои сигарки и с автоматами наготове, перепуганные, но готовые стрелять, шагнули навстречу этому шёпоту, и вдруг оказались перед ребятами, которые держали в руках мешки.

И Серёжка Тюленин, увидев прямо перед своим носом чёрное дуло автомата, понял, что, как бы ему не хотелось бежать, но бежать нельзя, потому что, если он и не будет убит, то будут убит кто-нибудь из своих товарищей.

И теперь, видя перед собой полицаев, Серёжка совершенно позабыл о сне и усталости. Ему страстно хотелось предпринять что-либо. И только огромным усилием воли ему удавалось сдерживаться. Ведь он прекрасно понимал, что может погубить не только себя, но и своих товарищей.

И поэтому Серёжка сказал негромко, обращаясь не только к товарищам, но и к самому себе:

— Главное, не горячиться…

Полицай тут же ткнул его дулом автомата в щёку, и заорал:

— Ты чего говоришь?! Я спрашиваю — чего ты говоришь?! Отвечай!

И вновь Серёжке пришлось бороться со страстно пульсирующей в нём жаждой борьбы, и ответить:

— Я говорю, что мы просто возвращаемся с прогулки.

— С прогулки? — недоверчиво переспросил полицай.

— Да. Мы ходили на заброшенные колхозные поля и собирали картошку.

— Картошку?! — просипел другой полицай, и выхватил из рук Серёжки его мешок, тут же прохрипел. — У-у, тяжёлый, гад! Вы чего туда наложили туда. А? Отвечай?!

И полицай ударил не Серёжку, а стоявшего рядом с ней Витю Петрова, который смотрел на полицаев со злым выражением.

Тюленин повторил тихо:

— Главное, оставаться спокойными…

Тут Стёпа Сафонов изобразил на своём лице глуповатую улыбку, и с такой же глупой интонацией проговорил:

— Да вот картошечку мы туда положили. Картошечку есть хочется. Голодно нам!

Полицай сунул мешок обратно Вите Петрову, и проговорил злым и насмешливым голосом:

— Я ж вас насквозь, гадов таких, вижу. Вы ж это… вы ж комсомольцы… — и он ударил по щеке Витю, который с неприкрытой ненавистью глядел прямо в его лицо. — Вот ты, гадёныш такой! Вот я ж тебя насквозь вижу! Бери свой мешок, и потопали в полицию, там разберёмся, по каким полям вы в неположенное время шастаете.

— В неположенное время? — всё тем же тоном, переспросил Стёпа Сафонов, и проговорил жалобно. — Но нам кушать хочется. Вот картошечки набрали…

Быть может, эти полицаи и отпустили бы ребят, просто потому, что им не хотелось с ними возиться — конвоировать их до полиции, но слишком уж враждебным было выражение в глазах Вите Петрова, поэтому полицай рявкнул, поводя перед лицами ребят дулом автомата:

— Пошли, и без разговорчиков!.. Да-да, чтобы не рыпались, а то пристрелю гадёнышей таких!..

И они вошли на ещё дремлющие улицы Краснодона. Впереди шли ребята с мешками, в которых под картошкой лежали немецкие автоматы и патроны, а позади них вышагивали, иногда подталкивая автоматными дулами в спины полицаи…

Ребята шли, и переглядывались. Серёжа Тюленин видел сумрачные, напряжённые лица Лёни Дадышева, Стёпы Сафонова, Володи Куликова и Вити Петрова, и он чувствовал, что им страшно, но что они уже готовы к любым испытаниям.

Их конвоиры, всё же так подталкивали их, но в то же время начали громко между собой переговариваться — обсуждали какую-то бабу, и тот самогон, который она для них разливала.

И ребята смогли обменяться переговорить. Дадышев шепнул, обращаясь к Тюленину:

— Серго, ведь в полиции нас обыскивать будут…

С другой стороны прошипел Сафонов:

— Бежать сейчас надо. Так хоть кто-нибудь из нас уцелеет, а в полиции, как повяжут, так все и пропали.

Но Володя Куликов рассудил:

— Может и не найдут ничего…

А Дадышев произнёс:

— Шансы на это просто ничтожны. Точно найдут.

Тут полицай рявкнул:

— А ну тихо! А то прямо сейчас пристрелю!

И вновь саму себе сказал Серёжка Тюленин: «Сейчас главное — соблюдать спокойствие», и с безмолвным вопросом в глазах обратился к Вите Петрову, зная, что, если тот шепнёт: «Бежим», то он рванётся из всех сил на боковую улочку, так как уже никаких сил не было продолжать этот путь под автоматными дулами.

Но Витя сказал только:

— Идём дальше.

* * *

Этот был тот ранний рассветный час, когда в полиции стало тихо. Ещё недавно здесь били и допрашивали очередных схваченных по доносу бывших партийных работников; ещё недавно Соликовский орал на кого-то из своих подчинённый, но теперь и Соликовский, и палачи уже спали; а их, пребывавшие в камерах жертвы погрузились в тяжёлое забытьё.

Но всё же этот страшный механизм не мог отключиться полностью, и поэтому один дежурный полицай всё же не спал.

Это был тщедушный человечек, который едва успел убрать в свой стол мятую, железную флягу, из которой потихоньку посасывал главное своё утешение — самогон. Осоловелыми своими глазами он уставился на вошедших, и спросил со смешанным чувством раздражения и злобы:

— А это ещё за дрянь?!

Один из полицаев рявкнул:

— А вот поймали за городом нарушителей. Ходят, понимаешь, в неположенное время! Говорят, картошку копали…

Тщедушный человечек недоверчиво уставился на Серёжку и переспросил:

— За картошкой, говоришь?

— Да. А то кушать совсем нечего! — ответил Серёжка и выразительно постучал по своему впалому животу.

— А вот мы сейчас посмотрим, что это за картошка. Неси сюда мешок.

— Что? — переспросил Серёжка, и почувствовал, что по всему его телу выступает пот.

— Что же ты так побледнел? — проверещал тщедушный человечек, и тут же взвизгнул. — А ну — неси сюда мешок, щенок комсомольский.

Тут Стёпа Сафонов заговорил очень жалобно:

— Ведь мы с таким трудом эту картошечку набрали. Не отбирайте её у нас, пожалуйста. Ведь мы с голоду пропадаем.

— Неси сюда мешок! — проскрежетал дежурный полицай.

Серёжка вздохнул и поднёс мешок к столу. Полицай, не отрываясь глядел на Серёжкин подбородок, а рукой полез в мешок.

Наступила минута наивысшего напряжения. Друзья быстро переглянулись, и поняли, что если полицай обнаружит оружие, то они бросятся на врагов, и будут драться, сколько у них хватит сил.

Но тут с гулким звуком открылась дверь, и в помещение шагнул пожилой, хорошо одетый полицай с длинными и густыми, седыми усами. Лоб его рассекал старый шрам.

— Здравствуйте, господин Лукьянов! — выкрикнул, приподнимаясь из-за стола дежурный полицай.

— В чём дело? — поморщился Лукьянов, и хлопнул кулаком об ладонь.

Дежурный протянул к Лукьянову картофелину, которую он достал из мешка, и проговорил:

— Вот, извольте видеть, поймали нарушителей… в неурочный час… картошку тащили…

Лицо Лукьянова скривилось от отвращения, верхняя губа вместе с закреплёнными на ней усами задрожали, он выхватил из рук дежурного картофелину, с силой запустил её в шею, и заорал:

— Да чем вы здесь занимаетесь?! Гнать их в зашей!

— Но извольте заметить… — пискнул дежурный.

— Чего?! — нахмурился Лукьянов.

— Пусть они сначала штраф заплатят.

Немного денег было у каждого из ребят. Полицаи их обыскали, но оружия не нашли, так как свои финки и пистолеты они успели перебросить в мешки, пока шли под конвоем.

Мешки им отдали, потому что лежавшая в них картошка была уже подгнившей, а полицаи, в отличии от мирных граждан, недостатка в еде не испытывали.

Ребят с пинками и бранью вытолкали на улицу, и на последок проорали, чтобы они им больше на глаза не попадались.

Это утреннее приключение взбодрило Лёню Дадышева и он проговорил, усмехаясь:

— Вот они какие все, тупые!

А Серёжка, поглядел страстными своими глазами на низкое, серое небо, и проговорил:

— Только бы быстрее бы наши войска пришли!

Глава 34

В канун…

— Товарищи! — проговорил торжественным голосом Витя Третьякевич, оглядывая собравшихся в его мазанке комсомольцев.

Здесь собрались все участники штаба: Ваня Туркенич, Ваня Земнухов, Вася Левашов, Серёжа Тюленин, Жора Арутюнянц, Анатолий Попов, Женя Мошков, который представлял электромеханические мастерские, со всеми их взрослыми и молодыми подпольщиками, а также специально приглашённый из посёлка Краснодон Коля Сумской, глаза которого светились таким прекрасным вдохновением, что никаких сомнений не было в том, что он влюблён. Причём — влюблён сильно.

— Товарищи, — повторил, всё тем же торжественным голосом Витя Третьякевич. — Все мы поглощены делами важными и прекрасными. Но среди дел ратных не забыли ли мы о прекрасной годовщине, которая приближается к нам?

Ребята переглянулись, некоторые недоумённо пожали плечами.

— Ну что же вы, товарищи, — добродушно улыбнулся Витя. — Ведь я говорю о 25-тилетии Великой Октябрьской Социалистической Революции.

Тут в закрытую ставню их мазанки раздался стук. Это Витька Лукьченко стучал, а значил его стук то, что по улице идут полицаи, и что, стало быть, надо вести себя потише.

Витя Третьякевич перешёл на шёпот:

— Ребята, — говорил он. — Этот в этот дорогой праздник мы должны показать врагам, что власть их — мнимая и ничтожная, поэтому предлагаю развесить на всех видных местах в города, а также в посёлке Краснодон красные флаги…

Ребята оживлённо, но негромко заговорили. Предложение Вити не просто понравилось — ребята чувствовали, что и они ещё раньше хотели тоже самое, а их комиссар просто высказал то, что жило в их сердцах.

Некоторое огорчение вызвало только то, что красных флагов как таковых и не осталось: так как все флаги из присутственных мест были изъяты в первый же день оккупации, а потом — сожжены. Но и тут нашли выход — Анатолий Попов знал, что их Первомайский учитель химии перед самой оккупацией перенёс некоторые реактивы из школы к себе домой, и надёжно спрятал в чулане; и с помощью этих реактивов можно было перекрасить белые простыни в красный цвет…

И ребята расходились из мазанки Третьякевичей радостными, так как сознавали, что в ближайшие дни их ждёт та напряжённая деятельность, которой они сами жаждали. Впрочем, подобной же деятельностью были заполнены и все их прежние дни в «Молодой гвардии», да и, в общем то, и все остальные дни их коротких жизней, за которое они так многое уже успели сделать.

Ведь они сознавали, что то, что они делают — это действительно нужно, для их родного города, для всей страны…

* * *

Ну а Витя Третьякевич остался в своей мазанке. Он уселся за столом, и стремительно начал записывать в своём блокноте шифровку — только что возникший план очередной операции, которую ещё предстояло проработать.

Своим родителям он, хоть и доверял, — практически ничего об организации не рассказывал, но они видели, что у него собираются ребята; а иногда слышали части их разговоров. Ведь, чем ближе к зиме, тем меньше оставалось ясных дней, а всё чаще шёл холодный дождик, так что и не могли они уже выходить на улицу всякий раз, когда к Вите кто-нибудь приходил. И Витины родители — Иосиф Кузьмич и Анна Иосифовна, оставались, в таких случая на кухоньке…

Дверь в Витину комнатку приоткрылась, заглянул Лукьянченко и проговорил шёпотом:

— Вить, к тебе пришли.

— Кто?

— Виценовский…

Витя Третьякевич кивнул:

— Пусть проходит.

Этот Виценовский не только прошёл проверку, но и оказался таким деятельным, деловым парнем, что ему было поручено руководство боевой пятёркой.

А Лукьянченко говорил:

— Вить, а с Юрой ещё и девушка какая-то.

— Что за девушка? — нахмурился Витя.

— Не знаю, — пожал плечами Лукьянченко. — Но что красивая — это факт.

А Витя подумал: «Красивая она — это может и так. А факт всё же в том, что это — нарушение нашей военной дисциплины. Юрий, по крайней мере, должен был заранее предупредить о своём визите».

Но вслух он сказал:

— Что ж, раз пришли, так пускай заходят.

Через несколько мгновений в его комнатку вошёл, пригибая голову, Юра Виценовский — юноша очень высокий и худой.

И увидев суровый, сосредоточенный лик Вити Третьякевича, Юра Виценовский улыбнулся ему такой открытой, дружелюбной улыбкой, что и Витя Третьякевич не утерпел, и улыбнулся в ответ.

А Юра говорил:

— Витя, очень хотел тебя обрадовать! Дело в том, что есть такая прекрасная, замечательная девушка, комсомолка, я с ней в одной школе учился (а Юра учился в школе имени Горького); так вот — девушка эта, именем Аня Сопова, и она тоже и уже давно включилась в борьбу с ненавистными оккупантами. Она сплотила вокруг себя нескольких девушек, и они уже листовки распространяли. Я знаю, что должен был, предупредить тебя. Но, Витя, ведь я сегодня во сне увидел, что должен вас познакомить.

— Во сне? — переспросил Витя, и улыбнулся.

— Ага, — кивнул Юра Виценовский, тоже улыбаясь. — Мне снилось, будто я иду с Аней Соповой по улицам сотканным из светлейшего солнечного золота! Подходим, мы, значит, к твоей мазанке, которая, вроде как, тоже солнечная, и там я говорю Ане: «Вот, здесь живёт Витя Третьякевич — наш комиссар, и просто замечательный парень». Ну тут Аня улыбнулась мне, да и говорит: «А я и сама знала, что он здесь живёт. Спасибо тебе, Юра», и зашла к тебе, ну а я домой пошёл, и мне было очень хорошо. Вот. А потом, я проснулся. И так этот сон хорошо помнил, что просто не мог его не осуществить. Тем более, что, насколько мне известно, Аню Сопову, тоже собирались ввести в организацию…

— Ну что же. Пускай войдёт…

Такая наивная, но и чистая, искренняя речь Юры Виценовского вызвала у Вити улыбку…

Но, когда в горенку вошла девушка, Аня Сопова… улыбка эта… нет, она не померкла; она просто выражала уже иное состояние его души; и, быть может, была самой обворожительной из Витиных улыбок. Дело в том, что тот сон, который пересказал ему Юра Виценовкий, уже вовсе не казался Вите наивным.

Увидев эту девушку он понял, не только то, что он предчувствовал её приближение не только, до того, как Лукьянченко сказал, что пришёл Виценовский с какой-то девушкой, но ещё и задолго до этого, — ещё и в те дни, когда он сражался вместе с партизанами Паньковского леса, и даже в мирные дни он предчувствовал появление этой девушки.

И Аня Сопова показалась ему самой прекрасной из всех, когда-либо виденных им девушек. Она действительно была красавицей. С длинными и густыми косами, которые спускались по её плечам; с нежной, дышащей свежестью кожей лица, и с ласковыми и страстными, полными жизни очами. Она была высока ростом — лишь немного уступала высокому, статному Вите Третьякевичу…

На целую минуту воцарилась безмолвная сцена, когда Витя и Аня просто смотрели друг на друга, и чувствовали себя самыми счастливыми на всём белом свете людьми…

Но вот Юра Виценовский прокашлялся, и спросил:

— Ну что ж, а теперь я, также как и во сне, должен уйти.

— Нет, подожди! — воскликнул Витя Третьякевич, и даже смутился, чего с ним давно не было. — Зачем же уходить? Нам ещё многое надо обговорить. Ведь и тебя, и… Аню… я думаю привлечь к вывешиванию красных флагов в канун Великого Октября.

* * *

Генка Почепцов вот уже третий день сидел у себя дома и никуда не выходил. Он боялся появиться на улице не только потому, что там расхаживали эти грубые, страшные полицаи, которые могли сделать с ним что-то страшное, но и потому, что он опасался каким-то образом столкнуться с кем-нибудь из ребят-подпольщиков, которые (а чем чёрт не шутит!), поручат ему какое-нибудь задание.

Вообще-то, Генка сам себе говорил, что ему всё же придётся участвовать в подпольной борьбе и, естественно, выполнять некие задания. Ведь за что же иначе он получит похвалы своих товарищей, а потом, по возвращении «наших» — правительственные награды? Но всё же он надеялся, что этих заданий будет как можно меньше, и что все они самым тщательным образом и во всех подробностях будут зачтены в его послужной список. А что, если действительно, поручат ему какое-нибудь случайное задание, ему придётся рисковать жизнью, а про его подвиг никто не узнает? Вот этого и боялся Генка Почепцов.

Но при всём том, что он до сих пор не совершил ни одного, не то что героического, а вообще — хоть сколько-то полезного для «Молодой гвардии» поступка, он уже считал чуть ли не самым отважным, самым главным в этой организации человеком. Он разумел, что эта его значимость обуславливалась просто тем, что он смело разговаривал с Толей Поповым и с Борей Главаном…

Итак, Генка Почепцов сидел дома, и читал книгу. Но нельзя сказать, что он читал внимательно: он едва замечал напечатанные слова, а, перелистывая страницу, тут же забывал её содержимое. Он занимался таким «чтением» только затем, чтобы убить время, чтобы поскорее пролетела оккупация, и его, Гену Почепцова, наградили как активного участника борьбы с фашистскими оккупантами.

В эти минуты, помимо Генки, никого не было в доме. Отчим Генкин — Громов-Нуждин отправился на шахту, где не столько работал, сколько присматривался и прислуживался, выявляя людей, которые могли быть ненадёжны для новой власти, договор с которой он подписал. Но Генка ничего не знал об этом договоре, и серьёзно подумывал о том, чтобы рассказать отчиму о своём участии в «Молодой гвардии». Генка представлял, как отчим, узнав об этом, начнёт нахваливать его, и будет смотреть на него уже совершенно другими глазами — как на героя…

Итак, Генка убивал время, перелистывая книжные страницы, и вдруг подскочил. Книга выпала из его сильно дрогнувших рук, и грохнулась об пол. Дело в том, что во входную дверь раздался стук. На Генкином лбу тут же выступили капли пота. Ему сразу стало жарко, огнём полыхнули в его голове мысли: «Кто это может быть? Может, полицаи? А запер ли я входную дверь? Да-да. Запер! И хорошо, что запер. Не стану я им открывать. Подумают, что нет никого дома, и уйдут…»

Но стук продолжался, и Генка осторожно, на цыпочках, стал подбираться к этой двери. Он остановился в нескольких шагах от неё, и не решался подойти ближе, будто бы полицаи могли схватить именно из-за того, что он сделает эти несколько шагов.

И тут из-за двери раздался голос Бори Главана:

— Гена, открывай, у меня к тебе важное дело!

И Почепцов повторил про себя это словосочетание «важное дело», и не стал открывать Главану. От того, что пришёл Главан ему стало ещё страшнее, чем, если бы пришли полицаи. С лихорадочной скоростью проносились в его воображении картины: вот он открывает Главану, а тот протягивает ему автомат, и говорит: «Ну что, Гена, пришло наконец время, чтобы доказать свою верность Родине. Сейчас устроим нападение на… вражью тюрьму! Будет жаркий бой, но мы должны освободить наших попавших в плен товарищей». И дальше воображал Генка: вот пойдут они к тюрьме, будет бой, в котором его тяжело ранят, захватят в плен, и отнесут в тюрьму, которую подпольщикам так и не удастся захватить. И там, в тюрьме, подвергнут его страшным мученьям…

Стук в дверь повторился, и вновь раздался голос Главана:

— Гена, ну я же знаю, что ты дома. Открывай скорее…

Тогда Почепцов медленно начал пятиться. Он отступал в свою комнату, так как в ней ему казалось надёжнее.

Но вот скрипнула под его ногой половица. Генка аж похолодел, а сердце его сжалось с такой болью, что он испугался ещё и тому, что оно вообще может остановиться.

Несколько мгновений он, болезненно-бледный, стоял, дрожал, и думал: «Ну только бы он не услышал, как эта дурацкая половица скрипнула… только бы не услышал…»

Вроде бы, стук больше не повторялся. Тогда Генка медленно вернулся в свою комнату, осторожно прикрыл дверь, и, прижавшись к ней ухом, начал слушать.

И тут вновь стук! На этот раз за его спиной, в окно его комнате!

Почепцов едва не лишился чувств от ужаса! Ведь он забыл занавесить оконце, и его было видно с улицы. Оглянулся. К окну прильнул, и глядел прямо на него Борис Главан. Вот руками сделал жесты, чтобы Генка открыл входную дверь.

Генка улыбнулся страшной, вымученной улыбкой, и бросился открывать. Через несколько секунд Главан вошёл в его комнату.

— Почему не открывал? — спросил он сурово.

— Думал, полицаи, — усталым, от нервного перенапряжения голосов ответил Генка.

— Ведь я же кричал тебе, — укоризненно покачал головой Главан.

— Но я, честное слово, не слышал, — выдавил из себя искренние нотки Почепцов. — Со слухом у меня плохо. Наследственное.

— Да что с тобой? — внимательно смотрел на него Боря. — Ведь на тебе лица нет. Неужели…

— Нет-нет, ты не подумай, что я испугался, просто плохо себя с утра чувствовал.

Сказав это, Почепцов подумал, а не сослаться ли на то, что он вообще приболел и не сможет выполнить «важное дело». Но тут же опять испугался, — в этот раз того, что Главан посчитает его таким эдаким немощным, и его, как человека больного, исключат из борьбы, и он уже не сможет общаться с этими интеллигентными ребятами. И тут же возникла следующая фантазия, от которой Генка испытал чувства уже едва ли не панические. Почему то ему казалось, что если он не будет участником «Молодой гвардии», так его загребут работать в полицию. И в этом его ужасало не то, что он будет служить гитлеровцам, а то, что его будут окружать грубые, матерящиеся существа, которые, может быть, будут обижать его, Гену Почепцова…

И вот Генка вновь выдавил из себя насильственную, страшную улыбку, и, опять-таки не глядя на Главана, произнёс:

— Но теперь я уже поправился и готов исполнить то важное дело, которое вы мне поручаете.

И Борис Главан, которому вовсе не хотелось подозревать Почепцова в такой презренной трусости, а искренне хотелось видеть в нём надежного товарища, тоже улыбнулся, и сказал:

— Вот что, Гена. Вопрос: найдётся у вас большая белая простыня?

— Да. Найдётся, — подумав немного, ответил Почепцов.

— Вот и замечательно. Тогда держи…

И Главан достал из-за пазухи баночку, наполненную густой, алого цвета жидкостью, тут же пояснил:

— Это реактив. Размешаешь его в воде, и спустишь туда свою простыню. Продержишь три часа; затем — вынимай, дай ей хорошенько просушиться. И всё — будет алое полотнище, наш флаг; и никакой дождь уже этот алый свет не смоет.

— Ну а что мы дальше будем с этим флагом делать? — робко спросил Почепцов.

— В канун праздника Великого Октября повесим его на видном месте.

— Ага, — кивнул Почепцов.

— Выполнишь?

— Спрашиваешь. Конечно же, выполню, — вполне искренне ответил Почепцов.

Вскоре после этого Главан ушёл, и Генка вновь оставался в одиночестве. Истомлённый от постоянного напряжения, он тяжело вздохнул, и медленно уселся за стол.

Повертел в руках баночку с красителем, и тут вновь ему стало очень страшно. Он думал: «Это ж надо, какое мне страшное задание поручили. Наверное, кроме меня, никто из подпольщиков, на такое и не способен. Все, кроме меня, от такого страшного дела отказались. И кто только такое безумие придумал: флаги красные развешивать, когда город оккупантами захвачен. Ведь меня почти наверняка поймают, когда я на эдакое видное место буду забираться, и самого меня повесят, другим в устрашение. Но как же избежать этого? Ну, конечно же, не надо флаг делать! Но ведь стану спрашивать, почему не сделал? И что же им ответить, чтобы они меня в трусости не обвинили. Ведь я вовсе не трус, а просто, в отличии от них, рассудительный человек. Сослаться на то, что я был болен? Нет-нет, неуважительная причина. А скажу ка я, что реактив был недоброкачественным. Мол, опустил в него простыню, а она окрасилась в какой-нибудь тускло-розовый цвет. Попросят меня ту простыню показать, а скажу, что, как раз в это время к нам заходит полицай, и орёт на меня, что это я делаю. Ну, а я ему отвечаю: своё бельё стираю. Тут полицай и приказывай: давай-ка поскорее его достирывай, выжимай, пакуй, да отдавай мне, а будешь перечить — все зубы вышибу… В этом месте своего рассказа я улыбнусь, и скажу ребятам: «И хорошо ещё, что реактив недоброкачественным попался, а то бы полицай смекнул, что к чему, а так забрал эту розовую тряпку и убрался…» Да-да, так вот и расскажу им…»

Подобные рассуждения привели Генку Почепцова во вполне добродушное настроение. Он распахнул окошко и вылил реактив на землю. Затем выбрал в своей комнате такой угол, чтобы его ненароком не увидел бы кто-нибудь с улицы, и продолжил убивать своё время, видимостью чтения.

* * *

Накануне праздника Великой Октябрьской революции погода испортилась, но эта плохая погода была как раз на руку подпольщикам. Тёмные, клубящиеся тучи стремительно летели по небу, и падал из них холодный, крупный дождь. Завывал, раскачивая уже лишённые листьев ветви, ветрило. Но особенно шумно было в степи, где уже ссохшиеся, лишённые жизни цветы и травы, шелестели своими мёртвыми голосами — словно бы заклятье напевали.

В эту ночь полицаем вовсе не хотелось выходить на обычное дежурство. Да — погода была отвратной… И, помимо того, полицаи знали, годовщину какого праздника должны были отмечать на следующий день люди. И, несмотря на то, что полицаи как и всегда напились, им страшно было ходить по затенённым улицам. И это, несмотря на то, что стараниями Соликовского, Захарова и нескольких специально прибывших по этому поводу ответственных немцев, их ряды значительно увеличились. Но полицаям казалось, что эта страшно воющая буря — заодно с их врагами, с Советскими людьми, им казалось, что из этого воющего ветром мрака начнут набросятся на них мстители…

И только вопли их начальников, которые и сами то не хотели выходить в эту страшную для них ночь, заставляли полицаев всё же выбираться на улицу…

Но и на улице они не расходились по обычным своим уличным маршрутам, а кучковались все вместе, в видных местах.

Ребята из посёлка Краснодон собрались вывесить несколько флагов. И двоим из них: Саше Шищенко и Грише Щербакову было поручено вывесить их на крыше комендатуры.

И именно Саша Шищенко порекомендовал Гришу Щербакова сначала своему старшему брату Михаилу, а потом и Коле Сумскому. И хотя Щербаков был беспартийным, поселковые подростки знали его как парнишку делового, работящего; такого человека, который никогда не думал о том, как бы заграбастать себе побольше всяких жизненных благ, а настойчиво и честно работящего на шахте. И когда у Гриши спросили, хочет ли он бороться против немцев, то он просто и честно ответил, что он желает с ними бороться, просто потому, что образ жизни который они ведут, и который они навязывают — это неприемлемый, преступный образ жизни.

С виду же этот Гриша Щербаков был худым, но жилистым парубком, с вытянутым лицом, которое казалось загорелым даже и в зимнюю пору оттого, что в поры его кожи уже въелась угольная пыль. Грише никогда не доводилось говорить признаний в любви, или же подобные признания выслушивать, но он чувствовал, что у него романтичное сердце, и ему очень хотелось влюбиться в какую-нибудь девушку. И он даже решил, что когда закончиться война, он обязательно влюбится, но сначала приготовит и выучит торжественную речь, которую, по его разумению, надо было говорить девушке, когда в неё влюбляешься…

Итак, Гриша изготовил красное знамя вместе с Сашей Шищенко, и, так как это было его первое задание для организации, то он очень волновался, и даже приготовился совершить какой-нибудь героический поступок, чтобы доказать, что он готов вступить в ряды «Молодой гвардии»..

Ну а Саша Шищенко, заранее подговорил своего старшего брата, а потом и Колю Сумского, чтобы именно им доверили вывесить флаг на самом видном в посёлке месте, над зданием комендатуры…

И вот теперь Гриша, который бережно нёс свёрнутое знамя, и Саша пробирались по шумным из-за ветра и хлюпающей под ногами грязи к зданию комендатуры.

Время от времени они останавливались, и вслушивались — ведь в вое ветра им слышались голоса. Они понимали свою ответственность перед организацией и перед народом и поэтому были очень осторожно.

Но вот Гриша проговорил своим несильным, из-за того что он вообще мало разговаривал, голос:

— Жаль, что брат Михаил твой мало участия в наших делах принимает.

— Жаль… — кивнул, сосредоточенно глядя вперёд, Саша.

— А ведь он самый старший среди нас. Ему двадцать пять уже.

— Да, — кивнул Саша, и так тихо, что Гриша едва его услышал, добавил. — Ведь он ответственный партийный работник. И его только по счастливой случайности до сих пор гестапо не захватило. Но на улицах ему лучше не появляться.

— Даже и сейчас?

— А сейчас то уж и подавно. Ведь, если схватят — не помилуют, не выпустят. А вообще, у меня такой замечательный брат, ты Гриш не представляешь! Столько светлых воспоминаний детства у меня связано с ним. Он очень много занимался со мной: и книжки мне читал, и рисовать учил. В общем — я за своего брата жизнь готов отдать…

Но тут Гриша Щербаков сжал Сашу чуть повыше локтя, и дёрнул к стене ближайшего дома. Они вжались в эту мрачную, холодную стену, а то место, где они только что шли, высветил луч электрического фонаря.

Поблизости прогремели голоса пьяных полицаев, затем — отдались, но не пропадали полностью.

Ребята сделали ещё несколько осторожных шагов, и выглянули из-за угла. И они увидели здание поселковой комендатуры. Возле этого здания прохаживались сразу несколько полицаев, ещё штук шесть их сидело под навесом, на крыльце. Два угрюмых, продрогших полицая стояли возле стены, и вполне могли увидеть Сашу и Гришу; но эти полицаи просматривали ту небольшую площадь, которую юным подпольщикам надо было перебежать, чтобы оказаться возле здания комендатуры.

Но подобраться к комендатуре незамеченными, а уж тем более — взобраться на её крышу, вывесить на ней красное знамя, а затем благополучно убежать — это оказалось совершенно невозможным делом.

Ребята не знали, что за несколькими часами ранее в комендатуру приехал важный немецкий лейтенант, которому было поручено разобраться с некоторыми местными бюрократическими делишками, и этот вражий лейтенант, очень опасаясь за свою жизнь, распорядился выставить возле комендатуры усиленную охрану…

Саша Шищенко проговорил мрачно:

— Что ж, похоже у нас не получиться.

— Да как же это — не получится? — тихо, но с большим протестом проговорил Гриша Щербаков.

Ведь это было его первое и такое ответственное задание: он даже и не представлял, как он будет глядеть в глаза своих товарищам, когда скажет: «А у меня ничего не получилось!».

И Гриша проговорил упрямо:

— Мы должны вывесить знамя.

— Ты что же — на рожон полезешь, да? Наверное, в застенке хочешь оказаться.

— Нет, не хочу. Но задание мы должны выполнить.

— Должны, конечно — должны, — вздохнул Саша Шищенко, — Только вот с комендатурой у нас точно ничего не получится. Но ведь есть и другие места.

Тут глаза Гриши Щербакова вспыхнули счастливейшим светом, и он сказал:

— Точно! И я уже придумал, где мы вывесим… ну, пойдём отойдём, и я тебе скажу…

И они отошли на соседнею улочку, где уже не было слышно полицаев, а только выл ветер, да шумел в грязи крупный, холодный дождь. И Гриша проговорил:

— Они, дураки такие, здания охраняют, а до природы им никакого дела нет.

— До природы? — растеряно переспросил Саша.

— Ага, — кивнул улыбаясь Гриша. — Сейчас я говорю про наш парк, и про самое высокое дерево в нём — про наш дуб…

Дело в том, что на окраине посёлка Краснодон был устроен небольшой парк. Деревья в этом парке были такими же молодыми, как и сам посёлок, но выделялся среди них дуб.

Этот дуб поднялся из земли ещё до рождения посёлка Краснодон, он был самым древним и самым высоким деревом в округе.

Они стремительно шли, едва ли не бежали в сторону парка, а Гриша говорил:

— Ты останешься внизу, будешь караулить, ну а я вскарабкаюсь на самую высоту и привяжу там флаг. Его со всего нашего посёлка будет видно. Правда ведь, здорово?

— Да, неплохо придумано, — кивнул Саша. — Вот только вопрос: сможешь ли туда залезть?

— А почему же — нет? Ведь я и раньше по его ветвям карабкался. В общем, за меня не волнуйся. Я докажу, что я достоин служить своему народу!..

И вот они оказались в парке. Если бы друзья так хорошо не знали его, то заблудились бы в нём. Но вскоре они вышли к древнему дубу, который, подобно сказочному богатырю-великану возвышался над ними, и гудел своими многочисленными, могучими ветвями.

Щербаков, понимая, что при подъёме ему придётся во всю использовать и руки и ноги, привязал знамя к груди.

Саша Шищенко остался на земле, а Гриша начал карабкаться. Это оказалось нелёгким делом: ведь гладкие ветви совершенно промокли, и руки соскальзывали с них — трудно было удержаться. Но Гриша понимал, что нельзя останавливаться, а надо двигаться стремительно, рассчитывая только на свою ловкость и инстинкты.

Он хватался за очередную ветвь, подтягивался, вновь хватался за ветвь; иногда руки соскальзывали, тогда обхватывал очередную ветвь ногами, и вновь подтягивался.

Гриша уж и сам не помнил, как добрался до вершины; но вдруг понял, что находится на огромной высоте; и что окружают его уже не слишком толстые, верхние ветви. Здесь ветер был особенно силён, а до стремительно проносившихся над его головой туч можно было, казалось, дотянуться руками. Юноша видел и здание поселковой комендатуры. Оно было высвечено электрическим светом, а весь остальной посёлок словно бы тёмным одеялом накрылся.

Гриша согнул свою сильную руку рабочего в локте — обхватил ею вершину дуба, а второй, дрожащей от холода рукой, начал отвязывать от своей груди знамя. Нелёгким это оказалось делом, и ещё сложнее оказалось привязать знамя к вершине дуба. Несколько раз Гриша едва не срывался вниз, и каждый раз ему всё думалось: «Может, хватит? Может, пора спускаться? А то я совсем окоченел?». Но тут же одёргивал себя: «Надо выполнить это дело со всей возможной ответственностью! Ведь это красное знамя, и завтра его увидит весь наш посёлок!»

Наконец, ему показалось, что лучше знамя уже не привяжешь, и только после этого начал спускаться.

Спускался долго, а земли всё не было видно; и он не мог видеть, как много ему ещё оставалось спускаться. Вот выкрикнул:

— Эй, Сашка!

Но, если младший Шищенко что-нибудь ему и ответил, то Гриша всё равно не услышал этого ответа, потому что уж слишком сильно завывал окружавший его ветрило.

Между тем, Гришины руки уже очень устали. Уже несколько раз он почти срывался и только в самое последнее мгновение, только благодаря ловкости своего здорового, молодого тела ему удавалось удержаться.

Вот он перебрался на очередную ветвь, крепко обхватил её одной рукой, а второй рукой пошарил в темноте, дотянулся до ближайшей, расположенной под ним ветви, вытянулся к ней, попытался ухватиться, но его рука соскользнула, он взмахнул второй рукою, попытался за что-нибудь ухватиться, но… не смог и полетел вниз. Выкрикнул короткое: «А!», и тут же его подхватил Саша Шищенко. Оказывается, Гриша Щербаков сорвался с ветви уже совсем близко от земли.

— Как же я за тебя волновался! — воскликнул Саша. — Так много времени прошло! Я уж думал, ты не вернёшься! Ну, прикрепил?

— Ага? — кивнул Гриша, и тут же проговорил. — Ну, а теперь бежим, да?

— Зачем же бежать? Чего бояться? — усмехнулся Саша.

— А ведь твоя правда. Это пускай эти гады немецкие, да псы продажные — полицаи от нас бегают. Ух, Сашка, не поверишь: хоть и тяжело мне было по этому дубу лазить, а чувствую я сейчас такой подъём сил, что готов к новым заданиям. Дайте мне сотню флагов, и я их на всех видных местах нашего посёлка вывешу. Пусть все знают, кто здесь хозяева!

И счастливые, сознающие, что сделали доброе дело, Саша Шищенко и Гриша Щербаков направились к своим домам. Всё ещё бушевало осеннее ненастье, но для них, и для их товарищей, многих из которых они и не знали, но которые тоже входили в состав «Молодой гвардии» и вывешивали в эту ночь флаги — эта погода казалось прекрасной, они были дружны с этой бурей, и грозные вихри выли не только в этом тёмном воздухе, но в их пламенных сердцах.

* * *

На школе им. Ворошилова и шахте 1-бис вывесить флаги было поручено группе Сергея Тюленина в составе 5 человек — Вали Борц, Дадышева, Остапенко и Юркина. На здании бывшего рай-потребсоюза Любе Шевцовой и Тосе Мащенко. Флаги были сделаны частью из белых наволочек, окрашенных в красный цвет, большей же частью были пошиты из красных косынок. Дома они были прикреплены к древкам.

Ненастье облегчило работу молодогвардейцев. Флаги на всех зданиях были прикреплены веревками к трубам, за исключением здания райпотребсоюза, где Люба Шевцова и Тося Мащенко, разобрав черепицу, прикрепили древко к перекрытию.

Флаги висели до 8–9 часов утра, и многие краснодонцы, которые спозаранку шли на работу видели их, и радовались. Некоторые женщины даже плакали украдкой, и думали: «Вот ведь — не забыли о нас, родненькие».

Дольше всех провисел флаг на самом высоком парковом дереве, и этот гордый алый флаг видел весь посёлок Краснодон. Только под вечер один молодой полицай смог взобраться и сорвать знамя.

Ещё дольше провисел флаг над зданием рай-потребсоюза, где Люба Шевцова и Тося Мащенко, разобрав черепицу, прикрепили древко к перекрытию. Этот флаг полицаи умудрились снять только через сутки.

Всего было вывешено 15 флагов, а к трём из них прикреплены были таблички «заминировано», так что полицаи не решались к ним подойди, и только пулемётной очередью, да и то не с первого раза удавалось полицаям подрезать древки.

Вывесили флаг и в посёлке Первомайка, но без участия Генки Почепцова, который рассказал придуманную им историю, и которому поверили, потому что рассказывал он искренне. Этот первомайский флаг сделали девушки: Уля Громова, Майя Пегливанова и Шура Бондарёва — сшили его из своих косынок, и сделали это так ловко, что со стороны он казался целым полотном.

В праздник Великой Октябрьской революции, жители Краснодона и прилегавших к нему посёлков, могли видеть не только красные флаги, но и вывешенные на столбах или же просто заброшенные в их огороды листовки, которые не были, как прежде, написаны от руки, но напечатаны. И пусть буквы были разных размеров, пусть и само качество печати оставляло желать лучшего, но главное было то, что они были именно напечатаны. И жители, говорили потихоньку, озираясь — высматривая, нет ли поблизости полицаев:

— Ну вот. Значит, есть у Них уже и типография…

Эти листовки были напечатаны в доме Жоры Арутюнянца, в том самом потайном помещении, где прошло первое совещание штаба будующей «Молодой гвардии».

Ну а буквы были такими разными, потому что их приходилось отыскивать среди развалин типографии газеты «Социалистическая родина». И в первую листовку набирали в ночь накануне великого праздника. Помимо хозяина дома, присутствовали: Витя Третьякевич, Ваня Земнухов и Вася Левашов…

Глава 35

Сквозь огненные дни

После праздника Великой Октябрьской революции минуло несколько дней…

Пьяные полицаи шастали по городу, а где-то за их спинами маячила высоченная фигура Соликовского, которого припекало немецкое командование, и который в эти дни был особенно зол.

Соликовский орал на своих подчинённых, и при всяком удобном случае занимался рукоприкладством. Он жаждал поскорее схватить тех, кто смел противиться его воли: вывешивал флаги и листовки, и сломить их, но пока что все его усилия были тщетны. Полицаи наугад хватали лиц, которые казались им подозрительными, тащили их в полицию, там избивали, или же просто сажали в камеры и морили голодом; но потом, выпускали этих людей, потому что не было никаких доказательств их вины.

Ну а «Молодая гвардия», в распоряжении которой было теперь несколько работающих приёмников, наладила регулярный выпуск листовок, в которых извещало гражданское население об успехах Советской армии в ходе Сталинградской битвы. В ряды подпольщиков вливались всё новые и новые члены: ребята и девчата, которые уже не могли терпеть зверства оккупационного режима и жаждали бороться.

Собирали оружие, готовились к военным операциям.

И так получилось, что цели организации и цели родителей Земнуховых, которые об «Молодой гвардии» ничего не знали, совпали.

Ванин отец, Александр Фёдорович в эти дни совсем расхворался; лежал на своей кровати, и почти не поднимался. А много ли мог настолярничать Ваня, который так занят был подпольной деятельностью, и, если и появлялся дома, то только для того, чтобы провести очередное совещание.

И вот родители Александр Федорович и Анастасия Ивановна подозвали своих детей: Ваню и Нину, и сказали, что надо бы сходить в село Новоалександровское, где, как им удалось узнать от захожего человека, проживает их старый знакомый, который не прочь был бы прикупить у Земнуховых некоторые вещи из их домашнего скарба.

И в тот же день в штаб «Молодой гвардии» поступило известие о том, что проживающая в Новоалександровке активная комсомолка Клавдия Ковалёва не только желает вступить в «Молодую гвардию», но и припрятала у себя на огороде несколько автоматов, подобранных ей в степи ещё летом, в период наиболее ожесточенных боёв. Помимо того, Клава вела агитационную работу среди Новоалександровской молодёжи.

В общем, Ване было поручено посетить это село, установить связь с Клавдией, и вывести оружие…

* * *

Всего на пару дней должен был отлучиться Ваня Земнухов из Краснодона, но так как в эти дни он вынужден был разлучиться с девушкой, о которой он думал чаще, чем о ком-либо ином; с девушкой, которой он посвящал стихи, то и эта разлука и ему, и ей казалось очень долгой; и в чём то даже трагичной.

И эту трагичность подчёркивала ещё и погода: над степью донецкой летели тяжёлые тучи. И из туч этих вырывался снег; летел стремительно на леденистых крыльях ноябрьского ветра; и, долетая до земли, не успевал растаять полностью. И обмёрзшей, помертвелой земле лежала какая-то сероватая, унылая вуаль, то ли из снега, то ли из грязи.

И всё же, когда двое любящих друг друга: Ваня Земнухов и Уля Громова — встретились на окраине городского парка, а было это в ту пору, когда ранние осенние сумерки уже объяли землю, им показалось, что вновь настали счастливейшие дни, когда не было ни войны, ни врагов, но сияло нежное весеннее солнце.

Они взялись за руки, и стремительно пошли по одной из парковых дорожек. Но им самим казалось, что они идут очень медленно, а надо бы передвигаться с такой же скоростью, что и ветер, который выл, скрипя подмороженными древесными ветвями…

И вот Ваня остановился, прокашлялся, и проговорил торжественным, но очень искренним голосом:

— Ульяна, по случаю того, что мы на некоторое время должны будем расстаться, я написал тебе стихи…

И он достал из кармана лист, на который аккуратно переписал чистовик своего нового стихотворения.

Но, так же как и при чтении клятвы вступающего в «Молодую гвардию», Ваня, декламируя это стихотворение, не смотрел на лист, потому что он выучил это стихотворение наизусть:

Не ищи меня, милая, в парке,

Не ищи ты в ночной тьме,

А найди ты в природе подарки

И память храни обо мне.

Не сердись ты, моя дорогая,

Что оставил тебя я одну.

Мысль высокая, мысль молодая,

Давно душу терзает мою.

К тебе же приду я, вернуся,

И увижусь с тобою я вновь,

На тебя издали нагляжуся,

Чтоб кипела во мне моя кровь,

Чтобы сердце сильнее забилось,

И румянец лицо бы покрыл,

Чтоб прошедшее мною забылось,

И сильнее тебя я любил.

Ваня продекламировал это стихотворение спокойным, звучным голосом, в котором затаена была огромная внутренняя энергия. Он нисколько не смущался потому, что был совершенно уверен в правоте того, что он написал.

И Ульяна просияла, пожала его руку, и проговорила:

— Я буду тебя очень ждать…

* * *

С тех самых пор, как полицаи казнили Владимира Петрова, его сын Виктор Петров не знал покоя. Да — он вступил в «Молодую гвардию»; он выполнял различные задания штаба, но всего этого казалось ему чрезвычайно мало; он знал, что успокоиться только тогда, когда ни одного врага не останется на родимой, любимой земле.

Витина мать не могла и дальше выносить проживания в Большом Суходоле, так там всё слишком ясно напоминало о погибшем муже, и каждый день становился для неё мукой нестерпимой. Так что вскоре они переехали в хутор Герасимовку, где Витя, по указанию штаба подпольщиков, устроился работать в школу, учителем немецкого языка. Это позволяло ему проводить антигитлеровскую пропаганду среди молодёжи…

Как то раз его вызвали в местное отделение полиции, для того чтобы всучить фашистские брошюрки, для последующего распространения их среди учащихся.

Витя вошёл в большую избу, в которой прежде располагался поселковый сельсовет, а теперь на стенах, вместо красных флагов висели портреты фюрера; и, как казалось, буквально из каждого угла доносилась вражья ругань…

Староста был занят, и Вите пришлось ждать. Он уселся на лавке, напротив двери, из-за которой доносилась немецкая ругань, голос переводчика и заискивающий голос старосты сжал кулаки, и думал, почему же время тянется так медленно, и он не может прямо сейчас же вступить в борьбу с этими гадами…

Наконец дверь распахнулась, и оттуда вышел раскрасневшийся, вислоухий немецкий офицер. Одновременно в избу вошёл другой немецкий офицер, на лице которого не было совершенно никаких предмет, чтобы его возможно было описать.

Эти вражьи офицеры быстро заговорили, и из их сбивчивой речи Витя понял, что через два дня вечером они, вместе с каким-то своим приятелем, тоже немецким офицером, собираются переезжать в село Гундоровка, где намечалась у них большая попойка.

И с того времени, как Витя это услышал, и до того мгновения, как он, пройдя стремительным своим шагом более десяти километров, вошёл в домик к Анатолию Попову, одна жажда отмщения и двигала им.

Виктору повезло: оказалось, что Попов был дома, хотя, вообще-то, в эти дни Анатолий чаще всего не сидел дома, но выполнял самые разные задания организации; а уж если и заходил домой, то затем только, чтобы написать очередную порцию листовок…

И вот Виктор рассказал то, что было ему известно.

Анатолий выслушал его внимательно, и спросил:

— Что ж, я так понимаю: ты предлагаешь устроить засаду?

— Совершенно верно, — мрачным голосом пророкотал Виктор, и добавил гневно. — И убить этих гадов из засады…

Про этот разговор с Петровым Анатолий в тот же день рассказал Виктору Третьякевичу и тот, выслушав его, утвердил план нападения на машину с немецкими офицерами.

Помимо Петрова и Попова в этой операции должен был участвовать и Дёма Фомин, юноша чрезвычайно энергичный, и боевой которого недаром называли «Серёжкой Тюлениным из Первомайки»; а также Вася Бондарёв…

* * *

Так как машина с вражьими офицерами должна была проезжать из Герасимовки в Гундоровку вскоре после обеда, то Васе Бондарёву, равно как и остальным, участвовавшим в этой операции Первомайцам надо было выходить из дому совсем рано.

И Вася проснулся, протёр глаза, и, зевая, прошёл на кухоньку, где, оказывается, уже поджидала его сестра Шура, которая уже приготовила ему завтрак, столь хороший, сколь вообще можно было приготовить из скудных запасов бедного семейства Бондарёвых. И Шура Бондарёва, которая тоже была участницей «Молодой гвардию», ещё накануне просила у брата своего, чтобы и ей было дозволено принять участие в этой операции. Но Василий отвечал:

— Не женское это дело на машины со вражьим офицерьём нападать.

— Быть может, вам понадобиться медицинская помощь…

— Нет, нет. Всё у нас пройдёт гладко, — заверял её Василий.

И вот теперь, на кухоньку, где Вася, поблагодарив свою сестру, быстро начал кушать, заглянул самый младший из Бондарёвых — маленький Митя: худенький мальчик, с ясными, добрыми глазами.

Он, одетый в одну майку и трусы, подошёл к столу, и, глядя прямо в глаза своего старшего брата, вымолвил:

— Послушай, Васенька, а ведь я знаю, что ты партизан…

— Тс-с, — прошептала Шура.

Тут Митя Бондарёв зашептал совсем тихо:

— Конечно же я понимаю, что надо быть осторожным. Но вы не бойтесь, я вас не выдам. Правду говорю. Вот если меня даже пытать станут: всё равно не выдам…

Тогда Шура проговорила жалостливым, нежным голосом:

— Ну что ты, Митенька, такое говоришь? Конечно, никто тебя пытать не станет. Вот придут наши и заживём мы как прежде, и даже ещё лучше…

Тут Митя обратился к старшему брату:

— Вася, ну я тебя очень прошу: возьми меня с собой на сегодняшнюю боевую операцию…

Василий нахмурился и проговорил:

— Ну, кажется, здесь ничего нельзя держать в тайне.

— Извини, пожалуйста, я под дверью подслушал, — вздохнул Митя.

И Вася Бондарёв понял, что сейчас Митя начнёт умолять, чтобы дозволили ему, Мите, поучаствовать в деле, потому что, мол, и он, Митя, уже почти взрослый.

Тогда Вася вздохнул и проговорил твёрдым голосом:

— Вот что я тебе скажу: ты, конечно, храбрый парень, но о матери своей, кажется, совсем не думаешь…

Дело в том, что мать Бондарёвых, Праскофья Титовна, уже пожилая женщина — добрая и сильная духом, в глазах своих носила ту глубокую печаль, ту неутешную тоску, которую носит в себе всякая мать, потерявшая своих детишек.

1918 голодный, военный и лихой, навсегда отобрал у неё, тогда ещё совсем молодой матери двоих детишек; и до сих пор вспоминала она их, и часто в глазах её слёзы видны были. А уж как она любила тех троих, который нынче воспитывала! Как волновалась за них!

Всё это прекрасно знал и понимал, несмотря на свои детские годы Митенька, и поэтому теперь вздохнул, и проговорил тихо:

— За мамой надо ухаживать, утешать её надо. Конечно, я так и сделаю. Но ты только возвращайся поскорее, братец мой старший.

Вася Бондарёв кивнул, и пододвинул к Мите те кушанья, которые ещё оставались. Он сказал:

— Вот: это ты и сам подкрепись, и маменьке оставь, ну а я пойду…

* * *

Они залегли в небольшой, прилегающей прямо к дороге балке: Толя Попов, как всегда романтичный, но вместе с тем и сосредоточенный, носящий в чертах своих некую глубокую духовную загадочность; Витя Петров, который сейчас думал только о мщении; Вася Левашов, который с чувством глубокой сыновей признательности вспоминал маму свою Праскофью Титовну; и коротко-подстриженный, энергичный юноша Дёма Фомин, которого недаром называли «первомайским Серёжкой Тюлениным».

Это был тот холодный ноябрьский день, когда присутствие зимы особенно явственно; когда, кажется, в любое мгновенье начнётся она — долгая, седая, холодная; но в тоже время, как и любое иное время, по своему очаровательная и долгожданная…

Ожидание затянулось. И, ежели поначалу ребята ещё переговаривались, то потом примолкли. И слышали они голос ветра, глубокий и печальный; задумчиво шуршащий в обмертвелых, приникших к холодной, смёрзшейся земле травах…

Вот Толя Попов немного приподнялся; и окинул своим мечтательным, полным поэтического вдохновения взором степь. А потом долго глядел он на небо. Небо было белёсым, словно бы бушевала там, в вышине могущественная снежная буря; а ещё — наплывала, клубясь, беззвучная и величественная тёмно-серая, почти серая туча…

Беспрерывно происходило в глубинах этой тучи некое таинственное движение; беспрерывно, но плавно преображалась она, порождая особые зимние фантазии…

И Толя Попов проговорил чуть слышно:

— А ведь и там, в небесах, происходит беспрерывная, неведомая нам работа…

Но тут Дёма Фомин зашипел на него:

— Тихо ты…

Анатолий Попов сразу приник к земле и прошептал:

— Что?

— Мне показалось, что двигатель машины ревёт, — тоже шёпотом ответил Фомин.

Но тут торжествующей и грозной симфонией взвыл ветер и, принесённые из тучи снежинки, неисчислимой своей ратью заполнили окружающее пространство. И этот, ложащийся на землю, снег уже не таял, а оставался светло-серым, но постепенно наполняющимся белизной ковром…

И из этого воющего пространства всё нарастала тревожная, дребезжащая нота порождаемая двигателем приближающейся вражьей машины.

А вот и сама машина: вдруг вынырнула из снеговой круговерти: чёрная, тщательно вымытая, и теперь передвигающаяся медленно — ведь из-за снежной бури видимость сократилась до двух-трёх десятков метров, да и на этих десятках метрах сложно было что-то разглядеть.

В машине находились трое немецких офицеров, которые были подвыпивши, и до этого сыпали пошловатыми шуточками, касающимися некоторой прослойки местных «барышень». А их водитель — тоже немец, хоть и следил сосредоточенно за дорогой, тоже время от времени ухмылялся, и вставлял свои замечания…

Но вот, когда началась буря, вся эта их пустая весёлость вдруг пропала; и на лицах офицеров и на лице их шофёра отразилась некая печаль, которая пришла из самых их глубин. Из тех мест, которые неподвластны рассудку — пришло это предчувствие неизбежной, предначертанной смерти…

Когда машина подъела совсем близко, Дёма Фомин приподнялся и метнул под её передние колёса гранату. Грянул до странности негромкий взрыв, от которого, однако же, машина подскочила, и с совершенно разбитым передом, тут же остановилась.

А Витя Петров, сжимая в руках автомат, уже выскочил на дорогу, и дал длинную очередь в лобовое стекло. Шофёр и один из офицер были убиты наповал; ещё один офицер, вытащил из задней двери своего раненного приятеля, и несколько раз вслепую выстрелил в сторону балки.

Одна из пуль просвистела возле головы Вити Петрова. Дёма Фомин перехватил его под локоть, и дёрнул к земле, приговаривая:

— Да что ж ты под пули лезешь?

— А я их не боюсь! — с яростным и мрачным выражением неудовлетворённой жажды мщения ответил Петров.

Вражий офицер выглянул из-за заднего бампера машины, хотел выстрелить в Петрова, который всё же слишком выступал из балки, но Толя Попов дал в его сторону автоматную очередь. Офицер отдёрнулся, но тут же выстрелил — пуля шмыгнула где-то возле самого плеча Петрова.

Но тут же Вася Бондарёв метнул ещё одну гранату. Ещё один взрыв — со звоном брызнули разбитые стёкла машины. Сверху на ребят посыпались смёрзшиеся комья вывороченной взрывом земли; а они уже поднялись, и бросились к искорёженной машине — обогнули её, готовые стрелять, но стрелять уже было не в кого, так как вражьи офицеры лежали мёртвыми, изуродованными; и вид поверженных врагов не доставил ребятам никакой радости; а только мрачно, и даже тошно им стало…

Не разговаривая, и даже не глядя друг на друга, забрали они оружие и окровавленную, пробитую пулями и осколками сумку с документами; после этого направились к Краснодону.

* * *

В Краснодоне и в окружающих его посёлках много разговоров было и о развешенных к празднику Великого Октября красных флагах, и о листовках, напечатанных типографским способом, и о нападении на машину с фашистскими офицерами.

И если поначалу, в августе, и в сентябре, появление листовок полицаи списывали на действия, так называемых «хулиганов», с которыми удастся управиться простыми административными действиями; то теперь и у самого последнего, отуплённого алкоголем полицая не оставалось уже никаких сомнений, что в городе и в его окрестностях действует мощная подпольная организация, или, возможно, партизанский отряд.

Соликовский, который вновь и вновь получал нагоняи от немецкого командования, которое не проживало в Краснодоне, но время от времени заезжало в этот городок, все эти дни ходил с лицом тёмным от внутреннего, адского гнева. Полицаи старались ничем его не прогневить, так как многие уже испытали его силу его громадных кулаков… Соликовский приказывал хватать всех подозрительных и тащить в полицию: в полиции этих людей избивали, но, так как не было никаких доказательств их принадлежности к подпольщикам, чаще всего выпускали…

А, между тем, диверсии продолжались; и чувствовалось, что подпольная организация, не только теряет, но и набирает силы.

…В один из мрачных, долгих вечеров, Соликовский сидел в своём ярко освещённом, но всё равно забрызганном кровью, и наполненном незримой, леденящей силой кабинете; и сжимал в огромной своей ручище большой мутный стакан с самогоном, который также был мутным…

Вот Соликовский выпил этот стакан, и подлил из стоявшей на столе бутыли ещё самогона; сжал стакан, и вдруг отшвырнул его к стене, так что разбился он на мелкие осколки… И проговорил Соликовский своим страшным, хрипловатым голосом:

— А-а, гадина! У-у, подлюка…

При этом он вспоминал свою жену, и сознавал, что сейчас же, с большим удовольствием, придушил бы её. В чём причина его ярости, Соликовский не знал. Ведь хотя он мог быть очень деятельным; мог даже реорганизовать полицию, но что касается ярости — то здесь он не отдавал никакого отсчёта в своих поступках: что и зачем он делал, было неведомо для Соиковского…

Но вот он стремительно поднялся из-за своего стола, и, подобный ожившему тёмному, сильно смердящему истукану стремительно прошёлся по своему кабинету, а затем — столь же стремительно выскочил в коридор.

Возле выхода из тюрьмы два услужливо-испуганно обратились к нему:

— Сопроводить вас до дому?

Соликовский заорал на них матом, а затем добавил, что никакого сопровождения ему не нужно; потому что это — его город.

И он вышел из полиции в одиночестве, на тёмные, заполненные воющим ветром поздней осени улицы.

В его затуманенном алкоголем сознании время от времени всплывал ужас перед тем неведомым, что таилось в этой темноте; но он тут же обнажал в безумной ухмылке свои жёлтые зубы, грозил кому-то неведомому кулаками, вновь и вновь выкрикивал бессвязные матерные ругательства, и продолжал своё стремительное движение…

* * *

Тем же вечером Боря Главан должен был перенести радиоприёмник, который сохранился у одной его знакомой девушки, в дом к Ване Земнухову. А Земнухов уже вернулся из села Новоалександровского, где познакомился с замечательной девушкой Клавой Ковалёвой, которая не только передала Ване несколько закопанных у них в огороде автоматов, но и пообещала организовать для борьбы молодёжь в их посёлке…

Борис и Ваня пробирались по улочкам: оба задумчивые, воодушевлённые. Борис думал о том, что война скоро закончится, и он продолжит образование в университете; а Ваня вспоминал Улю, к которой питал чувства самые нежные; а также Клавдию Ковалёву, которая, судя по всему, с первого взгляда влюбилась в него, но которой Ваня не мог ответить, потому что был влюблён в Клавдию…

Быть может потому, что все проходившие до этого операции «Молодой гвардии» завершались совершенным успехом, и Борис, и даже осторожный Ваня чувствовали себя в безопасности; почему-то им казалось, что полицаи просто не посмеют к ним приблизиться.

И вдруг перед ними оказался Соликовский.

Ребята остановились. Им казалось невозможным то, что они видят: этот, вдруг словно бы выросший из мрака безумный лик; эти выпученные глаза — такое могло привидеться только в кошмарном сне. И ребята замерли…

До этого они несли тяжёлый радиоприёмник по очереди, и теперь как раз настала очередь Бори Главана. И вот Соликовский схватил Борю за свободную руку, и тут же ткнул его под нос дулом пистолета, прохрипел с насмешливой торжествующей злобой:

— Ну что — попались?

В эти мгновения всё внимание Соликовского было устремлено только на Борю и на радио, а Ваня мог бы убежать. Но Ваня не побежал, потому что он чувствовал свою ответственность перед товарищем.

И Земнухов проговорил таким спокойным голосом, будто им ничего не грозило:

— Произошло небольшое недоразумение. Мы вам всё объясним.

Соликовский уставился на Земнухова и, продолжая ухмыляться, замысловато выругался. Затем добавил:

— В полиции вы всё объясните. Всё вспомните. А ну пошли!

И он, продолжая сжимать Главана за руку, потащил его к зданию полиции. Ваня Земнухов, на которого был наведен пистолет, шёл рядом, и спокойно говорил:

— Вскоре вы убедитесь, что ничего противозаконного не было.

— Разговорчики! — рявкнул Соликовский.

* * *

В тот же самый вечер Генка Почепцов метался по своей комнатке. Он прикусывал свои губы, он размахивал руками, и со стороны напоминал актёра разучивающего некую роль.

А дело в том, что ему немедленно хотелось совершить нечто героическое, чтобы его тут же начали нахваливать. Но дело в том, что ничего героического он так до сих пор и не совершил. И всё же ему очень-очень хотел, чтобы его похвалили…

И вот он решил похвастаться своим участием в подпольной организации перед своим отчимом Громовым-Нуждиным. Конечно, Генка не знал, что Нуждин подписал бумажку относительно своего сотрудничества с полицией. Но зато Генка помнил, что до войны Нуждин много хорошего говорил про Советскую власть…

И вот Генка уже вошёл в ту выцветшую, словно бы изнутри прогоревшую комнату, в которой обитал Нуждин. Комната была переполнена табачным дымом: сам Нуждин, подвыпивший сидел за столом и занимался тем, что очищал воблу…

Почепцов выпалил:

— А я вот с оккупантами борюсь.

Нуждин обернулся к нему и переспросил:

— Чего?

Генка ожидал, что его тут же начнут нахваливать, а поэтому был удивлён такой непонятливости. И он разъяснил:

— Дело в том, что я являюсь членом подпольной организации…

Нуждин замер, и широко округлившимися глазами уставился на своего пасынка. Он быстро-быстро думал, вспоминал: конечно же он знал, что и Соликовский, и Захаров, и Кулешов, наиглавнейшей своей задачей считали уничтожение подполья. Он знал, как ненавидели полицаи подпольщиков; и мысль, что ни кто-нибудь, а его пасынок является одним из подпольщиков, привела Нуждина в состояние столь сильного ужаса, что он просто отказался верить Генке. Ведь он был уверен, что если откроется, что он, Нуждин, проворонил такой факт, и что как бы с его попустительства пасынок совершал всякие диверсии, то ни только Генку, но и его, Нуждина, подвергнут страшным мученьям, а потом и казнят.

И поэтому он махнул на Генку рукой и проговорил негромко, так как всё ещё был очень напуган:

— Да всё ты брешешь!

— Правду говорю, — неуверенно ответил Генка.

— Лжёшь всё, — часто замахал руками вдруг раскрасневшийся Нуждина — его уже всего трясло.

И тогда Генка почувствовал, что всё то, что он сказал сейчас, говорить совсем даже и не надо было.

Так что он поспешил заверить своего отчима:

— Да это всё неправда.

И Генка убрался восвояси.

* * *

Земнухов и Боря Главан стояли в кабине Соликовского, куда, по такому случаю, был приглашён и Захаров, который, правда, и не выспался, и был зол и раздражён; ну и, конечно же, как и всегда был под хмельком.

Соликовский, ухмыляясь, кивнул на задержанных, и на радиоприёмник, который теперь валялся рядом с его столом. Когда они только вошли в кабинет, Соликовский вырвал рук Бори приёмник, и швырнул его на пол, так что теперь в нём, скорее всего, что-то сломалось.

Главан стоял с лицом сосредоточенным, мрачным и торжественным. Он уже готов был к мучениям, которым должны были, по-видимому, подвергнуть их палачи. Готов Борис был и к самой смерти. На все вопросы врагов, он готовился отвечать презрительным молчанием.

Лицо Земнухова выражало спокойствие и вдохновение…

А Соликовский, хищно ухмыляясь, прохаживался возле своего стола, и говорил, обращаясь к Захарову, который ожесточённо расчёсывал своё опухшее лицо, и что-то бормотал:

— Ты погляди на них! Ничего себе хлопчики? А?! Подпольщики!! — и он вдруг оглушительно заорал матом и хлопнул кулаком по столу. — Поймал! — прохрипел он. — Собственными руками поймал! А наши (он имел в виду служащих в полиции), ни на что не способны! — он вновь выругался матом, и обратился к Земнухову и Главану. — Ну живо выкладывайте, — тут вновь мат. — кто вас надоумил! Кто у вас главное…

И тогда Земнухов прокашлялся, и заговорил таким необычным для этой тюрьмы мягким и светлым голосом, что и Соликовский и Захаров, невольно обратили всё своё внимание к нему; и даже с интересом начали вслушиваться в то, что он говорил:

— Дело в том, — говорил Земнухов. — что этот радиоприёмник оставался у нас с довоенного времени.

— Чего-чего? — зашипел Соликовский. — А кто дозволил приёмники оставлять, а?

— В том то и дело, что у нас был рабочий приёмник, и мы его сразу, как и было положено, сдали, а этот — сегодня случайно в погребе нашли. Попробовали: вроде бы не работает. Ну и слава богу, что не работает — от греха то побольше. Понимаете меня, да, Василий Александрович?

То, что к нему обращаются по имени отчеству произвело на Соликовского большое впечатление. Стало быть, молодёжь Краснодона хорошо его знает, ну и уважает, стало быть.

А Ваня Земнухов немного глаза, и глядел в подбородок Соликовского, он боялся как-нибудь, ненароком выдать то, что на самом деле происходило в его душе. Ложь и притворство были отвратительны Ване, и он никогда не лгал ни родителям, ни друзьям, и это знали, и все ценили Ваню, за его честность. А здесь ему приходилось не просто лгать, но ещё и обращаться к существу, которого он считал гораздо ниже последнего копошащегося в навозе гада, с нотками почтительно-заискивающими. Но он боролся не только за свою жизнь, но и за жизнь Бори Главана, и за всю «Молодую гвардию». Поэтому Ваня проговорил всё это с той видимой искренностью, что и Соликовский и Захаров не смогли бы заподозрить неискренности.

Ваня говорил много, и очень убедительно; ему, по ходу его речи, пришлось несколько раз похвалить оперативность действий полиции, и особенно — начальника полиции Соликовского. Он заверил их, что найденный в погребе неработающий приёмник, они собирались выкинуть на окраине Краснодона; а также, если это было нужно.

Для полной убедительности, он должен был бы пригласить полицаев провести у них в доме обыск, но он не мог этого сделать, потому что при тщательном обыске и у него, и у Главана могли найти листовки.

…И всё же Ваня, чувствуя на себе, пожирающий взгляд безумных, выпученных глазищ Соликовкого понимал, что именно это приглашение и является тем необходимым дополнением, от которого его речь станет просто похожей на убедительную, а действительно убедительно.

И он без запинки произнёс:

— Вы можете сделать обыск у нас дома. Милости просим!

Соликовский прорычал нечто нечеловеческое, и начал надвигаться на Главана. Ваня перехватил взгляд Бори, и понял, что тот собирается наброситься на Соликовского; и каким-то непередаваемым движением всего своего лица, Ваня дал Главану знать, что этого то делать ни в коем случае нельзя, что нынешняя злоба Соликовского — это злоба разочарования, из-за того, что он обманулся, и схватил не подпольщиков, а просто каких-то глупых пацанов с неработающим приёмником.

Вот Соликовский вплотную подошёл к Главану, и вдруг, размахнувшись, нанёс ему сильный удар в челюсть, от которого Боря повалился на пол. Соликовский ещё пнул его ногой, и выругался:

— Ишь, щенки! Ну погодите жь! Вот всыплем вам плетей, тогда по другому запоёте! Ну а дома ваши мы вверх дном перевернём!

После этого, Ваня Земнухов и Борис Главан были брошены в камеру, где они просидели двое суток, томясь неведением о том, заходили полицаи в их дома, устраивали ли обыск…

И в дом к Земнуховым, и к Главанам действительно заходили полицаи, но, так как данные им указания были невнятными, но они устроили только поверхностный обыск, и забрали еду, а также те немногочисленные вещи, которые нашлись в этих домах, на расспросы родных отвечали, что их дети сидят в полиции, а за что сидят — это полицаям неведомо…

А что касается их товарищей по «Молодой гвардии», то они волновались не меньше, чем Ваня и Боря; они пытались узнать, нельзя ли подкупить полицаев, и организовать побег Вани и Бориса из тюрьмы, но, так как это могло только навредить их товарищам, решили пока что от этих замыслов отказаться.

А на вторые сутки Ваня и Боря без всяких объяснений были выпущены. У полиции не было никаких доказательств об их причастности к подполью, к тому же у Соликовского и его помощников появилось много новых дел…

Глава 36

Ветер воет…

После очередного собрания штаба «Молодой гвардии», которое прошло в мазанке Третьякевичей, было решено, что организация, численность которой уже приближается к ста членам, нуждается в постоянной базе; куда можно было спокойно, не таясь приходить, и обсуждать свои дела.

И решили, что таким местом может стать клуб Горького, который всё время от начала оккупации пустовал…

И вот уже Витя Третьякевич и Ваня Земнухов посетили немецкую управу, и с присущей им энергией убедили зевающего вражьего полковника, что клуб должен быть передан в пользование местной молодёжи; ведь там молодёжь можно занимать, ведь там можно агитировать…

Правда, ребята так и не разъяснили, о чём же они собираются «агитировать», но вроде бы и ясно было, что агитировать могут только за новый порядок, за фюрера.

Это дело было рассмотрено; несколько значительных рук подписали по этому поводу кой-какие бюрократические бумажки, поставлены штампы; и ребятам объявлено, что они могут взяться за организационную работу.

И Вите Третьякевичу, который руководил творческими кружками ещё до войны, во время своей учёбы в школе, взялся за это дело с присущей ему энергией, и вскоре уже клуб имени Горького наполнился юными, прекрасными голосами, среди которых было много голосов молодогвардейцев…

* * *

Всё для Ани Соповой было ново и неповторимо в эти ноябрьские дни сорок второго года.

Это были мрачные дни для её города, для её родных, для её страны, да и для всего мира. Но это были решающие дни. Под Сталинградом сошлись две великие силы, и, благодаря приёмникам, которые теперь находились в распоряжении «Молодой гвардии», ребята могли следить за событиями этой великой битвы…

И Аня с волнением, и с надеждой дожидалось каждой новой вести, оттуда, из-за линии фронта, от наших; но с ещё большим волнением и с надеждой вслушивалось она в то, что говорило её сердце. До этого ей много раз приходилось говорить «Люблю», но это слово она обращала она к матери, к отцу — вообще, к людям самым близким к её семье, но ещё ни разу не говорила это слово с тем значением, которым сияет оно между мужчиной и женщиной.

Но в эти мрачные, наполненные свистом леденистого, первый снег несущего ветра, она чувствовала в сердце своём такой ясный пламень, такую нежность, что иногда едва не задыхалась от охватывавших её чувств. И Аня чувствовала себя очень-очень счастливой. В эти дни она была счастлива больше, чем когда-либо.

И вновь, и вновь спрашивала она себя: «Неужели и ко мне пришло то чувство, о котором я столько читала у поэтов? Неужели я полюбила? Неужели — это навсегда? Ой, как бы я хотела, чтобы это было навсегда!»

Аня Сопова полюбила Витю Третьякевича; но между ними сохранились те отношения чистой и нежной дружбы, когда души так близки, что понимают друг друга не только с полуслова, но и от одного взгляда; но между которыми ещё есть некая недоговорённость, которая придаёт всему происходящему загадочную, поэтическую глубину…

Ветер выл, а по улочке Краснодонской возвращались, не обращая внимания на то, что их окружало, Витя Третьякевич и Аня Сопова. Они шли взявшись за руки…

И вот провидение вывело их на окраину города. Дальше уже начиналась степь; сияли, перемигиваясь, в небе яркие звёзды. И вдруг ветер умолк; стало тихо и торжественно.

Тогда Витя произнёс, шёпотом:

— Ты только посмотри, как звёзды перемигиваются.

— Будто бы разговаривают друг с другом… — вздохнула Аня…

* * *

Той же ночью Серёжка Тюленин пробирался по улочке. У него было задание: развесить листовки с радостной вестью — наши войска нанесли очередной удар по врагу в районе Сталинграда, и теперь гитлеровские мерзавцы едва ли оправятся.

Серёжка остановился, осторожно выглянул из-за угла. Вроде бы, на всей видимой протяжности соседней улицы никого не было видно. И тогда Серёжка достал из кармана очередную листовку, а также баночку с клейким веществом. И тут сзади — толчок.

Тюленину пришлось проявить всю свою выдержку, чтобы не вскрикнуть от неожиданности. Он резко обернулся, и, прежде всего, увидел белую полицейскую повязку.

Он выронил банку с клейким веществом — рука метнулась в карман за финкой. И тут знакомый, сильно заикающийся голос:

— С-сёрёж, эт-тж я.

— Олег, ты что ли?! — вскрикнул Тюленин, вглядываясь в лицо своего товарища.

И действительно перед ним стоял, наивно улыбаясь, Олежка Кошевой.

— И что ты? Не пойму… — нахмурился.

— Что? Что? — засмеялся Олежка. — Видишь — тоже листовки распространяю — и достал из кармана несколько листовок. — Ведь я ловко придумал с полицайской п-повязкой. А? Ну, с-скажи? Ведь, если даже и н-нарвусь на какой-нибудь полицайский патруль, так смогу отговориться. Скажу: вот — листовки с-срываю.

— Олежка, дурень ты! — в сердцах воскликнул Тюленин.

— Да что т-такое? — обиженно засопел Кошевой.

— А то, что я тебя сейчас едва финкой не пырнул.

— Н-ну т-ты это з-зря.

— Зря, не зря, а в сумерках я тебя сначала за врага принял.

Тут Сергей, видя, что Олег едва не плачет, несколько смягчился, и произнёс:

— Ну, а вообще — ты неплохо с этой повязкой придумал.

Довольный похвалой, Кошевой улыбнулся, и спросил тихо:

— Ну а в-вот, к-как ты д-думаешь: с-смог бы я всей организацией руководить?

— Что? — переспросил Тюленин.

— Да, л-ладно, ничего, — махнул рукой Кошевой, но по тому, как он раскраснелся, было видно, что на самом то деле это очень много для него значит.

* * *

Наступил новый день. И вновь выл, летя над Донецкой степью, холодный и вольный ветер.

А по улочкам посёлка Краснодон шла красивая девушка, с очень милыми, ласковыми чертами лица. Эту девушку звали Тоней Елисеенко. До войны ей уже довелось поработать: она преподавала в начальных классах школы № 25 посёлка Краснодона.

А теперь она вступила в ряды «Молодой гвардии», и часто общалась с Колей Сумской, Лидой Андросовой, Ниной Старцевой, Володей Ждановым и другими участниками «Молодой гвардии» из посёлка Краснодон…

Она шла по улочке; в окружении чёрных и белых тонов поздней осени, и несла в своей руке большую корзину. Под тканью лежала мёрзлая, порченная картошка, а под картошкой — патроны.

Тоне надо было сохранять независимый вид, и ей это, в общем-то, удавалось. Она думала о звёздах, о галактиках, о каком-то невообразимо прекрасном будущем мире. И при этом знала, что её могут в любое мгновенье остановить, схватить, подвергнуть мучениям и казнить. И Тоня была готова к этому. Глаза у неё были печальными и очень красивыми…

И когда её остановил один из местных, поселковых полицаев, он обратил внимание именно на эти глаза, и спросил беззлобно:

— Что такая грустная, аль милого потеряла?

— Нет, не потеряла, — спокойно ответила Тоня.

Полицай потупился, отступил на шаг, и спросил уже грубо:

— Что несёшь?

— Картошку.

Тоня приподняла ткань, под которой лежала картошка. Полицай приподнял несколько картофелин, поморщился брезгливо, и спросил:

— Зачем это тебе?

— Нам тоже надо питаться, — ответила Тоня.

Полицай приподнял крупную картофелину, под которой уже можно было увидеть патроны, и произнёс:

— Шла бы к нам машинисткой работать, не знала бы голода.

— Мне и так хорошо, — совершенно искренне ответила Тоня.

— Ну иди, — вздохнул полицай, которому было совсем не хорошо.

* * *

Наступила, наконец, и зима. Занесённый снегом Краснодон, лежал, словно уснувший, и укрывшийся мягкой шубой великан. Холодный ветер выл и выл; и сторонний человек был бы весьма изумлён, что возможен такой перепад температуры: после летней жарищи и духоты — этот холод, из-за которого невозможно долго находится на улице, но хочется поскорее укрыться в доме…

Родители Вити Третьякевича уже не могли так надолго уходить во двор, как прежде. И, когда к Вите приходили молодогвардейцы, то они либо уходили к соседям, либо же оставались на кухоньке, откуда были слышны были все разговоры. Но Витя вполне доверял своим родителям, и знал, что они не скажут о подпольщиках даже и самым близким, и вроде бы надёжным знакомым…

В один из первых дней декабря разговор зашёл о том, что уже давно наболело: о немецкой бирже труда.

Присутствовали: Серёжка Тюленин, Серёжа Левашов, Женя Мошков, Ваня Туркенич, Люба Шевцова, Уля Громова, и Ваня Земнухов, который пришёл вместе с Улей.

И Уля говорила:

— Все мы теперь знаем, что дела у немцев под Сталинградом — скверные. Они разбиты, началось отступление. И, отступая, они стараются угнать в проклятую Германию, как можно больше наших граждан. И на бирже содержатся обширные списки тех людей, которые по своим физическим параметрам оказались пригодными для фашистского рабства. И мы должны сжечь биржу…

На несколько мгновений воцарилась торжественная тишина. Но вот взвыл за стенами мазанки сильный ветер; и тут же внутренность этой маленькой комнатки словно взорвалась от наполнивших её голосов.

Все были не просто согласны с предложением Ульяны, — все чувствовали, что они готовы буквально подписаться под каждым её словом.

Больше всех, конечно, горячился Серёжка Тюленин. Он предлагал поджечь ненавистную биржу прямо в эту же ночь, пока их желание такое искреннее, пока они чувствуют в себе столько энергии…

Но Витя Третьякевич смог убедить его, что, всё-таки, надо немного повременить. Дело-то, очень ответственное: пожалуй, крупнейшее, из всех проведённых «Молодой гвардией» дел, и надо к нему хорошенько подготовиться; разработать, по крайней мере, план…

Непосредственно, к участию в операции, решили привлечь и Любу Шевцову. Ведь у неё был уже солидный опыт общения со врагами: и ей предстояло накануне поджога посетить здание биржи и посмотреть, что там и в каком помещении находится.

На роль поджигателя сам вызвался Серёжка Тюленин. Тут вспомнились его подвиги в первые дни оккупации, когда никакой «Молодой гвардии» ещё и не было, в частности и поджог бани, и поддержали его кандидатуру.

Тут Серёжка произнёс:

— Ведь вы знаете Витьку Лукьянченко?

— Конечно, знаем, — кивнул Виктор Третьякевич.

— Он показал себя надёжным товарищем, и много добрых дел для нашей организации сделал; только вот очень сожалеет, что не довелось ему поучаствовать в поджоге бани. Он у меня всё время просит: когда ещё что-нибудь поджигать станем, так уж, пожалуйста, возьмите и меня. Не подведу, мол…

— Хорошо, завтра я лично встречусь с Лукьянченко и поговорю с ним, — сказал Третьякевич.

* * *

На роли поджигателей биржи были назначены Серёжка Тюленин, Витька Лукьянченко и Любка Шевцова, которая сама просила об этом задании, потому что ей уже просто ненавистно было просто общаться с врагами, и выведывать всякие тайные сведения, а хотелось и самой поучаствовать в боевых действиях.

Как и было условлено, накануне поджога, Любка посетила биржу, и выведала расположение внутренних помещений.

Ещё до наступления сумерек эта отважная троица пробралась в густой кустарник, который примыкал к западной стене здания. Этот кустарник укрывал их не только от взглядов врагов, но и от пронизывающего ветра, который неустанно выл, и с приближением ночи даже усиливался. Но, несмотря на то, что им предстояло произвести поджог, то есть — акт разрушения, настроение было творческим. Ведь они знали, что делают это на благо людей…

И в эти же минуты в клубе имени Горького также вершилось творчество. Выступали молодогвардейцы.

В зале собрались те немногочисленные представители немецкого командования, которые остановились в эти тревожные для фашисткой армии дни в Краснодоне; а также: Соликовский со своей жёнкой и дочуркой; Захаров один, но сильно пьяный, Кулешов с супругой, и несколько десятков полицаев. И эти полицаи, которые также были навеселе, орали бы и гомонили, и, возможно, сорвали бы всё представление, но так как в зале присутствовал Соликовский с женой, и сидел с лицом угрюмым, и сам не кричал, то и полицаи боялись шуметь, боялись раздражить своего начальника, тёмные кулачищи которого были едва ли не самым страшным их кошмаром…

Помимо всей этой вражьей ненавистной, смрадной толпы, в зале присутствовали и свои, дорогие люди. В том числе, и родные молодогвардейцев. И именно для этих людей старались выступающие.

Роль конферансье исполнял Витя Третьякевич. Вот он вышел на сцену, и объявил:

— Выступает Ваня Земнухов.

И на сцену вышел Ваня. Он, одетый в свой единственный, но очень аккуратный, тщательно вычищенный костюм; в своих очках, которые придавали ему солидный, профессорский вид, прокашлялся, и начал читать своим несколько глуховатым, но очень выразительным в своей душевной глубине голосом:

— Стихотворение называется «На смерть поэта»:

Что слышу я? Печаль постигла лиру,

Уж нет того, чьи, прелестью дыша,

Стихи взывали о свободе, к миру,

Живою силой трепеща.

Кто не искал с глупцами примиренья,

Услышавши холодный ропот их,

Кто видел родины истерзанной мученья,

Кто для борьбы чеканил стих.

Его уж нет… Но, кажется, меж нами

Он с неизменной лирою своей,

Уносит в мир таинственной Тамары,

По-прежнему он царь души моей.

Вот он стоит пред глазами,

Мучительно печальный и прямой.

Вот он, прельстивший целый мир стихами,

Любимец Родины родной.

Но он убит! И кто ж посмел, коварный,

В груди змеиной злобу затая,

Послать его в путь безвозвратно дальний?

Чья поднялась на гения рука?..

И, если полицаи, ничего не понимали, а просто: либо тупо пялились на Ваню, либо зевали, и ждали, когда же это закончится, то те простые люди, которые ещё чувствовали в сердцах своих связь с прекрасным, гадали: чьи же это такие чудесные стихи: Лермонтова ли?

А потом на сцену вновь вышел Витя Третьякевич, и объявил, что эти стихи сочинил сам Ваня Земнухов.

Пьяный Захаров свистнул и нецензурно выругался. Но Соликовский его не поддержал: он проводил Ваню взглядом полным тёмной ненависти: он чувствовал в этом юноше нечто такое, что его пугало, но он не мог уяснить, что это такое, и просто ненавидел, не размениваясь на выкрики.

Тем временем, Любка, Серёжка и Витя Лукьянченко бесшумно выдавили одно из окон в бирже, и пробрались в это здание. Они знали, что там находится, прохаживаясь по коридорам, дежурный…

— Тихо, — шепнула Любка.

В затенённом коридоре (только в отдалении одиноко горела слабая лампа), слышались приближающиеся тяжёлые шаги полицаи, а также его невнятное, перемешиваемое с бранью бормотание. Этот предатель был недоволен: его оставили здесь, в то время как сами отправились развлекаться в клуб.

Но вдруг унылые его унылые размышления, а также и жизнь были прерваны Серёжкиной финкой, которая, вместе с сильной рукой её владельца, вырвалась из-за угла.

Дежурный захрипел и повалился на пол, где сделал несколько конвульсивных движений и замер навеки.

Даже и при слабом освещении стало заметным, как побледнел при виде убитого Витька Лукьянченко. И он сказал:

— Ну, ничего, ребята. Ничего…

— Мне тоже было в первый раз тяжело, — дружески хлопнул его по плечу Серёжка Тюленин. — Но что ж делать — это ведь война. И они бы нас не пощадили.

— Да ничего, ребята, ничего. Я справлюсь, — заверял их Витька Лукьянченко, и вымученно улыбнулся.

И Витька действительно с этой своей слабостью, и уже деятельно помогал Любе и Сереже, разливая в комнатах горючую смесь…

И через несколько минут взвилось над заснеженным Краснодоном алое зарево… Спешили к зданию полицаи: суетились с вёдрами; но было уже поздно: охваченные пламенем, бумаги горели…

Глава 37

Предчувствия

— Какая же в мире тишина наступила, правда? — ласково прошептала Лида Андросова, глядя прямо в глаза Коле Сумскому, который стоял перед ней на окраине посёлка Краснодон.

Это был один из тех морозных предновогодних дней, когда отступление разбитых под Сталинградом фашистов сделалось уже беспрерывным, и заверения вражьего командования о том, что это, якобы просто отход победителей на удобные зимние квартиры, казались неправдоподобными даже и для самых наивных людей.

И молодогвардейцы, знали, что немцы и ненавистные полицаи доживают на их земле последние дни, чувствовали огромный духовный подъём.

Отпечатанные в типографии листовки, нападения на фашистов и полицаев, освобождение военнопленных сначала из лагеря, а затем и из переделанной в темницу больницы — всё это были новые и новые этапы их деятельности. Скучать не приходилось, но трудно было найти время для новых и новых деяний…

И это была одна из тех редких минут, когда Лида осталась совершенно одна со своим милым Коленькой.

Час уже был поздним; и казалось, что и степь и снеговые тучи над ним — это два океана, земной и небесный. Но от посёлка Краснодон вздымалось туда, к небесам, слабое, оранжевое свечение, и подобно было призрачному сиянию.

Коля Сумской тихо спросил:

— Лида, скажи, пожалуйста, почему и сейчас, в эти прекрасные для нашей земли дни освобождения у тебя такие печальные глаза.

Лида приблизилась к нему, прижалась к плечу, и вдруг заплакала, шепча:

— Коля… эти дни они такие красивые. Но, я чувствую — это последние дни. Так со многим в этой жизни хочется проститься, а уже, кажется, нет времени…

— Что ты такое говоришь? — с нежностью спрашивал Коля Сумской, но и он, в душе своей чувствовал тоже, что и Лида.

— Ах, не знаю. Прости меня, пожалуйста, — попросила Лида Андросова и поцеловала его в губы.

В это мгновенье Коля Сумской чувствовал себя счастливейшим во всём мире человеком. Одно это мгновенье стоило всей вечности.

* * *

Давно ушли из домика Попов те немецкие офицеры, денщики которых ломали им ветви яблонь да вишен; ушли да и погибли, должно быть, под Сталинградом; а если и не погибли, так отступали теперь побитые, жалкие, раздражённые, и с сосульками под носами в потрёпанных и нестройных рядах никогда не доблестной фашистской армии. И с тех пор какая только вражья сволочь не наведывалась в домик Поповых: и проезжавшие через город офицеры, и солдатня, и, конечно же, полицаи-предатели из местных. И у всех этих уродливых типажей человеческого рода была одна главная цель: грабить. Уже, казалось бы, всё ценное и малоценное было вынесено из Поповых (а они никогда и не жили то шибко богато), но всё же каждый раз эти воры находили что-нибудь новенькое, и с выражением гордости или злобы уносили это…

В тот холодный, декабрьский день Толя Попов вернулся поздно, что случалось в последнее время всё чаще, и к чему родные, зная, чем ему грозят простые прогулки во время комендантского часа, никак не могли привыкнуть. Он расклеивал листовки, в которых сообщались правдивые и такие сокровенные, полученные по радиоприёмнику вести. И всё это время, перебираясь от одного условленного, видного места к другому, он испытывал сильнейшее напряжение. И не даром он так сторожился: его заметил полицейский патруль, правда, к счастью — издали. Но, следом за этим — свист, вопли, погоня. Толя, такой робкий в мирной жизни, не испытывал перед полицаями никакой робости, он их совершенно искренне ненавидел.

И так же искренне он любил Ульяну Громову. И теперь, скрывшись от погони, убедившись, что за ним не следят, он прошёл в свою комнатку, он раскрыл стол, и начинал перебирать старые школьные тетради.

И среди прочих, нашлась тетрадь, которую он давным-давно не раскрывал. Там была первая часть рассказа про степь, над которым он долго работал, намериваясь поместить его в школьную газету.

Должно быть, кто-то из его друзей, зная о Толином творческой работе, и желая сделать для него хорошее дело, поведал об этом Уле Громовой. И она предложила Толи помощь, так как и сама, как девушка начитанная, хотела попробовать себя на поприще литературного деятеля.

Тогда Толя, очень смущаясь, согласился. Но в этой совместной творческой работе, он проявил такую робость; так старательно обходил в редких разговорах всё, что не касалось их рассказа, что ни о каком развитии отношении не могло быть и речи. Кстати, этот рассказ поместили в школьной газете; были и другие рассказы…

Бесшумно приоткрылась дверь в его комнатку, и мать позвала своим светлым голосом:

— Ну что же ты, Толенька, пришёл и не покушал даже…

— Не волнуйся, мама, я вовсе не голоден, — не совсем искренне ответил Толя.

— Ну как же, рассказывай, — вздохнула мама. — Что же я не вижу: худенький-то какой за последние дни стал…

— Ну, хорошо-хорошо. Иду сейчас. А то ведь ты не успокоишься, и Люду разбудишь.

Толя прошёл на кухню, и начал кушать жиденький суп; закусывал его чёрствым хлебом; но делал это машинально, не чувствуя вкуса, а всё вспоминал и чувствовал прекрасную Улину душу; всё восхищался, смущаясь, её девичьей красотой.

Мама уселась напротив него, и говорила:

— Ох, Толенька, Толенька, и в кого ты такой скромник пошёл? Прямо как монах.

— Да что ты говоришь, мама, — покраснел, уже зная, о чём она будет говорить, Анатолий.

— Да, что же я не вижу что ли: как ты девушек боишься. Прямо взглянуть на них боишься. Что они звери что ли? Съедят тебя что ли? Нет, не звери они. Нечего их тебе бояться, а вот полицаев — да — надо бояться…

— Мама, не правильно ты говоришь. Это полицаи нас бояться.

— Не очень то на то похоже… — вздохнула мама.

— Бояться, оттого и зверствуют.

— Но опять ведь не о том речь. Почему ты девушек, так стесняешься? Вот вы, с Геной Лукашовым устроили вечер у Рытниковых; и ты к ним патефон понёс. Я уж в тайне подумала: может, хоть раз поцелуешься с девушкой.

— Ну что ты, мама, такое говоришь, — окончательно смутился Толя Попов.

— Да-да, сыночек, вот ничего от тебя не скрою, потому что очень ты мне дорог. Так и думала. Потому что ведь надо тебе как-то эту робость свою перебарывать. Ведь так и жить тяжело. А ты приходишь потом от Рытниковых и говоришь: «…Там надо было целоваться. А знаешь, мама, я, наверное, если б выпил, ну хоть чуточку, наверно б и поцеловался»…

— Мама…

— Ладно, Толя. Всё, больше не буду. Но ведь так и проворонишь своё счастье. Ведь хорошие девушки никогда за парубками не бегают.

И вдруг смущение оставило Толю Попову: сильное, печальное, но, вместе с тем, и светлое чувство полностью захватило его. Он доел суп, дожевал чёрствый хлеб, и пожелав маме спокойной ночи, прошёл в свою комнату.

Быстро собрался и вышел во двор. Ночь наступила чудесная: пусть и морозная, и тёмная, но в просветах между пушистыми сказочными светлячками мерцали вечные звёзды.

Снег поскрипывал под Толиными ногами. Он пошёл к забору дома Громовых, даже и не веря, а просто зная, что встретит там Улю. Даже и малейшая тень сомнения в том, что её там нет, не мелькнула в его сердце. И действительно — с другой стороны подошла Уля; протянула к нему ладошку. Они прикоснулись друг другу руками, прикоснулись взглядами, и даже ничего не говорили; просто, не чувствуя времени, простояли некоторое время друг напротив друга, и разошлись по домам.

Да — Уля любила Толю Попова, но также, с особой силой полюбила она в эти дни всё прекрасное в мире; с той же силой возненавидела всё уродливое, противное жизни, свету и творчеству. Но совершенно особенное ещё не высказанное чувство испытывала она к Ване Земнухову, который был и её романтическим героем, и главным источником духовного света…

* * *

Словно обезумевший зверь, метался по своему окровавленному, душному и смрадному кабинету Соликовский.

Подсознательно он чувствовал, что власть уходит от него, но никак не решался самому себе в этом внятно признаться. Зато вновь и вновь, в мыслях своих, перемежая это с матом, уверял себя, что Краснодон в его власти.

Мысли лихорадочно метались в его уродливой, практически лишённых человеческих, и вообще каких-либо пропорций голове: «Сколько их развелось?! Вот ведь… Куда не глянешь, везде листовки развешивают! Кажется, что весь город этими занят! Хватать и душить их надо! Умерщвлять! Власть свою доказывать!»

И вдруг, не в силах уже оставаться в этом жутком помещении, вырвался в коридор, и проскочил в кабинет к Кулешову; который, в аккуратном своём костюме, солидный, подтянутый, сидел за столом, и разбирал бумаги, делая пометки на полях. В его кабинете было относительно чисто и свежо, но в углу, возле двери темнело кровяное пятно — его ещё не успели отмыть.

Кулешов приподнялся из-за стола, и, глядя чуть пониже безумно выпученных глаз Соликовского, проговорил:

— А-а, Василий Александрович, ну здравия желаю!

— Ты мне тут! — начал было Соликовский, но сдержался, так как Кулешов был тем единственным не-немцем, с которым он вынужден был считаться.

Но всё же он прорычал зло:

— Почему раскрываемость такая низкая?! А?! Я спрашиваю! Почему эти… до сих пор по городу бегают?!.. Меня, ты знаешь, начальство немецкое припекает! Так почему же в этом жалком городке, где всё на виду, мы не можем захватить организацию?! Ведь это организация, мать её! Я чувствую: большая организация, и надо её задушить. Слышишь ты?! Слышишь?!

— Так точно. Но, Василий Александрович, вы же знаете: делаем, что можем. Задерживаем всякую подозрительную личность, допрашиваем, в том числе и с применением физического воздействия; но ничего хорошего — всё в пустую…

— Ну вот что тут у тебя…

Соликовский наугад выхватил из пачки несколько соединённых скрепкой листов. Сморщил свою уродливую морду, и с отвращением (он ненавидел сам процесс чтения, но вынужден был время от времени читать), прочитал:

«Виктор Лукьяненко. 12 декабря 1942 года задержан полицейским Шкуркиным по подозрению в причастности к большевистскому подполью».

— Ну и почему отпустили это Лукьянченко?! — рявкнул он на Кулешова.

— А-а, помню. Этот Лукьянченко — просто мальчишка, школьник. Притащил его Шкуркин, и говорит: вот вам, поймал подпольщика. Видел, как он листовку на столб клеил. Велел я этого Лукьянченко обыскать. Никаких листовок при нём найдено не было. Я ему говорю так мягко: «Ну, расскажи, мальчик, кто тебе из взрослых дядек листовки выдавал. Скажешь — тебя отпустим и ещё едой наградим; ну а молчать будешь — придётся руки тебе поломать, да семейку твою в качестве заложников взять. Дело-то, понимаешь, уголовное и по законам военного времени требует самого жестокого расследования». Мальчишка ни в какую: говорит, увидел — на столбе листовка висит, подошёл почитать, да её ветер треплет, едва не срывает, он её поправить решил, а тут его Шкуркин и схватил. Я к Шкуркину: так было? А он уже пьяный, едва на ногах стоит, едва языком ворочает. Всё же я смог разобрать, «не так… он листовку вешал…». Ну позвал я Мельникова и Дидыка, они Лукьянченко так отделали, что он уже и на ногах не держался. Спрашиваю опять: кто тебе листовки дал. Он тоже самое, что и в начале говорит. Приказал его в камеру бросить. На следующий день повторил допрос, опять его били, а вечером ещё… — Кулешов поморщился — ведь он не любил экзекуций. — Но парнишка молчал. Ведь это подросток, Василий Александрович, понимаете? Я бы мог его ещё и на следующий день так потрепать, но на третий день он бы просто помер. У нас никаких доказательств его причастности к подполью, и он ребёнок. Понимаете, ребёнок. То есть не в том дело, что мне жалко ребёнка; в конце-концов наше время требует уничтожения всякого врага, но главное — у ребёнка не могла выработаться такая железная воля. Ужас должен был раздавить его после первого же допроса, ведь этот Лукьянченко не знал, что мы его вообще когда-нибудь выпустим. А я ему так прямо и говорил: будем тебя держать, до тех, пока не выложишь всю правду. Но он действительно ничего не знал…

— В этой проклятой стране такие дети растут, такие!.. — страшным своим хрипящим голосом взревел Соликовский. — Их всех топтать и душить надо… всех! Я от тебя требую, чтобы ты все силы положил на раскрытие подпольщиков.

— Да и так ведь стараемся, Василий Александрович.

— Плохо, видно, стараетесь. Ну, Кулешов, ты ж мужик мозговитый; ты придумай что-нибудь. Главное, схватить кого-нибудь одного, а уж из него все остальные имена вытянем. Будь уверен…

Соликовский нецензурно выругался, и, выходя из кабинета Кулешова всё же не сдержался, и двинул своим пудовым кулаком по двери…

* * *

Печальная и величественная мелодия «К Элизе», неслась, вихрем самых разных чувств наполняя тех молодых людей, которые присутствовали в тот вечер в клубе имени Горького. Среди этих молодых людей много было и молодогвардейцев.

Ну а штаб «Молодой гвардии» собрался в небольшом, но укромном помещении за сценой. Впрочем, в коридоре стоял ещё и часовой, следящий — не подойдёт ли кто-нибудь сторонний…

— Как всё-таки Валечка играет, — говорила, вслушиваясь в доносящиеся и сюда отзвуки «К Элизе» Люба Шевцова.

— Красиво-то, может и красиво, да только у меня сейчас такое дурное строение, что лучше бы уж вообще ничего не играло! — проговорил, гневно глядя на Олежку Кошевого Тюленин.

— А в ч-чём с-собственно д-д-дело? — спросил, сильно заикаясь, Кошевой.

— Д-д-дело, д-д-дело! — передразнил его Тюленин, и показал Кошевому кулак, — вот в чём.

— Прекратите! Такое поведение не допустимо в нашей организации, — изрёк Витя Третьякевич, который сидел во главе стола.

— Конечно, недопустимо! — вскочил из-за стола Тюленин. — Это что ж получается: какой-то там Кашук, воспользовавшись тем, что он является руководителем одной из наших пятёрок, метит в комиссары, и ради этого, втайне от руководства организации начинает формировать себя особый отряд.

— «Молот», — выдохнул, раскрасневшийся Олежка.

— Чего?! — гневно сверкнул на него глазами Тюленин.

— «Молотом» я свой отряд н-назвал, — пояснил Кошевой.

— Во, слыхали?! — Серёжка аж руками всплеснул. — Ему, видите ли, захотелось покомандовать. Он набирает в свой отрядик людей из нашей «Молодой гвардии», тем самым, он вносит раскол в наши ряды. Это дело — сродни диверсионному акту. Думаю, подлец Соликовский, пожал бы нашему Олежку за это руку, да ещё и кофе бы позвал бы попить.

— Н-ну т-ты бы всё-таки п-полегче, — на больших глазах Кошевого от обиды выступили слёзы.

— Как можно молчать о таких делах? — резко спросил Тюленин, и обратился к Виктору Третьякевичу, — Предлагаю применить к Кошевому самые жестокие меры. Ведь, ради достижения своей, корыстной цели, он пошёл на откровенный обман, а именно: взял у Вани Земнухова бланки наших временных комсомольских удостоверений. Но ведь не отдал он их тебе, Витя, а сам подписал, и сам выдал…

И Серёжка выложил на всеобщее обозрение отпечатанный в подпольной типографии временный комсомольский билет, который Олежка самовольно выдал Демьяну Фомину.

— Пожалуйста, полюбуйтесь, — язвительно и грозно говорил Серёжка. — Внизу, рядом с комиссаром подпись «Кашук». Вот, ответьте, товарищи, кто у нас комиссар?

Послышались голоса: «Славин» — то есть, называли подпольную кличку Виктора Третьякевича.

— Вот видите, все это знают, а наш Олежка всё-таки решил, что комиссар — Кашук.

Теперь уже Олег Кошевой поднялся, и начал говорить:

— Ребята, да что ж это т-такое! В чём в-вы м-меня обвиняете? И н-нестыдно в-вам?

— А тебе не стыдно? — обратился к нему Витя Третьякевич. — Тебе же объясняют, что подобное поведение недопустимо, а ты ведёшь себя как ребёнок. Ну вот объясни нам, зачем тебе понадобилось создавать этот отдельный отряд.

— Да п-потому, что «Молодая гвардия» слишком медлительная организация. Да — д-да! — проговорил Олежка уже с большой уверенностью. — Мы должны громить врагов н-неустанно, днём и ночью, а не отсиживаться в этом д-дурацком клубе…

Тут поднялся со своего места Женя Мошков, и стальным голосом отчеканил:

— Думаю, что теперь всем ясно, что Кошевой, пусть и бессознательно, пусть и мальчишеской своей безрассудности поставил существование всей организации под угрозу. Предлагаю исключить его из людей близких к штабу.

Разгорелась жаркая полемика. Не все были согласны с тем, что Олега надо исключать. Кто-то считал его толковым парнишкой, который ещё много пользы способен принести для общего дела; кто-то негодовал на него так же, как и Серёжка, и считал, что даже отлучение Кошевого от штаба — через чур мягкое наказание.

В, конце-концов, решили временно запретить ему участвовать в совещаниях штаба, но оставить за ним его пятёрку.

Предстояло обсудить ещё много важных дел. В том числе и операция, которая должна была итоговой в Краснодонской деятельности «Молодой гвардии». Под Новый год собирались взорвать дирекцион; отправить, по словам Тюленина, в ад и Соликовского, и Захарова и прочую нечисть. После этого предполагалось оставить город и продвигаться навстречу фронту…

Глава 38

Пачка

Близок был Новый год, и в мазанке Третьякевичей, несмотря на все ужасы оккупационного положения, несмотря на голод, несмотря на постоянное напряжение, всё же чувствовалось то хорошее, волшебное чувство, которое бывает в эти дни разлито в воздухе, и делает Новый год любимейшим праздником у многих.

Несмотря на то, что почти все собрания штаба «Молодой гвардии» проходили в клубе имени Горького, всё же к Виктору заходили многие ребята и девчата из организации. Кому-то он давал задания, от кого-то получал отсчёты, и в соответствии с этими отчётами составлял планы дальнейшей деятельности «Молодой гвардии».

Анна Иосифовна спрашивала у Виктора:

— Ну как вы к Новому году в клубе готовитесь?

И Витя, думая о чём-то своём, ответил:

— Разучиваем русские и украинские песни и танцы…

Не мог же он сказать ей, что, на самом то деле, они готовят взрыв дирекциона. Но и без того материнское сердце многое чувствовала, и она часто тайком плакала.

И вот теперь Анна Иосифовна не выдержала, и достала из шкафа газету «Правда», и раскрыла её на статье «Таня», в которой рассказывалось о подвиге Зое Космодемьянской, и произнесла дрожащим от едва сдерживаемых слёз голосом:

— Смотрите, и с вами так может быть.

Виктор посмотрел на мать своими бесстрашными глазами, и с такой силой сыновей любви, что Анна Иосифовна только вздохнула, и больше уже ничего не возражала. Да и знала она, что возражать бесполезно — Виктор всё равно её не послушается.

* * *

Так многое предстояло сделать, и несмотря на то, что свершения эти были страшными разрушительными свершениями войны, — жизнь молодогвардейцев в те холодные, предновогодние дни напоминала светлый праздник.

Наполненное действием время летело незаметно, а, глядя на отступающие через город, жалкие, голодные части вражьей армии, подпольщики чувствовали торжество. Они свято верили в то, что увидят Своих.

И тот вечер 26 декабря 1942 года казался самым обыкновенным среди всех этих многих напряжённых, и прекрасных вечеров борьбы. Многое было обговорено и решено в клубе имени Горького, но как-то незаметно разговоры перенеслись в дом Третьякевичей…

Вдруг хлопнула дверь, и свежая, раскрасневшаяся с мороза, ворвалась в горницу Валя Борц. Крикнула:

— Виктор, там около управы стоят машины с подарками и охраны никакой!

Третьякевич поднялся, оглядел присутствующих товарищей, и заявил негромко, чтобы не услышали остававшиеся на кухне родители:

— Как раз то, что нам нужно…

Молодогвардейцы понимали, что после взрыва дирекциона и последующего продвижения в сторону фронта им понадобятся продукты питания. Новогодние подарки подходили им весьма кстати…

Вновь хлопнула дверь, и теперь уже Серёжка Тюленин поведал тоже, что и Валя. Ведь они вдвоём увидели эту машину, и наперегонки, смеясь, и ничегошеньки не боясь, бежали к мазанке Третьякевичей…

* * *

Ночное небо неожиданно расчистилось и дыхнуло лютым холодом; прекрасные, блистали в загадочной черноте звёзды…

На эти звёзды посмотрел, остановившись возле стены управы, Виктор Третьякевич, на эти же звёзды смотрела и Аня Сопова, которая вышла на крыльцо своего дома. Они думали друг о друге, и смотрели на одну и ту же звезду, но вдруг эта звезда качнулась да и сорвалась вниз так быстро, что никто из не успел загадать желания…

И уже после Витя шептал: «Жить… жить — моё желание. Жизнь так прекрасна!»; и Аня мечтала о жизни и Викторе — о том, как они будут жить вместе.

Но Виктор смотрел уже не на звёздное небо, а на машину, которая действительно стояла без всякой охраны, да к тому же кузовом своим обращалась во мрак. Там, во мраке, можно было различить стремительно двигавшиеся фигурки, и Витя знал, что это Серёжка Тюленин, Любка Шевцова, Женя Мошков и ещё несколько проворных молодогвардейцев «разгружают» машину.

Из-за какой-то распахнутой форточки, за которой проходила отчаянная безрадостная, мучительная пьянка кого-то из командиров разбитой армии, вырывалось пение патефона. Но всё же это было очень тихая и торжественная ночь…

Но вот Витя Третьякович почувствовал, что и он должен действовать; и он бросился к машине, и принял из рук Серёжки Тюленина очередной мешок с подарками.

Тут же решено было все подарки сразу отвести в клуб Горького. Вообще, эта операция с подарками казалась и очень удачной, и такой неопасной — ведь, право же, проводили они и гораздо более рисковые дела, чем разгрузка машины.

Несколько мешков с подарками уложили на санки. Накинули сверху какую-то материю, так что со стороны и не понятно было, что они такое везут. Но мешков навалили много, и один — верхний мешок, лежал ненадёжно.

Прошли немного, и тут споткнулись об какую-то ледовую колдобину. Санки содрогнулись, и мешок вывалился, так как не был надёжно завязан — несколько лежавших сверху пачек с сигаретами выскочили на снег.

Женя Мошков, который тащил эти сани, огляделся, и невольно содрогнулся; в нескольких шагах от него стоял, и смотрел на него мальчишка — ученик младших классов; которого Женя знал как одного из гостей клуба имени Горького; конечно и этот паренёк знал Мошков. Узнал он и Третьякевича, который подошёл следом.

Глядел он на них широко раскрытыми, испуганными глазами. Мальчишка сразу догадался, свидетелем чего ему довелось стать.

Витя Третьякевич внимательно поглядел на исхудалое, осунувшиеся лицо мальчишка, и чувство жалости кольнуло его в самое сердце. Он спросил:

— Тебя ведь Митрофаном зовут?

Мальчишка всё глядел своими испуганными глазами на них, и безмолвно кивал. Женя Мошков быстро начал собирать высыпавшиеся на снег пачки с сигарами, запихивать их в мешок, и при этом напряжённо озираться по сторонам — не идёт ли ещё кто-нибудь.

Ну а Виктор говорил:

— Понимаешь ли, Митрофан, здесь такое важное, такое ответственное дело, что ты просто обязан молчать об увиденным. Иначе все мы пропадём. Ведь ты будешь молчать? — Виктор пытливо вглядывался в глаза мальчишки.

Тогда Митрофан безмолвно кивнул, и повёл немного ногой, в результате чего задел отлетевшую к нему пачку. Подхватил её, поднёс к лицу, разглядывая незнакомые немецкие буквы. И спросил тихо, вкрадчиво:

— А позвольте мне эту пачку с собой взять? Ведь у нас в семье очень бедственное положение. Отец и братья мои старшие — на фронте. Мать, конечно, не может нас прокормить. Так что я возьму. Договорились?

— На рынке продашь? — спросил Мошков.

— Ага, — кивнул Пузырёв, и содрогнулся от неожиданно нахлынувшего ветра.

Мошков и Третьякевич переглянулись. И раньше они поручали таким вот мальчишкам торговать на рынке из-под полы. Торговали вещами отобранными у немцев во время налётов — деньги были нужны были организации на самые разные, боевые нужды.

— Хорошо. Забирай. Но только если, не приведи судьба, схватят тебя. Говори: нашёл эту пачку на дороге, и всё. Понял?

— Понял. Конечно, понял, — кивнул Митрофан, и припустил по обледенелой дороге, к своему дому.

* * *

Той же ночью, в селе Новоалександровском, которое находилось в нескольких километрах от Краснодона, вышла на крыльцо своего дома Клавдия Ковалёва.

Все эти дни, которые проходили в напряжённой деятельности; дни, в которые они распространяла правдивые вести с фронта среди жителей родного села — она думала о Ване Земнухове. Всего несколько раз за это время видела его, и занимались они распространением листовок. Разговор о любви не разу не зарождался между ними, но Клавдия бросала на Ваню такие пламенные взгляды, что, по её разумению, он обо всём должен был догадаться. Но Клавдия не знала, что Ваня влюблён в Улю Громова…

И вот теперь она стояла на крылечке своего дома, и смотрела на огромную снеговую тучу, которая начиналась, казалось, от самой земли; и в небеса — к самым звёздам, поглощая их, возносилась. И надвигалась эта грозная, воющая стена со стороны степи…

Клавдия стояла на крылечка, и думала: «Только бы с ними всё было хорошо… Только бы поскорее мирная жизнь наступала».

* * *

Следующий день выдался ветреным. Бессчётные полчища снежинок, воя, неслись в воздухе; и, казалось, что армии страшных, незримых бесов заполнили этот леденящий воздух.

А по улицам Краснодона шли, заваливаясь время от времени в дома, страшные, измученные, обмороженные воины фашисткой армией. Каким-то чудом, они находили в разорённых, голодных семьях ещё что-то, что можно ограбить, и тащили это…

Олежка Кошевой сидел в своей комнате, в которой ещё сохранился неприятный запах заглянувшего в неё несколькими минутами раньше фрица. Олежку запомнилась ледяная, но с тёмно-зелёным оттенком сосулька, которая висела на его носу.

И вот теперь, в столь редкую свободную минуту, Олежка выводил очередное своё стихотворение, которое, несмотря на то, что рифма никак ему не давалось, казалось ему превосходным; и Олежка улыбался, выводя:

Едут, бегут, как черти,

Под носом ледяшка в метр

Вид-то ихний очень жуткий,

Словно страшный мракобес.

* * *

А по улице, в этой, наполненной незримыми, но стонущими бесами вьюге, шёл на рынок Митрофан Пузырёв. Какое-то неизъяснимое, горькое, но и торжественное чувство владело им. Вновь и вновь вспоминал он события последней ночей: как на его глазах споткнулись об ледяную колдобину тяжело нагруженные сани, и как вывалился из них мешок с подарками…

И вот мальчишка уже на рынке. Народу там было меньше, чем в иные дни. Но он знал, кому можно предложить сигары: обычно их покупал безногий дедуля — ветеран первой мировой войны, который сидел в своей лавке, и торговал обовью.

И вот мальчишка подбежал к его лавке, но она оказалась закрытой. Всё же Митрофан знал, что безногий сидит там, внутри, чинит обувь. Начал стучать в железную дверцу; стараясь перекричать завывания ветра:

— Откройте поскорее!

С противоположной стороны раздалось недовольное ворчание:

— Ну, чего тебе?

— Я вам сигареты принёс!

— Какие ещё сигареты?

— Очень хорошие сигареты, немецкие.

И Митрофан вытащил из кармана запечатанную пачку. Он ожидал, что сейчас безногий раскроет дверь, увидит пачку, и сразу же заплатит денежку, которая так нужна была его семье.

Но тут чья-то рука вцепилась в плечо Митрофана, развернула его. И мальчишка увидел, что это Бургардт, работавший в полиции переводчик.

Лицо Митрофана передёрнулось от страха, и он пролепетал:

— А вот эти сигареты я на дороге нашёл.

— Пойдём в полицию, там ты всё расскажешь, — сухо проговорил Бургардт.

— А сигареты вы можете себе взять, — лепетал Митрофан.

— Пойдём, пойдём, там ты нам всё расскажешь, — повторил Бургардт.

Тут Митрофан изловчился — дёрнулся вниз и, одновременно — в сторону. Он высвободился из рук Бургардта, но сделал лишь пару шагов, как чьи-то гораздо более сильные руки схватили его; и дёрнули куда-то вверх, так что мальчишка заболтался в воздухе…

И вдруг увидел прямо перед собой лицо Соликовского, с его выпученными, тёмными глазами. Подобное лицо могло привидеться только в самом кошмарном сне, и Митрофан пронзительно вскрикнул, ещё раз дёрнулся, но Соликовский держал его мёртвой хваткой; приговаривая своим жутким, хрипящим голосом:

— Ну вот и попался!

Он мельком взглянул на пачку, которую держал в руках Бургардт:

— Да — это та самая пачка. Из украденных подарков. Очередная операция подпольщиков закончилась провалом!

Митрофан всё дёргался, и вдруг закричал:

— Спасите!

Соликовский ударил его своим огромным кулаком в лицо. Ударил в полсилы, но и этого удара было достаточно, чтобы окровавленный Митрофан замолчал.

* * *

Вечером того же дня в кабинете у Соликовского собрались сразу и Захаров, и Кулешов, и ещё несколько полицаев. За исключением Кулешова, который держался в стороне, все были пьяны. По приказу Соликовского привели Митрофана Пузырёва.

Мальчишка, которого с самого утра не кормили, но уже несколько раз избивали, едва держался на ногах. Один его глаз заплыл, разбитые губы опухли; под разодранной одёжкой виднелось худенькое, покрытое крупными, тёмно-синими синяками тело.

Соликовский вскочил из-за стола, и вплотную подошёл к мальчику: возвышался над ним подобно тёмному утёсу. Вдруг ударил его по одной щеке, и тут же — по другой. Митрофан начал падать, но полицай подхватил его, и с силой толкнул к Соликовскому. Тот заорал:

— Ты, щенок, думаешь мы тебя выпустим? Ну, щенок, признавайся, ты ведь именно так думаешь? А?!

И Соликовский снова начал избивать беззащитного ребёнка. Он бил со знанием дела: так, чтобы было очень больно, но чтобы не ломались кости, чтобы истязуемый не умер раньше времени.

Так продолжалось несколько минут… Вдруг Митрофан зарыдал…

— А-а, что то рассказать захотел?! — заорал Соликовский.

Тут подскочил Захаров, и спросил вкрадчивым голосом:

— А ну-ка скажи, кто тебе эти сигаретки дал? А? Скажи только, и всё это прекратится.

— Я нашёл их в снегу… — проплакал, хрипло дыша, Митрофан.

Морда Соликовского скривилась, и он вновь ударил ребёнка. У Митрофана подкосились ноги, и его по указанию Соликовского выволокли из кабинета.

Соликовский подошёл к своему столу, и проговорил, глядя безумными, выпученными глазами на свои кулачищи:

— Ясно, что машину разгрузили не какие-то там уголовники, а политические. Если бы это была простая шпана, так взяли бы один мешок, а эти — всю машину выскребли… Парень этот точно их знает. Они ж в этом городке мелком, все друг друга по именам знают… И он нам всё выложит! Гадёныш такой! И ещё отнекивается!.. Слышите, чтобы ни минуты покоя ему не давали! Ни еды ему, ни воды, ни сна. Каждый час на допрос водить. А если он раньше времени сдохнет, так вы мне сами, по полной программе, ответите!..

Глава 39

Новый год

И вот наступила эта, всегда чудесная, новогодняя ночь. В ночь эту не намечалось никаких выступлений в клубе имени Горького; и «Молодая гвардия» не собиралась устраивать никаких нападений на оккупантов.

К сожалению для многих, наиболее горячих участников «Молодой гвардии», пришлось отложить нападение на немецкий дирекцион, и уничтожение должных там собраться по случаю праздника Соликовского, Захарова, Кулешова и прочей полицейской и немецко-оккупационной мрази. Операцию эту пришлось отложить по указанию работавшего в области партизанского командования, связь с которыми молодогвардейцы поддерживали с помощью сестёр Иванцовых.

Конечно и Витя Третьякевич был опечален. Ведь план нападения на врагов был разработан лично им, с участием Вани Земнухова и Серёжки Тюленина, и вот теперь приходилось это дело откладывать. И хотя поговаривали, что нападение всё же будет произведено в ближайшие дни, какое-то щемящее, горестное чувство в сердце подсказывало Виктору, что больше такого случая никогда не представиться…

Но всё же неизъяснимое разумом, разлитое в воздухе новогоднее волшебство сделало так, что печаль Витина хоть и не пропала совсем, но стала светлой и романтичной…

В эти дни немцы и полицаи что-то заподозрили, и уже несколько раз наведывались в клуб Горького с инспекционными проверками. Проверяли разные помещения, и только по случайности не заметили мешки с новогодними подарками. И решено было часть мешков перепрятать в самую отдалённую коморку в том же клубе, а те мешки, которые там не помещались, разнести по домам. И один из мешков Витя отнёс к себе домой.

* * *

Пушистые тёмные нависли над Краснодоном. Время от времени ниспадали оттуда сцепленные из снежинок, мягкие вуали. Потеплело, хотя и потепление это было относительным — температура удерживалась где-то около десяти ниже нуля.

В эту ночь наступления нового, 1943 года, по одной из маленьких Краснодонских улочек шли Витя Третьякевич и Аня Сопова. Витя провожал свою подругу до её дома. Дорога, по которой они шли, была окружена высокими сугробами, и оказалась настолько узкой, что Витя и Аня, взявшись за руки, задевали боками и сугробы и друг друга.

Но им было очень хорошо вместе. В эти мгновенья их не волновали ни оккупанты, с их законами, запрещающими выходить в такое время; ни даже то, что они были голодны; так как голодала и немецкая армия, а уж рацион простых граждан приближался к рациону заключённых в лагеря уничтожения…

Ясно и светло было на душе у Вити; ну а уж Анин так и сиял добротой и душевным изящество. Глядя на неё, можно было подумать, что и нет никакой войны, а живёт она в золотом веке человечества, в самом раю.

Они шли в молчании, в чудесном, так желанном их душами безмолвии. Простые люди, если и отмечали Новый год, то делали это тихо; ну а полицаи набились в занятые ими домами, и буянили там, но поблизости от Ани и Вити не было таких домов; и казалось им, что весь мир погрузился в чудеснейший, волшебный мир…

Они уже подошли к дому Соповых, когда Витя, остановился и, объяв своими сильными руками, две маленькие Анины ладошки, посмотрел прямо в её задушевные, тёплые очи. И вот что сказал Витя:

— Сегодня у меня был чудесный сон. Я очень хорошо его запомнил. В том сне, гулял я по парку. Дело было летом. Пышные деревья возносились к синему небу. Золотом и изумрудами сияли залитые небесным светом ветви. Словно солнечные королевства сияли маленькие полянки. И были в том парке аллеи: длинные и прекрасные в своей необъятной величественности. Дорога, по которой я медленно шёл, круто спускалась к родниковому ручью, одно прохладное дыхание которого полностью удаляло жажду, и придавало сил. Я любовался и любовался на этот парк, и чувствовал в себе огромнейшее чувство любви; и думал: «Как же прекрасен мир! Как же прекрасна жизнь!».

— Но ведь и я тоже самое чувствовала, — произнесла Аня Сопова.

Ну а Витя продолжал своим вдохновенным, полным горячей энергии голосом:

— Но сон продолжался, и я понял, что этот, гуляющий по дивному парку человек — это не совсем я, но мой потомок. Тот человек, он живёт в будущем мире, и он не совсем мой сын. То есть, он совершенно точно не мой потомок по узам родства, но он мой духовный сын; он — моё продолжение. И вот тогда я ещё раз почувствовал: как же прекрасно, как важно то, за что мы сражаемся. Это видение будущего мира придало мне огромных духовных сил; и, думаю, в труднейшие минуты жизни, из этих солнечных видений; из воспоминания о тех светлейших слезах, которые я чувствовал в том парке своего сна; а также и о этих вот мгновениях, когда мы вместе я буду черпать новые и новые силы…

— Но ведь всё будет хорошо, — шепнула Аня Сопова.

— Да. Всё будет хорошо. Но впереди нас ждут испытания, и в твоих глазах я вижу предчувствие этих испытаний…

Тогда и Витя и Аня почувствовали такое странное, двойственное чувство. С одной стороны, и он и она чувствовали, что они должны вот сейчас крепко поцеловаться, и что этот первый поцелуй устами должен быть долгим-долгим. Но в то же время, они сердцами чувствовали, что это их мистическое единение должно произойти уже потом… После всех испытаний, которые они чувствовали в своих душах…

И поэтому Аня, объяв Витю за шею, быстро поцеловала его в щёку; так поцеловала бы она своего брата, но в душе своей она чувствовала Витю мужем своим. И Витя тоже поцеловал её в щёки, и, глубоко дыша от сильного волнения и сильной нежности к ней и ко всему миру, сказал:

— Прощай…

И Аня ответила:

— Прощай…

Витя уже повернулся, и пошёл по заснеженной улице, но Аня вдруг бросилась за ним, обогнала, и повисла на шее, страстно и крепко целуя в щёки, в губы, прямо в нос. И она шептала, дыша своим тёплым ароматом:

— Витенька… к чёрту эти предзнаменования… я люблю тебя… очень-очень люблю… не в будущем, не в ином мире, а прямо вот здесь, в эту минуту… И жизнь люблю, и тебя; Витенька, Витенька… Ничто нас не разлучит — даже и могила.

И Витя отвечал поцелуями на её поцелуи. Он смеялся и плакал, счастьем и гармонией сияли его очи…

…Уже очень поздно вернулся Витя в свою мазанку. И его мама спрашивала плачущим от постоянного волнения голосом:

— Что в вашем клубе готовится?

А Витя ответил:

— Ничего не готовится. Я пошёл спать.

И он прошёл в свою комнатку, но не лёг сразу спать, а стал перебирать открытки, которые ему подарила молодогвардейка Лина Самошина. Дело в том, что эта девушка ещё до войны собрала солидную коллекцию открыток с репродукциями великих художников мира. Но некоторые репродукции повторялись по два или даже по три раза. Часть из них Лина отдала Стёпе Сафонову, с которым не только дружила, но к которому чувствовала пробуждающееся чувство любви. А другую часть повторных репродукций Лина отдала их комиссару Вите Третьякевичу, которого глубоко уважала. И вот теперь Витя внимательно разглядывал эти полотна.

Последней лежала репродукция «Охотники на снегу» Брейгеля. Виктор особенно долго разглядывал это творение великого нидерландского живописца. И вот стало ему казаться, что образ окружённого холмами и горами средневекового городка, сливается с образом окружённого терриконами Краснодона, и с образом ещё какого-то будущего города. И каждый из этих, присутствующих одновременно в Витиной душе городов был одинаково прекрасен; и присутствие зла ничего не значило, потому что зло не имело никакой власти над тихим спокойствием природы…

А потом он почувствовал, что засыпает, прошёл к своей кровати, и, только лёг на неё, так и заснул. Глубоким и безмятежным был Витин сон; виделось ему будто идёт сквозь времена года, среди парков, среди гор, среди романтичных городов рука об руку со своей вечной Возлюбленной.

* * *

Ни Витя Третьякевич, ни Женя Мошков не знали, что Митрофан Пузырёв был схвачен и доставлен в полиции. И, если бы у них спросил о том инциденте с вывалившимися из санок сигарами то они вспомнили бы об этом, но вспомнили, как о незначительном эпизоде, так как эти дни были наполнены событиями гораздо более, в их разумении, значимыми.

А, между тем, Соликовский, Захаров и Кулешов понимали, что попавший к ним ребёнок владеет информацией, которая поможет уничтожит подполье, за которым они так долго гонялись. И поэтому они направляли все силы, чтобы сломить его сопротивление.

Мальчишке не давали ни есть, ни пить; его избивали не только ежедневно, но и ежечасно. Митрофан, в разодранной, окровавленной одежде, с чудовищно распухшим лицом уже мало был похож на самого себя, но продолжал отвечать палачам, что сигареты были найдены им на снегу…

И Новогоднюю ночь Соликовский не пошёл домой, где за богато убранным награбленными продуктами столом, его дожидались жена и дочь, но остался в тюрьме. Он так привык уже к этому страшному зданию, где он ежедневно избивал и мучил людей, что ему и Новый год хотелось встретить в своём рабочем кабинете.

На столе были расставлены кушанья — в основном из принесённых родственникам для заключённых. И в кабинете Соликовского запах крови перемешался с приятными ароматами от этих кушаний. Соликовский жадно наполнял свою утробу едой, и обильно запивал это самогоном. Время от времени его вымученные глаза затуманивались от ярости, которая в последнее время приходила к нему всё чаще просто так, без всякой причины, просто по привычке.

Вот он выпил полный стакан самогона, треснул своим пудовым кулаком по столу, выругался матом, и заорал:

— Пузырёва давай!

Спустя минуту в его кабинет втащили окровавленного, едва держащегося на ногах мальчика со ввалившимся живот. От запаха еды у Митрофана ещё больше закружилась голова, и он молитвенно зашептал:

— Кушать… пожалуйста… дайте покушать…

Соликовский начал его бить: сначала кулаками; затем, повалив на пол, ногами. Наконец, вздёрнув его окровавленного и почти бесчувственного за шкирку, подтащил к столу, и заорал:

— Есть хочешь?! Говори — кто тебе дал сигареты…

Мальчик молчал. И вновь Соликовский его бил, и вновь тащил к столу, и орал на него.

И, наконец, Пузырёв, уже не понимая, ни где он находится, ни что за люди его окружают, но только желая избавиться от этой страшной, беспрерывной боли, прошептал:

— Управители клуба…

— Какого клуба?! — заорал, сотрясая его Соликовский. — Ну?! Клуба Горького?! Да?!

Пузырёв едва заметно кивнул. Соликовский обратился к одному из помогавших ему при экзекуции полицаев:

— Кто у нас этим клубом управляет. Ну, живо?!

— Третьякевич и Мошков, — выпалил полицай.

— Ну вот, чтобы они завтра же были доставлены в мой кабинет! — торжественно проорал Соликовский.

Тогда другой полицай, подрагивая от страха, спросил:

— А с этим что делать? — и кивнул на мальчика, который без всякого движения лежал в луже собственной крови.

— В камеру бросить! Завтра на очной ставке с этими мерзавцами понадобится, — усмехнулся Соликовский.

Тогда полицай побледнел больше прежнего, и совсем тихо вымолвил:

— Но, смею заметить, что он сейчас в таком состоянии, что может раньше времени кончится. Не лучше ли отдать его на руки матери: она все эти дни возле тюрьмы околачивается.

— Не рассуждать! — заорал Соликовский, который не любил, чтобы ему перечили, но тут же добавил. — Впрочем, мать схватить, и кинуть в камеру к этому щенку. Пускай, выхаживает его…

Полицаи утащили почти мёртвого мальчика, и Соликовский, чрезвычайно довольный собой, продолжил пиршество. Руками, с которых невозможно было смыть кровь, хватал он еду, и всё запихивал её в свою огромную, смрадную и ненасытную утробу. Время от времени он рыгал и издавал другие неприличные звуки. Ещё чаще обрывки матерной ругани, которая заменяла его мысли, вырывались из его глотки.

Наконец, он поднялся, и проорал, зная, что его кто-нибудь да услышит, и исполнит приказание:

— Жене сказать, что я занят. Приду только завтра к вечеру.

Кабинет задрожал от его тяжеленной поступи. Соликовский отдёрнул занавеску, и повалился на громадный, специально под него сделанный и уже сильно засаленный лежак…

Вскоре раскаты болезненного храпа Соликовского наполнили его кабинет, в котором так и не выключали свет. Электрический свет слепил, но не в силах был разогнать тёмные кровяные пятна, которые каждый день вновь и вновь выступили на стенах, на полу и даже на потолке его кабинета…

* * *

Вот и наступил новый 1943 год. Рано проснулись Витины родители Анна Иосифовна и Иосиф Кузьмич. Но, зная, что Витя сам недавно заснул — решили его пока что не будить, а дать хорошенько выспаться. И вот они разошлись по своим делам: Иосиф Кузьмич отправился в балку, на склонах которой в снегу можно было откопать в снегу хворост, столь необходимый в эти студёные дни. Ну а Анна Иосифовна отправилась на базар, надеясь прикупить там хоть что-нибудь, так как в продовольственном отношении положение их семьи складывалось самое мрачное…

А Витя безмятежно спал, и видел свой светлейший сон, в котором шёл вместе со своей возлюбленной сквозь времена и пространства…

Но резкими, дисгармоничными ударами был этот сон разрушен. Приподнялся Витя на своей кровати и понял, что стучат полицаи — только они могли стучать с такой невыносимой, наглой громкостью… А вот уже и голоса их хрипловатые раздались:

— Открывайте! Вы чего там?! Открывайте или дверь высадим!..

Витя вскочил с кровати, стремительно натянул брюки и бросился к окну. Там осторожно приподнял занавеску и выглянул. Во дворе, притаптывая снег, стояли, полицаи…

Первый день наступившего года выдался ясным, шибко морозным. Алое свечение восходящего солнца охватывало плавные снеговые увалы; и грубые, перекошенные физиономии полицаев, один из которых стоял прямо напротив окна, и тупо глядел на занавеску, но Виктора не видел. Среди полицаев выделялся Захаров, который был беспросветно пьян уже в течении нескольких суток. Сейчас он больше других полицаев суетился, матерился, то стучал своим широким кулаком в дверь; то начинал отдавать какие-то распоряжения, но тут же забывал их, и вновь начинал колошматить руками и ногами в дверь.

Виктор отошёл от окна, и подумал: «Сейчас, главное, сохранять спокойствие. Но я вынужден предположить, что им известно о моём причастности в подполье. Раз они так сюда ломятся, то будет обыск. Конечно, найдут мешок с подарками, но это ещё не есть стопроцентная улика против меня. Это можно списать на уголовное дело. Но могут найти и заготовки листовок. Вот их и нужно уничтожить в первую очередь».

И Витя, больше не обращая внимания, на стук в дверь и на пьяные вопли Захарова, спешно развёл в печи огонь, и начал сжигать те листовки, которые хранились в его столе…

Он наблюдал, как горят листовки, и одевался, понимая, что его в любом случае поведут в полицию. Так он надел кожаную тужурку, варежки, штаны с меховой прокладкой и валенки. Теперь он был готов был идти по морозу, но не открывал дверь, потому что ещё не все листовки прогорели…

Тем временем подошла к родному домику Анна Иосифовна. И первое, что она увидела это сани, возле которых стоял полицай с автоматов. Ну а в самих санях сидел связанный по рукам и ногам Женя Мошков.

Женю арестовали прямо в клубе имени Горького, куда он пришёл рано утром. При тщательном обыске нашли часть немецких мешков с подарками. Тут же поехали в дом к Мошковым, где был найден ещё один мешок.

Затем полицейская подвода направилась в Шанхай, к Третьякевичам. Но по дороге на пути случайно попался Витька Лукьянченко. Он как раз спешил к Тюленину, чтобы получить новые распоряжение. Увидев в подводе связанного Мошкова, Лукьянченко сильно побледнел, и инстинктивно отдёрнулся в сторону. И только потому что у полицаев трещали с похмелья головы, они не заметили подозрительного поведения Лукьянченко. Ну а Женя Мошков выразительно посмотрел на своего соратника, и этим взглядом словно бы сказал: «Тут, видишь, какое дело. И дальше уж сам думай, что делать».

И Лукьянченко окольными, узенькими и извилистыми улочками со всех сил понёсся к Серёжке Тюленину.

А теперь Женя Мошков, на лице которого уже появилось несколько синяков и ссадин, сидел в телеге и глядел печальными глазами на Анну Иосифовну, которая бросилась к нему, говоря жалостливо:

— Что, Женечка… Что они с тобой сделали, сынок…

Тут полицай грубо толкнул старую женщину, и заорал на неё:

— А ну, старая, иди открывай; или дверь выломаем…

И оказалось, что Захоров, в сопровождении ещё двух полицаев, уже пошёл к квартальному, у которого имелись ключи от всех расположенных в этой части Шанхая мазанок…

Но Анна Иосифовна хорошо понимала, что раз Витя не открывает, то есть на это веские причины. И поэтому она не открывала дверь до тех пор, пока не появился безумно ухмыляющийся, и покачивающийся Захаров. В руке своей Захаров нёс связку ключей, а за ним поспешал, заискивающе глядя на своего начальника квартальный — это был старый, похожий на белобородого козла дед с отсутствующим выражением узких глазок.

И только Анна Иосифовна достала свои ключи, и раскрыла дверь.

Большая часть полицаев зашла в избу, несколько остались караулить на улице.

Посреди горницы стоял Виктор. Выражение его лица было торжественным и бесстрашным. За её спиной в печи тлели угольки — всё, что осталось от листовок. Не глядя на полицаев, Витя обратился к Анне Иосифовне:

— Мама, они тебе ничего не сделали?

Анна Иосифовна бросилась к нему, крепко обняла, и проговорила:

— Я то что? А вот за тебя у меня сердце болит.

— Не волнуйся за меня, мама, — спокойным, мужественным голосом молвил Витя.

Тем временем, полицаи ворошили вещи Виктора, а также и вообще — весь домашний скарб Третьякевичей.

Захаров прохаживался от стены к стены, покачивался, и приговаривал:

— Так-так-так…

Вдруг с улицы — крик — и в хату ворвался немецкий солдат, который был послан арестовывать ребят, вместе с полицаями. В своей угловатой, и красной, словно клешня рака, руке этот солдат держал мешочек с патронами, которые он нашёл в примыкавшему к дому сарае.

Захаров тут же оживился, и крикнул на Виктора:

— Где автомат?

— У меня нет автомата, — ответил Витя.

— Вяжи его, — проворчал Захаров. — В полиции по другому запоёшь.

Витя оставался таким же спокойным, как и вначале этой сцены. Но Анна Иосифовна запричитала, и сын обратился к ней:

— Мама, я прошу тебя: будь спокойна; не терзай моё сердце понапрасну. Вот увидишь: я вернусь, и мы заживём также хорошо, как и прежде.

Захаров хмыкнул, покачал головой, но ничего не сказал — ему не хотелось слышать женских причитаний в этом узком, замкнутом пространстве, у него и без того болела голова.

Вскоре связанный Витя был выведен из избы, и брошен в те сани, где уже сидел Мошков. Но предварительно и ему и Жене, воткнули во рты кляпы, чтобы они раньше времени не переговаривались между собой…

* * *

Если бы Лукьянченко сразу застал Серёжку Тюленина дома, то, узнав о том, что полицаи направились к расположенной по-соседству хижине Третьякевичей, Серёжка предпринял бы какой-нибудь слишком поспешный, но характерный для его пылкой натуры поступок. Он бы мог, например, схватить автомат, который был припрятан у них на чердаке, и броситься выручать своих товарищей. И его бы не смутило, что он один, а полицаев больше дюжины; ведь он считал себя настоящим героем, и по-прежнему наивно считал, что в одиночку сможет разметать всю вражью армию.

Но когда запыхавшийся, сильно напряжённый Лукьянченко ворвался в мазанку Тюлениных, то оказалось, что Серёжки нет дома: он отлучился ненадолго, чтобы привести с железнодорожных путей угля…

Дома была Серёжкина мама Александра Васильевна — не молодая уже, но сильная телом и духом, боевая женщина. А из соседней горенки слышался голос Серёжкиной старшей сестры Фени, которая негромким, приятным голосом рассказывала маленькому своему сыночку Валерке волшебную сказку.

И Александра Васильева, только раз глянула на Лукьянченко, и сразу поняла, что случилось неладное. Она стремительно вскочила из-за стола, шагнула к щуплому Витьке и спросила:

— Неужто раскрыли вас?

Лукьянченко отступил к порогу, и оттуда молвил негромко:

— Всё хорошо… Вам не о чем волноваться…

— Садись, — повелительно кивнула на лавку Александра Васильевна. — Пока Серёжки нет, расскажешь мне всё.

— Я лучше на улице подожду! — воскликнул Лукьянченко, и выскочил во двор.

Там, не останавливаясь, прохаживался он из стороны в сторону. Иногда он нагибался, хватал рукой снег, и прижимал его к лицу, которое всё так и пылало от чрезмерного напряжения…

По улице раздался окрик, и рядом с домом Тюлениных проехала подвода, в которой гомонили полицаи, и сидели связанные Мошков и Третьякевич. А через несколько минут с другого переулочка появился везущий тяжело нагруженные углём санки Серёжка Тюленина. Его одухотворённое, мужественное лицо выражало такую глубокую мечтательность, что, казалось, Серёжка не идёт, но парит высоко-высоко над городом.

Но вот подбежал к Тюленину Лукьянченко, и поведал всё, что ему было известно. Преобразилось Серёжкино лицо; казалось, что теперь он испытывает сильное физическое страдание.

Вот он сделал порывистое движение к своему дому, но остановился, заскрежетал зубами, а потом вымолвил глуховатым голосом:

— Витю, комиссара нашего взяли; и Женю взяли. Они ребята такие надёжные — я им так же как себе доверяю. Не выдадут они! Но что ещё известно полиции? Чьи имена? Этого мы не знаем. И те товарищи, которые ещё не арестованы должны немедленно уходить из города Краснодона, а также и из посёлка Краснодон… В общем, надо немедленно всех предупредить. Наверное, ещё будет устроено последнее совещание штаба, но все должны быть готовы к отступлению. Витька, тебе я поручаю предупредить…

И Серёжка назвал имена тех молодогвардейцев, которых должен был предупредить Лукьянченко. Сам же Тюленин собрался бежать к Дадышеву, к Куликову и к другим участникам своей боевой группы, с тем, чтобы дать им соответствующие распоряжения…

Глава 40

Предательство

Первое утро Нового года Геннадий Почепцов встретил со ставшим привычным для него в последние дни смешанным чувством страха, и радостной надежды. Что касается страха, то это сильное, почти паническое чувство было вызвано, естественно, тем, что он боялся, как бы его не арестовали. Ну а радостная надежда вызвана была тем, что Советская армия одерживала над гитлеровцами победы и приближалась к Краснодону. А ведь Генка считал себя видным подпольщиком, и думал, что его хорошо должны наградить. И не беда, что он так и не поучаствовал ни в одной боевой операции молодогвардейцев, а только развесил несколько листовок. Ведь он хорошо знал, какие героические дела проворачивали его товарищи, и считал, что раз они его товарищи, то он, уже по одному этому факту, ничем не хуже их.

Гораздо больше волновало его то, что при награждении могут придраться к тому, что он так и не вступил в ряды комсомола. Вообще-то, в подпольной типографии для него отпечатали временное комсомольское удостоверение; и было это ещё в середине декабря. Но Генка очень перепугался, что, когда ему будут вручать этот документ, в мазанку к Третьякевичам нагрянут полицаи, и повяжут всех их с поличным. Вот тогда-то ему, Генке, и не удастся открутиться. И Почепцов, вместо того, чтобы идти на торжественное собрание, придумал, что заболела бабка в одном из окрестных хуторков. И он действительно отправился на этот хуторок, никого даже об этом заранее не предупредив, так как боялся, что его задержат силой. А когда он вернулся, то ему объявили, что теперь удостоверения он не получит до тех пор, пока делом не докажет своей преданности общему делу.

И вот теперь Генка обдумывал, как бы так заполучить это удостоверение перед самым вступлением Советских войск, когда бы ему уже ничего не грозило от полицаев…

Генка всё ещё лежал на кровати, и глядел своими напряжёнными глазами в потолок, когда дверь скрипнула, и на пороге появился его отчим Громов-Нуждин. Он сказал:

— Я сейчас на улицу глянул. К Мошковым полицая приехала. Женьку то их ещё в клубе повязали.

— Что? — встрепенулся Почепцов.

Губы его задрожали, кровь ударила в виски.

Громов-Нуждин повторил… Генка быстро спросил:

— Ты причастен к этому аресту?

— Нет — это не по моей линии арест пошёл, — проговорил Нуждин. — Но ты будь уверен: если бы знал что-нибудь компрометирующее, то доложил бы…

Почепцов весь как-то сжался, побледнел, и весьма напоминал испуганного, голодного крысёнка. Он затравленно озирался и приговаривал:

— Ну, это, может, случайность какая-то. Может, им ещё ничего не известно…

Больше он ничего на расспросы своего отчима не отвечал, потому что боялся неосторожными словами навредить себе. Но он был так напуган, что не смог даже позавтракать, а сидел в напряжённой позе у себя в комнате, и дрожал…

И, когда во входную дверь раздался стук, Генка аж подскочил, и бросился в горницу, приговаривая слабым, жалобным голосом:

— Пожалуйста, не открывайте…

Но было уже поздно: Нуждин не разобрал его жалобных всхлипываний, и раскрыл дверь. На пороге стоял Дёма Фомин. Глядя на сосредоточенное лицо молодогвардейца, Почепцов отступил назад, замотал головой, и пролепетал:

— Нет-нет, я занят.

— Генка, я должен тебе сообщить нечто очень важное, — заявил Дёма.

— Нет-нет, — прошептал Почепцов.

Тогда Фомин подскочил к Генке, схватил его своей тонкой, но сильной, жилистой рукой за запястье и буквально выволок его на крыльцо. Там проговорил, сурово глядя в его испуганное, жалкое лицо:

— Ты что? Ты как себя ведёшь? Ведь ты же не ребёнок в конце-концов. Геннадий, слушай меня внимательно: в организации провал…

При этих словах, Почепцов ещё больше прежнего сжался, и пролепетал жалобно:

— И что же теперь делать?

— А вот что. По-видимому, не сегодня, так завтра, придётся уходить из города. Так что, ты должен быть наготове. О дальнейшем тебе сообщат в ближайшее время.

Дёма уже собрался бежать, но Генка окрикнул его дрожащим голосом:

— Подожди… Выслушай меня… Что же это такое происходит, а? Ты расскажи поподробнее…

— Мне некогда. Я должен предупредить ещё многих товарищей, — сурово проговорил Дёма Фомин.

Медленно вернулся в дом Геннадий Почепцов. И там, ничего вокруг не видя, плюхнулся на лавку. Он уткнулся вспотевшим лицом в свои дрожащие ладони, и начал издавать жалобные, всхлипывающие звуки. Паника уподобилась шторму, и захлёстывала и поглощала его; он не мог даже связанно думать.

И вдруг рядом раздался голос Нуждина:

— Ну а теперь — рассказывай, что там у вас стряслось.

Почепцов пролепетал, всхлипывая:

— Помнишь, я тебе как-то рассказывал, что в организации подпольной состою.

Нуждин сжал кулаки, и проговорил зло:

— Да врал ты мне всё это, гадёныш!

Генка задрожал от отчаяния, и почти выкрикнул:

— Но вот теперь клянусь тебе, что это — совершенная правда. Мы боролись с оккупантами, и вот теперь в нашей организации провал…

Нудин выпучил на своего пасынка свои тусклые глазки, и долго там смотрел. Самому Нуждину было очень страшно: он понимал, что сейчас Генка говорит правду, и, когда только представлял, какая страшная кара грозит лично ему за то, что он не углядел за делами своего пасынка, и не доложил вовремя, то ему становилось дурно.

Но Нуждин, в отличии от своего пасынка, не терял способности размышлять связно. И его разум нашёл выход для личного спасения. Он спросил:

— Ведь Мошков в вашей организации?

— Да.

— Значит, в полиции его расколют. Он им все имена, какие знает, выложит, в том числе и твоё имя…

— Нет-нет, — быстро замотал головой Генка. — Женя не выдаст!

— Когда на него хорошенько надавят — всё выложит, — уверенно проговорил Нуждин.

И он действительно был уверен, что не только Мошков, но и вообще — любой человек, оказавшись в полиции, под пытками выдаст всё, что ему известно. Дело в том, что Нуждин судил о всех людях по себе, ведь он сам действительно не выдержал бы пыток, и выдал бы всё, что от него потребовали.

И вот Нуждин сказал всхлипывающему Генке:

— А сейчас ты напишешь записку на имя Жукова Д.С., главного инженера шахты № 1-бис. Ты напишешь ему, что выявил участников подпольной организации, и готов сообщить ему имена при личной встрече.

— Но… — слабо вздохнул Генка.

— Не перебивай меня!.. — крикнул Нуждин. — Ты пометишь свою записку задним числом. Скажем, 20 декабря. То есть той датой, когда никого из организации ещё не арестовывали. Записку подбросишь ему в приёмной: они там такую бюрократию развели, такую волокиту бумажную, что…

Генка лепетал:

— Но ведь я не могу выдавать своих товарищей.

— Ах ты дурак! — заорал на него Нуждин, и вдруг, замахнувшись, сильный ударом кулака по лицу, сбил пасынка со стула на пол.

Всхлипывая, вытирая обильно стекавшую из разбитого носа кровь, медленно поднялся Генка, и уставился на своего отчима с самым затравленным, жалобным выражением. Генку всего так и трясло.

— Ну чего ты? — вновь крикнул на него Нуждин. — Чего стоишь то, дурень? О своих товарищах что ли думаешь?

— Ага, — кивнул Генка, хотя думал вовсе не о своих товарищах, а только о себе.

И вновь заорал Нуждин:

— А ну-ка, давай: бери ручку и пиши. Да нос утри! Не хватало ещё, чтобы официальный документ кровью своей пачкал.

И Генка думал уже не о наградах от наших, а о том только, как бы избежать кулаков Соликовского, который — он точно знал это — были гораздо страшнее кулаков его отчима.

И вот Генка уселся за стол, и под диктовку Нуждина начал писать. Но рука его сильно дрожала, и почерк получался совершенно неразборчивым. За это он получил сильный подзатыльник от отчима, и вынужден был начать писать сначала.

И вот, что у него вышло:

«Я нашел следы подпольной молодежной организации. Когда я узнал ее руководителей, я вам пишу заявление. Прошу прийти ко мне на квартиру, и я расскажу вам все подробно. Мой адрес: улица Чкалова, № 12, ход 1, квартира Громова Василия Григорьевича, 20.12.42. Почепцов Геннадий».

* * *

Дверь распахнулась, и старшая сестра Вани Земнухова Нина ворвалась в горницу, где собралась вся их семья, за исключением старшего брата Саши, который был в армии. В этот утренний час за столом сидели: Ваня, его, похожая на благочестивую монашку, мама Анастасия Ивановна, и отец Александр Фёдорович. Всю эту голодную зиму болезнь не оставляла Александра Фёдоровича — ему надо было питаться фруктами, ему надо было на тёплый, солнечный курорт, но, конечно, для них, также как и для всех иных честных людей это было совершенно недостижимо. Александр Фёдорович двигался с трудом, часто и тяжело кашлял, но Ваня, несмотря на свою занятость в «Молодой гвардии», находил время помогать ему, ухаживать за отцом…

И вот теперь они собрались за столом. Из колосков, которые Нина собрала прошлой осенью, Анастасия Ивановна напекла оладушков, а в чашки налили молоко. Это после-новогоднее пиршество ещё не начиналось, так как ждали Нину…

И вот она вернулась. Анастасия Ивановна слабо улыбнулась, и проговорила:

— Ну, наконец-то, доченька. А то мы уже заждались…

Но Ваня, внимательно посмотрев в глаза сестры, сразу понял, что случилась беда. Но ему не пришлось задавать вопросов, потому что Нина сама выпалила:

— Говорят: Мошкова и Третьякевича арестовали…

Ваня плотно сжал губы, но больше ничем не выдал своего волнения, своей сильной душевной боли.

Но он поднялся из-за стола, и быстро начал собираться, говоря:

— Теперь мне в городе кое-что разузнать надо, а пир вы и без меня проведите…

Анастасия Ивановна, смотрела испуганными глазами на своего сына, и тихо спрашивала:

— Ведь вы вместе с Витенькой да с Женечкой в клубе работали?

— Да, мама. Но ты не волнуйся. То, что их арестовали — это недоразумение. Я скоро вернусь…

Ваня вышел из дому, и действительно скоро вернулся. Дело в том, что по дороге он встретился с Ниной Иванцовой, которую послали от штаба, предупредить его.

Итак, теперь Ваня точно знал, что Третьякевич и Мошков арестованы. И по слухам уже было известно, что у них в домах и в клубе нашли украденные новогодние подарки. Из этого Ваня сделал вывод, что у полиции, скорее всего, ещё нет бесспорных доказательств причастности их к подпольной организации. И Ваня вспоминал те юридические навыки, которые он получил до войны, на курсах. Он чувствовал, что, если сохранит спокойствие, то сможет доказать полицаям, что ничего кроме банального грабежа, за который их, быть может и высекут и голодом поморят, но потом выпустят, и никаких новых арестов не последует…

И вот он вернулся домой, и начал надевать свой единственный и дорогой, купленный ещё до войны костюм. Этот костюм Ваня содержал в чистоте, и одевал его только в самых торжественных случаях.

Отец Александр Фёдорович от волнений опять расхворался и отправился в свою комнату, а мама спрашивала тихим, скорбным голосом:

— И куда же ты, сыночек, собрался?

— В полицию. Но ты не волнуйся, мама. Я Вите и Жене помогу, а потом вернусь.

— Ох, Ванечка, Ванечка, — завздыхала Анастасия Ивановна, и слёзы покатились по её бледным щекам.

А сестра Нина молвила:

— Сейчас лучше в полицию не соваться. Лучше переждать.

Но Ваня ответил спокойно:

— Вы, родные мои, не волнуйтесь. Они мне ничего не сделают. А товарищей надо выручать. Вспомните хорошую поговорку: «Сам пропадай, а друга выручай». Итак, скоро вернусь.

И Ваня вышел из дому. Но он не вернулся ни в этот день, ни на следующий. Он ушёл навсегда.

* * *

Ваня Земнухов был доставлен в кабинет Соликовского. В этом кабинете незадолго до него допрашивали и избивали сначала Третьякевича, потом Мошкова. От них требовали рассказать про подпольную организацию, но они совершенно искреннее уверяли, что на кражу новогодних подарков их подтолкнуло бедственное положение их семей. Привели из камеры изуродованного, но всё же, благодаря стараниями своей матери, уже способного двигаться Митрофана Пузырёва; и тот простонал, что сигареты действительно дали ему «эти дяди».

И всё — дальше дело никак не шло.

Соликовский раздумывал о том, что дальше делать с арестованными. В принципе, он знал, что их ещё будут избивать, их будут морить голодом, но уже чувствовал, что ничего, кроме однообразного повторения истории о бедственном положении их семей не услышит…

И вот ввели Ваню Земнухова. Полицай от самой двери гаркнул:

— Вот привели. Точнее — он сам пришёл. Это тоже из клуба Горького. Художественный руководитель тамошний…

Соликовский уставился своими выпученными глазами на Ваню, и заорал:

— Ну, говори!

И Ваня начал говорить ту вполне убедительную речь, которую он успел составить по дороге в полицейский участок. Соликовский всё глазел своими яростными, безумными глазами на Ваню, и вспоминал, что видел этого юношу на концерте, где он выступал со своими стихами…

Это воспоминание было неприятно для Соликовского. И тогда, и нынче чувствовал он Ванино превосходство, и ничего не мог с этим невыносимым для него чувством поделать.

А Ваня всё говорил и говорил. Он развил перед Соликовским логичную теорию, по которой выходило, что ни Виктор, ни Женя и вообще никто, кроме немецких солдат, которые так неаккуратно поставили свою новогоднюю машину, не виноват в этом деле с подарками…

И вот Соликовский, злой, рычащий, воняющий гнилью, поднялся из-за своего стола, подошёл к Ване и ударил его по лицу. Ваня знал, что его будут бить, а поэтому спокойно принял этот удар, и разбитыми губами повторил последний довод, касающийся невиновности Виктора и Жени. Соликовский ещё несколько раз ударил его, но это было проявление бессильной злобы…

Наконец, Соликовский рявкнул:

— Отвезти его в одиночку. Еды и воды не давать…

Полицай потащил Ваню в коридор, а Соликовский вернулся к своему столу, и плюхнулся в большое кожаное кресло, которое заскрипело под тяжестью его бычьего тела. Так и просидел он некоторое время, глядя выпученными, безумными глазами в пустоту. В принципе, он уже решил, что эту троицу после дополнительной профилактики (чтобы и мать родная не узнала), придётся отпустить…

Вдруг в кабинет вошёл, гадко ухмыляясь Захаров. От него воняло самогонным перегаром и козлом. Он гаркнул:

— Слышь, а новость какая! Слышите, нашёлся Нуждина — информатора нашего, пасынок. Гадёныш такой мелкий! — Захаров расхохотался и сплюнул на окровавленный пол зеленоватую, слизкую слюну. — Он этого… того… он в организацию подпольную вошёл, чтоб выявить её, — Захаров рыгнул, — И выявил! Выявил, щенок такой! Выявил! И имена все нам рассказать готов! Говорит… слышь… Говорит… всё выложить готов! Во-о!! — и Захаров покачал своим указательным пальцем, от которого, также как и от всего его тела исходил сильный гнилостный запах.

— Где он?! — перегнулся через стол Соликовский.

— Здесь! — взвизгнул Захаров, громко ударил в ладоши и притопнул, а затем протяжно заорал дребезжащим, развязным голосом. — В-ве-е-ести!!

И в кабинет Соликовского тут же впихнули Почепцова. Тот залепетал неестественным да и совсем мертвенным голосом то, что вдалбливал в него Нуждин:

— Здравствуйте, господин начальник. Я… я… — он задрожал.

— Ближе! Ближе я сказал! — заголосил, чувствуя полную свою власть над этим существом, Соликовский.

Полицай подтолкнул Генку к самому столу…

— Ну что у тебя? Говори! — требовал Соликовский.

Почепцов лепетал:

— Очень удивлён… написал 20 числа и только теперь… вызвали… где ж записка лежала моя?.. Это всё Жуков виноват… у него там бюрократия… только сейчас записка моя числом 20 меченая нашлась… записка…

— Быстро. Имена и фамилии, — потребовал Соликовский.

Генка весь покрылся потом, и чувствуя, что почти не может пошевелиться, начал бормотать:

— Самым главным у них Третьякевич Виктор. Он всей городской организации руководитель, и комиссар. Потом Земнухов… этот… Иван… Он тоже в клубе Горького работает… он у них этот… руководитель штаба. А ещё Мошков, которого сегодня взяли — он тоже в штаб входил. И этот… этот…

Генка напряжённо пытался вспомнить ещё кого-нибудь, но от нечеловеческого напряжения мысли его путались.

Конечно, все показания Почепцова были тут же записаны…

Соликовский ухмылялся той жуткой ухмылкой, от которой его морда становилась ещё более противоестественной. Он несильно пихнул Генку кулаком в грудь, и пророкотал:

— А ты молодец! Такой молодой, а уже башковитый! Так помог нам! Ну, чего, дурак, дрожишь? Я тебя бить не буду! Я тебе благодарность объявлю… — и крикнул, стоявшим в его кабинете полицаям. — Слышите — этого мальца не бить. В камеру его отвести… Да чего ты опять задрожал?! Ты не арестованный у меня. Ты — свидетель. Потом подтвердишь свои показания на очной ставке, и будешь освобождён…

Полицаи вывели Генку из кабинета Соликовского…

Захаров обратился к своему начальнику:

— Ну как?

— Очень хорошо, — хмыкнул тот. — Вот и раскрыли организацию. Теперь осталось только выудить показания. Ну показания они нам все дадут, и имена все назовут… — и снова заорал. — Бургардт!

В кабинет скользнул, склонив голову, переводчик.

— Давай составляй бумагу для немцев: арестованы и готовы к даче показаний руководители Сорокинской подпольной организации Третьякевич, Земнухов и Мошков.

И рявкнул уже в коридор:

— Третьякевича давай!

Соликовский торжествовал.

Глава 41

Аресты

На следующий день, второго января последний раз собирался штаб «Молодой гвардии», а точнее — то, что от этого штаба осталось; и те, кто смог прийти.

А собраться решили в доме у Анатолия Попова.

Присутствовал, конечно, сам Толя; а также его соседка, и девушка, которую он любил больше всего на свете — Ульяна Громова. Ещё был Олежик Кошевой, который пылал таким искренним, хоть и бесполезным ребячьим пылом, что его ввели-таки в штаб. Был, конечно, Серёжка Тюленин. Из электромеханических мастерских пришёл Володя Осьмухин, и сразу же передал указание Филиппа Петровича Лютикова:

— Надо уходить…

Но ещё прежде чем пришёл Володя Осьмухин; ещё прежде, чем маленькая, но, Толиными стараньями, уютная и свежая комнатка заполнилась мрачными голосами — ещё раньше этого к Толе зашла Уля Громова.

Сначала, он, конечно, смутился. Но потом, когда Уля взяла его за руки, посмотрела в его глаза, и сказала просто:

— Толенька… — он вдруг перестал смущаться.

И вместе с Улей они приготовили из принесённой ею муки, и из муки, которая нашлась в доме у Поповых, небольшой, но очень аппетитный пирог, для своих друзей-товарищей…

И пока они готовили пирог, Уля спросила у Толи:

— Толенька, а вот скажи: веришь ли ты в загробную жизнь?

Вопрос был сложным. Но вот Толя вспомнил чудесный восход солнца над Донцом, шёпот трав, ароматы степных цветов, и твёрдо решил, что это не может быть просто одной наружной видимостью, и что за этим непременно кроется нечто непостижимое для разума, прекрасное, романтичное.

И поэтому он ответил:

— Да верю… А ты?

— Конечно, Толя.

— Уля, а, как думаешь, если мы погибнем, то после смерти встретимся?

— Конечно, если ты этого хочешь.

— Замечательно! — Толины глаза засияли.

— Ведь ты от всего сердца, от всей души хочешь, чтобы встретились. Вот и встретимся…

Почему Уля пришла раньше назначенного времени к Толе? Только ли, чтобы пирог испечь? Нет — она пришла, потому что сердцем чувствовала, что должна прийти… и попрощаться.

Уля ничего не скрывала от Анатолия. И только то, что всю прошлую ночь она проплакала, вспоминая Ваню Земнухова, она не сказала бы ни ему, ни кому бы то ни было иному…

Ну а потом было это собрание, на котором решили, что надо уходить из города и небольшими группами продвигаться в сторону фронта.

* * *

Связная штаба Валя Борц, на следующий день пришла в посёлок Краснодон, и сразу же направилась к Коле Сумскому, которого знала как руководителя поселковой группы.

Дома она Колю не застала, но ей сказали, что его можно найти у Лиды Андросовой. И действительно: в доме у Андросовых Валя застала не только Колю и Лиду, но Тосю Мащенко, и Нину Старцеву, и Александра Шищенко, и Жору Щербакову и Надю Петлю…

Валя посмотрела на всех них мрачными, и даже злыми глазами, и проговорила сурово:

— Хороши. Сидят. Прямо приходи их и бери. Вся поселковая подпольная группа в сборе…

Коля Сумской поднялся, и, глядя прямо в глаза, Борц, проговорил вежливым тоном:

— Не надо сарказма, Валерия. Мы знаем, о том, что были арестованы Третьякевич, Земнухов и Мошков. А сегодня взяли нашего хорошего товарища Володю Жданова…

Вдруг злое выражение в глазах Вали сменилось тем нежным, полным слёз чувством, которое она едва сдерживала, и она проговорила:

— А этого я ещё не знала. Тогда вам тем более надо уходить.

— Валерия, а ведь мы именно на эту тему сейчас говорили. Не можем мы уходить. Понимаешь, если мы уйдём, то подведём своих родных. Ведь, если не будет нас, то в качестве заложников, станут хватать их.

— Но Володя Жданов, — начала было Валерия.

Продолжал уже Жора Щербаков:

— Что касается ареста Володи Жданова; то его арестовали сегодня прямо на рабочем месте. А мы вместе у нас на шахтёнке работали. Видишь: его арестовали, а меня — нет…

Надя Петля перебила Щербакова, и заговорила стремительно:

— У полиции нет списков на нас. Просто как арестовали молодых: Третьякевича и Земнухова — пошло подозрение на молодёжь. Ведь раньше они только взрослых подпольщиков искали. А ведь у них, подлецов, есть списки всякие: кто до войны комсомольским активистом был; кто зарекомендовал себя с лучших, а для них — с худшей стороны. А Володя у нас пионервожатым был. Его детишки так любили! Вот и схватили его. Но никаких доказательств у них нет, и быть не может. И я думаю даже — будут Володю нашего бить, но им ничего не скажет.

— Точно не скажет! — с каким-то даже вызовом выкрикнула Женя Кийкова — девушка, которая тоже вступила в «Молодую гвардию».

А Лида Андросова, смотрела своими печальными, светлыми очами в вечность и говорила:

— Может быть и меня арестуют. Может, будут бить. Но я к этому готова: от своих убеждения не отступлюсь, и ничего им не скажу. Ничего они от меня не добьются, также, как и от моих товарищей. И выпустят нас. Впрочем, я всё же верю, что до новых арестов дело не дойдёт…

Но в удивительных очах Лидии было нечто такое, отчего становилось ясным, что она уже знает всё, что им действительно предстояло испытать…

* * *

Третьего января, поздно вечером, пришёл в присвоенный себе, и ставший от его присутствия запредельно пустым и мёртвым дом Соликовский. Он пришёл, охраняемый полицаями, и громко обматерил их на крыльце просто потому, что у него было дурное настроение.

Он сел за стол, где дожидался его обильнейший, но уже остывший ужин, и начал поглощать, громко чавкая, все эти наворованные кушанья. Он хватал еду своими ручищами, в которые впеклась кровь, и мял, и уродовал её. Время от времени он переставал жевать, но это, либо затем, чтобы выругаться, либо, чтобы глотнуть самогона.

Прямо напротив него сидела его жена, и глядела на своего муженька пустыми, вечно сонными глазами. И спросила бесцветным, усталым и смертно скучным голосом:

— Что?

И он ответил:

— Арестованные! — здесь он долго ругался, потом добавил. — Не люди — стены стальные! Не пробьёшь, не прожжешь! Такое то им Советская власть дала воспитание. Ничего не боятся!

— Да что ж такое?! — вдруг оживилась жёна.

— Трое арестованных Земнухов, Мошков и главный их — Третьякевич. Мы всё старание на них проявили. Я лично уверен был, что кто-нибудь да расколется. Нет — ни в какую! Кровью исходят, гадёныши, а молчат. Я — слышишь ты! — я уверен был, что все показания из них вытянем, опыт то у нас большой, а в итоге — вообще ни одного показания. Пришлось снова с нашим осведомителем, с Почепцовым беседовать…

Тут по всему этому жуткому дому прокатился пронзительный скрип. Соликовский поморщился, а потом медленно и зло выговорил:

— Ну, Почепцов то, конечно, с готовностью всё выложил. Я ведь ему, щенку такому, даже местечко в полиции предложил. Так он на бумажке имена написал. И представь, оказывается, основными делами комсомольскими в Краснодоне молодняк заправлял. Парубки да девки их — вот, кто главные бандиты; вот, кто против власти моей пошёл!..

* * *

И в это же самое время в своем чистеньком доме, чистенький Кулешов говорил своей надушенной, улыбчивой жене:

— К сожалению, эти нехорошие люди придумали разветвлённую и сложную организацию, со штабом и с делением на пятёрки. Представь, милая, у них, по-видимому, даже и в соседних посёлках отряды были. Во всяком случае, осведомитель наш, Почепцов Геннадий, припомнил, что доводилось ему слышать от кого-то из подпольщиков, будто в посёлке Краснодон ведёт преступную деятельность группа под руководством комсомольца Николая Сумского.

Его миловидная, похожая на куклу супруга, покачала головой; и проговорила тоненьким, пищащим голоском:

— Ах, какое безобразие!

— Ну, ничего, дорогая. Мы это безобразие быстренько пресечём. И уже направлено в поселковое отделение полиции указание: арестовать не только Сумского, но и всех молодых, которые вызывают подозрение своей довоенной комсомольской деятельностью.

— Ну, дай-то бог, всё будет хорошо, — проговорила супруга, и тут же спросила. — Ну а как Третьякевич-младший?

Кулешов, который до этого как раз подносил ко рту вилку с насаженным на неё ароматным и мягко-нежным мясом, поморщился от неприятного воспоминания, отложил это кушанье, и проговорил:

— Третьякевичем Виктором занимается, в основном, Соликовский. Но я с ним тоже беседовал. Очень упорный молодой человек. По своему опыту знаю, что таких типов очень сложно, и даже практически невозможно склонить к сотрудничеству. Мы делаем всё возможное, но что уж тут поделать, когда сознание его насквозь отравлено воспитанием, полученным в Советской школе? Это утомительная и очень тяжёлая работа…

Кулешов ещё раз поморщился от неприятных воспоминаний. А жена его, ласково глядя прямо в его глаза, проговорила:

— Бедненький ты мой. Столько работаешь, трудишься. А от Третьякевичей столько нам зла пришлось испытать. Старший их, Михаил, так тебя до войны на работе припекал, никак подняться не мог; теперь младший — Виктор, развернул в городе преступную деятельность…

И после этого она проговорила ласково то, что придумала ещё заранее, ещё днём, когда она сидела дома, и ничего не делала, также, как совершенно ничего не делала она ничего и во многие иные дни, месяцы и годы (незавидная роль содержанки!):

— А ведь, хотя осведомителем у вас Почепцов, можно по камерам слух пустить, что выдаёт всех Третьякевич. Вот когда на него свои набросятся, тогда он и не выдержит, и всю правду вам расскажет. Вот это и будет справедливым отмщением всем Третьякевичам, за все наши мучения!

В глазках Кулешова блеснул огонёк, и он захлопал в свои пухлые ладошки, приговаривая:

— Ах ты умничка моя. Как же хорошо придумала! Ну, просто прелесть! Разумница ты моя! И что бы я без тебя делал — не знаю. Ах, милая, милая моя!.. Ну вот именно так и сделаем. Пусть все знают, что именно Третьякевич назвал имена.

И отвратительная морда Кулешова разъехалась в неестественно долгой улыбке.

* * *

Если бы заглянуть в дневник Лиды Андросовой, который она самым тщательным образом прятала, чтобы он ненароком не попал в лапы полицаев, то можно было бы заметить, как волновалась она за своего милого «К.С.», т. е. — за Колю Сумского; если он опаздывал хоть ненадолго, то она уже начинала волноваться, и едва не плакала, не ведая — а вдруг он попал в полицию. Но до сих пор несчастье обходило…

Но вот наступил вечер четвёртого января. Коля Сумской должен был вернуться с местной шахтёнки, где он создавал видимость работы, а на самом деле — всячески вредил оккупантом. Тянулись томительные, долгие минуты ожидания, а его всё не было и не было.

А на улице уже совершенно стемнело, и быстрый ветер, надрывно завывая, нёс колючий снег. Уже несколько раз Лиде казалось, что идёт её милый Коленька и тогда, набросив на голову платок, и не слушая возражений матери, выбегала на крыльцо, где и стояла, тоненькая, продуваемая ледяным ветром. Но Коли всё не было. Она возвращалась в дом, и, напряжённая, садилась за своим столиком…

Вдруг, — стук в дверь. Лида, тихонько вскрикнув, бросилась открывать. На пороге стоял Жора Щербаков. По его мрачному, осунувшемуся лицо Лида сразу поняла, что случилось беда, и спросила только:

— Коля?..

— Да, Коля, — вздохнул Жора. — Взяли его сегодня прямо на рабочем месте. Руки связали и повели в наше поселковое отделение полиции.

По щеке Лидии покатилась крупная, сияющая духовным светом слеза.

— Ну вот, расстроил тебя, — печально вздохнул Жора, и тут же поинтересовался. — Ну, как — ты уходишь?

— Нет-нет, даже и не подумаю! — покачала головой Лида. — Как можно уходить, когда Коленька схвачен? Надо мне здесь оставаться. Может, помочь ему смогу. Это уж я так точно решила, и ты, Жора, меня не отговаривай. Ну а ты как — собрался ли уходить?

— Нет. Я тоже останусь. Всё-таки здесь мои товарищи. Уйду из посёлка, а совесть неспокойна будет. Да мне, лично, и бояться нечего. Ведь я до войны даже и в комсомол не удосужился записаться. Так что на меня у них никаких дел просто не может быть. Ладно, Лида, я домой пошёл, а ты береги себя и помни, что час нашего освобождения близок…

* * *

Поздно ночью, в лютый мороз вывели из здания тюрьмы Женю Мошкова. Его окружали пьяные полицаи: тепло одетые, и ещё больше согретые алкоголем. Они беспрерывно матерились, хохотали, и наносили уже сильно избитому юноше новые удары.

Из одежды на Жене были только разодранные, окровавленные брюки, и ещё более разодранная, и пропитанная кровью рубашка. Лицо его страшно распухло, глаза заплыли, но всё же Женя ещё видел то, что его окружало. Он шёл босыми ногами по снегу, по ледовому насту и каждый шаг доставлял ему сильную боль, но он ничем не выдавал своего страдания.

Для окружавших его, ощетинившихся автоматами полицаев главным занятием было постоянное избиение связанного юноши. Удары и оскорбления сыпались на него со всех сторон.

Вот из этого тёмного, кровавого мрака высунулась морда полицая, который дыша перегаром, прокричал:

— Ну чего ты молчишь, а?! Давай, называй, кого ещё из подпольщиков знаешь, и веди нас к ним?! Не хочешь?! Ах ты… — и он с силой ударил Женю в лицо. — Ну так знай, что это будет продолжаться до тех пор, пока ты не выложишь нам всё! А, рано или поздно: завтра или через неделю, ты сломаешься!..

Они подвели Женю к колодцу водозаборной колонки. Там начали привязывать длинную толстую верёвку к его рукам. Стискивали запястья со страшной силой, сами скрипели от натуги, но продолжали стягивать верёвку. Руки Жени завели за спину, перебросили его через край колодца, и в таком положении стали спускать в чёрноту колодца; туда, где зияла чёрная, ледяная вода (а лёд на ней предварительно был разбит длинными баграми). Опустили Женю в эту воду, подержали так, подняли; заголосили шумно, гарно и весело, видя, что его всего трясёт.

Здесь же, у колодца били лежачего сапогами, и на снегу оставались кровавые следы. Женя ничего не отвечал — он почти уже не чувствовал боли.

Тогда один из полицаев сказал:

— Замёрз я! Пошли ко мне на хату! Я ж один живу, никто нам не помешает!

И остальные полицаи согласились: несмотря на тёплую одежду, они замёрзли.

Пришли в дом к полицаю. Там было не прибрано, грязно, воняло какой-то дрянью; награбленное у простых людей добро замшелыми кучами лежало в углах.

Развели огонь в печке, и посадили Женю Мошкова возле огня. Ещё выпили; вновь начали издеваться над Женей — это было их главное, наиболее интересное для них занятие. Утром повели Женю обратно в тюрьму; но предварительно накинули на него длинную грязную мешковину. Не хотели, чтобы встречные люди видели, кого они ведут. Боялись, всё же, чего-то. Но и сквозь мешковину проступала кровь…

* * *

Рафаил Васильевич, пожилой и почтенный шахтёр, жил и работал в Краснодоне ещё когда этот городок назывался Сорокино. Все его знали как ответственного, добропорядочного гражданина, и не раз награждался он почётными грамотами.

Но во время оккупации Рафаил Васильевич изменил своей привычке работать в полную силу. Он, хоть и ходил на шахту, но если делал там что-то, то только для того, чтобы навредить оккупантам, которые так хотели наладить добычу угля.

И Рафаила Васильевича арестовали также, как арестовывали многих людей, которые были заподозрены новой властью…

Его притащили в тюрьму, зарегистрировали, били, требуя назвать сообщников в шахтенном бунте, но Рафаил Васильевич, хоть и знал некоторые имена, молчал. Тогда его бросили в камеру, и сказали, что будут мучить до тех пор, пока он не выложит всё, что знает. Но тут началось дело «Молодой гвардии», и про Рафаила Васильевича забыли. Его не вызывали больше на допросы, но и не кормили, не поили. И передачу ему не от кого было ждать — все родные успели эвакуироваться до начала оккупации.

Постепенно тюрьма наполнялась новыми заключёнными — это всё были выданные Почепцовым молодогвардейцем. Места не хватало, и их подсаживали друг к другу.

Однажды дверь открылось, и в камеру к Рафаилу Петровичу втолкнули Ваню Земнухова, которого он знал до войны, потому что они были соседями. Но теперь Рафаил Васильевич не сразу узнал Ваню: так страшно он был избит: всё лицо превратилось в кровавую рану и потемнело; а под разодранной окровавленной рубашкой было видно такое же тело…

— Ваня, что ж они с тобой сделали, изверги! — в сердцах воскликнул Рафаил Васильевич, и голос его вновь стал сильным — он дрожал от негодования.

Ваня Земнухов достал и кармашка футляр, а из футляра очки, которые сумел сохранить, потому что без них практически ничего не видел. Но вот надел очки, и смог улыбнуться разбитыми своими губами. И сказал Ваня:

— Здравствуйте, Рафаил Петрович. Вот уж не думал встретить вас в таком месте. Ну, ничего. Вы, главное не волнуйтесь. Знайте, наши войска врагов побивают, и сюда приближаются. Нас обязательно освободят; а вы уж точно — хорошую и славную жизнь проживёте…

По коридору пронёсся вопль Соликовского:

— Третьякевича давай!!

Плечи Вани едва заметно дрогнули; он прошептал жалостливо:

— Опять Витю…

Через некоторое время страшные, нечеловеческие вопли истязуемого вырвались из застенка и из тюрьмы; взметнулись в ледяные небеса…

Рафаил Васильевич побледнел, перекрестился и прошептал:

— Что ж эти нелюди делают…

Ваня Земнухов, который опустил было голову, вновь поднял её, и распрямил сколько мог свои сутуловатые плечи. Привычные движением хотел он поправить свои непокорные, длинные волосы, но это невозможно было сделать, потому что в них запеклась кровь.

И Ваня сказал:

— Никто нас не сломит. Мы — сильнее их, и правда на нашей стороне. Так чего же тогда тосковать? Все когда-нибудь встретимся, и будет нам хорошо. Знаете, как прекрасно творчество? Каждый человек должен творить, потому что каждый из нас от рождения — творец. И нет плохих людей, есть только забывшие о своём предназначении. Я не так много успел создать, но в душе своей чувствую, что ещё многое-многое могу создать. Так и зреют образы романов, поэм, драматических произведений… А у вас, Рафаил Васильевич, какое любимое время года?

— Осень, пожалуй, — ответил Рафаил Васильевич, и вздрогнул — новый страшный вопль наполнил душный воздух, и никак не хотел умолкать.

— О, я очень люблю осень, — улыбнулся Ваня. — И наш великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин тоже любил осень; именно осенью он чувствовал особое творческое вдохновение. Вспомните, как замечательно описывал это время года в «Евгении Онегине»! А Болдинская осень из его личной жизни — сколько бессмертных творений создал Он под шелест падающих, нарядных листьев; в чистой свежести дубрав златистых да багряных… А хотите я вам стихи Пушкина про осень продекламирую?

— Конечно, Ваня. А ещё лучше, если уж тебе не сложно, расскажи что-нибудь из своих стихов.

— Что же, тогда начну со своего стихотворения про осень.

И вот Ваня начал декламировать своё стихотворение. Голос его был очень мелодичным и вдохновенным:

Осень золотая

Пришла уже, друзья.

Зефир, не умолкая,

Вдаль гонит облака.

И, закрывая солнце,

Приносит полутьму.

Лучи уже в оконце

Не святят в пору ту.

Уж улетели птицы…

Осенним вечерком

Сказки, небылицы

Тихим шепотком

Умные старушки

Рассказывают нам…

Ах, милые ворчушки,

Я благодарен вам.

И Ваня улыбнулся очень тёплой, доброй улыбкой. А по впалой щеке Рафаила Васильевича покатилась слеза. Он прошептал:

— Как же эти изверги могли к тебе прикоснуться?

— Что вы печалитесь Рафаил Васильевич? Ведь жизнь, по сути своей, прекрасна. Кстати, и весна замечательна! Я даже сочинил песню про весну. Петь её не стану, но прочитаю:

Ясное солнце, сияя

С синих лазурных небес,

Ласково светит, бросая

Луч на синеющий лес,

Где птицы щебечут,

На солнце играя,

И, ввысь улетая,

О счастье поют.

Сердце трепещет от счастья,

Какое приносит весна.

Прощайте, прощайте, ненастья,

Прощай и ты, злая зима…

Но Ваня не успел дочитать это стихотворение, потому что тут дверь распахнулась, и в камеру ворвались гогоча, и матерясь, пьяные полицаи. На пороге стоял, покачиваясь, пьяный Захаров. Он заорал:

— Ну, Земнухов, чего расселся?! Стишки читаешь?! Ну, сейчас и нам почитаешь! А-ха-ха!! На выход! Не будет тебе покоя!

Ваня успел снять очки, положить их в футляр, и передать Рафаилу Васильевичу, — он сказал вежливым, спокойным голосом:

— Рафаил Васильевич, вы подержите их, а как вернусь, мы продолжим нашу беседу о литературе и творчестве.

Ваню вывели из камеры.

Рафаил Васильевич остался в одиночестве. Некоторое время он просто сидел, и пытался не забыть Ванины стихи…

Вдруг с тюремного двора раздались звуки ударов и хохот полицаев. Тогда Рафаил Васильевич, хватаясь руками за неровную стену, поднялся, и медленно проковылял к окну. Всё-таки тяжело было двигать своим избитым, давно лишённым пищи телом.

Ему пришлось приподняться на мыски, и тогда, выглянув за решётку и за грязное стекло, он увидел, что в тюремном дворе пьяные полицаи избивают Ваню Земнухова. На Ване была только его окровавленная разодранная рубашка, и окровавленные штаны. Полицаи размахивались, и со всех сил били своими тяжёлыми кулаками ему в лицо или в грудь; когда он падал в снег, то рывком поднимали его, и снова начинали бить. А иногда не поднимали, и били ногами. Вокруг них бегал, хохоча и сам время от времени нанося удары, пьяный, безумный Захаров — ему было очень весело, он даже взвизгивал от восторга…

Рафаил Петрович медленно опустился на пол, и закрыл лицо руками, вот он задрожал плечами, и послышались его глухие рыдания…

* * *

Отныне Аня Сопова каждый день приходила к тюрьме. Вместе с женщинами: матерьми и сёстрами арестованных молодогвардейцев стояла она перед закрытыми воротами, и ждала хоть какой-нибудь весточки.

Но из-за ворот доносились отголоски бравурной музыки. Вот ворота приоткрылись и вышел оттуда худенький, сгорбленный старичок, который работал при конюшне.

Женщины окружили его, стали расспрашивать.

Старичок крепился-крепился, да тут и не выдержал; губы его задрожали, а из глаз по морщинистым щекам покатились слёзы, которые быстро мёрзли на лютом морозе. И говорил этот старичок:

— Музыку то они заводят, чтобы не слышали вы криков ваших деток. А бьют изверги их; сильно бьют, кровью ваши дети истекают…

И женщины от этих слов тоже начинали плакать, а кому-то даже становилось дурно, хотя старичок и не сообщил им ничего нового, так как они и без него знали, что их детей терзают, ведь и за шумом патефоном время от времени прорывались крики истязуемых…

В этой толпе встретила Аня Сопова родителей своего любимого Вити: Анну Иосифовну и Иосифа Кузьмича. Подошла к ним, одетым в тёмную одежду, и таким скорбным, будто они были на похоронах, и спросила:

— Есть ли какие-нибудь вести от Вити?

И Анна Иосифовна ответила:

— Сыночек миленький, смог записку передать. На бумаге газетной, прямо на словах в типографии напечатанных смог слова свои дорогие вывести. И прочитала по памяти то, что запомнила наизусть: «Здравствуйте, папа и мама. Получили ли вы мои сапоги и брюки, которые я вам послал в обмен мне принесенным? Принесите немного табачку и вазелину или цинковой мази. Привет Нюсе Соповой. Целую Виктор».

— Витенька, — вздохнула Аня. — Меня вспомнил…

Анна Иосифовна всхлипнула и вдруг порывисто уткнулась в плечо Соповой. Она шептала:

— Помнит о нас, сыночек дорогой… Только… только…

Она не смогла договорить то, что вся эта записка была запачкана кровью.

* * *

Арестованному, и уже сильно избитому Толе Попову, по приказанию Соликовского, устроили очную ставку с Почепцовым. Генка был вполне бодр и сыт, так как полицаи его хорошо кормили, и вообще — всячески подбадривали; уверяли, что он у них хорошо устроиться, и вообще — далеко пойдёт.

В кабинет Соликовского втащили Толю Попова. Его обычно светлые волосы потемнели от спёкшейся в них крови.

Соликовскому очень нужны были показания от Попова, как от руководителя Первомайской группы, так как Генка Почепцов клятвенно утверждал, что, помимо названных им имён, к Первомайцам относились ещё и какие-то девушки, которых он лично не знал…

Хотя, вообще-то, Генка почти наверняка знал, что в состав этой группы входила Уля Громова; но он не хотел её называть, потому что она ему казалась миловидной, и он думал, что после войны с ней можно будет сойтись поближе. Генка вполне искренне верил, что после расстрела Попова, Земнухова и других, Ульяна сможет его полюбить. Он полагал, что даже если Уля и узнает о его предательстве, так он сможет объяснить это, как вынужденный поступок, так как, по его разумению, организацию всё равно раскрыл бы Третьякевич, Земнухов или Мошков. Почепцов, 1927 года рождения, был ещё, в сущности мальчишкой; и это у него была эдакая юношеская, наивная подлость. Он настолько не понимал людей, настолько судил всех по себе, что даже и представить себе не мог, что Ульяна, узнай она о его поступке, не стала бы ничего слушать, а отомстила бы страшно, но достойно — смертью.

Соликовский спросил, указывая на Толю Попова:

— Он?

И Почепцов сказал:

— Ага — это он. Руководитель всей Первомайской группы. Он всех знает…

Так говорил Генка, зная, что, кого-кого, а свою соседку Ульяну Попов, не назовёт. Толя не смотрел на полицаев, но уничижающим взглядом, от которого согнулся предатель, глядел он на Почепцова, и говорил медленно:

— Мы то думали ты человек, а ты…

Соликовский с силой ударил Толю плетью по спине. Тот вздрогнул, через рубашку стала проступать кровавая полоса.

— Отвечать будешь на мои вопросы! — проревел Соликовский.

А Генке вдруг стало жутко. Стараясь не смотреть на Толю, он пробормотал:

— Но ведь как я мог иначе? Ведь я же жизнь свою спасал…

Но больше Толя не удостоил ни словом, ни взглядом.

Почепцова увели, и начался очередной допрос, в котором Соликовский вполне проявил то единственное, что он умел делать, и который закончился также безрезультатно, как и все остальные допросы молодогвардейцев. Изуродованного Толю Попова выволокли из кабинета, и бросили в камеру.

Следующим на допрос вызвали Серёжу Левашова.

* * *

Василий Левашов, который присутствовал на последнем заседании штаба «Молодой гвардии» 2 января в доме Анатолия Попова, выполнил последнее указание: уходить из города, и сделал это в согласии со своей совестью. Он вполне искренне считал, что, если останется, то погибнет бессмысленно и бесславно, а если уйдёт, то у него ещё будет возможность отомстить за погибших товарищей (когда он уходил, в тюрьме томились только Третьякевич, Земнухов и Мошков), и ему хотелось верить, что дальше аресты всё-таки не пойдут…

И родители Василия были вполне рады такому решению сыну. Отец его Иван Иванович даже говорил:

— Вот молодец, сынку, что уходишь. А меня, если и арестуют, то потом обязательно отпустит. Я ж в делах ваших никакого участия не принимал.

А родители его двоюродного брата Сергея, уговорили Серёжу тоже уйти из города, ссылаясь на пример Василия. Но Серёжа отвечал:

— Василий, поступил по своей правде, и он молодец. А я поступлю по своей правде, и тоже буду прав.

И воскликнул:

— Не могу я уйти, мне нельзя! Если нужно, я не пожалею и жизни за нашу свободу!

Пятого января Серёжу арестовали. Крепко связали ему руки за спиной, и повели:

— Прощайте, дорогие родители. Знайте, что я вас очень люблю!

Один из конвоировавших его полицаев, размахнулся и со всех сил ударил прикладом автоматом Серёжу по спине, и прохрипел:

— Ну, разго-оворчики! Ишь, разговорчики! В тюрьме-то у нас по другому заговоришь!

Но полицай ошибался. Серёжа поклялся себе, что больше ни раскроет рта. Он знал, что враги будут его терзать, но он считал ниже своего достоинства показывать перед этими негодяями свои страдания.

И он выполнил своё обещание. Как только его ввели в тюрьму, Серёжа совершенно перестал говорить, будто онемел. Он молчал даже в общей камере, окружённый своими товарищами. Сосредоточенно глядел он прямо перед собой или, после допросов, лежал в беспамятстве. Но всегда молча. Даже во время самых страшных изуверств над его плотью он оставался безмолвным.

Соликовский ничего не мог с ним поделать, и это бесило его. Вообще же, всё это с молодёжным подпольем начинало не только бесить, но и пугать его. Арестовывались всё новые подростки, почти ещё дети, но, несмотря на все усилия палачей, несмотря на то, что жесточайшие пытки продолжались большую часть суток, — они не давали вообще никаких показаний, а только насмехались над полицаями и делали патриотические заявления.

И палачи всё чаще испытывали чувство мистического ужаса; всё чаще казалось им, что незримые силы окружали их. И, чтобы заглушить ужас, они старались как можно больше пить самогона…

Глава 42

Боевые товарищи

Серёжа Тюленин выполнил указание штаба, и ушёл из города только потому, что он верил, что сможет в самые краткие сроки пробиться к частям Советской армии, рассказать им о том, что творится в Краснодоне, и уж тогда… Серёжка был уверен, что в таком случае, наши доблестные воины пойдут на этом участке фронта в стремительное наступление, освободят родной город, и вызволят из темницы товарищей. Ну а первым освободителем будет, конечно, он. И в мечтах своих Серёжка то врывался в Краснодон на танке, а то и вовсе — расстреливал врагов сверху, из истребителя…

Серёжку чувствовал ответственность перед каждым участником своей группы, и лично предупредил их, что они должны уходить. Сам он ушёл вместе с Валей Борц, но остальные ребята: Дадышев, Юркин, Сафонов, Куликов, Лукьянченко и Тося Мащенко остались. Они считали, что Тюленин должен был уйти потому, что был участником штаба, а они — рядовые бойцы не могли попасть во внимание полиции.

Как-то раз, прохаживаясь по базару, Радик Юркин повстречался с Серёжкиной сестрой Наташей. Она знала о деятельности своего брата, и даже кое в чём ему помогала. Знала она как молодогвардейца и Радика. Поэтому, увидев его, обрадовалась, отвела его в сторону, где их никто не мог услышать, и там проговорила:

— Радий, я тебе вот что хочу сказать. У нас на чердаке Серёжка спрятал автомат «ППШ» и патроны к нему. Когда уходил, сам хотел забрать, да не вышло. Дома у нас уже тогда полицаи дежурили. Дежурят и сейчас, да только в меньшем количестве; всего двое осталось…

— Автомат — это здорово, — заявил Радик.

— Да, вот я и подумала, что он вам понадобится, — говорила Наташа. — А нам такое оружие хранить весьма опасно. Гады эти постоянно в наших вещах роются; почему до сих пор не на чердак не заглянули — ума не приложу… Грех, конечно, жаловаться, что у нас положение бедственное, ведь и все добрые люди сейчас также страдают; но всё ж Захаров заходил, орал — ругался, что вырастили такого сына, как Серёжа. Грозил: если, что не так, так сразу нас в полицию отправит. В общем, заберите вы этот автомат от греха подальше.

— Обязательно заберём, — заверил её Юра.

* * *

Один из полицаев, утвердив своей автомат между судорожно сжатых коленок, сидел на кухоньке в мазанке Тюлениных, и смотрел во двор. А второй полицай прохаживался во дворе, по сильно утоптанной им тропке. И первый, и второй полицаи откровенно скучали, так как прошло уже много часов и дежурства и за всё это ровным счётом ничего не случилось. Вот сидевший на кухоньке полицай громко зевнул, и ударил по окну с такой силой, что едва выбил его. Прохаживавший во дворе полицай обернулся к нему, а сидевший на кухне жестами позвал его — ему хотелось покурить в компании, поматериться…

Никем незамеченный, Радик Юркин был поблизости. Он долго ждал удобного момента, и вот, когда второй полицай вошёл в мазанку, покурить, Радик перескочил через забор, и бросился к сараю. Накануне он условился с Наташей, что она завернёт автомат с патронами в мешок и перенесёт их в сарай (она не могла вынести их на улицу, потому что, в таком случае, дежуривший во дворе полицай потребовал бы у неё остановиться, и показать, что она несёт).

Дверь в сарай была приоткрыта и Радик метнулся туда, огляделся — мешка нигде не было! «Неужели Наташа не выполнила своё обещание?! Нет-нет — она должна была, а иначе бы предупредила, что у неё не получилось? Но где же тогда мешок?!»

И тут хлопнул себя по лбу: ну, конечно — не могла же Наташа оставить мешок лежать на видном месте, а закопала его в солому. И вот Радик начал поспешно раскапывать солому. Ага — вот и мешок!

Он нащупал лежавший внутри автомат, и метнулся на улицу…

Но уже покурил, и вышел из мазанки Тюлениных полицай. Он заметил убегавшего Радика, закричал, бросился было за ним, но быстро потерял его след в быстро надвигающихся сумерках, вернулся в избу, и закричал на Серёжкиных родителей:

— Кто это к вам шастает?!

Александра Васильевна ответила ему в тон:

— А ты что раскричался-то, а?! Думаешь, к оккупантам записался, и всё можно?!

— Но-но, ты потише! — пригрозил полицай.

— Я тебе дам — потише! Тебя дом охранять поставили, а ты куришь! Мало ли кто шастает, может — воры какие. Время-то какое! Много всяких повылезало… А ты с меня всё спрашиваешь… Уж коли бог ума не дал, так сиди — помалкивай.

Полицай замахнулся было на Александру Васильевну, но встретил такой гневный и самоотверженный взгляд, что отдёрнулся, уселся за стол. Об инциденте этом он своему начальству так и не сообщил — не хотелось получать лишних нагоняев из-за мнимых пустяков.

* * *

Возле дома Юркиных стремительно прохаживался, напряжённо поглядывая из стороны в сторону, Степан Сафонов. И со стороны его поведение казалось очень странным, так что только по счастливой случайности, полицаи до сих пор не прошли рядом, и не задержали его…

Но вот появился Радик, и обрадованный Стёпа поспешил к нему; улыбаясь, крепко пожал ему руку, но тут же вновь опечалился, и проговорил тяжёлым от напряжения голосом:

— Радий, слушай: нас везде ищут.

— То есть, что — вот прямо именно нас? — спросил Радик.

— Ага, — вздохнул Стёпа. — Сегодня к нам в дом завалились полицаи. Орут на мать: «Отвечай, где твой сын?!». Она отвечает: «Не знаю», хотя я здесь же, в соседней горнице был. Ну, полицаи обыск начали, а я в окно успел выпрыгнуть, да и к тебе тиканул. Вот так-то…

— И что дальше думаешь делать? — спросил Юркин.

— Я так думаю, что из города надо уходить, — ответил Сафонов.

— Куда?

— А пойдём в посёлок Краснодон, — говорил Стёпа. — Ведь мы там некоторое время перед войной жили, и у меня там есть хорошие знакомые, которые приютят нас. К тому же, в посёлке нас никто не знает…

— Хорошо. Но ни в эту же ночь ветреную идти. Подождём до утра, — поёжился, оглядывая безлюдную, занесенную снегом улочку, Радик.

— Как раз ночью и надо идти, — убеждённо проговорил Сафонов. — Ночь тёмная нас укроет, а днём нас полицаи углядят.

— Ладно. Но я, по крайней мере, родных предупрежу…

* * *

Через некоторое время Радик Юркин и Стёпа Сафонов уже шли по дороге в посёлок Краснодон. Наступила январская ночь, и должна была тянуться долго-долго. Ветер всё выл и выл свою заунывную песнь и, казалось, оплакивал кого-то. На дороге, по которой шли Радик и Стёпа, не было фонарей; степь заснеженная, необъятные, холодные пространства окружали их; едва-едва различали они полчища снежинок, которые вылетали из мрака перед их лицами, и бесследно исчезали где-то позади…

И было чувство огромного необжитого, но в тоже время наполненного таинственной жизнью пространства. И Стёпа Сафонов вполне точно выразил их общее чувство:

— Такое впечатление, будто мы где-то в космосе, среди миров плывём.

Радик поинтересовался у своего увлечённого космосом товарища:

— А что, разве в космосе бывает такое, что ничего — ни одной звезды не видно?

— А как же, конечно! Ведь есть в космосе такие туманности из разряженного газа. По размерам они гораздо больше нашей Солнечной системы, и изнутри их совершенно никаких звёзд не видно. А уж холодина там — бр-р-р! — ещё холоднее, чем здесь!

— Хотя, кажется, что и не может быть ещё холоднее! У-у-у! Я замерзаю! — жаловался Радик, — Давай-ка, пойдём побыстрее!

И вот они зашагали так быстро, как только могли. Но всё же скорость их передвижения оставляла желать лучшего. Дорога, по которой они шли, была уже сильно занесена снегом, и трудно было совсем не сбиться с этого пути, и не заблудиться в степи…

Но вот впереди стали просвечивать два призрачных луча. Казалось, что это сказочное чудище залегло там, и смотрит сквозь метель на ребят своими недобрыми и совершенно круглыми глазищами.

Радик и Стёпа остановились, и вот, сквозь вой метель услышали раздражённые, усталые и испуганные крики. То была не немецкая, а румынская речь, и ребята догадались, что это грузовик с румынскими солдатами застрял, и теперь солдаты суетятся, пытаются вытолкать его.

Тогда Радик предложил:

— А может постреляем их из нашего автомата?

Но Стёпа покачал головой:

— Нет. Много их там слишком. А у нас — пока только один автомат.

Говоря так, ребята подошли слишком близко к увязшему грузовику; вот впереди на фоне призрачного сияния фар выросла высокая, растрёпанная фигура, и раздался резкий, но дрожащий от сильного страха окрик.

Рука Радика потянулась к автомату, но Стёпа дёрнул его вниз, и прошипел:

— Нет. Говорю же тебе — не сейчас…

И тут же пропела надрывными похоронными нотами короткая автоматная очередь. Но, к счастью, ребята успели пригнуться, и ни одна из этих пуль не задела их.

Пришлось им пробираться в сугробах, обползать увязший грузовик, и это отняло у них немало времени и сил, но зато прибавило злобы на захватчиков…

Но вот они вновь вышли на засыпанную снегом дорогу и продолжили свой тяжёлый путь сквозь мрак в сторону посёлка Краснодон.

* * *

В совсем уже поздний час ночи; когда, казалось, весь мир, убаюканный мрачной колыбельной вьюги, заснул под снежным одеялом, Стёпа и Радик вошли в посёлок Краснодон. Они знали, что и в этот час нельзя расслабляться, что всё равно кто-нибудь из врагов, подгоняемый своим начальством не спит и высматривает их, и поэтому ребята пошли не по большой улице, а по переулочкам; часто замирая, вслушиваясь. Но не слышали они ничего, кроме однообразного воя ветра; не видели ничего, кроме снежной позёмки, которая, вихрясь, слетала с покатых крыш низеньких и, словно бы, утонувших в сугробах домишек.

И возле одного из таких домишек остановился Степа Сафонов. Пришлось им перелезать через плетень; пришлось осторожно стучаться в тёмную дверцу, за которой, казалось, начиналось таинственное и страшное царство подземных гномов.

Только через несколько минут с противоположной стороны двери раздался глуховатый женский голос:

— Кто там?

— Это я, Стёпа… Степан Сафонов, — дрожащим от холода голосом ответил Стёпа.

С той стороны двери раздался глубокий вздох, а затем дверь с трудом раздвигая нанесённый снег, открылась; и на пороге предстала маленькая, сгорбленная старушка; которая в одной руке держала свечу. И эта свеча, и её тёмные одеяния, и её морщинистое и очень худое, похожее на череп лицо делали эту старушку похожей на саму Смерть.

Не улыбаясь, с горестным в тёмных своих глазах смотрела она на ребят, и говорила:

— Ох вы, горемычные! А ведь ищут вас — ищут, черти окаянные.

— Как? И здесь, и в посёлке этом ищут?! — неприятно изумился Сафонов.

— Да, Стёпушка, ищут. Ещё как ищут. Уж и не знаю, откуда проведали, что наши семьи дружили, но и в мой домик заваливались. Уж они то, предатели, ругались; уж они то всё у меня перерыли, да всё требовали, чтоб я про подпольщиков всё им рассказала. Я же им прямо говорю: про подпольщиков не знаю, а кабы и знала — ничего бы вам, псам, не сказала. Ну они пригрозили меня расстрелять, да и ушли… Хотя одного я потом видела; он здесь, на улице всё околачивался, всё высматривал кого-то…

Радик посмотрел на улицу, но никого там не увидел. И Юркин сказал:

— Стало быть, нельзя нам у вас оставаться. Пойдём мы…

И Радик, несмотря на напряжение, глубоко зевнул. Следом за ним зевнул и Сафонов…

Старушка произнесла:

— Ну и куда ж вы, горемычные, в час такой пойдёте? Ведь силушки-то в вас совсем немного осталось. Вы заходите. Для вас у меня и покушать найдётся, хотя уж не обессудьте за скудность еды… И выспаться вам надо; ведь путь вам предстоит дальний…

Радик и Стёпа переглянулись и согласились, ведь они буквально валились с ног, и, всё равно, не ушли бы далеко.

* * *

На следующий день снежная вьюга прекратилась, но по-прежнему было морозно; а небо оставалось завешенным тучами, так что и весь окружающий мир казался погружённым в серые, траурные тона.

Стёпа и Радик вышли из посёлка Краснодон, пошли по дороге обратно, в сторону города Краснодона. Но они знали, что сейчас и в городе им не место, потому что и там их ищут. Они шли и знали, что не дойдут до родных домов, а свернут где-то в пути, и пойдут сквозь этот заснеженный мир, искать жизни или смерти…

И вот Радик проговорил с несвойственной для его детского возраста глубокой, трагической интонацией:

— А ведь, пока мы здесь ходим, наших товарищей в застенки терзают. Эти гады, эти нелюди — как они только по земле ходить могут?

И тогда Стёпа Сафонов указал на следы, которые отчётливо проступали на заснеженной дороге.

— Смотри, а ведь это сегодня прошли… Полицаи…

Да — это были следы от широких, утеплённых сапог, которые выдавали полицаям. И Радик проговорил:

— А ведь они часто по этой дороге из посёлка в город шастают.

А Стёпа продолжил его мысль:

— Так давай подкараулим их…

— Правильно! — с готовностью кивнул Радик. — У меня на этих предателей такая злоба… Не могу я с их существованием подлым мириться! Мстить надо…

— Только, Радик, дай мне автомат! — попросил Стёпа.

— Нет, — энергично замотал головой Юркин, — Мне не терпится с ними в бой вступить!

И тут они совсем как мальчишки, каковыми они, в сущности, ещё и являлись начали спорить, кому владеть автоматом. Так спорили они до тех пор, пока в отдалении, среди заснеженных просторов не заметили две тёмные точки, которые приближались к ним.

Тогда решили разыграть автомат в «камень-ножницы-бумага», и выпало, что автоматом владеть всё-таки Юркину. Тот обрадовался, и побежал к краю дороги. Расстроенный Сафонов залёг с другой стороны. Ребята ещё присыпали себя снегом, так что со стороны их нелегко было заметить.

И вот появились те, кого они поджидали — полицаи. Шли эти предатели и развязно о чём-то болтали, не подозревая, что смерть их совсем рядом…

И, когда они проходили рядом, Радик поднялся в полный рост и наставил на них автомат.

С другой стороны выскочил Стёпа Сафонов и выкрикнул:

— Стоять и не двигаться!

Полицаи ещё и не поняли, что происходит; даже и испугаться не успели. Но всё же они подняли руки, и недоумённо смотрели на Стёпу и на Радика. Им, привыкшим чувствовать себя властителями, казалось невероятным, что какой-то подросток командует ими, и ещё более невероятным казалось, что они слушаются этого подростка.

Сафонов снял с них автоматы: один оставил в руках, а другой — повесил на шею.

Затем Стёпа сказал:

— Ладно, Радик, ты иди в сторону Краснодона, а я тебя догоню…

— Но, — начал было Радик, но Сафонов его прервал:

— Иди-иди. Я сейчас казню предателей, а в подобных сценах всегда мало хорошего. Будешь воевать — ещё насмотришься на подобное.

И Радик не стал спорить: несмотря на мстительное чувство, совсем не хотелось ему смотреть на смерть, а страстно хотелось жизни. И вот он пошёл в сторону Краснодона…

Вскоре сзади прозвучала короткая автоматная очередь. Радик оглянулся, но не увидел ничего, кроме снегового покрывала и серого неба над ним. И он медленно побрёл дальше… Вскоре, его нагнал Стёпа, и произнёс устало:

— Всё. Предатели казнены.

* * *

Они шли ещё несколько часов, шли по родной земле…

Устали, проголодались. Стёпа Сафонов отстал на несколько шагов, а Радик даже не заметил этого, и смотрел он себе под ноги, даже не сознавая сколь вызывающе выглядит он, вооружённый автоматом.

И вдруг — резкий окрик по-немецки, и незамедлительно — ещё более резкая автоматная очередь.

Радик не сразу определил, откуда стреляли; резко обернулся назад, но никого там не увидел — Стёпа словно бы испарился. Тогда Радик отпрыгнул к краю дороги, и повалился в снег. Тут же пропели над его головой свою жгучую смертоносную песнь вражьи пули.

Юркин немного приподнял голову, и увидел, что он, оказывается, дошёл до мостика, который он знал — это был мостик, через маленькую речушку, возле хутора Таловое.

Но теперь возле этого моста стояла легковая машина, а подле машины — виднелись две фигуры. Тогда Радик, почти не целясь, выпустил в их сторону целый диск из своего «ППШ». Только умолкли его выстрелы, как из-под моста застрекотала новая автоматная очередь.

Только отзвенели пули, а Радик уже поднялся, и, пригибаясь, побежал к машине. Навстречу кто-то метнулся — Радик навёл на него автомат, но даже забыл, что не заменил диск. Раздался окрик Сафонова:

— Радик, ты жив?

— Жив. А ты куда стреляешь?

— Панику на немцев навожу…

Они подошли к машине и увидели двух убитых немецких офицеров, и их шофёра. Также и лобовое стекло машины было во многих местах пробиты.

— Славно мы постреляли, — заметил Юркин.

Тут со стороны хутора Таловое послышались окрики на немецком.

— Скоро они будут здесь, — заметил Стёпа.

Ребята быстро забрали у убитых оружие, и бросились к мосту. Спустились на заледенелую речушку, крутые и извилистые берега которой могли скрыть их от преследователей и, как могли быстро, побежали. Сильный ветер сдул со сковавшего реку льда почти весь снег, и за беглецами не оставалось следом…

Так бежали они до тех пор, пока совсем не выбились из сил. Тогда уселись под выбивающими из-под снега кустами на берегу, молча вырыли в снегу пещерку, и, стараясь не думать о еде, улеглись спать.

А следующим утром они расстались. Стёпа Сафонов направился в Каменск, а Радик Юркин — в Красный Луч, а потом — в Ворошиловск. Расставаясь, они говорили друг другу, что надеяться на встречу. И, действительно, в такой встрече, как им казалось, не было ничего возможно. Ведь они были почти ещё детьми, и, несмотря на то, что они видели смерть каждодневно, — смерть для них самим казалась совершенно невероятной. Но больше им никогда не суждено было встретиться.

Стёпа Сафонов — этот юноша, который грезил о космосе, и о светлом будущем человечества, погиб в городе Каменске в бое за железнодорожную станцию.

Глава 43

Ночь

Худенькая, маленькая, но с бездонными, печальными глазами, ходила бесприютная, мужественная и, в то же время, женственная Лида Андросова по посёлку Краснодон. Она знала, что её милый Коля Сумской томится в поселковом отделении полиции, что там его мучают, и от этого ей было так больно, будто её саму мучили.

Часто она останавливалась возле здания занятого полицией, и смотрела в зарешёченные окна, надеясь увидеть там своего любимого…

Иногда рядом с ней проходили полицаи, и орали на неё:

— Ну чего тут встала?! А?!

И Лида отвечала им:

— Свою вторую половинку здесь дожидаюсь!

— Ах-ха-ха! — гоготали полицаи. — Да ты видно, к нам захотела?! Ну, ничего скоро и тебя возьмём!

А некоторые полицаи обращали внимания на цепочку, висевшую на её шее, и орали:

— Чего там?!

Лида бесстрашно смотрела в их злые глазки, и отвечала:

— Там фотографии меня и моего любимого. И нас ничто не разлучит.

А дома ждала Лиду её мама, Дарья Кузьминична, и плакала:

— Доченька, милая моя. Да что же ты, совсем не бережёшь то себя?

— Мамочка, милая! — обнимала, и нежно целовала её в щёки Лида. — Но ведь нельзя их бояться! Жить надо и любить. А я Коленьку очень-очень люблю; и тебе ещё раз говорю — никто и ничто нас не разлучит.

— Хоть бы медальон свой спрятала, — говорила мама.

— Нет, — отвечала, сияющими слезами плача, Лидия. — Там образ моего любимого, а я ему никогда не изменю.

* * *

А уже шёл вместе со своими подручными, в дом к семье Шищенко заместитель начальника поселковой полиции — подлец Изварин. Недавно он получил нагоняй от самого Соликовского за то, что до сих пор не произвёл арест Шищенко, так как старший Шищенко — Михаил, бывший комсомольский работник и, наверняка, от него происходит поселковая группа.

И вот полицаи подошли к дому Шищенко. Из мертвенной, одутловатой физиономии Изварина вдруг прорезался тонкий, почти бабий голос:

— Дом окружить! Никого не выпускать!

А сам поднялся на крыльцо, и громко забарабанил одновременно и кулаком и ногой, взвизгивая:

— Открывай! Открывай!

В это время дома были только Михаил Шищенко и его младший брат Саша. Как только раздался стук во входную дверь, Саша оттолкнул растерявшегося Михаила, и открыл потайной люк в полу. Там была выкопанная ими ещё в первые дни оккупации яма.

Саша шепнул:

— Мишь, давай, скорее лезь туда…

Михаил незамедлительно бросился в яму, и сразу же мрак поглотил его — только напряжённые глаза поблёскивали снизу.

Саша спросил:

— Ну, как ты там?

— Вроде ничего. Только шибко холодно… Ты сам то чего не лезешь?

— Нет я не могу, — тихим, печальным голосом ответил Саша. — Я должен накрыть люк материей, и стол на него поставить, чтобы ничего не было заметно. Да и дверь надо этим негодяям открыть, а иначе они всё равно её высадят и всё здесь вверх дном перевернут.

Саша уже закрыл люк, накрыл его тряпкой, а сверху придвинул тяжёлый стол. Но из-под пола слышался голос его старшего брата:

— Но как же, Сашок, ведь они тебя схватят…

— Ничего. Не за меня не волнуйся. Они мне ничего не сделают — им ведь ты нужен, а не я. Ну, подержат в качестве заложника, а потом выпустят. И не волнуйся — я тебя не выдам. В общем, до встречи…

И Саша бросился открывать входную дверь, которая едва держалась от сыплющихся на неё ударов.

И из своего укрытия Михаил слышал, как полицаи ворвались в комнату; слышал как Изварин орал своим бабьим голосом на Сашу:

— Ну, где твой старший брат? Отвечай!

— Ничего не знаю, — спокойно отвечал Саша.

Звуки ударов, вновь визг Изварина:

— Не знаешь?! А ведь его ещё вчера в посёлке видели!

Сильные удары… Снова вопрос:

— Не вспомнил?

Молчание. Тяжёлое Сашино дыхание. Взвизг Изварина:

— Ну ничего, у нас в участке всё вспомнишь. Мы из тебя все жилы вытянем! Увести его!

Михаил сидел в темноте и, не сознавая того, грыз ногти. Его бил озноб, и не только от холода, но и от осознания того, что, если он и выживет, то очень тяжело будет ему жить с этим воспоминанием.

В полиции Саше отрубили обе руки и выкололи глаза, но он ничего не сказал про своего старшего брата.

* * *

Это были очень тёмные дни. Даже тогда, когда должно было светить солнце — в морозном воздухе разливался сероватый сумрак. Ну а сами ночи были такими нескончаемо длинными…

Вот в дверь дома Пегливановых раздался робкий стук. Майя бросилась открывать; но её окрикнула мать:

— Куда же ты, донечка? Ведь это могут быть полицаи. Дай-ка я сама открою.

— Нет, мама, это Шура Дубровина. Ведь я по звуку могу определить — это она, это Шурочка так стучит.

Майя распахнула дверь, и увидела, что на пороге действительно стоит Шура Дубровина, которая в эти страшные дни часто заходила к ним, и проводила у Пегливановых многие часы, а то и ночевать оставалась.

Подруги крепко обнялись, и Майя, едва сдерживая слёзы, говорила:

— Ты бы поосторожней, Шура, ходила. Сейчас на улицу лучше и не выглядывать. Ведь ты знаешь, что в городе творится: сплошные аресты…

И вот они прошли в комнату к Майе. Так как чая не было, то просто нагрели воду, и медленно пили её, закусывая чёрствым хлебом. Это и был их ужин, но они не обращали внимания на пустоту своих желудков, довольствуясь обществом друг друга.

А за окнами, в чернеющем сумраке, был ужас; где-то там таилась тюрьма; где-то там расхаживали посланцы смерти — полицаи; и не известно было, за кем они придут в следующий раз. Зато девушки знали, что полицаи усиленно ворошили все попавшие к ним записи от довоенного времени; вновь и вновь вели «внушительные» беседы с местными жителями, да и сами припоминали былое; выявляя таким образом наиболее активных юных активистов от Ленинской партии; арестовывали их, и редко ошибались — это действительно оказывались молодогвардейцы.

И за Майей, секретарем школьной комсомольской организации, могли придти в любую минуту; и даже удивительным было, что до сих пор не арестовали её…

Итак, девушки сидели в этой маленькой комнатке, и разговаривали о том, о чём, больше всего хотели. Учившаяся в Харьковском университете Шура превосходно знала культуру разных народов, не менее её была просвещена и Майя…

И Шура шептала, глядя в красивые, чёрные очи Майи:

— Я так хочу любить! До сих пор ещё не встретила своего единственного, и… любовь моя, она хочет раскинуться на всех-всех людей. Мне всех очень жалко, Майенька. Вот скажи, отчего люди так страдают?

Майя вздохнула, и тоже шепнула:

— Потому что есть низменные люди; которые отвержены от культуры, от красоты; ты знаешь, о ком я говорю.

— Да-да, об полицаях. И знаешь, Майя, ведь я знаю, какие это страшные люди. Тот же Соликовский…

— Лучше и не вспоминать его.

— Но всё же, Майенька. Ведь все они, и Соликовский и Захаров были когда-то детьми невинными.

— Зачем думать о том, что было и не вернётся? — вздохнула Майя, а в глазах её блистали слёзы.

— Я их не смогу простить, — прошептала Саша, скорбно, — Но Бог…

— Бог… — шёпотом повторила Майя.

— Да, Бог или какая-то высшая сила. А ведь, если жизнь такая прекрасная, так не спроста всё это — значит есть и смысл во всём этом, и что-то неведомое…

— Да, да, конечно, — в согласии кивала Майя.

— Так вот. Если есть эта высшая сила, Бог, так он должен простить всех-всех. И пусть все-все, и даже этот Соликовский прощён будет. Пусть он вновь младенцем невинным станет. Сколько ему таким вот младенцем, с душою незапятнанной пожить удалось?.. Недолго, наверное. Но пусть он вновь им станет — свечой ясной, да бессмертной… Майя, Майечка, что я такою говорю? Господи! — Шура разрыдалась. — Но ведь я только хочу, чтобы больше не было этого мрака, этого страдания; чтобы везде и для всех-всех только счастье и любовь были; и это навсегда!

А Майя вторила своей подруге любимой:

— Пусть каждый найдёт свой синий цветок. Помнишь, как у Новалиса?

— Да-да. И пусть созерцает среди лепестков лик любимой, лик Божества… свой небесный лик…

И долго говорили они о прекрасном, а потом улеглись друг напротив друга, и погрузились в чистые и невинные сны, где их души возносились вверх и вверх, навстречу ласкающему их лазоревому сиянию живого, любящего их Солнца; и прекрасно было чувство бессмертия, и того творческого бытия, уготованного им в вечности.

* * *

Все эти дни, как начались аресты, Ульяна Громова жила с несвойственной ей мрачностью. В темнице оказался и Ваня Земнухов, к которому она испытывала самые нежные чувства и которого, как ей самой казалось — любила. И её сосед Толя Попов был арестован. И теперь, вспоминая Толеньку, Ульяне казалось, что она так чувствует и понимает его светлую, добрую и творческую душу. Ей даже казалось, что Толя Попов — это какая-то прекрасная частица её души, и его она любит не меньше, чем Ваню.

Заходила она в дом к Поповым. Встретила её Толина мама, Таисья Петровна — несчастная и заплаканная, взяла она Улю за руку и говорила:

— Мужа сестры моей из тюрьмы выпустили недавно. Ведь не могут они, окаянные, всех в тюрьме держать — уже места всем не хватает; и скоро одни деточки наши там останутся! Так, говорит, муж то её, — видел он Толю. Только вот не шёл, соколик мой миленький! Нет! Несли Толеньку! Кровавый он весь был… Весь в крови, сыночек мой…

А Ульяна смотрела своими огромными, сияющими очами на Таисью Петровну и говорила:

— Ну что же, а вы вот знайте, что с каждым днём наши приближаются. Да! Всё ближе и ближе фронт; и ничто эту силу светлую не остановит! Знайте, Таисья Петровна, что будет вас сын милый освобождён! А, может, ещё и до прихода наших освободят… мы его освободим!..

Под словом «мы» Ульяна подразумевала тех молодогвардейцев, которые ещё не были схвачены. А на Первомайке оставались на свободе, в основном, девушки. И вот они собирались вместе. И, понимая, что слезами горю не поможешь, всё же плакали — так болели их души.

Но что они могли сделать, когда и оружия у них не осталось, так как Почепцов выдал и место хранения оружия и боеприпасов, расположенных в гундоровской шахте № 18. А некоторые из них, например, Нина Герасимова, даже подходили к тюрьме. Видели издали Соликовского и Захарова, которые следовали неизменно в окружении усиленного караула.

И вообще, — в эти дни Краснодонская тюрьма усиленно охранялась. Охрану осуществляли, в основном полицаи, но также и немцы — из тех битых, голодных и злых частей, которые во множестве отступали в эти дни через город…

* * *

После коротенького серого дня стремительно сомкнулась чёрная ночь… Ветер затих, но не полностью, а подвывал скорбно, и так вкрадчиво, что, казалось, в самоё сердце хотел забраться…

А в доме Андросовых, Лида стояла перед своей мамой Дарьей Кузьминичной; стояла в простом, голубом платьице, и смотрела своими огромными, васильковыми глазами в вечность…

— Доченька, всё о Коле думаешь? — спросила Дарья Кузьминична.

А Лида продекламировала очень приятным, светлым голосом:

Его уж нет, недвижно тело,

Жизнь догорела, как свеча,

Но не умрет живое дело,

Бессмертно имя Ильича.

А потом произнесла:

— Да, я всё о Коленьке думаю. Но ничего, скоро мы встретимся, и никто нас не разлучит…

Легли спать, но среди ночи в дверь раздался сильный стук. И уже слышен был бабий, взвизгивающий голос Изварина:

— Ну, открывайте! Открывайте или дверь выломаем!

Слышна была и ругань полицаев.

Дарья Кузьминична всплеснула руками и бросилась открывать. И вот уже ворвались в затененную избу четыре врага, и среди них — Изварин…

Изварин обо что-то споткнулся. Он отвратительно выругался, и крикнул на Дарью Кузьминичну:

— Чего встала то?! Лампочка есть?!

— Есть «шахтёрка»…

— Ну так и зажигай скорее!

Скудный свет «шахтёрки» высветил коричневатым, похожим на последний умирающий отблеск дня, нутро избушки; полицаи начали копошиться в вещах Андросовых, которых, после всех прошедших за месяцы оккупации грабежей, осталось совсем немного.

Потом все четверо — громадные, воняющие тленом, подошли к кровати, на которой лежала маленькая, хрупкая Лида. Дарья Кузьминична, сжав ладонями подбородок, стояла за их спинами.

Изварин присел на корточки возле стоявшей около кровати тумбочки. Начал выдвигать ящики, некоторые из которых пустовали, а в некоторых лежало кое-что из Лидиного белья. Он морщился, сопел, бормотал нечто неразборчивое…

Но вот Лида дерзко посмотрела прямо в его глаза, и насмешливо произнесла:

— Всё же трудно делать обыск при таком неважном свете.

Лютой злобой полыхнули свиные глазки Изварина; весь он задрожал, захрипел, затем выругался, и, казалось, сейчас вот ударит эту хрупкую, маленькую Лиду.

И Дарья Кузьминична знала, что, если он только посмеет к её доченьке притронуться, так она его, ненавистного, треснет чем-нибудь тяжёлым по лысине.

Но Изварин только рявкнул:

— Собирайся, пойдёшь с нами. А в полиции мы тебе так посветим, что ты надолго запомнишь.

Полицаи заканчивали безрезультатный обыск, а собравшаяся Лида уже стояла возле двери, облокотившись о притолоку. Дарья Кузьминична подошла к дочери и тут заметила брошку, прикреплённую у Лиды на груди. Там, в простом ободке, была закреплена фотография Коли Сумского.

Молящими глазами смотрела Дарья Кузьминична на свою дочь: и Лида понимала её: мать просила отдать брошку, которая могла стать лишней уликой. И Лида, незаметно от полицаев, отдала ей брошь, затем только, чтобы мать сохранила образ милого Коли. Но ведь у Лиды был ещё и медальон с фотографией Коли, и вот с этим то медальоном она решила не расставаться до самой смерти.

* * *

С того дня, как Ваня был арестован, ни единая улыбка, ни одного радостного, светлого чувства не посетило дом Земнуховым.

Ванина мама Анастасия Ивановна сидела, сгорбившись, возле кровати Ваниного отца Александра Фёдоровича, и глядела своими плачущими, страдающими глазами на его ввалившиеся, потемневшие щёки; на потухшие, усталые глаза, которые едва-едва были видны под опущенными веками. После того, как арестовали Ваню, болезнь Александра Фёдоровича ещё усилилась, и он практически уже не вставал с кровати. И хотя Анастасия Ивановна не говорила о тех страшных слухах, которые доходили из вражьих застенков, — всё же Александр Фёдорович чувствовал, что делалось с его любимым сыном, и угасал. Заботы его жены и дочери не могли помочь Александру Фёдоровичу, и только лишь спокойный, добрый голос Вани мог подействовать лучше всякого лекарства…

Негромко скрипнула входная дверь, но Александр Фёдорович услышал; его белые губы дрогнули, с трудом разлепились, и он спросил так тихо, что только Анастасия Ивановна и могла его услышать:

— Кто там?

А она ответила:

— Ниночка вернулась…

В горницу вошла Нина Земнухова; раскрасневшаяся с мороза, с выражением боли в ясных глазах. Она попыталась улыбнуться, но ничего у неё не вышло, и все силы пришлось отдать на то, чтобы тут же не заплакать.

Нина говорила:

— На рынке была… удалось свой платок выменять на бутылочку парного молока.

— То ж последний твой платок был, — вздохнула Анастасия Ивановна.

— Половину той бутылочки вам, батюшка; а половину — надо Ване в тюрьму отнести.

Всякое движение давалось теперь Александру Фёдоровичу с трудом, но всё же он смог покачать головой; и проговорил всё тем же тихим, но твёрдым голосом:

— Нет. Молоко отнесите Ване. Оно сынку моему нужнее… И не спорьте — то мой наказ.

* * *

В эти дни беспрерывного насилия, и практически ежечасного терзания тел и душ, уродливая внешность Соликовского стала ещё более уродливой. Он весь был каким-то нагромождением дисгармоничных углов, какой-то жуткой пародией на человека…

Злой, сидел он за столом в своём, запачканном кровью смрадном и душном кабинете, и пытался сосредоточиться на тех листах, которые держал в руках. А на этих листах значились списки тех молодых комсомольцев, которые уже были арестованы и тех, которых ещё только предстояло арестовать. Но Соликовский уже слишком много успел выпить самогона, и поэтому напечатанное на листах постоянно расплывалось, и он никак не мог сосредоточиться…

В кабинет заглянул Кулешов…

— А-а, ты?! — заорал Соликовский. — Ну чего?!

— Всё, по-прежнему, — вежливым тоном ответил Кулешов.

— То есть — опять никаких показаний?! Ты это хочешь сказать?! — Соликовский хотел заорать матом, но сдержался, так как по-прежнему ценил Кулешова, как башковитого мужика.

— Да…

— Кого допрашивали?!

— Жукова Николая.

— А-а, это такой безрукий. Ну я же сказал: применять к арестованным самые жестокие пытки!

— Так и применяли, — поморщился, вспомнив неприятные сцены, Кулешов.

— Ну, да, да, да, конечно! — разражено орал Соликовский. — Вы там с ними, наверное, вежливые разговорчики ведёте. Такого типа: «Извините, а не могли бы вы сказать…»

— О нет, нет, что вы, — смущённо и мягко улыбнулся Кулешов. — Вот во время сегодняшнего допроса Плохих и Мельников отрубили этому Жукову ступню ноги; и отрезали ухо; во время завтрашнего допроса предполагается отрезать ему второе ухо, и выломать часть зубов…

— Вы смотрите у меня! — Соликовский покачнулся, и погрозил Кулешову своим толстым, поросшим чёрным волосом пальцем.

Потом Соликовский сгрёб бумаги, швырнул их к Кулешову; и выкрикнул, брызжа слюной:

— А это что такое?! А?!..

Кулешов, морщась, поднял с окровавленного пола бумаги, и проговорил:

— Да всё списочки, этих не хороших людей, которые должны быть арестованы. Вообще, глядя на них, вывод можно сделать, что очень уж много в нашей тюрьме заключённых. И, кажется, некоторых из них придётся выпустить…

— То есть это как — выпустить?! — прохрипел Соликовский.

— Ну, не из этих, конечно, молодых подпольщиков — этих то мы всех, конечно, до конца доведём. А я имею в виду ранее арестованных. Вот возьмём, например, это…

И Кулешов, продолжая морщиться, развернул один из листов.

— Да, да. Вот как раз это. Полюбуйтесь только: вместе с одним из главных бандитов Земнуховым Иваном, сидит какой-то Рафаил Васильевич, арестованный за то, что бездельничал на работе. Т. е., значась работником на шахте, не помогал немецким властям. Мы его месяц назад арестовали: били его били — так ничего и не добились. Вот и сидит Рафаил Васильевич вместе с Земнуховым.

Соликовский поднялся из-за стола; тёмной глыбой начал надвигаться на Кулешова. Всякого другого такое приближение повергло бы в ужас, но Кулешов знал, что ему ничего не грозит, и поэтому оставался спокойным. И, действительно — подойти к нему почти вплотную, Соликовский скрежетнул зубами, развернулся, и зашагал обратно.

Сказал:

— Ладно. Завтра этого Рафаила и таких, как он, — выпустить; но предварительно — провести с этими бездельниками внушительную беседу.

И уже в коридор заорал:

— Давай сюда Третьякевича…

* * *

В эти страшные дни Ваня Земнухов и Рафаил Васильевич крепко подружились. Несмотря на то, что внешне Ваня Земнухов всё меньше походил на себя прежнего, и двигался он с трудом — всё же в душей своей он остался прежним, и никакие истязания не могли затуманить его ясного душевного света. Ну а Рафаил Васильевич полюбил Ваню, как родного сына. Но с каждым часом силы покидали Рафаила: на его долю полицаи не выдавали ни еды, ни питья, а тот ничтожный паёк, который давали Ване, нельзя было бы прокормить и младенца. Тем не менее, Земнухов делился с ним и этим пайком…

Но вот впервые за многие дни на допрос вызвали ни Ваню, а Рафаила Васильевича. Полицаи подхватили его обессилевшие тело, и поволокли по коридору, а примерно через час — бросили обратно в камеру. Лицо этого пожилого человека было совершенно разбито, а глаза заплыли. Он слабо простонал:

— Пить…

Был уже вечерний час, и в камере совсем стемнело…

Ваня, чтобы не вскрикнуть, крепко сжал зубы, и, как мог проворно подполз к Рафаилу Васильевичу.

«Сейчас главное — не потерять сознание», — думал Ваня — такой резкой, пронизывающей болью отдавали его вывороченные конечности…

Но всё же он подполз к Рафаилу Васильевичу, и, вцепившись зубами в пробку, открутил её от фляжки, куда родные перелили молоко.

Он приложил фляжку к губам Рафаила Васильевича, и сказал:

— Вот: пейте. Это молоко, очень хорошее…

Рафаил глотнул, закашлялся. Но Ваня говорил ласково:

— Пейте осторожнее. Вам это очень нужно. Представляете: как раз, когда вас на допрос водили, принесли от моих родных передачу — эту вот замечательную фляжку.

Рафаил Васильевич отпил ещё немного; тяжело задышал, и произнёс:

— Ну всё… довольно с меня. А остальное ты себе оставь.

— Нет, нет. Вам это важнее, чем мне, — горячо возразил Ваня. — Ведь ваши родные сейчас ушли из города. И кто же о вас позаботится? Ну а меня здесь накормят и напоят. Так что вы за меня не волнуйтесь, а лучше пейте — это очень хорошее молоко…

И Ваня ещё попоил Рафаила Васильевича. После этого они, наконец-то, забылись сном…

А на следующий день Рафаил Васильевич был выпущен из тюрьмы. Если бы не молоко, которым напоил его Ваня Земнухов, сердце Рафаила Васильевича не выдержало бы всех этих испытаний; и он не дошёл бы по леденистым, продуваемым зимним ветром улицам, до родного дома. Но память о Ване согревало сердце старого шахтёра — слёзы вновь и вновь застилали его глаза, но то были светлые слёзы…

* * *

Как ни старалась Уля Громова казаться в эти дни жизнерадостной, всё же боль глубочайшая; духовная боль, которая, казалось бы, несовместима была с такой юной девушкой, вновь и вновь вздымалась из её огромных, бездонных очей.

Как могла она не испытывать эту боль, когда знала, что любимые ей люди в эти тёмные дни и ночи подвергаются страшным истязаниям? И вновь, и вновь встречалась она с подругами, и особенно сошлась в эти дни с Аней Соповой. Девушек объединяла их страстная, но никак не осуществимая жажда вызволить любимых из застенков…

И в тот морозный, серый день, который сам по себе был почти ночью, Ульяна всё ходила по городу — пыталась узнать, нельзя ли где-нибудь достать оружия, но все нити, все связи казались обрубленными…

И вот, обессилевшая, но всё такая же прекрасная, зашла Уля к своей подруге Вере Кротовой, которая также знала о многих делах «Молодой гвардии», и чем могла — помогала подпольщикам.

Сидели у обледенелого окна, за которыми было уже совсем темно, и выла жалобно и заунывно вьюга.

Ульяна говорила своим красивым, но сейчас словно бы лишённым внутренней духовной подпитки, голосом:

— Верочка, что за дни, что за ночи мы переживаем?.. Представь, вчера утром поставила воду кипятить, ну это чтобы бельё вымыть, и ушла… Вечером возвращаюсь, а мама и говорит: что же ты, доня, воду поставила и ушла?.. А я и забыла вовсе про воду эту и про бельё. Я всё про любимых думала… мне так жалко… и их, и маму свою Матрену Савельевну тоже очень жалко. Ведь, ты знаешь, она ещё до войны заболела — то от детства её голодного, батрачного пошло… Помню, бывало, ночами маменька не спала. Так ночью во двор выйдет, и сидит на крылечке, покачивается, и старается не застонать, это чтобы нас, детей своих не встревожить. Но я то всё знала: и в час такой тёмный, ночной, иду к ней, сажусь рядом, за руку беру, слова нежные шепчу — тут ей и полегчает…

Ульяна вздохнула, поднялась с лавки, и сказала:

— Ну что же, Вера, заговорилась я с тобой; а мне уже идти надо — дома волнуются, ждут меня.

— Подожди, Уля, я тебе провожу…

Вера Кротова быстро собралась и вместе с Улей вышла на улицу.

Шли они и почти ничего не видели, только вихри колючих снежинок вылетали навстречу им из темноты.

Тут Вера заговорила:

— Ты бы, Улечка, поосторожней. Ведь всех ваших хватают…

— Ничего, Вера, ты за меня не волнуйся.

— И всё же — я тебя очень прошу…

— Хорошо, хорошо, Вера. Вот мне сейчас так сердце сжимает; чувствую, будто в дом мой враги нагрянули.

Вера предложила:

— А ты, прежде чем заходить, в окошко загляни…

Но Ульяна ничего не успела ответить своей подруге, потому что тут перед ней появился широкоплечий полицай, со сплюснутым и сломанным в какой-то давней драке носом.

Он гаркнул:

— Громова! Стоять!

Но Ульяна и не думала бежать — она посмотрела вверх, и улыбнулась, обращаясь к Кротовой:

— Верочка, ты только посмотри — звезда! Правда, прелесть? А как сияет, как переливается; будто говорит что-то… А ведь и в самом деле говорит: только мы люди, ещё не научились понимать язык звёзд.

И действительно: среди туч образовался проём, и появилась там мягко мерцающая, яркая звезда.

Уля от всей души радовалась, ловя своими красивейшими очами свет звезды; а Вера с ужасом смотрела на свою подругу, и на фигуру полицая. Тот уже схватил Ульяну за локоть и очень сильно сжал её, бранясь:

— Ты что это, а?! В полиции ты у нас по другому заговоришь — это я тебе ручаюсь!

И тут Ульяна улыбнулась звезде, и нежным, детским голосочком пропела:

— До свидания, звёзда. Меня, видишь, уводят! Но мы ещё обязательно встретимся!.. Верочка, прощай!

Полицай выругался, хотел было тащить Улю к её дому; но она бросила на него уничижающий взгляд, и молвила презрительным тоном:

— Я сама знаю дорогу.

— Ну ты смотри. Без шуточек…

И Ульяна пошла по окружённой сугробами тропке к своему дому. Полицай шагал за ней, и настороженно оглядывался; боялся, что на него могут напасть ещё не арестованные подпольщики.

А с неба смотрела на них звезда.

* * *

Из Ворошиловграда приехало несколько важных гестаповцев, они без предупреждений прошли в кабинет Соликовского. И Соликовский так был разъярён этим фактом, что едва сдержался, едва не заорал на гестаповцев…

Ведь он как раз проводил очную ставку между Лидией Иванихиной, и Улей Громовой. Подвыпившая жена Соликовского сидела на диване, смотрела на то, как её супруг избивает девушек, и заходилась неистовым хохотом. Ведь сбылась её давняя мечта — она видела то, что давно хотела увидеть. Правда, к её сожалению, девушки ничем не выдавали своего страдания.

— Ну что же вы не визжите? — хихикала Соликовская, а по её лицу катились капли пота.

— Эй, Усачёв! — рявкнул подуставший Соликовский, и отошёл к столу.

Невысокий, но плечистый казак, выдвинулся из тёмного угла, и, выпучив на своего начальника тусклые глаза, откозырял.

Соликовский, ухмыляясь и медленно наливая самогон в мутные стаканы для себя и для жены, проговорил:

— У тебя сапог тяжёл; будь-ка добр растопчи этой комсомольской мрази груди, — он кивнул на девушек, которые уже не в силах были самостоятельно подняться с пола.

Жена Соликовского восторженно захохотала, и захлопала в ладоши — от неё очень сильно воняло потом, рядом с ней практически невозможно было дышать.

И вот тогда вошли гестаповцы, приехавшие из Ворошиловграда. Они были очень аккуратно одеты: все в чёрном, с блестящими, кованными железом сапогами. Вслед за ними вбежал и тюремный переводчик Бургардт.

И гестаповцы заговорили, что им незамедлительно надо провести допрос Виктора Третьякевича, так как им стало известно, что этот юноша в прошлом был видным участником партизанского отряда из Паньковского леса. Так же им стало известно, что старший брат Виктора, Михаил, — из видных комсомольских работников. Гестаповцы предполагали, что Виктору известно не только местоположение Михаила, которого они усиленно разыскивали, но и руководители подполья в области. У гестаповцев было указание любыми способами выудить показания из Виктора.

И Соликовский, едва сдерживая ярость от того, что в его жуткое королевство вторглись, вынужден был отдать распоряжение, чтобы Громову и Иванихину отнесли в камеру до следующего допроса, а его жену проводили домой…

В кабинет заглянул Кулешов и, заискивающе улыбаюсь, сказал гестаповцев через Бургардта:

— Третьякевича Виктора сейчас вам, конечно, приведут. Но это совсем безнадёжный юноша. За последний день его допрашивали три раза: сначала у господина Соликовского, потом — у Захарова; наконец, допрашивал его лично я. Как и в прежние дни были применены все возможные способы физического и морального воздействия. Мы смотрим только, чтобы он раньше времени не умер… Кстати, кхе-кхе, — Кулешов прокашлялся, и вытер платком выступивший от большого волнения перед важным начальством на его лбу пот, — Кстати, очень крепкий юноша. Эдакий, знаете ли соловей-разбойник… А вот, кстати, и он…

И Кулешов, поморщившись, посторонился, — он опасался, как бы Виктор, которого как раз проводили мимо него, не запачкал его кровью. А Виктора уже невозможно было узнать… Сломанные руки уже не слушались его, но шея ещё не была сломана, и он встал посреди кабинета Соликовского, гордо расправив плечи, и подняв голову.

Гестаповец произнёс:

— Вы всё действуете по старинке.

— Не учить меня! — прошипел Соликовский, но Бургардт, конечно, не стал этого переводить.

— Вот что нам нужно! — и гестаповец достал из кармана несколько ампул. — Вещь разработанная нашими медиками: вводится в кровь арестанта и притупляет его волю настолько, что даже и самые закоренелые преступники начинают говорить, всё, о чём у них не спросишь. В исключительных случаях, если сопротивление всё-таки встречается, на арестанта воздействуют разрядами электрического тока…

Через несколько часов усталый, зевающий Кулешов стоял перед столом Соликовского, и спрашивал:

— Ну, можно мне, наконец, домой? Жена уже заждалась.

— Проклятье! — крикнул Соликовский, и треснул кулачищем по столу. — Как, скажи мне, подействовать на этого Третьякевича? Почему за всё время сегодняшнего допроса он вообще ни слова ни проронил? На него что, этот препарат не действует? Он вообще — человек?! Как такое может быть? Как?!

Кулешов поморщился — в кабинете сильно воняло палёным мясом. И он вновь спросил, зевая:

— Ну так можно я, всё-таки, пойду?

— Не-е-ет! Ты никуда не пойдёшь, пока не скажешь, как подействовать на этого Третьякевича! — развязным голосом заорал Соликовский.

— Ну, пустите по камерам слух, что это он и есть предатель. Да-да, он ведь всех в организации знал; вот, стало быть, и заложил всех именно он, Третьякевич Виктор. А потом пусть пообщается со своими бывшими дружками. Пусть они выскажут ему всё что думают о нём, предателе. Вот это его и сломает.

— Хорошо! Хорошо! — сжал кулачищи Соликовский. — Вот этим мы и займёмся. Ну иди домой.

Кулешов направился к двери, но уже у самого порога остановился, оглянулся, и едва не вскрикнул — на какое-то мгновенье ему показалось, что за столом сидит чёрт.

— А вы что же? — спросил Кулешов.

Соликовский дико усмехнулся и сказал:

— А у меня ещё дел много! Я им докажу! — и он погрузил кулаком куда-то в покрытый трещинами потолок. — Я их сломаю! Потому что сила во мне, а не в них! Да-а!.. Э-эй, кто там по коридору дежурный?! Себастьянов?! Давай сюда Громову и Иванихину — мы ещё с ними не договорили!

* * *

Леденистый, тёмный день робко подступил к Краснодону, но уже стояла за ним очередная нескончаемая ночь…

В кабинет Соликовского принесли еду, и он хватал поданные кушанья своими тёмными от ссохшейся крови ручищами, и спешно запихивал их в свою утробу. Продолжая жевать, рявкнул:

— Позовите-ка, Кулешова…

Вдруг раздался гул самолётных двигателей, и этот звук очень Соликовскому не понравился. Он знал — так гудят советские самолёты.

Спустя минуту вошёл Кулешов, и глянул он на своего начальника не без затаённой робости — всё-таки вспомнилось давешнее впечатление, когда почудилось ему, будто за столом сидит не человек, а чёрт.

— Ну и чего?! — спросил, глядя на Кулешова злыми глазками, Соликовский.

— Вы о чём?

— Ну ты не притворяйся, будто не понимаешь. Всё-то ты понимаешь! Я о замысле твоём с Третьякевичем спрашиваю. Ответь-ка, подействовал ли твой замысел?

— Вы о том, какое действие дал слух о его предательстве?

— Да, чёрт тебя подери, именно об этом я и спрашиваю! Расскажи-ка мне, что из этого получилось!

Кулешов начал говорить ещё более слащавым, нежели обычно тоном:

— Э-э, видите ли, ну вот не совсем так, как нам хотелось бы получилось. Мы то думали проклинать они его станут, ан нет. Оказывается, слишком он у них в большом был доверии… Мы его потом в общую камеру поместили, и слушали, что ему говорить будут: хоть бы слово какое нехорошее ему сказали, хоть бы обвинили, что в это их втянул; так нет же — хвалят его, героем называют…

— А я это и уже без тебя знаю! — заорал Соликовский. — Вот тоже мне умник нашёлся!..

— Вы подождите, — смущённо хмыкнул Кулешов. — Ведь мы ещё и по городу слух о предательстве Третьякевича пустим. Пусть и родители его знают…

Тут в кабинет вошёл полицай с вечно застывшем на лице выражением тупой злобы и тупого удивления. Он козырнул Соликовскому, и отрапортовал:

— Выводили заключённых из женской камеры до уборной и обратно. Одна из заключенных указывала рукой на советский самолёт и выкрикивала: «Наши голосок подают!». Рекомендую её примерно наказать.

— Ты мне Давиденко указаний не давай, а то я тебе последние зубы повышибаю, — ругнулся Соликовский. — Ладно, показывай мне провинившуюся…

Давиденко провёл Соликовского к женской камере и приоткрыл дверь. В тёмно-сером сумраке можно было разглядеть девушек; изуродованных, окровавленных — некоторые из них уже не могли двигаться.

— Вон та, — и Давиденко указал на Любу Шевцову.

— Блондинка что ли? — уточнил Соликовский.

— Так точно! — козырнул Давиденко.

— Хорошо, — кивнул Соликовский, и пошёл обратно в свой кабинет.

И вновь он раздражился. Он, конечно, собирался в очередной раз избить Любу, но при этом помнил указ пришедший из Ровеньковского гестапо: Шевцову сильно не уродовать — глаз не выкалывать, рук не пилить — её личностью советской радистки заинтересовались важные чины из немецкой разведки, её предполагали склонить к сотрудничеству…

* * *

После этих восхитительных, пусть и окружённых ужасом и холодом разговоров об искусстве и творчестве, о счастье для всех людей, и лёгкого и чарующего сна, когда души их возносились в небеса, Шура Дубровина и Майя Пегливанова были разбужены громким стуком.

Проснулись сразу, и увидели, что возле их кровати стоит мама Майи, и смотрит на девушек страдающими глазами; на её щеках видны были следы слёз — видно, что и ночью она не спала, а всё плакала, предчувствуя судьбу своей дочери.

И теперь мама говорила:

— Родненькие мои, а ведь это за вами пришли.

А грохот снаружи всё усиливался. Весь дом уже сотрясался от этих частых ударов; слышалась снаружи и ругань — полицаи требовали, чтобы немедленно открыли дверь.

Вот и настало это мгновенье. Теперь даже и странным казалось, что арест прежде казался чем-то ужасным. Теперь всякое волнение оставило девушек. Они быстро оделись, а потом Майя сказала маме, чтобы она открывала.

И вот полицаи, раздражённые долгим ожиданием, матерящиеся, дышащие смертным холодом, от которого пробирала дрожь, ворвались в дом. Начался совмещённый с грабежом обыск, а Шуру, Майю и мать Майи вытолкали на крыльцо, сказали, что поведут их в тюрьму.

И всю дорогу Шура и Майя шли, взявшись за руки, и даже улыбались тому приветливому алому свечению, которое выбивалось из узких проёмов между тучами.

Пришли в тюрьму. Там их должны были зарегистрировать, но, так как нужный для этой работы полицай завтракал, им пришлось ждать. Они стояли возле стены, а напротив них на стуле сидел какой-то толстяк, один из предателей Родины, шумно хрустел огурцом и глядел на них наглыми, лишёнными какой-либо мысли глазами…

Так протянулись долгих полчаса. Шура и Майя больше не видели сияния небес и не улыбались. А когда страшный, казалось не человеком порожденный вопль страдания, вырвался из недр темницы — подруги крепче взялись за руки…

Наконец, вошёл полицай, который регистрировал арестованных, а вместе только что пришедший на работу сонный, страдающий от похмелья Захаров. Он мельком взглянул на Майю и Шуру и спросил:

— Кто такие?

Ему было доложено:

— Пегливанова и…

Захаров обратился к Шуре:

— Ты кто такая?

— Александра Дубровина, — громко и с презрительной интонацией ответила Шура.

— Находилась в одном помещении с комсомолкой Пегливановой, — доложил один из проводивших их арест полицаев.

Захаров быстро перелистал списки комсомольцев, подлежащих аресту, и, так как буквы расползались перед его осоловелыми глазами, да и вообще, не шибко он умел читать — ему показалось, что Дубровина не была внесена в этот список.

— Да что вы арестовывайте всякую…?! — закричал он, источая во все стороны сильнейший запах перегара. — Выкиньте её вон, и мамашу этой Пеливановой тоже взашей гоните; у нас и так уже все камеры переполнены! Куда этих то девать?!

Один из полицаев толкнул Майю к столу для регистрации; а два других потащили Шуру и маму Майи к выходу, так что те, не успели опомниться, как оказались на улице. Ворота захлопнулись за их спинами…

А их уже окружили женщины — матери и сёстры арестованных молодогвардейцев. Спрашивали, не слышали ли они что-нибудь об их родных, не видели ли их…

И Шура Дубровина узнала родственников многих из её бывших учеников: здесь была и мама и сестра Ули Громовой, и мама и братик маленький Нины Минаевой, но её взгляд остановился на невысокой женщине в тёмном платочке, которая стояла посреди этой плачущей толпы, недвижимая и страшная в своём горе…

* * *

То была Прасковья Титовна Бондарёва. В первых числах января арестовали её старшего сына — молодогвардейца Василия Бондарёва. Никаких вестей не доходило от любимого сына, и Прасковья Титовна часами простаивала на морозе возле тюремных ворот. Порой целыми часами доносилась из-за этих ворот бравурная музыка, которую изверги включали на полную громкость, чтобы заглушить вопли истязуемых, но порой и через эту музыку прорывались страшные, нечеловеческие вопли. И иногда от таких воплей хваталась за сердце Праскофья Титовна — ей всё казалось, что это кричит её Васенька.

Но, как ни старались палачи, ничего не добились они от Василия Бондарёва. Тогда Соликовский, посовещавшись с Кулешовым, отдал приказ арестовать и Шуру Бондарёву. На неё в полиции не было никаких точных улик, но так как и она была комсомолкой, так как её брат был подпольщиком, то и она, стало быть, должна была быть подпольщицей.

Арестовывать Шуру Бондарёву пришёл Захаров, и ещё целая ватага полицаев. Шуре связали руки, и прямо в доме, на глазах матери начали бить, требуя указать, где она спрятала листовки. Праскофью Титовну держали за руки…

И тогда, когда в очередной раз замахнулся на Шуру Захаров, из тёмного угла, бесшумной и стремительной тенью метнулся на него младший из Бондарёвых — Митенька, и вцепился зубами палачу в запястье. Захаров заголосил, начал в исступлении бить ребёнка кулаками по голове, но Митенька не отпускал — по запястью Захарова текла кровь. Наконец, мальчика удалось скрутить. Захаров размахивал окровавленной рукой, и кричал:

— А-а, так вас здесь целый выводок! Ну так мы вас всех… Тащите их…

И всех Бондарёвых повели в тюрьму. Правда, Праскофью Титовну заметил Кулешов, и ругнулся относительно того, что тюрьма у них и так переполнена, а тут ещё всяких старух ведут.

В общем, Праскофью Титовну вытолкали на улицу, а что касается Митеньки, то его выпустили только на второй день…

Было это так. Праскофья Титовна стояла на улице возле тюремных ворот. Но вот приоткрылось в этих воротах оконце, и глянул из-за него полицай. Спросил:

— Бондарёва здесь?!

Праскофья Титовна выступила вперёд, и ответила лихорадочным, от беспрерывного духовного страдания голосом:

— Да, я здесь.

— Санки у тебя есть?!

— Найдутся.

— Ну так приходи через час сюда же с санями, отвезёшь на них своего меньшого домой.

Гораздо раньше чем через час Праскофья Титовна уже стояла с санками возле ворот; и вот эти ворота приоткрылись и здоровенный полицай перекинул ей на руки сверток. То была грубая, грязная мешковина, но из под смрада, источаемого этой мешковиной, Праскофья Титовна уловила и милый, запах родного тела её младшего сыночка. А ещё — сильно пахло кровью.

Она осторожно приподняла ткань, и увидела нечто кровавое, лишённое человеческих черт. А её уже окружили другие женщины, спрашивали:

— Что там, Титовна?

А она чувствовала, что нельзя тут всё говорить, нельзя показывать им то, что было там, иначе сойдёт она с ума. И говорила Праскофья Титовна:

— То сыночек мой. Митенька. Спит он. Домой я его поскорей отвезу, там согрею, там он и выспится хорошенько.

Она привязала этот страшный, недвижимый свёрток к саням, и повезла его к своему дому.

А дома положила свёрток на стол, и там осторожно развернула. То действительно был её сыночек — маленький Митенька; и только она, мать, могла узнать его, после всего, что с ним сделали. Митенька ещё был жив, но он уже не мог ни двигаться, ни говорить.

Праскофья Титовна хотела омыть его раны, но чувствовала, что этим только принесёт Митеньки новые страдания. И она сидела возле своего сыночка, смотрела на него и не плакала — её страдание было выше всяких слёз. О, если бы только можно было излить эту муку в слезах! И безумие было бы сладким исходом из этого ада, но сознание Праскофьи Титовны не только не мутилось, но и очищалось от всего стороннего, земного, возносясь в высшие сферы…

Она рассказывала сыночку светлые сказки, и с этими сказками он на её руках умер. И опять она не плакала, так как надо было хоронить его: разрывать обледеневший снег, и разбивать промёрзшую землю. Но хорошо — нашлись добрые люди, которые безвозмездно, хоть и сами голодали, взялись помочь матери…

* * *

На следующее утро мать Майи Пегливановой Анна Васильевной пошла в тюрьму с передачей для дочери, а Шура Дубровина осталась ждать её возле ворот. Она пошла бы вместе с Анной Васильевной, но та говорила, что это очень опасно, и лучше бы всё-таки Шура побереглась снаружи…

Через несколько минут Анна Васильевна вышла из тюрьмы, подошла прямо к Шуре, и быстро заговорила негромким, сосредоточенным голосом:

— Шура, тебе немедленно надо уходить из города.

— Нет, Анна Васильевна, я никуда не пойду.

— Но выслушай же меня. Только что слышала: следователь Кулешов отсчитывал полицаев за то, что они вчера арестовали, а потом и выпустили тебя, Шурочка. И вот был им наказ: немедленно идти к тебе, да и арестовывать.

Шура вздрогнула, но не испуг, а печаль отразилась в чертах его вдохновенного лица.

По щекам Анны Васильевны покатились слёзы, и зашептала она:

— Ну же, Шурочка, уходи из города. Я очень тебя об этом прошу…

— Ладно, — проговорила Шура Дубровина и, опустив плечи, медленно пошла от тюрьмы.

Но, когда Анна Васильевна вернулась домой, то увидела, что Шура стоит возле крыльца.

— Что же ты не ушла? — спросила Анна Васильевна.

— Я домой заходила, — печальным голосом говорила Шура. — А незадолго до меня побывали там полицаи: всё вверх дном перевернули. На мать орали, сказали, если не найдётся — арестуют её, будут мучить. В общем, я должна идти в тюрьму.

— Да что ты, Шура! Ведь они уже не выпустят тебя!

— И родителей моих не выпустят. А у мамы моей очень слабое здоровье — она не выдержит издевательств. Как же я смогу жить дальше, зная, что вместо меня погибла моя мама?.. К тому же в тюрьме мои ученики, и Майя… Я воспитывала их, мы духовно связаны, и мы должны быть вместе до самого конца. И, пожалуйста, не отговаривайте меня, Анна Васильевна. Я уже всё твёрдо решила. Соберите, пожалуйста, передачу для Майи — я ей отнесу.

И Анна Васильевна не стала отговаривать Шуру, но быстро собрала в узелок покушать, и отдала ей.

Шура Дубровина отправилась в тюрьму, а мама Майи Пегливановой осталась стоять на крыльце. Слёзы застилали глаза Анны Васильевны, и она почти ничего не видела, да и нечего было видеть. Маленький январский день прошёл, и сгущались, давя землю, сумерки.

* * *

Мария Петровна Петрова лишилась в сентябре своего мужа Владимира. Сначала не хотела верить; а потом всё же приняла в себя эту страшную, мученическую кончину. И вспоминала его как мученика, — теперь казалось ей, что Володя всегда предчувствовал, что уготованы ему и муки, и страшная казнь — живым быть закопанным в землю…

Но оставались у Марии Петровны дети: дочь Наташа, и сын Витя. А как волновалась за них во все эти месяцы оккупации Мария Петровна, как берегла! Но сына, Витеньку, не уберегла — арестовали его в тёмный, январский день полицаи.

И всё это весьма похоже было на то, что было в августе, при аресте Владимира. Тогда играл на гитаре проникновенно, так что и слёзы из глаз лились супруг, теперь с такой же духовностью играл её сын. Мать и дочь Наташа сидели и слушали эту игру, не чувствуя не времени, ни пространства. А за окнами, в чернеющих леденистых сумерках выл ветер; оттуда, из глубин этого обжигающе-морозного пространства приближались посланцы смерти, и вот уже застучали в дверь, и заполнили своими грубыми голосами горницу.

Мария Петровна заголосила было, но сын посмотрел на неё так ласково, будто бы колыбельную спел, и успокоилась Мария Петровна, не голосила боле; понимала: свершается то, что должно свершиться.

Вите Петрову связали руки, и на крепкой верёвке повели рядом лошадью, на которой сидел дюжий полицай.

— Куда ж вы его? — спросила Мария Петровна.

— В Краснодон! — гаркнул по старой привычке полицай (вообще-то, им было указано называть Краснодон старым именем — Сорокино).

А до города Краснодона от посёлка Краснодон было более десяти километров по прямой…

В ту ночь Мария Петровна почти не плакала, но и не спала она совершенно. Страшным пламенем сияли её очи.

Вот, судя по часам, наступило утро. Но на улице по-прежнему было очень темно, и всё выл этот заунывный ветер, и всё неслась по скованному льдом снеговому пласту позёмка.

Мария Петровна приготовила завтрак, завернула его в узелок, и собралась уже выходить, как к ней бросилась Наташа. Девушка плакала, и спрашивала:

— Куда же вы, маменька, в такой час собрались?

И Мария Петровна отвечала ей:

— Иду к сыночку своему, Витеньке, в Краснодон. Покушать ему отнесу…

— Мама, дорога очень тяжёлая! Я с тобой пойду! — воскликнула Наташа.

— Нет, доченька. Ты дома оставайся, сил побереги, потому как завтра у меня сил уже не будет, а пойдёшь вместо меня ты. Ну а вернусь я поздно.

И Мария Петровна вышла из дому.

И вот он путь до Краснодона. Метель совсем дорогу занесла, и никто по ней, кроме Мария Петровны, не шёл. Немцы отступали по другим дорогам, а этот путь никому был не нужен.

Видела Мария Петровна бескрайнее, заснеженное поле, на котором цвета изменялись от светло-серого, до тёмно-серого оттенков, а в небесах с тяжёлым и величественным гулом, на огромной многокилометровой протяжности двигалась страна снеговых туч. Навстречу Марии Петровне неслась позёмка, иногда, стремительно вращающимися вихрями окружала её…

И где теперь в этом мире, который казался уже навеки мёртвым, был Большой Суходол, где Краснодон? Куда идти, когда со всех сторон это поле?.. Но вот впереди торчит из снега, дрожа голыми чёрными ветвями куст, и казалось Марии Петровне, что узнаёт она этот куст — видела его, когда раньше ходила в Краснодон. Стало быть, она на верном пути.

Но как же тяжело продираться сквозь снежные заносы! Ноги вязнут, и снег подбирается к ногам, жжёт ступни; ноги устали, тяжело ими двигать, а путь ещё долгий-долгий. Воет ветер ледяной, шепчет: «…приляг, отдохни, а я тебя укрою тёплым снежным покрывалом, и будешь ты спать долго-долго, сладким будет твой сон, и никто тебя не разбудит, никто не найдёт…»

— Сыночек, — шепнула растрескавшимися, ссохшимися от сильного холода губами Мария Петровна, и продолжила свой путь.

Вон он — следующий кустик, на холме виднеется, до него бы дойти. А вон и террикон виден: далеко-далеко до него, ни один час пути по этому снежному бездорожью, но это ведь уже Краснодонский террикон…

Дошла Мария Петровна до тюрьмы, и отдала дежурному полицаю передачу для сына. А потом пошла назад, в Большой Суходол, и этот путь был таким же тяжёлым, — снег уже занёс её утренние следы.

А следующим утром в Краснодон отправилась Витина сестра Наташа; и в дороге она испытала такие же как и мать муки. Так и ходили они теперь каждый день: то мать, то дочь.

И так казалось, что за несколько этих дней Мария Петровна постарела на многие годы. И даже полицай, который принимал передачу, заметил это, и сказал:

— Твой сын Петров?

— Да.

— Ну ты, мать, постарела, а сынуля твой ещё больше постарел. Сейчас совсем как старик.

Полицай говорил это безучастным голосом, восседая за столом, в служебном помещении и поедая большой ложкой жирную кашу. После каждого слова, он громко чавкал.

— Можно ли мне видеть своего сына? — тихо спросила Мария Петровна.

— Нет, нельзя не положено, — покачал головой полицай, и усмехнувшись, добавил. — Тем более, что он тебя не увидит.

Мария Петровна не захотела понимать полицая, и только потом узнала, что в этот день её сыну выкололи глаза.

* * *

В тюрьме посёлка Краснодона заключённых даже не стали делить на мужскую и женские половину, а всех затолкали в одну камеру.

И Лида Андросова, которую втолкнули в эту камеру, не сразу смогла различить тех, кто там находился. Но вот её глаза привыкли к тусклому освещению, и она увидела всех своих поселковых друзей и подруг по «Молодой гвардии»; слёзы навернулись на её глаза, она хотела сказать всем им что-нибудь доброе и светлое, но она видела следы истязания на их лицах, и невысказанные слова застывали в её груди; она смогла только прошептать:

— Милые мои…

И тут увидела Колю Сумского, который лежал в углу, рядом с Володей Ждановым, разодранная одежда которого, также как и Колина одежда вся была пропитана кровью. Но на Колином лице была ещё и повязка. Эта грязная повязка скрывала то место, где должен был быть его глаз, и из-под этой тёмной, влажной повязки медленно сочилась кровь.

И Лида догадалась, что у её милого нет больше глаза. Она сделала порывистое движение к нему, хотела бережно положить его голову к себе на колени, и осторожно гладить его окровавленные волосы, и бережно, стараясь ненароком не причинить ему боль, целовать его в лоб; — ласкать его, Коленьку, которого она теперь любила больше, чем когда-либо.

Но скрипнула дверь, и Изварин провизжал своим бабьим голосом:

— Андросова! Цыкалов вызывает! Ну — пошла!

Он схватил Лиду за её тонкую ручку, повыше локтя, и потащил в кабинет к начальнику поселковой полиции Цыкалову. Это был необычно сухой и длинный мужчина неопределенно возраста. Он весьма походил на мумию, а когда двигался, то из его тела раздавался скрип.

Сначала он заговорил очень вежливо: предложил Лиде шоколадных конфет, но она ответила:

— В ваших подачках не нуждаюсь. На последующие ваши вопросы об организации отвечать ничего не стану. Можете начинать делать то единственное, на что вы мастера, но про «Молодую гвардию» вы от меня ничего не услышите.

Всё же Цыкалов ещё довольно долго уговаривал Лиду к сотрудничеству, потом угрожал и, наконец, свистнул полицаев, и они, вместе с Извариным, начали делать то единственное, на что они были мастера; но Лида сдержала своё слово, и не сказала им ничего про «Молодую гвардию», а только лишь, когда её били — считала удары. А потом и удары перестала считать, потому что потеряла сознание.

Тогда Изварин заглянул в камеру и заорал:

— Эй, Кийкова, Щербакова, выбросите эту комсомольскую сволочь на снег!

Шура Щербакова, которая была сестрой молодогвардейца Жоры Щербакова, Женя Кийкова — одна из поселковых подпольщиц, бережно подхватили безжизненное, худенькое тело Лиды, и осторожно вынесли её во двор. Начали растирать её снегом. Лида застонала, приоткрыла глаза, и шёпотом попросила пить, но пить было нечего.

Изварин стоял на крыльце, потирал ладоши, подпрыгивал и взвизгивал:

— Ну, побыстрее там! Холодно, чёрт! Несите её сюда!

Девушки понесли было Лиду обратно, но она выгнулась и зашептала:

— Там гребешок в снег выпал… это мне был подарок на день рождения от Коленьки… Он мне очень дорог как память…

Щербакова быстро вернулась, и подняла со снега, на котором остались кровавые пятна, коричневый роговой гребешок. Сильным ударом одного из полицаев он был перебит надвое.

И уже в камере, Шура заколола двумя половинками гребешка Лидины волоса. Плакала Шура, но собственных слёз не чувствовала.

Лида приоткрыла глаза, и прошептала:

— Не плачь, подруженька, нас расстреляют, а вот тебя выпустят, и будет твоя жизнь счастливой-счастливой… А сейчас, пожалуйста, перенесите меня поближе к моему Коленьке…

В это же время к Цыкалову пришло распоряжение от Соликовского: всех задержанных в посёлке молодогвардейцев под усиленным конвоем переправить в Краснодон.

* * *

Клавдия Ковалёва была безнадёжно и сильно влюблена в Ваню Земнухова. Она старалась никому об этом не говорить, но родные замечали, что, когда ещё во дни действия организации, Земнухов заходил к ним (а заходил он всегда по боевым делам), Клавдия изменялась: сияли её глаза, голос подрагивал, и бросала она на Ваню самые нежные взгляды; но она знала, что сердце Вани отдано Уле Громовой, и не смела надеяться на взаимность…

Её вычислили, после того, как полицаи провели активные беседы с людьми не вполне благонадёжными, не входящими в организацию, но слышавшими, например, что Ковалёва рассказывала о правдивых, дошедших с фронта вестях.

Её арестовали в первых числах января, сразу доставили в Краснодонскую тюрьму, и с тех пор ежедневно терзали, пытаясь выудить хоть какие-то показания. Клава молчала. По указанию Соликовского ей сожгли ступни ног; затем — запускали в тело сапожные иглы и шилья, так что все её тело потемнело и распухло. Клавдия молчала…

Как-то Кулешов зашёл в кабинет к Соликовскому и сказал:

— Ну вы довели эту Ковалёву… Я её уже допрашивать не могу. От одного её вида нынешнего желудок выворачивается. А я, знаете ли, человек культурный; во мне живо чувство эстетического…

Соликовский даже не разозлился на эту тираду своего подчинённого, а расхохотался, и прохрипел:

— Ну, она девка живучая, ещё много выдержит. Проведём сегодня встречу любовников. Говорят, Земнухов к ней раньше часто бегал! Ну, глянет на неё, и не выдержит сердце поэта — всё выложит.

Втолкнули Ваню Земнухова, который был похож на красную восковую свечу, с которой медленно, но постоянно стекал воск. Втащили Клаву Ковалёву, нынешний вид которой так неприемлем был для эстетического чувства культурного Кулешова.

Клавдия не могла двигать сожженными ногами, но палачи ещё оставили ей глаза, и она сразу узнала Ваню Земнухова, хотя теперь ни каждый даже из близко знавших его людей мог бы это сделать.

— Ну узнаёшь его? — спросил Соликовский.

— Этого юношу вижу впервые.

— А ты, узнаёшь? — засопел Соликовский.

Ваня молчал.

— Да он же близорукий! — пьяно закричал, заглянувший в кабинет Захаров, и прикрикнул в коридор. — Очки! Подайте очки профессору!

Полицаи принесли из камеры Ванины очки, нацепили на него. Ваня посмотрел на Клаву, и остался безмолвным.

Соликовский повторил свои вопросы. Земнухов молчал. Тогда Соликовский рявкнул:

— Увести её!

Клаву всё это время держали за её тёмные, распухшие руки, а теперь волоком потащили в женскую камеру.

Раздражённый очередным безрезультатным допросом, Соликовский заорал матом, схватил со стола плеть, и ударил этой плетью Ваню по лицу. Сильнее заструился из этой живой, красной свечи воск…

Ваня пошатнулся, вдруг шагнул к столу, и впервые за все эти дни обратился непосредственно к Соликовскому. С несвойственным ему клокочущим гневом, прокричал Ваня:

— Подлец!

И плюнул в лицо Соликовского.

Захаров стал свидетелем этой сцены, и так как был смертно пьян, даже хмыкнул. В глазах у Соликовского потемнело. Ему, властителю этого королевства боли, было нанесено оскорбление! Он вскочил из-за стола, ударом своего пудового кулака повалил Ваню на пол, и в исступлении начал избивать его ногами.

Бил долго. Его кованные железом сапоги вздымались и со страшной силой впивались в голову Вани. Так он разбил Ванины очки и осколки стёкол впились в его глаза…

Через несколько минут, Кулешов заметил:

— Всё, кажется, кончается. Помрёт сейчас…

Запыхавшийся Соликовский прекратил экзекуцию и прохрипел:

— Не помрёт! Он мне ещё всё выложит! И всё равно я сильнее вас! — выкрикивал он в безумном экстазе, грозя кулаком куда-то в потолок.

* * *

Мама Лидии Андросовой, Дарья Кузьминична была разбужена рано утром. Сильно стучали во входную дверь. Спустя несколько мгновений, Дарья Кузьминична, которая и спать ложилась одетой (а спала она в эти дни очень мало), уже открывала входную дверь.

Против ожиданий, за порогом стояли не полицаи, которые после ареста Лиды заходили со своими однообразными обысками очень часто, и в любое время дня и ночи, а соседка.

— Дарья! — крикнула соседка. — Сейчас воду от колонки несла, и видела: ведут деток арестованных, и твою Лиду ведут. Поспеши — в сторону Краснодона их ведут…

Дальше Дарья Кузьминична уже не слушала. Она бросилась на кухню, вытащила из нижнего ящика те кушанья, которые умудрилась сберечь от полицаев, сунула их в мешочек, и даже не накинув на голову платка, бросилась из дому.

По тёмной улице бежала, задыхаясь, от рвущей сердце боли эта несчастная женщина. Хмурилось небо, и ночь всё никак не хотела отступать.

Морозный воздух набивался в её лёгкие, Дарья Кузьминична часто кашляла, но всё же находила сила кричать:

— Доченька моя! Подожди меня!

Она догнала их возле моста, через заледенелую реку. Вооружённые автоматами полицаи конвоировали группу избитых, изувеченных юношей и девушек. Дарья Кузьминична с трудом узнала свою Лиду — так сильно было разбито её лицо. Лида сильно хромала, и видно — тяжело ей было делать каждый шаг. Также как и остальные арестованные она шла босой — шла рядом с Колей Сумским у которого был выбит глаз: они шли крепко взявшись за руки — поддерживали друг друга.

Не помня себя, закричала Дарья Кузьминична имя своей дочери, бросилась к ней. Хотела пройти этот страшный путь вместе со своей Лидочкой до самого конца, и умереть вместе с ней.

Но один из полицаев развернулся, и ударил Дарью Кузьминичну прикладом автомата в голову. Тёмный мир закружился и стал совершенно чёрным, Дарья Кузьминична повалилась в снег.

Потом очнулась. Её поддерживала, помогала подняться женщина-соседка. Кругом все ещё было серо, а на снегу запечатлелись тёмные пятна, то были следы крови, и Дарья Кузьнична знала, что в этих пятнах есть и кровь её Лидочки.

* * *

Загремело по всей тюрьме; слышались выкрики полицаев, а с улицы, смещенное с воем вьюги, доносилось урчание автомобильных двигателей.

— Что-то сильно они сегодня суетятся, — прошептала разбитыми губами Нина Минаева, всё тело которой было покрыто тёмными полосами.

И Уля Громова произнесла:

— Они готовятся к нашей казни. Но, может быть, нас всё же освободят… Неужели вы не слышите этот гул; от горизонта и до горизонта? Он врывается и в нашу мрачную темницу…

И действительно — откуда-то издалёка доносился этот величественный гул. То были отголоски боёв больших и малых. Но никто из заключенных не знал, насколько близко подступила к Краснодону Красная армия. Некоторые действительно надеялись на освобождение…

Из коридора прохрипел Соликовский:

— Давай, пошевеливайся! Готовь заключённых к выходу!

Слышно было, как раскрывались двери камер. Полицаи выкрикивали в сумрак имена, согласно с составленными заранее списками. Если заключённый ещё способен был передвигаться, то он сам выходил из камеры, но часто изувеченного молодогвардейца приходилось вытаскивать полицаям. Полицаи вваливались в эти тёмные камеры, с фонарями, и хотя были хорошо вооружены, а их узники, едва двигались — полицаи всё же боялись их…

Нагрянули и в камеру к девушкам. Распахнули дверь; и вошли, слепя своим мощными фонарями, белые лучи которых били прямо в лица…

Заглянул и Соликовский, усмехнулся, и поспешил дальше.

Опять звучали имена; кого-то хватали, кого-то оставляли. В коридорах — шум, суета, сутолока…

Но вот двери опять заперты. Постепенно замолкли голоса, но жалобно и громко взвыли на улице автомобильные двигатели; затем и эти звуки стали отдаляться…

И тем, кто ещё оставался в этой камере, странной показалась эта тишина. Обычно мрак начальной ночи разрывали вопли истязуемых. Но теперь стало совсем тихо, и только где-то за стенами пела свою траурную колыбельную вьюга.

Но вот во мраке раздался шёпот:

— Любочка, ты здесь?

И Люба Шевцова ответила:

— Да, меня ещё не взяли… Меня ещё долго мучить будут… А это ты, Лиля, спрашиваешь?

— Да… — отвечала Лиля Иванихина, — та пышная, чем-то похожая на нарядный самовар девушка, которая как-то так понравилась матросу Коле Жукову, и который спрашивал у неё, почему девичьи голоса такие милые…

И теперь голос Лили сохранил прежнюю нежную теплоту, и только вот в глазах уже не было прежнего согревающего духовного света, просто потому, что и глаз не было — на одном из допросов, её глаза были выколоты раскалёнными иглами. И теперь Лиля говорила печально:

— Любочка, Любочка, я совсем ничего не вижу… И вот здесь, рядом со мной лежит сестричка моя, Тонечка, но я не знаю — жива она или мертва. У меня то только глаза выкололи, а у неё ещё и груди вырезали. Позову её иногда шёпотом, и кажется, будто отвечает — тоже шёпотом по имени меня зовёт, ну а прислушаюсь получше, так и понимаю — то вьюга воет. И не пошевелиться сестричка моя… вся кровью пропитана…

Лиля всхлипнула, и позвала тихонечко:

— Уленька… ты бы нам ещё стихов рассказала…

— Увезли Улю, — раздался другой девичий голос.

— И Нину Минаеву увезли, — раздался то ли шёпот, то ли стон.

А от самой стены проговорила Тося Елисеенко — молоденькая учительница из посёлка Краснодона, которую также как и остальных ребят из поселковой группы уже успел «основательно» допросить Соликовский, Захаров и прочие палачи:

— Девочки, а давайте запишем тех, кого сегодня на казнь повезли. Ну, хотя бы из нашей камеры. У меня тут уголёк есть, вот им и выведу на стене. Да мне и сподручно будет: только выгнусь вверх, да и начерчу; сесть то я не могу…

Тося вздохнула, и не стала рассказывать о том, что её сажали на раскалённую электрическую плиту, а когда она теряла сознание, отливали ледяной водой, и снова сажали…

И вот Тося выгнулась вверх, и, ничего не видя в этом мраке, вывела углём сначала сердце, пронзённое стрелой, а потом, внутри этого сердца — записала тех девушек, которых навсегда забрали из этой камеры.

Там было написано: Бондарёва, Минаева Н, Громова, Самошина А.

Затем, выгнувшись ещё вверх, дописала справа от сердца: «Погибшие от рук фашистов 15/I-43 г…»

Обратилась к бывшим в камере:

— Девочки, а сколько сейчас времени никто не знает?

И со стороны раздался шёпот-стон:

— Когда наших выводили, я слышала — из коридора изуверы эти кричали, что к девяти надо управиться.

— Стало быть сейчас…

Тося Елисеенко хотела сказать «девять часов вечера», но не смогла. Нет — это был не вечер, а ночь глубокая и чёрная, которой, казалось, не будет окончания.

И Тося вывела то, что сердцем своим чувствовала.

«…в 9 часов ночи».

Глава 44

Казни

Накануне казни, по приказу Кулешова, полицаи притащили Виктора Третьякевича в его кабинет, и бросили, на пол. Незадолго до этого Виктора допрашивал Соликовский, и поэтому он, комиссар «Молодой гвардии» пока не мог встать на ноги.

Кулешов возвышался над ним, и брезгливо смотрел на Виктора. Там, под обрывками одежды, казалось, не осталось живого места — сплошные раны; руки были выворочены, пальцы поломаны…

Кулешов прохаживался рядом с Виктором и говорил:

— Послушай, Третьякевич, почему ты всё упорствуешь, а? Организация ваша раскрыта, дело ваше гиблое. Сейчас немецкие войска вновь пошли в наступление, и через пару месяцев уже войдут в Москву… Зачем ты так упорствовал, а, Третьякевич? Нам пришлось изрядно с тобой поработать, и теперь уже я не могу предложить тебе жизнь. А могу я тебе предложить доброе имя. Всё что тебе надо, сказать о том, где можно найти твоего старшего брата. Просто назови явочные квартиры в Ворошиловграде, и всё — твои мучения прекратятся, ты умрёшь быстро и безболезненно. Но самое главное: порождённый нами слух о том, что ты предатель, будет нами же и опровергнут. А то примешь ты эти муки, да вот только мученика то из тебя и не выйдет. Знай, что и после смерти никто не помянет тебя добрым словом. Пройдут долгие годы, а тебя все будут вспоминать как мерзкого, слабовольного предателя. Вот скажи: есть у тебя девушка, оставшаяся на воле?..

Виктор молчал, и тогда стоявший наготове палач, размахнулся и ударил его сапогом в печень…

Виктор молчал, но всё время пытался подняться…

— Так вот, — продолжал Кулешов. — Знай, что и девушка эта тебя теперь презирает, и жалеет, что связалась с тобой. Да что там девушка. Родители твои! Аха-ха! Ведь их же заклюют! Слышишь ты, Третьякевич?!.. Ведь знаю: есть у тебя мамаша престарелая; да папаша — вот им-то будет радость; узнают, что воспитали предателя. Ну, так что, скажешь ли нам про явочные квартиры, про…

Кулешов замолчал, и вынужден был отступить на несколько шагов, потому что, против его ожиданий, Виктор смог подняться сначала на колени, а потом, не используя рук, стремительно встал уже в полный рост.

И вот когда он поднялся в полный рост, Кулешов отдёрнулся назад и едва не перевернул стол. У Виктора больше не было глаз; но какое-то страшное, неземное величие исходило от этого уже нечеловеческого лика.

Кулешов смахнул быстро выступивший на его лбу пот, и пробормотал:

— А-а, не ожидал. Это тебе на последнем допросе Соликовский глаза выжег. Да? Ну ведь предупреждал тебя… Ну, что же ты всё молчишь? Скажи хоть что-нибудь…

И тут издали донёсся прерывистый, трепещущий гул. И Кулешов знал, что это — отзвуки боёв.

Виктор улыбнулся, а Кулешову стало страшно. Он ничего не мог с этим страхом поделать, вскрикнул слабым голосом:

— Увидите его!

И Виктора увели…

* * *

В ночь на 16 января 1943 года казнили первую группу молодогвардейцев из Краснодонской тюрьмы.

Палачи вытаскивали их во двор, и заталкивали в две грузовые машины. В одну машину затолкали девушек, а в другой — юношей и взрослых подпольщиков, среди которых были Филипп Лютиков и Николай Бараков.

В передней машине, рядом с водителем, сидел Соликовский; во второй, на таком же месте — Захаров. И Соликовский, и Захаров уже напились и ещё везли с собой самогон, чтобы подогреваться на месте: всё-таки ночь наступала очень холодная…

В кузовах грузовиков было темно. Палачи сидели ближе к бортам; некоторые зажали автоматы между колен и курили; другие оживлённо переговаривались — с энтузиазмом обсуждали то, что им предстояло совершить. Но за этим энтузиазмом чувствовался страх.

Они поглядывали туда, во мрак кузовов; туда, откуда доносились мученические стоны изувеченных ими людей. Время от времени они светили туда своими сильными электрическими фонарями; видели эти страшные истощённые тела, видели и лица, потемневшие от запёкшейся крови и, несмотря на то, что у полицаев было оружие, а те ослабшие от многодневных истязаний люди не могли уже и двигаться — всё равно полицаи ничего не могли поделать с этим своим мистическим страхом.

И поэтому, когда Шура Бондарёва предложила: «Девочки, а давайте споём?..», и Уля Громова, поддержала её — никто из полицаев не посмел двинуться к ним, а только начали они по обычаю своему грязно и беспорядочно ругаться.

Девушки запели, и, несмотря на пережитое, несмотря на то, что тела их были источены не только пытками, но и голодом, — голоса их зазвучали с необычайным воодушевлением… Хотя, впрочем, так наверное, так и должны были звучать эти голоса: когда связь с земным, с телесным была уже почти потеряна, а остался один только дух…

Звенела, возносясь к тёмным небесам любимая песня Ильича «Замучен тяжёлой неволей».

И юноши, которых везли на втором грузовике тоже услышали это прекрасное пение.

И ослепший Ваня Земнухов смог улыбнуться своими разбитыми губами. На последнем перед казнью допросе кровавые ошмётки его рубашки были окончательно разодраны; и его должны были бы вести по этому лютому морозу в одних нижних штанах, которые тоже стали тёмными от пропитавшей их крови, но Володя Осьмухин, у которого ещё сохранилась кой-какая одежка, смог надеть на Ваню свой жакет.

— Володя, ведь ты сам мёрзнуть будешь… — ещё в тюрьме, не видя своего друга, добрым голосом шептал Ваня.

— За меня не волнуйся, — говорил Володя, — Я не замёрзну, а жакет этот мне всё равно не одеть.

Он не сказал только о том, что его руки были совершенно сломаны и выгнуты под неестественными углами: во время каждого допроса палачи выкручивали эти уже искалеченные руки…

И вот теперь, в чёрном кузове грузовика, Ваня Земнухов прошептал:

— Володь, слышишь, как наши девушки хорошо запели?.. Давай же и мы их поддержим.

Но первым зазвучал красивейший, достойный того, чтобы его ставили по радио для всей страны, силы необычайной мужской голос. То Филипп Петрович Лютиков пел. Всё его могучее, богатырское тело было покрыто глубокими ранами; враги особенно старались на последних допросах, — старались, уж если не склонить его к даче показаний то, по крайней мере, лишить этих физических сил; но силы физические подпитывали силы духовные, и, несмотря на то, что двигался он теперь с трудом, — всё же он казался ещё более сильным, чем перед арестом.

И вот уже все те молодогвардейцы, которые ещё были в сознании, присоединились к этому пению, и далеко разносились слова той песни в морозном воздухе.

И чем громче эта песня звучала, тем больший ужас испытывали палачи. Голоса поющих были такими мощными, что казалось им, что вот сейчас эта сила вырвет их из машин, превратит в снежинки, да и понесёт в ночь, в глубины ледяных пространств из которых им, предателям, уже не будет исхода.

Ещё больше ярились, и ещё больше боялись Соликовский и Захаров. Пьяный Захаров орал благим матом:

— Да что ж вы их не заткнёте! Пристрелите их! Пристрелите, я сказал! — и с каждым из этих восклицаний сильно пихал водителя, рядом с которым сидел.

— Потише бы. Я же управляю. Машина перевернуться может, — пролепетал бледный от страха водитель, который прекрасно осознавал, что в пьяном припадке Захаров запросто может его пристрелить.

Что касается Соликовского, то он не орал, но время от времени по всему его огромному телу проходила судорога, глаза его больше прежнего выпучились, он тяжело дышал. Соликовский понимал, что все его труды прошли напрасно — эти люди не только не были сломлены, — они стали ещё сильнее; и Соликовский не имел над ними никакой власти…

После «Замучен тяжёлой неволей», молодогвардейцы запели «Интернационал»…

Простые Краснодонцы, которым доводилось выйти в тот тёмный час долгой январской ночи во двор своего разорённого домика; те, кого потянула под небесный свод неизъяснимое духовное стремление, слышали это пение, которое доносилось издалёка, но, в тоже время — каждый чувствовал, что это поёт лучшая часть его собственной души.

В этот час вышли во дворик своей мазанки и родители Виктора Третьякевича: Анна Иосифовна и Иосиф Кузьмич. Они шли, взявшись за руки, и хотя их лица потемнели и осунулись от пережитого: ведь они знали, как издеваются над Виктором в тюрьме, и то, что его называли предателем — сейчас эти лица выражали гордость. А когда они подняли головы вверх, когда увидели, что тучи расступились и засияли ярчайшие, жемчужные звёзды; когда почувствовали тепло от этих звёзд исходящее, то лица их просияли.

И Иосиф Кузьмич говорил:

— Нет, мать, не верю в предательство. Герой наш Витя…

И слышали они это далёкое-далекое хоровое пение. Анна Иосифовна вещала с гордостью:

— Там ведь и наш Витенька поёт…

* * *

Их привезли к шахте № 5, копер который перекосился и рухнул, при взрыве, организованным при отступлении Красной армии. Но поблизости от этого копра осталось ещё помещение старой, заброшенной бани; в которой обитал одинокий, престарелый сторож…

Этого сторожа ещё заранее предупредили, чтобы он ждал гостей; вот он и сидел, больше обычного выгнув свою горбатую спину, и глядел то на разукрашенное ледовым узором оконце, то на лучину, которая была установлена перед ним на столе.

А потом он услышал величественные звуки «Интернационала», вздрогнул, схватился за сердце, и пролепетал:

— Неужто ж наши вернулись?

Он схватил лучину, выскочил на крыльцо, и, прежде всего, увидел превеликое множество сиявших в небесах живых звёзд. И вздохнул он глубоко, и вместе с клубами пара, вырвалось из него невольно:

— Какая же там, в небе, красотища…

Всё сильнее становилось пение «Интернационала», и казалось, что это оттуда, из небес оно исходит…

Но вот подъехали грузовики; сильно хлопнула дверца переднего и устремилась от них на сторожа жуткая, чёрная тень. И уже возвышался над ним Соликовский, уже орал:

— Ну, старый, чего встал?! Показывай, где у вас тут груз разместить!

И сторож вынужден был открыть для них ту часть бани, которая стояла закрытой с самой начала оккупации.

И в эту часть бани потащили молодогвардейцев из машин. Палачи решили разместить их там, потому, что казнь предполагалась долгой, и из-за чрезвычайного холода им, палачам, нужно было место, чтобы погреться.

Вслед за машиной подъехала ещё и подвода, в которой сидели ещё несколько пьяных полицаев, и несколько немецких жандармов, которым было поручено следить за ходом казни. Эти жандармы сторонились полицаев, так как считали их существами низшими, пожалуй даже и не людьми. Но полицаям было всё равно, за кого их там считали, главное, что им было дозволено делать то, что им хотелось…

Те молодогвардейцы, которые ещё сохранили достаточно физические силы, бережно начали помогать выбраться из кузовов своим истерзанных товарищем. Но полицаев жалил мороз, и они не только ругались, но и хватали тех, кто двигался слишком медленно, и бросали на снег, который сразу весь покрылся кровавыми пятнами.

Володя Осьмухин шёл рядом с Ваней Земнуховым, но бессильно висели Володины сломанные руки, и он не мог поддерживать своего друга. Ваню поддерживал Вася Пирожок, который, сколько его ни били, ни мучили, также как и Филипп Лютиков смог сохранить физическую силу…

И вот их впихали в помещение бани.

Соликовский прохаживался перед ними, сопел и подрагивал от злобы; говорил страшным хрипящим голосом:

— Вы думаете, что сейчас ваши мучения закончатся? А вот и нет! Я для вас особую казнь придумал. Живыми вас в шурф покидаем. Как друг на друга там попадаете, так и не сразу помрёте! Недельку полежите там, покричите, ну а потом мы на вас сверху ещё дружков ваших добавим…

Чрезвычайно довольный своей тирадой, Соликовский с жадностью вглядывался в лица молодогвардейцев. Он ждал, что вот сейчас то увидит в них ужас перед тем, что он им уготовил; лично перед ним, перед Соликовским…

И вот выступил вперёд Витя Третьякевич, посмотрел чернотой своих глазниц куда-то поверх Соликовского, гордо распрямил плечи, и вдруг запел:

Вперед, заре навстречу, товарищи в борьбе!

Штыками и картечью проложим путь себе…

— Молчать! — неистовствовал Соликовский, но крик его потонул в дружном, могучем хоре.

Чтоб труд владыкой мира стал

И всех одну семью спаял,

В бой, молодая гвардия рабочих и крестьян!

Соликовский побагровел, слюна потекла из его рта; сам не сознавая того, он начал пятиться к выходу, но всё же продолжал хрипеть:

— Хватай вожаков: Третьякевича, Земнухова, Громову, Лютикова, Яковлева… К шахте их… скорее…

И пьяный Захаров, желая выслужиться перед своим начальником, схватил Виктора за сломанную его руку, и намеренно дёргая его, чтобы причинить большую боль, потащил из здания бани к рухнувшему копру.

Боль физическая осталась где-то внизу, на земле, и в эти мгновенья Виктор сделался удивительно спокоен. Не было глаз, чтобы видеть окружающее, но оставались духовные очи, и видел он прошлое своё: залитые пышным солнечным золотом улицы родного Краснодона; степь душистую, и небо — такое тёплое, ласковое, словно бы целующее его.

Но вот сжал его за плечо, заверещал на ухо Захаров:

— Слушай, что начальник говорит! Ты чего это, а?! Я тебя!..

«Как прекрасна жизнь. Как прекрасно будущее человечества. За это не жалко отдать свою жизнь…» — думал Витя: «Но что же он кричит, что беснуется?»

А где-то поблизости действительно бесновался Соликовский. Он, предварительно выпив из железной фляги ещё самогону, бегал рядом с кажущимся бездонным зёвом шурфа, размахивал кулачищами, и хрипел:

— Первым полетишь ты, Третьякевич! Комиссар! У-у, я тебя, гадёныш, такой! Уйдёшь проклятым предателем; и все при имени твоём плеваться будут! И никто, слышишь ты, и никогда не узнает, что ты ничего нам не сказал!..

Захаров вновь шумно задышал перегаром на ухо Виктору, и захохотал:

— А мы ж всё-таки победили. Ну, признай, ну кивни только, и мы тебя счас расстреляем, и мёртвым уже сбросим, а так ещё внизу с недельку помучаешься! А как твои родители то сейчас страдают! Ха-ха! Небось слёзки льют, и думают: вот какого мы предателя воспитали!..

И тут Виктор смог сделать то, что никто от него не ожидал. Дело в том, что его левая рука была переломана только ниже локтя. И вот он сделал стремительно движение: он поднял эту руку вверх, и обхватил шею Захарова плечом, зажал его локтем, и потащил к шурфу.

До шурфа было всего лишь несколько шагов, Виктор тащил туда его с такой силой, что Захаров от ужаса потерял способность не только говорить, но и двигаться; мгновенно справил он малую нужду в свои смрадные штаны, и издал тоненький взвизг…

Виктор тащил Захарова к шурфу, и всё пытался поднять и правую, сломанную в нескольких местах руку — хотел унести с собой и Соликовского.

А Соликовский, видя, что правая рука почти совсем не слушается Виктора, схватил его за эту руку, и со всей своей бычьей силищей дёрнул на себя.

Виктор не устоял на ногах, и выпустил Захарова. Тогда Соликовский выкрутил уже сломанную руку, повалил Виктора, и заорал на стоявших чуть поодаль полицаев:

— Да чего ж вы ротозеи?!

Полицаи подскочили, и вновь начали избивать Виктора ногами.

— Ладно, довольно. Его живым надо сбрасывать, — заметил Соликовский.

— Сбросьте его! Сбросьте скорее! — раздавались со стороны испуганные повизгивания Захарова.

Два полицая подтащили Виктора к краю шурфа. Соликовский встал напротив него, и спросил:

— Ну, так что? Что ж ты перед самой смертью скажешь?

И тут раздался воодушевлённый голос Ваня Земнухова:

— До встречи, Витя.

— До встречи, Ваня! До встречи все, кого любил! А как, всё-таки, прекрасна жизнь! — то были последние слова Виктора, после чего его сбросили в шурф.

Рядом с Ваней Земнуховым стояла Уля Громова: палачи оставили её дивные очи, но везде, где она ступала, оставались кровавые следы — кровь стекала не только из её истерзанной кованными сапогами груди, но и из звезды, которую вырезали у неё на спине, накануне казни.

Ваня говорил:

— Они ждут от нас слабости, а я чувствую воодушевление. После этих избиений, мысли должны были бы течь бессвязно; но нет — против всех правил, я чувствую творческий подъём. Ведь ты рядом Уленька, и я очень-очень тебя люблю.

— И я тебя люблю, Ваня. И смерть нас не разлучит, — молвила Уля.

— Как же это хорошо: знать, что ты любим и сам любишь. Жаль, что столько не успел написать: поэмы, романы… Ну, да что о печальном. Вот стихотворение, которое, кажется, только сейчас сочинил:

Меня влечет туда, к тебе,

Где лес шумит,

Где все прекрасно

И где погода на дворе,

Как твои очи, ясна

Где прелестный голос твой

Я робко слушать буду —

Твой голос ласковый, простой

Вовеки не забуду.

Соликовский подскочил к ним. Он вновь захрипел от ярости: вспомнил, как впервые увидел этого юношу на сцене клуба, где тот читал своё стихотворение «На смерть поэта»; и ещё тогда Соликовский почувствовал его духовное превосходство, теперь это превосходство буквально било палача в глаза.

Соликовский замахнулся было на Ваню, но вспомнил, что делал это уже многократно. Тогда он вытаращился на Ульяну, и просипел:

— А ты что, красотка, думаешь; твоим последним воспоминанием в этой жизни будут стихи твоего поэта?! О, нет! Эй, Давиденко, тесак сюда!

И полицай Давиденко подтащил большой тесак, который они захватили из тюрьмы. Два других полицая пинками и ударами прикладов повалили Ваню Земнухова на колени возле самого шурфа.

И вновь заорал Соликовский на Ульяну:

— Ну, гляди! Тебе на смерть не стишок будет, а кое-что получше! Вот он, подарок от меня!

С этим воплем, он замахнулся тесаком, и отрубил Ване Земнухову голову. И голову, и тело тут же сбросили в бездну.

Уля Громова подошла к шурфу. Поправила не сломанной рукой слипшиеся от крови волосы, посмотрела вверх на жемчужины звёзд, и увидела среди них ту единственную, которая выглянула из-за туч в ночь её ареста. Уля улыбнулась этой звезде, и молвила:

— Ну вот мы и встретились вновь, милая звёзда.

И бросилась в шурф.

* * *

Затем палачи вернулись к бане, где присмотром других полицаев и немецких жандармов ещё оставались молодогвардейцы и взрослые подпольщики. И вновь Соликовский выкрикивал имена, а его подручные хватали людей и тащили их к шурфу.

Был среди них и Толя Попов. Когда вызвали Улю Громову, он, забывши обо всём, бросился за ней, но тут же упал, потому что ступня его правой ноги была отрублена на одном из последних допросов Соликовским.

Страх совершенно оставил Толю Попова, и теперь он думал только о том, когда же вновь увидится с Ульяной.

Но вот настала и его очередь. Палачи хотели схватить его и тащить по окровавленному снегу волоком, но товарищи бережно подхватили его, и понесли к месту казни.

И страха совсем не было. Что-то орал на него Соликовский, что-то голосил издали Захаров; но всё же это уже не имело никакого значения. Затем палачи всё-таки схватили его за руки, и толкнули в бездну. Но то последнее, что он увидел перед падением, был величественный шатёр звёздного неба… Там, в небесах, всё было наполнено жизнью. Туда, к этому свету расчудесному стремился Толя, но он полетел вниз.

Удар от падения… но он не умер… Кто-то ещё падает… Боль? Страдание? Да — страдание есть, но оно осталось там, далеко внизу, вместе с его медленно умирающим, стонущим телом. А он видит туннель, который уводит вверх, и в самой вышине этого туннеля — звезда.

Толя улыбнулся; а потом и засмеялся открытым и счастливым, добрым смехом. Он знал, что он видит ту же звезду, которая манила его любимую Ульяну, и теперь надо сделать только одно движение души и он перенесётся к ней, к звезде…

* * *

После казни, часть палачей вернулась в тюрьму, а некоторые, по указанию Соликовского, остались на месте казни: они, пьяные, ходили там с автоматами наизготовку, словно бы опасались, что сброшенные в шурф смогут выбраться. А из шурфа доносились стоны…

После казни, вернувшиеся в город полицаи разбрелись по своим домам, и ни раз в эту ночь слышали от тех, с кем жили: матерей, жён или просто любовниц, проклятья — люди уже знали о том, что в эту ночь свершилась казнь, хотя и не знали ещё подробностей…

Но наступил следующий день; и оказалось, что совершённые накануне преступления нисколько не смущали палачей…

Хотя, всё же, где-то в их глубинах жил ужас человеческий, ужас духовный, желание остановиться, прекратить все эти преступления; но была в них уже привычка истязателей. Было ещё давно испробованное ими средство алкоголь, который будил самые их зверские стороны.

И эти качества истязателей, которые презирались и осуждались простыми людьми, находили в стенах тюрьмы не только поддержку от Соликовского, Захарова и прочих их начальников, но даже были необходимы. Если кто-то из полицаев проявлял нечто, хоть отдалённо напоминающее жалость, то мог быть наказан тем же Соликовским; и напротив — за действия самые жестокие он мог рассчитывать на награду, и даже на уважение от своих дружков.

И на следующий день после казни вновь загремел в застенке патефон; и палачи, методично, словно какой-то ритуал исполняя, взялись за истязание оставшихся молодогвардейцев. Допрашивали, тщетно требуя хоть каких-то показаний, подпольщиков из посёлка Краснодон.

В бумагах, которые Соликовский получил от начальника поселковой полиции Цыкалова, значилось, что, скорее всего, Николая Сумского и Лидию Андросову соединяет любовное чувство. И Соликовский поверил в это потому, что часто между молодогвардейцами встречалась любовь. И он с мрачной ожесточённостью, зная, что ни к чему это не приведёт, устроил очную ставку. Лиде выкололи глаз, подвешивали за шею, били… потом истязали Колю…

Ближе к вечеру, пришли какие-то важные немцы с отвислыми подбородками, собрали в одном кабинете Соликовского, Захарова, Кулешова, Усачёва и ещё нескольких полицаев и настоятельно потребовали, чтобы остававшиеся в тюрьме подпольщики были казнены в эту же ночь, потому что состояние многих из них крайне тяжёлое, а некоторое, возможно, уже умерли. Немцы упирали на совершенно антисанитарные условия, и их волновало, что от трупного яда могли заразиться их жандармы.

Соликовский опустил свою бычью голову, часто кивал, а про себя беспрерывно ругался матом. И всё же он вынужден был согласиться с этими немцами потому что они, как ни тяжело это было ему признавать, были его начальниками.

И в ночь с шестнадцатого на семнадцатое января была назначена казнь остававшихся в тюрьме молодогвардейцев.

* * *

В этот раз их даже не стали распределять по грузовикам, просто запихали в тёмную тесноту, и повезли.

Коля и Лида встретились в тюремном коридоре, и больше уже не разлучались.

Во мраке соединились их руки. Палачи, словно в насмешку оставили им по одному уху, по одному глазу, по одной руке. Они даже и не говорили ничего друг другу, но каждый из них знал, что его вторая половина чувствует и вспоминает тоже, что и он…

А потом всех их выгрузили возле всё того же шурфа, где весь снег был тёмен от крови и, казалось, прямо из-под ног раздаётся слитый в единое стон их товарищей…

Соликовский обратился к Захарову, который стоял, пошатываясь, в стороне и глядел осоловелыми, испуганными глазками на молодогвардейцами:

— Эй, ну чего?! Испугался?! Да?!

Захаров помотал головой, и отступил ещё на несколько шагов, подальше от шурфа.

Соликовский хмыкнул и проорал:

— Боишься! У-у… Я тебя насквозь вижу! Они ж уже почти неживые! Да неужели меня кто-нибудь повалить сможет?! А?!

Он, подобный тёмному великану, встал в нескольких шагах от шурфа, слегка покачиваясь, сощурившись глядел на молодогвардейцев, и хрипел, грозя куда-то в сторону звёзд своим кулачищем:

— А вот никто… Слышишь ты!.. Никто из них ко мне подойти не посмеет!

И тогда на Соликовского бросился Володя Жданов. Несмотря на то, что нелюди поломали его пальцы, а на спине вырезали из его плоти широкие и длинные полосы, он был ещё достаточно силён, а ненависть удесятеряла его силы.

Он налетал на Соликовского; обхватил его за шею, и потащил к шурфу, выкрикивая:

— Хоть один паразит пойдёт с нами!

Соликовский засопел, попытался высвободиться, взмахнул руками, и тут понял, что ноги его скользят и он заваливается куда-то назад и вниз. Неужели в шурф?! И тогда вырвался из него никогда прежде неслыханный его подчинёнными панический вскрик:

— Спасите! А-а! Уберите его! Убе-ерите!!

Кто-то из полицаев в исступлении бил Володю, но тот не отпускал Соликовского, и подтаскивал его всё ближе к шурфу. Ещё несколько секунд и они вместе рухнули бы в бездну.

Но тут, всхлипывая, выступил из мрака Захаров, подставил к Володиному затылку дуло револьвера, и нажал на курок. Прогремел выстрел, и Володя сразу перестал двигаться.

Соликовский с трудом оторвал его от себя, и в исступлении стал пинать мёртвое уже тело. Захаров начал плакать мерзостными, пьяными слезами и жаловаться:

— Они такие… Их только смерть может победить!

— Смерть?! — вскричал, безумно вращая налитыми кровью, зрачками Соликовский. — Ну мы ещё посмотрим, кто кого!

И здесь, у последней черты, продолжились истязания…

Наконец наступила очередь и Коли Сумского. Но вместе с ним к шурфу шагнула и Лида Андросова. Успела шепнуть своему милому Коленьке:

— Знай, что я сумела сохранить медальон. В медальоне том — две фотографии, твоя и моя.

А потом они, взявшись за руки, шагнули в бездну.

Коле казалось, что Лида положила свою тёплую руку ему на грудь, потом припала в последнем, прощальном поцелуе. А наверху был свет вечный, и он звал их. Правда, до слёз было жаль своих родителей; но вскоре и это чувство осталось далеко внизу, на земле…

Ведь всякое земное страдание имеет конец. Давно уже смолкли стоны в шурфе шахты № 5; но вот небеса сияют всё тем же ласковым, зовущим светом для всех нас, и жизнь духа продолжается, и нет ей конца, также как и этому свету.

* * *

Олежка Кошевой, вместе с сёстрами Иванцовыми, долго скитался по морозным и голодным дорогам, много повидал горя людского, и сам страдал немало. За эти дни он ещё больше повзрослел, посуровел, но душа его порождала всё такие же милые в своей светлой наивности, и в очень искреннем, мальчишеском гневе стихи.

И несколько таких стихотворений он смог написать прямо в дороге. Но он так и не смог перейти линию фронта, и вместе с Иванцовыми вынужден был вернуться в Краснодон. В родном городе Олежку, также как и остальных, успевших уйти молодогвардейцев, усиленно искали; часто захаживали в его дом, устраивали обыски…

Олежка вынужден был дожидаться матери у соседей, а потом, когда Елена Николаевна всё-таки пришла, рыдая, бросился к ней на шею, и передал те стихи, которые написал в дороге.

Но Олежику ни в коем случае нельзя было оставаться в городе; рано или поздно, его бы всё равно выследили, и Елена Николаевна, скрепя сердце, начала собирать его в дорогу. Вместе с соседкой, надели на него женское пальто, закутали поплотнее; даже и пожитки кое-какие нашлись, и со слезами, отпустили.

Но куда ему теперь было идти? Позади остался родной дом; перед ним — тёмные, забитые отступающими немецкими частями дороги, и там же, впереди — шум боёв, который так хочется приблизиться, но до которого ещё многие десятки километров.

А он уже пытался прорваться туда, к своим…

Теперь он шёл совсем один, с горестными чувством, со слезами в его больших, выразительных глазах. Ведь теперь Олежка точно знал, что его товарищи схвачены, что их терзают.

Он вспомнил о прошедших днях борьбы, которые казались светлыми и величавыми; те дни, когда они были уверены, что дождутся наших. И теперь, окидывая мысленным оком, всё, что совершили они, Олежка полагал, что организация их — явление исключительное, что им прекрасную «Молодую гвардию», никогда-никогда не забудут люди. Вспоминал он, конечно, и о том, как ему самому хотелось стать комиссаром этой организации; и почему-то теперь ему действительно казалось, что он играл в организации важнейшую роль; ведь он же входил в штаб; ведь он тоже отдавал приказания. Так почему же он не мог быть самым главным в этой прекрасной организации? Ведь, в конце-то концов, за всё это время никто — ни Витя Третьякевич, ни Ваня Земнухов, ни кто-либо иной, не говорил: вот я самый первый в «Молодой гвардии».

Идя по холодным, зимним дорогам, Олежик построил свои воспоминания так, что выходило, что он был самым главным в «Молодой гвардии», и эти воспоминания согревали его, и даже несколько раз улыбка появилась на его побледневших губах…

Он решил идти в Боково-Антрацит, где жил дед Крупенков, который был отдалённым родственником его матери, и с которым он виделся пару раз ещё до войны. Олежка плохо знал характер этого Крупенкова, не знал даже, чем он живёт, но всё же надеялся, что раз уж он родственник, пусть и дальний, то не выдаст…

В Боково-Атраците ему пришлось немало походить среди присыпанных снегом поселкового типа домишек. Несколько раз встречались вражьи патрули: полицаи глядели на Олежку с подозрением, но почему-то не останавливали. А сердце Олежкино трепетало: ведь в подкладку плотной рубахи, которая была надета под женским пальто, зашит был временный комсомольский билет, с которым Олежка ни за что не хотел расставаться. А ещё у него был револьвер, сохранившийся с тех пор, когда «Молодая гвардия» действовала с полным размахом. Правда, в револьвере этом сохранился всего лишь один патрон.

…Но вот, наконец, и дом, в котором, по Олежкиным воспоминаниям, жил дед Крупенков. Поднялся на крыльцо, застучал в дверь. Но открыли ему не сразу. С противоположной стороны раздался насторожённым, сипловатый голос:

— Кто там?

— Это я, Олежик, — тихо ответил, оглядываясь — не идёт ли кто по улице, Кошевой.

— Чего? Погромче говори!

И Олежке долго пришлось объяснять, кто он такой. Наконец дверь была открыта. На пороге стоял испуганно на него глядя Крупенков. Это был дед со скудной рыжей бородкой, со впалой грудью, и с выпирающим округлым брюхом.

И Олежка невольно подумал: «Когда честные люди с голода пухнут, он себе вон какое брюхо отъел. Чем же он живёт? А может, у него пузо от голода и раздулось? Да вообще-то, что-то непохоже. Вон он как богато одет, будто на парад какой-то собрался, да и жуёт что-то. Ах, как вкусно щами пахнет!»

В желудке у Олежки громко заурчало — всё-таки он давно уже нормально не питался. Но Крупенков не торопился его кормить. Сам уселся на лавку. За узкой спиной деда дымился аппетитными яствами стол, а Олежка стоял перед дедом, и чувствовал себя так, будто попал на допрос. И если вначале он думал рассказать эту дальнему родственнику всё о своей деятельности в подполье, то теперь, почувствовав к нему недоверие, начал говорить уклончиво…

Но не умел Олежка врать, и в его, полной заиканий, отрывистой речи несколько раз прозвучало то, что он боролся с оккупантами.

— Оружие то у тебя есть? — спросил дед.

— Есть р-револьвер. Да в нём т-только одна п-пуля осталась…

Только этого дед и ждал. Он задал Кошевому ещё несколько малозначимых вопросов, и, наконец, пригласил к столу; поставил перед ним кушанья и квас, а сам сказал:

— Надо мне отлучится. Знакомый на именины звал, но я только ему скажу, что занят сегодня, и сразу вернусь…

— Т-только не г-говорите ему п-про меня, — попросил Олежка.

— Конечно, не стану говорить, — заверил его Крупенков. — Ну а я пойду, и дверь входную запру. А то, знаешь ли, времена такие лихие. Шастают тут все.

И Крупенков направился в местное отделение полиции, где служил осведомителем, и так как работал успешно, то и получал такое жалованье, что смог отрастить брюхо.

Ну а Олежка, скинув, наконец, женское пальто, принялся за еду. Кушал с большим аппетитом, а когда доносились до него отзвуки дальней канонады, то широкая улыбка расцветала на его измождённом лице…

Но вот повернулся во входной двери замок. Олежка повернулся туда, ожидая встретить деда, какими-нибудь добрыми словами о близости освобождения. Но один из приведённых дедом полицаев, заходя в тёмные сени, ударился головой о притолоку, и выругался.

Олежка сразу всё понял. Он вскочил из-за стола, дрожащей рукой выхватил из кармана револьвер, и, направив его в сторону двери, начал пятится к окну.

В горницу ввалились полицаи.

— Н-назад! С-стрелять буду! — закричал Олежка.

— У него в револьвере всего одна пуля! — выкрикнул откуда-то из-за спин полицаев Крупенков.

— П-предатель! — презрительно крикнул Кошевой.

Он быстро повернул голову, и успел заметить, что по ту сторону заледенелого оконца, прохаживается тёмный контур…

В это время пожилой полицай, сильно толкнул в спину молодого и приказал:

— Бери его!

Молодой полицай схватил стул и, словно щитом защищаясь им, бросился на Олежку. И Олежка, не целясь, выстрелил в него. Пуля попала врагу в предплечье. Он выронил стул, и не крича уселся на лавку за столом. Похоже, он ещё даже и не чувствовал боли.

Другие полицаи налетели на Олежку, ударами кулаков повалили его на пол, ожесточённо начали избивать ногами.

Крупенков робко заглянул в горницу, и произнёс:

— Вы бы потише, а то поломаете у меня здесь всё. Я ж столько старался, чтобы всё это собрать…

Но полицаи ещё долго избивали Олежика, а потом, уже почти бесчувственного, связали и потащили в свой участок.

* * *

В полицейском участке Олежика обыскали и, конечно же, нашли его временный комсомольский билет. Позвонили в Ровеньское отделение гестапо, и там им было сказано, что Кошевой сейчас находится в розыске, и что его следует под усиленным конвоем доставить к ним.

Полицай вошёл в вонючую коморку, на полу которой лежал связанный и тяжело дышащий Олежка, и сказал ему:

— Ну что, попался? Да? Ты ведь, оказывается, важный подпольщик!

Кошевой смог приподнять свою окровавленную голову, и выкрикнул гневно:

— Да — я самый важный подпольщик! Всё равно вам меня не сломить!..

И Олежка засмеялся, сейчас он чувствовал даже нечто похожее на радость от того, что ему предстоит вступить в открытую и самую тяжёлую схватку с врагами.

Полицай несколько раз пнул его, лежачего, и сказал:

— Ну тобой будет гестапо будет заниматься. А они в таком деле мастера. И не таких ломали!

А потом Олега Кошевого доставили в город Ровеньки, где заключили в тюрьму, которую разместили в повале бывшей больнице. Помимо Олежки, там томились ещё многие люди…

Но допрашивали Олежку не гестаповцы, а опять-таки предатели, из бывших советских граждан. Им занимался следователь Орлов. На первом же допросе Олежка заявил, что он — комиссар Краснодонской «Молодой гвардии», и что он отвечает за всех их дела, но ни одного имени не назовёт.

— Ты прямо как Дубровский, — с недоброй ухмылкой глядя на Олежку произнёс Орлов. — Читал Пушкина?

— А вы — м-мёртвые души. Ч-читали Гоголя? — дерзко спросил Олежка.

— Ну что ж, — приподнялся из-за стола Орлов. — Комиссаром, говоришь, был? Не верю я тебе. Но спорить не стану. Ответишь нам, как комиссар. Подайте сюда его комсомольский билет.

И на этом допросе на груди Олега выжгли номер его комсомольского билета.

Отныне Олежика допрашивали каждый день: избивали, жгли калёным железом, но он был верен своему слову: о товарищах своих ничего не говорил, но зато гордо утверждал, что был их комиссаром. После каждого допроса в его волосах появлялись седые пряди…

Его содержали в холодной, тёмной камере со слизкими стенами. Больше всего эта камера напоминала каменный мешок. Олежка лежал на холодном каменном полу и кашлял кровью, неимоверно тяжело было двигать выкрученными суставами, но он всё же подобрал острый камешек, и выцарапал на стене одно слово: «Жить».

За ним следил один из юных полицаев, попавших в полицию из трусости и глупости, но испытывавший к тюремным ужасом вполне закономерное отвращение. Этот юноша, немногим старший самого Олега, следил за ним через дверной глазок, стоя в коридоре. Видел он, как этот поседевший мальчишка выцарапал на стене слово «Жить».

Тогда полицай всхлипнул, достал из кармана связку ключей, открыл камеру Кошевого, и присел на пол рядом с ним, произнёс:

— Олег… тебя ведь Олегом зовут?

Кошевой повернулся к нему и безмолвно кивнул. Молодой полицай продолжал:

— Так вот. Жалко мне тебя, Олег. А ещё сильнее себя самого жалко. Ведь Красная армия с каждый днём приближается. Скоро освободят Ровеньки, и меня тогда, наверное, расстреляют. А я бы хотел искупить свою вину перед Родиной. Ведь я слышал: ты комиссаром себя называешь.

— Д-да — я к-комиссар подпольной к-комсомольской организации «М-молодая г-гвардия», — больше обычно заикаясь, ответил Олежка.

— Ну так, если я помогу тебе бежать, замолвишь потом за меня слово перед Советским судом.

— С-слово з-з-замолвлю, но с-судить-то буду не я, а н-народ. Народ и п-присудит тебе н-наказание.

— Ладно, я всё равно помогу тебе бежать. Сегодня ночью открою тебе дверь, и ты уж беги. Главное, двор тюремный пробежать; а там, у ограды, навалили дров. Ты заберись на эту груду, через забор прыгай, и тикай…

Юный полицай сдержал своё обещание, и ночью открыл дверь камеры. Но Олежку за несколько часов до этого приволокли с очередного допроса, и он едва двигался.

Тем не менее, он вышел, шатаясь, во двор тюрьмы, где потерял сознание, и был подобран охранниками. На следующий день его снова допрашивали. Требуя назвать сообщников в побеге, выкололи глаз, но и здесь Олежка молчали.

Наконец решили, что Кошевой совершенно бесперспективен в плане сотрудничества, и было решено его расстрелять.

Вывели почти раздетого и совершенно седого из тюрьмы, и вместе с большой группой заключённых повели в сторону Гремучего леса, где враги расстреляли уже многих и многих советских людей причастных или только заподозренных в причастии к подполью.

После первого залпа, раненный Олег приподнялся, и посмотрел прямо в глаза врагов. Он бросал вызов самой смерти!

Разъярённый немецкий жандарм подошёл и два раза выстрелил ему в голову.

— Всё, он мёртв! — доложил он начальнику расстрельной команды, подталкивая тело Олега в яму, где уже лежали мёртвые.

Но он ошибался. Для многих-многих людей Олег остался живым источником вдохновения. Ведь то, что двигало Олегом и его товарищами — бессмертно.

* * *

Прасковья Титовна Бондарёва, как похоронила младшего своего сыночка Митеньку, которого палачи забили в тюрьме, только и жила надеждой на то, что увидит старших своих детей: Шуру и Василия. Каждодневно ходила она к тюрьме, и ждала от них хоть какой-то весточки.

15 января вечером её и иных женщин, также как и во всякие иные дни, отогнали от тюрьмы; а на следующий день, когда она с утра вновь пришла караулить, то увидела, как Захаров вышел и, насмешливо глянув пьяными своими глазками на женщин, вывесил список молодогвардейцев, якобы вывезенных для дополнительного следствия в Ворошиловград. Первым в этом списке значился Виктор Третьякевич, затем — Ваня Земнухов, и так далее… Нашла в этом списке Прасковья Титовна и своих деток.

Некоторые женщины рыдали; слышались их то гневные, то жалобные голоса:

— Знаем мы, в какой Ворошиловград вы их, изверги, вывезли! Постреляли деток наших…

Но в тоже время многие матери, а в числе их и Прасковья Титовна, не хотели верить в эти страшные слухи; и говорили, что деток их, скорее всего, именно в Ворошиловграде и надо искать.

Прасковья Титовна поспешила домой. Хотела собрать что-нибудь для деток своих покушать, да и идти с этими пожитками в Ворошиловград. И дорога дальняя её не страшила — она бы дошла; материнское, любящее сердце придало бы ей сил.

Вот она стала искать еду по той маленькой хижине, в которой они раньше так дружно жили; и оказалось, что еды то совсем нет: ну два-три сухаря, ну крынка простой воды, а всё остальное было отобрано полицаями.

Прасковья Титовна медленно опустилась на лавку, и, прикрыв иссушённое лицо тёмными, морщинистыми ладонями, прошептала:

— Деточки вы мои, милые. Кто ж вас теперь накормит?

И тут стук в дверь. Такой стук, что вся хижина затряслась. А с улицы, с мороза уже слышались пьяные, развязные голоса полицаев:

— Открывай живо! Быстрее!

Дверь вздрагивала от сильных ударов. Били со всего размаха сапогом.

Прасковья Титовна вскочила с лавки, и бросилась открыть. Полицаи оттолкнули её, и прошли в горницу. Один, ударом ноги, перевернул лавку; другой полез в печь, достал котёл, повертел его, сказал: «Пусто!», и зашвырнул котёл в угол, едва при этом не задев Прасковью Титовну.

Ещё один полицай подошёл к ней, и сильно толкнул в плечо, матерясь, прошипел:

— Ну чего, мать? Вырастила бандитов, теперь отвечать будешь! Чего так бедно живёшь, а?! Еду давай! Еду давай, я сказал!

Другие полицаи уже шарили по хижине, переворачивая и вороша, всё, что только можно.

Прасковья Титовна стояла на месте и ничего не говорила, она не в силах была хотя бы пошевелиться…

Нашли несколько сухарей, и запихали их по карманами; а потом полицай, карманы которого распирали от всяких награбленных в других домах безделушек, нашёл старые потёртые перчатки, и поспешно запихал их себе в карман. Его сообщник усмехнулся и спросил:

— Эй, Давиденко, зачем тебе эта рвань?

— Помалкивай, Колотович, а то зубы повышибаю! — гаркнул Давиденко, а потом добавил. — В хозяйстве все пригодится, и носочки, и прочее. У меня сожительница баба такая требовательная. Ух!.. Ха-ха! Ей без подарка не возвращайся, — он похлопал по оттопыренным карманам, — Перчатки ей в самую пору придутся.

Тут он увидел ещё и старые носки; жадно схватил их, запихал в карман, и проверещал:

— Ну а носки я для себя приберегу…

Наконец полицаи убрались из дома Бондарёвых. Но у них ещё много было подобных мест на примете. Заехали к Поповым, стали требовать еду; Толина мама ответила, что ничего у них нет; но порывшись, полицаи нашли немного сала, и фотоаппарат. Всё это они забрали, и поехали к следующему по их списку молодогвардейцу…

* * *

Аню Сопову так и не арестовывали; оставались на свободе и Юра Виценовский, и Миша Григорьев, и Толя Ковалёв…

К ним, к своим друзьям милым, приходила Аня; но и рядом с ними не могла она плакать. Ото всех, ото всех таила она свои слёзы; а всё же, когда оставалась в одиночестве, в ночи чёрной, когда выла на улице вьюга, то она плакала. Навзрыд в подушку свою рыдала Аня. Вновь и вновь вспоминала Витю, и сейчас яснее, чем когда-либо, чувствовала, что они судьбой друг другу предназначены; и ещё чувствовала, что скоро они встретятся…

Ушёл из города Жора Арутюнянц, и типография в его доме стала недоступной, но оставшиеся на свободе подпольщики писали теперь листовки от руки.

Какими искренними были эти листовки! Слёзы и гнев за каждым словом чувствовались.

Неукротимо приближалась к Краснодону Красная армия, и глядя на суету полицаев, которые всё пытались выловить оставшихся подпольщиков, приходили мысли: «Сколько ни мечитесь, псы, а возмездие над вами необратимо».

Но родные Ани чувствовали, что дочери их грозит смертная опасность. Предупреждали её, — говорили:

— Уходи лучше, доченька, из города. Уходи, пережди у наших знакомых, в хуторке ближнем.

Но Аня качала головой, и отвечала:

— Нет. Не могу. Ведь здесь же мои друзья. И как я могу их бросить?..

Между тем полицейские следователи продолжали работать. Больше всего думал Кулешов. Ему точно было известно, что из остававшихся на свободе участников штаба «Молодой гвардии» Сергей Тюленин был самым пылким, что он, стало быть, может вернуться, чтобы помочь своим товарищам, и за мазанкой Тюлениных была установлена самая пристальная слежка.

Среди соседей Тюлениных нашлась одна женщина, которая с самого начала оккупации оказывала услуги врагам, и теперь, за небольшую плату, вызвалась опознать тех молодогвардейцев, которые заходили к Серёжке. Ведь она ещё и тогда, осенью, чувствовала, что может ей это пригодиться, и следила…

И вот ранним январским утром, постучали в дом Соповых. Стучали очень громко, слышалась брань, так что уже и никаких сомнений не возникало в том, кто это ломиться.

Аня нисколько не волновалась, быстро собралась, и сказала на прощание:

— Берегите себя, родные.

Её повели в полицию, где соседка Тюлениных опознала её, как важную подпольщицу, которая часто захаживала и к Третьякевичам. И её доставили в кабинет Соликовского, в изрезанном трещинами пол которого впиталась кровь её товарищей, и её Виктора.

Соликовский скучающим голосом задал ей какие-то вопросы. Он, в общем-то, уже знал, что ничего от неё не добьётся. Тогда Соликовский кивнул к своим помощникам…

Через некоторое время Аня была брошена в камеру, где её подхватила, сама сильно истерзанная, но ещё способная двигаться, и даже сохранившая прежнее своё озорство Люба Шевцова. Она стала ухаживать за Аней, и вскоре та пришла в чувства, слабо и печально улыбнулась, молвила:

— Вот ведь… за косы меня вешали… оторвалась одна коса… ну да ничего. Ведь косы мне теперь ни к чему…

Между тем, Кулешов подсуетился: навёл справки, кто были ближайшими Аниными друзьями, и таким образом были схвачены Юра Виценовский, Витя Лукьянченко, и ещё несколько подпольщиков.

А потом соседка Тюлениных донесла, что в город вернулся Серёжка.

* * *

Вообще-то, Серёжке удалось перейти линию фронту, и поступить в действующую армию. Он участвовал в нескольких небольших сражениях, но его отряд попал в окружение. Немцы стали расстреливать пленных, но Серёжке попали только в руку. Некоторое время он остался лежать под расстрелянными, затем выбрался и начал свой путь к Краснодону.

Встретились ему добрые люди, накормили; а узнав, что его разыскивает полицая, предлагали остаться, на что Серёжка прямо ответил:

— Я их не боюсь! — и пошёл в Краснодон.

Когда его арестовывали, Серёжка изловчился и успел-таки один раз заехать кулаком пришедшему за ним Захарову в челюсть.

По подозрении в сотрудничестве с «Молодой гвардии» были арестованы и родители Серёжкины, а также — сестру его Феню, взяли и Фениного крошечного сыночка Валерку.

Уже сильно избитую, бросили в женскую камеру Серёжкину маму Александру Васильевна. Тут Люба Шевцова и Аня Сопова бросились к ней, начали выхаживать; и вскоре Александра Васильевна уже смогла разговаривать с ними.

— Допрашивал меня Захаров. Кричал, чтобы сказала, кто к Серёженьке моему ходил. Так я ему и сказала! Да что б я на своего родного сына показания давала — не дождётесь!

Она не сказала только о том, что разъярённый её упорством Захаров пообещал устроить совместный допрос для неё и для Серёжи. И это было одно из немногих обещаний, которое он исполнил.

Ввели в пропитанную вонью палёного мяса камеру, сначала Александру Васильевну, а затем и Серёжу.

Но так уже был истерзан сын, что не сразу его узнала мать.

Видя её страдание, Захаров усмехнулся, и спросил:

— Ну что, расскажешь, кто ещё к сыну ходил, да кто чем занимался?

Гневом сверкнули глаза Александры Васильевны и ответила она:

— Да не бывать такому никогда! Ничего я вам не скажу! Ничего!

— Посмотрим! — усмехнулся Захаров, который питал на этот допрос очень большие надежды.

Сначала избивали Александру Васильевну. Били плетью, скрученной из железной проволоки. Плеть эта разрывала кожу и мясо. Кровь брызгала во все стороны, но единственное, что сказала Александра Васильевна, было слово:

— Изверги.

Затем её облили водой, привели в чувство, и начали истязать Серёжу. Сначала протыкали его раненую руку раскалённым железным прутом; затем начали зажимать пальцы рук между дверью и притолокой и что было сил давить. Серёжа слабо вскрикнул, и начал падать на пол.

— Сыночек, сыночек, — проговорила, плача, Александра Васильевна.

— Ага, заговорила! — обрадовался Захарова, но больше палачи, как ни старались, не добились от неё ни слова.

* * *

31 января, вечером, казнили последнюю группу остававшихся в Краснодонской тюрьме заключённых. Посадили их в две большие сани, и повезли. Полицейские были сильно пьяные; а особенно много набрался Захаров. Но не было с ними Соликовского, который озабочен был, как бы вывезти из Краснодона всё награбленное им добро…

Беспрерывно грохотало; казалось, что бои проходят уже где-то на самых подступах к города.

Аня Сопова старалась улыбаться, и это ей даже удавалось. Она осторожно прикасалась своими ласковыми, хоть и выкрученными пальцами ко лбу Серёжи Тюленина, который лежал на санях рядом с нею, и почти совсем не двигался, потому что всё тело его было совершенно разодрано железными сапогами.

— Серёжа, слышишь меня? — спросила Аня.

И Серёжа слабо кивнул.

— Ты не унывай. Ведь мы всё равно победили, — шептала ему Аня.

Серёжа с трудом раскрыл слипшиеся уста, и ответил:

— А я и не унываю. Ведь я знаю, за что на смерть иду. За будущее.

— А будущее — это бесконечность, — добавила Аня.

В это время, на соседних санях, молодогвардейцы Толя Ковалёв и Миша Григорьев, воспользовавшись тем, что пьяные полицаи не обращали на них внимания, смогли ослабить, а потом и вовсе скинуть путы на ногах. И они договорились бежать, когда их доставят к месту казни.

Но вот и шурф, из которого больше не доносились стоны… Ведь, когда эти вызывающие дрожь стоны не смолкли и через несколько дней, дежурившие поблизости и устрашённые содеянным полицаи начали сбрасывать в шурф вагонетки, брёвна, даже и несколько гранат…

На этот раз арестованных не стали выгружать в бане, так как их было не так уж много.

Качающийся Захаров указал дрожащим пальцем на Ковалёва и крикнул:

— Слышишь ты, богатырь! Ты умрёшь не от руки Соликовского, а от моей собственной руки. Ты будешь у меня восьмидесятым.

Конечно, он не решился бы подойти с сохранившим физическую силу Анатолием к шурфу, но намеривался расстрелять его, стоящего у бездны, издали.

И вот в это мгновенье Ковалёв и Григорьев побежали. Переводчик Бургардт несколько раз выстрелил, и попал Григорьеву в спину. Бездыханный, упал Миша на снег. В Ковалёва стрелял Захаров и ещё несколько полицаев, но попали ему только в руку. А ещё через несколько мгновений Анатолий скрылся в густеющем ночном сумраке…

Захаров долго и страшно ругался, а потом заорал на полицаев, чтобы они завтра же всё перерыли, но нашли сбежавшего.

После этого полицаи взялись за тех молодогвардейцев, которых ещё не успели казнить.

Захаров зачем-то запрыгнул на пустые уже сани и оттуда, нелепо размахивая руками, заголосил:

— А ну, партизанская сволочь, становись перед шурфом!

Аня Сопова уже стояла возле самого шурфа. Она спросила, не повышая голоса, но так, что каждый смог её услышать:

— И что же вы хотите этим доказать?

Резкий приступ пьяного, бессмысленного негодования ударил Захарову в голову; он подпрыгнул на санях, но не удержался и грохнулся на снег, и уже со снега заголосил:

— Казнить их!

Стоявший рядом с Аней Соповой полицай усмехнулся и, посильнее размахнувшись, ударил её прикладом винтовки в грудь…

* * *

Наконец-то! День освобождения был близок! Побитые фашистские части отступали через Краснодон, и старались найти хоть что-нибудь не награбленное их предшественниками и полицаями.

Эвакуировалась из города и полиция. С тёмным, жутким лицом ходил отдавая суетные распоряжения, и чувствующий себя проигравшим Соликовский. Вместе со своей жёнкой и дочуркой собирали они многочисленное награбленное добро, и готовились к отъезду.

Ещё несколько остававшихся в Краснодонской тюрьме молодогвардейцев, и в их числе Люба Шевцова, были переправлены в Ровеньки. Но если Любу, как особо важную особу повезли на машине, то Семёна Остапенко, Виктора Субботина и Дмитрия Огурцова повели в арестантской колонне — по страшным военным дорогам, в холод и стужу.

Шли они совсем голодные, замёрзшие; болели их избитые тела; а рядом шагали надсмотрщики — пьяные полицаи.

Впереди Виктора Субботина шла женщина с плотно связанными за спиной руками. Ноги у женщины были босыми — они потемнели и совершенно распухли. Женщина эта часто спотыкалась, и едва не падала; Витя помог бы ей, но ведь и его руки были связаны. А шедший рядом полицай матерился, и часто пихал женщину или же бил её прикладом в спину.

Не в силах выносить этого, Витя крикнул громко:

— Да разве же можно так с человеком обращаться?

— Вот я тебе дам человека! — заорал полицай, и размахнувшись ударил Витю прикладом в лицо.

Субботин начал заваливаться назад, но его плечом поддержал шагавший следом Дима Огурцов, и произнёс со смешанным чувством жалости и ярости:

— Да что же ты, Витя, к нему обращаешься? Ведь это же фашист!

А Любу Шевцову уже терзали в Ровеньках. Уже почти месяц томилась Люба в застенках, и всё её тело представляло одну сплошную кровоточащую рану. Она не могла спокойно ни лежать, ни сидеть…

И как же она соскучилась по воздуху свежему, по милому степному раздолью! Как хотела окунуться в весну природы! И сказала Люба девушкам, которых схватили по подозрению в том, что они разведчицы, и которые сидели некоторое время в одной с ней камере:

— Передайте всем, что я люблю жизнь… Впереди у советской молодежи еще не одна весна и не одна золотая осень. Будет еще чистое мирное голубое небо и светлая лунная ночь, будет очень, очень хорошо на нашей дорогой и близкой всем нам Советской Родине!

Девятого февраля Любу, Остапенко, Субботина и Огурцова расстреляли в Гремучем лесу. На расстрел Люба шла совсем спокойной, будто и не на казнь шла, а на танцы. Подбадривала добрыми шутками своих товарищей, вспоминала маму и отца, жалела их, просила у них прощения за то, что так рано их покидает; за то, что придётся им хоронить свою дочь.

* * *

В те же дни побывал в Ворошиловграде один из палачей. Усачёв — привёз все дела Краснодонской полиции. Но все эти, запачканные кровью дела, оказались совершенно лишними, потому что и Ворошиловградская жандармерия спешно эвакуировалась.

Тогда Усачёв сложил все дела на подводу, отвёз их на несколько километров от города, развёл костёр да и сжёг все их…

Глава 45

Победа

Эвакуировалась из Краснодона полиция. Опустела тюрьма, но заперты были её ворота, и люди, подходившие к этим воротам, робели и отходили. Слишком ещё жгучими были воспоминания о пережитом многомесячном ужасе…

Город словно бы вымер, и как то даже и не верилось, что может в него вернуться прежняя жизнь. Простые люди чувствовали себя поруганными, замученными, втоптанными в грязь, и из домов вообще старались не выходить; а если уж и выходили, и встречались случайно на улицах, то и не говорили ничего друг другу…

Началось оттепель, с крыш звенела первая, робкая капель; и хотя до освобождения степи от снежного панциря, было ещё далеко, в небе, среди туч появились первые проталины в которых сияло тёплой лазурью почти уже весеннее небо. Ну а пушистые края этих небесных проталин были одеты ласковыми золотыми каёмками, которые напоминали о иконах…

Четырнадцатого февраля, вышла во двор своей мазанки Александра Васильевна Тюленина. Её выпустили из полиции в тот день, когда казнили её сына Серёжу. Отец семейства, Гавриил Петрович, который и сам едва держался на ногах от голода да побоев, помог ей дойти мазанки, и с тех пор они хворали. Горела спина Александры Васильевны на которой палачи, казалось, не оставили живого места.

Почему она вышла? Она и сама ещё не знала, но сердцем чувствовала, что вот должна выйти и ждать чего-то…

Ещё не услышала ничего, а уже подошла к самой калитке, и вся напряглась, вытянулась, выжидая. Вот и раздался этот крик — захлёбывающийся от счастья, дрожащий, звенящей, небесной птицей поющий:

— Наши идут! Родненькие вы мои! Из домов выходите! Наши вернулись!

И Александра Васильевна уже была на улице; бросилась к той женщине, которая бежала и кричала эти необычайные слова. Александра Васильевна сердцем чувствовала: то, что она слышит — это правда, но как то и невозможно было сразу в это поверить…

Голосом, который сразу помолодел на полжизни, спрашивала Александра Васильевна подробности, а женщина, не прекращая своего стремительного движения по улице, говорила, — будто видели, что со стороны Нижне-Дуванной движутся наши, советские танки.

И где же недавняя болезнь Александры Васильевна? Где слабость немолодого уже, истерзанного тела? Ничего этого как ни бывало. Вдруг молоденькой девочкой почувствовала себя Александра Васильевна; опрометью бросился в родную мазанку, и с порога закричала эту радостную весть.

Но всё же, из всех Тюлениных, только ей, Александре Васильевне, довелось встретить наши войска. Всё-таки ещё очень слаб был Гавриил Петрович, а что касается дочери её Фени, то она ухаживала за крошечным своим сыночком Валеркой, которому тоже довелось побывать в полиции, и который с тех пор хворал.

И вот Александра Васильевна уже бежит по улице. Туда, откуда доносился этот торжественный гул двигателей; туда, куда, помимо неё, бежали многие из оставшихся мирных жителей Краснодона…

* * *

Ворота тюрьмы пришлось выламывать; и занимались этим советские солдаты, после того, как убедились, что в городе не осталось частей немецкой армии. Но первыми на двор ступили именно женщины — родные погибших подпольщиков.

Многие из них ещё надеялись, что их любимые живы, и что в тюрьме удастся найти какие-нибудь документы о том, куда их вывезли из Краснодона.

И там, в тюремном дворе, шли они по ручьям (ведь, всё-таки, была оттепель). И ручьи казались совсем алыми. И, хотя не хотелось в это верить, но женщины понимали — это от крови ручьи цвет такой приняли, а чья же это могла быть кровь, как ни кровь их родных, которые так долго в этой тюрьме томились?.. И тут вновь раздались причитания, — и уже слёзы радости от того, что вернулись наши войска, сменились слезами горечи.

А от дальней части забора; оттуда, где лежали подгнившие доски, раздались крики и причитания ещё горшие — там нашли чьи-то изувеченные тела. Их было много: несколько десятков, но их не могли опознать.

— Нет, это не наши деточки, это взрослых здесь казнили, — говорили между собой матери.

И действительно, сюда, как потом выяснилось, стаскивали замученных в тюремных застенках людей, которые не относились к «Молодой гвардии». Этих людей полицаи хватали по разным подозрениям, в Краснодоне, и в области. Были среди них, например, бойцы Советской армии, которые попали в плен, а потом бежали из лагерей, и пробирались навстречу фронту. Лишь у семи из них нашлись документы, ещё нескольких опознали местные жители, большинство же так и остались неопознанными…

Ну а матери молодогвардейцев уже были в тюрьме, уже входили в камеры; и там многим из них становилось дурно: ещё остались на полу, и на стенах большие тёмные пятна.

На подоконниках у зарешёченных окон стояли миски и кружки, в которых родные приносили своим милым покушать. И они подбегали к этим предметам, и брали их с особым благоговением — предметы эти казались теперь бесценными именно потому, что к ним прикасались те, кто сидели в камерах.

Родные искали записки. Ведь раньше заключённые исхитрялись передавать им весточки. Так почему бы и сейчас не оставить? Написали бы, где их теперь искать…

Но не так много было этих весточек. Всё же, убегая, полицаи постарались уничтожить как можно из компрометирующего их. Но всё уничтожить было невозможно, потому что буквально всё было против этих палачей и предателей…

И в суете своего поспешного бегства, они не углядели: на стенах осталось несколько надписей.

В одной из камер родные увидели слова, которые Уля Громова выцарапала на стене, предчувствуя близкую свою гибель:

«Прощайте, мама,

Прощайте, папа,

Прощайте, вся моя родня,

Прощай, мой брат любимый Еля.

Больше не увидишь ты меня.

Твои моторы во сне мне снятся.

Твой стан в глазах всегда стоит.

Мой брат любимый, я погибаю,

Крепче стой за Родину свою.

До свидания.

С приветом Громова Уля».

И на стене той же камеры увидели пронзённое стрелой сердце, и имена девушек погибших от рук фашистских оккупантов 15 января, в 9 часов ночи…

* * *

Быстрее войск Советских, бежали к шурфу шахты № 5 женщины. Бежали, надеясь, что ничего там не найдут; надеясь, что страшные слухи о том, что там казнили подпольщиков — это всего лишь слухи.

Вот уже виден террикон; вон и баня старая чуть в стороне стоит; а вот и копёр, взрывом свёрнутый, на земле лежит.

А возле самого чёрного зёва шурфа снег был тёмен — гораздо темнее, чем даже в тюремном дворе, и весь пропитан кровью. В этом сильно разрыхлённом снегу родные находили кое-какие мелкие предметы из одежды своих детей: брошки, носки, просто обрывки рубашек или платьев. И всё это было в крови их детей.

Прежде здесь ходили, охраняя место своего злодеяния, полицаи; и если замечали в снегу хоть что-то для себя ценное, то прибирали это в карманы. И теперь остались только эти кровавые, разодранные и разбитые обрывки; но для родных это были бесценные вещи.

Рыдания усилились. Куда ни глянь, можно было видеть страдающие лица…

Подходили всё новые и новые люди. Это были уже не только родные молодогвардейцев, но и простые люди, жители Краснодона.

Но вот пришла Нина Земнухова. Пришла одна, потому что отец её Александр Фёдорович умер на третий день после казни Вани. Тогда наведались к ним в дом полицаи, начали грабить, а на вопрос, почему теперь для Вани и покушать не принимают, отвечали, что они Ваню уже и накормили, и спать уложили. Это они, видевшие, как Соликовский отрубил Ване голову, так шутили. Мать не захотела тогда их понимать, а вот Александр Фёдорович сразу понял, потемнел лицом, и слёг. Так он больше и не вставал, а всё убивался, всё Ваню жалел; и на третий день умер. Хоронили его в зимнюю стужу, в промёрзшую на многие метры землю осторожно опускали дрожащими руками скромные гроб…

Теперь и мать — Анастасия Ивановна слегла, а вот Нина нашла в себе силы, и пришла.

Пришли и родители Вити Третьяковича: Иосиф Кузьмич и Анна Иосифовна. Они шли, взявшись за руки, и не плакали, но, казалось, что уже никогда не озарит их одухотворённые лица хоть лёгкая улыбка. Как-то уже и тогда они знали всё, что довелось пережить их Вите. И хотя полицаи так старательно распространяли слухи о Витином предательстве, Иосиф Кузьмич и Анна Иосифовна шли, чувствуя и гордость за своего сына. Они знали, что люди не верили полицаям потому что им, конечно же, и нельзя было верить…

Наконец, подъехали и советские офицеры. Привели сторожа, обитавшего при шахтовой баньке, который и рассказал всё, что ему было известно. Рассказ сторожа передавали из уст в уста.

Со всех сторон слышались голоса, что надо поскорее начинать подъём тел из шурфа.

* * *

Не все предатели и палачи ушли из города. Ведь кое-кто считал, что его преступная деятельность была незаметна. Ведь зверствовали они в основном тюрьме, сокрытые от сторонних глаз. Ну а то, что по улицам в белых повязках ходили; то, что грабили они — так, считали, удалось им такой ужас к себе внушить, что никто на них показать не посмеет. К тому же многие из них думали, что их хозяева вскоре вернутся.

Но был среди этих оставшихся врагов и сам следователь Кулешов. Дело в том, что его жена слишком озабочена была тем, как бы вывести все, что они успели награбить и стащить в их дом. Раз Кулешову удалось достать неплохую подводу, но жена закапризничала, утверждая, что из такой подводы многие вещи могут растащить немецкие солдаты или, скорее всего, полицаи. Кулешов начал хлопотать, чтоб найти хороший грузовик, и в этом, казалось, не было ничего невозможного, так как и положение у него, казалось, было весьма высоким, и особым покровительством Соликовского он пользовался. Но неожиданно уехал Соликовский, неожиданно вообще ничего невозможно стало достать, и Кулешов, и его жена остались. Они надеялись на то же, на что и безграмотные полицаи — на то, что фашистская армия вскоре вернётся.

Остался и Громов-Нуждин. Он, провокатор, на совести которого были десятки схваченных полицаями краснодонцев, и подстрекатель своего пасынка, Генки, тоже считал, что его злодеяния останутся безнаказанными.

И поэтому, когда всё в тот же день вступления советских войск в Краснодон, к нему в дверь застучали, а потом в комнату вошли несколько советских солдат, он обомлел, и почти ничего не мог сказать. Его бил озноб.

Но про преступную деятельность Нуждина ещё ничего не было известно, и эти солдаты пришли не арестовывать, а пригласили руководить извлечением тел из шурфа. Ведь его знали, как опытного шахтёра, и он, много проработав на шахте, мог дать много дельных советов.

Нуждин так обрадовался, что его пришли ещё не арестовывать, что сразу же согласился; и даже активно развернул подготовительную работу.

И на следующий день всё было готово к извлечению тел.

* * *

Конечно, сам Нуждин в шурф спускаться не пожелал, но добровольцы без труда нашлись…

Заскрипела лебёдка, но больше ничего не было слышно; разве что вздыхал время от времени морозный, но не ледяной, как было в январе, ветер.

А народу собралось очень много; казалось, почти весь Краснодон. Но к шурфу подпустили только родных молодогвардейцев. Вот они и стояли безмолвные и ждали… А на склоне террикона уже пристроились вездесущие мальчишки, оттуда они первыми рассчитывали увидеть, кого поднимут.

И именно эти мальчишки закричали:

— Девушка!

И, действительно — подняли девушку, но никак не могли понять, кто она; так она была совершенно изуродована. Войсковые врачи уложили тело на носилки и отнесли к бане.

Вновь заскрипела лебёдка, вновь заскользила вниз, в страшную черноту, пустая байда…

Вот тут то и начал досадовать Нуждин. Он был зол на самого себя за то, что проявил такое усердие в подготовительных работах. Он опасался, что там, внизу, смогут найти что-нибудь, компрометирующее его. Ведь он даже и не знал, кого здесь казнили, но думал, а что, если у кого-нибудь из извлечённых найдут записки, где будет указано на то, что предателем был Нуждин.

И Нуждин обратился к врачу. Он с таким жаром доказывал, что внизу всё пропитано трупным ядом и что это чревато заражением работающих, что врач распорядился прекратить извлечение.

Уже наступил вечер, но Нуждин суетился дальше. Он нашёл советского лейтенанта, и начал доказывать ему, что из шурфа надо сделать братскую могилу.

Но против были родные молодогвардейцев. Они хотели в последний раз увидеть своих любимых, пусть и изуродованных. Хотели прикоснуться к ним в последний раз…

* * *

Руководить работами по извлечению тел вызвался Макар Тимофеевич Андросов, отец Лиды… Он сам спускался в шурф; грузил на байду то, что полицаи сбрасывали на детей: это были камни, железные брусья, вагонетки. Наконец, стали попадаться и части тел молодогвардейцев…

Их складывали на снегу, возле бани, потому что внутри бани уже не было место. Десятки мёртвых — семьдесят один труп.

А рядом ходили родные: бледные, заплаканные, и старались опознавать в этих неузнаваемо изуродованных телах своих детей. Иногда узнавали, тогда к хору рыдающих примыкали душераздирающие вопли, а некоторые падали в обморок.

Это невозможно было забыть; и через всю свою дальнейшую жизнь несли родные тяжёлый крест памяти.

Женщина Павлова помогала омывать и укладывать тела в гробы. И для неё каждый из погибших героев навсегда стал родным, над каждым она рыдала.

Последним извлекли Витю Третьякевича. Из серых небес медленно падали снежинки, опускались на его лоб и не таяли. Но в последнем поцелуе прикоснулась тёплыми губами к его лбу Анна Иосифовна и все снежинки растаяли.

1 марта 1943 героев «Молодой гвардии» и взрослых подпольщиков города Краснодона хоронили, при огромном стечении народа, в парке имени Ленинского комсомола.

Эпилог

Бывший следователь Сорокинской полиции Кулешов был схвачен и повторил ранее пущенный слух о том, что Виктор Третьякевич под пытками выдал своих товарищей…

Далее пришёл в действие тот огромный механизм тоталитарного государства, который уничтожал или возвеличивал людей, в зависимости от своих надобностей.

Виктор официально был назван предателем, а комиссар организации, на примере которой собирались воспитывать целые поколения, конечно, не мог быть предателем.

На роль комиссара вполне подошла обаятельная фигура Кошевого. И именно с именем Олега и поныне ассоциируется маленький шахтёрский городок Краснодон.

Но об истинной роли Виктора вспоминали оставшиеся в живых молодогвардейцы: Василий Левашов, Жора Арутюнянц, Анатолий Лопухов и Радик Юркин. Об этом говорится и в книге Кима Костенко «Это было в Краснодоне». Дочь Михаила Третьякевича, Елена Михайловна издала книгу «Повесть о братьях Третьякевичах», где на примере архивных документов, говорится правда о Викторе…

Но каждый из них, погибших за свободу и будущее человечества, а не только Виктор, в равной степени достоин памяти.

* * *

Что вспомнят о «Молодой гвардии» наши правнуки, если даже сейчас далеко не каждый прохожий сможет ответить, кем был даже Ваня Земнухов, а я уж не говорю, например, о Лидии Андросовой или Коле Сумском…

Но, к счастью, полное забвение невозможно, иначе вообще ничего не будет.

Почему?

Да потому, что их жизнь и борьба за свободу и счастье — самое прекрасное в душе каждого Человека. И если это забудут люди, то для кого же будут сиять звёзды?

КОНЕЦ

© Copyright Щербинин Дмитрий Владимирович (dm_nazgul@yahoo.com)

Content

Дмитрий Владимирович Щербинин
Заре навстречу

От автора

Глава 1 Паньковский лес

Глава 2 Отец

Глава 3 Обстрел

Глава 4 Отступление

Глава 5 Неравный бой

Глава 6 Задание

Глава 7 Ворошиловград

Глава 8 В Краснодон

Глава 9 Серёжкино геройство

Глава 10 Воспламененные

Глава 11 Поджог

Глава 12 Первомайка

Глава 13 Новый друг

Глава 14 Парад

Глава 15 Соликовский

Глава 16 Диверсанты

Глава 17 Люба

Глава 18 Кандидаты

Глава 19 Вне

Глава 20 Создание

Глава 21 Побег

Глава 22 Мастерские

Глава 23 Смерть отца

Глава 24 Казнь

Глава 25 Месть

Глава 26 Осенний парк

Глава 27 Посёлок Краснодон

Глава 28 Любовь и война

Глава 29 Низкие души

Глава 30 Шура и Майя

Глава 31 Олежка

Глава 32 Моряк

Глава 33 Оружие

Глава 34 В канун…

Глава 35 Сквозь огненные дни

Глава 36 Ветер воет…

Глава 37 Предчувствия

Глава 38 Пачка

Глава 39 Новый год

Глава 40 Предательство

Глава 41 Аресты

Глава 42 Боевые товарищи

Глава 43 Ночь

Глава 44 Казни

Глава 45 Победа

Эпилог