Сара Маклейн

Манящая тайна

Посвящается Эрику, моему ласковому великану,

за чудесную заботу обо мне.

В память о Хелен, леди Лов — с любовью.

Темпл

Уайфон-Эбби, Девоншир

Ноябрь 1819 года

Он проснулся с раскалывающейся головой и восставшим естеством, но ничего необычного в этом не было. В конце концов, он больше пяти лет каждое утро просыпался примерно в таком же состоянии.

Уильям Хэрроу, маркиз Чапин, наследник герцогства Ламонт, был богат, знатен, красив и обладал множеством привилегий, — а молодой человек, обладающий столькими достоинствами, редко испытывает нехватку в женщинах и спиртном.

Так что и этим утром он ничуть не волновался. Зная (как известно всем опытным пьяницам), что раскалывающая голову боль к полудню пройдет, он собрался излечить второй недуг и, не открывая глаз, потянулся к женщине, наверняка лежавшей рядом.

Да только там никого не оказалось.

Вместо теплой, готовой ко всему плоти Уильям нащупал лишь холодную подушку.

Он открыл глаза. Яркое солнце Девоншира резко ударило по всем его чувствам, от чего боль в голове сделалась почти нестерпимой.

Он выругался, зажмурился, поспешно прикрыл глаза рукой (под веками все пылало алым) и сделал глубокий вдох.

Яркий солнечный свет — самый быстрый способ испортить утро.

«Может, оно и к лучшему, что вчерашняя женщина исчезла», — подумал маркиз. Хотя с воспоминанием о ее прелестных пышных грудях, гриве золотистых кудрей и чувственных губах нахлынула волна сожаления.

Да, роскошная женщина. А в постели… В постели она была… Хм… какова же она была в постели? Он никак не мог этого вспомнить.

Хотя вряд ли он настолько напился. Или все-таки — настолько?

Уильям прекрасно помнил, что она была высокая, вся в изгибах и округлостях — в точности такая, как все женщины, которые ему нравились. И она составляла ему, с его ростом и сложением (вечным его проклятием, когда дело доходило до женщин), достойную пару. Он частенько опасался, как бы не раздавить даму, и это ему совсем не нравилось.

А еще у нее была улыбка, вызывающая мысли о невинности и одновременно — о грехе. Она отказалась назвать ему свое имя. И отказалась узнать, как зовут его. То есть абсолютное совершенство.

А ее глаза… Он в жизни своей не видел таких глаз; один голубой, как летнее море, а второй — зеленоватый. Он долго вглядывался в эти огромные глаза, вглядывался, завороженный ими…

Они пробрались в дом через кухню и поднялись вверх по лестнице для слуг, а потом она налила ему порцию скотча… Вот и все, что он помнил.

Боже правый! Пора прекращать пить! Сразу же, как только закончится этот день. А сегодня придется выпить, чтобы пережить день свадьбы отца — день, когда Уильям обретет четвертую мачеху. Моложе всех предыдущих. Моложе его самого. И очень-очень богатую.

Впрочем, он не знаком с ней, с этим воплощением идеальной невесты. Он увидит ее только во время церемонии — как и трех предыдущих. А затем, как только фамильные сундуки будут опять набиты до отказа, он уедет. Вернется в Оксфорд, исполнив свой долг и сыграв роль преданного сына. Вернется к восхитительной жизни, какую ведут наследники герцогов! К жизни со спиртным и с женщинами, но без единой заботы.

Назад к жизни, которую он обожает!

Но сегодня вечером он окажет честь отцу, поприветствует свою новую мамочку и ради приличия притворится, что ему не все равно. И может быть, сыграв свою роль, он затем подыщет себе в саду игривую юную штучку и постарается вспомнить события прошедшей ночи.

Слава небесам за то, что существуют загородные поместья и венчания со множеством гостей. В мире нет ни единой женщины, которая могла бы устоять перед соблазном свадьбы, и поэтому Уильям испытывал большую тягу к священным узам брака. Ему сильно повезло, что у отца к этому талант.

Уильям ухмыльнулся и растянулся поперек кровати, откинув руку в сторону, на прохладные льняные простыни.

Нет, на холодные льняные простыни. Холодные… и сырые льняные простыни.

— Что за чертовщина? — пробормотал Уильям и открыл глаза. И только сейчас сообразил, что это — не его комната.

И не его кровать.

А красное липкое пятно на простыне, в которое он угодил пальцами… Это вовсе не его кровь.

Прежде чем он успел произнести хоть слово или шевельнуться, прежде чем успел хоть что-нибудь понять, дверь в странную спальню отворилась и вошла горничная — молоденькая и энергичная.

И в тот же миг в голове Уильяма промелькнули мысли о том, что… Впрочем, нет — ничего не промелькнуло. Казалось, он знал только одно: сейчас он разрушит жизнь этой девушки. Да-да, он знал, без тени сомнения, что она больше никогда не сможет спокойно распахнуть дверь, или застелить постель, или подставить лицо такому редкому в Девоншире утреннему зимнему солнцу, не вспоминая этот миг. Миг, который он, Уильям, отменить был не в состоянии.

Он молчал, когда она его заметила, молчал, когда она словно примерзла к месту, молчал, когда она мертвенно побледнела, а ее карие глаза (забавно, что он заметил их цвет) широко распахнулись, — вероятно, от ужаса.

Молчал он и тогда, когда она открыла рот и завизжала. На ее месте он наверняка сделал бы то же самое.

И лишь после того как смолк этот душераздирающий вопль, заставивший кинуться сюда бегом слуг и горничных, Уильям, воспользовавшись минутной тишиной, проговорил:

— Где я нахожусь?

Горничная, словно онемев, молча смотрела на него.

Уильям собрался встать с кровати, но тут же замер, сообразив, что нигде не видит своей одежды. Да, он лежал голый в чужой постели. К тому же был испачкан в крови.

Снова взглянув на горничную, Уильям в смущении проговорил:

— А чья это кровать?

— Мисс Лоув, — ответила горничная, и Уильям в ужасе замер.

Мисс Мары Лоув? Дочери богатого финансиста с таким огромным приданым, что смогла поймать в свои сети герцога?..

И эта мисс Мара Лоув вот-вот должна была стать герцогиней Ламонт, его очередной мачехой.

Глава 1

«Падший ангел»

Лондон

Двенадцать лет спустя

Есть особая красота в моменте, когда кость встречается с костью или же с плотью; она рождается в миг яростного соприкосновения кулака с челюстью, а также в тот миг, когда кулак глубоко вонзается в живот и из груди человека вырывается глухой стон. Те, кто получает наслаждение от этой красоты, — дерутся.

Впрочем, некоторые дерутся и ради удовольствия. Ради мгновения, когда соперник падает на пол в куче опилок — падает, лишившись силы, дыхания и чести.

Другие же дерутся ради славы. Ради мгновения, когда победитель, покрытый потом, пылью и кровью, возвышается над своим побитым противником.

Есть и такие, которые дерутся ради власти и богатых трофеев.

Но герцог Ламонт, в самых темных уголках Лондона известный как Темпл, дрался ради покоя.

Он дрался ради минуты, когда не остается ничего, кроме мышц и костей, движения и силы, ловкости и ложных ударов. Ради того, как животные инстинкты отрезают внешний мир, заглушают рев толпы и воспоминания, оставляя только дыхание и собственную мощь.

Он дрался, потому что все эти двенадцать лет только на ринге познавал правду о себе и о мире.

Физическая сила чиста. Все остальное — запятнано. И осознание этого делало его лучше.

Непобежденный никем в Лондоне (а многие бились об заклад, что и в Европе), именно Темпл, обмотав костяшки пальцев полосками ткани, каждый вечер стоял на ринге, и его едва зажившие раны готовы были снова кровоточить. Там, на ринге, он смотрел в лицо своим противникам (каждый вечер новому), и каждый из них верил, что сможет взять над Темплом верх.

Каждый считал, что он-то и есть тот человек, который побьет великого и непобедимого Темпла, заставит его рухнуть на пол самого большого помещения в самом престижном игорном доме Лондона.

Могучее притяжение «Падшего ангела» основывалось на десятках тысячах фунтов, что проигрывались здесь ежевечерне, а также — на пороках и грехах, взывавших к Мейфэру на закате солнца, взывавших к мужчинам, титулованным и богатым, к тем из них, кто имел слабость к стуку костей, шелесту карт на зеленом сукне и к вращению колеса рулетки.

А когда они теряли все в сверкающих великолепных комнатах наверху, последним их прибежищем становилось помещение, скрывавшееся внизу. Ринг. Преисподняя, где правил Темпл.

Основатели «Ангела» создали единственный путь спасения для этих людей. Путь для тех, кто, проиграв свое состояние в казино, мог вновь его обрести. Подравшись с Темплом и победив, но, разумеется, ничего подобного никогда не случалось. Темпл дрался двенадцать лет — сначала, чтобы выжить в темных переулках, заполненных темными личностями, а затем — в паршивых клубах ради денег, власти и влияния.

Он дрался ради всего того, что было ему обещано.

Всего того, для чего он родился.

«Всего того, что я утратил за одну-единственную незабываемую ночь», — так говорил он себе.

Эта мысль прокралась в ритм боя, и на какой-то миг тело его тяжело обмякло, а противник (в половину роста Темпла и в треть его силы) нанес ему удар в челюсть, мощный и удачный. Зубы Темпла лязгнули, а из глаз посыпались искры. От неожиданности он отлетел назад; боль и злость мгновенно вытеснили дурацкую мысль, стоило ему наткнуться на торжествующий взгляд своего безымянного противника.

Нет, не безымянного. Разумеется, у него было имя, но Темпл редко называл их по именам. Люди для него являлись всего лишь средством для достижения цели.

Как и он для них.

Секунду спустя он восстановил равновесие, сделал ложный выпад влево, затем вправо, прекрасно зная, что руки у него на полфута длиннее, чем у соперника, и чувствуя, что тот уже окончательно выдохся.

Но этому человеку было за что сражаться: сорок тысяч фунтов и поместье в Эссексе; ферма в Уэльсе, где выращивались лучшие скаковые лошади в Британии; полдюжины картин известного голландского художника; приданое маленькой дочери; образование сына — все это утеряно за игорными столами наверху. И все стояло на кону тут, внизу.

Темпл посмотрел в глаза противнику и увидел в них отчаяние. А также ненависть. Ненависть к клубу, ставшему причиной его падения, ненависть к людям, управлявшим им, а более всего — к Темплу, центуриону, охраняющему сокровища, украденные из карманов порядочных благородных джентльменов.

Только благодаря таким мыслям эти неудачники и могли спать по ночам.

Словно вина «Ангела» в том, что развязанные кошельки и неудачно брошенные кости составляют гибельную комбинацию.

Словно это вина Темпла.

Но именно ненависть их и губит. Бесполезное чувство, рожденное из смеси страха и надежды. Они не знают, в чем тут фокус, не знают правды. Не знают, что те, кто сражается за что-то, обречены на проигрыш. Пора, пожалуй, избавить этого красавца от всех его несчастий.

Какофония криков вокруг ринга достигла апогея, когда Темпл пошел в наступление и его противник полетел на усыпанный опилками пол. Если до этого он просто играл с бедолагой, то теперь его кулаки наносили решительные, безжалостные удары. В скулу. В челюсть. В торс.

Поднявшись, соперник все отступал к канатам, огораживающим ринг, и наконец уперся в них спиной. Темпл продолжал атаковать, в глубине души жалея бедолагу, надеявшегося победить. Надеявшегося на то, что сможет одолеть Темпла. Сможет взять верх над «Ангелом».

Последний удар вышиб из того все силы, и Темпл увидел, как противник рухнул к его ногам. Вопли толпы, жаждавшей крови, сделались оглушающими.

А Темпл, тяжело дыша, ждал, когда его противник пошевелится и встанет на ноги для второго раунда, чтобы получить еще один шанс.

Но тот лежал неподвижно, прикрыв руками голову.

«Умно, — подумал Темпл. — Этот поступает умнее, чем большинство остальных».

Темпл повернулся, встретился взглядом с судьей на ринге и в безмолвном вопросе дернул подбородком.

Взгляд пожилого человека скользнул по неподвижному телу у ног Темпла. После чего он поднял палец и указал на красный флажок в дальнем углу ринга — на флажок Темпла.

Толпа взревела.

Темпл же уставился в огромное зеркало, протянувшееся вдоль одной из стен зала. Он довольно долго всматривался в отражение собственных черных глаз, а затем повернулся к зеркалу спиной и стремительно шагнул к канатам, чтобы покинуть ринг.

Проталкиваясь сквозь толпу мужчин, заплативших кругленькую сумму, чтобы посмотреть матч, он не обращай внимания на ухмыляющихся, что-то весело орущих зрителей; их пальцы то и дело касались его потных рук и плеч, и этим они будут хвастаться долгие годы.

«Я прикоснулся к убийце и остался в живых!»

Вначале этот ритуал страшно злил его, со временем он начал им гордиться, а теперь…

Теперь все это ужасно надоело.

Он распахнул тяжелую стальную дверь, ведущую в его частные комнаты, и, не закрывая ее, начал разматывать льняные полоски с ноющих костяшек пальцев. Темпл не обернулся, когда дверь с грохотом захлопнулась. Он знал, что никто из зрителей не посмеет пойти за ним в его темное подземное святилище, во всяком случае — без приглашения.

В этой комнате, отделенной от общих помещений, было темно и тихо. Но Темпл прекрасно знал, что в зале у ринга большинство зрителей кинулись за своим выигрышем, а несколько человек помогали проигравшему подняться и звали хирурга, чтобы тот перевязал сломанные ребра и обработал ушибы. Он швырнул полоски ткани на пол, в темноте потянулся к ближайшей лампе и безошибочно зажег ее. Комната осветилась, и стал виден низкий дубовый стол, почти пустой, за исключением аккуратной стопки бумаг и резной шкатулки черного дерева.

Темпл стал разматывать повязку на другой руке, не отводя взгляда от бумаг, теперь уже не нужных. Совершенно не нужных.

Швырнув и вторую полоску на пол, Темпл пересек почти пустую комнату, взялся за кожаный ремень, приделанный к потолку, и повис на нем всем своим весом, растягивая мышцы рук, плеч и спины. В эту минуту во вторую дверь, находившуюся в дальнем конце комнаты, негромко постучали.

— Входи, — сказал Темпл, даже не обернувшись.

Дверь открылась и тут же закрылась.

— Еще один пал.

— Как всегда. — Темпл закончил растягиваться и повернулся.

Чейз, основатель «Падшего ангела», пересек комнату и сел на низкий деревянный стул.

— Хороший был бой.

— Разве? — Теперь все бои казались Темплу одинаковыми.

— Поразительно, что они по-прежнему думают, будто могут тебя победить, — сказал Чейз, откинувшись назад и вытянув перед собой длинные ноги. — Вроде пора бы уже понять, что это невозможно.

Темпл налил себе воды из графина.

— Очень трудно отказаться от надежды. Даже если это очень слабая надежда.

Как человек, так и не получивший шанса на надежду, Темпл знал это лучше других.

— Ты сломал Монтлейку три ребра.

Темпл с жадностью приложился к стакану, и по его подбородку потекла вода. Утолив жажду, он сказал:

— Ребра срастаются.

Чейз кивнул и, поерзав на стуле, осмотрелся.

— Знаешь, твой спартанский образ жизни — не самый удобный.

Темпл поставил стакан на стол.

— Тебя никто не просит тут засиживаться. Наверху у вас наверняка полно велюровых подушечек.

Чейз улыбнулся, смахнул с брюк кусочек корпии, затем положил на стол, рядом со стопкой документов, еще один лист бумаги — список вызовов на завтрашний и послезавтрашний вечера. Никогда не заканчивающийся список неудачников, желающих подраться за свое состояние.

Темпл негромко вздохнул. Ему не хотелось думать о следующем бое. Думалось только о горячей воде и мягкой постели. Он дернул шнур звонка, требуя наполнить ванну. Затем взглянул на бумагу, лежавшую достаточно близко, чтобы увидеть с полдюжины имен, но слишком далеко, чтобы прочитать их.

— Лоув снова тебя вызывает, — сказал Чейз.

Что ж, этого следовало ожидать — Кристофер Лоув уже двенадцать раз бросал ему вызов.

— Нет. — Темпл покачал головой. Тот же ответ он давал предыдущие одиннадцать раз. — И тебе не следовало бы приносить это сюда.

— Почему? Разве мальчику нельзя дать такой же шанс, что и всем прочим?

Темпл посмотрел другу прямо в глаза:

— Ты кровожадный ублюдок.

Чейз рассмеялся:

— К великому сожалению моих родственников, я не ублюдок, а вполне законнорожденный.

— Но кровожадный.

— Просто люблю жаркие бои. — Чейз пожал плечами. — Ведь Лоув потерял тысячи.

— Да мне плевать, даже если он потерял драгоценности из королевской казны. Я с ним драться не буду.

— Темпл…

— Нет, послушай меня. Так вот, когда мы договаривались и когда я согласился присоединиться к «Ангелу», мы решили, что бои — мое личное дело. Ведь так?

Чейз медлил с ответом, а Темпл повторил:

— Ведь так?

— Да.

— И я решил, что не буду драться с Лоувом. — Темпл помолчал и добавил: — Он ведь даже не член клуба.

— Зато он член «Рыцаря». Теперь им предоставляются те же права, что и любому члену «Ангела».

— Да будь оно все проклято, — проворчал Темпл. — Если бы не Кросс и его идиотские решения…

— У него были на то причины, — перебил Чейз.

— Да избавит нас Господь от влюбленных мужчин!

— Вот-вот, — закивал Чейз. — Тем не менее у нас появился еще один игорный ад, а Лоув ему задолжал. И он имеет право на матч, если просит об этом.

— Каким образом этот мальчишка проиграл тысячи? — осведомился Темпл, с отвращением слыша в своем голосе досаду. — Ведь все, к чему прикасался его отец, превращалось в золото!

«Именно поэтому сестра Лоува казалась такой привлекательной невестой».

Омерзительная мысль! А также воспоминания, явившиеся вместе с ней.

Чейз пожал плечами.

— Удача отворачивается быстро. — Это и была та истина, на которой все они наживались.

Темпл выругался и заявил:

— Я не буду с ним драться. Избавьтесь от него.

Глядя ему в глаза, Чейз тихо сказал:

— Нет никаких доказательств, что ты ее убил.

— И нет никаких доказательств, что я этого не сделал, — с невозмутимым видом ответил Темпл.

— Могу держать пари на все, что у меня есть, — ты этого не делал.

— Но ты же не знаешь правды… — Темпл и сам ее не знал.

— Зато я знаю тебя, — сказал Чейз.

Нет, никто его не знал по-настоящему.

— Я уже говорил, что не буду с ним драться. И я не желаю говорить об этом снова и снова. А если хочешь, чтобы мальчишка подрался, — дерись с ним сам.

Он ждал возражений Чейза, но не дождался.

— Что ж, Лондону это понравится. — Основатель «Ангела» встал, взял со стола список следующих матчей и стопку бумаг, лежавшую там еще до боя. — Отнести это для записи в бухгалтерские книги?

Темпл покачал головой:

— Нет, я сам этим займусь.

Чейз поморщился и пробормотал:

— Зачем тебе вообще понадобились эти документы?

Темпл взял у друга бумаги, где четким почерком были перечислены долги Монтлейка. Сотня фунтов здесь, тысяча там, дюжина акров земли. И еще сто акров, также дом, лошади, карета…

Пожав плечами, Темпл проговорил:

— Он ведь мог победить.

Чейз приподнял светлые брови.

— Мог?

— Да, мог, но не победил. — Темпл положил отчет на обшарпанный дубовый стол. — На эти бои они ставят все. Даже я не могу не признать значительность их потерь.

— И все-таки ты побеждаешь.

Да, конечно. Но он хорошо понимал тех, кто потерял все. Понимал, каково это, когда жизнь переворачивается в одно мгновение только из-за того, что ты сделал неверный выбор. Переворачивается из-за поступка, который не следовало совершать.

Хотя, конечно, имелись различия. Люди, выходившие на ринг, помнили, как делали свой выбор. А он, Темпл, не помнил. Впрочем, это не имело никакого значения.

Тут над дверью зазвенел колокольчик, возвещавший, что ванну наполнили, и это вернуло его в настоящее.

— В любом случае они заслуживают своих проигрышей, — заявил Темпл.

Чейз захохотал, и в этой тихой комнате его смех показался особенно громким.

— Ты так уверен в себе? Но может случиться, что в один прекрасный день ты не победишь с такой легкостью.

Темпл потянулся за полотенцем и обмотал тонкий турецкий хлопок вокруг шеи.

— Зловещие предсказания, — пробормотал он, направившись в ванную комнату. — Да-да, зловещие… и чудесные.

Улицы к востоку от Темпл-бара оставались оживленными всю ночь и кишели отбросами Лондона — ворами, проститутками и головорезами, выбравшимися из своих дневных укрытий в шальную тьму. Процветавшими в ней, наслаждавшимися ею, ждавшими ее с нетерпением. И сейчас они обходили свою территорию, куда не осмеливались заходить приличные люди, опасавшиеся столкнуться с изнанкой жизни — то есть с той жизнью, о которой им хотелось знать как можно меньше. И о которой Темпл знал абсолютно все.

Все, чем он был, все, чем он стал, все, чем он когда-нибудь будет, — все сошлось здесь, в этом месте, изобилующем спиртным и шлюхами. Идеальном месте для человека, желающего раствориться в ночи, исчезнуть, стать невидимкой.

Разумеется, хозяева ночи его видели. Видели все эти годы, с той самой минуты, как двенадцать лет назад он появился тут, такой юный… От него разило страхом и яростью, и у него не было ничего, кроме огромных кулаков. К тому же его постоянно преследовали шепотки, слухи о нем. Сначала Темпл притворялся, что не слышит этого слова, но годы шли, и в конце концов он с радостью принял его, а это звание стало для него почетным.

Убийца!

Они следили за ним, но подходить близко не решались, ведь он — герцог-убийца. И он постоянно ловил их любопытные взгляды — мол, с чего бы этот аристократишка, рожденный как положено, в законном браке и даже не с серебряной, а с бриллиантовой ложкой во рту, вдруг стал убийцей? Что за губительные, мрачные тайны так надежно хранят эти богатеи, прикрывая их шелками, драгоценностями и звонкой монетой?

Темпл подарил надежду самым темным личностям Лондона. Позволил им поверить, что их жизнь в сырости, грязи и саже не так уж и отличается от жизни тех, кто там, наверху. «Что ж, если герцог-убийца мог пасть так низко, — читал он в их скрытых взглядах, — то и мы можем подняться наверх». И в этой их робкой надежде крылась опасность. Опасность для него, Темпла.

Он завернул за угол, оставив позади огни и шум Лонг-Акра, и углубился в темнейшие улицы, на которых провел большую часть своей взрослой жизни.

Привычка и инстинкт заставили его шагать бесшумно. Он знал, что именно на этом отрезке пути, на последних ста ярдах, оставшихся до его городского дома, черпали отвагу те, кто скрывался во тьме. И ничего удивительного, что сейчас его тоже преследовали. Такое случалось и раньше. Люди отчаивались настолько, что пытались напасть на него, воспользовавшись ножами и дубинками, в надежде, что один-единственный точно нанесенный удар надолго оглушит его, что позволило бы из кармана вытащить кошелек.

А если удар уложит его навсегда, — что ж, так тому и быть. В конце концов, таковы обычаи улицы.

Он сталкивался с ними и раньше. И дрался, выбивая зубы и заливая кровью булыжники Ньюгейта со свирепостью, которую не проявлял на ринге «Падшего ангела». Дрался и неизменно побеждал. Всегда побеждал.

И все равно то и дело появлялся какой-нибудь новый отчаявшийся грешник, который кидался за ним вслед, принимая превосходную шерсть его сюртука за слабость.

Темпл пошел медленнее, прислушиваясь к шагам за спиной — к шагам, явно отличавшимся от обычных. Им не хватало пьяной тяжести и ошибочной самоуверенности. И еще в них было нечто…

Преследователь почти догнал его, когда он наконец сообразил, в чем дело. А ведь следовало догадаться раньше. Следовало сразу же понять, что это — не преследователь, а преследовательница. Как странно… Ведь за все годы, что его выслеживали в этих темных переулках, за все годы, что он вонзал свои кулаки в чужаков, на него ни разу не нападали женщины.

Он решил дождаться, когда она подойдет совсем близко.

По мере приближения ее шаги становились все неувереннее, а Темпл мысленно отсчитывал время, шагая размашисто, но неторопливо. Он прекрасно понимал, что в любую секунду мог повернуться и устранить угрозу, однако же…

Следовало признать, что он был очень удивлен, пожалуй, даже заинтригован.

Она приблизилась настолько, что он уже слышал, как она дышала. Дышала же быстро, словно задыхалась, — явный признак напряженности и страха. И казалось, что именно она сейчас была жертвой. «Что же, может, так и есть», — промелькнуло у Темпла.

Вот их уже разделяет только ярд. Фут. Шесть дюймов.

Темпл резко повернулся, схватил ее за запястья и привлек к себе. Он тотчас же уловил исходивший от нее запах лимона. А также заметил, что на ней не было перчаток.

Незнакомка же ахнула, на долю секунды замерла, а потом попыталась вырваться. Сообразив, что он держит ее крепко, она начала сопротивляться всерьез. И оказалось, гораздо сильнее, чем Темпл мог ожидать. Причем она не кричала, не визжала, просто пыталась высвободиться, действуя при этом намного умнее, чем большинство мужчин, с которыми он дрался на ринге.

Но Темпл, конечно, был гораздо сильнее, поэтому легко удерживал ее. Наконец она сдалась, и Темпл даже пожалел об этом. А незнакомка, осознавшая всю бесплодность своих усилий, подняла к нему лицо и тихо сказала:

— Отпустите меня.

И что-то такое прозвучало в ее словах — какая-то спокойная и неожиданная искренность, — что он едва не подчинился. Едва не отпустил ее, едва не позволил ей сбежать.

Но Темпла уже давно так не интриговали, поэтому он ловко перехватил оба запястья женщины одной рукой, а другой быстро прощупал ее плащ в поисках оружия. Пальцы его сомкнулись на рукоятке ножа, спрятанного глубоко в складках плаща. Темпл вытащил его и пробормотал:

— Отпустить?.. Это вряд ли…

— Отдайте! — воскликнула женщина.

Но Темпл отодвинул нож подальше и заявил:

— Мне не нравятся ночные встречи с вооруженными людьми.

— Я не вооружена.

— Неужели? — Темпл усмехнулся.

Женщина выругалась и пробурчала:

— Да, конечно, я вооружена. Но сейчас глухая ночь. Сейчас любой, у кого есть хоть чуть-чуть здравого смысла, вооружится. Однако убивать вас я не собиралась.

Темпл снова усмехнулся:

— Я должен поверить тебе на слово?

— Если бы я захотела, нож бы уже торчал из вашей спины, — выпалила незнакомка.

Темпл мысленно проклял ночную тьму и ее тайны. Ему очень хотелось рассмотреть лицо этой женщины.

— Что тебе нужно? — негромко спросил он, пряча нож в свой сапог. — Мои карманы? Могла бы выбрать добычу попроще.

Впрочем, он ничуть не жалел, что она выбрала именно его. Она ему нравилась. И понравилась еще больше, когда ответила:

— Мне нужны вы.

Она сказала это без запинки, значит — сказала правду.

— Но ты не потаскушка, — заметил Темпл, и это не прозвучало вопросом.

Да, было совершенно ясно, что перед ним не шлюха. Услышав его слова, она замерла, а затем постаралась отодвинуться подальше — словно ей были неприятны прикосновения мужчины. Его, Темпла, прикосновения.

Пытаясь высвободиться, она пробормотала:

— А что, людям только этого от вас и нужно? Ваш кошелек или ваш…

Она в смущении осеклась, и Темпл с трудом удержался от смеха. Да, это совершенно точно не проститутка.

— Обычно женщинам достаточно именно этих двух вещей. — Он всматривался в ее лицо, жалея, что рядом нет фонаря. Или света из окошка. — Ну, хорошо, милашка, если дело не в моем кошельке или моем… — Он нарочно сделал паузу, наслаждаясь тем, что она затаила дыхание. — Если дело и не в моей доблести, — то в чем же?

Она сделала глубокий вдох — словно собиралась поведать что-то очень для нее важное. А Темпл ждал, едва осознавая, что задерживает дыхание.

— Я хочу бросить вам вызов.

Темпл отпустил ее и повернулся, чтобы уйти. Он испытывал раздражение, досаду и — в немалой степени — разочарование. Выходит, он не нужен ей как мужчина. Он для нее — всего лишь средство для достижения цели, как и для всех остальных.

Женщина кинулась за ним следом, стуча башмаками по булыжникам.

— Погодите!

Темпл не остановился.

— Ваша светлость!.. — Он невольно вздрогнул при этих словах. — Погодите минутку! Пожалуйста!

Должно быть, последнее слово — не так часто герцог-убийца его слышал — заставило его остановиться.

— Я не дерусь с женщинами, — заявил Темпл. — И мне плевать, кто твой любовник. Скажи ему, пусть вспомнит, что он мужчина, и придет ко мне сам.

— Он не знает, что я здесь.

— Лучше б ты ему об этом сказала. Возможно, он не позволил бы тебе принять поспешное и необдуманное решение. И ты тогда не оказалась бы глухой ночью в темном переулке, наедине с человеком, которого некоторые считают чуть не самым опасным преступником в Британии.

— Я в это не верю.

Что-то всколыхнулось в его душе от ее слов. От ее искренности. И ему вдруг захотелось снова схватить ее… и отвести к себе домой. Слишком давно женщины его так не удивляли, не заинтриговывали…

Но Темпл тут же образумился.

— Лучше тебе в это поверить.

— Чепуха! Все рассказы про вас — чепуха. С самого начала.

Он прищурился, глядя на нее.

— Иди домой и найди себе мужчину, который сможет уберечь тебя от самой себя, потому что…

— Мой брат проиграл очень много денег, — перебила она. Казалось, что в темноте слова эти прозвучали особенно отчетливо. Причем чувствовалось, что она получила неплохое образование. Впрочем, ее произношение Темпла не интересовало. И сама она тоже.

— Я не дерусь с женщинами. — В словах этих было какое-то успокоение. Как в напоминании о том, что он не причинил зла ни одной женщине. Ни одной другой женщине. — А твой брат, похоже, умнее многих. Потому что мужчинам я не проигрываю никогда.

— Все равно я хочу вернуть деньги.

— Я хочу много такого, чего никогда не получу, — отрезал Темпл.

— Знаю. Поэтому я и здесь. Чтобы дать вам это. — Что-то особенное было в ее словах. Но что именно? Темпла одолевало любопытство, и он ждал продолжения. Следующие ее слова оказались настоящим ударом. — Я хочу предложить товар.

— Значит, ты все-таки потаскушка? — Он намеренно пытался оскорбить ее. Но безуспешно. Она негромко рассмеялась в темноте, и этот ее смех еще больше заинтриговал Темпла.

— Нет, не такой товар. Кроме того, меня вы не захотите и вполовину так сильно, как то, что я могу предложить.

В сказанном прозвучал вызов, и Темплу невыносимо захотелось принять его. Потому что в словах этой глупой и отважной женщины было что-то такое… Проклятие, что же именно? И что за «товар» она предлагала?

Он сделал к ней шаг, и его тотчас обволокло ее чудесным запахом. Темпл взял ее за плечи и прижал к груди.

— Должен признаться, мне всегда нравилось сочетание красоты и дерзости, — прошептал он ей в ухо, с удовольствием ощущая, как она затаила дыхание. — Может быть, мы все-таки заключим сделку?

— О моем теле речь не идет.

Жаль. Она чертовски бесстыдна, и одна ночь с ней могла бы дать ей все, чего она добивалась.

— В таком случае… Что же заставляет тебя думать, что меня заинтересует сделка с тобой?

Она поколебалась. Секунду. Нет, меньше. И выпалила:

— Потому что вам нужно то, что я предлагаю.

— Я богат как Крез, милашка. И если ты не предлагаешь мне себя, то меня не интересует все остальное. Все остальное я могу получить и сам.

Он снова повернул к дому, но успел сделать лишь несколько шагов, когда она крикнула:

— Даже полное оправдание?!

Темпл замер.

Оправдание…

Сколько раз он мысленно произносил это слово? Сколько раз он пробовал произнести его вслух — негромко, очень тихо, лежа бессонными ночами в постели, когда лишь чувство вины и гнев составляли ему компанию?

Оправдание…

Это слово вспыхнуло в нем, и потребовалось время, чтобы разобраться в своих чувствах. «Она опасна, — промелькнуло у него. — Нужно уходить».

И все-таки…

Темпл метнулся к ней и сильной рукой сжал ее запястья. Не обратив внимания на ее резкий вдох, он потащил незнакомку по улице, к пятну света от лампы, горевшей на крыльце его дома.

Подняв обтянутую перчаткой руку к ее лицу, он повернул его к свету и всмотрелся. Кожа женщины покраснела от холодного ночного воздуха, а ясные глаза были широко распахнуты и полны искренности. Причем глаза эти — один голубой, другой зеленый.

Слишком необычно.

Слишком памятно.

Она попыталась вырваться, но Темпл еще сильнее сжал ее подбородок.

— Кто твой брат? — спросил он.

Она судорожно сглотнула. Он ощутил это не только рукой, но и всем телом. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем прозвучал ответ:

— Кристофер Лоув.

Имя это словно огнем обожгло. Темпл мгновенно отпустил ее и в ужасе отпрянул.

Оправдание…

Он помотал головой и прохрипел:

— Так ты… — Темпл замолчал. А она зажмурилась, не в силах встретиться с ним взглядом. Нет! Этого не может быть! — Посмотри на меня.

Тут она выпрямилась и пристально посмотрела ему в глаза.

«Господи!» — мысленно воскликнул Темпл.

— Говори. Кто ты?

— Я Мара Лоув.

Но этого не может быть.

— Ты мертва.

Она покачала головой, и ее золотисто-каштановые волосы в пятне света вспыхнули красным.

— Я жива.

Все в нем словно оцепенело. Все то, что бурлило столько лет. А затем все взревело, как сама преисподняя.

Он повернулся к двери, чтобы отпереть ее, чтобы сделать хоть что-нибудь, — лишь бы сдержать гнев. Замки один за другим поддавались его рывкам, щелкая и лязгая.

— Так как же, ваша светлость?

Эти слова вернули его к действительности. Ваша светлость… Титул, для которого он был рожден. Теперь этот титул наконец-то принадлежал ему. Он стал подарком от той, которая его отняла. Его светлость, герцог Ламонт…

Темпл широко распахнул дверь и повернулся лицом к женщине, изменившей его жизнь. Разрушившей его жизнь.

— Значит… Мара Лоув? — Имя это прозвучало так, словно выплыло из далеких глубин истории.

Она кивнула:

— Да, совершенно верно.

Темпл коротко резко хохотнул — только на это он сейчас был способен. Мара в замешательстве взглянула на него, и он, насмешливо поклонившись ей, проговорил:

— Мои извинения. Видите ли, не каждый день убийца встречает свою жертву.

Она вскинула подбородок.

— Вы меня не убивали! — Она произнесла это тихо, решительно и отважно — этой отвагой он мог бы восхититься. Эту отвагу ему следовало бы возненавидеть.

Значит, он ее не убивал? О Боже, какое облегчение!

Так… Но черт побери, что же тогда произошло?

Темпл шагнул в сторону и указал в темный коридор за дверью.

— Входите. — Это была не просьба.

Мара колебалась, и в какой-то миг ему показалось, что она убежит.

Не убежала, глупая девчонка. Хотя ей следовало убежать.

Она протиснулась мимо него, задев юбками его сапоги, и это прикосновение напомнило ему, что она — из плоти и крови, что она жива и теперь принадлежит ему.

Глава 2

Когда дверь захлопнулась и лязг замков подчеркнул тишину этого темного дома, Мара вдруг подумала, что совершила величайшую ошибку в своей жизни. А это кое о чем говорило, — если учесть, что через две недели после своего шестнадцатилетия она сбежала из-под венца и при этом подвела сына своего жениха под ложное обвинение в убийстве.

Его сына, который теперь наверняка подумывал: не превратить ли это ложное обвинение в правду?

Его сына, имевшего полное право впасть в ярость.

Его сына, рядом с которым она сейчас стояла в неприятно узком коридоре. Наедине. Глухой ночью.

И сердце Мары в этом замкнутом пространстве бешено колотилось. Казалось, каждая клеточка ее тела вопила: «Беги!»

Но бежать она не могла. Брат сделал побег невозможным. Колесо судьбы повернулось. Ее сюда привело отчаяние. Настало время встретиться лицом к лицу с прошлым. Встретиться лицом к лицу… с ним.

Собравшись с силами, она повернулась, стараясь не обращать внимания на то, как его огромная фигура — он был выше и шире любого известного ей мужчины — нависает над ней в темноте, перекрывая выход.

Он сделал шаг вперед, протиснулся мимо нее и начал подниматься по лестнице.

Мара колебалась. Она кинула взгляд на дверь. Может, снова исчезнуть, снова изгнать Мару Лоув? Однажды ей уже удалось затеряться. Почему бы не проделать это еще раз?

Да, можно сбежать. И в результате потерять все, что у нее есть. Все, ради чего она так тяжко трудилась.

— Вы не пробежите и десяти ярдов, как я вас поймаю, — сказал он, словно прочитав ее мысли.

Ну вот, еще и это…

Она подняла глаза — он наблюдал за ней сверху, и в первый раз за этот вечер на его лицо падал свет. Двенадцать лет изменили его — и не самым банальным образом. Из восемнадцатилетнего мальчишки он превратился в тридцатилетнего мужчину Нежная, безупречно гладкая кожа исчезла, сменившись обветренной угловатостью, покрытой темной щетиной. Более того, в глазах не осталось и намека на смех, искрившийся в них той ночью, целую жизнь назад. Они остались черными как ночь, но теперь в них скрывались мрачные тайны.

Конечно, он поймает ее, если она побежит. Но ведь ради этого она и пришла сюда, верно? Пришла, чтобы быть пойманной. Чтобы разоблачить себя. Заявить, что она — Мара Лоув.

Прошло уже много лет с тех пор, как она называла себя этим именем. С той минуты, когда она ушла той ночью, она звалась Маргарет Макинтайр. Но сейчас снова стала Марой, и это была единственная возможность спасти то, что только и имело для нее значение.

Да, у нее не было выбора — пришлось снова стать Марой.

Эта мысль заставила ее стремительно взлететь наверх, в комнату, являвшуюся отчасти библиотекой, отчасти кабинетом — то есть в комнату исключительно мужскую. Он уже зажигал свечи, и золотистое свечение заливало мебель с обивкой мрачных темных тонов.

Когда Мара вошла, хозяин присел на корточки, чтобы развести огонь в камине. Это выглядело совершенно неуместно — герцог, сам разжигающий огонь. Не удержавшись, она спросила:

— У вас нет слуг?

— По утрам приходит женщина убираться, — ответил он, выпрямившись.

— И больше никого?

— Никого.

— Почему?

— Никто не хочет ночевать в одном доме с герцогом-убийцей. — В его голосе не было ни гнева, ни печали. Была только констатация факта.

Он налил себе порцию скотча, но ей не предложил. Не предложил и сесть, хотя сам опустился в большое кожаное кресло. Сделав глоток янтарной жидкости, он положил щиколотку на колено, небрежно опустил стакан и уставился на нее — черные глаза наблюдали, всматривались, видели все.

Она скрестила на груди руки, пытаясь унять дрожь, и смело посмотрела ему в глаза. В эту игру могли играть двое, тем более эти двое, обладавшие сильной волей.

«А ведь я сама выбрала эту жизнь, — промелькнуло у нее. — Я решила все изменить, а он оказался жертвой моего детского, моего идиотского плана. Как жаль…»

И это была правда. Она действительно не собиралась делать так, чтобы тот очаровательный юноша — сплошные мускулы, грация и неизменная улыбка на губах — пострадал из-за ее побега.

Но она не попыталась его спасти.

Мара отмахнулась от этой мысли. Слишком поздно приносить извинения. Она сама постелила себе постель, так что придется в ней спать.

Он сделал еще один глоток и чуть прикрыл глаза — словно она могла не заметить его изучающего взгляда. Словно не ощущала его даже кончиками пальцев на ногах.

И было ясно: он первый не заговорит. Значит, начать разговор придется ей. Проигрышный ход.

Ну нет, она ему не проиграет.

И Мара ждала, стараясь не суетиться. Стараясь не выскакивать из кожи каждый раз, как в камине начинали трещать дрова. Стараясь не сойти с ума под тяжестью этого молчания.

Очевидно, он тоже не собирался проигрывать. Она прищурилась, глядя на него. И подождала еще немного. Когда же тишина стала невыносимой, выпалила:

— Мне так же не нравится находиться здесь, как вам — меня видеть.

На мгновение сказанное ею обратило его в каменное изваяние, и Мара прикусила язык, боясь сказать еще что-нибудь. Боясь сделать еще хуже.

Но он вдруг снова засмеялся. Засмеялся так же, как раньше, на улице, — то есть совершенно безрадостно, так что смех его походил скорее на болезненный стон.

— Поразительно… До этой минуты я и в самом деле верил в возможность того, что вы оказались такой же жертвой рока, как и я.

— Разве не все мы жертвы рока?

— Да, конечно, все. И она, Мара, в том числе. Разумеется, она была добровольной участницей всего, что происходило в течение всех этих лет, однако… Знай она, как это ее изменит, она бы, наверное…

Нет, не стоит врать себе. Она бы все равно поступила точно так же. Тогда у нее не было выбора. Как нет его и сейчас.

Существуют мгновения, полностью меняющие жизнь. И дороги без распутий тоже существуют.

— Но вы живы и прекрасно себя чувствуете, мисс Лоув, — заметил Темпл.

Мара вскинула подбородок, услышав в его голосе обвинение.

— Вы тоже, ваша светлость.

Он поморщился.

— А вот это спорно. — Темпл откинулся на спинку кресла. — И подвел меня под удар не рок, а вы.

Когда он схватил ее за руки на улице, еще не зная, кто она такая, в его голосе слышалась теплота. И даже намек на сострадание. Она тогда невольно потянулась к нему, хотя и знала, что это глупо.

Но теперь эта теплота исчезла, сменившись холодным спокойствием — спокойствием, которым ее не одурачить. Спокойствием, за которым (можно держать пари на что угодно) скрывался настоящий шторм.

— Я вас под удар не подводила. — Да, это факт, хотя и не вся правда.

Он даже глазом не моргнул.

— Лгунья до мозга костей — вот кто вы такая.

Она снова вскинула подбородок.

— Я никогда в жизни не врала!

— Но вы заставили всех поверить в вашу смерть.

— Люди верят в то, во что им хочется.

Его черные глаза прищурились.

— Вы исчезли, и люди сделали соответствующие выводы.

Его свободная рука (в другой он с нарочитой небрежностью держал стакан с виски) выдавала его гнев — пальцы то и дело подергивались. Она замечала такое и за уличными мальчишками — всегда что-то выдавало их досаду, их злость. Однако сейчас перед ней был вовсе не мальчишка, и, следовательно…

Мара невольно вздохнула. Сейчас ей снова захотелось сбежать отсюда, сбежать от сделанного ею выбора. От выбора, который должен был спасти выстроенную ею жизнь, одновременно разорвав ее на кусочки. Выбора, заставившего ее посмотреть в лицо прошлому и отдать свое будущее в руки этого мужчины.

Мара по-прежнему смотрела, как подергивались его пальцы.

«Я не хотела, чтобы вы пострадали». Ей хотелось произнести эти слова вслух, но она знала, что он ей не поверит. Кроме того, знала она и другое: сейчас речь шла о ее будущем, а ключ — у него в руках.

— Да, я исчезла, и это уже нельзя изменить. Но сейчас я здесь.

— Наконец-то мы добрались до главного. Зачем?

Зачем?.. О, причин великое множество и…

Мара отбросила эту мысль. Нет, причина была только одна. И только она имела значение.

— Деньги. — Это была правда. И одновременно ложь.

Брови Темпла взлетели на лоб.

— Признаюсь, я не ожидал такой честности.

Она легонько пожала плечом.

— Я считаю, что ложь все слишком усложняет.

Он шумно выдохнул.

— Вы здесь, чтобы просить за брата?

Она проигнорировала гнев этих слов.

— Да.

— Ваш брат по уши в долгах.

И это — ее, Мары, деньги.

— Я уже говорила, что вы можете это изменить.

— Могу — не значит сделаю.

Мара глубоко вздохнула и кинулась в битву.

— Я знаю, что он не сможет вас одолеть. Знаю, что бой с великим Темплом — это безумие. Что вы всегда побеждаете. Должно быть, поэтому вы и не приняли ни одного из его вызовов. Честно говоря, я этому рада. Вы дали мне шанс на переговоры.

Трудно поверить, что его черные глаза могли стать еще темнее. Но именно так и произошло.

— Вы поддерживаете с ним отношения?

Она замерла, пытаясь обдумать ответ. И вдруг невольно кивнула.

— И как давно?

Она медлила с ответом. А он стремительно вскочил с кресла и начал надвигаться на нее, оттесняя все дальше и дальше, — так быстро, что она наступила на юбки.

Тут огромная рука метнулась вперед, и Маре показалось, что ее опоясал стальной обруч. А Темпл прижал ее к себе, и она оказалась словно в клетке.

— Как давно? — Он помолчал, затем добавил: — Можете не отвечать. Я чую запах вины.

Она уперлась ладонями ему в грудь и толкнула его. Бесполезно. Он не сдвинется с места, пока сам того не захочет.

— Вы и ваш братец состряпали идиотский план, — продолжал Темпл. — Впрочем, может, и не идиотский, а гениальный. В конце концов все подумали, что вы умерли. Я подумал, что вы умерли.

В его голосе слышалась ярость. Ярость… и что-то еще. Что-то очень похожее на отчаяние.

— Это не входило в план! — воскликнула Мара.

Он не обратил на ее слова внимания.

— А теперь вы здесь, двенадцать лет спустя. Живая и невредимая. — Он произнес это тихо, почти шепотом. — Мне бы следовало потребовать плату за прошлое. За мою репутацию.

Теперь она слышала в его голосе злость. И ощущала ее в его прикосновениях. Позже она будет поражаться собственной храбрости, тому, как подняла на него взгляд и сказала:

— Наверное, следовало бы. Но вы этого не сделаете.

Он отпустил ее так внезапно, что она едва не упала.

А Темпл заметался по комнате, как тигр, которого она однажды видела в странствующем цирке, в клетке. И ей внезапно подумалось, что она сейчас с радостью бы поменяла герцога Ламонта на того дикого зверя.

Наконец он повернулся к ней и произнес:

— На вашем месте я бы не был в этом так уверен. Двенадцать лет жизни с клеймом убийцы очень меняют человека.

Она покачала головой:

— Нет, вы не убийца.

— Об этом было известно только вам, — ответил Темпл, и на сей раз в его голосе прозвучало… удивление? Нет, скорее горечь.

Но неужели он и сам считал себя убийцей? Нет, не может быть, чтобы он поверил сплетням и догадкам. Или может?

Нужно что-то сказать. Но что именно? Что можно сказать человеку, ложно обвиненному в убийстве?

— Вам поможет, если я принесу свои извинения?

Он прищурился:

— Что, испытываете угрызения совести?

Мара пожала плечами. Она бы не изменила случившегося. Ни за что на свете.

— Мне жаль, что вы оказались втянутым… во все это.

— Так вы раскаиваетесь?

Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Хотите услышать правду? Или банальность?

— Вы даже представить себе не можете, чего я хочу.

Она тяжко вздохнула.

— Что ж, я понимаю, что вы злитесь на меня.

Этими словами она словно поманила его. Все еще держа в руке стакан, он снова пошел на нее, и Мара попятилась.

— Неужели понимаете? Вот как?..

Ох, зря она это сказала. Мара торопливо обогнула оттоманку, выставив перед собой руки, — словно могла этим остановить его. Она пыталась найти нужные слова, но он не собирался ждать.

— А вы понимаете, что значит потерять все? Понимаете, что значит потерять имя?

Это она очень даже понимала. Но говорить об этом не стоило.

Он по-прежнему на нее надвигался.

— А каково потерять титул, земли, в сущности — жизнь?

— Но вы же не потеряли все это… Вы все равно герцог Ламонт! — выпалила Мара, как бы оправдываясь. Все это она говорила себе долгие годы. — Земля по-прежнему принадлежит вам. И деньги. Вы даже утроили герцогские владения!

Его глаза широко раскрылись.

— Откуда вам все это известно?

— Я слежу за этим.

— Зачем?

— Почему вы так и не вернулись в поместье? — ответила она вопросом на вопрос.

— А что толку?

— Вам бы тогда напомнили, что не так уж и много вы потеряли. — Слова эти вырвались прежде, чем она успела прикусить язык. Прежде, чем сообразила, что сама его провоцирует. Мара метнулась за стул с высокой спинкой. — Поверьте, я не имела в виду…

— Еще как имели. — Темпл начат огибать стул.

Мара толкнула в его сторону конторку и пробормотала:

— Вы опять злитесь…

Он покачал головой:

— Слово «злость» совершенно не отражает глубины моих чувств.

Она кивнула и снова попятилась.

— Да, верно. О, вы в бешенстве…

Он по-прежнему надвигался на нее.

— Да, это ближе к истине.

— И вы… раздражены.

— Ну, это уж само собой.

Мара оглянулась и увидела за спиной буфет. Снова взглянув на Темпла, заявила:

— И еще вы в ярости.

Он криво усмехнулся:

— Об этом вы уже говорили. Бешенство и ярость в данном случае — одно и то же.

Мара уперлась спиной в буфет. И оказалась в ловушке.

— Я все могу исправить! — воскликнула она, отчаянно пытаясь снова стать хозяйкой положения. — Все, что испортила!

Темпл остановился, и Мара спешно продолжала:

— Если я не умерла, то вы — не убийца. Вы не тот, кем вас называют. — Он не ответил, и она вновь заговорила дальше: — Поэтому я и пришла. Я выйду к людям. Покажусь обществу. Докажу, что вы не тот, кем вас считают.

Он поставил стакан на буфет.

— Докажете?

Мара с облегчением вздохнула. А он вовсе не такой уж неумолимый… Она кивнула:

— Да, конечно. Я расскажу всем…

— Вы расскажете всем правду. Ясно?

Она медлила с ответом. Потом все-таки кивнула:

— Да, я расскажу правду.

Это будет самый трудный поступок в ее жизни, но она это сделает, потому что у нее не т выбора.

Правда погубит ее, но зато спасет то единственное, что имело для нее значение.

У нее всего один шанс на то, чтобы договориться с Темплом. И она должна использовать его правильно.

— Но при одном условии, — добавила Мара.

Он засмеялся, и она поморщилась, этот смех очень ей не понравился. И еще больше не понравилась усмешка, с которой он проговорил:

— Вы думаете, что можете торговаться со мной? — Темпл подошел к ней почти вплотную. — Думаете, что сумели убедить меня пойти на сделку?

— Однажды я уже исчезла. И могу сделать это снова.

Угроза не произвела на него впечатления.

— Я вас найду, — ответил он.

В этом Мара нисколько не сомневалась. И все-таки она не сдавалась:

— Но я ведь скрывалась двенадцать лет… Поверьте, я очень хорошо научилась это делать. И даже если вы меня найдете… Аристократы все равно не примут на веру ваше сообщение о том, что я жива. В этой пьесе вам потребуется мое добровольное участие.

Темпл прищурился. Мускул на его щеке задергался. Когда же он заговорил, от слов его повеяло холодом.

— Уверяю вас, вы мне не потребуетесь.

Она невольно вздрогнула и проговорила:

— Поверьте, я расскажу людям правду. Появлюсь со всеми доказательствами… А вы простите моему брату его долг.

Наступило мгновение молчания, и в эту долю секунды Мара решила, что все-таки добилась успеха.

— Нет, — заявил Темпл.

О Господи, он не может отказать! Вскинув подбородок, она воскликнула:

— Но это честный обмен!

— Честный обмен? А как же моя разрушенная жизнь?

Но Темпл же один из самых богатых людей в Лондоне.

Во всей Британии! Женщины кидаются ему в объятия, а мужчины отчаянно пытаются добиться его доверия. Он сохранил свой титул, и сейчас на его имя записана целая финансовая империя! Что он вообще знает о «разрушенных жизнях»?!

— А сколько жизней разрушили вы? — спросила Мара. Она понимала, что не следовало задавать этот вопрос, но не смогла удержаться. — Вы ведь не святой, милорд…

— Что бы я ни сделал… — Он вдруг умолк, но тут же снова заговорил: — Все, довольно. Вы и сейчас такая же идиотка, какой были в шестнадцать, если думаете, будто можете диктовать мне условия.

Конечно, она и раньше об этом думала, но сейчас, взглянув в холодные глаза этого человека, Мара вдруг поняла, что ошибалась. Было ясно, что он вовсе не хотел получить оправдание. Нет, он жаждет мести.

— Разве ты не понимаешь, Мара? — Он нагнулся к ней и прошептал: — Теперь ты в моих руках.

Она встревожилась, но постаралась скрыть волнение. Он ведь не убийца. Уж она-то это прекрасно знает.

«Тебя он не убивал, но ты представления не имеешь о том, что он успел натворить с тех пор», — сказала себе Мара.

Чушь! Он не убийца! Он просто злится. А она этого ожидала, верно? Разве она к этому не готовилась? Разве не обдумала все возможные варианты до того, как надела плащ и вышла на улицу, чтобы его найти?

Она двенадцать лет прожила одна. И научилась сама о себе заботиться. Научилась быть сильной.

Он отошел от нее и направился к креслу возле камина.

— Вы вполне можете сесть. Все равно вы отсюда не уйдете.

Мару охватило сильнейшее беспокойство.

— Что это значит? — спросила она.

— Это значит, мисс Лоув, что у меня нет ни малейшего намерения позволить вам снова сбежать.

У нее гулко заколотилось сердце.

— Я стану вашей пленницей?

Он не ответил, но она вспомнила, что Темпл сказал чуть раньше. «Теперь ты в моих руках» — кажется, так он сказал. Черт возьми! Она совершила ужасную ошибку! А он, по сути, не оставил ей выбора.

Хотя Темпл указывал ей на второе кресло у камина, Мара подошла к графину в дальнем конце буфета и наполнила один стакан, затем другой. После чего повернулась к хозяину и проговорила:

— Мне разрешается выпить, разве нет? Или вы намерены держать графин при себе и выдавать мне по капле?

Он немного подумал и ответил:

— Хорошо. Угощайся.

Мара пересекла комнату и протянула ему один из стаканов, надеясь, что он не увидит, как дрожит ее рука.

— Спасибо, — сказала она.

— Думаешь, сможешь вежливостью набрать очки?

Мара присела на краешек кресла напротив.

— Думаю, вежливость не повредит.

Темпл приложился к своему стакану. Мара с облегчением выдохнула и сказала:

— Повторяю, я не хотела этого делать.

— Возможно, — отозвался он. — Полагаю, ты неплохо повеселилась за эти двенадцать лет.

Она немного помолчала.

— А если я скажу, что никакого удовольствия за эти годы не получила, что мне приходилось очень нелегко?

— Советую ничего подобного мне не рассказывать. Кажется, сочувствие у меня закончилось.

Мара прищурилась, глядя на него.

— А вы тяжелый человек…

Он сделал еще глоток.

— Ничего удивительного после двенадцати-то лет одиночества.

— Это не должно было произойти так, как произошло, — сказала она, понимая, что открывает ему больше, чем собиралась. — Мы вас не узнали.

Темпл замер.

— «Мы»? Что это значит?

Она не ответила.

— Ты сказала… «мы»? — Он подался вперед. — А, ты и твой брат! Мне нужно было драться с ним, когда он просил. Он заслуживает хорошей трепки. — Он… — Темпл помолчал. — Твой брат помог тебе бежать. Помог тебе… — Темпл схватился за голову. — Чем-то опоить меня! — воскликнул он, и его черные глаза широко распахнулись.

Мара вскочила с кресла, чувствуя, как бешено колотится ее сердце. Темпл тоже поднялся, выпрямившись в полный рост; он был выше, крупнее и крепче любого известного ей мужчины. В юности она восхищалась его ростом и сложением. Все в нем ее интриговало, влекло…

— Вы меня опоили! — снова закричал Темпл.

Мара торопливо поставила перед собой стул.

— Мы были детьми, — попыталась она оправдаться.

Тут Темпл вдруг покачнулся и прорычал:

— Черт побери! Да ты, оказывается… — Выронив стакан, он рванулся к ней, промахнулся и схватился за спинку стула. — Ты сделала это… снова…

Он рухнул на пол.

Одно дело опоить человека единожды, но два раза — это уже чересчур. И ведь она вовсе не чудовище… Впрочем, очнувшись, он в это не поверит.

Мара стояла над герцогом Ламонтом, рухнувшим на пол в собственном кабинете, как подрубленный дуб, и обдумывала, что делать дальше.

Он не оставил ей выбора. Наверное, надо повторять это снова и снова, и тогда она, возможно, перестанет чувствовать себя виноватой.

Он угрожал, что сделает ее своей пленницей. Да он просто чудовище! Боже правый, какой он огромный… И даже без сознания выглядит устрашающе.

Но он красивый, хотя — и не в классическом смысле.

Мара обвела Темпла взглядом; посмотрела на могучие руки и ноги, на превосходно сшитый костюм, на жилы, вздувшиеся на шее и видневшиеся над воротничком рубашки без галстука. Заметила она и ямочку на подбородке, а также шрамы…

Даже со шрамами его лицо выдавало аристократическое происхождение — сплошные острые грани. От таких лиц многие женщины сразу теряют голову, и Мара не могла их за это винить.

Она и сама когда-то едва не потеряла. Впрочем, без «едва». Просто потеряла голову.

Юношей он постоянно улыбался, обнажая ровные белые зубы, и его улыбка очаровывала, сулила наслаждение… Огромный и непринужденный, он, казался очень самоуверенным, но при этом — ужасно неопытным, и она тогда никак не могла принять его за аристократа. Решила, что перед ней мелкопоместный дворянчик, приглашенный ее отцом на грандиозную свадьбу, делавшую его дочь герцогиней.

Он казался человеком, которому совершенно не о чем беспокоиться. Ей даже в голову не пришло, что наследник одного из самых могущественных герцогов страны может оказаться столь беспечным. Но конечно, ей следовало быть поумнее. Ей следовало понять, что он аристократ. Она должна была догадаться об этом в ту же секунду, как они сошлись в холодном саду. Он тогда улыбнулся ей так, словно она была единственной женщиной во всей Британии, а он — единственным мужчиной.

Но она не догадалась. И уж конечно, даже представить себе не могла, что перед ней маркиз Чапин, наследник герцогства, в котором она вот-вот станет герцогиней. Наследник — и ее будущий пасынок.

Но мужчина, распластавшийся сейчас на ковре, совершенно не походил на того юношу. Впрочем, об этом она думать не будет.

Мара присела на корточки, чтобы проверить, дышит ли он, и, к своему огромному облегчению, увидела, что широкая грудь мерно поднималась и опускалась. Сердце ее отчаянно колотилось, несомненно — от страха. Ведь если Темпл сейчас очнется, то особой радости не проявит.

Мара невольно хихикнула. Не проявит радости? Слабо сказано. Да в нем не останется ничего человеческого!

От внезапно нахлынувшей паники у нее закружилась голова, и она сделала то, чего до сих пор и представить себе не могла. То есть представить-то могла, но вот храбрости бы на это точно не хватило. Она к нему прикоснулась!

Ее рука потянулась к нему словно сама собой, и Мара даже не успела сообразить, что делает. Пальцы ее прикоснулись к его лицу и отыскали гладкий рубец — белый шрам у левого глаза. Прикоснулась она и к носу, не раз сломанному. Сердце ее сжалось, стоило ей подумать о драках, в которых он заработал эти переломы, и об испытанной им боли. Подумать о жизни, которую он вел. Жизни, которую его вынудила вести она.

— Что же с тобой произошло? — прошептала Мара.

Он не ответил, и ее палец скользнул к последнему шраму — у изгиба нижней губы.

Она понимала, что не должна… что это неправильно, но пальцы ее уже легли на тонкую белую линию, уходящую в мягкую полноту губы. И ей вдруг вспомнилось, как эти губы прижимались к ее губам и как…

Нет, не думать об этом!

Мара отдернула пальцы — словно обожглась. И перевела взгляд дальше, на его руку, лежавшую на ковре. Казалось, что ему неудобно, и она потянулась к нему, чтобы выпрямить руку и положить ее вдоль тела. Однако не удержалась и начала рассматривать его руку, рассматривать изуродованные годами драк костяшки пальцев и шрамы на них.

— Зачем ты сотворил с собой все это? — прошептала Мара. И на нее вновь нахлынули воспоминания о юном и очаровательном маркизе — тогда весь мир лежал у его ног.

Тут Мара поежилась от холода и посмотрела на камин, огонь в котором уже почти погас; остались только тлеющие угли. Она встала, подошла к камину, бросила в него полено и поворошила угли, снова разжигая огонь.

Когда золотистые языки пламени заплясали вновь, она вернулась к Темплу и, глядя на него, опять заговорила:

— Если бы ты не начал мне угрожать, мы бы сейчас не оказались в таком положении. Если бы ты согласился на сделку, не лежал бы сейчас без сознания. А я бы не чувствовала себя такой виноватой.

Он не ответил.

— Да, я убежала, оставив тебя с чувством вины за мою смерть.

Снова никакого ответа.

— Но клянусь, я не собиралась делать все так, как получилось. Просто все у меня пошло по-другому.

«И все-таки ты сбежала».

— Если бы ты знал, почему я это сделала…

Его грудь все так же вздымалась при вдохах и опускалась при выдохах.

— И если бы знал, почему сейчас вернулась…

Если бы он и знал, все равно пришел бы в бешенство.

Мара тяжело вздохнула.

— Ну вот. Так оно и вышло. Я устала бегать.

Нет ответа.

— И больше я не побегу.

Ей казалось очень важным сказать это. Возможно, потому, что в глубине души ей все же хотелось сбежать. Хотелось оставить его тут, на холодном полу, и сбежать — как много лет назад.

Но при этом она твердо знала, что настало время расплаты. И знала, что если правильно разыграет свои карты, то сможет получить то, что ей требовалось.

— При условии, что ты все-таки согласишься торговаться, — добавила Мара.

Она повернулась к буфету, где лежала газета. Неужели Темпл — из тех людей, которые каждый день читают новости? Неужели он из тех, кого интересуют судьбы мира? Снова кольнуло чувство вины, но она его отогнала. Оторвав от газеты клочок, Мара порылась в ящиках и отыскала чернильницу и перо. Нацарапала записку и помахала ею в воздухе, подсушивая чернила. Затем вернулась обратно к Темплу, неподвижному, как труп.

Вытащив из волос шпильку, она снова присела на корточки и прошептала:

— На этот раз — никакой крови. Надеюсь, что ты это заметишь.

Он все еще спал.

Мара пришпилила записку к рубахе Темпла, вытащила из его сапога свой нож и повернулась к двери. Но уйти не смогла.

Уже у самой двери она повернула назад, чувствуя, как холодно в комнате. Нельзя оставить его вот так. Он насмерть простудится. На кресле в углу лежал черно-зеленый плед. Это самое малое, что она могла для него сделать.

В конце концов, она его опоила.

Мара пересекла комнату и взяла плед. Накинула его на Темпла и аккуратно подоткнула со всех сторон, стараясь не обращать внимания на его лицо. Стараясь не вспоминать о том, какой он был, и не думать о том, каким стал сегодня, стал из-за нее.

— Прости меня, — прошептала она.

И ушла.

Глава 3

Ему снился бальный зал в Уайфон-Эбби, сияющий от тысяч горящих свечей. А за огромными окнами, выходящими на обширные сады поместья в Девоншире, загородную резиденцию герцога Ламонта, таилась ночная тьма. И он спускался по широкой мраморной лестнице в бальный зал, где звучала музыка; оркестр же находился в дальнем конце зала, за стеной растений. От танцующих исходил жар, окутывавший его, когда он пробирался сквозь толпу. К нему то и дело тянулись руки, и все улыбались ему и что-то говорили — все пытались привлечь его внимание. Он тоже улыбался, однако шел, не останавливаясь, шел с бокалом в руке.

Когда же наконец остановился, то сразу же поднес бокал к губам — прохладное шампанское прекрасно утоляло жажду, внезапно ставшую невыносимой. Он опустил бокал — и тот исчез в никуда. И в тот же миг к нему шагнула какая-то красавица, шагнула прямо в его объятия.

— О, ваша светлость… — Она одарила его чарующей улыбкой.

Они начали танцевать, и казалось, что все их движения возвращались из каких-то далеких воспоминаний. Однако женщина в его объятиях вовсе не казалась воспоминанием; она была теплой и страстной, к тому же достаточно высокой, чтобы быть ему идеальной парой.

Музыка играла все громче, они танцевали все быстрее, и вскоре море лиц в бальном зале стало отдаляться, исчезать в темноте, после чего стены вдруг обрушились и…

Внезапно он почувствовал что-то тяжелое на рукаве.

И глянул на руку, обтянутую черной тканью — совершенно безупречной, за исключением белого пятна размером с шестипенсовую монету.

Воск капнул из канделябра над головой, однако же…

Прямо у него на глазах пятно стало жидким и потекло по рукаву нитью растаявшего меда. Женщина в его объятиях потянулась к этой жидкости; ее длинные изящные пальцы гладили его рукав, и от этих прикосновений по всему телу растекался жар.

А потом она вдруг поднесла руки к его глазам.

У нее красивые руки.

Красивая кожа.

Хорошо, что на ней нет перчаток.

Он окинул взглядом ее длинную руку от запястья до плеча. Какое совершенство!.. Кроме того, у нее были изящная шея, чувственные губы и очаровательный носик, глаза же… О, таких глаз он никогда еще не видел. Один голубой, а второй — зеленый.

Ее губы изогнулись, когда она произнесла:

— Ах, ваша светлость…

В зале уже давно никого не было, оставались только он и она.

Мара Лоув.

Очнувшись на полу библиотеки, Темпл резко вскочил на ноги, громко выругавшись. У ног его валялся плед в зеленую и черную клетку, но то, что эта женщина, опоив его ночью, затем укрыла одеялом, ничуть не утешало. Он представил, как она стояла над ним, спящим, и чуть не взревел от ярости.

Она опоила его и сбежала! Снова!

За этой мыслью тут же пришла другая.

Боже милостивый, она жива! Значит, он ее не убивал! Он не убийца!

Темпл провел ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями. И вдруг заметил, что она не просто ушла.

Она оставила записку, нацарапанную поперек вчерашних новостей, и приколола ее к его груди шпилькой — словно он, Темпл, был посылкой, предназначенной для доставки почтой.

Он сорвал записку, прекрасно понимая, что ее содержание вряд ли сможет унять его гнев.

«Я надеялась, что до этого не дойдет, но я не позволю вам запугать меня или применить ко мне физическое насилие».

Темпл с трудом удержался от порыва скомкать записку и швырнуть в огонь. Она думает, что это к ней применялось физическое насилие? Но ведь именно он оказался на полу собственного кабинета…

«Мое предложение — это честный обмен, ничего более. Если вы решите, что готовы к переговорам, буду рада вашему визиту для беседы на равных».

Это невозможно! Он не настолько безумен, чтобы говорить с ней на равных.

«Вы найдете меня в доме 9 на Керситор-стрит».

Она даже оставила свой адрес. И допустила ошибку. Ей следовало бежать как можно дальше. Впрочем, он бы все равно ее поймал. Провел бы остаток жизни, выслеживая ее. В конце концов, он заслужил право на возмездие. Да и кто она такая, эта глупая и отважная женщина?

Мара Лоув. Живая. Нашлась.

Вспомнив о ноже, Темпл сунул руку в сапог, заранее зная, что ничего там не найдет.

Так и есть. Эта гарпия и нож свой стащила.

Через час, умывшись, он направился к дому 9 по Керситор-стрит, толком не зная, чего ожидать. Вполне вероятно, что эта женщина все-таки сбежала. Да-да, скорее всего именно так она и поступила. Наверное, оставила ему адрес каких-нибудь головорезов, приказав им завершить то, что сама начала еще ночью.

Этот район даже в семь утра выглядел не очень-то приятно. В дверях омерзительных таверн в пьяном оцепенении застыли ночные гуляки. Вокруг них валялись пустые бутылки. Изнуренная проститутка с налитыми кровью глазами, пошатываясь, вышла из переулка и направилась к Темплу. Их взгляды встретились, и он сразу узнал этот отсутствующий взгляд.

— Что такой красавчик тут делает?

Преследует призраков. Как последний болван.

Проститутка начала ощупывать его, но он отстранил ее руку, когда она полезла за кошельком.

— Не сегодня, милашка, — сказал Темпл.

Она, не стесняясь, прижалась к нему, и он поморщился от ее зловонного дыхания.

— Слушай, давай покувыркаемся. Я еще не встречала мужчину твоих размеров.

— Нет, спасибо. — Он приподнял проститутку и переставил от себя подальше. — У меня уже назначена встреча.

Она ухмыльнулась, продемонстрировав отсутствие двух передних зубов.

— Скажи-ка, красавчик, ты везде такой большой?

Кто-нибудь другой просто проигнорировал бы ее вопрос, но Темпл слишком долго прожил на этих улицах и ничего не имел против шлюх. Иногда только такие женщины и составляли ему компанию, хотя, конечно, не такие ужасные, как эта.

Увы, судьба довела эту женщину до столь плачевного состояния, и Темпл эту истину понимал лучше многих других. Она не заслуживала упреков, потому что делала то, что могла.

Подмигнув ей, Темпл ответил:

— Никто еще не жаловался.

Женщина захихикала.

— Приходи, когда захочешь, красавчик. Не пожалеешь.

Он прикоснулся к полям своей шляпы.

— Всего доброго. Я запомню. — И пошел дальше по Керситор-стрит, отсчитывая номера домов, пока не добрался до нужного.

Дом очень отличался от всех других на этой улице и казался здесь совершенно неуместным; в окнах стояли даже ящики для цветов, в каждом из которых цвели яркие хризантемы. Разглядывая каменные ступени крыльца, Темпл уже не сомневался, что нашел нужное место. И было ясно, что Мара не сбежала.

Но зачем жить здесь, на грязной и вонючей улочке Холборна?

Он взялся за дверной молоток и резко стукнул.

— Гляжу, я не первая в очереди, — раздался женский голос.

Темпл обернулся и увидел наблюдавшую за ним проститутку. Она подошла поближе и вдруг заявила:

— Я тебя знаю. Ты герцог-убийца.

Отвернувшись, Темпл снова посмотрел на дверь. Проклятие! Выходит, даже эта шлюха его знает.

— Хотя мне-то все равно, — продолжала женщина. — Таким, как я, не стоит быть слишком разборчивыми.

Но ее голос все же изменился — теперь в нем была настороженность, но никак не страх. Возможно, эта шлюха считала его своим. В конце концов оба они жили во мраке, разве нет?

Темпл снова ее проигнорировал, но тут она вдруг спросила:

— У тебя есть мальчик для Макинтайр?

Он с удивлением взглянул на женщину:

— Мальчик?..

Она кивнула:

— Ну да. Ты же не первый, знаешь ли. И не последний. Так оно и бывает. У мужчин. В наши дни девушке приходится быть осторожной. В особенности рядом с такими, как ты.

«Очевидно, эта проститутка не знакома с Марой Лоув», — решил Темпл.

Дверь наконец отворилась, и на пороге появилась молоденькая девушка с личиком херувима, на вид — не старше шестнадцати. И она смотрела на Темпла широко распахнутыми глазами.

Он притронулся к шляпе.

— Доброе утро. Я пришел к Маре.

Девушка наморщила лоб.

— Вы имеете в виду — к миссис Макинтайр?

Темпл нахмурился. Что ж, мог бы догадаться, что ее тут не будет. Разумеется, она ему соврала. Разве за всю его жизнь хоть одна женщина сказала ему правду?

— Я не…

Он не успел договорить, потому что в этот самый миг в доме разверзся ад. Откуда-то донеслись вопли, а в следующее мгновение несколько маленьких фигурок пронеслись через прихожую. Следом мчались мальчики постарше, и один из них держал в руке… ножку от стола?

Трое из группки младших, похоже, почуяли опасность и сделали то, что сделал бы в данном случае любой мало-мальски соображающий человек, — рванулись к выходу. Однако они совершили тактическую ошибку, поскольку не учли ни Темпла, ни молоденькой девушки в дверях. В результате вместо того чтобы выскочить на улицу, они застряли, как мухи в паутине, в ее юбках.

Троица в отчаянии заголосила. Девушка в дверях закричала вроде бы от ужаса, но затем… почему-то хихикнула. А вооруженное ножкой от стола существо завопило победно, вспрыгнуло на маленький столик в прихожей, вскинуло над головой свою дубинку — и ринулось в битву.

На какой-то миг Темпл восхитился храбростью ребенка и его находчивостью. У девушки в дверях не оставалось ни малейшего шанса. Она рухнула, как срубленный тополь, а мальчишки, выпутавшись из батистовой ловушки, покатились по полу, лягаясь, выкручивая друг другу руки и пронзительно вопя.

И тут Темпл сообразил, что нельзя не вмешаться. Ведь если дети убегут, то разнесут весь Лондон. Только он сможет их остановить — это очевидно. Не спрашивая разрешения войти, он перешагнул через порог, с грохотом захлопнул за собой дверь и помог девушке подняться на ноги. Убедившись, что она не покалечена, он повернулся к дерущимся мальчишкам. И сделал то, что умел делать лучше всего, — вступил в бой. Одного за другим он вытаскивал мальчишек из кучи дерущихся, ставил их на ноги, отнимал деревянные мечи, вытаскивал из карманов мешки с камнями и прочее самодельное оружие и отпускал со словами: «Довольно!» Через несколько минут остались лишь двое воинов — мальчишка с ножкой от стола и еще один, совсем маленький. Темпл оторвал обоих от пола и увидел нечто… небольшое, розовое, неподвижное, похожее на поросенка. Он наклонился, все еще удерживая мальчишек на весу.

— О-ой! — крикнул первый, с ножкой, не обращавший никакого внимания на то, что его ноги болтались в двух футах от пола. — Она убежит!

Поросенок внезапно ожил, оглушительно завизжал и помчался в соседнюю комнату. Темпл же воскликнул:

— Господи Иисусе!

И тут впервые с того момента, как он постучался в дверь, в доме 9 по Керситор-стрит воцарилась мертвая тишина.

Темпл посмотрел на мальчишек. Те таращились на него с раскрытыми ртами.

— В чем дело? — спросил он.

Все промолчали. И покосились на своего вожака, все еще державшего ножку от стула, но, к счастью, не решавшегося снова пустить ее в ход.

— Вы произнесли имя Господа нашего всуе, — заявил он с упреком в голосе и одновременно как бы с восхищением.

— Ваша свинья меня напугала.

— Миссис Макинтайр не любит, когда сквернословят, — заявил мальчишка.

Судя по тому, что успел увидеть Темпл, миссис Макинтайр следовало меньше беспокоиться за речь мальчишек, а больше — за их жизни, но он воздержался от замечаний.

— Что ж, — сказал он, — давайте не будем ей об этом рассказывать.

— Поздно уже, — сообщил малыш в другой его руке.

И Темпл тотчас глянул на палец мальчика, указывающий на что-то у него за спиной.

— Боюсь, я это уже услышала, — раздался негромкий женский голос. Знакомый голос.

Темпл поставил мальчишек на пол. Выходит, она не сбежала.

— Миссис Макинтайр, я полагаю…

Не ответив, Мара повернулась к мальчишкам:

— Что я говорила насчет преследования Лаванды?

— Мы за ней не гонялись! — крикнули сразу несколько.

— Она была нашей добычей! — сказал еще один.

— Украденной из нашей сокровищницы! — воскликнул предводитель. — И мы ее спасали.

Темпл наморщил лоб.

— Свинью зовут Лаванда?..

Мара даже не посмотрела в его сторону. Она переводила взгляд с одного мальчишки на другого с выражением, невыносимо ему знакомым, — такое выражение он миллион раз видел в детстве на лице своей гувернантки, и оно означало разочарование.

— Даниел, что я говорила? — спросила Мара, в упор глядя на предводителя веселой банды. — Повтори мои слова.

Мальчик отвел глаза и пробурчал:

— Лаванда не трофей.

Мара перевела взгляд на мальчишку, стоявшего с другой стороны от Темпла:

— И что еще, Мэттью?

— Не гоняйтесь за Лавандой.

— Совершенно точно. Даже если что?.. А, Джордж?

Один из мальчишек со вздохом произнес:

— Даже если она начинает сама.

Мара кивнула:

— Вот и хорошо. А теперь, раз мы вспомнили все правила, касающиеся Лаванды, пожалуйста, приведите себя в порядок и спрячьте оружие. Пора завтракать.

Мальчишки особо не спешили. Некоторые повернулись к Темплу, с любопытством его рассматривая.

— Молодые люди, — снова заговорила Мара, — мне кажется, я выразилась правильным английским языком, ведь так?

Даниел шагнул вперед и мотнул маленьким острым подбородком в сторону Темпла:

— Кто это?

— Не тот, о ком вам следует беспокоиться, — заявила Мара.

Мальчики посмотрели на нее скептически.

Мэттью же, склонив голову к плечу и глядя на гостя, пробормотал:

— Он очень большой…

— И сильный, — добавил кто-то.

Даниел кивнул. Темпл отметил, что взгляд мальчишки не отрывается от шрама у него на щеке.

— Он пришел, чтобы забрать нас на работу?

Сумев сдержаться, Темпл не выказал своего удивления. А через долю секунды его осенило: это же сиротский приют! Мог бы догадаться и раньше, но обычно при словах «сиротский приют» перед мысленным взором возникает картинка: несчастные мальчишки, стоящие в длинной очереди за миской горячего серого месива. А тут — батальоны вопящих воинов, гоняющихся за свиньей.

— Конечно же, нет. Никто вас не заберет.

Даниел повернулся к Маре:

— Тогда кто же он?

Темпл приподнял бровь. Интересно, как она ответит на этот вопрос? Вряд ли сможет сказать правду.

Она посмотрела Темплу прямо в глаза и проговорила:

— Он пришел, чтобы добиться отмщения.

У мальчишек распахнулись рты. А Темпл с трудом удержался, чтобы не сделать того же самого.

Тут Даниел снова заговорил:

— Отмщение — за что?

— За мою ложь.

О да, она совершенно бесстрашная!

— Ложь — это грех, — заметил маленький Джордж.

Мара едва заметно улыбнулась:

— Вот именно. И если ты солжешь, то к тебе непременно придет кто-нибудь вроде него и накажет.

Вот так-то! Она с легкостью превратила его в негодяя. Темпл нахмурился — на него обратились взгляды множества широко раскрытых глаз.

— Так что видите, мальчики, — проговорил он, — у меня небольшое дело к миссис Макинтайр.

— Она соврала не нарочно, — вступился за Мару Даниел. Темпл нисколько не сомневался в том, что миссис Макинтайр соврала совершенно сознательно. Но, взглянув на мальчика, он сказал:

— Тем не менее она это сделала.

— Значит, у нее была важная причина. Ведь правда?

Все мальчишки повернулись к Маре, в глазах которой что-то промелькнуло… Неужели смех? Она находила все это забавным?

— Правда, Генри. И поэтому я твердо намерена договориться с нашим гостем.

Только через его, Темпла, разложившийся труп. Никаких сделок не будет!

— Может быть, мы обсудим эти причины, миссис Макинтайр?

Она чуть склонила голову к плечу.

— Да, может быть. — Но прозвучало это так, словно она имела в виду нечто прямо противоположное.

Похоже, мальчикам этих объяснений хватило, но только не Даниелу. Прищурившись, он заявил:

— Мы останемся тут. Просто на всякий случай. — И в этот миг Темпл увидел в глазах мальчишки что-то очень знакомое. Недоверие, подозрительность… и силу.

— Это очень мило с твоей стороны, Даниел, — проговорила Мара, подталкивая мальчишек к выходу из прихожей, — но заверяю тебя, я прекрасно справлюсь сама.

Верно, справится… В этом Темпл ничуть не сомневался. И большинство мальчишек — тоже. Один за другим они покидали прихожую, словно не было ни «похищения» свиньи, ни погони, ни драки, ни всего прочего; и только Даниел, уходивший очень неохотно, то и дело оборачивался, глядя на Темпла серьезными темными глазами. Уже очень давно никто не осмеливался так бесстрашно смотреть на него.

Мальчик был предан Маре, и это произвело на Темпла определенное впечатление. Но он вовремя вспомнил, что эта женщина — настоящий демон, она явно не заслуживала подобной преданности.

Когда она решительно закрыла за мальчишками дверь, он качнулся на каблуках.

— Значит, миссис… Макинтайр?

Мара выразительно взглянула на девушку, все еще в оцепенении стоявшую у двери и смотревшую на них широко распахнутыми глазами.

— Ты можешь идти, Элис. Скажи кухарке, что мальчики готовы завтракать. И пусть в приемную принесут чай для нашего гостя.

Темпл приподнял бровь.

— Даже если бы я относился к любителям чая — все равно не рискнул бы взять хоть что-то из ваших рук. Больше никогда в жизни! — Он кинул взгляд на девушку. — Не обижайся, Элис.

Щеки Мары вспыхнули, и она, явно смутившись, пробормотала:

— Иди же, Элис.

Девушка тут же выскочила из прихожей. Когда она ушла, Темпл повторил:

— Значит, миссис Макинтайр?

Она посмотрела ему в глаза:

— Да, именно так.

— И что случилось с мистером Макинтайром?

— Он был солдатом, — ответила она. — Убит в бою.

— Где именно?

Мара поморщилась.

— Большинство людей достаточно хорошо воспитаны, чтобы не задавать подобных вопросов.

— Я не столь хорошо воспитан.

— В бою за Нсаманков[1], если уж вам так нужно это знать.

— Очень удобно. Ведь с должной точностью никто этого проверить не сможет. — Темпл осмотрелся. — К тому же жилище у него было достаточно респектабельное.

— Я не ожидала вас так скоро. — Мара сменила тему.

— Слишком уж мало мышьяка оказалось в том виски.

— Это был не мышьяк! — Понизив голос, она добавила: — Не мышьяк, а опий.

— Значит, признаете, что опоили меня?

Немного помедлив, она кивнула:

— Да, признаю.

— И ведь это — не в первый раз, верно? — Мара промолчала, и Темпл добавил: — В первый раз вы меня одурманили и сбежали, так?

В раздражении поморщившись, Мара подошла к гостю, взяла его под руку и повела в сторону коридора, — кажется, именно туда, куда побежала свинья. Тепло ее руки проникало даже сквозь плотную ткань сюртука Темпла, и он вдруг вспомнил свой сон — ее пальцы, трогающие каплю то ли воска, то ли меда у него на рукаве.

Почему она заставляла его так нервничать?

Впрочем, ответ очевиден. Потому что представляла угрозу для его жизни — как в буквальном, так и в фигуральном смысле.

Вскоре они оказались в чистенькой скромной комнатке.

В небольшой железной печке в углу весело пылал огонь, согревавший… свинью, чудом избежавшую смерти всего несколько минут назад, а теперь вроде бы спящую. На подушке.

У этой женщины на подушке спит свинья. По кличке Лаванда.

Не проведи он последние несколько часов в состоянии изумления, стал бы задавать вопросы. Но сейчас Темпл молча повернулся к хозяйке, прислонившейся к двери комнаты.

— На сей раз я в общем-то… не сбежала, — заметила она. — Я же оставила вам свой адрес. Практически я… я совершенно определенно пригласила вас сюда.

Темпл усмехнулся:

— Какое великодушие.

— А если бы вы так не разозлились, то я бы…

Темпл, не выдержав, перебил:

— И вы думаете, что, оставив меня без сознания на полу библиотеки, вы умерили мой гнев?

— Я накрыла вас одеялом!

Темпл невольно рассмеялся:

— Какой же я глупей! Разумеется, это все меняет!

Мара вздохнула и как-то странно посмотрела на него:

— Я не хотела, чтобы все вышло так, как вышло.

— Однако, собираясь ко мне, вы не забыли захватить добрую порцию настойки опия.

— Ну вы же крупнее большинства мужчин… Вот мне и пришлось приготовить избыточную дозу. И еще вы отняли у меня нож.

Он приподнял бровь.

— Ваша находчивость не делает вас более симпатичной. Она в точности повторила выражение его лица.

— Какая жалость! А ведь до сих пор у меня все так хорошо получалось!

Темпл вовремя успел подавить смех. Нет уж, ей не удастся его развеселить. Она ядовита, а не забавна.

Мара же тем временем продолжала:

— Не отрицаю, что я заслуживаю толику гнева, но вы меня своей силой не запугаете.

— Вы уже это говорили. Нужно ли вам напоминать, что не я вас опоил, а вы меня, причем дважды?

Ее щеки порозовели. Чувство вины? Нет, быть того не может!

— Тем не менее вы могли бы применить ко мне силу, ваша светлость.

Темпл ужасно злился, когда она его так называла. Это обращение напоминало о тех двенадцати годах, когда он скрывал титул, принадлежавший ему по нраву. Скрывал, хотя заслуживал его.

Разумеется, он не знал, что не убивал Мару. И осознание этого ошеломило его.

Да, он не знал. Все эти годы Темпл жил с мыслью, что он, возможно, и в самом деле убийца! Все эти годы…

Она украла их у него.

И снова взметнулась волна гнева — жаркая и неприятная. Мысль о мщении никогда его не привлекала, но сейчас он уже не мог ей противиться.

Темпл снова взглянул на хозяйку:

— Так что же произошло?

Ее глаза широко распахнулись.

— Вы о чем?

— О том, что случилось двенадцать лет назад в Уайтфоне. Накануне вашей свадьбы. Что тогда произошло?

Она смутилась.

— А вы не помните?

— Меня же одурманили… Так что нет, не помню.

И не потому, что не пытался вспомнить. Он то и дело мысленно прокручивал события того вечера — снова и снова, сотни раз, тысячи. Он помнил скотч. Помнил, что хотел эту женщину и потянулся к ней. Он не мог вспомнить ее лицо, но помнил странные глаза, золотистые кудри, изящные изгибы тела и смех — то ли невинный, то ли греховный.

А эти глаза… О, их не смог бы забыть никто.

— Я помню, что вы были со мной.

Мара кивнула, и ее щеки снова порозовели.

Да-да, конечно! Уж в этом-то он никогда не сомневался!

В те годы он, юный и пьяный, ни разу не встречал женщины, которую не смог бы соблазнить. Конечно же, он был с ней!

И Темпл захотел узнать все. Он подошел к ней поближе, и она замерла, прижавшись к двери.

— А до того, как вы меня подставили, до того, как изобразили свою смерть и сбежали… до этого мы были одни?

Мара судорожно сглотнула, и Темпл невольно отметил, что она сейчас ужасно нервничала.

— Да, одни.

Она посмотрела на свои юбки. Разгладила их. И на ней не было перчаток — как и вчера ночью. И как в его сне. Но сейчас, при свете дня, он увидел, что у нее руки человека, занимающегося физическим трудом, — короткие ногти, загоревшая кожа и шрамик на левой руке, очень бледный, значит — давно заживший.

Этот шрам ему не понравился. И еще больше не понравилось то, что он обратил на него внимание.

— Долго? — спросил он.

— Не очень.

Темпл безрадостно рассмеялся:

— Но наверное, вполне достаточно.

Она вздрогнула, и глаза ее широко распахнулись.

— Вполне достаточно… для чего?

Он криво усмехнулся:

— Чтобы вывести меня из строя.

Мара шумно выдохнула, и Темпл понял: она что-то от него скрывала. Он долго смотрел на нее, мечтая побыстрее оказаться на ринге, — там-то он сразу видел уязвимость противника, там он знал, куда бить.

А здесь, в этом странном доме, в странном сражении со странной женщиной… Ох, здесь все было не так-то просто…

— Скажите, а вы знали, кто я такой? — Почему-то это имело для него большое значение.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и он увидел в них искренность. Хоть раз.

— Нет.

Разумеется, не знала. Так что же все-таки произошло? Что произошло в той красивой желтой спальне много лет назад?

Будь оно все проклято!

Темпл точно знал: она ничего ему не расскажет. Знал он и другое: стоит ему продемонстрировать свой особый интерес к этому вопросу, — как власть окажется в ее руках.

Но будь он проклят, если допустит это. Сегодняшний день принадлежит ему.

Темпл сменил тактику.

— Вам не стоило появляться передо мной. Но раз уж вы это сделали… Ваша ошибка станет моей наградой. И мир узнает правду о нас обоих.

Мара в жизни своей не испытывала ни к кому такой благодарности, как в этот момент — к Темплу. Какое счастье, что он увел разговор в сторону от той далекой ночи и вернулся к настоящему. Сейчас-то она сможет с ним справиться!

Но оказалось, что прошлое уже нависло тучей над настоящим, и у нее сдали нервы. Она не знала, как вести себя с этим огромным мужчиной и что делать с годами, прошедшими после той их давней встречи.

И все же Мара заставила себя вернуться к главному.

— Значит, вы готовы договориться? — Она подошла к письменному столу и села. — Я сегодня же отправлю письмо в «Ньюс», если вы готовы списать долги.

Темпл расхохотался:

— Неужели вы думали, что все будет так легко?

— Я бы не сказала, что все так легко.

Она сотни раз писала это письмо мысленно. И десятки раз — на бумаге. Она писала его много лет, и оно ни разу не показалось ей простым.

— Но я бы сказала, что все будет быстро, — добавила Мара. — А это — наверняка ваш главный интерес, не так ли?

Темпл пожал плечами:

— Я ждал этого двенадцать лет. Так что ни простота, ни быстрота мне не требуются.

Мара знала ответ на этот вопрос, но все-таки спросила:

— Что же для вас главное?

— Возмездие.

Она выдавила смешок, пытаясь не показывать, что ужасно встревожилась.

— И что вы намерены делать? Хотите выставить меня напоказ всему Лондону, вымазав дегтем и обваляв в перьях?

— Весьма приятная картинка. — Темпл усмехнулся, и Мара подумала: «Наверное, точно так же он усмехается в своем клубе». — Я и в самом деле намерен выставить вас напоказ. Но деготь и перья не обязательны.

Ее брови взлетели на лоб.

— В таком случае… как выставить?

— Накрашенной. И принаряженной.

Мара с улыбкой покачала головой:

— Такой в высшем свете меня не примут.

— Примут, но не в качестве богатой наследницы — как когда-то.

В свете ее и тогда едва приняли. Она являлась угрозой им всем. Что ж, ничего удивительного… Хорошенькая юная дочь богатого простолюдина выходила замуж за герцога.

И пусть денег у нее хватало, она никогда не была для них достаточно хороша.

— Они не впустят меня в свое общество.

— Они сделают то, что я скажу. Видите ли, я герцог. Да, конечно, герцоги-убийцы не в фаворе у тех, кто заправляет в светском обществе. Но те из нас, кто никакого преступления не совершал, бывают приняты очень тепло. — Он придвинулся к ней еще ближе. — Да и дамам очень нравятся герцоги.

Темпл скорее выдохнул, чем произнес это, и Мара с трудом подавила порыв прикоснуться к своей обнаженной шее — его дыхание, казалось, обожгло ее.

— Теперь вы принадлежите мне, и я сделаю с вами все, что пожелаю, — добавил он.

Последние его слова словно пронзили ее насквозь — слова жаркие и угрожающие.

— А что именно?

Темпл рассмеялся:

— Именно то, что пожелаю.

Она замерла на мгновение. Потом прошептала:

— Я не стану вашей любовницей.

— Во-первых, вы не в том положении, чтобы выдвигать условия. А во-вторых… Что-то не припомню, чтобы я вам это предлагал.

От стыда Мару бросило в жар.

— Тогда что же?

Темпл пожал плечами, и в этот момент она его возненавидела. А он вдруг заявил:

— Ни за что не подпушу вас… слишком близко к себе. Но остальным об этом знать не обязательно.

Почему-то эти его слова ее задели.

— Значит, любовница — только по названию?

Он придвинулся к ней еще ближе — теперь уже так близко, что она ощущала исходивший от него жар.

— Двенадцать лет вранья наверняка превратили вас в очень убедительную актрису. Пора воспользоваться годами тренировки, чтобы начать врать в мою пользу. Так, как я пожелаю.

Она расправила плечи и подняла голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Сейчас он стоял так близко, так близко… Ох, в другое время, в другом месте, будь она другой женщиной, — могла бы приподняться на цыпочки и прижаться губами к его губам.

Откуда взялась эта мысль?!

Ей вовсе не хотелось целовать этого мужчину. Он не создан для поцелуев. Для ее поцелуев…

— Значит, вы хотите погубить меня? — Она поджала губы.

Он небрежно пожал плечами:

— Но вы же разрушили мою жизнь… Так что это будет только справедливо, не так ли?

Ее жизнь была разрушена двенадцать лет назад, в тот момент, когда она залила кровью простыни и сбежала из той комнаты.

А если честно, то она погибла еще раньше, но только хорошо скрывала это, а теперь…

Теперь у нее полный дом мальчиков, о которых нужно заботиться. И наверное, это ее долг. Долг и обязанность. А если…

О, будь она проклята, если позволит этому человеку уничтожить жизнь миссис Макинтайр и ту безопасную гавань, которую она создала для этих мальчиков.

— Значит, мне придется отсюда уехать. И начать все сначала.

— Но вы это уже проделывали, — отрезал Темпл. И тут же с усмешкой подумал: «Отмщение — приятная штука, верно?»

Мара кивнула:

— Да, вы правы. Однако же… У меня есть одно условие. — «Скажи ему, скажи! — Эта мысль возникла из ниоткуда. — Скажи, что долги Кристофера включают и все деньги приюта».

Мара встретила его взгляд. Холодный и равнодушный. Такой же, как взгляды отцов этих мальчиков.

«Скажи, что его поступок угрожает благополучию мальчиков».

— Не вижу причин, по которым я должен принимать какие-либо ваши условия, — сказал он.

— А у вас нет выбора. Однажды я уже исчезла. И могу сделать это снова.

Ее угроза словно повисла между ними. Он долго смотрел на нее глазами, потемневшими от раздражения. Нет, пожалуй, даже от ненависти. Возможно, ему и следовало ее ненавидеть. Ведь она сама создала его такого с мастерством скульптора, только создала не из мрамора, а из гнева и ярости.

— Если ты снова сбежишь, я тебя найду. И тогда уже пленных брать не буду.

Это наполненное гневом обещание прозвучало слишком искренне. Было ясно: он не остановится ни перед чем — лишь бы отомстить. И следовательно, она, Мара, рисковала не только своей жизнью, но и всем тем, что любила. Но мальчиков она под удар не поставит, поэтому…

Твердо решив защитить мальчиков, Мара расправила плечи и заявила:

— Если вы намерены обращаться со мной как со шлюхой, то и заплатите соответственно.

Эти слова его задели — Мара ясно увидела, что удар попал в цель. И, не дождавшись ответного удара, она нанесла еще один:

— Я сделаю все, о чем вы попросите. Но вам придется попросить. Я буду играть в вашу глупую игру до тех пор, пока вы не решите предъявить меня всему Лондону. А потом, когда вы это сделаете, я уйду.

— Ради долгов брата?

— Ради того, чего я хочу от жизни.

Уголки его рта приподнялись в мимолетной улыбке, и Мара вновь подумала, что в другом месте, в другое время, будь она другой женщиной, ей бы понравилось вызывать у него улыбку. Но сейчас она ее ненавидела.

— Ваш брат… Он вас не стоит.

Она поморщилась:

— А это уж не ваша забота.

— Мара, но почему?.. Неужели сестринская любовь? На мой взгляд, ваш братец просто очень нуждается в хорошей трепке.

Она пожала плечами:

— Но все-таки вы отказались драться с ним. Боитесь дать ему шанс?

Казалось, он проглотил наживку.

— Надо мной еще никто никогда не брал верх.

Мара усмехнулась:

— Разве вчера ночью я вас не победила?

Услышав это, он замер на мгновение. Потом его черные глаза расширились, и он пробормотал:

— Злорадствуете? Раздуетесь, что опоили меня?

Она покачала головой:

— Нет, я радуюсь, что свалила вас. Разве не в этом цель поединка?

— Только на ринге, мисс Лоув. Это считается только там.

И тут она ослепительно улыбнулась, зная, что вызовет у него раздражение. Более того — надеясь, что вызовет у него раздражение.

— Пустословие! Вам просто стыдно признаться, что я вас побила.

Он криво усмехнулся:

— С помощью опиума можно и быка с ног свалить.

— Чепуха! Лошадь — может быть! Но уж никак не быка! Просто вам стыдно, вот и все. Ведь у меня тут полно мальчиков, ваша светлость. Должна ли я напоминать вам, что сразу понимаю, когда мужчинам стыдно?

Его взгляд потемнел, и он, нахмурившись, подался вперед — прямо-таки навис над ней. Как ни странно, от него пахло… гвоздикой и чабрецом — Мара не могла не обратить на это внимания.

И тут он вдруг прошептал ей прямо в ухо:

— Я не мальчик.

«Да уж, что верно, то верно», — подумала Мара. Она открыла рот, чтобы ответить… но так ничего и не сказала.

А Темпл усмехнулся и проговорил:

— Если хотите свалить меня, мисс Лоув, предлагаю встретиться на ринге.

— Вам придется заплатить мне за это.

— А если я не соглашусь? Что тогда? У вас ведь нет выбора…

Она пожала плечами:

— Но мне и терять нечего.

— Чушь! — заявил Темпл. — Людям всегда есть что терять, уверяю вас.

Мара невольно вздохнула. Было ясно: он поймал ее в ловушку. И бежать она не могла. Во всяком случае, не раньше, чем обеспечит безопасность мальчиков. Не раньше, чем вернет проигранные Китом деньги.

Она посмотрела в черные глаза Темпла, а он, словно прочитав ее мысли, прошептал:

— Вы можете сбежать, но я вас отыщу. И вам не понравится то, что случится потом.

Будь он проклят! Он не намерен ей уступать. Маре захотелось закричать, и тут она вдруг услышала:

— Вы будете не первой женщиной, которой я заплатил за выполнение моего требования…

Перед ней промелькнула картинка: руки и ноги, сплетенные на хрустящих белых простынях… И черные глаза этого огромного мужчины.

А он тут же добавил:

— Но уверяю вас, мисс Лоув, вы будете последней.

Ей потребовалось некоторое время, чтобы сосредоточиться на его словах и понять, что он все-таки согласился. Да, приют будет спасен. А цена — ее жизнь, ее будущее.

Но зато приют будет спасен.

На нее нахлынуло облегчение, но в тот же миг Темпл вновь заговорил:

— Мы начнем сегодня вечером.

Глава 4

— А кто расскажет мне, что случилось с Наполеоном после Ватерлоо?

В маленькой, но хорошо обставленной классной комнате «Дома Макинтайр для мальчиков» взметнулся лес рук. Однако Даниел не стал дожидаться, когда его вызовут.

— Он умер! — крикнул мальчик.

Мара предпочла не обращать внимания на откровенное ликование в голосе молодого человека.

— Да, действительно, он умер. Но меня интересует чуть более ранний период.

Даниел минутку подумал и предложил следующий вариант:

— Он побежал от Веллингтона, рыдая и завывая… А потом умер!

Мара покачала головой:

— Не совсем так. Мэттью, а ты что скажешь?

— Он заехал на своей лошади во французский окоп… и умер!

Мара едва заметно улыбнулась.

— К сожалению, нет. — Она выбрала еще одну руку, стремившуюся к потолку. — Говори, Чарлз.

Мальчик немного подумал и заявил:

— Он прострелил себе ногу, она позеленела и отвалилась. И вот тогда он умер.

Мара, не выдержав, снова улыбнулась:

— Знаете, джентльмены, я уже не уверена в том, что из меня получился хороший учитель.

Руки немедленно опустились, и раздалось общее бурчание; «джентльмены» поняли, что сегодня им придется позаниматься историей лишний час. Но мальчикам повезло — раздался стук в дверь, и на пороге классной комнаты появилась Элис.

— Прошу прощения, миссис Макинтайр.

Мара опустила учебник.

— Да, слушаю.

— Там… — Элис открыла рот, потом закрыла. Наконец все-таки пробормотала: — То есть к вам… пришли.

Неужели Темпл?! Значит, вернулся?..

Мара кинула взгляд на часы в углу комнаты. Он сказал «вечером». А сейчас еще день, так что… Негодяй и обманщик! Она ему так и скажет! Скажет сразу же, как только перестанет колотиться сердце.

Она со вздохом окинула взглядом детские лица и вдруг поняла, что еще не готова сообщить миру правду. Не готова снова стать Марой Лоув.

Она хотела остаться миссис Макинтайр, рожденной нигде, явившейся из ниоткуда, ставшей гувернанткой и попечительницей этих мальчишек. У миссис Макинтайр была цель, были намерения. У нее была жизнь. А у Мары не было ничего.

Ничего, кроме правды.

Она заставила себя пройти мимо мальчишек и пойти навстречу мужчине, явившемуся к ней в дом, чтобы изменить ее жизнь. Уже у двери Мара обернулась к ученикам.

— Если я… — Она откашлялась и снова заговорила: — Когда я вернусь… Надеюсь услышать, что же все-таки произошло с Наполеоном.

В следующее мгновение она захлопнула за собой дверь. Элис, похоже, понимала, что лучше молчать, и они молча шли по темным узким коридорам. Мара же, то и дело вздыхая, говорила себе: «Он сейчас там, внизу. Судья, присяжные и палач — в одном лице…»

Она медленно спускалась по лестнице, понимая, что не сможет убежать от прошлого и не сможет избежать будущего. Дверь в небольшой кабинет, где они разговаривали сегодня утром, была приоткрыта, и Маре вдруг пришла в голову мысль, что этот зазор в два дюйма между дверью и косяком — прелюбопытная вещь; он вызывал и возбуждение, и ужас одновременно.

Впрочем, нет. В данную минуту Темпл ничуть ее не возбуждал — только ужасал.

Мара сделала глубокий вдох, отчаянно желая, чтобы сердце перестало лихорадочно колотиться. Неуверенно улыбнувшись (лишь на это она была способна в данных обстоятельствах), она отпустила Элис, затем толкнула дверь и увидела стоявшего в комнате мужчину.

— Ты с ним виделась.

Мара вошла и плотно прикрыла за собой дверь.

— Кит, что ты здесь делаешь?

Брат шагнул ей навстречу.

— Зачем ты встречаешься с этим человеком?

— Я спросила первая, — заявила Мара. — И мы ведь договорились, что ты никогда не будешь приходить сюда. Следовало послать мне записку.

Именно так они и встречались все эти двенадцать лет. Никогда в этом доме и никогда в тех местах, где ее могли узнать.

— А еще мы договорились, что ни за что не скажем этому человеку, что ты жива.

— У него есть имя, Кит.

— Причем не только то, которым он себя называет.

Она молча кивнула.

Да, Темпл… Огромный и непобедимый. К тому же — совершенно несгибаемый. Но неужели он всегда был таким? Нет, наверное. Ведь никто никогда не называл его холодным. Повесой, даже негодяем называли. Но никогда — холодным. И никогда злым.

Таким сделала его она, Мара.

Кит со вздохом запустил пальцы в свои растрепанные каштановые кудри. Брат Мары, младше ее на два года, когда-то был полон жизни и, как ребенок, всегда готов был придумать какую-нибудь шалость.

Но потом она сбежала, погубив Темпла и ославив Кита собирать осколки того невыносимо глупого вечера. И он изменился. Они долго тайком обменивались письмами — до тех пор, пока она не возникла вновь, спрятавшись у всех на виду — миссис Макинтайр, овдовевшая хозяйка «Дома Макинтайр для мальчиков».

А брат стал другим. Стал холодным и жестоким. Но он никогда не заговаривал о жизни, которую она ему устроила. Увы, в какой-то момент он исчез… и проиграл все ее деньги.

Мара отметила его поникшие плечи, ввалившиеся щеки и протершиеся сапоги, бывшие прежде в идеальном состоянии. Казалось, он понимал, в каком они затруднительном положении. В каком она затруднительном положении.

Мара негромко вздохнула.

— Кит…

— Не называй меня так! — вспылил молодой человек. — Я уже не ребенок!

Она снова вздохнула.

— Да, знаю.

— Не надо было ходить к нему, — продолжал брат. — Знаешь, как его называют?

Мара вскинула брови.

— Его так называют из-за меня, Кит.

— Это не значит, что впоследствии он и сам не заслужил свое прозвище. Не желаю, чтобы ты приближалась к нему.

Слишком поздно.

— Не желаешь?! — осведомилась она, внезапно раздражаясь. — Но у тебя нет выбора! У него все наши деньги и ценные бумаги. И я… я сделала то, что смогла, — лишь бы спасти дом.

Кит нахмурился:

— Всегда этот твой дом… Всегда мальчишки…

Ну конечно! Ведь они для нее — самое главное. Они — ее самый правильный в жизни поступок, самое лучшее в ней.

Но ссориться с Китом не хотелось.

— Откуда ты вообще узнал, что он сюда заходил?

Брат прищурился.

— Считаешь меня совсем идиотом? Я неплохо плачу шлюхе на улице, чтобы она присматривала за тобой.

— Присматривала за мной? Или выслеживала меня?

— Она видела герцога-убийцу. И сообщила мне об этом. При мысли о том, что брат за ней шпионил, Мара еще больше разозлилась.

— Мне не нужна твоя защита!

— Нет, нужна. И всегда была нужна.

Мара с трудом удержалась от резких возражений и заставила себя вернуться к главному вопросу.

— Послушай, Кит… — Она осеклась. — Знаешь, Кристофер, я пошла к нему, потому что нам это необходимо. Ведь ты… — Мара тяжко вздохнула. — Ведь ты проиграл все.

Кристофер снова запустил пальцы в волосы.

— Думаешь, я об этом не знаю?! Господи Иисусе, Мара! — Брат заговорил слишком уж громко, и она в тревоге обернулась на дверь. Но Киту было все равно. — Конечно, я это знаю! Я потерял все, что отец мне оставил!

И ее, что принадлежало ей. Все, что она скопила по грошу и отдала на сохранение брату. Увы, там были и те деньги, что она отложила на содержание приюта…

Разумеется, брат говорил ей, что в его банке деньги будут в безопасности — может быть, даже нарастут и проценты. У Мары же не было доказательств того, что она состояла в браке и что ее муж умер, поэтому она позволила брату открыть за нее счет. Но он не перестал играть и в результате…

Гнев ее разгорался, хотя Мара этого вовсе не хотела. Ей хотелось снова стать шестнадцатилетней — тогда она могла бы утешить своего младшего брата, нежного и ласкового, могла бы не злиться на него сейчас и не осуждать его.

— Ты знать не знаешь, каково это — жить в его тени, — сказал Кит.

Их отец… Человек, невольно толкнувший их с братом на этот путь. Богатый как Крез — и вечно неудовлетворенный. Ему всегда хотелось большего. Лучшего. Он хотел сына более умного, чем Кит. И хотел, чтобы дочь стала герцогиней.

Но он не получил ничего.

Кит горько засмеялся:

— Старик наверняка следит за нами со своего насеста в аду и ужасно злится.

Мара покачала головой:

— Он над нами больше не властен.

Брат посмотрел ей прямо в глаза:

— Еще как властен! Без него ничего этого бы не произошло. Ты бы не сбежала. Я бы не начал играть и не потерял бы все деньги. — Кит ткнул пальцем в сторону улицы за окном. — Ты не жила бы среди бродяг и шлюх… — Он вздохнул и спросил: — Почему ты пошла к нему?

— У него все наши деньги.

Кит прищурился:

— И что же он сказал?

Мара медлила с ответом; она знала, что брату он не понравится.

— На что ты согласилась? — допытывался Кит; он все больше раздражался.

— Как ты думаешь, на что я согласилась?

— Ты продалась!

Если бы это было так просто…

— Я сказала, что покажусь людям и верну его в общество. Кит задумался, и Маре показалось, что он сейчас начнет возражать. Но она забыла, что отчаявшиеся люди часто становятся корыстными.

— И я верну свои деньги? — спросил брат.

Он сказал лишь о себе, и Маре это очень не понравилось.

— Там не только твои, Ки т, деньги.

Он презрительно фыркнул:

— Твоих там — всего ничего.

— Приютских денег хватило бы на целый год…

— Мне есть о чем волноваться, Мара, и я вовсе не собираюсь беспокоиться еще и о твоих щенках.

— Но они — дети! И они во всем полагаются на меня! Брат взмахнул рукой, как бы отметая все ее возражения.

— Так ты получишь мои деньги или нет?

Ему на нее наплевать, даже если она потеряет все, что создала за эти годы. Ему плевать на все — лишь бы вернуть свои собственные деньги.

И Мара сделала то, что у нее особенно хорошо получалось. Она соврала:

— Нет, к сожалению.

Лицо брата исказилось от ярости.

— Ты заключила сделку с дьяволом и ничего не получишь взамен? С тебя никакого толку! — Он в раздражении начал расхаживать по комнате. — Ты все испортила, Мара!

Она, прищурившись, посмотрела на брата:

— Я сделала то, что нужно было сделать. Он не будет драться с тобой и оставит тебя в покое.

Кит схватил стоявший у него на пути стул и швырнул его в стену. Стул разлетелся на несколько обломков.

Мара тяжко вздохнула. Немного помедлив, она отступила за стол и ухватилась за столешницу, чтобы скрыть дрожь в руках. Она теряла контроль над ситуацией. И вероятно, заслуживала осуждения.

Вероятно, это и происходило с женщинами, пытавшимися взять свою судьбу в собственные руки. Она поступила именно так, изменив свое будущее. Изменив жизнь. И прожила этой жизнью двенадцать лет.

Настало время и брату жить самостоятельно.

— Такую сделку мы заключили. А твой. Кит, единственный шанс сохранить честь — это осознать все произошедшее. Я привела мужчину в свою комнату и опоила его наркотиком. Я залила кровью простыни, а потом сбежала. Поэтому прощения должна просить именно я, и Темпл это знает.

— А как же я?..

— Ты его не интересуешь, Кит.

Брат подошел к окну и выглянул наружу, в холодный ноябрьский день. Он долго молчал, затем прошептал:

— А напрасно… Этот человек не знает, на что я способен. Закатное солнце окрасило каштановые кудри Кита золотом, и Мара вспомнила один давний день в доме их детства в Бристоле. Брат, смеясь, бежал вдоль берега небольшого пруда около их дома и тащил за собой игрушечную лодочку. Внезапно он споткнулся о корень дерева и упал, отпустив веревку. Сильный порыв ветра подхватил лодочку и отнес ее на середину пруда, где она быстро набрала воды и затонула.

Их с братом наказали за «проступок» и отправили в постель без ужина; Кита — за то, что упустил игрушку, стоившую денег, а Мару — за то, что у нее хватило наглости напомнить отцу, что его дети не умели плавать.

Это был не первый раз, когда Киту сильно не повезло, и не первый, когда она, Мара, пыталась оградить его от отцовского гнева.

Но сегодня она не будет защищать брата. Сегодня она защищала то, что для нее намного важнее. И она не доверяла ему настолько, чтобы посвятить в свои планы.

— Ты будешь держаться в стороне, Кит. Ясно?

— А если не буду?

Мара рывком распахнула дверь комнаты, давая понять, что разговор окончен.

— У тебя нет выбора.

Брат повернулся к ней лицом, и на какой-то миг из-за игры света ей показалось, что перед ней стоял отец.

— Ты попала в лапы герцога-убийцы? Он и его клуб забрани у меня все, чем я владел. И я должен так просто оставить это? Мара, а как же мои деньги?

Он снова говорил только о своих деньгах, не более того. Конечно, это не должно было удивить ее, но все же удивило. Скрыв свое удивление, Мара вскинула подбородок и заявила:

— Деньги — это еще не все.

— О, сестра, — пробормотал Кит со вздохом, — ты и в этом ошибаешься.

Мара молчала. Было ясно, что брат прекрасно запомнил уроки отца.

А он посмотрел ей в глаза и добавил:

— Я не смогу держаться в стороне. А теперь — и ты тоже.

И это была чистейшая правда.

Спустя несколько часов, когда Мара пыталась сосредоточиться на работе, в ее маленький кабинет вошла Лидия Бейкер, заявившая:

— Я устала притворяться, что ничего не замечаю. Пытаясь изобразить удивление, Мара, широко распахнув глаза, взглянула на подругу:

— Прошу прощения, ты о чем?..

— Не прикидывайся. Ты все понимаешь. — Лидия уселась на стул с другой стороны бюро и похлопала себя по коленке, привлекая внимание Лаванды, лежавшей на подушке у ног Мары.

Свинка подняла голову, посмотрела на подругу хозяйки и тут же отвернулась.

— Эта свинья меня не любит, — заявила Лидия.

Мара тотчас ухватилась за новую тему.

— Бедняжка провела все утро, убегая от мальчишек…

— Уж лучше так, чем от фермера с топором. — Лидия, прищурившись, посмотрела на свинку.

Лаванда тихонько взвизгнула, и Мара рассмеялась. Лидия же снова обратила все свое внимание на подругу.

— Мы семь лет работаем бок о бок, и я никогда не расспрашивала тебя о твоем прошлом.

Мара откинулась на спинку стула.

— За что я тебе очень благодарна.

Лидия нахмурилась и вновь заговорила:

— Если бы речь шла только о том мужчине, что приходил к тебе днем, я бы, наверное, промолчала. Но с учетом утреннего визитера… В общем, я решила, что хватит отмалчиваться. — Лидия на несколько секунд умолкла. Подавшись вперед, она ритмично постукивала по краю бюро письмом, которое держала в руке. — Пусть я работаю в сиротском приюте, Маргарет, но и мир за его дверью не остался для меня совсем уж незнакомым. Я знаю, что огромный мужчина, явившийся сюда утром, — это герцог Ламонт. — Она помолчала и добавила: — Герцог-убийца.

О Господи! Мара уже начинала ненавидеть это прозвище.

— Он вовсе не убийца.

Слова эти вырвались у нее раньше, чем она успела прикусить язык. И тем самым Мара невольно признала, что знакома с герцогом Ламонтом.

Глаза Лидии широко распахнулись, и она пробормотала:

— Правда?

Свой следующий ответ Мара тщательно обдумала. И только после этого произнесла:

— Правда.

Лидия ждала, когда подруга продолжит. Ее белокурые кудряшки, непослушные и встрепанные, едва держались на месте при помощи нескольких дюжин шпилек. Не дождавшись продолжения, Лидия откинулась на спинку стула и, положив руки на колени, заявила:

— Он приходил не для того, чтобы привести ребенка, верно?

Не такое уж неслыханное для аристократа дело — привести в приют своего внебрачного сына.

— Нет, не для того.

— И не для того, чтобы забрать? — допытывалась Лидия.

Мара покачала головой:

— Нет, не для этого.

— А может, он хотел сделать щедрое пожертвование приюту?

Мара невольно усмехнулась:

— Нет, не хотел.

Лидия склонила голову к плечу.

— А ты могла бы уговорить его сделать это?

Мара рассмеялась:

— Как это ни печально, но великодушие ему чуждо.

— Ага, значит, он приходил не ради каких-то дел, касающихся приюта?

— Нет, не ради.

— А это значит, что его визит как-то связан со вторым твоим сегодняшним посетителем, не так ли?

Мару пронзила тревога. Она посмотрела подруге прямо в глаза.

— Я тебя не понимаю, дорогая.

— Не ври. Все ты понимаешь. А твоего второго посетителя зовут Кристофер Лоув. Полагаю, он очень богат — унаследовал от своего отца огромное состояние.

Мара поджала губы.

— Уже не богат.

Лидия внимательно посмотрела на подругу:

— Да, я кое-что слышала. Говорят, он проиграл все человеку, убившему его сестру.

— Он не убивал!.. — снова вырвалось у Мары.

— Хмм… — Лидия смахнула с юбки приставшую корпию. — Похоже, ты в этом совершенно уверена.

Мара кивнула:

— Да, совершенно.

Подруга помолчала, потом спросила:

— Как давно ты знаешь герцога Ламонта?

Вот он, вопрос, который изменит все. Вопрос, который вытащит ее из укрытия и предъявит миру.

Что ж, ведь когда-то все равно придется сказать правду. И следует счесть подарком судьбы то, что начать можно с Лидии. Но очень трудно признаться ближайшей подруге, доверявшей ей семь долгих лет, что все эти годы она, Мара, ей врала.

Собравшись с духом, Мара ответила:

— Двенадцать лет.

Лидия медленно кивнула:

— С тех пор как он убил сестру Лоува?

«С тех пор как он якобы убил меня».

Теперь уже признаться будет совсем просто. Ведь Лидия и так знала о ней больше, чем кто-либо другой. Она пришла к Маре совсем юной, неопытной гувернанткой для группы мальчишек, прибывших из большого поместья в Йоркшире, из того самого, где сама Мара скрывалась много лет назад.

Лидия понизила голос и ласково проговорила:

— У нас у всех есть тайны, Маргарет.

— Это не мое имя, — прошептала Мара.

— Конечно, не твое, — согласилась Лидия. Улыбнувшись, она продолжала: — И то, что ты выросла на ферме в Шропшире, является такой же правдой, как и то, что ты отошлешь туда Лаванду.

Мара выдавила смешок и кивнула на свинку, похрапывающую во сне:

— Ферма в Шропшире отлично ей подойдет.

Лидия усмехнулась:

— Чушь! Это очень избалованная свинья… Спит на мягкой подушке и ест прямо со стола. Ей не понравятся плохая погода и помои. — Большие глаза Лидии наполнились сочувствием. — Но если не Шропшир, то где?

Мара посмотрела на бюро, за которым работала семь лет, каждый день надеясь, что эти вопросы никогда не возникнут. Не поднимая глаз, она ответила:

— Бристоль.

Лидия кивнула:

— Только непохоже, что ты выросла в доках Бристоля.

Перед глазами возник огромный дом, где она провела детство и юность. Отец частенько говорил, что мог бы купить всю Британию, если бы только захотел. И он построил этот дом как доказательство своего могущества. Дом был наполнен картинами и мраморными скульптурами, но сравнению с которыми элгинские мраморы казались миниатюрными. В особенности он любил портреты и заполнил почти все стены лицами незнакомцев. «Когда-нибудь я заменю их моей собственной семьей», — говаривал отец всякий раз, когда вешал новый портрет. Дом его выглядел непомерно украшенным в лучшем случае, в худшем же — вычурным и безвкусным. И только этот свой дом и любил отец.

— Я в доках и не росла.

— А герцог?

«Лидия все знает. Нет никаких сомнений», — думала Мара.

— Видишь ли, я… — Мара помолчала, тщательно подбирая слова. — Я встретилась с ним… однажды.

Не вранье, но и правдой не назовешь. «Встретилась» — не совсем то слово, которым можно описать случившееся между ними. Час был поздний, ночь темная, положение отчаянное. И она воспользовалась этой встречей.

Подруга пристально взглянула на нее:

— Встретилась накануне своей свадьбы?

Мара страшилась этой минуты двенадцать лет — боялась, что правда ее погубит. И все же, стоя на краю обрыва и готовясь рассказать правду впервые за двенадцать лет, она без колебаний ответила:

— Да.

Лидия кивнула:

— И он тебя не убивал.

— Нет, разумеется. Ведь я же живая…

Лидия молча ждала продолжения, и Мара тихо проговорила:

— Я вовсе не хотела, чтобы все выглядело так… зловеще. Она собиралась испачкать кровью простыни, чтобы казалось, будто ее обесчестили. Будто она сбежала с мужчиной. Он должен был ускользнуть до того, как кто-либо что-нибудь заметит. Но опия оказалось слишком много. И крови — тоже.

Лидия долго обдумывала услышанное, снова и снова покручивая в пальцах конверт, и Мара не могла отвести глаз от этого маленького белого прямоугольника.

— Никак не могу вспомнить твое имя…

— Мара.

— Да-да, Мара, — повторила Лидия, словно пробуя имя на вкус. — Значит, Мара?..

Та кивнула; она испытывала искреннее удовольствие, когда слышала свое имя из чужих уст. Удовольствие… и одновременно страх. Потому что обратной дороги не было. Наконец Лидия улыбнулась и сказала:

— Что ж, очень приятно познакомиться.

Мара невольно задержала дыхание — столь велико было облегчение, на нее нахлынувшее.

— Когда он добьется своего, про меня все узнают, — сказала она.

Лидия посмотрела ей прямо в глаза; она понимала, что означали эти слова. Понимала, что Маре придется бежать из Лондона и что приют, возможно, перестанет существовать, а ей, Лидии, также придется исчезнуть.

— А он добьется своего?

Мара прекрасно понимала, что этот человек не остановится ни перед чем. Но и у нее имелись кое-какие планы… Она твердо решила, что не уйдет, пока не обеспечит малышков.

— Нет, не добьется, если я тоже не добьюсь своего.

Губы Лидии дрогнули в усмешке.

— Такого ответа я и ожидала.

— Я пойму, если ты решишь держаться в стороне, — сказала Мара. — Если захочешь уйти прямо сейчас.

Лидия покачала головой:

— Нет, я не хочу уходить.

Мара улыбнулась:

— Вот и хорошо. Этот дом будет нуждаться в тебе, когда уйду я.

Лидия кивнула:

— Да, я останусь тут.

В коридоре раздался бой часов, словно отмечавший значение этой минуты. И звук этот вернул подруг к реальности.

— Ну а теперь, когда с этим мы покончили… — Лидия протянула Маре два конверта. — Может быть, объяснишь мне, почему ты получаешь письма из игорного ада?

Глаза Мары широко распахнулись. Она взяла один из конвертов и покрутила его в руках. С лицевой стороны, густыми черными чернилами и почти неразборчивым почерком, было нацарапано ее имя, а также адрес. Причем конверт был запечатан ошеломительно красивой серебристой печатью с изображением изящного ангела-девочки — гибкой, очаровательной, с крыльями, раскинутыми по воску.

Мара поднесла ее ближе к глазам, а Лидия сказала:

— Это печать «Падшего ангела».

Мара почувствовала, как гулко заколотилось сердце.

— Клуб герцога, — пробормотала она.

Подруга с возбуждением закивала:

— Да-да, самый привилегированный игорный ад в Лондоне, где аристократы каждую ночь проигрывают целые состояния! — Лидия понизила голос: — Я слышала, что членам клуба достаточно попросить то, чего они хотят, и… Говорят, что каким бы экстравагантным ни было их желание, клуб его выполняет.

Мара закатила глаза:

— Но если что-то совершенно невозможно достать, то как это достает клуб?

Лидия пожала плечами:

— Думаю, они очень могущественные люди.

Вспыхнуло воспоминание о широких плечах Темпла, о его сломанном носе и о том, как он властно вел себя в ее доме. Как оговаривал условия их соглашения.

— Да, пожалуй, — согласилась Мара, подсовывая ноготь под серебристый воск и распечатывая письмо.

Поперек листка бумаги было нацарапано всего два слова — два слова, окруженные огромным пустым пространством. Ей бы в голову не пришло так расточительно использовать бумагу. Очевидно, экономия не являлась отличительной чертой Темпла — за исключением, пожалуй, экономии слов.

«Девять часов!» И все. Подписи не было. Впрочем, ей она и не требовалась — и так все было ясно.

— Не думаю, что мне нравится этот твой герцог. — Лидия перегнулась через бюро и вытянула шею, рассматривая записку.

— Поскольку он — не мой герцог, мне все равно, — проворчала Мара.

— Пойдешь?

Она ведь дала согласие. И была готова к расплате. Потому что это ее единственный шанс.

Проигнорировав вопрос, Мара отложила записку и посмотрела на второй конверт.

— Это не столь интересно, — заметила Лидия.

«Счет», — поняла Мара, не вскрывая конверт.

— Сколько? — спросила подруга.

Мара со вздохом сломала печать.

— Два с лишним фунта. За уголь.

Больше, чем было у них в кошельке. А зима, судя по всему, ожидалась очень холодная. К горлу подступили злость, досада и паника, но Мара тут же взяла себя в руки. Потянувшись за скупой запиской герцога, она покрутила листок в пальцах, потом взяла ручку, осторожно обмакнула ее в чернила и на записке написала: «10 фунтов».

И сунула записку обратно в конверт, чувствуя, как сердце колотится прямо в горле. Но она была полна решимости. Пусть он диктует ей условия, за то она может диктовать цены. Десять фунтов будут греть мальчиков целую зиму.

Мара зачеркнула на конверте свое имя, написала имя герцога и протянула письмо Лидии.

— Про счет за уголь поговорим завтра.

Глава 5

Портниха! Он привел ее к портнихе! Причем привел почти ночью, словно покупка новых платьев — это преступление.

Да, конечно, если пробираться поздно вечером к задней двери одной из самых знаменитых модисток на Бонд-стрит, чувствуешь себя немножко преступницей. И при этом Мара трепетала от удовольствия, протискиваясь мимо герцога в мастерскую портнихи. Конечно, она задела его, здоровенного, как бык. Впрочем, он оказался довольно проворным для своих размеров — ловко запрыгивал в карету и выпрыгивал из нее, а также открывал двери и придерживал их перед своей спутницей с таким изяществом, словно был балетным танцовщиком, а не боксером. И словно эту грациозность он приобрел еще в материнской утробе.

Но Мара решила не обращать на все это внимания. Когда же дверь за Темплом закрылась и они прошли в глубину мастерской, сердце ее гулко заколотилось. Полдюжины фонарей, горевших в этой комнате, не столько ее освещали, сколько создавали в нем тени.

Мара судорожно сглотнула.

— Зачем мы здесь?

— Шептать ни к чему. Эбер знала, что мы придем.

Мара пристально взглянула на своего спутника:

— А почему она знала? И что обо мне подумала?

Темпл пожал плечами:

— Надо полагать, она подумала, что я хочу одеть женщину, но при этом сохранить все в тайне.

Мара осмотрелась.

— И часто вы такое проделываете?

Он пристально взглянул на нее:

— У меня нет причин скрывать своих женщин.

И тотчас вспыхнуло воспоминание: юный и красивый Темпл… Улыбчивый и дерзкий, он соблазнял ее своими широкими плечами и черными глазами. Да, ему не требовалось скрывать женщин. А они наверняка из кожи вон лезли — только бы принадлежать ему.

Отогнав эту мысль, Мара проговорила:

— Я и не думаю, что вы их скрываете.

— По большей части — благодаря вам, — сказал он, отодвинув тяжелую штору, отделявшую комнату для переодевания от мастерской.

Следовало ожидать, что Темпл напомнит ей, как изменилась его жизнь. Он был сыном и наследником одного из самых богатых и почитаемых герцогов Британии. А теперь, пусть и оставался богатым, вынужден был жить в тени. Конечно же, из-за нее.

Мара со вздохом спросила:

— Когда я получу деньги?

— Когда выполните условие соглашения.

— Откуда мне знать, что вы сдержите слово?

Он посмотрел на нее долгим взглядом, и она остро ощутила, что напрасно поставила под сомнение его честность.

— Вам придется мне довериться.

Мара нахмурилась.

— В жизни не встречала аристократа, достойного доверия. — Она знала их — отчаявшихся, злобных, жестоких и распутных, но никак не порядочных.

— Значит, вам следует радоваться, что меня редко считают аристократом, — ответил Темпл и отвернулся, считая разговор оконченным.

Тут они наконец-то вошли в комнату для переодевания, где их уже ждала хозяйка. Ждала с таким видом, словно у нее не было других дел — только стоять тут, дожидаясь появления герцога Ламонта.

Впрочем, оказалось, что мадам Эбер ждала не герцога Ламонта. Она ждала одного из могущественных совладельцев самого легендарного лондонского игорного дома.

— Наконец-то, Темпл! — приветствовала гостя мадам Эбер. Она шагнула вперед, приподнялась на цыпочки и расцеловала его в обе щеки. — Какой ты красивый и большой! Кому-нибудь другому я бы отказала. — Она улыбнулась и добавила с сильным французским акцентом: — Но перед тобой я устоять не могу.

Из груди Темпла вырвался рокочущий смешок, и Мара невольно поморщилась.

— Скорее ты не можешь устоять перед Чейзом.

Эбер засмеялась, и смех ее походил на хрустальный звон.

— Ну, деловая женщина должна понимать, с какой стороны, как говорите вы, англичане, намазан маслом ее бутерброд.

Мара прикусила язык, чтобы не спросить, не посылал ли сам Темпл в эту мастерскую множество покупательниц (не хотела она этого знать).

Впрочем, она вообще не смогла ничего сказать, потому что темные глаза модистки уставились на нее и вдруг широко распахнулись.

— О, да эта дама красавица! — воскликнула она.

Мара немного смутилась. Никто никогда не говорил о ней так. Ну, может быть, однажды… целую жизнь назад… Но ни разу с тех пор, как она сбежала.

Что же касается портнихи, то она ошиблась. Ей, Маре, двадцать восемь, руки у нее огрубели от черной работы, а вокруг глаз морщин больше, чем хотелось признать. К тому же она не накрашена и не наряжена. И вообще не такая хорошенькая, как те женщины, которых она видела сегодня вечером в «Падшем ангеле». Более того, она совсем не миниатюрная, а речь у нее вовсе не вкрадчивая.

Да-да, ничего привлекательного в ней нет.

Мара открыла рот, собираясь опровергнуть слова модистки, но Темпл, опередив ее, проговорил:

— Ее нужно приодеть.

Мара покачала головой:

— Нет, меня не нужно одевать.

Но француженка уже зажигала свечи, расставленные вокруг небольшого возвышения в середине комнаты, словно Мара совершенно ничего не сказала.

— Снимите, пожалуйста, плащ. — Модистка кинула быстрый взгляд на Темпла. — Полное приданое?

— Полдюжины платьев. И еще шесть штук — для повседневной носки.

— Я не… — начала было Мара, но мадам Эбер ее перебила:

— Да этого ей и на несколько недель не хватит.

— А больше ей и не нужно, — ответил Темпл.

Мара нахмурилась и проворчала:

— Вы говорите обо мне так, словно меня нет в этой комнате.

Брови портнихи взлетели на лоб.

— Oui, мисс…

— Пока вам не нужно знать ее имя, — перебил Темпл. Пока? Одно-единственное слово — а сколько в нем смысла. Конечно, портниха узнает ее имя и ее историю. Но не сегодня вечером и не завтра, когда станет кроить и шить платья, которые принесут ей, Маре, погибель.

Мадам Эбер закончила зажигать свечи, каждая из которых добавляла прелестного золотистого сияния в лужицу света, куда Маре, вероятно, придется ступить.

Порывшись в глубоком кармане, модистка извлекла сантиметр и повернулась к гостье:

— Мисс, плащ… Его нужно снять.

Мара не шевельнулась.

— Снимите его, — произнес Темпл, и в полутьме слова эти прозвучали весьма угрожающе.

Сам герцог уже разделся, опустился на ближайшую кушетку и положил щиколотку на колено, прикрыв его своим огромным серым плащом. Лицо же его скрывалось в тени. Мара нервно рассмеялась:

— Вы считаете, что все так просто? Полагаете, все женщины с радостью кидаются выполнять ваши требования?

— Когда дело доходит до того, чтобы раздеть женщину, так часто и происходит, — лениво процедил Темпл, и Маре от злости захотелось затопать ногами. Однако она сделала глубокий вдох и попыталась взять себя в руки. Вытащив из кармана юбки небольшую записную книжку и карандаш, она спросила:

— Сколько обычно стоит раздевание?

У Темпла сейчас был такой вид, словно он проглотил какое-то крупное насекомое. Мара бы рассмеялась, если бы уже не пришла в такое бешенство.

Взяв себя в руки, герцог ответил:

— Меньше десяти фунтов.

Мара улыбнулась:

— Неужели я так неясно выразилась? То была начальная цена сегодняшнего вечера, понимаете?

Она раскрыла книжку и сделала вид, что изучает какую-то страницу. Минуту спустя добавила:

— Полагаю, что примерка обойдется вам… Скажем, еще в пять фунтов.

Темпл хохотнул:

— Вы ведь получите коллекцию самых желаемых в Лондоне платьев! И я еще должен за это платить?!

— Платья не едят, ваша светлость, — заметила Мара голосом строгой гувернантки.

Он усмехнулся и пробормотал:

— Один фунт, не больше.

Мара улыбнулась:

— Четыре, милорд.

— Хорошо, два.

— Три и десять шиллингов.

— Два и десять.

— Два и шестнадцать.

— Дорогая, да вы профессиональный живодер!

Мара улыбнулась и снова посмотрела в записную книжку. На самом деле она не рассчитывала даже и на два фунта.

— Значит, два и шестнадцать. Договорились, ваша светлость?

За уголь заплачено!

— Ладно, хорошо. Давайте же, — поторопил ее Темпл. — Снимайте плащ.

Мара сунула книжку в карман.

— Право же, милорд, вы щедры, как принц. — Она сняла плащ, подошла к Темплу и перекинула плащ через подлокотник кресла. — Платье тоже снимать?

— Да, — сказала модистка, стоявшая у нее за спиной, и Мара могла бы поклясться, что увидела удивление в глазах Темпла, мгновенно сменившееся искорками смеха.

— Не смейте смеяться! — крикнула Мара.

Черная бровь взлетела вверх.

— А если я все-таки засмеюсь?

— Чтобы я могла снять мерки, мисс, на вас должно быть как можно меньше одежды, — снова вмешалась модистка. — Вот летом, в ситцевом платье, — дело другое, но сейчас… — Заканчивать фразу не требовалось. Стоял поздний ноябрь, и было уже очень холодно, так что Мара вышла из дома в шерстяной сорочке и в шерстяном платье.

Она подбоченилась и посмотрела на Темпла:

— Отвернитесь.

Он покачал головой:

— Нет.

— Я не давала вам разрешения унижать меня.

— Но я это право купил, — отрезал он, откидываясь на кушетке. — Расслабьтесь, дорогая. У Эбер превосходный вкус. Позвольте ей украсить вас шелками и атласом, а мне за них заплатить.

— Вы думаете, ваши деньги сделают меня покладистой?

— Не думаю, что вы вообще станете когда-нибудь покладистой. Но ожидаю, что вы будете чтить наше соглашение. И свое слово. — Он помолчал. — Только подумайте: когда все закончится, у вас останется дюжина новых нарядов.

— Джентльмен с уважением отнесся бы к моей скромности.

— Чаще меня называют негодяем.

Теперь бровь вскинула она.

— Я уверена, что за время нашего знакомства, милорд, мне придется не раз назвать вас именно этим словом.

Тут он вдруг засмеялся. Засмеялся весело и искренне.

— Нисколько не сомневаюсь, дорогая. — Темпл понизил голос. — И вы наверняка сумеете даже в одном нижнем белье пережить мое присутствие. Более того, у вас и дуэнья имеется.

Этот человек ужасно ее бесил. Невыносимо бесил. Ей хотелось его ударить. Нет, это слишком просто. Ей хотелось запутать его, сбить с толку, смутить, чтобы он не считал себя слишком умным. Ведь было совершенно ясно: Темплу недостаточно побед на ринге; он хотел быть сильным и вне ринга, хотел побеждать не только мускулами, но и словом.

Мара провела годы под властью мужчин. Когда-то отец не давал ей возможности жить так, как хотелось: он наблюдал за каждым ее шагом с помощью армии шпионивших слуг, нянек и вероломных гувернанток. Отец был готов отдать ее пожилому мужчине — наверняка такому же властному, как и он сам. Поэтому она сбежала. Но даже сбежав, даже живя в дебрях Йоркшира, а потом — на грязных улицах Лондона, она не могла избавиться от призраков этих мужчин. Не могла выйти из-под их контроля, и они властвовали над ней, сами того не зная. Они подчиняли ее страхом — ведь ее могли обнаружить, и тогда ей пришлось бы вернуться обратно к той жизни, от которой она сбежала. Она боялась утратить себя. Боялась потерять все, ради чего так долго трудилась. Все, за что боролась. Все, ради чего рисковала.

И вот теперь, даже решив, что получит все, что хочет, Мара не могла избавиться от ощущения, что этот мужчина — еще один в череде тех, кто размахивал своей властью над ней, как оружием. Да, он желал возмездия и, наверное, имел на это право. Да, она согласилась на его требования и отдалась в его власть. И конечно же, она сдержит свое слово. Но потом, когда все будет сказано и сделано, ей придется встретиться лицом к лицу… с собой.

Но будь она проклята, если станет бояться и его тоже. Он самодоволен, у него огромное самомнение, и ей ужасно хотелось устроить ему взбучку — даже если это означало, что взбучку устроят ей. Может, и не следовало это говорить. Может, стоило сдержаться, промолчать, может, лучше было бы держать язык за зубами.

Но Мара чувствовала, что не сможет сдержаться. Собравшись с духом, она поднялась на возвышение, повернулась лицом к Темплу и позволила модистке расстегнуть пуговицы и застежки у нее на платье. А затем тихо, но отчетливо произнесла роковые слова:

— Полагаю, это не имеет значения. В конце концов, вы не в первый раз видите меня в одном белье.

Темпл вздрогнул и замер. Нет, она не могла сказать то, что ему послышалось. Не могла иметь в виду то, что ему показалось.

Но было совершенно очевидно: она сказала именно это. Да-да, судя по самодовольному выражению на ее лице и искоркам, плясавшим в глазах, она решила ошеломить его этим своим заявлением.

Темпл приподнялся, но потом все же передумал вставать.

Откашлявшись, спросил:

— Что вы сказали?

Мара приподняла бровь и с усмешкой спросила:

— У вас проблемы со слухом, ваша светлость?

Какая язвительная женщина! Темпл вдруг почувствовал, что ему ужасно хочется крушить изящную, обитую бархатом мебель в уютном заведении мадам Эмберт. Он уже собрался настоять на своем, хотел запугать Мару настолько, чтобы она повторила свои слова и объяснила их, но тут последние застежки на ее платье расстегнулись, и оно упало к ее ногам. Мара же осталась в одной только светлой шерстяной сорочке и простеньком корсете безо всяких украшений. И в тот же миг Темпл забыл, что хотел сказать. Он смог лишь мысленно воскликнуть: «Будь оно все проклято!»

А француженка обошла Мару кругом, внимательно рассматривая ее, потом сказала:

— Ей потребуется и белье.

Темпл был не согласен. Маре вообще не требовалось белье. По правде сказать, он бы предпочел, чтобы она больше никогда не надевала нижнее белье. Чтобы вообще ничего не надевала, если уж на то пошло.

Боже праведный! Да ведь она — само совершенство!

И кроме того, она солгала.

Потому что если он и видел ее в одном нижнем белье, то не помнил этого. Нет, скорее всего не видел. Он бы запомнил ее пышные груди и россыпь веснушек над ними, запомнил бы эти дивные округлости, увенчанные… Хм, он нисколько не сомневался в том, что соски у нее такой же восхитительной формы, как и вся грудь.

Нет-нет, эти груди он забыть не мог.

Или мог?

«Вы не в первый раз видите меня в одном белье».

Он крепко зажмурился, но воспоминание не приходило. Да, была какая-то юная женщина, но он всегда считал что это скорее воображение, чем правда. Впрочем, глаза он помнил хорошо. Очень странные глаза, опьяняющие… А волосы…

— Они рыжие? — Эти тихие слова модистки прозвучали как выстрел.

Мара вздрогнула от неожиданности и пробормотала:

— Прошу прощения, вы о чем?

— Ваши волосы, — пояснила Эбер. — Бывает, что при свечах зрение обманывает. Они рыжие, да?

Мара покачала головой:

— Нет, каштановые.

«Шелковистый водопад золотистых локонов», — подумал Темпл. И тут же произнес:

— Золотисто-каштановые.

— Вы не похожи на мужчину, который может заметить разницу в оттенках, — сказала Мара, глядя не на него, а на изящную француженку, опустившуюся на колени.

— Я замечаю больше, чем вы можете себе представить.

Эти волосы то и дело всплывали в его памяти на протяжении двенадцати лет. Но он говорил себе, что они — не настоящие. Убеждал себя в том, что просто вообразил их и ее — тоже. Вообразил себе хоть что-то хорошее о той ночи.

Но оказалось, что Мара — настоящая. И он знал что она — ключ к той ночи. Что она помнила больше, чем он. Что она — его единственный шанс узнать историю его Темпла, падения. Но ему никогда не приходило в голову, что той ночью она провела с ним слишком много времени. Наверное, почти сразу же сбежала. Опоила его и оставила отвлекать окружающих, пока сама бежала бог знает от чего и бог знает куда. А эти ее слова про нижнее белье — всего лишь очередная попытка помучить его.

Но нет, это не ложь! Он знал это точно. Вот только…

Почему-то то, что он знал правду, делано все еще ужаснее. Ведь она не просто ушла той ночью. Она ушла, не оставив воспоминаний о себе.

Так… Нужно собраться и взять себя в руки. Нужно вернуть себе чувство превосходства.

Темпл заставил себя снова откинуться на кушетке. Он ни за что не покажет ей, что позволил выбить его из колеи.

— К примеру, я заметил, что вы не носите перчаток.

Ее руки взметнулись вверх и тут же опустились. Явно смутившись, она пробормотана:

— Когда работаешь, чтобы выжить… невозможно…

Но ее никто не заставлял работать. Она могла бы стать герцогиней. Почему же не стала?

Он хотел ответов. Жаждал их.

— Все мои знакомые гувернантки всегда их носили. — Он посмотрел на ее руки — огрубевшие, с шершавой кожей, с покрасневшими от холода костяшками. Руки, знающие, что такое черная работа. У него у самого такие же.

Еще больше смутившись, Мара ответила:

— Но я не совсем обычная гувернантка.

Темпл с улыбкой кивнул:

— Да, верно. Не думаю, что вы обычная хоть в чем-то.

Тут мадам Эбер поднялась, извинилась и вышла, оставив их наедине. Мара долго стояла молча, затем произнесла:

— Я чувствую себя тут… как на жертвеннике.

Он понимал, что она имела в виду. Возвышение купалось в теплом золотистом свете, а все остальное пространство было погружено в полумрак. И Мара в своем светлом нижнем белье вполне могла бы играть роль ничего не подозревающей девственницы, которую вот-вот бросят… например, в жерло вулкана.

Девственницы? Он невольно задумался. Интересно, успели ли они…

Перед глазами мгновенно возникла картинка: она — распростертая на хрустящих простынях… И ее изящные ноги и руки, совершенно безупречные. И вот она открывается ему…

Во рту у Темпла пересохло, и он, судорожно сглотнув, попытался представить, с чего бы начать. Да-да, для начала он бы обратил внимание на то, что скрывалось меж ее длинных, стройных ног, а потом…

Темпл встал и направился к Маре, не в силах удержаться, словно какая-то сила влекла его к ней. А она обхватила себя руками за плечи, и он заметил, что ее руки покрылись мурашками. Что ж, он бы мог ее согреть.

— Вы замерзли? — спросил Темпл.

— Да, — резко ответила она. — Ведь я полуголая.

Лжет. Ей совсем не холодно. Она просто нервничает.

— Что-то не верится…

Мара нахмурилась и пробурчала:

— Почему бы вам самому не раздеться и не проверить, каково это?.. — Слова вырвались раньше, чем она успела сообразить, что именно сказала.

А Темпл остановился на самой границе светлого пятна, в котором стояла Мара. Пристально глядя на нее, он спросил:

— А я уже делал это раньше? — Вопрос оказался куда более многозначительным, чем он ожидал.

Мара уставилась себе под ноги. Темпл посмотрел туда же, на ее обтянутые чулками ступни. Не дождавшись ответа, он добавил:

— Ведь тем утром я проснулся голый. Голый и залитый чьей-то кровью. Там оказалось чертовски много крови. — Он наконец шагнул в круг света. — Но то была не ваша кровь?

Она покачала головой. Затем все-таки посмотрела на него и ответила:

— Не моя.

— А чья же?

— Свиная.

— Зачем?

— Я не хотела…

Черт побери! Не нужны ему ее извинения! Ему нужна правда!

— А где была моя одежда?

Она снова покачала головой:

— Не знаю. Я отдала ее…

— Несомненно, брату. Но зачем?

— Мы… я… — Она замялась. — Я подумала, что если вы останетесь без одежды, то не сразу начнете меня искать. Подумала, что у меня останется больше времени на то, чтобы убраться подальше.

— И все? — Темпл в ужасе понял, что это объяснение его разочаровало. А впрочем, чего он ожидал? Что она признается в страстной любви к нему?

Черт побери, от нее одни неприятности! И он к тому же даже не знал, чего, собственно, хотел от этой женщины.

— Я лежал голый, Мара. И я помню ваши волосы, свешивавшиеся с кровати. Помню и ваше тело…

Она покраснела, и Темпл внезапно понял, чего хотел. Он шагнул на возвышение, чуть потеснив Мару, но каким-то образом — возможно, благодаря своей грациозности — не прикоснулся к ней.

— Мы с вами…

— Прошу прощения, ваша светлость.

Он даже не взглянул на модистку.

— Минутку, Эбер.

Благоразумная француженка, не задерживаясь ни на секунду, выскользнула из комнаты.

Темпл же обвил рукой талию Мары, ненавидя себя за слабость. Немного помедлив, он крепко прижал ее к себе, и она тихонько ахнула, но нисколько не испугалась.

Боже правый, она его не боится! Когда же он в последний раз обнимал женщину, не боявшуюся его?..

Наверное, в тот момент, когда в последний раз обнимал ее.

— Так как же, Мара? — тихим шепотом произнес он ей прямо в ухо, едва не задевая его губами. Он с трудом сдерживался, чтобы не прикусить ее ушко; ему хотелось ласкать эту женщину до тех пор, пока она не задрожит от наслаждения. Да-да, от наслаждения — не от страха. — Вы мне тогда отдались? — услышала она вдруг его шепот.

Мара вздрогнула и замерла. А Темпла пронзило чувство вины, но только на мгновение. Он твердо решил, что не станет сожалеть о сказанном.

Да-да, не станет сожалеть. Потому что и эта женщина ни о чем не жалела.

Тут она повернула голову и воздала ему мерой за меру — прижалась мягкими губами к его уху и поцеловала несколько раз, а потом легонько прикусила мочку его уха. И на него тотчас нахлынуло желание. Боже милостивый, он хотел эту женщину! Знал, что она ядовита, но все же безумно ее хотел.

А она, внезапно отодвинувшись, спросила:

— А если расскажу, простите долг?

И стало ясно: эта женщина — самый искусный противник из всех, ему встречавшихся. Потому что в тот момент он на полном серьезе думал согласиться. Простить все и позволить ей бежать. Возможно, он бы так и сделал, если бы она вернула ему воспоминания.

Но она отняла и их тоже.

— О, Мара… — сказал он, отпустив ее и чувствуя нечто… очень похожее на разочарование. — Мара, ничто из сказанного вами не заставит меня вас простить.

Резко повернулся, позвал мадам Эбер и скрылся в темноте.

Модистка тут же вошла, держа в руках что-то атласное, с кружевами.

— Mademoiselle, s’il vous plait. — Она протянула Маре платье, знаками показывая, что его нужно надеть.

Та замялась, но Темпл уже увидел, что она смотрела на наряд так, словно долго голодала, а француженка предлагала ей еду.

Мара просунула в платье голову, затем руки, и у Темпла перехватило дыхание. Взглянув на француженку, он пробормотал:

— Я не хочу, чтобы она надевала чужие наряды. Все должно быть сшито специально для нее.

Мадам Эбер взглянула на Темпла:

— Да, конечно. А это платье, оно для того, чтобы определиться с фасонами. Ты же сказал, что хочешь лично одобрить выбор.

Мара издала возглас возмущения и пробурчала:

— Ваша светлость, вам мало унижать меня своим присутствием во время примерки?

Эбер уже поправила подол и теперь застегивала платье на спине, предоставив Темплу любоваться потрясающим видом. В этом розовато-лиловом наряде Мара и впрямь выглядела весьма впечатляюще.

Он никогда прежде не верил в то, что платье может украсить женщину. Женщина есть женщина; и если она привлекательна, то и будет привлекательной, что бы ни надела.

А если красоты нет… Что ж, ткань волшебства не сотворит.

И все же это платье показалось ему волшебным — как великолепным покроем, так и нежным мерцанием в отблесках свечей. Более того, цвет его прекрасно оттенял дивную кожу Мары и подчеркивал красоту волос, а также голубизну и зелень глаз.

О, черт! Он начал рассуждать как женщина.

Но наверное, все дело в том, что такую Мару он никогда не знал… Такую, которой предназначено стать герцогиней Ламонт. И будь все проклято, если в этом платье она действительно не выглядела герцогиней.

Да-да, самой настоящей герцогиней.

Настолько настоящей, что ему вдруг ужасно захотелось обнять ее и…

«Не думай об этом!» — приказал он себе. И, нахмурившись, проговорил:

— Вырез на лифе должен быть ниже.

— Mais non, ваша светлость, — возразила портниха. — Лиф выглядит идеально. Только посмотрите, как он открывает, не открывая.

Разумеется, она была права. Лиф оказался самой безупречной частью платья — был прекрасно скроен и находился достаточно низко, чтобы дразнить, не выдавая ничего лишнего. Темпл заметил это в тот самый миг, когда Мара надела платье, оно наилучшим образом подчеркивало ее соблазнительные веснушчатые груди. Настолько соблазнительные, что ему захотелось пересчитать и внести в каталог все эти маленькие пятнышки.

Да, лиф безупречен.

Но ему не нужно ничего безупречного.

Ему требуется… нечто разрушительное.

— Ниже, — буркнул он.

Портниха посмотрела на Мару, и Темплу захотелось, чтобы та возразила, оспорила его требование. Чтобы заявила, что лиф — самый подходящий. Тогда он почувствовал бы себя лучше и не злился бы на себя.

Разумеется, она все прекрасно поняла. Мара знала: он хотел, чтобы она с ним сразилась. Поэтому она выпрямилась, а затем склонила голову в знак покорности. И не произнесла ни слова, чем заставила его почувствовать себя редкостным мерзавцем.

Сколько тебе нужно времени?! — рявкнул он, глядя на модистку.

— Три дня.

Темпл кивнул:

— Отлично. И еще ей нужна маска.

— Маска? Но разве цель не в том, чтобы меня разоблачить? — спросила Мара с явным раздражением в голосе. — Зачем же меня прятать?

Темпл посмотрел ей прямо в глаза и понял, что она не сломается, что она…

Такая женщина была достойна восхищения, однако же… Она его погубила, обокрала!..

— Вы будете спрятаны до тех пор, пока я не решу, что пора вас разоблачить, — заявил Темпл.

— Ну что ж, это справедливо, — пробормотала Мара.

Она ждала, когда француженка расстегнет платье. Темпл стиснул зубы, когда это произошло, и искренне обрадовался, что Мара тотчас подхватила лиф и прижала его к груди.

— Скажите, ваша светлость, теперь мне придется вечно раздеваться в вашем присутствии?

В комнате вдруг стало ужасно жарко и душно. И Темплу захотелось на ринг — прямо-таки руки чесались. Ох, вряд ли он выдержит, если снова увидит ее в одном белье.

— С удовольствием оставлю вас одну, — проворчал он. И направился к выходу из примерочной. Однако у шторы остановился и добавил: — Но когда я вернусь… Полагаю, вам лучше быть готовой к правдивому рассказу о той ночи, ясно?

Не дожидаясь ответа, он вышел в лавку, забитую рулонами тканей и украшениями. В тусклом помещении Темпл глубоко вздохнул и провел ладонью по длинной стеклянной витрине, дожидаясь разрешения вернуться.

Дожидаясь, когда она оденется. Когда ящик Пандоры закроется.

Машинально сунув руку в корзинку, стоявшую на витрине, Темпл вытащил из нее длинное темное перо и покрутил его в пальцах, удивляясь его мягкости. «Интересно, как оно будет смотреться в ее в волосах?» — подумал он.

В раздражении поморщившись, Темпл отшвырнул перо, словно обжегся, и вернулся к шторе примерочной. Мадам Эбер уже ждала его у входа.

— Зеленое, — сообщила она.

Темпл пожал плечами. Зеленое так зеленое. Ему все равно. Он не собирался обращать внимание на такие мелочи.

И все же, немного подумав, сказал:

— И еще — розовато-лиловое тоже. То, которое она мерила.

Мадам Эбер кивнула, но тут же заметила:

— Эта леди должна носить преимущественно зеленое. Темпл представил Мару в зеленом. В атласе, в кружевах и в нижнем белье — в тонких сорочках и шелковых чулках с рисунком. В чулках, сползающих на пол… Он заплатил бы не скупясь — только бы увидеть ее ножки.

А может, он уже видел их?

Снова вспыхнула досада. Раздражала сама мысль о том, что она скрывала от него свои тайны. Тайны, принадлежавшие и ему тоже.

— Бери ткань такого цвета, какой считаешь нужным. Мне все равно. — Он шагнул к француженке. — Но пришли и то, розовато-лиловое.

— Темпл, доверься мне. Ведь я одевала многих твоих женщин.

— Женщин «Ангела». — Почему-то эта поправка казалась ему необходимой.

Мадам Эбер не стала возражать, однако сочла нужным сказать:

— Но эта. Она совсем не похожа на других.

Темпл кивнул:

— Да, не похожа.

— Так вот, а наряды, — продолжала француженка, — обладают властью, которую не следует недооценивать. Они могут изменить все.

Это, конечно, чушь, но Темпл был не в том настроении, чтобы спорить с модисткой. Снова кивнув, он проворчал:

— Да-да, конечно… — И прошел за занавеси.

Он сразу шагнул к возвышению, где пять минут назад стояла Мара в красивом платье — высокая и гордая. Но теперь возвышение опустело. И комната — тоже.

Черт побери! Она все-таки сбежала!

Глава 6

Три минуты. Может быть, меньше. За это время она должна успеть спрятаться, пока Темпл не кинулся ее искать. А если он ее поймает, то вечер примет совсем другой оборот. Впрочем, это уже случилось.

Мара плотнее закуталась в плащ, мысленно поблагодарив Лидию за то, что та настояла на покупке самого теплого — для зимних прогулок с мальчиками. Она побежала вдоль переулка позади мастерской, отчаянно пытаясь отыскать укромный уголок, где можно было бы надежно спрятаться и переждать. Ей удалось сбежать, когда кучер отвернулся. Хоть раз в жизни удача оказалась на ее стороне.

Но где же спрятаться! Наверное, чем ближе к лавке, тем лучше.

Темпл сразу поймет, что она сбежала. Прикинет, сколько прошло времени и на какое расстояние она могла уйти, и начнет поиски. А ей просто нужно посидеть тихонько и подождать, когда он пройдет мимо. Он вряд ли догадается, что она совсем рядом.

За прошедшие двенадцать лет Мара хорошо научилась прятаться. Но сейчас у нее не было почтовой кареты и готовых помочь людей. Сейчас — глухая ночь, и она — в Мейфэре. Более того, она бросила вызов могущественному Темплу. Если он ее поймает, наверняка заставит рассказать всю правду.

Но правда о той ночи — ее единственное оружие. И будь она проклята, если позволит ему ее обезоружить.

Впрочем, сбежала она вовсе не поэтому. Она сбежала, боясь, что не сумеет устоять против него, хотя когда-то и надеялась…

Сердце Мары заколотилось сильнее.

Хвала небесам за странную архитектуру Мейфэра. Очень быстро она затерялась в лабиринте крохотных переулочков и конюшен и спряталась за большой кучей… бог знает чего. Хм…

Выходит, даже у аристократов имеется мусор… А впрочем — ничего удивительного. Мусора у аристократов еще больше, чем у всех прочих. Ведь они всеми силами стараются отделаться от всего, что им…

Шаги?.. Да-да, тяжелые мужские шаги!

Мара присела на корточки, пытаясь сделаться совсем крошечной, и замерла, затаив дыхание и дожидаясь, когда мужчина пройдет мимо.

Когда шаги затихли, она вскочила на ноги, понимая, что настал самый важный момент. Нужно бежать. Бежать далеко и быстро. Причем в противоположном направлении.

Ничего не получится. Теперь их жизни… невероятно переплелись.

Но сегодняшней ночью все получится. А потом, оказавшись далеко от него, она сможет как следует все обдумать и разработать план дальнейших действий. Сможет вести войну.

Успокаиваясь, она метнулась в переулок, но, не пробежав и пяти футов, с размаху наткнулась на человека-стену.

Темпл?

Нет, не он! Мара это поняла почти сразу, потому что он вынуждал ее чувствовать многое — ярость, досаду, раздражение, но никогда не вызывал у нее страх. В отличие от мужчины, стиснувшего ее сейчас до боли сильно. И изо рта у него отвратительно воняло.

— Так-так, кто же нам тут попался?..

Мара оцепенела, точно попавший в силки кролик. Мужчина же швырнул ее своему напарнику. Тот сжал девушку, словно в тисках, а первый обвел ее оценивающим взглядом, и губы его растянулись в плотоядной ухмылке, так что обнажились сгнившие зубы.

— Ну разве мы не первые счастливчики в Лондоне, а? Девчонка просто упала к нам с неба! — Он наклонился к самому ее уху и, обдав зловонным дыханием, произнес: — Вот тут ты пока и побудешь.

От этих слов Мара словно очнулась и начала вырываться и выворачиваться, но негодяй крепко сжал ее и, снова ухмыльнувшись, проговорил:

— Мы не любим, когда девчонки такие высокомерные.

— Что ж, — огрызнулась Мара, — значит, вам не повезло, потому что я как раз из таких.

Тут один из мужчин с силой толкнул ее, припечатав к каменной стене, и Мару охватил панический страх. Она снова начала выворачиваться, но не в силах была закричать — ей казалось, она вот-вот задохнется.

Она задыхается?.. Эта мысль сначала перепугала ее до смерти, но ужас тотчас перешел в ярость. Глаза обожгло слезами, и Мара начала вырываться еще отчаяннее, она готова была на все — лишь бы освободиться.

Но мужчина с легкостью удерживал ее одной рукой, а другой вдруг дернул ее за плащ. Пуговицы полетели в разные стороны, а он уже схватился за ее юбки, задирая их кверху, — холодный воздух обдувал ее лодыжки, икры, колени…

— Держи ее, — велел первый, расстегивая брюки.

Слова эти еще больше взбесили Мару, и она ногтями впилась в державшего ее человека — царапала его и даже пыталась укусить, но он этого как будто не чувствовал. Тогда Мара сменила тактику и стала нащупывать спрятанный в плаще нож. Она нашла его в тот самый момент, когда мужские руки грубо схватили ее повыше колена. Мара зажмурилась, пытаясь отогнать образ этой отвратительной грязной руки, и рывком вытащила нож.

Но негодяй заметил оружие раньше, чем она успела им воспользоваться, и, вырвав нож из ее руки, приставил его к горлу Мары.

— Глупая девка. Такое оружие слишком опасно для таких, как ты.

Ее охватил ужас, и она поняла, что не в силах даже пошевелиться.

И вдруг насильник куда-то исчез, а нож, зазвенев, покатился по булыжникам. И все это сопровождалось оглушительным ревом, который, казалось бы, должен был напугать Мару еще сильнее. Однако она испытала облегчение, какого не испытывала еще ни разу в жизни.

Темпл!

Она была свободна, а ее спаситель, прижав насильника к стенке, молотил негодяя кулаками. И тот наверняка испытывал сейчас такой же страх, как пять минут назад она, потому что самый известный боксер Англии обрушил на него всю свою силу, восстанавливая справедливость (приятель же его сразу отбежал подальше и наблюдал за происходившим издалека).

Причем было очевидно, что Темпл не просто дрался — он жаждал крови. Его движения были точными и экономными (наверняка — результат многих лет тренировок и практики), но зато в каждом ударе ощущалась сила его гнева. Он бил снова и снова, и наконец стало понятно, что только движущая сила его кулаков помогала насильнику оставаться на ногах (Темпл оказался сильнее земного притяжения!).

Второй же, стоявший в переулке, наконец-то понял, что надо побыстрее спасаться. Он попытался незаметно пройти мимо Темпла и рвануть прочь, но удача ему изменила.

Темпл отпустил своего незадачливого противника (тот бесформенной кучей рухнул у его ног), затем схватил его приятеля за ворот и швырнул на землю.

Мара заметила, как в руках негодяя что-то серебристо блеснуло. Ее нож! Он отыскал его в темноте.

— Нож! — закричала она и приподнялась на корточки, готовая вмешаться в драку, готовая защитить Темпла, как он защитил ее.

Но Темпл не позволил ей вмешаться. Опустившись на одно колено рядом с мерзавцем, он начал избивать его так, словно оружие вообще ничего не значило. Словно он, Темпл, был неуязвим.

Лезвие мелькнуло в воздухе, но герцог тут же вышиб его из руки негодяя. Нож зазвенел, прыгая по булыжникам, и отлетел прямо к ногам Мары. Она подняла его и крепко зажала в кулаке, не отводя взгляда от Темпла.

На этот раз он не молчал, а с каждым ударом произносил:

— Вы… больше… никогда… не обидите… ни одну… женщину.

Головорез что-то прохныкал. Герцог нагнулся к нему и спросил:

— Что ты сказал?

Тот снова заскулил. Темпл приподнял его за отвороты куртки и снова отшвырнул, ударив головой о булыжники мостовой.

— Я тебя не расслышал. Громче…

Негодяй зажмурился и пролепетал:

— Я… я не буду.

Темпл нанес еще удар и снова нагнулся.

— Не будешь — что?

— Обижать…

— Обижать — кого?

— Женщин.

Темпл кивнул и, тяжело дыша, произнес:

— Вставай.

Негодяй с трудом поднялся на ноги, герцог добавил:

— Забирай своего гнусного дружка, если не хочешь, чтобы он тут сдох.

Негодяй повиновался — помог стонавшему приятелю встать и повел его прочь, стараясь двигаться как можно быстрее.

Мара долго смотрела им вслед. Потом перевела взгляд на Темпла. Тот, совершенно неподвижный, молча наблюдал за ней. Когда же их взгляды встретились, негромко выругался и шагнул к ней.

— Все в порядке, Мара?

Эти слова, произнесенные негромко и чуть хрипловатым голосом, вывели ее из оцепенения. И Мару затрясло словно в ознобе. Темпл в ту же секунду оказался с ней рядом и протянул ей руку. Однако чувствовалось, что он колебался — потому и не прикасался к ней. «Вероятно, не хочет меня пугать, — предположила Мара. — Не хочет навязываться».

«Ты пришел, — хотелось ей сказать. — Спасибо тебе».

Но она не могла произнести ни слова. Впрочем, это и не требовалось, Темпл снова негромко выругался и привлек ее в свои крепкие объятия.

И впервые за все эти годы Мара почувствовала себя в безопасности. А может быть, впервые в жизни.

Она прижалась к нему, наслаждаясь его теплом, его силой. А он, крепко обнимая ее, прошептал:

— Теперь все хорошо, теперь тебе больше ничто не угрожает, поверь. Они не вернутся, — добавил он, и его губы коснулись ее виска.

И она ему поверила. Поверила его ласковому голосу и его ласковым рукам, поглаживавшим ее по спине, успокаивавшим ее.

— Вы победили, хотя их было двое, а вы один.

— Я же говорил, что никогда не проигрываю.

В его голосе прозвучала уверенность, хотя, как показалось Маре, он вовсе ее не испытывал. И она с улыбкой сказала:

— Какая самонадеянность…

— Нет, просто истина.

Мара не знала, что на это ответить, поэтому пробормотала:

— Вы без плаща…

Он на мгновение смутился.

— Не было времени… Я должен был найти тебя побыстрее.

— Спасибо вам, — произнесла она, но это прозвучало как-то странно.

Он привлек ее к себе еще ближе и прошептал:

— Не надо меня благодарить. Я очень разозлился.

Она с улыбкой кивнула:

— Да уж, могу себе представить…

— Может, я и дальше буду злиться, так что тебе придется подождать, пока пройдет мой испуг.

Мара резко вскинула голову и взглянула на него с удивлением.

— Испуг? — переспросила она.

Темпл отвернулся и проворчал:

— Ну… это не важно. Тебе больше ничего не угрожает. Так оно и было. Потому что он рядом. Поразительно!

— Но как вы…

Он с усмешкой перебил:

— Ведь я говорил, что отыщу тебя, если сбежишь.

Мара покачала головой, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Но он же прошел мимо! Она слышала, как он прошел мимо!

И все-таки отыскал ее.

Темпл отвел волосы с ее лица.

— Я просто запутывал след, понимаешь?

— Но если бы вы не…

Темпл снова крепко прижал ее к себе.

— Я тебя нашел, и это — главное.

Да, он прав. И теперь она в безопасности.

— Спасибо, — прошептала Мара и положила ладонь ему на руку.

Темпл замер и вскрикнул от боли. Мара тут же выпрямилась и воскликнула:

— Ваша рука!..

Он покачал головой:

— Пустяки.

— Нет, не пустяки!

Рукав его сюртука был порван, и Мара, оттянув ткань, увидела разрезанную рубашку и рассеченную кожу.

— Он вас ранил! — закричала она в испуге. — Снимите сюртук. — Она начала быстро развязывать его галстук, чтобы добраться до воротника рубашки. — Рану нужно немедленно обработать.

Он перехватил ее руку.

— Успокойтесь, все в порядке.

— Ничего подобного, — возразила Мара, терзаясь от чувства вины. — Ах, не следовало мне убегать…

Он замер, потом тихо спросил:

— Что вы сказали?

— Если бы я не убежала… — Ведь это из-за нее ему так больно! Как всегда…

— Повторяю, успокойтесь.

Не обращая внимания на слова Темпла, Мара высвободила руку и снова взялась за галстук, но герцог опять ей помешал, на сей раз прижав ладонь к ее щеке:

— Мара, не думай об этом. Случившееся — не твоя вина.

Она посмотрела ему в глаза и тихо сказала:

— Но вы же ранены…

Он криво усмехнулся:

— У меня руки чесались — ужасно хотелось подраться.

Мара помотала головой:

— Я совсем не о том.

— Неужели?.. — Темпл снова усмехнулся. И вдруг, помрачнев, заявил: — Эти люди — скоты, а ты… — Он замолчал, но было поздно; казалось, его слова напомнили им обоим, кто они такие.

Но сейчас Мара знала: настала ее очередь позаботиться о нем.

— Нужно отвести вас домой, — решительно заявила она. И попыталась подставить плечо под его здоровую руку. — Обопритесь на меня.

В темноте раздался его смех, похожий на лай.

— Нет уж, дорогая.

— Но почему?

— Хотя бы потому, что я могу тебя просто раздавить.

Мара улыбнулась:

— Я крепче, чем кажусь.

Темпл посмотрел на нее сверху вниз:

— Кажется, ты в первый раз сказала мне правду.

От этих его слов ее пронзило какое-то необъяснимое чувство. Что-то волнующее и тревожившее…

— Считаю это комплиментом, — сказала она.

Он коротко кивнул:

— Правильно.

Нет, он не должен ей нравиться! Она этого не хочет!

Слишком поздно.

— Тогда почему бы вам не опереться на меня?

— Мне не нужна помощь.

Мара всмотрелась в его лицо и увидела, как он крепко сжал зубы. Причем в этом было что-то знакомое…

И действительно, разве не точно так же и она себя вела, когда кто-либо предлагал ей помощь? Прожив столько лет в одиночестве, она научилась мгновенно отвергать мысль о том, что кто-то может предложить ей помощь, не требуя взамен никакой оплаты.

— Да, понимаю… — мягко произнесла Мара.

Повисла долгая пауза, затем Темпл негромко сказал:

— Иногда мне кажется, что вы и впрямь меня понимаете. — Он взял ее за руку, и от этого прикосновения Мара замерла. А он посмотрел на нее и спросил: — За это мне тоже придется заплатить?

Своими словами Темпл напомнил ей об их сделке и о том, сколько у них разногласий. Но в его прикосновении разногласий не ощущалось. Его теплая сильная рука скользила по ее руке, и это было по-настоящему приятно. Маре не хотелось это признавать, но она не могла отрицать очевидное.

— Нет. — Мара покачала головой. — За это — никакой платы.

Пока они шли к карете, Темпл не произнес ни слова. В темноте казалось, что между ними установились дружеские отношения, которые наверняка исчезнут при дневном свете, когда они вспомнят о своем прошлом и настоящем. И о будущем, конечно же.

Поэтому она тоже молчала. Молчала, когда они вышли из переулка и повернули к карете; молчала, когда кучер спрыгнул со своего места и подошел, чтобы помочь им. Она молчала и в темной карете, когда им поневоле пришлось прикасаться друг к другу. Молчала и в тот момент, когда они подъехали к дому Темпла.

А затем он выбрался из экипажа и произнес:

— Заходите.

Слова не требовались ей и теперь, когда она шла следом за ним.

— История нашего знакомства слишком уж запятнана насилием, ваша светлость, — сказала наконец Мара, когда они оказались в библиотеке, в той самой, где она появилась совсем недавно и рассказала о себе, а также о причинах своего появления. И здесь же она опоила его опием уже во второй раз.

Темпл снял сюртук, оставшись в испачканной кровью рубашке.

— И кто в этом виноват? — спросил он с ласковой улыбкой.

С ласковой?

Как ни странно, но именно это слово внезапно пришло ей на ум, хотя оно совершенно не подходило к мужчине, известному всему Лондону как воплощение жестокой силы.

Темпл зашипел от боли, когда она стащила с него рубашку — сняла ее через голову и швырнула в угол, обнажив ножевую рану над широкой полосой кожи, покрытой черным геометрическим рисунком с завитушками. Взгляд Мары невольно метнулся к этому своеобразному «манжету». И к его близнецу на другой руке. Чернила… Она видела такое и раньше, но ни на ком вроде него. Ни на одном аристократе.

Темпл принес горячей воды и чистые тряпки с ловкостью, явно означавшей, что он далеко не впервые возвращается в этот пустой дом и сам себя лечит. Он подошел к креслу у камина, где разжег огонь сразу же, едва они вошли в библиотеку, и тяжко вздохнул.

Это вывело Мару из оцепенения, и она, приблизившись к нему, велела:

— Сядьте. — И окунула длинную полосу ткани в воду.

Темпл опустился в одно из кресел у камина. Мара отжала тряпку и начала промывать рану.

Он молча подчинился ей, что удивило ее. Удивило их обоих.

Темпл упорно молчал. А Мара заставляла себя смотреть только на рану, на прямой разрез, напоминавший ей об отвратительном насилии, которому она могла подвергнуться. И от которого ее спас он.

Мара изо всех сил старалась прикасаться только к ране Темпла, к этому месту над широкой черной полосой кожи, где тьма, жившая в его душе, проявилась в виде порочных, но красивых узоров, совершенно несовместимых с его прошлым. Совершенно неуместных на теле герцога.

То была тьма, которую создала она, Мара.

Она старалась дышать не слишком глубоко, хотя его аромат — гвоздика и чабрец, смешанные с чем-то неопределимым, но, безусловно, принадлежавшим только Темплу, — дразнил ее, побуждал вдохнуть поглубже.

Решительно сосредоточившись на ране, Мара осторожными движениями смывала с руки засохшую кровь и останавливала кровотечение. Смотрела же только на тряпку, то и дело опускавшуюся в порозовевшую воду.

И ни в коем случае не переводила взгляда на шрамы, испещрившие его торс. Не смотрела, конечно же, и на темные завитки волос у него на груди, хотя пальцы так и чесались прикоснуться к ним.

— Вы не обязаны за мной ухаживать, — произнес Темпл. В полутемной комнате его слова прозвучали как-то особенно мягко.

— Конечно, обязана, — отрезала Мара, не глядя на него. Понимая, что он на нее пристально смотрит, добавила: — Ведь если бы не я…

Он поймал ее руку, прижал к своей груди, и тугие завитки волос защекотали ее запястье.

— Мара, я… — Он вдруг умолк. А ей ее собственное имя показалось в его устах чужим — словно оно принадлежало какой-то другой женщине.

И было ясно: этот мужчина и этот дом — они не для нее.

Мара вывернула руку, и Темпл отпустил ее, позволив ей вернуться к прерванному занятию.

— Ну, тогда поухаживай за мной, — сказал он с усмешкой.

— Рану нужно зашить, — заявила она.

Его брови взлетели на лоб.

— Что тебе известно о ранах, которые требуется зашивать?

За свою жизнь она зашила множество таких ран. Больше, чем могла бы сосчитать. Их было слишком много еще в ее детстве. Но говорить об этом она не стала.

— Кое-что известно. И эта рана — одна из них.

— Полагаю, это мне дорого обойдется, верно? — Слова прозвучали неожиданно. И они напомнили ей об их соглашении. А ведь на какой-то миг она позволила себе притвориться, будто они с Темплом — совсем другие люди. Не те, которыми на самом деле являлись.

Дурочка! Ведь этой ночью ничего не изменилось. Он по-прежнему жаждал мести, а ей по-прежнему требовались деньги. И чем дольше оба они будут об этом помнить, тем лучше.

Мара глубоко вдохнула.

— Я сделаю вам скидку.

Одна черная бровь приподнялась.

— Назовите цену.

— Два фунта. — Эти слова ей самой показались ужасно гадкими.

В глазах Темпла что-то промелькнуло. Скука? Нет, пожалуй. К тому же это выражение в его глазах тотчас исчезло, и в следующую секунду он уже открывал небольшой ящик в своем письменном столе и вытаскивал иголку с ниткой.

— В таком случае — зашивайте.

Маре пришло в голову, что только у того, кого постоянно ранят, иголка и нитки будут храниться под рукой. Ее взгляд скользнул на грудь Темпла, где было не меньше двух десятков шрамов на разной стадии заживания. Да нет, даже больше!

Сколько же боли ему пришлось перенести за прошедшие двенадцать лет?

Отмахнувшись от этого вопроса, Мара подошла к буфету и налила в стакан виски на два пальца. Когда вернулась к Темплу, он помотал головой:

— Не буду это пить.

Мара пристально взглянула на него:

— Там нет наркотиков.

Он пожал плечами:

— Но все же я предпочитаю точно это знать.

— В любом случае виски предназначалось не вам, — сказала Мара. Она бросила иголку в стакан и отрезала длинную нитку.

— Да это же пустой перевод хорошего виски!

— Зато шить будет не так больно.

— Чушь!

Мара хмыкнула и сказала:

— Видите ли, женщина, учившая меня зашивать раны, сама научилась этому от мужчин, участвовавших в сражениях.

— Любому мужчине во время сражения непременно требуется добрая бутылка под рукой, — проворчал Темпл.

Не обращая на его слова внимания, Мара аккуратно вдела нитку в иголку и снова взглянула на рану.

— Будет больно, — предупредила она.

— Несмотря на добавление моего превосходного скотча?

Мара воткнула иглу ему в руку.

— Помолчите.

Темпл вздрогнул и прохрипел:

— Проклятие!..

Мара вскинула бровь.

— Налить вам глоток?

— Нет уж, не стоит.

Мара пожала плечами. Ну и пусть он ей не верит. Он ведь враг, а не друг.

Она быстро и ловко закончила зашивать рану; когда же протягивала последний стежок, Темпл снова порылся в ящике стола и вытащил оттуда склянку с мазью. Мара откупорила ее, и по комнате распространился аромат гвоздики и чабреца. Знакомый запах…

— Ах, так вот почему от вас так пахнет…

Он приподнял бровь.

— Вы обратили внимание на этот мой запах?

К ее величайшему стыду, она густо покраснела.

— Его невозможно не заметить, — как бы оправдываясь, ответила Мара. Она поднесла склянку к носу, затем окунула в склянку палец и намазала воспалившуюся кожу вокруг раны. После чего сложила пополам чистую тряпицу и перебинтовала руку.

— Шрам будет ужасный, — сказала она вдруг.

— Он не первый и не последний.

— Но единственный, за который отвечаю я.

Темпл хмыкнул, и Мара, не удержавшись, наконец-то посмотрела на него. Наткнувшись на пристальный взгляд черных глаз, она с раздражением в голосе пробормотала:

— Вам это кажется смешным?

Темпл пожал плечами:

— Мне кажется интересным, что вы берете на себя ответственность именно за тот единственный шрам, который не имеет к вам никакого отношения.

Ее глаза широко распахнулись.

— А остальные, значит, имеют?

Он склонил голову к плечу, гладя на нее все так же пристально.

— Каждый из них заработан в драках. В схватках, в которые я бы не вступил, если бы… — Он замолчал, и Мара невольно задумалась: «Как же он собирался закончить фразу?»

«Если бы меня не обесчестили»?

«Если бы меня не уничтожили»?

«Если бы от меня не отказались»?

— Если бы я не был Темплом, — сказал он неожиданно.

Темпл. Имя, которое он принял, когда она сбежала и когда его изгнали из семьи и из общества. Имя, никак не связанное с жизнью, которую он вел раньше. С той жизнью, в которой он был Уильямом Хэрроу, маркизом Чапин и наследником герцогства Ламонт.

И именно она, Мара, лишила его всего этого. А теперь, глядя на него, она изучала его шрамы, изучала карту белых и розовых рубцов, заканчивавшихся синяками — клеймами его профессии.

Впрочем, нет, не профессии. Ведь он был богат и титулован. Но все же почему-то дрался.

Темпл! Боец!

И это она его создала. Может быть, поэтому ей теперь и казалось правильным позаботиться о нем.

А кто делал это раньше?

Мара не могла задать этот вопрос, поэтому задала другой:

— Почему Темпл[2]?

Он шумно выдохнул, его здоровая рука сжалась в кулак, но тут же разжалась.

— Вы о чем?..

— Ну… почему вы выбрали себе такое имя?

Он криво усмехнулся:

— Наверное, потому, что у меня такое телосложение.

Шутливый ответ. Вернее — уход от ответа. И Мара поняла, что не следовало настаивать. Она перевела взгляд на черный рисунок у него на коже.

— А зачем чернила?..

— Это татуировки.

Рука Мары словно сама собой потянулась к узорам, но она вовремя спохватилась и отдернула руку.

— Не бойтесь, — произнес Темпл негромко. — Чего вы боитесь?

Мара в смущении пробормотала:

— Я не должна это делать. Простите…

Темпл вдруг рассмеялся.

— Но вам же хочется… — Он согнул руку, и чернильные узоры задвигались словно живые. — Они не кусаются.

В комнате было прохладно — огонь еще не разгорелся, но от его руки полыхнуло жаром. Мара провела пальцами по замысловатому рисунку, по завиткам линий и темному пространству между ними.

— Как? — спросила она.

— Маленькая иголка и большая склянка чернил, — ответил Темпл.

— А кто это делал? — Мара посмотрела прямо в его черные глаза.

Он перевел взгляд на ее пальцы, скользившие по рисунку; теперь это казалось ему приятным.

— Одна из девушек в клубе.

Пальцы замерли, и она пробормотала:

— Эта девушка очень искусна.

Темпл пошевелился.

— Да. И к счастью, у нее твердая рука.

Она ваша любовница? Маре очень хотелось задать этот вопрос, но вот ответа она слышать не хотела. Не хотела даже думать о красивой женщине, склонившейся над ним с отвратительной иголкой в руке. Не хотела думать о том, что произошло потом, после того как иголка тысячу раз проткнула его кожу.

— Было больно?

— Не хуже, чем боксерские матчи по вечерам.

В конце концов боль — его привычное состояние. И вообще какое ей до этого дело?

— Теперь моя очередь, — произнес он.

И Мара, сразу насторожившись, пробормотала:

— Вы о чем?..

— Моя очередь задавать вопросы.

Эти слова мгновенно разрушили чары. Опустив руку, Мара прошептала:

— Какие вопросы? — Будто она и так не знала. Будто не знала все эти годы, что однажды наступит минута, когда ей придется отвечать.

Хоть бы он рубашку надел, что ли… А впрочем, ей все равно.

Но если он намерен расспрашивать о той ночи, случившейся тысячу лет назад, о ночи, когда она совершила множество ошибок, изменивших ее жизнь, то все же будет лучше, если он полностью оденется. И отодвинется от нее подальше. И перестанет быть таким… неотразимым.

А он вдруг спросил:

— Где вы научились так хорошо обрабатывать рапы?

Этого вопроса Мара совсем не ожидала, он застал ее врасплох, и перед глазами замелькали картинки: кровь и крики; ножи и горы окровавленных тряпок; последний вздох матери, слезы Кита, и холодное жестокое лицо отца, не выражающее вообще ничего. Никаких чувств. Никакой вины. И уж точно — никаких угрызений совести.

Уставившись на свои руки, на переплетенные ледяные пальцы, Мара вздохнула и, тщательно подбирая слова, проговорила:

— За двенадцать лет мне много раз предоставлялась возможность научиться этому.

Темпл промолчал. И казалось, что воцарившаяся тишина растянулась на целую вечность. А затем он вдруг взял Мару за подбородок и заставил посмотреть в его пронзительные черные глаза.

— А теперь — правду.

Она судорожно сглотнула.

— Думаете, вы знаете меня настолько хорошо, что можете понять, когда я лгу?

Он долго молчал, кончиками пальцев поглаживал ее щеку — словно напоминая ей о поцелуе у портнихи. У Мары перехватило дыхание, когда его пальцы скользнули ей на шею и коснулись лихорадочно бившейся под кожей жилки.

И все это время она смотрела прямо ему в глаза, отказываясь отводить взгляд, не желая быть побежденной.

И тут он вдруг приблизил к ней лицо, и губы ее приоткрылись словно в ожидании поцелуя, которого она, оказывается, жаждала больше всего на свете.

Но он лишь легонько прикоснулся губами к ее губам, не более того. А ей отчаянно хотелось, чтобы это прикосновение сделалось настоящим поцелуем.

Ужасно разочарованная, она вздохнула и вдруг услышала какой-то низкий хриплый звук, вырвавшийся из горла Темпла. Мару охватил трепет. Он что, зарычал? Как скандально. И как чудесно!

Но Темпл так и не поцеловал ее по-настоящему. Вместо этого он проговорил:

— Я провел целую жизнь, наблюдая, как люди лгут, Мара. И джентльмены, и мерзавцы. И я стал великим знатоком правды.

Она снова сглотнула, ощущая его пальцы у себя на горле.

— Полагаю, вы-то никогда не лжете…

Он внимательно посмотрел на нее:

— Я лгу постоянно. Я самый худший из мерзавцев.

И сейчас, не получив столь желанного поцелуя, Мара охотно ему поверила. Да, он мерзавец! Даже хуже, чем мерзавец!

Но что будет, если она все-таки расскажет ему правду — вывалит ее к его ногам, всю, до последней капли?

А если и в самом деле?.. Если рассказать ему все, что она сделала? Если обнажить перед ним всю душу и позволить ему судить ее как за хорошие поступки, так и за грехи?

— Скажи мне правду. — Слова его прозвучали лаской. И соблазном. — Кого ты уже исцелила, Мара? — Темпл умолк, и казалось, он был готов ждать ответа целую вечность.

Ей же вдруг отчаянно захотелось рассказать ему правду. Однако…

«Ничто, сказанное тобой, не заставит меня простить», — эти его слова эхом прозвучали у нее в ушах, и она поняла: нельзя отдаваться на его милость. Да, он жаждал возмездия, и лучше ей об этом не забывать.

К тому же правда — странная вещь, совершенно нереальная, и поэтому лишь немногие прибегают к ней. Более того, даже в правде часто содержится изрядная доля лжи.

— Все дело в том, что я очень ловко управляюсь с иголкой, вот и все, — ответила Мара.

— Я готов заплатить за правду. — Слова его прозвучали нежно, как ласка, но они вдруг показались ей ужасно обидными.

Мара покачала головой:

— Правда не продается, ваша светлость.

Но Темпл еще не закончил — она видела это в его взгляде. И тогда Мара сделала то единственное, что могло его отвлечь. Приподнялась на цыпочки и поцеловала его.

Глава 7

Если бы ему пришлось поставить все, чем он владел, на то, что произойдет в этой комнате сегодня вечером, он бы держал пари, что сам ее поцелует.

Ему хотелось поцеловать Мару с того момента, когда он обнял ее в том переулке.

Да нет, еще раньше!

С той минуты, как она выбила его из колеи, намекнув, что тогда, ночью, двенадцать лет назад, между ними могло произойти нечто большее…

Нет, еще раньше!

Ведь после серьезного боя, который не заканчивается, пока кто-то из противников не нанесет решающий удар, всегда возникает некое состояние «на грани». Эта теория справедлива и в том случае, когда твой противник — женщина, а нанесенный удар — наслаждение.

Поэтому Темпл игнорировал вожделение, уверенный, что оно — всего лишь напряжение после драки, которое было необходимо ослабить. Он переживал состояние «на грани» достаточно часто, чтобы знать: оно скоро пройдет.

Да только сейчас почему-то не проходило. Напротив, оно ревело и бушевало в нем — даже тогда, когда Мара задела в переулке его рану и боль насквозь его пронзила. Оно, это состояние, почти полностью поглотило его, когда они ехали к его дому, — настолько поглотило, что он не сумел удержаться и пригласил ее войти.

Этим приглашением он словно нарочно посыпал себе соль на рану, потому что понимал: если она согласится, он будет желать ее еще сильнее. А ее стройные ноги, ее лицо, ее чудесные волосы… Ох, у него прямо-таки руки чесались — ужасно хотелось освободить их от заколок, чтобы хлынуло море золотистых волос…

Но все это — ничто по сравнению с тем, как его восхищали ее сила воли, ее язвительные ответы и остроумные реплики. Да, эта женщина оказалась достойным противником.

И вожделение только усилилось, когда она начала зашивать его рану, храня при этом свои секреты. А когда он все-таки прикоснулся к ней, оно стало непреодолимым, неопровержимым, опасным…

Поэтому — да, он бы побился об заклад, что поцелует ее. Но не поставил бы и пенни на то, что это она его поцелует. И проиграл бы, потому что Мара Лоув полна тайн. И она, похоже, готова на все — лишь бы уберечь их от него. Ради этого она готова даже поцеловать герцога-убийцу!

О Господи, она ведь и в самом деле его поцеловала! Да-да, прильнула губами к его губам. У него в тот миг перехватило дыхание от ее губительной ласки, и он заставил себя замереть, не притрагивался к ней. Он был уверен, что если прикоснется к ней своими огромными руками, то просто спугнет ее и она снова сбежит. Но когда ее губы приоткрылись, а кончик языка скользнул по его нижней губе… Проклятие, мужчина может держаться только до определенного предела!

И он не выдержал — заключил ее в объятия и глухо застонал. Да, он уже не мог удержаться, не мог разжать объятия. Чуть приподняв Мару, он принялся ее целовать — словно она была создана для его поцелуев. Словно он всю жизнь мечтал целовать ее. Словно объявлял ее своей.

И будь он проклят, если она не делала то же самое. Она обвила руками его шею и запустила пальцы ему в волосы. А потом он вдруг услышат ее вздох — вздох наслаждения. Да-да, она трепетала в его объятиях, а его пальцы уже вытаскивали шпильки из ее волос. Он провел руками по ее шелковистым прядкам и тут же почувствовал, что ему необходимо посмотреть на нее. Он слегка отстранился, но Мара тотчас потянулась к нему, не желая с ним разлучаться.

— Нет, Темпл… — шепнула она.

— Подожди, — прошептал он в ответ, — дай мне посмотреть на тебя.

Она была самым прекрасным созданием на свете, и он пожирал ее взглядом — волосы ее рассыпались по плечам, а странные дивные глаза были исполнены желания. Губы же чуть припухли от его поцелуев…

Темпл снова прильнул к ее губам, не в силах сдержаться. Он целовал ее долго и страстно, и он был абсолютно уверен в том, что никогда еще не испытывал ничего подобного. Кроме…

Он резко отстранился. Мара вздрогнула и открыла глаза.

— Тебе не следовало останавливаться, — сказала она с улыбкой.

Темпл пожал плечами и тяжко вздохнул.

— У портнихи, — начал он, с ужасом глядя, как гаснет чувственность в глазах Мары. — Что ты тогда сказала?..

«Вы не в первый раз видите меня в одном белье», — тотчас же вспомнились Маре ее слова.

— Мы уже занимались… этим? — спросил Темпл.

Ее взгляд метнулся к его руке, к татуировке.

— Да.

Нет, этого не может быть! Он бы запомнил!.. Хотя, с другой стороны…

Темпл снова ее поцеловал, на этот раз — как бы проверяя свои ощущения. Он должен вспомнить! Наверняка он должен помнить ее вкус и ее ласки. Да-да, он должен ее вспомнить.

Оторвавшись от ее губ, Темпл скользнул ниже, к ямочке у ключицы. И провел по ней языком, пробуя на вкус и наслаждаясь вздохом, сорвавшимся с ее губ. Затем потянул завязки на лифе, ослабил их и скользнул рукой под ткань, чтобы погладить напрягшийся бугорок на груди.

Боже милостивый, он должен ее вспомнить!

Он посмотрел ей в глаза, помутневшие от вожделения, и снова спросил:

— Так мы занимались этим раньше?

Она замялась, и эта заминка вызвала у него прилив досады. Он не позволит ей увиливать! Не позволит солгать!

Внезапно это сделалось для него важнее всего на свете. Он потянул вниз ткань, глядя, как под платьем и светлой сорочкой обнажается еще более светлая кожа. Безупречная кожа, золотисто-медовая в отсветах пламени камина.

Чуть помедлив. Темпл потянулся губами к отвердевшему бугорку — туда его манило все сильнее.

Ему потребовались все силы, чтобы замереть на расстоянии вдоха и прошептать:

— Мы занимались этим раньше, верно?

— Уильям!.. — выдохнула она его имя. Его настоящее имя.

Он замер. Она тоже.

— Как ты меня назвала?

Мара нервно сглотнула.

— Я… — Она умолкла, словно лишилась дара речи.

Значит, Уильям… Никто не называл его так вот уже десять лет. Нет, дольше. Да и раньше мало кто называл его по имени, но ему всегда нравилось, если так его звали женщины — в этом была какая-то непринужденность, приближавшая их к нему, делавшая их более сговорчивыми.

— Скажи это еще раз. — Слова его прозвучали как приказ, которого невозможно было ослушаться.

— Уильям, — повторила она. В ее прекрасных глазах пылал огонь, а чувственные губы манили все сильнее.

О Боже, это уже происходило! И он должен ее вспомнить, должен! Но, увы, не мог. Потому что она позаботилась об этом. Она украла у него ту ночь.

Темпл резко отстранился от нее — словно она его обожгла. А может, так и было. Может, то, что он не в силах вспомнить ту ночь, и есть ее самое серьезное прегрешение. Ведь теперь-то он понимал, чего лишился.

Он стоял, чувствуя прилив крови при каждом своем движении. В голове помутилось, а досада и разочарование сделались еще острее.

Наконец, отвернувшись от Мары, он отошел от нее подальше и прошелся по комнате. Затем, повернувшись к ней, спросил:

— Что еще случилось в ту ночь?

Она молчала.

Черт побери, что же произошло?! Он ее раздел догола? Целовал во все запретные места? Она ответила взаимностью? Насладились ли они друг другом в ту ночь, до того, как он проснулся герцогом-убийцей и больше никогда не мог прикоснуться к женщине, не увидев в ее глазах страх? Или Мара просто использовала его?

Гнев охватил его как лихорадка, и он закричал:

— Я видел вас в нижнем белье, а дальше что?!

Мара по-прежнему молчала, а Темпл все сильнее злился. Злился и на нее, и на себя самого.

— Мара, так что же?..

И тут ему вспомнились ее слова.

«Я никогда не видела аристократа, достойного доверия», — кажется, так она сказала.

О Иисусе! Он сделал ей больно?!

Он не мог этого вспомнить, но если она была девственницей, то он, конечно, сделал ей больно. Наверняка не был достаточно осторожным.

Темпл запустил пальцы в волосы. Он никогда не был с девственницей, однако же…

А что, если… О Боже! Приют… Мальчики…

Что, если один из них — его сын?

Сердце его отчаянно колотилось. Нет, невозможно! Она бы не убежала. Да и не родила бы от него ребенка.

Или родила бы?

Мара совершенно хладнокровно привела в порядок лиф платья — будто они обсуждали погоду. Наверное, решила, что не стоит обижаться.

Темпл подошел к ней почти вплотную. Он с трудом подавил желание хорошенько ее встряхнуть.

— Вы задолжали мне правду, Мара.

В ее взгляде что-то промелькнуло. Казалось, она обдумывала его слова. Вероятно, взвешивала возможности, просчитывала варианты. А потом вдруг проговорила:

— Мы уже обсудили условия нашего соглашения, ваша светлость. Вы получаете свое возмездие, а я — деньги. Если хотите узнать правду, буду рада поговорить о цене.

Темпл невольно вздохнул. Он никогда не встречал таких женщин, как Мара. И будь он проклят, если не восхищался этой чертовщинкой в ней, хотя ему ужасно хотелось связать ее и допрашивать до тех пор, пока она не ответит.

— Похоже, вы все-таки неплохо знакомы с негодяями, — заметил Темпл.

— Вы удивитесь, узнав, что могут сделать с человеком двенадцать одиноких лет, — сказала она, глядя на него своими странными глазами, полными огня.

Они стояли почти вплотную друг к другу, и Темпл почувствовал, что начал немного понимать эту женщину. Возможно, потому, что в чем-то они были похожи; оба знали, что доверие — это не то, во что они верили.

— Я ничуть не удивлюсь, — ответил Темпл.

Она на шаг отступила.

— Значит, вы готовы обсудить дополнительные условия?

В какой-то миг он был готов согласиться. Он почти признал, что она победила. Ведь он страстно жаждал воспоминаний о той ночи. Хотел этого даже больше, чем восстановления своего доброго имени. Больше, чем возвращения титула.

Но Мара не могла вернуть его воспоминания, как не могла вернуть его потерянные годы. Все, что она могла, — это рассказать ему правду.

И он добьется этой правды.

Возле приюта стоял незнакомец.

Конечно, этого следовало ожидать с той самой минуты, как она вчера вечером вышла из дома Темпла и села в его карету, огромную, холодную и пустую без пего. Могла бы и догадаться, что он отправит кого-нибудь следить за ней после того, как она, отбросив осторожность, предложила рассказать ему правду о той ночи за дополнительную плату.

Да, конечно, Темпл будет за ней следить. Ведь теперь она представляла еще большую ценность, чем раньше. Потому что прошлое — это для них самый ценный товар и предмет торга.

Карета Темпла оставалась у тротуара, когда Мара вошла в дом; стояла и тогда, когда она поднималась по лестнице, а затем откидывала одеяло на кровати. Мара так и заснула — уже засыпая, видела, как качаются на ветру фонари экипажа, отбрасывавшие тени на потолок комнаты, нарушавшие неприкосновенность ее убежища.

Ночью пошел снег, припорошивший улицы в ознаменование первого дня декабря; а когда в сером свете зари Мара глянула в окно, то очень удивилась: карета уехала, следы от колес уже занесло снегом, но ее место занял рослый мужчина, кутавшийся в плотный шерстяной плащ. Шапку он низко надвинул на лоб, а из-под шапки смотрели пронзительные глаза.

«Он ведь там замерзнет до смерти», — подумала Мара. Она говорила себе, что ей не следует удивляться, поскольку этот незнакомец наверняка был послан Темплом для наблюдения за ней. Тот, конечно, не верил, что она останется в Лондоне и покорно примет наказание.

Умываясь, одеваясь и мысленно готовясь к сегодняшним урокам, Мара убеждала себя в том, что ей все равно, и клялась выкинуть Темпла из головы. И конечно же, забыть о его поцелуе.

И вообще про поцелуй она уже забыла.

Спускаясь из верхних комнат на нижний этаж, Мара старалась не думать о герцоге. В прихожей ее встретила Лидия со стопкой конвертов в руке и с выражением озабоченности на лице.

— У нас неприятности, — сообщила она.

— Я прогоню его, — отозвалась Мара, уже направившаяся к двери.

Лидия вздохнула.

— Уж не знаю, о чем ты подумала, но только это совсем другие неприятности.

Она кивнула на конверты, и сердце Мары болезненно сжалось. «Похоже, страж от Темпла — и в самом деле наименьшая из наших сегодняшних тревог», — подумала она.

Мара жестом пригласила подругу в кабинет и села за стол. Лидия тоже села. И тут же заявила:

— И неприятность очень серьезная. — Мара ждала, уже зная, что услышит. — Нам отказали в кредите.

Этого следовало ожидать. Они не платили по счетам уже несколько месяцев, так как не было денег.

— Кто?

Лидия начала перебирать письма.

— Портной. А также в книжной лавке. И еще сапожник, галантерейщик, молочник, мясник…

— Боже правый! — воскликнула Мара. — Они что, посетили какое-то городское собрание и решили все одновременно потребовать от нас оплаты?

— Похоже на то. Но и это еще не самое худшее.

— Мальчикам нечего будет есть, и это еще не самое худшее?.. — Мара поежилась от холода, подошла к камину, открыла ведерко для угля и обнаружила, что в нем пусто. Она со вздохом закрыла ведерко.

Лидия же кивнула и показала ей один из конвертов:

— Да, это и есть самое худшее.

Мара посмотрела на ведерко. Уголь… Опять!

Лондонские зимы долгие, холодные и сырые. Приюту необходим был уголь, чтобы мальчики не болели. Чтобы мальчики выжили.

— Два с лишним фунта, — сказала Лидия.

Мара произнесла то единственное слово, которое в данном случае сказал бы любой:

— Проклятие…

Лидия снова кивнула:

— Вот и я так думаю.

Проклятые счета.

Проклятые кредиторы.

Проклятый отец, вынудивший ее скрываться.

Проклятый братец, проигравший все.

И проклятый Темпл с его игорным адом.

— У нас полный дом мальчишек, рожденных от богатейших мужчин в Англии, — заметила Лидия. — Неужели никто из них не может нам помочь?

— Каждый из них потребует взамен наши списки. — Списки с родословными, которые шокируют Лондон и одновременно погубят мальчиков. И это, не говоря о репутации приюта, безусловно, важнее всего.

— А что сами отцы? — спросила Лидия.

Мужчины, появляющиеся тут только под покровом ночи, чтобы сбыть с рук своих нежеланных отпрысков. Мужчины, пускающие в ход немыслимые угрозы, лишь бы сохранить свою тайну. Мужчины, которых Маре хотелось никогда больше в жизни не видеть. И которые не хотели видеть ее.

— Они умыли руки, отдав мальчиков нам. — Мара сокрушенно покачала головой. — Я не пойду к ним.

Надолго воцарилось молчание.

— А герцог? — спросила наконец Лидия.

Мара не стала делать вид, что не поняла. Герцог Ламонт… Богатый как Крез и еще более могущественный. Кипящий праведным гневом.

— А что герцог? — Мара пожала плечами.

Лидия замялась, и Мара понимала, что подруга подбирала нужные слова. Как будто она сама об этом не думала.

— Ну… если ты скажешь ему правду, если скажешь, что твой брат проиграл не свои деньги…

«Ничто, сказанное тобой, не заставит меня простить».

Эти слова снова прозвучали у нее в ушах, заставив вздрогнуть. Вчера ночью он так на нее разозлился! Но она сама виновата — не договаривала до конца, искушала полуправдой, а потом попросила заплатить за воспоминания.

Мара села.

Нет, герцог не поможет. Придется справляться в одиночку. Мальчики — ее подопечные. Ее ответственность. Именно она должна о них заботиться.

Мара опять встала, подошла к книжному шкафу и вытащила толстый том. Держа книгу в руках, она дышала часто и прерывисто, всеми фибрами души противясь тому, что собиралась сделать. Книга эта была ее обеспечением. Ее будущим. Она поклялась, что больше никогда не обнищает и не будет голодать. Что ей никогда больше не придется полагаться на помощь других.

И здесь, в этой книге, хранилось то, что она собрала за двенадцать лет тяжкого труда. То, что позволит ей снова не оказаться на улице. Этими деньгами она намеревалась воспользоваться, когда Темпл разрушит ее жизнь. Но мальчики — важнее.

Мара положила книгу на стол и открыла. Внутри было вырезанное пустое пространство, где лежал полотняный мешочек. Когда она его вытащила, он зазвенел.

Лидия ахнула:

— Откуда это?

Годы работы. Экономии. Шиллинг здесь, шестипенсовик там… Итого — двенадцать фунтов, четыре шиллинга и четыре пенса. Все, что у нее было.

Вытаскивая из мешочка монеты, Мара говорила:

— Заплати угольщику, молочнику и мяснику. Возьми свое жалованье. Заплати Элис и кухарке. И постарайся отсрочить расчеты с остальными. В общем, сделай все, что можешь.

Лидия посмотрела на деньги и покачала головой.

— Но даже с этими… — Она не договорила. Ведь и так было ясно: этих денег не хватит на то, чтобы продержаться зиму. Хорошо, если они дотянут до Нового года.

«Есть только один способ, — сказала себе Мара. — Следовало проводить больше времени с герцогом Ламонтом».

Она встала и вышла в прихожую, уже заполненную мальчиками. Те, забравшись на подоконники, прилипли к окнам и с любопытством разглядывали человека, стоявшего напротив дома. Лаванда же сидела неподалеку, наблюдая за ними. Мара подняла ее, чтобы свинку не раздавил кто-нибудь из мальчишек.

— Он здесь стоит не меньше часа! — крикнул Генри.

— Ему как будто и не холодно!

— Это же невозможно! Там идет снег, — ответил Генри, словно у остальных не было глаз.

— Он почти такой же большой, как тот, что приходил к миссис Макинтайр! — с восхищением воскликнул Даниел.

Нуда, почти. Правда, Темпл все равно крупнее.

— Ой, да он огромный, как дом!

Но Темпл больше. И наверняка сильнее. К тому же привлекательнее.

Подумав об этом, Мара нахмурилась. Ее не интересует его внешность! Совершенно не интересует. И она не собирается думать о его поцелуях. Этот человек… Он ее бесит. Он совершенно невозможный…

Но все же он гораздо красивее того незнакомца. Впрочем, она этого не замечает.

— Как вы думаете, он пришел за кем-нибудь из нас?

Тревога в голосе Джорджа вернула Мару к реальности.

— Доброе утро, джентльмены! — громко сказала она.

Мальчики вздрогнули и обернулись. Их странная скульптурная группа зашаталась и рухнула; причем некоторые из них повалились на пол. Мара с трудом удерживалась от смеха, глядя, как комично они вскакивали на ноги, поправляли рукава рубашек и откидывали с глаз волосы.

Первый заговорил Даниел:

— Миссис Макинтайр, вы вернулись?

Мара улыбнулась:

— Конечно, вернулась.

— Но вы вчера не пришли к ужину, и мы подумали, вы нас бросили, — сказал Генри.

— Навсегда, — добавил Джордж.

Сердце Мары сжалось. Мальчики притворялись бесстрашными, но все-таки ужасно боялись, что она их бросит.

А ведь она постоянно убеждала мальчиков, что никогда их не оставит. И конечно же, прекрасно знала, что именно они когда-нибудь оставят ее…

Впрочем, сейчас все изменилось.

Она от них уйдет. Напишет письма в газеты, покажется всему Лондону, и тогда у нее уже не останется выбора… Увы, только так она сможет защитить своих воспитанников. Только так обеспечит дальнейшее поступление денег в приют… и не навредит мальчикам грядущим скандалом.

Ее охватила глубокая печаль. Она нагнулась, чувствуя, как Лаванда пытается вырваться на свободу, и поцеловала малыша Джорджа в светлую макушку. Улыбнувшись Генри, Мара сказала:

— Я никогда вас не брошу.

И мальчики поверили этой лжи.

— А куда вы уходили? — спросил Даниел. Он всегда стремился добраться до сути вещей.

Мара помолчала, обдумывая ответ. Не могла же она рассказать детям, что глухой ночью бродила по Лондону, примеряла наряды, достойные проститутки, а потом подверглась нападению насильников. После чего один негодяй ее целовал…

— У меня было… небольшое дело, — ответила она.

Генри повернулся к окну.

— Там уже двое! И еще большущая черная карета! Мы в нее все поместимся, да еще и место останется!

Это сообщение привлекло внимание остальных мальчиков, и они снова бросились к подоконнику. Мара тоже подошла к окну, и она уже заранее знала, кого увидит на заснеженной улице.

Разумеется, он там стоял.

Ни секунды не задумываясь, Мара шагнула к двери, распахнула ее и решительно направилась к карете.

Темпл стоял к ней спиной, беседуя с «охранником». Но Мара не успела сделать и десяти шагов, как он обернулся.

— Вернитесь в дом, — приказал он. — Или смерти своей хотите?

Смерти?.. Что за глупости?

Мара вскинула голову и спросила:

— Что вы тут делаете?

Темпл снова взглянул на своего компаньона, что-то ему сказал, заставив ухмыльнуться, после чего повернулся к Маре.

— Это городская улица, а не ваши личные владения, миссис Макинтайр. У меня может быть множество причин, чтобы тут стоять. — Он шагнул к ней. — А сейчас послушайтесь меня и вернитесь в дом, иначе замерзнете и…

— Мне тепло, — перебила Мара. — И если вы не ищете женщину, чтобы согрела вам постель, ваша светлость, то у вас просто не может быть никаких других причин тут находиться. Но думаю, что в вашем состоянии вам не до женщин.

Он усмехнулся:

— В самом деле?

— Еще двенадцати часов не прошло, как я зашила вашу рану.

Он пожал плечами:

— Я прекрасно себя чувствую. Достаточно хорошо, чтобы на руках внести вас в дом.

Мара представила себе эту картинку и замерла, глядя на могучего красавца, стоявшего перед ней; сейчас Темпл казался еще шире и крупнее, чем обычно.

И он действительно выглядел прекрасно. До безобразия прекрасно.

Она заставила себя не думать о чувствах, захлестнувших ее, и проворчала:

— Вам нельзя разъезжать по Лондону со свежей раной. Иначе она откроется.

Он склонил голову к плечу и внимательно посмотрел на нее:

— Вы что, проявляете обо мне заботу?

— Нет, — решительно заявила Мара.

— А мне кажется, что да.

— Возможно, ранение затуманивает вам мозги. — Мара в раздражении фыркнула. — Мне просто не хочется снова выполнять ту же работу.

— Почему же? Могли бы выманить у меня еще два фунта. Кстати, я поинтересовался ценами. Это настоящий грабеж. Хирург сделал бы то же самое за шиллинг и три пенса.

— Какая жалость, что рядом с вами не было хирурга. А я взяла столько, сколько сочла нужным. И цена возрастет вдвое, если рана из-за вашей беспечности откроется и мне придется все переделывать.

Темпл вздохнул и пробормотал:

— Если не хотите вернуться в дом ради себя, сделайте это ради вашей свиньи. Она простудится.

Мара посмотрела на Лаванду, мирно спавшую у нее на руках. Да, похоже, герцог был прав. Тут он вдруг взглянул поверх ее плеча и с улыбкой воскликнул:

— Доброе утро, джентльмены!

Мара обернулась и обнаружила всех обитателей «Дома Макинтайр», толпившихся с широко распахнутыми глазами в открытых дверях. Некоторые из них даже вышли на засыпанные снегом ступеньки.

— Мальчики, — произнесла она строгим голосом, — вернитесь в дом и идите завтракать.

Они не шелохнулись.

— Неужели все представители мужского пола настолько невыносимы? — пробормотала Мара себе под нос.

— Похоже на то, — ухмыльнулся Темпл.

— Это был риторический вопрос! — заявила Мара.

— Я вижу, вы рассматриваете карету, парни. Если хотите — она в вашем распоряжении.

Мальчишки тотчас оживились и бросились к огромному черному экипажу. Темпл же кивнул кучеру, тот слез со своего места, открыл дверцу, а затем опустил лесенку, чтобы мальчишки смогли забраться внутрь.

Мара в растерянности смотрела на мальчиков, визжавших от восторга и пытавшихся забраться в карету. Повернувшись к Темплу, она пробормотала:

— Зачем вы?..

Она не хотела, чтобы он проявлял по отношению к мальчикам доброту. Не хотела, чтобы они начали доверять ему именно сейчас, когда от него зависело их будущее.

Темпл пожал плечами, пристально глядя на мальчиков:

— Я очень рад… Надо полагать, у них не так уж много возможностей покататься в карете.

— Верно. Боюсь, они мало что видят, помимо Холборна.

— Да, понимаю.

Нет, он не понимает! Во всяком случае, не до конца. Он вырос в одной из самых богатых семей Англии и являлся наследником одного из крупнейших герцогств Британии. Весь мир был к его услугам — и клубы, и школы, и все достижения культуры… Все на свете!

И все же Мара услышала в его голосе искренность (он не отводил глаз от мальчиков, исследовавших карету). Он действительно понимал, что такое одиночество, а также те обстоятельства, с которыми ничего нельзя поделать. И в этом они с ним, наверное, похожи.

— Ваша светлость…

— Темпл, — поправил он. — Уже давно никто не считает меня герцогом.

— Но все изменится, — возразила Мара, вспомнив об их сделке. — И это произойдет очень скоро.

Он кивнул:

— Да, вы правы.

И ей вдруг показалось, что в голосе Темпла прозвучало не только удовлетворение, но и что-то холодное и пугающее, напомнившее об обещании, которое она дала ему в ту ночь, когда они заключили соглашение. Когда он сказал ей, что она будет последней женщиной, которой он платит за общение.

То ли она сильно нервничала, то ли не выспалась, но вопрос вырвался раньше, чем Мара успела это понять.

— А что потом?

Темпл взглянул на нее с удивлением, и ей тотчас же захотелось взять свой вопрос обратно. Ах, зачем она дала ему понять, что интересуется его жизнью?

Он долго молчал, и Мара уже подумала, что не дождется ответа. Но Темпл все же ответил:

— Тогда и впрямь все изменится — вы же сами об этом сказали. — Он снова обратил свое внимание на мальчиков и указал на Даниела: — Сколько ему лет?

Мара тоже взглянула на темноволосого мальчугана, возглавлявшего толпу, штурмующую карету.

— Одиннадцать.

Темпл пристально посмотрел ей в глаза:

— И давно он у вас?

Мара пожала плечами:

— С самого начала.

Черные глаза смотрели на нее все так же пристально.

— Скажите, — произнес он с горечью в голосе, — вы ведь давно уже собирались шантажировать меня намеками о той ночи? Решили таким образом получить обратно деньги брата? И зашивали мне рану, считая, что это меня смягчит? Наверное, и целовали меня ради этого. Таков ваш грандиозный план, не так ли?

Громкий детский хохот избавил Мару от необходимости сразу же отвечать, дал ей время взять себя в руки — слишком уж ее ошеломила мысль о том, что Темпл действительно так думал.

И вновь ей вспомнились все те же его слова: «Ничто, сказанное тобой, не заставит меря простить».

Невольно вздохнув, Мара отвернулась и посмотрела на карету, куда пытались втиснуться не менее двух десятков мальчишек.

— Шестнадцать! — прокричал Генри. А Даниел подталкивал его сзади.

Мара шагнула к мальчикам, чтобы остановить их, но Темпл удержал ее:

— Оставьте их. Они заслужили право поиграть.

— Но они повредят вашу карету.

— Ее можно починить.

Конечно, можно. Он богат сверх всякой меры. Вернувшись к прерванному разговору, Мара сказала:

— Не было у меня таких планов.

Темпл уставился в серое небо и пробормотал:

— И все-таки вы предлагаете мне сделку вместо правды.

Мара снова вздохнула. У нее не было выбора, но он этого не понимал.

По Керситор-стрит пронесся порыв ледяного ветра, и Мара обхватила плечи руками — шерстяное прогулочное платье не защищало от холода. Лаванда тотчас проснулась и, явно недовольная, засопела. И в тот же миг Темпл заключил Мару в объятия, закрывая ее от ветра.

Она с трудом сдержала порыв прижаться к нему. Как ему удается оставаться таким теплым?

— Ваша свинья замерзла, — пробурчал Темпл. Он принялся поглаживать Лаванду пальцами, и свинка снова засопела, на сей раз весьма довольная лаской.

Мара же вдруг представила себя на месте Лаванды и тотчас сообразила, что немного завидует свинке.

Нет, это неприемлемо! Она чуть отстранилась и посмотрела Темплу прямо в лицо, стараясь не обращать внимания на его улыбку, тот явно забавлялся, глядя на Лаванду.

— Сколько времени вы намерены следить за мной?

Он снова перевел взгляд на мальчиков.

— Пока все не завершится.

Это прозвучало холодно и даже зловеще. Что ж, тем проще ответить колкостью.

— Вы ждете от меня каких-то откровений?

Темпл перестал поглаживать Лаванду и перевел взгляд на Мару.

— Думаю, я смогу добыть нужную мне информацию и другим путем.

Ее охватил страх… и что-то еще, в чем не хотелось разбираться.

— Не сомневаюсь, — ответила она. — Но я сильнее, чем вы думаете.

— Поверьте, я знаю все о вашей силе. — Угроза, прозвучавшая в этих словах, заставила Мару поежиться.

— А пока что я останусь счастливицей, удостоившейся вашего пристального внимания, не так ли?

Уголки его губ приподнялись в невеселой улыбке.

— Хорошо, что вы способны увидеть просветы даже в грозовой туче.

— Скорее молнию во время грозы. — Мара сделала глубокий вдох. — И во сколько вам обходится эта слежка?

— Бесплатно.

— Это противоречит соглашению.

— Нет. По соглашению я оплачиваю ваше время. А мое время — оно мое собственное.

— Но почему ваши люди следят за нами как за преступниками?

— Вам станет легче, если роль преступника возьму на себя я? Это поможет отпустить ваши грехи? — Слова прозвучали негромко, но они заставили Мару содрогнуться.

Она со вздохом отвела глаза.

— Я просто хочу, чтобы вы и ваши люди не пугали мальчиков.

Темпл взглянул на карету.

— Полагаете, мы представляем для них угрозу?

Мара посмотрела в ту же сторону и увидела, что мальчики закончили прежнюю игру и сейчас пытались покорить огромный экипаж. Человек семь стояли на крыше, а остальные с помощью рослого стража и кучера карабкались по стенкам.

Темпл со своими людьми явился сюда… и сразу же завоевал сердца ее подопечных с помощью красивой кареты и нескольких добрых слов. Он изменил ее жизнь за каких-то несколько дней, угрожая всему, что ей дорого. Полностью лишив ее самообладания.

И она этого не потерпит.

Мара прижала Лаванду к груди и вытащила из кармана небольшую черную книжицу.

— Сегодня вы отняли у меня довольно времени, ваша светлость, — сказала она. — Запишем за это крону?

Брови герцога взлетели на лоб.

— Я не просил вас присоединяться ко мне.

Мара улыбнулась:

— Зато я к вам присоединилась. Разве вы не счастливчик?

— О да, — ответил Темпл, покачиваясь на пятках. — В вашем присутствии мне всегда очень везет.

Мара нахмурилась.

— Значит, крона. — Она сделала пометку в книжке и снова повернулась к карете. — Мальчики! Пора домой!

Они не услышали — как будто ее тут вовсе не было.

— Эй, парни… — сказал Темпл, и они мгновенно замерли. — На сегодня достаточно.

Мальчики тотчас же спустились с кареты; было ясно, что они готовы выполнять любое распоряжение герцога.

Маре хотелось завизжать от злости.

Но она, сдержавшись, направилась к дому и только у самых ступенек сообразила, что Темпл шел за ней по пятам, словно сопровождать ее — его обязанность.

Она остановилась, и он тоже.

— Я вас в дом не приглашала.

Он криво усмехнулся:

— Правда все равно выйдет наружу, Мара.

Она нахмурилась и пробурчала:

— Не сегодня…

Темпл пожал плечами:

— Значит, завтра.

— Это зависит…

— От чего?

— От того, принесете ли вы с собой кошелек.

Темпл фыркнул, даже засмеялся. И Мара возненавидела себя за то, что ей нравился его смех.

— Вы мне потребуетесь вечером, — негромко произнес он. — Полагаю, такая привилегия обойдется мне еще в десять фунтов, не так ли?

Это его заявление ужасно ее смутило. Почему-то разговор о деньгах показался ей сейчас оскорбительным. Но она ни за что не покажет ему, что чувствует.

— Совершенно верно, ваша светлость.

Темпл долго смотрел ей вслед, и его лицо тоже выражало смятение, хотя Мара этого уже не видела.

Глава 8

Когда на следующее утро она вошла в свой кабинет, оказалось, что Лидия… стала предательницей. Подруга сидела на краешке кресла возле письменного стола и спокойно разговаривала с герцогом Ламонтом, словно для человека его размеров и рода занятий было в порядке вещей ввалиться в приют, а для гувернантки — составить ему компанию. Лидия то и дело хихикала, не сводя с Темпла восторженного взгляда.

Мара громко хлопнула дверью, и Темпл тотчас встал. А она вдруг почувствовала, что ей сразу стало тепло, хотя в доме было очень холодно, потому что уголь еще не привезли.

Мара нахмурилась и повернулась к подруге:

— Что, теперь мы впускаем в дом всех подряд?

— Но герцог сказал, что у вас назначена встреча, — ответила Лидия.

— Ничего подобного. — Мара обошла стол и села. — Вы можете идти, ваша светлость. У меня очень много дел.

Но он не ушел. Напротив, снова уселся и нагло заявил:

— Возможно, вы запамятовали. Мы договаривались, что сегодня я к вам зайду.

— Но мы говорили про вечер, а сейчас утро.

— Мисс Бейкер пригласила меня войти, вот я вошел.

— Когда я проснулась, герцог стоял снаружи, — объяснила Лидия. — Там так холодно, и я подумала, что он не откажется от чашечки чая.

«Темпл, похоже, ее одурманил», — подумала Мара.

— Он не хочет чая, — проворчала она.

— Чай — это чудесно, — заметил Темпл с улыбкой.

— Вы же не пьете чай, — напомнила Мара.

— Как раз подумываю начать.

Лидия встала.

— Я позвоню и попрошу принести.

— Ни к чему, мисс Бейкер. Я все равно не смогу его пить. Лидия упала духом.

— Почему?

— Он боится, что я его отравлю, — сказала Мара.

— Отравишь? — изумилась ее подруга.

— Да, думаю, именно это его беспокоит. — Мара взглянула на гостя. — Я не отравлю вас, ваша светлость.

Он ухмыльнулся:

— Охотно верю.

Неодобрительно хмыкнув, Мара покосилась на подругу.

— Это предательство, это…

— Ничего подобного, — перебила Лидия. — К тому же герцог решил нам помочь.

— Что?! — Мара вскочила на ноги. — О чем ты?!

Темпл тоже встал.

— Он предложил помочь с мальчиками, — пояснила Лидия.

Мара села и покачала головой:

— Нет, это невозможно.

Темпл тоже сел.

— Что вы… делаете?

Мара в изумлении уставилась на него.

Он пожал плечами:

— Джентльмен не должен сидеть, если леди стоит.

— Значит, теперь вы джентльмен? Кажется, еще вчера вы назвали себя негодяем.

— Ну… я перевернул страницу. Начал новую жизнь. — Он улыбнулся. — Даже к чаю изменил отношение.

Улыбка Темпла привлекала внимание к его губам. К губам… о которых она не собиралась думать!

Боже милостивый! Она его целовала!

Нет, она не будет думать об этом. Мара нахмурилась и проворчала:

— Очень в этом сомневаюсь. — Он выводил ее из себя!

Мара снова встала. И герцог — тоже. Она опять села, понимая, что ведет себя глупо.

Он остался стоять.

— Разве вы, как джентльмен, не должны сесть?! — прошипела она.

— Правило «вставать-садиться» не является обязательным в обратную сторону. Думаю, мне лучше постоять, пока вы так раздосадованы.

Мара прищурилась.

— Уверяю вас, ваша светлость, если вы будете дожидаться, когда я перестану быть… «раздосадованной», вам вряд ли удастся снова сесть.

В голубых глазах Лидии заискрился смех. Мара пристально на нее посмотрела:

— Если будешь смеяться, я ночью запущу Лаванду в твою спальню, ясно?

Угроза подействовала. Лидия потупилась и пробормотала:

— Просто джентльмен предложил, а я подумала, что мальчикам пойдет на пользу мужское общество.

Глаза Мары широко распахнулись.

— Ты шутишь!

— Вовсе нет, — ответила Лидия. — Есть вещи, которые мальчикам узнать необходимо, но в которых мы, женщины, не очень-то разбираемся.

— Чепуха! Мы превосходные наставницы.

Лидия кашлянула и бросила на стол листок бумаги:

— Это я нашла вчера вечером в хрестоматии Даниела.

Мара развернула листок.

— Что за… — Она наморщила лоб.

Темпл перегнулся через стол, опасно приблизившись к ней, и перевернул листок обратно. И все сразу стало ясно.

Мара со вздохом сложила листок, чувствуя, что лицо ее запылало.

— Как же так? Он ведь еще ребенок…

Лидия едва заметно улыбнулась.

— Очевидно, мальчики в его возрасте весьма любопытны.

— Ну, в любом случае совершенно неуместно, чтобы его светлость удовлетворял это любопытство. — Мара махнула рукой в сторону Темпла, не желая на него смотреть. Не в силах на него смотреть. — Кроме того… Подозреваю, что у него слишком уж много знаний подобного рода.

— Сочту ваши слова за комплимент, — заявил Темпл.

Она посмотрела на него в упор:

— Это вовсе не комплимент. Я просто указала на ваше распутство, на ваши привычки.

Он изобразил удивление:

— Мое распутство?

— Да, именно. И разврат, и сластолюбие, и блуд!

— Уверен, что вы преувеличиваете.

— Вы что, напрашиваетесь на должность гувернантки?

— Если ваши мальчики столь любопытны, то это неплохая мысль.

Мара повернулась к подруге:

— Пусть немедленно уходит!

— Нет-нет, — возразила Лидия. — Ведь он герцог и, насколько я понимаю, воспитан как джентльмен.

— Ради всего святого!.. Он же боксер! Владелец игорного ада! И уж никак не наставник для впечатлительных мальчишек, которые должны стать образцовыми джентльменами.

— Когда-то я был весьма искушен в джентльменских науках, — заметил Темпл.

Мара с яростью взглянула на него.

— Вы, сэр, когда-то очень ловко меня провели. — Слова эти вырвались как бы сами собой, и Мара лишь мгновение спустя поняла, что напомнила Темплу о ночи, ставшей причиной всех нынешних сложностей, — о ночи, ставшей трагической для них обоих.

Он тотчас помрачнел.

— Хочу напомнить вам, что в ту ночь провели как раз меня, миссис Макинтайр. — Мара поджала губы, а герцог обратился к Лидии: — Сегодня я совершенно свободен и буду рад рассказать вашим подопечным о всех правилах джентльменского поведения.

Все! Ситуация полностью вышла из-под ее контроля! Но Мара не хотела видеть его тут. Вообще не хотела видеть. Этот человек стремился ее погубить. И ему нечего делать в приюте, рядом с мальчиками. Она не хочет, чтобы он с ними общался. И не имеет значения, что она провела почти всю ночь, ворочаясь на своей узкой кровати и вспоминая их поцелуй. А то, как он обращался с мальчиками, облепившими вчера его карету… Это тоже не имеет значения! Да-да, все это не имеет значения, потому что он держит в своих руках ее будущее и будущее приюта.

— Кажется, вы оба упускаете из виду тот простой факт, что хозяйка этого дома — я. А у меня нет ни малейшего желания видеть тут этого человека.

— Чепуха, — отрезала Лидия. — Неужели ты лишишь мальчиков возможности провести целый день с герцогом?

— С герцогом, которого не желают видеть в приличном обществе?.. — Слова эти вырвались раньше, чем Мара успела подумать.

Темпл оцепенел. Лидия же открыла рот, потом закрыла. И снова открыла. А Мара почувствовала себя последней дурой.

— Я не имела в виду… Я просто хотела… — Она умолкла.

Темпл пристально посмотрел ей в глаза:

— Конечно, не хотели.

— Дело в том, что я лучше всех прочих знаю, что… — Мара пожала плечами и повернулась к Лидии, надеясь на ее помощь.

Но гувернантка, сидевшая с широко распахнутыми глазами, лишь сокрушенно покачала головой. И Мару охватило чувство вины — ужасно неприятное. Она снова повернулась к Темплу:

— Сэр, вы обучены изысканным манерам?

Он молчал. И долго смотрел ей в глаза. Затем отвесил безупречный поклон — выглядел же при этом настоящим герцогом, таким Мара его до сих пор не видела, — и произнес:

— Да.

— И вежливому обращению с дамами, не так ли? — радостно подхватила Лидия. Взглянув на Мару, она добавила: — Мальчикам бы это не помешало.

— Дамы на меня редко жаловались, — сообщил герцог.

Он превосходно умел вести светские беседы — в этом Мара не сомневалась.

А Лидия продолжала:

— А спорту… Мне кажется, мы слишком долго пренебрегали спортом, воспитывая мальчиков.

Мара фыркнула.

— Да он сложен как греческий бог! Думаю, что спорт — это единственное, чему он может их научить.

Эти слова снова всех шокировали. И Лидия опять распахнула глаза, а Темпл вновь оцепенел.

У Мары же отвисла челюсть. Her, она не могла это сказать! Неужели она сказала… «греческий бог»?

Это все он виноват! Запутал ей все мысли! И нагло вмешивается в ее жизнь! Хочет разрушить все то, что она так долго создавала. Да-да, только из-за него она ляпнула такое. Подумать только! Греческий бог!

Мара со вздохом пробормотала:

— Разумеется, я не имела в виду…

Герцог снова отвесил ей поклон.

— Что ж, спасибо.

Мара нахмурилась и заявила:

— На вашем месте я бы не считала это комплиментом. Греческие боги были весьма странными созданиями. Вечно превращались в животных и похищали девственниц. — Боже правый! Неужели она не может держать рот на замке?!

Герцог с улыбкой пожги! плечами:

— Не такая уж это ужасная судьба…

Лидия прыснула. Мара сверкнула на нее глазами.

— Ты ведь только что попросила его научить наших мальчиков быть джентльменами!

Лидия перевела взгляд на гостя:

— Ваша светлость, вы же, конечно, понимаете, что нельзя разговаривать с нашими мальчиками такими… намеками.

— Да, разумеется, — ответил Темпл. — Но уж вы-то наверняка понимаете, что начала все ваша работодательница.

Маре захотелось наступить ему на ногу. Но этот гигант вряд ли что-нибудь почувствовал бы.

— Ну вот! Значит, все решено! — заявила Лидия с таким видом, как будто и впрямь все было решено. — Вы проведете с мальчиками утро, и они наверняка очень многое от вас узнают. — Она многозначительно посмотрела на Мару и добавила: — А потом, наверное, вы с миссис Макинтайр обсудите возможность щедрого пожертвования для нашего приюта.

Лидия оказалась исключительно прозорливой. Пока она, Мара, смотрела на Темпла как на опасного врага, подруга разглядела в нем богатого союзника. Человека, который мог оплатить все их счета.

Темпл вежливо улыбнулся:

— Ваша деловая хватка не может не вызывать уважения, мисс Бейкер.

Лидия тоже улыбнулась:

— Благодарю за комплимент.

«Но с какой стати?.. — думала Мара. — Ведь Темпл не может пожертвовать деньги приюту. Он слишком проницателен». И следовательно, их единственный шанс оплатить счета… Да-да, она, Мара, должна придерживаться выбранной линии поведения. От столь корыстной мысли ей стало не по себе, но она от нее отмахнулась. Ведь речь — о приюте и о безопасности мальчиков. Так что цель оправдывала средства.

Лидия встала.

— Что ж, сегодня настоящий праздник! Не каждый день герцоги забывают о своих титулах, чтобы немного потрудиться.

— Я слышал, в романах это происходит постоянно, — заметил Темпл.

— Да, только у нас тут не роман, — отрезала Мара. В романе она была бы безупречной красавицей с незапятнанным прошлым. А он был бы весьма привлекательным герцогом. Что, пожалуй, вполне соответствовало реальности…

— В самом деле? — усмехнулся Темпл. — Должен признаться, события последней недели оказались довольно странными… И очень похожими на роман.

Лидия засмеялась:

— Да, действительно!

Мара ткнула в нее пальцем:

— Дорогая, осторожнее! А то он тебе понравится.

Улыбка Лидии сделалась еще шире.

— Да, избежать этого будет сложно.

Темпл в очередной раз поклонился. Казалось, они откровенно флиртовали. И Мара вдруг подумала: «Будь это роман, вряд ли героиней оказалась бы я». А вот Лидия — наверняка. Добрая, миловидная, белокурая гувернантка с веселым смехом — то есть как раз то, что нужно красавцу герцогу.

Мара нахмурилась и проговорила:

— Лидия, подготовь мальчиков к особому уроку с его светлостью. — Она посмотрела Темплу прямо в глаза. — А вы пока побудьте здесь.

Лидия взглянула на нее с любопытством, но медлить не стала — тут же вышла, чтобы собрать своих подопечных. Когда дверь за ней закрылась, Мара обогнула стол и снова посмотрела на герцога:

— Вы не обязаны делать это, милорд.

— Как мило с вашей стороны подумать о моем благе.

— Я думала вовсе не об этом.

Его губы дернулись в усмешке.

— А я все равно буду считать именно так.

Он сбивает ее с толку. Тут Мара вдруг уловила запах гвоздики и чабреца — мази, которой она мазала его рану, пока он молча терпел. Ее пальцы тогда скользили по его горячей коже, а потом… Потом был поцелуй.

Ох, просто поверить невозможно, что она его целовала! И еще меньше можно поверить в то, что он ответил на ее поцелуй.

Но она не будет думать о том, что ей это понравилось. И о том, что «понравилось» — слишком слабое слово для описания чувств, вызванных его лаской.

Он самодовольно ухмыльнулся, словно прочитал ее мысли.

Мара откашлялась и сказала:

— Мальчикам редко удается поговорить с джентльменами. Вы их весьма заинтересуете.

Он кивнул:

— Вполне логично.

— Вот только… — Мара замялась, подыскивая подходящие слова. — Только не старайтесь сделать так, чтобы вы им понравились.

Его брови взлетели на лоб, а Мара добавила:

— Иначе им будет трудно смириться с тем, что вы уйдете и больше не вернетесь. Не позволяйте им привязаться к вам. — Вероятность того, что к нему можно привязаться, внезапно перестала казаться нереальной.

Он долго молчал. Наконец сказал:

— Это всего лишь одно утро, не более.

Мара кивнула и тут же спросила:

— Даете слово?

Он криво усмехнулся:

— Слово джентльмена? Или негодяя?

— Обоих.

— Хорошо, даю слово за обоих.

Мара открыла дверь, повернувшись к нему спиной и стараясь не замечать, насколько он красив. И соблазнителен…

— Надеюсь, хотя бы один из них свое слово сдержит, — прошептала она.

Темпл молча вышел. Мара закрыла дверь и несколько минут боролась с желанием пойти за ним следом. Потом заперла дверь на замок и вернулась за стол.

Ровно один час.

Именно столько времени она продержалась, а затем все же вышла из комнаты.

Лидию она нашла в прихожей.

— Где они? — спросила Мара.

Подруга кивнула в сторону плотно закрытой двери в столовую:

— Он заперся там с ними три четверти часа назад.

— И чем занимается?

— Не имею ни малейшего представления.

Мара подошла к подруге вплотную и понизила голос до шепота:

— Не могу поверить, что ты попросила его сделать это.

Лидия пожала плечами:

— Он кажется порядочным человеком.

Такой он и есть.

— Ты этого знать не можешь.

Лидия пристально взглянула на подругу.

— Я знаю непорядочных мужчин. И ты же сама сказала, что он не делал того, в чем его обвиняют. — Она помолчала и добавила: — К тому же он достаточно богат, чтобы спасти всех нас.

Нуда. Если бы он знал, что они в опасности…

«Ничто, сказанное тобой, не заставит меня простить».

Ничто из сказанного ею не заставит его помочь.

Лидия все еще что-то говорила.

— Но кажется, им это нравится.

Из столовой послышался хохот и возбужденные голоса, вернувшие Мару к реальности. Она постучалась, открыла дверь, и смех сразу стих. Темпл, сидевший во главе стола, поднял голову и мгновенно встал. Мальчики последовали его примеру.

— А, — сказал он, — миссис Макинтайр… Мы как раз заканчивали разговор.

Она переводила взгляд с одного мальчика на другого: все они выглядели так, словно их обучали каким-то таинственным наукам.

Снова взглянув на Темпла, Мара спросила:

— У вас тут все в порядке?

Он коротко кивнул:

— Полагаю, занятия прошли успешно.

Мара вышла, мысленно поклявшись, что больше не будет вмешиваться.

Этой ее клятвы хватило на целых два часа, после чего она больше не могла сдерживаться и вышла из кабинета якобы для того, чтобы проверить подготовку к обеду. Путь ее — конечно же, совершенно случайно — лежал мимо прихожей, и она просто не могла не заметить шеренгу серьезных внимательных мальчиков; причем все они смотрели на Темпла, а тот стоял перед ними, держа в руках Лаванду. Рядом же, понурившись, стояли Даниел и Джордж.

Мара остановилась у подножия лестницы и стала прислушиваться.

— Он меня ужасно разозлил, — говорил Джордж. Они с Даниелом ссорились уже не в первый раз и, конечно, не в последний.

Темпл кивнул, внимательно глядя на мальчика.

— И что же?

— И я его ударил.

Эти слова ошеломили Мару. Физическое насилие в «Доме Макинтайр» строго запрещалось. Так неужели же…

Мара уже шагнула в прихожую, когда Темпл спросил:

— Почему?

Мара остановилась, услышав столь странный вопрос, — ей бы не пришло в голову его задать. А Джорджу, похоже, было сложно ответить. Он пожал плечами, глядя себе под ноги.

— Джентльмен смотрит в глаза тем, с кем разговаривает, — заметил Темпл.

Джордж поднял голову и посмотрел на него. А герцог снова спросил:

— Почему?

— Потому что я хотел, чтобы он тоже разозлился.

Темпл кивнул:

— Ты хотел отмщения, да?

Если бы здание вдруг начало рушиться, Мара даже не обратила бы на это внимания.

— Да, — ответил Джордж.

— А Даниел? Ему удалось хорошенько отомстить?

Второй мальчик не колебался ни секунды. Он выпрямился и сказал:

— Нет.

Темпл с трудом сдержал улыбку.

— Правда?.. Но ведь ты, похоже, сильно разозлился, когда тебя ударили.

— Конечно, разозлился, — произнес Даниел таким тоном, словно ужасно удивился. — Ведь он же меня ударил!

Темпл кивнул:

— Но тебе стало лучше, когда ты ударил его в ответ, верно?

Даниел нахмурился:

— Нет.

Темпл снова посмотрел на Джорджа:

— А ты почувствовал себя отомщенным за ту обиду, что тебе нанес Даниел?

Джордж надолго задумался, потом наконец пробормотал:

— Нет, не почувствовал.

Темпл опять кивнул:

— А почему?

— Потому что я все еще злюсь.

— Вот именно. И что еще?

— Теперь Даниел тоже злится.

— Верно. А Лаванда?

Мальчики разом взглянули на свинку.

— Мы ее не видели! — воскликнул Даниел.

— Она появилась непонятно откуда! — закричал Джордж.

— И ей, бедняжке, едва не досталось в вашей драке. Вы бы могли сделать ей очень больно. Могли бы даже убить.

Мальчики ужаснулись, а герцог проговорил:

— Пусть это будет для вас уроком. Я не говорю вам, чтобы больше не дрались. Но если уж драться, то по серьезной причине, ясно?

— А месть — плохая причина?

Темпл долго молчал. Мара затаила дыхание, дожидаясь ответа. Зная, что он думает о чем-то большем, а не о потасовке двух мальчишек.

— Знаю по опыту, — произнес наконец Темпл, — иногда все происходит не так, как ожидалось.

Что это значит?

Герцог опять задумался, потом добавил:

— В общем, все может закончиться опасностью для свинки.

Мальчики улыбнулись. Джордж протянул руку, чтобы погладить Лаванду по маленькой розовой головке, а Темпл продолжал:

— А теперь еще более важное. Полагаю, ваши кулаки очень сильно болят, верно?

Джордж помотал рукой.

— Откуда вы знаете?

Темпл вытянул свою огромную руку размером с голову мальчишки и сжал кулак.

— Ты спрятал большой палец внутрь. — Он раскрыл кулак и снова сжал. — Но если оставить его снаружи, то болеть будет меньше.

— А вы научите нас драться?

Вот теперь он по-настоящему улыбнулся. Господи, какой он красивый! Отсюда, из-под лестницы, она могла любоваться им сколько угодно. Все равно никто не узнает.

— Буду счастлив, — ответил Темпл.

Нет! Нужно остановить его, прежде чем у нее на руках окажется армия хорошо обученных драчунов. Мара бы так и сделала, не повернись вдруг Темпл в ее сторону.

— О, миссис Макинтайр… — произнес он, — почему бы вам не присоединиться к нам?

Она следила за ним целую вечность, неподвижно стоя в уголке. И приходилось признаться: будь это другая женщина, он бы ее скорее всего не заметил. Да, он был ею увлечен, и ему это совсем не нравилось. Более того, он ей не доверял! И он страшно на нее злился. Так что же его так привлекало в ней?

А она тем временем вышла из своего укрытия, изо всех сил делая вид, что вовсе не подслушивала.

— Добрый день, джентльмены! — Мара взглянула на мальчиков.

Они стояли перед ней как игрушечные солдатики. И вдруг каждый отвесил ей безупречный поклон.

— Добрый день, миссис Макинтайр, — произнесли они хором.

Мара замерла как вкопанная.

— О, какое чудесное приветствие…

«Она любит этих мальчишек, это совершенно очевидно», — думал Темпл. И тотчас возникла картинка: Мара улыбается нескольким мальчикам на широкой зеленой лужайке Уайфон-Эбби. Нескольким темноволосым темноглазым мальчикам. Его сыновьям.

Да-да, она, Мара, его, Темпла, жена!

Он помотал головой и вернулся к насущному вопросу.

— Миссис Макинтайр, мальчики попросили меня дать им урок боксирования. Может быть, вы захотите помочь?

Она распахнула глаза.

— Но как я могу помочь? Я даже не знаю, с чего начать!

Эта женщина носила с собой нож. И он мог побиться об заклад, что она точно знала, с чего начать.

— Тогда вам тоже следовало бы поучиться.

Мальчишки, до сих пор молчавшие, начали возражать.

— Она не может этому учиться! Она же девочка! — выкрикнул один.

— Да-да, верно, — поддакнул второй. — Девочки учатся всяким другим вещам. Вроде танцев и шитья…

Темпл ухмыльнулся. Мысль о Маре Лоув, зашивающей что-нибудь, кроме ножевой раны, вызывала смех.

— Она может учиться, — заявил Джордж, — но ей это ни к чему. Девочкам не приходится драться.

Темплу не понравилось мгновенно возникшее воспоминание — Мара, прижатая к стене двумя мерзавцами. Он хотел, чтобы ей ничто не угрожало. Хотел, чтобы она могла защитить себя.

— Во-первых, джентльмены не называют леди девочками, — заметил Темпл. — Во-вторых же… Полагаю, что все вы скоро будете учиться танцевать. — Мальчики застонали. — И в-третьих, каждый человек — и мужчина, и женщина — должен уметь защитить себя. — Он повернулся к Маре, протянув руку: — Так как же, миссис Макинтайр?

Она замялась, глядя на его руку. Затем приняла решение и вложила пальчики в его ладонь. На ней снова не было перчаток, и в этот миг Темпл пожалел, что надел свои. Наверное, ему в голову пришла не лучшая мысль… Он-то хотел выбить ее из колеи, но совсем не ожидал, что сам растеряется. Но с Марой Лоув всегда так.

Темпл развернул ее лицом к мальчишкам, обхватил ее ладонь своей и сгибал пальцы до тех пор, пока они не сложились в безупречный кулак. Делая это, он одновременно говорил:

— Сжимая кулаки, старайтесь расслабить мускулы. Противника бьешь не тугим кулаком, а силой. Чем сильнее сжат кулак, тем больнее будет удар для вас.

Мальчишки смотрели, кивая, и сжимали кулаки, размахивая руками. Но не Мара. Она держала кулаки как боксер — близко к лицу. Держала их так, словно на нее в любой момент могли напасть.

Посмотрев ей прямо в глаза, Темпл снова повернулся к мальчишкам:

— Запомните вот что, парни. Чем вы злее, тем больше вероятность проиграть.

Даниел прекратил бой с тенью и наморщил лоб.

— Но если не драться, когда злишься, то зачем тогда вообще?..

Отличный вопрос!

— Оборона, — ответил Темпл.

— Если кто-нибудь ударит тебя первый, — догадался кто-то из мальчишек.

— Но с чего это он начнет драться первый?! — возмутился Джордж. — Может, разозлится на меня?

— А может, у него плохие манеры, — предположил Даниел. Остальные засмеялись.

— Или он плохо воспитан, — улыбнувшись, добавил Темпл.

— Или ты обидел того, кого он любит, — сказал Генри. — Я бы вот ударил того, кто обидит Лаванду.

Все как один закивали.

— Да, защита. — Костяшки пальцев у Темпла до сих пор болели после ночного нападения на Мару. Он взглянул на нее, радуясь, что она в безопасности. — Защита — лучшая причина для драки.

Щеки Мары порозовели, и он понял, что ему это нравится.

— Или же этот человек просто совершил ошибку, — сказала она.

И что это значит?

Что же прячется в этих странных красивых глазах? Раскаяние? Но разве такое возможно?

— Что дальше, ваша светлость?

Мальчишки снова завладели его вниманием, и Темпл, сжав кулаки, проговорил:

— Всегда защищайте голову. В том числе — когда держите удар. — Он выдвинул вперед левую ногу. Левая рука и левая нога впереди. А колени согнуты.

Мальчики стали в нужную позицию. Темпл прошелся вдоль их шеренги, поправляя плечо тут, кулак там. Напоминая, что надо держать колени согнутыми. Проверив последнего мальчика, он повернулся к Маре, стоявшей со сжатыми кулаками, дожидавшейся его. Словно между ними постоянно шел бой. Впрочем, так оно и было.

Он подошел к ней и негромко произнес:

— С дамами все намного сложнее, поскольку я не вижу ваших ног. — Он бы все на свете отдал, лишь бы увидеть ее ноги. Темпл зашел ей за спину и положил руки на плечи. — Позвольте?

Она кивнула:

— Да, пожалуйста.

Мальчишки же внимательно за ними наблюдали.

В его прикосновении к ней не было ничего особенного, но все же Темпла словно обожгло. Он слегка качнул Мару и продвинул ее колено вперед, проверяя длину шага. Платье задело его брюки, и во рту у него мгновенно пересохло. И вдруг уловил ее запах — легкий лимонный аромат, хотя сейчас, в декабре, лимоны имелись только у самых богатых лондонцев. Если бы она принадлежала ему, он бы заполнил ее дом лимонными деревьями.

Если бы она принадлежала ему?..

Что за чушь?! Просто она высокая, гибкая и красивая. Окажись на ее месте любая другая похожая на нее женщина, он бы захотел и ее.

Нет, не захотел бы!

Темпл отошел в сторону.

— Кулаки держите высоко, голову опустите. И помните: мужчина бьет от плеча.

— А женщина? — спросила Мара. — Они бьют как-то по-другому?

Он посмотрел на нее. В глазах ее искрился смех. Она что, поддразнивала его? Мысль, конечно, странная и несовместима с их прошлым. И все же эти сине-зеленые глаза и впрямь искрились смехом. Она его поддразнивала!

— По опыту знаю, что женщины дерутся не по правилам.

Мара улыбнулась:

— Ерунда. Просто мы деремся от всего сердца.

И он ей поверил. Безоговорочно. Потому что Мара — та женщина, которая будет драться, не жалея себя, будет драться за этих мальчишек и, похоже, за своего жалкого и никчемного братца.

Но драться она будет с целью, и в этом — ее оправдание.

А станет ли она драться за него, Темпла?

Герцог подавил эту мысль и вновь обратил внимание на мальчиков. Но он не мог не прикасаться к Маре. Он поправил положение ее головы, и каждое прикосновение к ней отзывалось в его теле огнем.

— Наклоняйте голову вперед. — Неужели ее волосы всегда были такими мягкими? — Не задирайте подбородок — или рискуете получить удар вот сюда… — Он провел костяшками пальцев у нее под подбородком, где нежная кожа манила, словно горка сладостей. — И сюда. — Сжатые в кулак пальцы скользнули по изящной шее, где сильно и ровно бился пульс.

Мара шумно выдохнула, и Темпл понял, что она испытывала то же, что и он.

Испытывала наслаждение. И желание.

Да кто же она, эта женщина?! И что они делали друг с другом?

Темпл с трудом оторвался от нее. И, повысив голос, обратился к мальчикам:

— Удар идет не только от руки. Он идет от всего тела. А ваши руки, они всего лишь посланцы.

Темпл нанес удар в воздух, и мальчишки разом ахнули.

— Ничего себе! Как быстро!

— Должно быть, вы самый сильный человек в мире!

— А теперь попробуйте вы, парни.

Мальчишки наносили удары в воздух, прыгая на согнутых ногах. Темпл долго наблюдал за ними, задержавшись взглядом на старшем — Даниеле. Темноволосый серьезный мальчик предельно сосредоточился на своих ударах, страстно желая получить одобрение учителя, и в этом чудилось… что-то знакомое. Чем-то он походил на него, Темпла.

Те же темные волосы. И темно-синие глаза. Одиннадцать лет…

Глаза синие, как один из них у Мары.

Она сказала, что мальчик жил тут всегда. Выходит — с самого рождения? С тех пор как она произвела его на свет?

Неужели это — его сын?

А если так, — то почему она так долго его скрывала? Разве не знала, что он тотчас же принял бы их? Да, он бы женился на ней. Сразу же.

Они могли бы стать семьей.

Эта мысль обладала большей властью, чем он мог предположить. Темпл представил себе завтраки и обеды, представил радостные события, наполненные смехом и весельем. И Даниел был бы не один. У него появились бы братья и сестры, все темноволосые с глазами цвета лета. Зелеными и синими. Они были бы счастливы.

Счастье — вещь странная и мимолетная.

Но в этот миг его таинственная несуществующая семья была счастлива.

Темпл услышат, как боксируют мальчишки, и вернулся к реальности. Он получит ответы от Мары Лоув. Но сейчас не время для этого.

— У вас получается очень хорошо, джентльмены.

Они с Марой долго стояли бок о бок, глядя на своих подопечных. И она вдруг негромко произнесла:

— Ничего удивительного, что вы непобедимы.

Он пожал плечами:

— Это то, чем я занимаюсь. То, чем я являюсь. — То единственное, что он делал хорошо целых двенадцать лет.

— Знаете, я так не думаю.

Он повернулся к ней, встретив ее взгляд, наслаждаясь тем, как она на него смотрела. Он страстно желал оказаться с ней наедине и сказать очень многое… А сейчас сказал следующее:

— Теперь попробуйте вы.

Она подняла кулаки и нанесла слабый удар в пространство между ними.

Темпл покачал головой.

— Нет. — Он постучал себя по груди. — Меня.

Ее глаза широко распахнулись.

— Вы хотите, чтобы я ударила вас?

Он кивнул:

— Это единственный способ понять, правильно ли вы все делаете.

На сей раз она покачала головой:

— Нет. — И опустила кулаки. — Нет.

— Почему?

Мара потупилась. Темпл залюбовался россыпью веснушек у нее на щеках. Почему он их раньше не замечал? Он попробовал пошутить:

— Вам ведь наверняка хочется меня ударить.

Она долго молчала. У него просто руки ныли от желания приподнять ее голову и посмотреть в лицо. Вместо этого он прошептал:

— Миссис Макинтайр, что же вы?

Не глядя на него, она ответила:

— Я не хочу причинять вам боль.

Такой ответ ошеломил его. Но это же ложь! Наверняка ложь. В конце концов, они враги, сошедшиеся ради взаимной выгоды. Отмщение в обмен на деньги. Конечно же, она хотела сделать ему больно. Иначе зачем столько от него скрывать?

Ее вранье должно было бы его разозлить, но каким-то образом принесло надежду. И это ему очень не понравилось.

— Посмотрите на меня.

Она подняла голову. И он увидел в ее глазах правду.

Но если она не хотела причинять ему боль, то что же они делали? В какую игру играли?

Темпл шагнул к ней, схватил за кулак и потянул его — легкий как перышко — на себя, чуть левее центра груди. Мара попыталась вырваться, но он ее не отпускал, и тогда она завершила свой удар единственно возможным способом — шагнула ближе, разжала кулак и прижала ладонь к его груди. Покачав головой, повторила:

— Нет.

Такое прикосновение здесь, в этом помещении, на виду у мальчишек, было просто скандальным, но Темпл об этом даже не задумался. Он не мог думать ни о чем, кроме тепла ее ладони. Нежности ее прикосновения, его искренности.

Когда в последний раз женщина прикасалась к нему так искренне?

Она же его губит! Он едва не притянул ее в свои объятия, едва не начал целовать — до тех пор, пока она ему не расскажет все, — то есть правду о той ночи двенадцать лет назад. Пока не расскажет, к чему эта ночь привела и как они пришли к тому… к чему пришли.

Он наклонил голову, и его губы оказались в нескольких дюймах от ее губ.

Мара кашлянула.

— Ваша светлость, я уверена, вы не будете против, если я отправлю мальчиков привести себя в порядок. Скоро время обеда.

Темпл отпустил ее. Боже правый, ведь он едва не… На виду у мальчишек!

— Конечно, я не против. Думаю, на сегодня мы закончили.

Мара повернулась к мальчикам:

— Надеюсь, вы не забудете урока герцога. Джентльмены не начинают драк.

— Мы их только заканчиваем! — выкрикнул Джордж, и мальчики моментально разбежались в разные стороны. Все, за исключением маленького Генри. Тот направился прямо к Лаванде, сидевшей у ног Темпла.

Темпл нагнулся, взял свинку на руки и заявил:

— Нет, Лаванда останется со мной.

Генри со вздохом пробормотал:

— Как жаль, что нам не разрешается забирать ее к себе. Миссис Макинтайр этого не любит.

Темпл покосился, на Мару.

— Что ж, миссис Макинтайр может и меня побранить. Похоже, это Генри устроило, и он с легким сердцем побежал на обед. Темпл же выпрямился, посмотрел на Мару, та проговорила:

— Вы знаете, ведь он прав. Правило гласит: из них никто не смеет схватить Лаванду.

— Чье это правило?

— Мое. — Мара потянулась за свинкой.

Темпл отступил на шаг — так, чтобы она не дотянулась до своей любимицы.

— Ну а по моим правилам я ее спас. И потому она моя.

— А… правила негодяев?

— Кажется, и вы без труда играете по ним, когда вам это удобно, — заметил герцог.

Мара улыбнулась:

— Я честна и открыта, когда дело касается Лаванды.

Темпл шагнул к ней поближе и, понизив голос, произнес:

— В таком случае вы из самых худших негодяев.

Она приподняла бровь.

— Как так?

— Берете на себя ответственность только тогда, когда это вам требуется. Вам недостает убежденности и твердых взглядов.

Теперь он был совсем близко — буквально нависал над ней.

— Сэр, вы пытаетесь запугать меня, чтобы я с вами согласилась?

— А это действует?

Мара сглотнула. И Темпл с трудом удержался, чтобы не погладить ее изящную шею.

— Нет, не действует.

— Вы знаете, люди съеживаются от ужаса при одном упоминании моего имени.

Мара рассмеялась:

— Если бы они взглянули на вас сейчас, когда вы баюкаете поросенка, их страх значительно уменьшился бы.

Темпл глянул на спящую Лаванду и, не сдержавшись, тоже засмеялся. Мара снова улыбнулась и откашлялась. Темпл посмотрел ей в глаза. Казалось, она остро ощущала его близость. Так же остро, как он ее.

— Говоря о том, что месть не стоит приложенных усилий, вы сказали то, что думаете?

Темпл покачал головой:

— Но этого я не говорил…

— Вы сказали, это редко происходит так, как ожидалось.

— Так и есть. Но это не означает, что месть не завершается так, как требовалось. — Он должен был в это верить.

Мара смотрела прямо перед собой — устремила взгляд на ямочку на его подбородке.

— И когда месть заканчивается? — спросила она.

«Я не знаю».

Но в этом он не признается. И поэтому сказал:

— Она закончится, когда я снова стану настоящим герцогом. Когда получу то, что мне обещали еще ребенком. Когда вернется жизнь, для которой меня растили. Когда у меня появится жена. — Он подавил мысль о ее странных глазах. — И когда ко мне вернется все, что я унаследовал.

Вот теперь Мара посмотрела ему в глаза.

— А что будет со мной?

Он надолго задумался. Представил себе, что они с Марой — совсем другие люди. Он — другой мужчина, а она — другая женщина. Представил, что они встретились при других обстоятельствах. Ведь многое говорило в ее пользу… Она отважная, сильная и глубоко предана своим мальчишкам. И жизнь свою она выстроила сама.

Нет, Мара не его забота.

Жаль, что в это так сложно поверить. Глядя ей в лицо, он сказал правду:

— Не знаю, Мара. Наверное, мне не следовало приходить сегодня.

— Так зачем же вы пришли?

— Потому что хотел увидеть вас в естественной обстановке. Хотел познакомиться с мальчиками.

— Зачем?

А вот на это отвечать не нужно. Он не должен признаваться, что хотел узнать ее лучше. Да и зачем ему это понадобилось? Может, он понял, что они навеки связаны? Может, почувствовал, что она создана для него?

Но он никак не ожидал, что она ему понравится. И конечно же, не думал, что будет страстно ее желать.

Понимая, что ничего такого он сказать не может, Темпл выбрал другой путь — шагнул вплотную к Маре и поцеловал ее.

Ее ответный поцелуй — губами сладкими и легкими — был скорее обещанием, не поймешь, поцелуй ли это вообще. Но искушение поразило Темпла своей остротой. О, как же он ее хотел!

Но тут Мара приоткрыла губы, и он тотчас откликнулся на приглашение. Едва губы ее приоткрылись, он завладел ими, затем провел ладонью по ее щеке, после чего обнял за талию и привлек еще ближе к себе. Ее вздох стал ему наградой; в груди же его зародилось глухое рычание, удивившее его самого. Мара снова и снова испытывала его на прочность, и ему это нравилось.

Его язык прошелся по ее нижней губе, а пальцы Мары запутались в его волосах. И она прижалась к нему так, будто больше ничего на свете не хотела. Будто ничуть его не боялась.

И ему сейчас хотелось забыть обо всем на свете и жить только этим мгновением. Хотелось быть с женщиной, желавшей того же.

Тут Лаванда возмутилась. Поросенок, зажатый между ними, гневно заверещал, требуя или выпустить его, или вернуть в прежнее состояние сладкой дремоты. Мара и Темпл оторвались друг от друга. Она прижала ладонь к горлу, а он вовремя перехватил Лаванду, не дав ей упасть. Он опустил свинку на пол, и та торопливо убежала, оставив их в прихожей одних. Оба тяжело дышали, уставившись друг на друга так, словно не могли решить — то ли бежать прочь из дома, то ли снова кинуться друг другу в объятия.

Нет, он не уйдет из этого дома. Темпл мгновенно подхватил Мару на руки, наслаждаясь ее весом и тем, как напряглись его мускулы. Чуть помедлив, он снова прильнул к ее губам, но на сей раз отстранился.

Нет, ему нельзя тут оставаться. Он поставил Мару на пол так же быстро, как поднял на руки, и она невольно пошатнулась. А он прижал ладонь к ее щеке, посмотрел ей в глаза и произнес:

— Ты источник неприятностей. — Снова ее поцеловав, Темпл отошел в сторону.

Ее рука взлетела ко рту. А Темпл смотрел на этот жест, наслаждаясь тем, как очаровательные пальчики Мары прижимались к припухшим от поцелуев губам. Ему хотелось перенестись вместе с Марой куда-нибудь в другое место. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Ах, если бы желания мгновенно исполнялись!

Он повернулся к двери. Знал, что нужно уходить. Не доверял сам себе.

Мара сказала ему в спину:

— Не хотите пообедать с нами?

— Нет, спасибо, — ответил он в растерянности. — Мое утро завершено.

Еще как завершено! Не следовало к ней прикасаться! Ведь она — его погибель.

Но почему же он никак этого не запомнит?

— Мне кажется, вы проголодались, — заметила она.

Темпл едва не расхохотался. Он в жизни своей не испытывал такого голода!

— Нет, все хорошо.

— Вы все еще боитесь, что я вас отравлю?

Он наконец-то повернулся к ней.

— Осторожность никогда не помешает.

Мара улыбнулась. Ему нравилась ее улыбка. Чересчур нравилась…

«Это нужно прекращать», — подумал Темпл. И сказал то единственное, что пришло в голову:

— Мара, расскажи…

Она посмотрела ему в глаза, стараясь не замечать, какой он красивый. Какой соблазнительный.

— О чем рассказать?

— Скажи, в ту ночь… Мы занимались любовью?

Ее глаза широко распахнулись. Он явно ее шокировал. Похоже, она ожидала чего угодно, только не этого. Не напоминания об их прошлом.

Но она быстро пришла в себя — настолько быстро, что это восхитило Темпла.

— Вы решили простить долг моего брата?

Ну вот, теперь они снова ступили на надежную почву. К счастью.

— Нет.

— Боюсь, в таком случае я не могу вспомнить.

— Что ж… — Темпл подошел к двери и снял с крючка свой плащ. — Я, безусловно, понимаю ваше затруднение. — Он уже взялся за дверную ручку, и тут Мара сказала:

— В любом случае с вас еще два фунта.

Темпл оглянулся и смерил ее ледяным взглядом:

— За что?

— За поцелуй.

Он не думал об их сделке, когда целовал ее, и мог держать пари на все свое состояние, что и она о ней не думала. Разговор о деньгах сразу же опошлил эту минуту. Какая жалость!..

— Хорошо, пусть будут два фунта.

Ей ни к чему знать, что он заплатил бы двести фунтов за еще одну такую же минуту. Да хоть две тысячи!

— Увидимся вечером. — Он открыл дверь и добавил: — Наденьте то, что доставят сегодня от Эбер.

Глава 9

— Ты не должен с ним драться.

Темпл продолжал зашнуровывать ботинки.

— Ты с этим слегка запоздал, тебе не кажется? Половина клуба уже собралась у ринга.

Маркиз Борн, старинный друг Темпла и совладелец «Падшего ангела», прислонился к стене у двери, ведущей на ринг, наблюдая, как Темпл готовился к матчу.

— Я совсем не об этом, и ты прекрасно все понимаешь. Сегодня вечером ты можешь драться с любым, с кем пожелаешь. Хотя будь я любителем держать пари, поставил бы двадцать соверенов на то, что Дрейк рухнет на первой же минуте. — Борн показал на низкий стол в середине комнаты и добавил: — Но тебе не стоило принимать вызов от Лоува.

Темпл тоже посмотрел на список имен. Кристофер Лоув стоял в списке первый — как уже несколько недель подряд. Он взывал к нему. Искушал принять вызов. Очевидно, Мара не сообщила брату, что заключила сделку с герцогом-убийцей и теперь пыталась вернуть их денежки. И может, Лоув решил спасти сестру от полного уничтожения? Но Темпл сомневался, что репутация сестры имела какое-то отношение к планам ее братца.

Да будь он проклят, если не мечтал об этом бое больше всего на свете! Лоув заслуживал хорошей трепки.

— Это будет бой года, — произнес Темпл. — «Ангел» сделает на нем кучу денег, огромную, как грех.

— Да мне плевать! Пусть даже сам король со своей гвардией усядется у ринга и поставит на кон все драгоценности короны. Ты не должен с ним драться.

Темпл подтянулся на кожаном ремне, свисавшем с потолка, и дал плечам расслабиться под тяжестью собственного веса — так он готовился к тому, что ждало его за дверью. Через полчаса он выйдет на ринг и будет драться. И каждый, кто сидел в зале, будет драться вместе с ним. Одни — на его стороне, отождествляя себя с падшим герцогом, который, несмотря на позор, крах и ненависть, сумел стать тут королем. Но большинство будет драться на стороне его противника — Давида, выступившего против Голиафа. Они-то хорошо знали, что такое проиграть «Ангелу». И наверное, мечтали о том, чтобы клуб разорился.

— Это игра, — сказал Темпл, делая вид, что слова друга его не заботили. — Они ради нее и приходят. И мы согласились развлекать их.

— Чушь! — отрезал Борн. — Мы договорились отбирать деньги у этих ублюдков и разрешаем им смотреть бои. Но мы не соглашались выставлять себя на потеху. А ты именно это и собираешься сделать. — Маркиз подошел к Темплу и взял со стола бумаги Лоува. — Это будет не бой. Это будет смертная казнь. И знаешь… Если уж ты так хочешь драться с ним, то подожди хотя бы, когда эта сучка объявит о себе. Тогда Лондон будет на твоей стороне.

Темпл сжал зубы, услышав столь нелестные слова о Маре.

— Мне плевать, на чьей стороне Лондон.

— Зачем ты лжешь? — Борн безрадостно рассмеялся и провел ладонью по волосам. — Я лучше других знаю, какого отношения к себе ты хочешь.

Не дождавшись ответа, маркиз продолжал:

— Сегодня я просмотрел бумаги Лоува. Он проиграл все, что не принадлежит ему по праву рождения, в том числе приличную сумму, которую каким-то образом заработал. Удивляюсь, что босс еще не отправил Бруно снять с юнца последнюю рубашку. Дома, лошади, кареты! Даже серебряный чайный сервиз! Черт побери, что мы должны с ним делать?

Темпл ухмыльнулся, забинтовывая запястье.

— Некоторые люди любят чай.

Борн швырнул бумаги на стол.

— Кристофер Лоув — главный неудачник в Британии. Причем он или не понимает этого, или ему наплевать. Но в любом случае его покойный папаша наверняка ворочается в гробу, мечтая заключить сделку с дьяволом, — только бы восстать из мертвых и убить болвана собственноручно.

— Ты ругаешь человека, потерявшего все за игорным столом? Какая ирония!..

Глаза Борна вспыхнули.

— Может, я и проиграл все, но я же потом все это и вернул. В десять раз больше! В сто!

— Мечта о мести очень тебе помогла.

Борн нахмурился:

— Я провел десять лет, мечтая о возмездии, убеждая себя, что в мире нет ничего более прекрасного, чем уничтожить человека, укравшего мое наследство.

Темпл кивнул:

— Да, верно. Ты именно это и сделал.

Маркиз внезапно помрачнел и тихо сказал:

— И я едва не потерял то единственное, что по-настоящему имеет значение.

Темпл снова взялся за кожаный ремень, свисавший с потолка, и начал растягиваться.

— Если бы все эти там, за дверью, знали, как вы с Кроссом таете, говоря о своих женах, «Ангел» утратил бы все свое могущество.

— Раз уж мы об этом заговорили, то знай: моя пылкая жена всегда меня ждет. А эти, там, за дверью, могут пойти и повеситься. — Борн помолчал и добавил: — Отмщение было моей целью, Темпл. Но какова твоя цель?

Темпл посмотрел другу в глаза:

— Цели меняются.

— Несомненно. Но будь готов. Возмездие — штука опасная. Она делает из человека ублюдка, уж я-то знаю.

— Я уже ублюдок, — отрезал Темпл.

Борн криво усмехнулся:

— Ты пушистый котенок, мой друг.

— Думаешь? Скажи мне это на ринге.

Борн поморщился:

— Все закончится совсем не так, как ты думаешь.

Нет, все закончится именно так, как он, Темпл, думает. Пусть Мара была вдохновителем его краха, но и ее братец сыграл свою роль — рыдал и хлюпал носом, сочинял обвинения. Именно он заставил весь свет поверить в историю про герцога-убийцу.

Вспыхнуло воспоминание: лет пять назад он, Темпл, идет по улице, и все его избегаю т. Никому не хочется перейти дорогу герцогу-убийце. Никто не желает возбудить его гнев.

Но тут Кристофер Лоув со своими дружками вывалился из паба и наткнулся прямо на Темпла. А тот настолько отвык от чужих прикосновений, что даже вздрогнул.

Пьяный Лоув уставился на него и на радость толпе завопил:

— Убийца моей сестры появился на улице средь бела дня! Какой сюрприз!

Пьяные идиоты захохотали, а Темпл похолодел, поверив в гнев Лоува. Поверив, что заслуживает этого. Он поверил, что действительно является убийцей.

Темпл пристально посмотрел на друга:

— Пусть она и украла у меня эти двенадцать лет, но и ее братец постарался…

Маркиз тут же кивнул:

— Да, верно. И оба они должны за это пострадать. Господь свидетель, Лоув заслуживает трепки. Тебе кажется, что ты отомстишь, протащив свою леди по Лондону. Ведь она будет опозорена, а тебя в обществе примут с распростертыми объятиями, и мамаши, мечтающие выдать замуж своих дочерей, начнут тебя преследовать. Но твой гнев никуда не денется, поверь.

Отмщение редко происходит так, как ожидалось. Этот урок он сам преподал мальчикам. И он точно знал, что это правда. Знал, что уже нельзя будет что-либо изменить.

Сев в низкое кожаное кресло, Борн продолжал:

— Но у тебя и сейчас есть все, что пожелаешь. Деньги, власть и титул, подпортившийся, конечно, из-за известных событий, но все равно твой. И давай не будем забывать про Уайтфон. Может, ты и не живешь там, но это поместье принесло тебе целое состояние, потому что ты оказался лучшим хозяином, чем твой отец. Но ты можешь получить еще больше. Можешь вернуться в общество и подыскать себе скромную девицу из тех, что вечно подпирают стенки на балах. Такие девицы обожают негодяев.

Борн был прав. Он, Темпл, мог получить все. Но он и сейчас имел очень много. Ведь деньги и запятнанный титул — это все равно больше, чем имело большинство других людей.

Темпл нахмурился и проворчал:

— Мне не нужна скромная девица.

— Тогда что тебе нужно?

Он хочет женщину страстную. И гордую.

Темпл посмотрел другу в глаза:

— Мое честное имя.

— Лоув его тебе вернуть не сможет. А потерпев поражение на ринге, он превратится в мученика.

Темпл долго молчал, затем утвердительно кивнул. Ему хотелось закончить этот разговор, но Бори спросил:

— А что эта женщина?..

Ему тут же представилась Мара: растрепанные золотисто-каштановые волосы и странные манящие глаза. И почему-то она всегда без перчаток…

Еще больше помрачнев, он буркнул:

— С ней у меня свои счеты.

Борн кивнул:

— Несомненно.

— Она меня опоила опием, — продолжал Темпл.

— Давным-давно, — заметил Борн.

Темпл покачал головой:

— Нет-нет. Также и в ту ночь, когда появилась передо мной.

Потребовалось некоторое время, чтобы до Борна дошли его слова.

Темпл стиснул зубы, зная, что сейчас последует, и жалея, что вообще сказал об этом.

Борн же разразился хохотом.

— Неужели?

Темпл покачался на пятках, подпрыгнул раз-другой и нанес несколько ударов в воздух. Притворялся, что вовсе не взбешен.

— Да, опоила.

Хохот сделался оглушительным.

— О, погоди! Скоро об этом все узнают! Великий Темпл опоен гувернанткой! А где?

— В моем доме. — Там, где она его поцеловала. Где он едва не взял все остальное.

Борн вскочил на ноги и согнулся пополам.

— В твоем собственном доме?

Темпл поморщился.

— Убирайся отсюда!

Борн скрестил на груди руки.

— Ну нет, я еще не порадовался как следует.

В дверь резко постучали. Друзья взглянули на часы. Для матча было еще слишком рано. Темпл крикнул:

— Войдите!

Дверь открылась, и на пороге появился Азриэль, человек Темпла, второй по старшинству из телохранителей «Ангела». Не обращая внимания на Борна, он посмотрел на герцога и сообщил:

— Прибыла леди, которую вы пригласили.

Мара!

Возбуждение, охватившее его при упоминании о ней, ужасно его раздражало.

— Веди ее сюда. — Он дождался, когда Азриэль выйдет, и повернулся к Борну. — Мне показалось, ты уже уходишь.

Борн снова опустился в кресло и, вытянув ноги, скрестил их в лодыжках.

— Думаю, я останусь тут и посмотрю на нее, — весело ответил он. — В конце концов, мы же не хотим, чтобы эта женщина опять попыталась тебя убить? Тебе может потребоваться защита.

— Если не будешь осторожным, зашита может потребоваться тебе!

Тут дверь открылась, и на порог ступила Мара. Она закуталась в огромный черный плащ, капюшон же надвинула на лоб. Но Темпл все равно узнал ее мгновенно.

Высокая и чудесно сложенная — сплошь мягкие изгибы и нежная плоть, — она была той женщиной, к которой его обязательно потянуло бы, не будь она воплощением дьявола. А ее губы… Они казались необыкновенно чувственными. Ох, не следовало пробовать их на вкус. Ведь теперь он жаждал большего…

Она откинула капюшон, открыв лицо, и ее огромные глазищи тотчас же отыскали Темпла. Он отметил промелькнувшую у нее в глазах неуверенность и мгновенно вскипел, увидев, как она перевела взгляд на Борна, сидевшего в нескольких футах от него.

И почему-то Темплу вдруг захотелось ударить Борна. Причем очень сильно.

Но не в Маре же было дело? Ему плевать, на кого она смотрит. И плевать, кто смотрит на нее. Собственно, его план и был построен на том, что на нее станет смотреть весь Лондон.

Борн не встал, и это нарочитое проявление неуважения еще больше взбесило Темпла.

— Я…

— Я знаю, кто вы такой, — перебила Мара маркиза, явно не оказывая ему должного уважения. — Ведь весь Лондон знает, кто вы такой. — Она повернулась к Темплу. — Что все это значит? Вы попросили меня прийти сюда и посмотреть, как вы будете избивать очередного беднягу?

Неудачное высказывание. Она, конечно, крепка как сталь, но тут он на своей территории, поэтому знает, что под бравадой она скрывала смущение. Эта тактика ему хорошо известна. Он и сам ее неоднократно использовал.

— А я-то надеялся, что вы подарите мне талисман, чтобы я надевал его перед сражениями.

Она прищурилась.

— Мне нужно было сломать вашу саблю.

Темпл вскинул бровь.

— Порча сабель? Так вот чем вы занимаетесь в «Доме Макинтайр для мальчиков»?

Борн хохотнул. Мара бросила на него взгляд:

— Вы маркиз, правильно?

— Совершенно верно.

— Скажите, вы всегда ведете себя подобным образом? Я спрашиваю, потому что ваш друг изо всех сил старается вести себя как герцог. Но мне казалось, что незрелость заразна. Вроде инфлюэнцы.

Во взгляде Борна вспыхнуло восхищение. Он обернулся к Темплу:

— Очаровательна!..

— И вооружена опием.

Борн кивнул:

— В таком случае я не буду ничего пить из ее рук.

— И еще ножом, — заметила Мара.

Маркиз приподнял бровь.

— Тогда постараюсь проявлять бдительность.

— Весьма разумно, — согласился Темпл.

Мара хмыкнула и, взглянув на герцога, спросила:

— Вы собираетесь избить человека до полусмерти и еще шутите перед этим?

— Довольно интересно, что она так высоко ставит нравственные принципы. Ты не находишь? — произнес Борн.

Мара повернулась к маркизу:

— Вам лучше уйти, милорд.

Бровь Борна взлетела вверх.

— Я бы посоветовал вам поосторожнее использовать подобный тон, милая.

Глаза Мары сверкнули гневом.

— Может, мне еще извиниться?

Борн встал и расправил свой безупречный сюртук. Кивнув в сторону Темпла, заявил:

— Извиняйтесь перед ним. Хотя он не очень-то склонен прощать. — Вытащив из кармана часы, маркиз посмотрел на них и обернулся к другу: — Десять минут. Тебе еще что-нибудь нужно перед боем?

Темпл не ответил. И не отвел взгляда от Мары.

— В таком случае увидимся позже.

Темпл кивнул:

— Да, увидимся.

Маркиз вышел, закрыв за собой дверь. Мара пристально посмотрела на Темпла:

— Он не пожелал вам удачи?..

— Тут это не принято. — Он подошел к столу, открыл шкатулку красного дерева и вытащил из нее комок воска.

— Почему не принято?

Темпл оторвал два больших куска и положил их на стол, притворяясь, что вовсе не ощущает так остро присутствие Мары. Он был ужасно рад ее видеть, но не признавался в этом даже самому себе.

— Желать удачи — к неудаче, — пробурчал он.

— Но это нелепо…

— Такова традиция.

Молча пожав плечами, Мара скрестила на груди руки. Немного помедлив спросила:

— Зачем я здесь?

Темпл взял со стола длинную полоску ткани, положил один конец себе на ладонь и начал бинтовать руку, следя за тем, чтобы ткань не скручивалась и не перекрещивалась. Такой ежевечерний ритуал предназначался не только для того, чтобы защитить мышцы и кости, хотя, разумеется, сломанные в запале боя пальцы потом очень беспокоили. И все же главное было в том, что эти равномерные движения успокаивали его перед боем и помогали сосредоточиться.

Но о каком спокойствии можно говорить, если рядом с тобой Мара Лоув?! Темпл посмотрел на нее, наслаждаясь тем, как она разглядывала его руку.

— Подойдите ко мне, — сказал он.

Она посмотрела ему в глаза:

— Зачем?

Он кивнул на свою руку:

— Сколько возьмете за то, чтобы перебинтовать?

Она проследила за его взглядом:

— Двадцать фунтов.

Темпл помотал головой:

— Попытайтесь еще раз.

— Пять.

Он хотел, чтобы она подошла поближе, хотя и понимал, что не должен желать ничего подобного.

— Хорошо, договорились.

Мара подошла к нему и скинула плащ, под которым оказалось то самое розовато-лиловое платье от мадам Эбер. Она была в нем настоящей красавицей, с кожей, похожей на фарфор.

Сердце ее колотилось, как бешеное, когда она подошла к нему, остановившись на расстоянии вытянутой руки, и вытащила ту самую черную записную книжку, которую везде таскала с собой.

— Итак, пять, — повторила Мара, делая пометку в блокноте. — И еще десять — за вечер. Как всегда.

Спрятав книжку, она потянулась к его руке. И как всегда, была без перчаток.

«Что ж, я за это плачу, — подумал Темпл. — Плачу за то, что чувствую, когда она прикасается ко мне».

Мара тем временем приступила к выполнению его ритуала, осторожно бинтуя ткань вокруг запястья и большого пальца, плотно и ровно прижимая ее к коже.

— Вы очень хорошо это делаете, — заметил Темпл, не узнавая собственного голоса.

Это все она. Из-за нее он сам для себя стал незнакомцем.

— Мне доводилось бинтовать сломанные кости. Принцип один и тот же.

Еще кое-что о Маре — новые сведения о ней. У Темпла тут же возникло множество новых вопросов, на которые она, конечно, не ответит. Поэтому он произнес лишь одно слово:

— Верно.

Ее пальцы мягко и уверенно прикасались к его руке, и Темплу мучительно хотелось ощутить ее прикосновения в других местах. Мара же, бинтуя руку, склонила над ней голову. А он смотрел на ее золотистые кудри, и пальцы его зудели — ужасно хотелось их потрогать. «А как будут выглядеть эти волосы, разметавшись волнами по подушке и по ее обнаженной груди?» — внезапно подумал Темпл.

Взгляд его переместился на ее плечи, чуть приподнимавшиеся и опускавшиеся в такт дыханию, слишком уж тяжелому. И Темпл узнал это дыхание, потому что и сам дышал точно так же.

Мара аккуратно подоткнула кончик льняной полоски под повязку. А Темпл рассматривал результаты ее усилий. Что ж, вот и это она делала мастерски.

Темпл отвернулся и взял еще одну льняную полоску. Протянул ее Маре и вытянул другую руку. А затем молча стал наблюдать, как она бинтовала и это запястье. Он так напрягался под ее прикосновениями, что у него заболели мышцы. Ему отчаянно хотелось… чего-то большего. Хотелось прикасаться к ней.

О Боже, срочно нужно снова порастягиваться. Впрочем, это было совсем не то, что ему сейчас требовалось.

Темпл вытащил из ящика стола маску:

— Наденьте это.

Мара колебалась:

— Зачем?

— Сегодня ваше первое появление перед Лондоном.

Она замерла, и ему очень не понравилось то, что он при этом почувствовал.

— В маске?

— Я пока не хочу, чтобы вас видели.

«И не хочу, чтобы это заканчивалось».

— Значит, сегодня вечером? — спросила она.

— Да, после боя.

— Вы имеете в виду — если не проиграете?

— Даже если я проиграю, Мара.

— А если вас очень сильно изобьют?

Темпл пожал плечами.

— Ладно, хорошо. Если я не проиграю. — Он усмехнулся. — Но я не проиграю, поверьте.

— А что вы задумали?

— Хочу показать вам «Падшего ангела». Многие женщины ради такой возможности пошли бы даже на убийство.

Мара вскинула подбородок.

— Только не я!

— Уверен, вам понравится.

— Очень сомневаюсь.

Ее упрямство заставило его улыбнуться; чтобы скрыть это, Темпл стянул с себя рубашку и набросил ее на плечи, продемонстрировав Маре обнаженную грудь. Она тотчас же отвернулась, безупречно изобразив чопорную благовоспитанную мисс.

Темпл рассмеялся.

— Я же не голый! — Он разгладил пояс на брюках и сделал вид, что рассматривает старый шрам на руке, одновременно краем глаза наблюдая за Марой. — Вы видели все это и раньше, разве нет?

Она взглянула на него и тут же снова перевела взгляд на стену.

— Это совсем другое… Вы тогда были ранены.

Его глаза помрачнели.

— Еще раньше, — заявил он, щеки Мары покраснели.

О Боже, он отдал бы все свое состояние — лишь бы узнать, что произошло в ту ночь. Но он не собирался давать ей то, чего она требовала. Из принципа! И именно в этом состояла сложность задачи, сводившая его с ума.

— В конце концов, разве вы не управляете приютом для мальчиков? — добавил Темпл.

Мара досадливо поморщилась и уставилась в потолок.

— Это не одно и то же.

— Абсолютно то же самое.

— Им же от трех до одиннадцати лег, — возразила она.

Темпл ухмыльнулся:

— Значит, им надо просто немножко подрасти.

Мара всплеснула руками и тяжко вздохнула. Она долго молчала, затем проговорила:

— Я так и не поблагодарила вас за то, что вы уделили им сегодня столько времени.

Его охватила бурная радость, но он тут же отмахнулся от этого чувства.

— Благодарить меня ни к чему.

— И все-таки… — Мара уставилась в пол. — Им с вами очень понравилось.

Это скромное признание стало ее огромной уступкой в их битве. Темпл, не удержавшись, придвинулся к ней еще ближе, но Мара тотчас начала пятиться. Темпл понимал, что этим выбивает ее из колеи, однако снова к ней шагнул и, понизив голос, спросил:

— А вам? Вам понравилось?

Ее щеки заполыхали.

— Нет!

Темпл усмехнулся, услышав столь явную ложь.

— Даже когда я вас поцеловал?

— Это уж точно не понравилось.

Исходивший от нее жар притягивал. Он подошел к ней еще ближе, с удовольствием услышав, как она ахнула, и наслаждаясь тем, как шелк ее платья скользнул по его обнаженной груди, обдавая теплом.

Взяв Мару за руку, Темпл поднял ее к кожаному ремню, свисавшему с потолка прямо над ними. Она мгновенно поняла, что нужно сделать, и ухватилась за ремень. А он повторил то же самое с другой ее рукой — и вот она уже стоит перед ним с поднятыми вверх руками. Стоит словно жертва. Или словно дар небес. Мара могла в любой момент отпустить ремень, но не делала этого, — напротив, уставилась на него своими прекрасными глазищами, словно подстрекая подойти ближе. Прикоснуться… Соблазнить…

Темпл принял вызов. Взяв ее за подбородок, он провел по нему большим пальцем.

— Значит, нет? — спросил он.

— Нет, — выдохнула Мара, и этот ее выдох заставил его естество отвердеть, стать словно каменное.

Он посмотрел на нее с высоты своего роста и, заглянув в скандально глубокий вырез лифа, мысленно возблагодарил мадам Эбер — и одновременно проклял ее за то, что она в точности выполнила его требование.

Мара Лоув казалась самым соблазнительным созданием на свете. Но как ни странно, не из-за своего лица и не из-за восхитительных грудей, колыхавшихся сейчас в неровном ритме. Нет, более всего поражал ее взгляд. Она явно отказывалась перед ним пасовать. И не боялась его. Мара видела его таким, каким он был. То есть не считала его убийцей. И она — единственный человек на свете, всегда это знавший.

Он приподнял ее подбородок, открыв дивную стройную шею, и поцеловал долгим томительным поцелуем в то укромное местечко, где под подбородком бился пульс.

— Вы уверены, что вам это не понравилось?

Его горячее дыхание ее возбуждало, и Мара, покачиваясь на ремне, в который вцепилась изо всех сил, пыталась казаться невозмутимой.

— Нет… совершенно… — ответила она, прерывисто дыша.

Тогда Темпл поцеловал ее грудь — раз, другой, третий…

Потом запустил палец в вырез платья и добрался до отвердевшего бугорка, томившегося по ласке. До бугорка, по которому томился и сам.

— А сейчас? — спросил он хрипловатым голосом.

Ее рука скользнула ему на плечо, и он явственно ощутил ее жаркое желание.

— Даже сейчас, — ответила она.

Это насмешка? Нет, скорее вызов, перед которым он не мог устоять. И Темпл прильнул губами к ее груди, наслаждаясь ее негромким вскриком. Когда же в полутемной комнате раздался стон, он, не удержавшись, привлек Мару к себе еще ближе, чуть приподнял — и обвил свои бедра ее стройными ногами.

И тут она наконец-то отпустила ремень. И запустила пальцы в его волосы, притягивая его к себе еще ближе, побуждая продолжать ласки, умоляя о большем, поощряя отдать все, что он мог отдать.

Его восставшая плоть мучительно ныла и болела, но то была приятная боль, и Темпл наслаждался этой болью. Прижимая Мару к стене, он задирал ее юбки все выше и выше, и вскоре его пальцы заскользили по чулкам, а затем — по восхитительно гладкой коже, вверх по бедру… вверх до тех пор, пока он не ощутил исходивший от нее жар. Порочный, многообещающий жар под стражей мягких завитков.

Тут он прервал поцелуй и нашел ее взгляд.

— Да!.. — выдохнула она.

В жизни своей он не слышал столь дивного слова. И никогда не получал ничего столь желанного.

— Скажи еще раз, — прохрипел Темпл.

— Да.

Слово это, казалось, пронзило его насквозь. О, он отдал бы все на свете за ночь с этой женщиной.

«Может быть, я уже провел с ней ночь?»

Эта мысль заставила его оторваться от нее, отодвинуться. Заставила снова возненавидеть ее, хотя…

Но ведь он не испытывал сейчас ничего, даже отдаленно походившего на ненависть. Да-да, ничего подобного!

— Скажи мне… — Он судорожно сглотнул. — Скажи, мы этим уже занимались? Мы были… любовниками?

На какой-то миг ему показалось, что она ответит. Показалось, что он увидел это в ее глазах. Увидел сочувствие. Нет, хуже — жалость. О, черт, ему не нужна ее жалость! Она украла у него ту ночь и отказывается возвращать ее.

И тут все чувства исчезли из ее глаз, и Темпл сразу понял, что она сейчас скажет. Поэтому, опережая ее, произнес:

— Мара, скажи…

— Вы знаете стоимость этих сведений, ваша светлость.

Темпл прекрасно понимал, что в другом месте, в другое время он счел бы эту женщину идеальной во всех отношениях, но сейчас…

Ведь он же знал, что именно она превратила его в убийцу на целых двенадцать лет. К тому же упорно отказывалась отвечать на его вопросы. Вернее — на самый главный вопрос… Проклятие, он в жизни своей не был так взбешен!

— Должен отдать вам должное, миссис Макинтайр. Если приют закроется, вы сделаете потрясающую карьеру шлюхи, — проговорил он с невозмутимым видом.

На долю секунды она замерла. Затем рука ее взлетела в воздух и с превосходной точностью залепила ему пощечину.

Темпл не стал уклоняться, уворачиваться и пригибаться. Он принял пощечину как должное, чувствуя себя последней скотиной. Потому что он никогда еще не говорил женщине ничего более оскорбительного. Слова извинения уже были готовы сорваться с его губ, как вдруг зазвонил колокольчик над дверью, ведущей на ринг.

Мара опустила руку. Единственным признаком разыгравшейся сцены был ее дрожавший голос, когда она спросила:

— Что это?

Темпл отвернулся, не прикасаясь к щеке, где наверняка расцвело багровое пятно.

— Мой противник готов, — буркнул он. — Продолжим после матча.

Она шумно выдохнула. И вдруг заявила:

— Надеюсь, он победит.

Темпл вернулся к столу, взял куски воска и размял их в длинные полоски.

— Уверен, что вы напрасно на это надеетесь.

Он сунул в рот одну восковую полоску, за ней — вторую. И не стал скрывать, как разминает их вдоль верхних и нижних зубов. Пусть смотрит!

Мара долго за ним наблюдала, затем нанесла свой прощальный удар:

— Удачи, ваша светлость.

Глава 10

Неприкрытая враждебность. Настоящая скотина! Назвал ее шлюхой! Назвал с той злокозненной заносчивостью, что присуща лишь богатым, ничем не обремененным людям. Герцогам. Наверняка решил: раз она соглашается снабдить его нужной ему информацией только за деньги, значит, она проститутка!

Будь она мужчиной, это слово вообще не пришло бы ему в голову. Будь она мужчиной, он бы такого ни за что не сказал.

«Если вы, ваша светлость, намерены обращаться со мной как со шлюхой, то и платите соответственно», — внезапно вспомнились ей ее собственные слова.

Ну ладно! Пусть она первая использовала это слово. Но это же — совсем другое! А он… Он своими прикосновениями вывернул ее наизнанку. Искушал! Сделал все, чтобы ей понравиться!

А потом назвал шлюхой.

Он заслуживает, чтобы ему наконец дали настоящий отпор. Великий, непобедимый Темпл должен быть побит. Ею!

Кипя от гнева, Мара в маске шла вслед за охранником по длинному, извилистому коридору. Она слишком злилась, чтобы думать о том, куда они идут, или о том, что произойдет дальше, — слишком погрузилась в мысленное потрошение Темпла. Очнулась же только тогда, когда охранник жестом предложил ей пройти в какое-то помещение и закрыл за ней дверь, оставив одну в толпе людей.

В толпе женщин!

Ее охватило удивление. Женщинам ведь не место в мужском клубе! В казино!

Мара окинула взглядом комнату и весело щебечущих дам. Некоторых узнала. Маркиза… Две графини… Итальянская герцогиня, известная своими скандалами…

Мара рассматривала остальных женщин с изумлением, смешанным с любопытством, — все были в ошеломительных шелках и атласе, а некоторые — в масках. Причем беседовали весьма непринужденно, будто собрались на чаепитие.

И это были не просто женщины, а аристократки.

Только через некоторое время, когда немного пришла в себя, Мара обнаружила то, что должна была увидеть с самого начала, едва ее втолкнули сюда.

Одна стена этого длинного, узкого, почти темного помещения полностью представляла собой окно. Огромное затемненное окно, выходившее на зал, полный мужчин, — все они, в вечерних костюмах, стояли «подковой». Стояли неподвижно — и одновременно находились в постоянном движении; они смеялись, громко разговаривали, перекрикивались… и словно вибрировали, точно листья на дубе в жаркий летний полдень.

Мужская толпа окружала большое пустое пространство, огороженное канатами и посыпанное опилками. Женщинам же открывался на него превосходный вид.

«Ринг!» — мысленно воскликнула Мара.

Она подошла ближе к стеклу и, не в силах удержаться, протянула руку, чтобы дотронуться до него. К счастью, ей вовремя пришло в голову, что мужчины, возможно, заметят ее, если она подойдет совсем близко к стеклу. Мара отдернула руку. Но она никак не могла понять, почему мужчины совершенно не интересовались окном этой полутемной комнаты, заполненной дамами.

Неужели присутствие здесь женщин их не возмущало? Неужели им не хотелось прогнать их отсюда? Что же за место такое, этот клуб?..

— Они вас не увидят, — произнесла рядом с ней какая-то леди. Ее серьезные голубые глаза за толстыми стеклами очков сразу привлекли внимание Мары. — Это не окно. Это зеркало.

— Зеркало?.. — Это окно ничем не походило на зеркало. Должно быть, женщина заметила растерянность Мары, потому что продолжила: — Мы их видеть можем, а они видят только себя.

И в тот же миг перед рингом прошелся какой-то джентльмен — так близко от окна, что мог бы его потрогать. Он остановился и повернулся лицом к Маре. Она подалась вперед. Он сделал то же самое. При этом он задрал подбородок и вспушил галстук. Мара помахала рукой прямо перед его длинным бледным лицом. Он оскалился. Мара опустила руку. А джентльмен пальцем в перчатке поскреб кривоватые, желтые от чая и табака зубы, скорчил гримасу, затем повернулся и отошел.

Несколько женщин рядом с Марой громко расхохотались.

— Ну вот!.. Лорд Хаундсвелл наверняка был бы очень смущен, узнав, что мы тут полюбовались остатками его обеда. — Леди улыбнулась Маре: — Теперь верите?

Мара усмехнулась:

— Должно быть, вы тут часами развлекаетесь.

— Это если нет боев. О, смотрите! Дрейк выходит на ринг!

Болтовня в комнате сразу стихла; дамы обратили все свое внимание на молодого человека, пролезавшего между канатами на засыпанный опилками пол, где его дожидались двое других — маркиз Борн и еще один типичный аристократ, бледный и взволнованный.

Толпа же у дальнего конца ринга расступилась, и, казалось, все затаили дыхание.

— Теперь — в любую минуту, — послышался женский голос рядом с Марой. И все дамы замерли в ожидании. Они ждали Темпла!

И Мара тотчас поняла, что тоже его ждала. Хотя и ненавидела.

И вот он наконец появился, заполнив почти весь дверной проем, — высоченный, широкоплечий и огромный, как дом, — с голым торсом и «одетый» в те скандальные татуировки, а также бриджи из оленьей кожи, обтягивавшие мускулистые ноги; и еще были льняные полоски, которыми она бинтована костяшки его пальцев и запястья. Но Мара старалась не вспоминать о том, что чувствовала, когда бинтовала Темпла.

А когда он ее поцеловал… Нет-нет, об этом тем более не следует думать.

— Он самый большой, самый прекрасный дикарь на свете, — со вздохом сказала еще какая-то женщина, и Мара застыла, заставляя себя не оборачиваться. Ей плевать на то, что в этом голосе слышалось не только восхищение, но и еще что-то… весьма походившее на личный опыт.

— Какая досада, что он не проявляет к тебе никакого интереса, Харриет, — отозвалась другая дама, вызвав взрыв смеха у остальных.

Вот и хорошо! Значит, у той леди не было никакого опыта.

И тут Маре вдруг показалось, что Темпл смотрел прямо на нее, словно «волшебное» стекло являлось зеркалом для всех в мужском помещении, кроме него. Словно он знал, что она сейчас смотрела на него неотрывно.

И вот он уже пролез между канатами. А Борн, теперь казавшийся карликом по сравнению с Темплом, подошел к мистеру Дрейку и что-то ему сказал. Дрейк же широко развел руками, а маркиз… Он почему-то похлопал по его бриджам, словно обыскивал.

Мара, не удержавшись, спросила:

— Что они делают?

— Проверяют, нет ли оружия, — пояснила одна из дам. — Боксерам разрешается иметь секунданта, дабы убедиться, что схватка будет честной.

— Темпл ни за что не стал бы мошенничать! — воскликнула Мара, привлекая к себе внимание остальных женщин и отчаянно желая проглотить свои слова. Ее бросило в жар, и она переводила взгляд с одной леди на другую, потом наконец остановилась на той, что заговорила с ней; то была необычно высокая блондинка с карими глазами, казавшимися почти золотыми в свете ярко освещенного ринга.

— Верно, — согласилась дама. — Он не станет.

Вот оно! Эта женщина говорила с уверенностью, которую дает только личный опыт, и Мара поняла, что насчет предыдущей леди она ошиблась. А вот эта дама знакома с ним близко. И она достаточно красива для него. Наверняка они с Темплом очень хорошо смотрелись вместе — оба высокие… пусть даже и совершенно противоположные во всем остальном.

Мара сразу представила, как длинные руки этой леди обвивают его шею, как ее изящные пальцы запутываются в его темных волосах. А его ладони — на ее талии, и он…

Мара вдруг снова возненавидела его, но на сей раз — по другой, более тревожной причине.

В дальнем конце комнаты какая-то женщина громко проговорила:

— Чего бы я только не отдала сейчас — лишь бы побыть секундантом Дрейка!

Мара снова обратила свое внимание на ринг, где какой-то хорошо одетый джентльмен подошел к Темплу, показывая ему, чтобы тот поднял вверх руки. Темпл повиновался, причем мышцы у него на груди и на животе заиграли — и у Мары пересохло во рту. Он выглядел сейчас потрясающе! А секундант тем временем проверял, нет ли у него оружия. Темпл же… Он стоял с презрительной усмешкой на губах, словно на его стороне был сам дьявол и поэтому ему ни к чему жульничать.

Мара представила, как он стоял, подняв руки над головой и держась за те ремни, что свисали с потолка, а она… Ох как же она жаждала его прикосновений. И его поцелуев!

Нет, ничего она не жаждала! Она его ненавидит!

— Ну, давай же, парень! Потрогай его! — раздался крик одной из дам.

— Проверь как следует все его укромные уголки и щелочки! — закричала другая.

Леди словно состязались в том, кто отпустит более непристойное замечание. И громко хохотали, подбадривая джентльмена, осматривавшего герцога Ламонта со скоростью, вызванной то ли страхом, то ли смущением.

— Э… не так быстро!

— И не так нежно!

— Держу пари на все мое состояние, что Темпл любит крепкую руку!

— Вы имеете в виду состояние вашего мужа? — вдруг спросила рыжеволосая леди, приблизившаяся к окну.

Дама с усмешкой ответила:

— Чего граф не знает, то его не тревожит. О, вы только посмотрите на его размеры!

— Ставлю десять соверенов, что он такой же большой везде!

— Никто не примет такого пари, Флора, — со смехом сказала какая-то леди. — Но ни одна из нас не хочет, чтобы ты ошиблась.

— Готова рискнуть и провести ночь с герцогом-убийцей, чтобы выяснить!

Хохот прокатился по комнате, и некоторые из женщин даже прослезились от смеха.

Мара в очередной раз окинула взглядом комнату. Повсюду шелка и атлас. Безупречные прически и макияж. И все эти дамы пускали слюнки, глядя на Темпла. Они помнили его прозвище, но забыли главное, забыли о том, что он — герцог. А ведь он заслуживал их уважение…

Но даже если бы он не был герцогом… Все равно к нему следовало относиться с уважением!

Мара невольно вздохнула. Вместе с этой мыслью нахлынула волна сожаления, а также острое понимание того… Ах, если бы сейчас вернуться в прошлое, если бы можно было все изменить… Тогда все было бы по-другому, тогда бы… Увы, она не могла ничего изменить.

Наконец секунданты закончили проверку и отошли от Темпла. И тот башмаком провел в опилках черту посреди ринга. О, даже это движение, резкое и размашистое, вышло у него грациозно!

— Линия старта, — объяснила Маре ее новая приятельница. — Они становятся друг против друга по обе стороны этой черты, а дальше будет столько раундов, сколько потребуется. Пока один не упадет и не сможет встать.

— Ставок больше нет, дамы! — подал голос мужчина, который привел Мару в эту комнату.

А собеседница Мары продолжала объяснять:

— Темпл всегда позволяет противнику нанести удар первым.

— Почему?

Дама усмехнулась и решительно заявила:

— Потому что он непобедим! Поэтому и дает противникам шанс. Справедливость, понимаете?

Справедливость… То, о чем она всегда мечтала. А Темпл… Он хороший человек, пусть даже этого никто не видит. Пусть даже ей не хочется в это верить.

Мара посмотрела на его ноги, на широкие черные полосы татуировок на мускулистых руках, на множество шрамов на груди и щеке… и на свежий шрам на руке, все еще со швами, которые наложила она.

Но она не могла посмотреть в его темные глаза, не могла заставить себя увидеть его целиком и честно взглянуть в лицо всему тому, что сделала с ним — что привело его сюда, на этот ринг, на потеху доброй половине Лондона.

На него держали пари. И таращились на него, как таращатся на экспонаты в склянках на полках кунсткамеры.

Мара перевела взгляд на Дрейка. Наблюдать за ним было легче. Он сделал глубокий вдох и приготовился к бою. А затем… Драка началась — жестокая и неумолимая.

Дрейк напал на противника с несомненной силой, но Темпл отвел удар и чуть наклонился. Движимый инерцией, его противник пошатнулся, и Темпл воспользовался этим, чтобы нанести мощный удар, точный и жесткий. Дрейк отшатнулся и налетел на канаты, окружающие ринг.

А герцог стоял на линии старта, стоял, почти не запыхавшийся. И ждал.

— У-у-у… сегодня бой будет скучным, девочки… — протянула одна из дам. — Дрейк упадет, как бревно.

— Да они все такие, — отозвалась другая.

— Хоть бы раз ему достался противник, который подольше удержит его на ринге, — вздохнула третья. И Мара мысленно пожелала, чтобы все эти дамы заткнулись.

Тут Дрейк снова пошел на Темпла, расставив руки, как ребенок, ждущий объятий. Но у него не было ни малейшего шанса. Темпл, двигаясь, как молния, нанес ему сокрушающий удар в челюсть — и сразу же еще один, по торсу. Дрейк упал на колени. И Темпл мгновенно отступил на шаг.

Взгляд Мары метнулся к его лицу — ни намека на ликование или гордость, какие ему вроде бы следовало испытывать. Вообще никаких эмоций, ничего, выдавшего бы его чувства. И он ждал, терпеливый, как Иов. А Дрейк уперся руками в засыпанный опилками пол — и замер.

— Он собирается вставать? — пробурчала одна из дам.

— Ууу… — разочарованно вздохнула другая. — Он сдался.

— Давай, Дрейк! Дерись как мужчина! — закричала одна из женщин.

Все леди жаловались и сетовали — будто потеряли любимую игрушку. Мара же, повернувшись к рыжеволосой, спросила:

— И что теперь?

Тут Темпл шагнул вперед и протянул руку своему противнику.

— Если человек сдался, это означает поражение, — раздался чей-то голос.

Дрейк принял руку Темпла и неуверенно поднялся на ноги. Пожилой судья, стоявший на краю ринга, показал пальцем на красный флажок в углу. Толпа по обе стороны окна разразилась криками и насмешками.

— И Темпл побеждает, — объяснила Маре какая-то женщина, — но не так, как им нравится.

— Победа и есть победа, разве нет?

Бровь дамы приподнялась, и она с усмешкой заявила:

— Скажите это тем, кто за тридцать секунд лишился едва ли не часового развлечения. — Она снова повернулась к рингу.

Мужчины же в зале протестовали, размахивая какими-то клочками бумаги.

— Эти люди поставили огромные деньги на бой. Конечно, не против Темпла, но на число раундов и нанесенных ударов… даже на то, как именно Дрейк упадет. — Леди помолчала. — Короткие схватки им не по душе.

— Анна!.. — позвал женщину мужчина в углу. Леди повернулась к нему, и он кивнул. А она повернулась к Маре. — Прошу прощения, но боюсь, мне предстоит работа. — Дама улыбнулась и добавила: — Недовольные патроны нуждаются… в утешении.

И тут Мара поняла, что эта женщина — проститутка. Скорее всего высокооплачиваемая.

— Да, разумеется, — кивнула Мара.

— Так что, миледи….

— О, я не…

Анна снова улыбнулась:

— Те из нас, которые «не», должны держаться друг друга.

Анна ушла, оставив Мару думать о схватке и о том, что она ни в коем случае не «миледи», во всяком случае, после всего, что натворила много лет назад.

А Темпла, похоже, ничуть не волновали возмущенные мужчины вокруг, безнадежно пытавшиеся вернуть свои ставки. Он повернулся лицом к зеркалу, пристально вглядываясь в него своими черными глазами.

— Вот он! — вскрикнула какая-то леди рядом с Марой.

Темпл кивнул, дамы в комнате захихикали, и у Мары перехватило дыхание. Было ясно, что сейчас герцог придет за ней.

И тотчас пришло воспоминание об их последнем разговоре. А также о том, как она изо всех сил пыталась вернуть свои деньги, а он — отомстить.

— Бедняжка Темпл! — воскликнула какая-то дама. — Ему и подраться не удалось!

— Я бы с удовольствием вступила с ним в сражение, — ответила другая. Дамы поняли намек и захихикали.

Я не дерусь с женщинами. Сколько раз он повторил это в тот первый вечер?

Но если одна из них все-таки бросит ему вызов? И что, если эта женщина предложит ему драться за деньги? Что, если она загонит его в угол, где сейчас развевался его красный флажок?

Сдастся ли он? Сможет ли она победить?

Сердце в груди заколотилось как бешеное. И стало ясно: она-то, Мара, сможет.

В этот момент маркиз Борн зашел на ринг, и они с Темплом о чем-то заговорили.

Мысли Мары лихорадочно метались.

Это будет совсем просто!

Внезапно какой-то мужчина в очках, тощий как спичка, подошел к Маре и проговорил:

— Темпл просит вас встретиться с ним в его комнатах. Я провожу вас туда.

Превосходно!

— Да, я твердо намерена встретиться с герцогом, — ответила она.

И твердо намерена поставить его на место. Доказать, что он не прав. Доказать, что она сильнее, умнее и значительнее, чем он думает. Заставить его пожалеть о своих словах. Заставить взять их обратно.

Ох эти его поцелуи слишком ее отвлекли. А его странная и неожиданная доброта перевернула все в ее мыслях. Но потом он назвал ее шлюхой и, таким образом, дал ей понять… Что он жаждет возмездия? Да, конечно. А она хочет сохранить приют. И она получит то, чего хочет. Сегодня же вечером!

С удвоенной решимостью Мара вслед за своим проводником вышла из тихого коридора и оказалась в толпе. Слава Богу, что на ней была маска, превращавшая весь этот вечер в своего рода представление.

Тут проводник привел ее обратно в комнаты Темпла, ввел в тускло освещенное помещение, закрыл за ней дверь и без колебаний запер дверь на замок.

Но Мара уже шла вперед, направляясь к стальной двери, которую видела с другой стороны ринга. Теперь она знала, куда та ведет.

Рывком открыла эту дверь. В голове сложился четкий план, такой же четкий, как гот, двенадцать лет назад, план, который привел ее к этому дню. Привел сюда, к этому мужчине.

Мара не обращала внимания на джентльменов по обе стороны прохода, ведущего прямо к рингу. И она с благодарностью думала о маске, скрывавшей ее лицо. Взгляд же ее был устремлен на гиганта, все еще стоявшего на ринге спиной к ней и пожимавшего руки каким-то мужчинам.

Бедолага знать не знал, что его ждет!

Мара так сосредоточилась на Темпле, что не сразу заметила маркиза Борна, преградившего ей путь.

— Не думаю, что вам следует тут появляться, — сказал он.

Мара посмотрела ему в глаза:

— Вы меня не остановите.

— Не думаю, что вам хочется это проверять.

Мара засмеялась:

— Скажите, лорд Борн, вы и в самом деле думаете, будто имеете какое-то отношение ко всему происходящему? Вся моя жизнь вела меня к этому моменту, понимаете?

— Я не позволю вам лишить его отмщения, — отрезал Борн. — И если вас интересует мое мнение, то скажу: вы целиком и полностью заслужили наказание… За то, что погубили Темпла!

Да что он знал, этот маркиз?! Что он знал об их с Темплом прошлом? Неужели он и впрямь полагал, что мог бы остановить вращение земного шара? А это его самодовольное выражение…

Мара ни секунды не колебалась. Вложив всю силу и умение, приобретенные за двенадцать лет самостоятельной жизни, когда никто о ней не заботился, она размахнулась и…

Борн сначала ничего не заметил; когда же удар был нанесен, то вскрикнул в изумлении и отлетел на метр-другой, и из носа его хлынула кровь.

Но Мара не стала задерживаться, чтобы полюбоваться на результаты своей деятельности. Она быстро пролезла между канатами ринга и остановилась на неровно рассыпанных опилках. В зале тотчас же воцарилась тишина. Мужчины, требовавшие свои выигрыши и кричавшие, что хотят увидеть еще один бой, поворачивались к ней лицом — и замирали.

Темплу потребовалось какое-то время, чтобы «услышать» тишину.

А Мара… «Нет, — сказала она себе. — Поздно колебаться. Ведь я же сделала свой выбор».

Тут Темпл наконец-то повернулся к ней. И в его черных глазах было… удивление? А может, раздражение или досада? Она не смогла этого определить и, сделав глубокий вдох, громко проговорила:

— У меня тоже есть счет к «Падшему ангелу», сэр герцог.

Он молчал, глядя на нее с удивлением, а она спросила:

— Так вы принимаете мой вызов?

Глава 11

Если бы ему предложили десять тысяч фунтов, чтобы он догадался, кто выйдет на ринг следующим, ни за что бы не предположил, что это будет Мара.

Но когда все внезапно замолчали… О, в этот момент он не сомневался, что, повернувшись, увидит ее. Хотя в то же время был уверен, что подобное невозможно.

И вот она стоит перед ним, высокая и гордая. Стоит в середине ринга с таким видом… словно для женщины в маске выйти на боксерский ринг в мужском клубе — самое обычное дело.

Она совершенно безумна!

А затем она заговорила — бросила ему вызов осознанно и хладнокровно — как будто у нее имелись на это все права. Разумеется, она знала, что такое ее поведение грозило скандалом. Что тотчас же и произошло; началась настоящая какофония — фырканье, гогот, ворчание… Но Темпл все же взял себя в руки и подошел к ней — своему противнику во всех смыслах этого слова и в то же время — совсем не врагу.

Мара же не шелохнулась. И ему захотелось, чтобы она сняла маску. Захотелось увидеть выражение ее лица.

Конечно, он мог это сделать, стоило только пожелать. Он мог бы сорвать с нее маску прямо здесь, в сущности, перед всем Лондоном, однако же… О, тогда бы он не узнал, как далеко Мара готова зайти, и поэтому…

Склонив голову, Темпл пробормотал так тихо, чтобы услышала только она:

— Довольно дерзкий жест…

Она криво усмехнулась:

— Мне говорили, что шлюхи должны быть дерзкими.

И тут он понял… Понял, что она в бешенстве.

Впрочем, так и должно быть. Он ведь назвал ее шлюхой.

Его пронзило чувство вины, и он уже подыскивал слова, хоть как-то загладившие бы его вину, но в этот момент Мара добавила:

— И те, что делают первый ход, — тоже. Вам не кажется?

Чувство вины тотчас улетучилось, его вытеснил прозвучавший в словах Мары вызов. И в тот же миг накатило возбуждение, охватывавшее его всякий раз, когда они сталкивались лицом к лицу.

— Думаете, я позволю вам победить? — спросил Темпл.

Губы Мары расплылись в улыбке.

— Думаю, у вас нет выбора.

— Вы просчитались.

— Как так?..

Темпл рассмеялся.

— Мой ринг — мои правила. — Он поднял руку, и толпа мужчин — человек двести, а то и больше — замолчала.

Глаза Мары под маской широко распахнулись; она никак не ожидала, что Темпл так легко управлялся со всеми этими людьми.

— Джентльмены!.. — обратился он к залу. — Похоже, сегодняшние развлечения еще не окончены!

Темпл подошел ближе к Маре, и его тут же обволок нежный лимонный аромат, столь неуместный в этом грязном зале. Да-да, ей тут не место, но… Но в то же время казалось, что ей тут самое место. Возможно, ему просто не хотелось, чтобы она уходила, хотя он и понимал, что это необходимо.

А она сейчас стояла так близко, что он мог к ней прикоснуться. И Темпл притянул ее к себе, скользнул ногой между ее ног, наслаждаясь тем, как шелковые юбки льнут к его бриджам, наслаждаясь ее телом в своих объятиях.

Но одновременно злился на то, что она, оказавшись рядом, как будто поглощала все его мысли, отвлекала его от главной цели…

От возмездия.

Он привлек ее к себе еще ближе. Мара ахнула, упершись в его обнаженную грудь ладонями, гладкими и прохладными. А он, еще более понизив голос, произнес:

— Вы сами постелили себе постель.

На долю секунды Мара замерла — словно эти его слова имели для нее какое-то особенное значение.

— В таком случае, ваша светлость, мне самое время в нее лечь, — ответила она.

Сказанное ею его удивило. «Неужели перед ней возникла та же картина, что и передо мной? — думал Темпл. — Мы оба в постели. Вместе. Обнаженные. О, как восхитительно!»

Темпл повернулся к толпе, с омерзением глядя на голодные взгляды, устремленные на Мару. Впрочем, он понимал, что от этих людей никуда не деться — они нужны были «Ангелу».

— Проверить, нет ли у нее оружия? — спросил он.

Раздался рев одобрения, и Темпл потянулся к ее юбкам, не сомневаясь, что нож, который она носила с собой с почти религиозным рвением, должен был находиться где-то там. Его руки скользнули по ее талии и бедрам, и Мара ахнула, причем явно наслаждаясь происходящим.

Темпл посмотрел ей в глаза:

— Вот уж не думал, что вы эксгибиционистка.

Она поджала губы, пробурчала:

— Милорд, что за чушь?

— Хмм… — протянул он с усмешкой. — Но ваши сегодняшние поступки свидетельствуют именно об этом.

Тут его пальцы нащупали карман юбки, а в нем — записную книжку с полной историей их отношений в фунтах, шиллингах и пенсах. Пристально взглянув на него, Мара предупредила:

— Осторожнее, ваша светлость, а то этот вечер обойдется вам куда дороже, чем вы думаете.

Нащупав наконец нож, Темпл не смог сдержать улыбку.

— Эбер сделала вам карман?

Глаза Мары прищурились в прорезях маски.

— Мне казалось, я ясно дала вам понять, что отлично управляюсь с иголкой.

Темпл не выдержал и засмеялся. Потрясающая женщина! Получить платье стоимостью выше, чем ее годовое жалованье, — и тут же пришить к нему карман, чтобы прятать туда оружие.

Он вытащил нож и высоко поднял его над головой:

— У леди имеется сталь!

Причем во многих смыслах.

Мужская толпа захохотала. Темпл же швырнул нож через ринг, не глядя, как он скользит по опилкам, — был слишком сосредоточен на ней, на Маре. А она, повысив голос, проговорила:

— Женщина не может быть чрезмерно осторожной, ваша светлость. — Теперь она играла на толпу, поэтому и улыбнулась. — Милорд, так как же насчет моего вызова? Разве теперь, когда вы лишили меня ножа, мы с вами не на равных?

Толпа разразилась гоготом, и Темпл понял, чего добивалась эта женщина.

— Только не на ринге, любовь моя. Но может быть, мы сможем подыскать другое местечко, чтобы это обсудить?

Мужчины еще громче захохотали. Мара же произнесла громко, на весь зал:

— Не думаю! У вас мой долг, и я пришла, чтобы победить и вернуть его. Ведь так принято в «Ангеле», верно?!

— О-о-о!.. — взвыла толпа.

Темпл медленно покачал головой и пробурчал:

— Я не дерусь с женщинами. — Он вспомнил тот первый раз, когда сказал ей об этом. И вспомнил человека, которым был тогда. Но теперь он изменился, стал совсем другим. Вот только… что из этого следовало?

Мара, продолжая упираться ему в грудь, стиснула кулак.

— А скажите мне, ваша светлость, хоть одна из лам бросала вам вызов тут, на ринге?

— А ведь она права, Темпл! — прокричал кто-то из публики.

— Я дам тебе сотню фунтов, только позволь принять ее вызов вместо тебя, Темпл!

— Всего сотню?! Да за такую милашку я дам пятьсот! Держу пари, в простыне она выглядит потрясающе!

Темпл отпустил Мару и оглянулся. Оливер Денсмор, наипервейший осел Лондона, висел на канатах, вывалив от похоти язык.

Темпл подавил порыв пнуть его хорошенько в зубы.

— Ну так как, ваша светлость? — продолжала Мара. — Хоть одна женщина предлагала вам поучаствовать в подобной забаве?

Столь двусмысленная фраза подействовала на него как удар в пах, и внезапно он понял, что Мара искуснее любого противника, когда-либо выходившего на этот ринг.

— Нет. — Темпл покачал головой.

Мара же медленно повернулась к зеркальной стене, за которой наверняка хихикали и сплетничали женщины, строя насчет нее догадки. Посмотрев в глаза своему отражению, она широко и дружелюбно себе улыбнулась. И тут же подумала: «Ох как хорошо улыбаться самой себе всю оставшуюся жизнь».

— А… так?! — произнесла Мара громко, чтобы все ее услышали. — Значит, вы сдаетесь?!

Ощутив некоторое беспокойство, Темпл медлил с ответом. Потом наконец изрек:

— Нет.

Мара повернулась к судье. А тот так выпучил глаза, что они, казалось, едва не вываливались из орбит.

— Разве не таковы правила матчей, сэр? Бой должен состояться, иначе считается, что отказавшийся сдался, верно?

Судья открыл рот и тут же его закрыл. Затем посмотрел на Темпла. Герцог же скрестил на груди руки и с усмешкой проговорил:

— Существуют и другие способы сражаться. Не обязательно одерживать победу на ринге.

Мара тоже усмехнулась, причем выглядела при этом невыносимо соблазнительно.

— Милорд, вы имели в виду, что есть другие способы принести победу мне?

Толпа словно взбесилась. Казалось, все они преклонялись перед этой таинственной женщиной в маске. Хотя… что ж, в эту минуту и он, Темпл, перед ней преклонялся.

В следующее мгновение он заключил ее в объятия, крепко прижал к себе и впился поцелуем в ее губы. Тем самым заявив на нее права перед лицом Господа и перед всем Лондоном.

Он упивался ее сладостью. Ее пряностью. А рев собравшихся в зале людей отдалился, как будто их и не было здесь вовсе.

Но лишь через некоторое время Темпл понял, что Мара отвечала ему с той же страстью. С тем же пылом. И было ясно, что она чувствовала то же самое, хотела его так же сильно, как он ее.

Какая катастрофа! Но он будет волноваться об этом потом, а сейчас…

Сейчас Темпл целовал ее снова и снова, и казалось, что весь мир куда-то исчез и не осталось никого, кроме нее, кроме них двоих. И было ясно, что они прекрасно подходят друг другу, вот только…

Но ведь они не одни! И он едва не овладел ею на виду всего Лондона!

О Боже, он целовал ее на глазах всего города! И он ее обесчестил!

Темпл оторвался от ее губ, наслаждаясь тем, как она потянулась к нему, тем, что она томилась по нему точно так же, как он по ней.

Но нет! Она обесчещена! Как будто она та самая шлюха, какой он ее обозвал. Тогда ему хотелось, чтобы она почувствовала себя шлюхой, но теперь…

О Господи, что же он наделал?!

Но ведь это и было его целью, верно? Возмездие… Но почему-то все это оказалось… неправильным. В его план не включалось вожделение. Или страсть. Скорее даже чувства.

Что она с ним сделала?

Мара вскинула золотистую бровь.

— Ну так как, ваша светлость? Вы деретесь или сдаетесь?

— Ни то ни другое.

Он не стал дожидаться ее ответной реплики, а просто подхватил на руки, радуясь тому, что маска все еще скрывала ее лицо, и понес прочь с ринга под одобрительные возгласы толпы. А потом вдруг…

Все испортил человек, преградивший ему путь.

Кристофер Лоув!

И он, ее брат, проговорил:

— Думаешь, ты победил? Думаешь, можешь отнять у меня все, даже мою сестру?

В зале воцарилась тишина, и каждый присутствующий подался вперед, чтобы не пропустить ни слова.

Мара — Темпл уже опустил ее на пол — шагнула к брату, понимая, что он в бешенстве. Стремясь успокоить его, она протянула к нему руки, но герцог ее остановил, мгновенно вклинившись между ней и братом. А тот, движимый собственной глупостью, громко и зло заявил:

— Весь Лондон считает тебя победителем! Но на самом деле герцог-убийца — просто трус. — Он посмотрел на Мару, и она увидела в его глазах ненависть, такую же, как когда-то у отца. — Трус и развратник!

По залу пронесся вздох. И Мара тоже ахнула. Сказанное было настоящим ударом, и нанес его человек, которому следовало бы позаботиться о ее репутации. Теперь Темплу придется с ним драться. У него не осталось выбора, и Кит это знал. Если тебя назвали «трусом», нельзя не принять бой.

Мара вновь потянулась к брату, Темпл снова ее остановил. И сказал очень тихо — так, что его услышала только она:

— Нет, мое…

Во взгляде герцога тоже пылал гнев, но… какой-то другой. Он защищал ее? Да кто же он, этот человек?

Однако Кит этого гнева не видел; его ослепило собственное неистовство.

— Ты никогда не дерешься с теми, у кого имеются на это законные причины! — Он потрясал кулаками. — Но сейчас я здесь, и ты не сможешь от меня отмахнуться! Ты будешь со мной драться!

Это заявление вывело собравшихся из ступора, все ринулись к букмекерам, ибо каждый жаждал сделать ставку.

— Это бой века! — кричал один. — Две сотни на Темпла на мгновенную победу!

Другой же кричал:

— Только один раунд!

— Пятьдесят на то, что Темпл сломает Лоуву три ребра! — прогремел чей-то зычный голос.

— Семьдесят пять на то, что герцог-убийца подтвердит свое прозвище!

Лондон ждал этого матча десять лет. Да нет, дольше! Герцог-убийца против брата своей жертвы! Современные Давид и Голиаф!

В голове Мары прозвучали слова Кита, сказанные им во время последней встречи: «Я не смогу держаться в стороне. А теперь и ты тоже». О Боже, он погубит все! Снова проиграет все до последнего пенни и разрушит то, что она, Мара, успела сделать.

Эта мысль привела ее в отчаяние, и она уже решила…

Нет-нет, ни в коем случае не бежать! Ведь сейчас можно будет выиграть все! Деньги, приют и… этого мужчину?

Она отогнала столь глупую мысль. Такого мужчину нельзя выиграть. Во всяком случае, она, Мара, этого не сможет сделать. И вообще она его не заслуживала.

А он после всего этого будет от нее избавлен…

Герцог отодвинул Мару дальше, к канатам.

— Темпл… — сказала она негромко, не зная толком, что говорить дальше.

А он на нее не смотрел, будто ее вообще не существовало. Но она в эту минуту хотела только одного — чтобы он ее увидел. Она хотела вернуться назад. К портнихе. Или к тому вечеру на улице возле его дома. А еще лучше — на двенадцать лет назад.

По более всего на свете она хотела хоть как-то изменить то, что происходило сейчас.

— Темпл… — повторила Мара, пытаясь вложить все, что чувствовала, в его имя.

А он вдруг подхватил ее и поставил по ту сторону канатов, где уже ждал маркиз Борн. Тот принял Мару и пробормотал:

— Ему бы следовало убить вас за такую подлость.

Боже правый! Ну не могут же они думать, что она все это спланировала заранее? Он не может! Ведь она, Мара… Ох, похоже, они с Темплом — две стороны одной монеты.

Как только он победит, она расскажет ему все. Все до последней капли. С самого начала. Расскажет, что деньги эти принадлежат приюту. И что она боролась только за мальчиков — больше ни за что. И если честно… То она даже желала его победы — вот так-то!

Но сейчас у нее не было выбора, оставалось только наблюдать за боем.

Тут Темпл стал лицом к Киту, и Мара тотчас поняла, что этот бой совершенно не похож на тот, с Дрейком. Потому что на сей раз в глазах Темпла пылала ярость.

Он провел ногой черту в опилках на полу, и все началось. Или, может быть, это конец?..

Бой начался, но даже и сейчас Темпл следовал собственным правилам. Позволил Киту нанести первый удар. Брат набросился на герцога со злобной напряженностью и ударил в глаз.

Однако Темпл выдержал и первый удар, и второй, и третий. А затем взялся за противника именно в том стиле, в каком, по слухам, дрался всегда. Он работал кулаками неумолимо, молотил Кита по ребрам, по животу, и вот уже ее брат отходит в сторону, чтобы перевести дыхание. И собраться с силами. А потом…

Потом Кит снова бросился на герцога, тот обрушил на него град ударов, и Кит отлетел на канаты. Причем один глаз у него почти закрылся, и он…

Пусть она, Мара, иногда его ненавидела. Пусть он давно не был тем маленьким мальчиком, которого она защищала когда-то. Но он все равно оставался ее братом! И она не хотела, чтобы он погиб.

Мара взмолилась:

— Кит! Прекрати это! Он убьет тебя!

Брат посмотрел ей в глаза. Она ожидала увидеть в них боль, сожаление, изумление… но увидела нечто совершенно неожиданное. Ненависть!

— Ты выбрала его! — закричал он.

Мара помотала головой:

— Нет.

Ведь это… неправда. Или правда? Конечно, она выбрала мальчиков, их безопасность, и все же… Каким-то образом она выбрала и Темпла.

Мысль эта ее потрясла.

Боже милостивый, неужели она и впрямь выбрала его?! Но позволит ли он это? Взгляд ее метнулся к герцогу. И встретился с его взглядом, холодным и суровым.

Судорожно сглотнув, Мара снова повернулась к брату. Тот улыбнулся ей. Улыбнулся, как когда-то в детстве, когда придумывал для них какое-нибудь развлечение, за которое отец его потом обязательно выпорол бы.

А потом протянул руку к полу, к ее ножу, все еще лежавшему у канатов.

Мара увидела блеск стали и закричала:

— Нет!

Но было слишком поздно; Кит уже пошел на Темпла, а тот не следил за ним, он смотрел на нее.

— Он убьет тебя! — закричала Мара герцогу и, как безумная, вырвавшись из рук Борна, кинулась к рингу и схватилась за веревки, пытаясь добраться до Темпла. Пытаясь его спасти.

Но ее крик утонул в воплях толпы, орущей, ревущей, воющей, как псы на охоте, жаждущие крови.

И Кит доставил им удовольствие.

Нож глубоко вонзился в грудь Темпла, и тут же вокруг раны расцвела кровь — как уродливый цветок.

Мара, уже почти выбравшаяся на ринг, оцепенела. Кто-то схватил ее за талию и с немыслимой силой поволок назад. Она не понимала, что кричит, пока ее пронзительные вопли не сделались уж и вовсе оглушительными.

А герцог-убийца… В первый раз с тех пор как Темпл двенадцать лет назад вышел на ринг, он упал. Мара не могла оторвать глаз от его разбросанных в стороны ног и от кровавой реки, хлеставшей из него, окрашивавшей опилки в темный цвет.

На ринг выскочил высокий рыжеволосый мужчина; он опустился на колени рядом с Темплом и, склонившись над ним, что-то закричал. А потом…

Потом Мара уже не видела ничего, все загородили мужчины, пытавшиеся добраться до Темпла. И каждый из них что-то кричал.

— Он мертв! — раздался чей-то голос.

— Нет, — прошептала Мара, отказываясь в это верить.

Что же она наделала?!

Нет, Темпл слишком сильный, слишком крупный, слишком… живой, чтобы умереть.

Вырываясь из чьих-то рук, державших ее железной хваткой, Мара в отчаянии закричала:

— Нет, это не может быть правдой!

Руки сжали ее до боли. И над ухом у нее раздался зловещий голос Борна:

— Если он умер, вы дорого заплатите за это.

Глава 12

Мужчины из «Падшего ангела» стояли над своим павшим герцогом. И потребовалось трое человек, чтобы унести его с ринга; маркиз Борн, охранник Азриэль и Кросс, финансист клуба, оказавшись за стальной дверью, в личных комнатах Темпла, окончательно выбились из сил.

Они освободили большой низкий стол и положили на него раненого. Затем зажгли все свечи в комнате. Не дожидаясь приказания, Азриэль ушел за горячей водой, салфетками и хирургом, хотя никто не надеялся, что хирург поможет. Здесь мог помочь лишь сам Господь Бог, но к владельцам «Падшего ангела» Господь редко относился милостиво.

Кросс, двигаясь быстро, с расчетливой точностью, подошел, чтобы рассмотреть рану.

— Только оставайся в сознании, тяжеленный ублюдок. Ты слишком большой, чтобы падать.

Темпл пожал плечами.

— Я не должен быть здесь, — произнес он. Мысли его затуманились, а отяжелевший язык едва шевелился. — У меня… бой.

Кросс поднял его руку и посмотрел, откуда торчал нож. От боли Темпл изогнулся дугой.

— Ты уже провел сегодняшний бой, — негромко сказал Джастин, мажордом клуба, стоявший в нескольких футах от стола. — Даже целых два.

Темпл помотал головой и невнятно пробормотал:

— Нет, на этот раз он слишком долго кидал кости. Слишком долго… Их тут… слишком много.

Борн прижал его к столу и, выругавшись, проворчал:

— Это было очень давно, Темпл. Годы назад. Мы больше не играем в кости на улице.

Дверь в комнату отворилась, но никто не посмотрел в ту сторону. Ведь все знали: раз кто-то сюда вошел — значит, имел доступ к самым темным тайнам клуба.

— Джастин, вернись в зал, — подал голос Чейз. — Мы не можем оставить наших гостей только потому, что Темпла слегка порезали.

Борн сердито глянул на босса:

— Тебе потребовалось слишком много времени, чтобы дойти сюда.

— Похоже, только я один помню, что нам нужно управлять делами клуба. Где окажется Темпл, если мы обанкротимся, пока он поправляется?

Кросс не отводил глаз от ножа.

— Его не просто «слегка порезали».

Темпл начал вырываться из рук приятелей.

— Я должен идти драться! Борн в одиночку не сможет их побить!

— Мы побьем их вместе, — негромко произнес маркиз. Его лицо побледнело от тревоги. — Мы победим их вместе, Темпл.

Герцог открыл глаза и взглянул на друга:

— Похоже, мы проиграем.

Борн покачал головой:

— Нет-нет. Потому что дьявол на нашей стороне. А Чейз уже здесь.

— С моей помощью твою задницу спасли тогда, — наклонился над раненым босс, и голос его чуть дрогнул, хотя сам основатель «Ангела» никогда бы в этом не признался. — Ее спасли тогда — спасем и сейчас…

— Я должен драться… — Темпл вдруг умолк и замер.

Борн тотчас же повернулся к Кроссу и тихо спросил:

— Он… что?

Кросс отрицательно покачал головой:

— Нет, просто лишился сознания. — Он смотрел туда, где нож глубоко вонзился в тело Темпла — где-то между плечом и грудью. — Такое ранение не может быть смертельным.

Все какое-то время молчали, затем Борн проговорил:

— Поскольку среди нас нет ни одного доктора, твой диагноз, приятель, меня не утешает.

— Но ведь нож попал в мышцу. Или в нерв…

— Тогда вытащи его.

Кросс покачал головой:

— Нет, нельзя. Мы не знаем, что тогда произойдет. А вдруг он тогда… — Кросс замолчал, но все поняли, что он хотел сказать.

С уст Чейза сорвалось ругательство — негромкое, но яростное.

— Эй, Джастин! — крикнул Кросс. — Быстрее позови хирурга! И мою жену!

Знания графини Харлоу об анатомии человека впечатляли, и можно было надеяться, что она сумеет сыграть роль доктора.

— И выясните все, что можно, о Кристофере Лоуве, — добавил Чейз.

Борн посмотрел на босса:

— Он удрал?

— Да, затерялся в суматохе.

Борн выругался и проворчал:

— Но как?.. Каким образом?

— Охранники так волновались за Темпла, что забыли о своей прямой обязанности — охранять входы и выходы. Я с них, мерзавцев, головы сниму. Со всех до единого! — Чейз пристально посмотрел на Борна: — А с тобой что случилось?

На лице маркиза расцветал синяк, окрасивший его правую щеку.

— Я бы предпочел помолчать об этом, — пробурчал Борн.

— Что ж, я не против. А где девица?

— Заперта в «Прометее», где ей самое место.

Босс кивнул:

— Отлично. Пусть подумает хорошенько о том, что натворила.

— Что ты собираешься с ней сделать?

Основатель «Ангела» стоял над Темплом, глядя на его едва приподнимавшуюся грудь. Было очевидно, что герцог мог в любой момент расстаться с жизнью.

— Если он умрет, убью ее собственными руками. С удовольствием, — процедил Чейз.

— Лоув решил, что она его предала, — заметил Борн.

— Она обманула нас всех, — заявил Чейз. — Кто бы мог подумать, что она на это способна.

Кросс вздохнул и тихо сказал:

— Она инсценировала собственную смерть и обвинила в ней его.

Дверь снова отворилась. В комнату влетела Филиппа, леди Харлоу, запыхавшаяся, со сбившимися набок очками. Следом за ней вошел Азриэль с горячей водой и салфетками.

Не обращая внимания на присутствующих, Пиппа подошла к мужу и тронула его за плечо. Кросс поднес руку жены к губам и поцеловал. После чего графиня обратила все свое внимание на Темпла. Пробежалась пальцами по его плечу и вниз — к тому месту, откуда торчал нож. Затем, чуть помедлив, слегка надавила пальцами, и Темпл хрипло застонал.

— Вы делаете ему больно, — проворчал Чейз.

Пиппа даже не взглянула на него.

— То, что он чувствует боль и может протестовать, — это очень хороший знак. Следовательно, он в сознании. — Она повернулась к мужу. — Хирург ушел сразу же после первого боя. На его поиски отправили несколько человек, но мы не можем долго ждать. Ты должен вытащить… вот это. Мы должны заняться раной до того, как… — Графиня замолчала, но всем и так было ясно, что она хотела сказать.

— А если он, этот нож, хоть как-то помогает ему не истечь кровью? — спросил Чейз.

— Если дело только в этом, — ответила Пиппа, — то мы всего лишь оттягиваем неизбежное.

— Леди Харлоу, поскольку я совершенно не сомневаюсь в вашей компетентности во всех областях науки, — произнес Чейз, — вы уж простите меня за то, что я подвергаю сомнению ваше мастерство как доктора.

Пиппа молчала, глядя на мужа, ожидая.

— В свете текущих обстоятельств я пропущу мимо ушей тон, каким ты разговариваешь с моей женой, — сказал Кросс. — Мы не можем дожидаться хирурга. Ожидание может растянуться на несколько часов.

Чейз смачно выругался. Подобное проявление эмоций со стороны такого стоика, как основателя «Ангела», обеспокоило всех присутствовавших.

— Он не умрет, — заявил Борн, то ли давая клятву, то ли молясь. — Ведь он — Темпл. Он крепче всех нас. И здоровее. Господи Иисусе, да он здоровый как бык! Непобедимый!

Какое-то время все молчали.

— Приведите мне девчонку, — сказал вдруг Чейз.

Кросс же решительно ответил:

— Нет.

Борн высказался более красочно:

— Только через мой гниющий труп эта сука войдет в эту комнату.

— Пусть посмотрит, что она с ним сделала, — проворчал Чейз.

— Мне бы хотелось, чтобы она на собственном опыте испытала, что она с ним сделала, — в задумчивости проговорил маркиз.

Чейз посмотрел на Азриэля:

— Приведи девчонку!

Охранник не колебался ни секунды. Требования босса исполнялись мгновенно.

— И следи за ней. А то она, как ее братец, вонзит нож в любого из нас. — Борн потрогал свой глаз. — И у нее поразительно сильная правая.

Пиппа пристально посмотрела на маркиза и спросила:

— Она вас ударила?

Борн вздохнул.

— Я этого не ожидал…

Кросс, не удержавшись, вставил:

— Еще бы… Конечно, не ожидал. — Он снова уставился на рану Темпла, глядя, как Пиппа пыталась остановить кровотечение вокруг ножа, — Сизифов труд, потому что кровь текла и текла.

Графиня долго молчала, затем, не поднимая глаз от раны, проговорила:

— Но вы же не можете открыться ей.

Чейз внимательно посмотрел на нее:

— Да, конечно. Мне это даже в голову не пришло.

— Ей нельзя доверять, — поддержал жену Кросс.

Пиппа чистой салфеткой стерла со лба Темпла нот и прилипшие еще на ринге опилки.

— Если она узнает… — подал голос Борн и умолк. Продолжать не было необходимости. Всем и так было ясно: если Мара — да хоть кто угодно, кроме нескольких доверенных лиц, узнает, кто на самом деле Чейз, «Ангелу» будет угрожать реальная опасность. А вместе с «Ангелом» и всем им.

На стене тюремной камеры Мары висела мрачная картина — сцена из мучений Прометея. Герой, прикованный к скале, лежал с лицом, искаженным агонией, а Зевс в виде ужасного черного орла рвал его плоть. Наказывал за дерзость. За то, что тот похитил у богов огонь. За то, что думал, будто может их победить.

Пугающая картина. Огромная, угрожающая, наверняка предназначенная для того, чтобы люди, осмелившиеся бросить вызов «Ангелу», осознали последствия своих поступков и приготовились к покаянию.

И вспыхнуло воспоминание — Темпл, распростершийся на полу ринга, и… вытекавшая из него жизнь.

Кит его ударил. Ее, Мары, ножом.

Внезапно дверь открылась, и Мара тотчас, повернувшись к ней, выпалила:

— Герцог… он жив?!

Секундант Темпла, мужчина, стоявший на страже у приюта — высокий, широкоплечий, с кожей темной, как ночь, — не ответил ей, просто молча, жестом, показал, что она должна идти впереди него по темному коридору. И было совершенно понятно: с ее стороны будет большой ошибкой не подчиниться этому требованию. Его явно натаскивал сам Темпл…

С колотившимся сердцем Мара повиновалась; когда же прошла мимо него, он произнес низким хриплым голосом:

— Не вздумайте что-нибудь выкинуть. Ясно?

Она хотела сказать, что и не собиралась. Что очень расстроена случившимся. Что если бы она предполагала такое, то сделала бы все возможное — лишь бы не допустить случившегося. Но Мара понимала, что все ее попытки объясниться будут тщетными, а все сказанное ею будет принято за ложь. Поэтому она молча кивнула и шагнула в тускло освещенный коридор.

В коридоре было много мужчин и женщин в разных одеяниях — от ливрейных слуг до ночных бабочек, однако липа у всех были бледными и встревоженными. И каждый взгляд на нее пылал ненавистью.

Мара пожалела о маске, которую у нее забрали после боя. И, тяжко вздохнув, зашагала по коридору.

— Надеюсь, ты ведешь ее к Чейзу! — выкрикнула одна из женщин, красивая блондинка, буквально источающая желчь. — Надеюсь, он с ней поквитается!

По коридору прокатилось глухое бормотание, а какой-то мужчина добавил:

— Она заслуживает всего того, что досталось Темплу.

— Она заслуживает большего! — злобно выкрикнул кто-то позади Мары. Она обхватила себя руками за плечи и зашагала быстрее, стремясь поскорее уйти от этих людей. От их ненависти.

Но тут ее сопровождающий открыл какую-то дверь, и Мара, переступив порог, резко остановилась, тотчас сообразив, где оказалась, и жалея, что не осталась в коридоре.

Она была в комнатах Темпла, там, где чуть раньше видела, как он снимал с себя рубашку. Где они пикировались, где он поцеловал ее в губы и где она пыталась не обращать внимания на его мускулы. Тогда от него исходила жизненная энергия, а теперь…

Теперь жизненные силы его покинули. Над ним низко склонились какая-то женщина и двое мужчин и ярко горели свечи. А Темпл в свете этих свечей был как смерть.

Мара на мгновение зажмурилась. Потом шагнула к столу и прошептала:

— О Господи…

Грудь стиснуло от страха и сожаления, и Мара, не в силах сдержаться, протянула к Темплу руку, но страж тут же перехватил ее.

Тут Борн обернулся к ней, и она заметила синяк, расцветающий у него под глазом. Маркиз же ткнул в ее сторону пальцем и заявил:

— Не вздумайте подходить к нему!

В его голосе звучала ненависть. Другая женщина скорее всего промолчала бы, но Мара не могла выдерживать неизвестность.

— Он умер? — спросила она.

— А вам бы этого хотелось, да?

— Нет, — ответила она со вздохом облегчения, хотя и понимала, что в этой комнате ее слова ничего не значили.

Но все же она желала напомнить, хоть самой себе, что никогда не хотела смерти Темпла. Да, никогда! С самого начала! И уж конечно, не хотела этого сейчас.

Маркиз нахмурился и буркнул:

— Я вам не верю.

Мара пожала плечами:

— Я на это и не рассчитывала.

— Довольно, Борн. — Женщина у стола подняла голову, и Мара узнала ту блондинку в очках из таинственной комнаты, откуда они смотрели матч. — Мы больше не можем ждать. Нужно вытащить нож.

Мара и на сей раз не смогла промолчать.

— Нужно вытащить его так же сильно и резко, как он вошел, — сказала она.

— Она так хорошо знает, как он вошел, будто сама его воткнула, — проворчал Борн. — Полюбуйтесь на свою работу, проклятая гарпия!

Словно она, Мара, ничего не видела. Словно не видела, как глубоко ее брат вонзил нож в грудь Темпла. Словно она не хотела, чтобы его вытащили.

Она пристально посмотрела в карие глаза Борна, пылавшие ненавистью.

— Сэр, я этого не делала.

— Конечно, сделали. — Это произнес другой аристократ, высокий и рыжеволосый. Мара взглянула на него, и он добавил: — Вы сделали это в ту минуту, когда подвели его под убийство, которого он не совершал. Двенадцать лет закончились здесь. Этим.

— Но то была… — Мара замолчала. Ох, они не понимают! Понимающих слишком мало.

То была ошибка.

Она не сказала этого вслух, потому что никто из этих людей не стал бы ее слушать. А вот Темпл — совсем другое дело. Темпл заслуживал правды.

Если он выживет, она расскажет ему все. Все до капельки.

Она упадет к его ногам и даст ему возможность отомстить ей. Он получит свое возмездие. Непременно! Она расскажет ему всю правду.

Только бы он выжил.

Мара опять направилась к неподвижному телу, но ее снова остановил страж. Она посмотрела на гору салфеток, лежавших у головы Темпла на низком столе.

— Выдергивать нужно быстро и сразу сильно надавить, — сказала она, сознательно избегая взглядов мужчин и глядя только в удивленные глаза графини. — А салфеток потребуется еще больше. — Она перевела взгляд на нож. — Рана очень глубокая.

— Теперь вы еще и доктор? — язвительно проговорил Борн.

Мара взяла себя в руки и посмотрела в глаза маркизу:

— Мне уже доводилось выдергивать ножи из ран.

— У кого же?

Она снова взглянула на Темпла.

— У многих.

Графиня решила, что ждать больше нельзя.

— Азриэль, тебе придется отпустить мисс Лоув. Твоя сила нужна здесь, чтобы удерживать его.

— Но он же без сознания… — заметил Борн.

— Если нам повезет, он очнется. И ему тогда будет больно. Полагаю, даже очень больно.

Мара закрыла глаза, надеясь, что графиня не ошибалась, что Темпл действительно очнется. Да-да, он не должен умереть!

Открыв глаза, она увидела, как мужчины меняются местами, чтобы удерживать Темпла; три человека должны были держать его, не давая двигаться. А лицо герцога… Оно сделалось землистого цвета — жизнь вытекала из него вместе с кровью.

Горло Мары сжалось. О Господи, что она сделала с этим человеком?! И чем он заслужил ее вмешательство в его жизнь? Если он выживет…

Мара снова пообещала себе, что если Темпл выживет, то она отдаст ему все, чего он захочет, и уйдет, оставив его жить счастливо.

Оставив его какой-нибудь красивой женщине и их красивым детям в его красивом поместье.

Она вернет ему все, что отняла.

Пусть он только выживет.

За последние десять лет — да нет, дольше! — она впервые шла на сделку с Господом.

Графиня переводила взгляд с одного мужчины на другого, затем посмотрела на Мару:

— Вы уже делали это раньше?

Мара кивнула, думая о другом ноже. О другом времени. О другой побледневшей коже.

— Да.

— Значит, вы это и сделаете.

Не колеблясь ни секунды, Мара шагнула к столу, но ее остановил Борн.

— Если ты ему повредишь, я тебя убью, — процедил он.

Мара кивнула:

— Да, это справедливо.

Она сделает все на свете — лишь бы спасти его. Она хочет, чтобы он выжил. Хочет дать ему все, о чем он просил. Хочет рассказать всю правду.

Может быть, он ее простит. Может, они сумеют начать все заново.

А если нет… По крайней мере она отдаст ему все, что у нее есть. Все, чего он заслуживал.

Борн отпустил ее. Она подошла к груде салфеток, сложила их, сделав некое подобие повязки, и придвинула ближе ведро с горячей водой. Граф и маркиз гневно смотрели на нее, но она, не спасовав, смело ответила на их взгляды.

Передав салфетки графине, Мара задрала повыше юбки и, забравшись на стол, стала на колени рядом с головой Темпла и крепко взялась обеими руками за окровавленный нож.

— По моей команде, — сказала она и посмотрела на Темпла, на его бледное лицо. — Не смей умирать, — прошептала она. — Мне еще многое нужно тебе рассказать.

Он лежал неподвижно, и грудь ее опять стиснуло болью. Но она не будет обращать на это внимания!

— Один… — произнесла Мара. — Два… — Она не стала считать до трех — просто резко и решительно выдернула нож.

Темпл закричал от боли, метнулся в сторону, чуть не скатился со стола. А Мара едва не зарыдала от облегчения. Графиня же склонилась над герцогом, поливая рану кипятком, чтобы смыть кровь.

Темпл снова закричал — кипяток обжигал его кожу, вызывая новый поток крови. Даже не поморщившись, Мара схватила салфетки, накрыла ими рану и навалилась на нее всем телом, стремясь остановить кровотечение.

— Ты не умрешь, — шептала она снова и снова. — Ты не умрешь…

Необходимо остановить кровотечение.

Только об этом Мара и могла думать, стоя над ним и надавливая на рану изо всех сил, пытаясь не обращать внимания на то, как он дергался, стремясь раскидать всех, кто его держал. И даже сейчас его мощь потрясала. А его крик, исполненный гнева и боли, его широко распахнувшиеся глаза, черные как ночь… О, ей сейчас казалось, что из этих глаз на нее смотрели демоны.

Тут он посмотрел прямо на Мару и выругался — грубо и резко. Жилы же у него на шее напряглись.

— Вы делаете ему больно, — сказал маркиз Борн. — И похоже, вам это нравится.

— Нет, — шепнула Мара только ему, только герцогу. — Поверь, я никогда не хотела причинить тебе боль. — Она еще сильнее надавила ему на плечо, испытывая смутную благодарность к высокому рыжеволосому джентльмену, которому хватало сил, чтобы удерживать на месте руку Темпла — иначе герцог наверняка ударил бы ее. — Я хочу, чтобы ты поправился.

Темпл продолжал вырываться, и Мара сменила тактику.

— Прекратите напрягаться! — громко произнесла она. Произнесла так же решительно, как давила на рану. — Чем больше вы сопротивляетесь, тем сильнее кровотечение, а вам нельзя терять кровь.

Он не отвел от нее взгляда, но вырываться перестал. Ей очень хотелось думать, что сознательно.

Салфетки же промокли насквозь, как она и предполагала. Кровь текла потоком, и уже требовалась новая повязка. Мара повернулась к графине:

— Миледи… не могли бы вы…

Дама в очках откликнулась мгновенно, безо всяких объяснений сообразив, что от нее требовалось. Она надавила на рану, а Мара потянулась к окровавленному ножу на столе.

— Нет! — крикнул рыжеволосый джентльмен, заметив ее движение. — Положите его!

Мара не стала скрывать раздражения.

— Думаете, я перережу ему глотку прямо сейчас, на глазах у всех? Думаете, я настолько полна ненависти, что окончательно сошла с ума?

— Я все же предпочел бы не рисковать, — огрызнулся Борн, но Мара уже отвернулась от него.

Задрав юбку и не обращая внимания на маркиза, она отхватила большой клок от своей красивой розовато-лиловой нижней юбки. Борн отшатнулся, и Мара с удовольствием насладилась бы его изумлением, не будь она так занята. Она протянула ему нож ручкой вперед.

— Сэр, сделайте хоть что-нибудь полезное. Скорее всего ваши рубашки тоже понадобятся.

Позже Мара будет удивляться скорости, с которой мужчины откликнулись на ее требование — скинули сюртуки и стянули через головы рубашки, — но в эту минуту она только добавила:

— Его рубашка тоже где-то в этой комнате. Отыщите ее.

Оттолкнув графиню, Мара прижала нижнюю юбку к обнаженной груди Темпла, с ужасом отметив, что его гневный рев сменился негромким нечленораздельным протестом. Господи, почему она не может удержать вытекающую из него жизнь?!

— Из-за тебя мое новое платье испорчено, — сказала она, глядя ему в глаза, пытаясь не дать ему вновь лишиться сознания. — Тебе придется купить мне другое.

Темпл не ответил. Веки его медленно опускались. Мара увидела, что воля к жизни в его глазах гаснет, и она сказала то, что пришло в голову:

— Не смей умирать!

Но черные глаза не открылись. А длинные черные ресницы опустились на бледные щеки.

И Мара опять осталась одна с ужасной болью в груди. Она зажмурилась, прогоняя подступающие слезы.

— Если он умрет, ты последуешь за ним в ад, — послышался чей-то голос.

Прошло какое-то время, прежде чем Мара сообразила, что говорил это вовсе не маркиз, чуть не с самого начала ставший ее заклятым врагом, а другой аристократ — с темно-рыжими волосами, худым лицом и квадратной челюстью. Она встретилась с ним взглядом, отметив, что его серые глаза сверкали гневом, и без тени сомнения поняла, что высказанная им угроза вполне реальна.

Если Темпл умрет, они ее убьют, даже не задумавшись. И вероятно, она заслуживала смерти.

Но Темпл — нет.

И поэтому она удержит его на этом свете — пусть даже ей самой придется положить на это жизнь.

Сделав глубокий вдох, Мара поменяла свои юбки на мужскую рубашку и проговорила:

— Значит, он не умрет.

Той ночью герцог не умер, но впал в беспокойный сон. Он не очнулся и тогда, когда наконец пришел хирург.

— Вы должны были не вытаскивать нож, а дождаться меня! — заявил он, осматривая рану и не глядя на женщин.

— Вы же не сразу пришли, — проворчал в ответ Борн, и Мара искренне порадовалась — на сей раз гнев маркиза был направлен на того, кто его действительно заслуживал. — Мы что, должны были сидеть сложа руки?!

— У меня есть и другие дела, — огрызнулся хирург, убирая повязку с плеча Темпла и рассматривая уже подсохшую рану. — И лучше бы вы и впрямь сидели сложа руки, чтобы не испортить все окончательно. По крайней мере не следовало отдавать его в руки женщин.

Графиня Харлоу выразительно посмотрела на рыжеволосого аристократа, являвшегося, как поняла Мара, ее мужем, но ничего не сказала, видимо, опасалась обидеть неуловимого доктора.

Мара же отнеслась к хирургу по-другому; она видела слишком много докторов, являющихся к больным с магическими зельями и медицинскими инструментами, а затем отбывающих, так и не сумев помочь и даже сделав положение больного еще хуже. А этот хирург явился с восьмичасовым опозданием, и, следовательно, Темплу ужасно повезло.

— Лучше доктор-женщина, чем вообще никого, — заявила Мара.

Хирург наконец-то посмотрел на нее:

— Вы-то точно не доктор.

Маре доводилось сталкиваться с куда более достойными противниками, чем этот коротышка-хирург. В том числе — и с мужчиной, сейчас без сознания лежавшим на столе.

— Могу сказать то же самое про вас, — гневно ответила она. — Я ведь вижу, какие медицинские познания вы здесь проявляете.

Глаза графини Харлоу моргнули под стеклами очков, а губы дрогнули в улыбке. Мара перехватила ее взгляд, и та сразу отвела глаза, но Мара успела заметить промелькнувшее в них восхищение. Что ж, возможно, у нее появился союзник в комнате, полной врагов.

Хирург отвернулся от Мары и обращался теперь только к графу Харлоу.

— Ему нужно пустить кровь, — сказал он.

Мара в ужасе вздрогнула; перед глазами сразу возникла отвратительная картина — пиявки, присосавшиеся к плоти, жирнеющие от крови ее матери.

— Нет! — крикнула она.

Никто на нее даже не взглянул. Как будто никто ее не услышал.

— Это необходимо? — в растерянности пробормотал граф.

Доктор посмотрел на рану.

— Да.

— Нет! — снова крикнула Мара, на сей раз еще громче. Кровопускание убивает. Оно лишит Темпла жизни так же точно, как лишило жизни ее мать.

А доктор между тем продолжал:

— Пока никто не знает, что еще эта женщина с ним сделала и что нужно исправить. Кровопускание на все даст ответ.

— Кровопускание не дает никаких ответов, — возразила Мара, став рядом с Темплом, между ним и хирургом, уже вытаскивавшим из своего саквояжа большую квадратную коробку. Но ее никто не слушал.

Никто, кроме графини Харлоу.

— Я не уверена, что это правильный способ лечения, — сказала она со всей серьезностью и стала рядом с Марой.

— Вы тоже не доктор, миледи.

— Может, мы и не доктора, сэр, но мы оказались тут очень вовремя, разве нет?

Хирург поджал губы и пробурчал:

— Я не позволю разговаривать со мной в таком тоне. Да еще и… — Он показал на женщин.

Кросс тут же шагнул вперед, готовый вступиться за жену.

— Позвольте узнать, кому не позволите?

Доктор осознал свою оплошность.

— Разумеется, я не имел в виду леди Харлоу, милорд. Я говорил о… — Он махнул рукой в сторону Мары. — Об этой женщине.

Он произнес слово «женщина» так, словно это было бранное слово.

Мара могла бы возмутиться, но жизнь Темпла висела на волоске, поэтому она не обратила внимания на оскорбление и спросила:

— Вы уже пускали ему кровь раньше?

Доктор молчал, и Мара уже решила, что ответа не дождется. Но тут ее поддержала графиня:

— Отличный вопрос. Отвечайте же, сэр.

Доктор замялся, а Кросс проворчал:

— Что же вы молчите?

— Нет. Он никогда об этом не просил, — ответил наконец хирург.

Мара покосилась на Темпла, неподвижного, как сама смерть. Конечно, не просил. Этот человек непобедим. Вряд ли ему вообще когда-нибудь требовалось хоть какое-то лечение. До этой минуты… До того, как он едва не погиб.

Она взглянула на графиню:

— Понимаете, миледи?

Графиня коротко кивнула и повернулась к мужу:

— Мы подождем. Он здоровый и крепкий. Лучше дать ему возможность самому восстановить силы, чем позволить и дальше терять кровь.

Мара шумно выдохнула; она только сейчас осознала, что ждала слов графини, затаив дыхание.

— Женщины просто не могут понять основ хирургии. Их умы… — Доктор неопределенно покрутил в воздухе рукой. — У них не хватает способностей, чтобы постичь подобные вещи.

— Прошу прощения, сэр, вы о чем? — Графиня Харлоу в негодовании взглянула на хирурга.

Мара же не могла тратить силы на то, чтобы оскорбляться. И она спокойно проговорила:

— Даже женщины в состоянии понять, что обычно кровь не покидает тело человека. Не вижу оснований считать, что раненый должен совсем ее лишиться. Ему еще потребуются силы.

Это была довольно необычная теория. И весьма непопулярная. Но люди в большинстве своем не видят, как умирают их матери, бледнея и слабея с каждой минутой, — умирают, усыпанные пиявками, с разрезами на теле. Но Мара-то точно знала, что кровопускание не спасает.

Хирург тяжело вздохнул, наконец-то осознав, что ему все же придется считаться с этими женщинами. И он заговорил так, будто обращался к маленькому ребенку:

— Мы должны уравнять баланс. То, что он потерял в плече, мы должны забрать из ноги.

— Полнейший идиотизм! — Мара повернулась к графине, единственной своей союзнице. — Если течет крыша, никто не будет делать еще одну дыру в потолке, ведь верно?

Доктор снова вздохнул и обратился к Борну:

— Я не допущу, чтобы какие-то женщины обучали меня моей же профессии! Или уйдут они — или я!

— Значит, уходите, а мы найдем другого хирурга, — отрезала графиня.

— Пиппа, помолчи, — произнес Кросс негромко, но твердо, и Мара услышала в его голосе напряженность, конечно же, он очень беспокоился за друга.

Но ведь и она, Мара, беспокоилась!

— Дайте ему одну ночь! — взмолилась она. — Двенадцать часов для проявления лихорадки — любого рода воспаления! — а потом подпускайте к нему своего коновала.

Услышав это оскорбление, доктор широко распахнул глаза, и Мара могла бы рассмеяться, не желай она так отчаянно, чтобы этот человек держался подальше от Темпла.

— Теперь я не буду его лечить, даже если вы утроите плату! — заявил хирург.

И тут Мара его возненавидела — так он походил на многих других лондонских докторов, тех, которые резали и прокалывали, а потом объявили, что ее мать неизлечима. Они убили ее, хотя Мара умоляла отца выгнать их и найти кого-нибудь другого — того, кто будет лечить не только пиявками и опием. Но отец проигнорировал ее мольбы и оставил мать без помощи.

Внезапно заговорил Борн, и Мара не могла не заметить иронии происходящего — маркиз пытался успокоить пришедшего в ярость доктора.

— Сэр, пожалуйста… ведь двенадцать часов — это не так уж и много.

— Двенадцать часов могут его убить! И если он умрет, то это будет вина ваших женщин.

— Моя вина, — сказала Мара, глядя прямо в глаза маркизу. Вокруг его правого глаза расплывался синяк, что никак не могло расположить его к ней. А Мара, помолчав, добавила: — Его кровь — моя вина, и я готова за это ответить.

Борн молча посмотрел на Кросса, потом снова на Мару и тихо сказал:

— Хорошо, двенадцать часов.

Ее охватило такое облегчение, что она едва не начала извиняться перед надменным маркизом за синяк. Но все же сдержалась.

— Я обратно не вернусь, — процедил доктор сквозь зубы.

— Вы нам и не понадобитесь. — Мара уже отжимала смоченное кипятком полотенце.

Дверь за хирургом закрылась, и Борн вытащил из кармана часы.

— Итак двенадцать часов. Время пошло. — Он взглянул на Кросса. — Чейз оторвет нам головы за то, что мы его отпустили.

Эти слова прозвучали для Мары бессмыслицей, но она была слишком занята Темплом, чтобы пытаться вникнуть в сказанное маркизом.

— Мы должны сделать все возможное, чтобы не допустить лихорадки, — проговорила она, обращаясь к графине.

Пиппа кивнула и поспешила к двери — приказать, чтобы принесли еще салфеток и горячей воды.

Мара посмотрела на застывшее лицо Темпла — на темные размашистые брови, на сломанный нос, когда-то бывший патрицианским, на шрамы на лбу и губе, — и сердце ее болезненно сжалось.

«Все это сделала с ним я», — думала Мара, вытирая салфеткой лоб Темпла и с ужасом отмечая его неподвижность.

Но теперь она его спасет.

Глава 13

Они лгали — все те, кто рассказывал сказки про смерть, про поющих ангелов и про ощущение невыразимого покоя.

Не было никаких ангелов. И никакого покоя.

Не было вообще ничего такого, что могло бы увлечь его к яркому спокойному свету; и не было ничего, дарующего утешение, пока боль обжигала его, не давая думать и дышать.

И еще — жар, прожигавший плечо и руку до самой ладони, словно ее подожгли. А сбить это пламя он не мог — они удерживали его, к чему-то прижимая, и заставляли терпеть, как будто им это нравилось.

Именно невыносимый зной заставил его понять, что он на пороге ада.

Его ангелы спустились к нему не с небес, они пришли снизу и теперь звали его к себе. Его ангелы — падшие. И они не распевают мелодичных гимнов.

Вместо гимнов они изрыгают ругательства, и сыплют проклятиями, и манят его за собой, соблазняя и угрожая. Они обещают ему все то, что он любил при жизни, — женщин, и хороший скотч, и вкусную еду, и спорт. Обещают, что там, у них, он снова будет царствовать. У них сотни разных голосов — даже женские. Женщины что-то шептали ему и обещали несказанное наслаждение, если только он пойдет за ними.

Бог свидетель, он почти соблазнился.

И тут появилась она!

Та, что шептала особенно жестокие слова. Разносила его в пух и прах, но также произносила слова, манившие куда больше всех прочих обещаний. Такие слова, как «месть», «власть». И «сила». И «герцог»!..

Конечно, герцогом он перестал быть давным-давно. С тех пор, как убил невесту отца.

При этой мысли что-то закопошилось на задворках сознания, но тут же исчезло, потому что все остальные что-то шептали, мешая ему сосредоточиться. Но что же они шептали?

«Всего лишь вопрос времени. Он нас не слышит. Он не может бороться. Он потерял слишком много…»

Да, верно. Он потерял и свое имя, и семью, и прошлое, и жизнь. Потерял мир, для которого был рожден… и который, черт возьми, так сильно любил.

Но всякий раз, уже готовый раствориться во тьме, он слышал ее голос.

Он будет бороться. Он будет жить.

Правда, ее голос ничем не напоминал ангельский. Твердый, как сталь, он обещал весьма приятные вещи, и его невозможно было игнорировать.

«Пошли они все подальше. Ты в два раза сильнее любого из них. Твое дело не закончено. Твоя жизнь не закончена».

Но она ведь закончена, разве нет? Его жизнь закончилась много лет назад. В тот день, когда он проснулся в залитой кровью постели, а невеста его отца погибла от его руки.

Он убил ее.

Убил своими огромными кулачищами, своей сверхъестественной силой. Он ее уничтожил — и вместе с ней уничтожил свою жизнь. А сейчас он оказался здесь… и он умирал, наконец-то получив то, что заслуживал.

Говорили, что перед смертью перед глазами человека должна промелькнуть вся его жизнь. Эта мысль всегда нравилась Темплу не ради воспоминаний о детстве в большом поместье в Девоншире, а ради того, чтобы вспомнить ту ночь. Ту, что изменила все.

В глубине души он всегда верил, что на пороге смерти ему покажут ту ночь. Ночь, скрепившую печатью всю его дальнейшую судьбу. Ночь, пообещавшую ему приглашение в преисподнюю. Но даже сейчас он не мог ее вспомнить и взревел в отчаянии:

— Почему?!!

Но он не услышал ответа. Уже проваливаясь в беспамятство, он слышал лишь, как злобный падший ангел дразнил его, изводил своим наглым враньем.

«Потому что ты будешь жить, Темпл. Ты выживешь, и я расскажу тебе все».

Она здесь, девушка из той ночи! Хорошенькая смеющаяся девушка, она, танцуя, ускользает от него в саду. Она нависает над ним, и ее чудесные шелковистые волосы завораживают его.

Она здесь, девушка с глазами, как драгоценные камни.

Она здесь, и ее прикосновения дарят обещания, уводят от смерти. Назад к ней! Назад к жизни! Она его спасет!

Часы шли, а он все не приходил в себя и даже в беспамятстве дергался и напрягался каждый раз, когда они промывали его рану горячей водой.

Мару водили туда-сюда, подпуская к нему только для того, чтобы промыть рану или поменять повязку. И всякий раз, входя в комнату, она видела там новых людей. Борн, Кросс и Пиппа оставались там постоянно, но когда из казино ушел последний игрок, к ним присоединились те, кто работал за игорными столами «Ангела», — дилеры и крупье, а также женщины из клуба — целый поток всхлипывающих горничных и всяких прочих дам.

Блондинка по имени Анна, с которой Мара встретилась в странной комнате с зеркальным окном, пришла, закончив работу, и Мара краем глаза видела, как проститутка долго стояла рядом с Темплом, поглаживая кончиками пальцев татуировку на его руке и шепча что-то ему на ухо.

Маре пришло в голову, что это, вероятно, любовница Темпла — если судить по тому, как она говорила о нем в той полутемной комнате. У него наверняка было множество женщин — очень уж они ахали и охали над ним, — но Анна достаточно красива, чтобы оказаться во главе этой армии в юбках.

Длинные тонкие пальцы скользили по его гладкой коже, а безупречно отполированные ногти ерошили его волосы — жест, который невозможно истолковать неверно. Эта женщина хорошо знала Темпла и переживала за него.

Мара отвернулась, чувствуя, что ненавидит Анну. А заодно ненавидит и себя — за нахлынувшую жгучую ревность. За то, что не рассказала ему всего, когда имела такую возможность. За то, что не доверяла ему и мучила, хотя он ничем этого не заслужил.

Ухаживая за ним, промывая, прочищая и перевязывая его рану, проверяя сердцебиение (к счастью, сильное и ровное), она опускала голову как можно ниже. Кто-то накрыл его одеялом и подсунул под голову подушку — сделали уступку удобствам, но побоялись унести его со стола, словно поцарапанный дуб обладал животворящей силой.

Мара волновалась все сильнее — час проходил за часом, а Темпл все еще оставался неподвижным. Борн грозился пригласить другого доктора, но в какой-то момент появился неуловимый Чейз, видимо, принявший сторону Пиппы, и он дал им ночь на то, чтобы привести Темпла в сознание. Чейз вскоре ушел, а Мара вновь принялась промывать и перевязывать рану. Она постоянно разговаривала с Темплом, отчаянно надеясь его разбудить, заставить очнуться. Отчаянно надеясь, что он откроет глаза и увидит ее.

Но герцог по-прежнему так и не приходил в себя, хотя отбивался, когда они промывали рану почти кипящей водой. При этом он время от времени спрашивал: «Почему?»

Мара отвечала ему очень тихо, чтобы остальные не слышали ее ответов и обещаний; она надеялась, что хоть что-нибудь из сказанного ею вернет его оттуда, где он сейчас находился, вернет раньше, чем мужчины решат, будто они с графиней сошли с ума, и пошлют за жестоким человеком, называющим себя доктором.

Графиня оставалась ее единственным союзником. Видимо, после нескольких часов ухода за раненым она поняла, что у Мары и у нее одна цель.

Их общая цель.

Дверь отворилась, и вошли две женщины. Одна — аккуратная и приличная, явно леди; вторая же — крупная, в переднике, с чайником в руке. Леди нашла взглядом Борна, стоявшего в дальнем конце комнаты, кинулась к нему и оказалась в кольце его сильных рук. Он крепко обнял ее и прижал к себе, она обвила руками его шею, зарылась пальцами в темные кудри маркиза и что-то зашептала.

Маре очень хотелось и дальше наблюдать за этой сценой, совершенно несовместимой с образом человека, с которым ей до сих пор приходилось иметь дело, — и в то же время хотелось отвернуться, ибо слишком уж эмоционально все это выглядело.

Наконец Борн расцепил объятия, и его неприятная сущность вернулась обратно.

— Какого черта?.. Что ты тут делаешь? — пробурчал он.

Леди не обратила внимания на его тон.

— Тебе следовало самому за мной послать. Почему я должна дожидаться записки от Пиппы? — Она помолчала. Потрогала пальцами его щеку. — Что случилось с твоим глазом?

— Ничего.

Маркиз отвел глаза. Мара же поспешно перевела взгляд на Пиппу, стоявшую рядом с Темплом и наблюдавшую за ней.

— Это нельзя назвать «ничего», Майкл!

— Дорогая, все в порядке. — Он взял ее за руку и поцеловал кончики пальцев.

— Кто тебя ударил?

Губы графини дрогнули в усмешке, и Мара мысленно взмолилась, чтобы та промолчала. Но удача ей изменила.

— Его ударила мисс Лоув, — сказала Пиппа.

Леди выпрямилась во весь немаленький рост и посмотрела на графиню:

— Кто такая мисс Лоув?

Пиппа указала на Мару, мечтавшую куда-нибудь провалиться:

— Вот она.

Леди осмотрела Мару с ног до головы, отметив окровавленное платье, растрепанные волосы и наверняка изможденное лицо. Взгляд ее остановился на правой руке Мары, нанесшей удар маркизу. После чего она с усмешкой сказала.

— Полагаю, он это заслужил, верно?

Ошеломленная, Мара смотрела ей прямо в глаза. Наконец кивнула:

— Да, пожалуй, да.

Леди снова усмехнулась.

— Что ж, такое случается. — Она опять повернулась к Борну.

— Нет, я этого не заслужил! — заявил тот.

Леди приподняла бровь.

— Ты попросил прощения?

— Что?! Прощения?! — вспылил маркиз. — Она ведь меня ударила! Когда бежала, чтобы убить Темпла!

Мара раскрыла рот, чтобы возразить, но леди не дала ей произнести ни слова.

— Мисс Лоув, вы собирались убить Темпла.

Впервые кто-то зада! ей вопрос. И Мара ответила:

— Нет.

Женщина кивнула и снова обратила все свое внимание на Борна.

— B таком случае, дорогой муж, ты наверняка это заслужил.

Не сразу до Мары дошел смысл сказанного. Неужели эта женщина — маркиза Борн? Неужели она говорила такое своему мужу? Должно быть, она святая…

— Тебе нечего тут делать, — буркнул Борн.

— Это почему же? Я член клуба, и я замужем за одним из его совладельцев.

— Тут не место для женщины… в твоем положении.

— О, ради всего святого! Я всего лишь беременна, Майкл, а не тяжело больна. Пиппа-то здесь.

Маркиза указала на графиню, которая и в самом деле ждала ребенка.

— Не моя вина, что Кросс любит свою жену не так сильно, как я свою, — проворчал маркиз.

Кросс пристально посмотрел на Пиппу и тихо сказал:

— Я тебя очень сильно люблю.

— Да, я знаю, — отозвалась графиня, и Мара поразилась бесхитростности ее слов. Графиня ни на секунду не усомнилась в том, что она любима.

«Интересно, каково это — точно знать, что тебя любят?» — подумала Мара. Взгляд ее метнулся к мужчине, безвольно лежавшему на столешнице. Глядя на его руки, она думала о том, что ей очень хотелось бы оказаться в объятиях этих огромных рук. Хотелось любить и быть любимой…

Мара снова посмотрела на маркизу Борн, не отводившую глаз от мужа.

— Майкл, — мягко произнесла та, — ведь Темпл мне так же дорог, как и всем вам. — Маркиза шагнула к неподвижному Темплу и в тревоге нахмурилась. Затем протянула руку, погладила его здоровое плечо и откинула со лба герцога темные волосы.

Борн подошел к жене и крепко прижал ее к себе. Его лицо исказилось от боли и гнева.

— Боже милостивый… — прошептала маркиза.

— Он выживет, — прохрипел Борн с деланной уверенностью.

Мара с облегчением выдохнула. Этот мужчина — тот, с чьей жизнью она играла… она не уничтожила его. Он небезразличен очень многим; у него были друзья, готовые на все, лишь бы спасти его.

Сколько лет прошло с тех пор, как кто-нибудь беспокоился за нее, Мару? Вот только…

Заслуживала ли она этого?

Тяжело вздохнув, Мара обернулась к женщине с чайником:

— У вас тут теплый чай?

Женщина кивнула, не отводя взгляда от Темпла:

— Да. Я сама его заваривала.

— Спасибо, Дидье, — сказала Пиппа.

Мара взяла чайник и налила немного коричневой жидкости в стакан, который сняла с ближайшего графина со скотчем.

— Надеюсь, в этом отваре есть что-нибудь волшебное. Господь свидетель, сейчас магия ему не повредит, — заметила маркиза.

— Ивовая кора, — отозвалась графиня. — Считается, что она может победить лихорадку.

— Которой у него пока что нет. Будем надеяться, так все и останется, — добавила Мара, поглядев на Кросса. — Помогите поднять ему голову. Нужно напоить его.

Кросс подошел, и они с Азриэлем приподняли Темпла, а Мара, придерживая голову герцога, чайной ложкой начала вливать жидкость ему в рот.

— Ты должен пить, если хочешь поправиться, — твердо сказала она после нескольких не очень-то успешных попыток.

Пролив очередную порцию чая ему на подбородок и на грудь, Мара потеряла терпение. Он будет пить, даже если ей придется силком вливать чай ему в глотку! Она зачерпнула еще одну ложку…

— Глотай, черт бы тебя побрал!

Его глаза внезапно распахнулись, и он закашлялся, разбрызгивая чай во все стороны. Мара в изумлении что-то пискнула, а друзья Темпла переглянулись.

Герцог снова закашлялся и, взглянув на Мару, прохрипел:

— Господи Иисусе, неужели ты опять хочешь меня убить?

Борн негромко выругался. Кросс расплылся в широкой ухмылке. Мара же почувствовала ни с чем не сравнимое облегчение. Она на мгновение зажмурилась, пытаясь побороть смех и слезы. Затем взяла себя в руки и поднесла стакан к губам Темпла.

Тот помотал головой, отстраняя ее руку.

— Кто делал этот отвар? — Темпл посмотрел на женщину с чайником. — Ты, Дидье?

Француженка кивнула. В ее глазах блестели слезы облегчения.

— Да, Темпл. — Она еще раз кивнула. — Да-да, это я…

Герцог настороженно взглянул на Мару:

— И ты к нему не прикасалась?

Мара покачала головой:

— Нет, только налила.

Он подтолкнул стакан к ней:

— Пей.

Она наморщила лоб:

— Но я не…

— Первая выпьешь ты.

Тут Мару осенило, и она захохотала — легко, радостно… и совершенно непривычно. Захохотала с той же радостью, с какой смотрела в черные глаза, в которых больше не было бреда. В этих красивых глазах что-то сверкнуло, и он снова подтолкнул к ней стакан:

— Пей, Мара.

Как красиво звучит ее имя в его устах!

— Что за… — Маркиза Борн шагнула вперед, но муж ее остановил. Повернувшись к нему, она воскликнула: — Но это же нелепо!

— Пусть. Решать Темплу.

Он ей не доверяет! Он настолько пришел в сознание, что в состоянии не доверять ей!

Мара поднесла стакан к губам, сделала глоток и показала Темплу язык.

— Сегодня я не собираюсь тебя травить, понял?

Он внимательно наблюдал за ней.

— Хм… Хорошо.

Сдерживая радость, Мара повернулась и заново наполнила стакан.

— Но это не значит, что ты не можешь довести меня до новых мыслей об этом, — сказала она с улыбкой.

Их руки встретились и вместе поднесли стакан к его губам.

— Ну… доведу как-нибудь в другой день.

Маре хотелось прыгать от радости. Хотелось рассказать ему очень многое. Рассказать такое… во что он не поверит.

Но сейчас она ничего не могла сказать. Поэтому проворчала:

— Пей, здоровенный ты бык.

И он выпил весь стакан.

Мара хотела отойти, но он крепко сжал ее ладонь. Несмотря на огромную потерю крови, его рука каким-то чудом оставалась по-прежнему теплой. Их взгляды встретились.

— Ты дала мне обещание.

Мара замерла на мгновение.

— Да, верно. Я обещала вернуться в общество. Доказать, что ты не убийца.

— Я говорю не об этом обещании.

Она внимательно посмотрела на него.

— Тогда о каком же?

— Ты обещала мне ответить. Обещала сказать всю правду.

Кровь загудела у нее в ушах. Мара не ожидала, что герцог ее слышал, когда лежал без чувств и когда она шептала ему на ухо все эти обещания. Тогда страх и надежда заглушили осторожность.

— Значит, ты помнишь?

— Когда дело касается тебя, память мне обычно изменяет, но не в этом случае. — Он сделал еще глоток отвара. — Правду о той ночи ты мне расскажешь. Сдержишь свое обещание.

Обещание правды… Если он выживет… И вот он перед ней, живой!

Мара кивнула.

— Я сдержу обещание.

— Знаю, — отозвался он.

И уснул.

Три дня спустя, утром, Темпл опустился в ужасно горячую воду, налитую в огромную медную ванну, установленную в «Падшем ангеле» специально для его омовений после боксерских поединков.

Он поднял левую руку, чтобы не намочить повязку (очень уж не хотелось, чтобы незажившая рана воспалилась, снова приковав его к постели), и зашипел от боли. Затем осторожно подвигал плечом, поморщился и откинулся назад, положив голову на подставку.

Испустив долгий вздох, Темпл закрыл глаза и на время отбросил все мысли.

Большую часть мыслей.

Те, что не касались ее — женщины с красивыми мягкими волосами, чудесными странными глазами и невероятной волей. Он отбросил все те мысли, которые не заставляли его снова и снова задаваться вопросом: почему она сделала то, что сделала много лет назад. И то, что сделала тем вечером на ринге. Помогала ли своему брату? Передала ли ему нож?

Но он не мог не вспоминать о той доброте, с которой она промывала его рану утром, когда он очнулся. И подавала ему чай. И лечила его. Но каково же оно будет — вновь испытать ее доброту? И что эта доброта означала?

Темпл громко выругался. Нет, не нужна ему ее доброта! Он хочет ее раскаяния. Ее покаяния. Разве нет?

Он осторожно подвигал рукой — плохо, что каждое движение все еще вызывало боль. Такое ощущение, что рука… застряла в песке. Ох как же ему не понравился страх, нахлынувший при мысли, что рука уже никогда не будет прежней.

Нет, он снова начнет чувствовать руку. И сила вернется. Обязана вернуться.

И вдруг вспыхнуло воспоминание: Мара стоит на краю ринга, ловит его взгляд, и ее огромные глаза полны ужаса. «Он убьет тебя.» — кричит она. Предупреждает его. Но он — черт возьми! — словно загипнотизирован тревогой в ее взгляде и мыслью о том, что не безразличен ей, поэтому не понимает ее слов до тех пор, пока нож не вонзается в его грудь. Пока не становится поздно.

А потом он балансирует на грани сознания, то забывается, то приходит в себя — и слышит, как ее голос нашептывает ему в ухо обещания: «Ты выживешь. Ты выживешь, и я расскажу тебе все».

Он выжил.

И она расскажет ему всю правду о той ночи и о своем решении бежать. Расскажет, почему выбрала его. За что наказала. Почему украла его жизнь. И как собирается вернуть ее.

— Ты уже решил, что делать?

Темпл не показал виду, что удивлен, но сердце забилось чуть быстрее, когда он понял, что кто-то вошел в комнату, а он этого не заметил.

— Ты наверняка расскажешь мне об этом, — ответил Темпл, открывая глаза и глядя на Чейза, стоявшего возле ванны. — И давно ты любуешься, как я купаюсь?

— Достаточно долго, чтобы половина женского населения Лондона сошла с ума от зависти. — Босс опустился на табуретку, расставил ноги и уперся локтями в колени. — Как рука?

— Болит, — буркнул Темпл, сжимая левый кулак и пытаясь нанести апперкот в воздух: — Скована.

Остальные слова он придержал при себе.

Онемела. Слаба. Бесполезна.

— Еще и недели не прошло. Дай ей время. Ты еще вообще должен лежать в постели.

Темпл поерзал в воде и поморщился от пронзившей его боли.

— В сиделках не нуждаюсь.

— И тем не менее. Каждый твой вечер вне ринга мы теряем деньги.

— Я мог бы и сам догадаться, что мое здоровье тебя не волнует.

Они оба знали, что это неправда, ведь Чейз разрушил бы половину Лондона, если бы это помогло выздоровлению Темпла.

— Меня волнует твое здоровье, поскольку оно напрямую связано с размерами моей прибыли.

Темпл захохотал.

— Всегда бизнесмен!

Они долго молчали, затем босс произнес:

— Нужно поговорить о девушке.

Темпл сделал вид, что не понял.

— О которой?

Чейз не обратил внимания на глупый вопрос.

— Она попросила разрешения вернуться к себе.

Темпл не видел ее несколько дней — хотел сначала поправиться, восстановить силы перед тем, как снова с ней схлестнуться. Но он не хотел отпускать ее далеко от себя, хотя и не знал.

— А ее брат?

Чейз шумно выдохнул и отвернулся.

— Еще не найден.

— Он не может скрываться вечно. У него нет денег.

— Вполне вероятно, что девица объяснила ему, где можно спрятаться. — Чейз провел ладонью по длинным светлым локонам. — В конце концов сама она большая мастерица прятаться у всех на виду.

Этого не может быть! Мара слишком тревожилась из-за денег.

— Но в тот вечер она ему не помогала, — заявил Темпл.

— Ты этого знать не можешь.

Но он знает! Темпл снова и снова вспоминал тот бой.

— Я видел ее во время матча. Видел, как она пыталась его остановить. — Он помолчал, вспоминая, как Мара шептала ему обещания. — Она меня спасла. Вылечила.

— У нее не было выбора, — ответил Чейз с усмешкой.

Темпл покачал головой. Она не пыталась его убить. Он не мог в это поверить. И не поверит.

Чейз взглянул на друга с удивлением:

— Ты ее защищаешь?

— Нет. Просто хочу, чтобы было понятно: их с ее братом нужно наказывать по-разному.

— И как ты собираешься наказывать ее?

— Мне нужен Уэст. — Дункан Уэст — один из самых состоятельных членов клуба и владелец полудюжины лондонских газет.

Чейз кивнул и встал; он понял план Темпла без дополнительных объяснений.

— Это легко устроить.

Ну вот и началось!

Но хочет ли он, чтобы все произошло именно так? Темпл уже не был в этом уверен. Он ночь за ночью представлял себе ту минуту, когда предъявит ее Лондону и восстановит справедливость. Он представлял ее уничтоженной. Лишенной выбора. И ей снова придется бежать, придется начинать все сначала. Пусть поймет, что именно так она и поступила с ним когда-то.

Но это он прежде так думал, а теперь…

— Все произойдет на моих условиях, Чейз.

Карие глаза босса широко распахнулись.

— Да, разумеется. На чьих же еще?

— Просто я знаю, как ты любишь вмешиваться.

— Чушь! — Чейз поправил рукав, смахнув с манжета пылинку. — Я лишь напоминаю тебе, что женщины — превосходные актрисы. И твоя девица — не исключение.

Темпл усилием воли подавил удовольствие, охватившее его при слове «твоя». А босс тем временем продолжал:

— Она шокировала весь Лондон и устроила целый спектакль, чтобы всех отвлечь как раз перед тем, как ее братец тебя ранил. От всего этого явно попахивает сговором.

— В таком случае… Почему она тоже не сбежала? Почему осталась? — Эти вопросы мучили его уже несколько дней, с тех пор как он очнулся после ранения и увидел ее со счастливым лицом. Радующуюся, что он жив, и очень красивую.

— Борн не хотел ее отпускать, — сообщил Чейз. — Дело в том, что ей нельзя доверять. А твоя рана еще не затянулась. Так что позволь ей уйти, а Азриэль будет за ней следить.

Темпл нахмурился. Ему не нравилось, что Чейз говорил все правильно. И не нравилось, что его тревожила мысль о чьей-то слежке за Марой. Ведь она — его ответственность! Его путь к правде.

— Я не могу рисковать. Вдруг он ее упустит?

Чейз в изумлении взглянул на него.

— Азриэль ни разу в жизни никого не упустил. — Темпл не ответил, и основатель «Падшего ангела» добавил: — О Господи, только не говори мне, что она тебе понравилась.

— Конечно, нет. — Темпл встал, и вода выплеснулась из ванны, лужами растеклась по полу.

Она ему понравилась? Нет, это невозможно.

Чейз бросил ему льняное полотенце. Еще одно кинул в лужу на полу.

— Она тебя ограбила. Отняла у тебя жизнь, сначала — метафорически, а потом — почти буквально. А теперь ты очарован этой цыпочкой.

Темпл неловко вытирался, мешала больная рука.

— Она помнит все о той ночи. А я не помню ничего.

— Да что тут помнить?! Она тебя опоила и сбежала, оставив тебя расплачиваться за преступление, которое ты не совершал.

Темпл молча покачал головой. Нет, за этим крылось нечто большее. Но главное — последствия. Мальчик с его волосами и ее глазами.

Он обмотал полотенцем бедра и прошел мимо Чейза в свою комнату.

— Она расскажет мне все о той ночи и докажет мою невиновность всему Лондону. Вот почему я, как ты выражаешься, ею «очарован». Вот почему боюсь, что Азриэль ее упустит.

Да-да, именно поэтому! И он вовсе не очарован ею. Не очарован ее красотой, ее силой воли и бесстрашием. В Лондоне тысячи женщин куда более красивых и сговорчивых.

И все же его к ней тянет. Она его искушает. Он ею поглощен.

Чейз долго молчал, глядя, как Темпл одевается — натягивает штаны, затем белую батистовую рубашку и перевязь, чтобы поддерживать больную руку.

И он делал все это одной рукой. Может быть, Чейз не заметит? Но Чейз замечал все.

— Ну как самочувствие?

Никак.

— Я все еще запросто могу свалить тебя.

Золотистая бровь босса взлетела на лоб.

— Хвастун! — Чейз направился к двери и уже взялся за ручку, но вдруг обернулся и добавил: — Да, едва не забыл. Мы следим за приютом с тех пор, как Лоув на тебя напал.

Темпл не удивился. Ведь теперь, после подлого поступка в «Ангеле», у Лоува не было ни денег, ни союзников. В Лондоне он нигде не мог пристроиться. У него осталась только сестра.

При этой мысли Темпла охватил гнев.

— И что же?..

— Он послал ей письмо. Мы перехватили.

— И что там?

Чейз презрительно усмехнулся:

— А ты как думаешь? Ему нужны деньги.

Замелькали картинки-воспоминания: помощница Мары намекает, что приюту не помешает пожертвование. И еще поношенная юбка, в которой Мара ходила, когда не ждала его. А также ее голые руки, покрасневшие от холода…

— У нее нет того, что ему нужно, — буркнул Темпл.

— Конечно, нет.

— А письмо осталось у нас?

— Нет. Мы его прочитали и передали по назначению.

— Я хочу с ней поговорить, — решительно заявил Темпл.

«Я хочу ее увидеть».

Чейз помолчал, затем сказал:

— Отошли ее обратно в «Дом Макинтайр». Азриэль отправит людей, чтобы следили за приютом сутки напролет.

Темпл нахмурился и пристально взглянул на друга:

— Значит, «Макинтайр»?

Чейз замялся. А ведь Чейз никогда не колеблется!

Темпл еще больше помрачнел.

— Говоришь, «Макинтайр»? Ты ведь не из тех, кто интересуется названиями приютов.

— Обычно нет, верно. Но почему ты удивляешься? Разумеется, я знаю всех наших членов, отправивших туда своих бастардов.

Да, этого Чейз не мог не знать. Эта информация давала «Ангелу» власть. И именно этой информацией жаждал обладать он, Темпл.

Один из этих мальчиков — мой? То есть… наш с Марой?

Но спросил, он совсем о другом:

— И тебе было известно, что она там?

— Нет.

Темпл всматривался в глаза друга, искал в них правду. И не нашел.

— Ты врешь!

Чейз вздохнул и отвел взгляд.

— Миссис Маргарет Макинтайр… Родилась и выросла в бристольских доках… Вышла замуж за солдата, трагически погибшего под Нсаманковом…

Проклятие! Предательство.

— Тебе было известно, что она там, а мне ничего не сказал?!

— А что хорошего в том, что ты ее нашел? Она одурманила тебя наркотиком и подставила.

И тут вспыхнула жаркая ярость, почти невыносимая.

— Убирайся! — заорал Темпл.

Чейз вздохнул.

— Послушай, я…

— Только попробуй начать меня успокаивать! — Темпл надвигался на друга, сжав кулаки; руки чесались стереть это самодовольное выражение с лица Чейза. — Ты слишком долго играешь с нами в свои игры!

Глаза Чейза полыхнули.

— Я спас твою задницу от толпы, жаждавшей твоей крови!

— А потом годами помыкал мной! И Борном с Кроссом — тоже! Изображал перед каждым из нас защитника и исповедника! А сейчас подумываешь, как бы заграбастать мое возмездие? Ты ее знал! И знал, что мое доброе имя зависит только от нее!

Очередное воспоминание: Чейз сидит в его, Темпла, комнатах в «Ангеле» и говорит: «Нет никаких доказательств того, что ты ее убил». Гнев полыхал все сильнее.

— Ты знал все с самого начала! С того момента, когда подобрал меня на улице и привел сюда!

Босс промолчал.

— Будь все проклято! Ты знал! И не соизволил сказать мне!

Чейз поднял вверх руки, пытаясь успокоить его.

— Темпл, ведь я же…

Но Темпл не желал успокаиваться. Он жаждал драки. Мышцы напряглись, боль прострелила грудь, прожгла предплечье, но тотчас исчезла. Да хоть бы и не исчезла! Боль от раны была ничем по сравнению с болью от предательства друга.

— Убирайся, — процедил Темпл, — пока я не сделал что-нибудь, о чем ты очень пожалеешь.

Он произнес это так тихо, что Чейз понял: здесь оставаться нельзя. Повернувшись к двери, босс спросил:

— И что бы ты сделал, если бы знал?

Вопрос прозвучал как удар.

— Я бы положил этому конец!

Светлая бровь Чейза взлетела вверх.

— Ты все еще можешь сделать это.

Но Чейз ошибался. Сейчас он уже ничего не мог. Они с Марой слишком далеко зашли.

— Убирайся.

Глава 14

Этим утром она подготовилась к сражению, к тому, чтобы вырваться из своего тюремного заключения.

Мара провела три дня, запертая в «Падшем ангеле». Ей предоставили свободу бродить по многочисленным коридорам и потайным комнатам, но только с сопровождением. Иногда это был Азриэль, серьезный и спокойный охранник; иногда — графиня Харлоу, когда та приезжала, чтобы проверить рану Темпла; иногда же — красавица Анна, которая болтала без остановки, ровно ничего при этом не сообщая.

Именно Анну и прислали за ней днем. Анна коротко стукнула в дверь, тут же открыла ее и вошла, тряхнув юбками.

— Темпл послал за вами, — сказала она.

Мару это сообщение ошеломило. Она не виделась с ним с того утра, когда он пришел в себя и плевался чаем, выказывая ей свое недоверие. Она уже решила, что он про нее забыл. Хотелось бы и ей о нем забыть. Забыть о том, как он лежал бледный и неподвижный, пока не пришел в сознание и вновь не обрел свой скверный нрав. А ведь она так за него боялась… Так желала ему поправиться…

Именно тогда она поняла, что ей ужасно его не хватает. Но все же она передала всем остальным — Борну, Кроссу и таинственному Чейзу, что хочет уйти. Что ей необходимо вернуться в «Дом Макинтайр». Что у нее есть мальчики, о которых нужно заботиться.

Но никто ей ничего не ответил. До сих пор. То есть пока не появилась Анна со своим сообщением, от которого у Мары перехватило дыхание, а сердце пустилось вскачь.

«Темпл послал за вами».

Она снова с ним увидится.

Она увидит его прямо сейчас.

Мара кивнула, встала и расправила юбки. Судорожно сглотнув, пробормотала:

— Как леди Болейн перед плахой…

Анна усмехнулась:

— Королева Англии — вот кто мы?

Мара пожала плечами:

— Нужно же к чему-то стремиться.

Они зашагали по длинному извилистому коридору и какое-то время молчали. Затем Анна сказала:

— Знаете, он вовсе не дурной человек.

Мара не колебалась ни секунды.

— Я никогда не считала его дурным, — тут же ответила она.

— Но ему никто не доверяет, — продолжала Анна. — Никто из тех, кто не входит в его ближний круг. Никто из тех, кто не знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что он не мог…

Анна осеклась, а Мара тотчас спросила:

— Убить меня?

Анна искоса глянула на нее.

— Вот именно.

— Но вы его знаете достаточно хорошо?

Красивая блондинка посмотрела вниз, на свои руки.

— Да, знаю.

Мара отметила, что она говорила в настоящем времени, и ей это очень не понравилось. Анна — любовница Темпла, сомневаться не приходилось. Собственно, почему бы и нет? Она ему идеально подходила. Она блондинка, а он темноволосый; она без единого изъяна, а он весь в шрамах. И Анна такая красивая… У них получатся очень красивые… несносные дети.

Но у Темпла планы куда более обширные, чем женитьба на любовнице.

«Это закончится, когда вернется жизнь, для которой меня растили, — кажется, так сказал он ей однажды. — Когда у меня появятся жена, ребенок. Когда вернется все, что я унаследовал».

А его жена наверняка будет молодая и красивая, способная рожать идеальных детей.

Внезапно вспыхнула ревность. Маре совсем не понравилась мысль о подобной женщине, вынашивающей детей Темпла. Ей не нравилась мысль о любой женщине, которая будет вынашивать его детей.

За исключением…

Она отбросила эту мысль раньше, чем успела ее додумать. Пусть безумие держится от нее подальше. Ей нужно уберечь себя.

— Ему повезло, что у него такие друзья, — сказала она.

Анна внимательно посмотрела на нее:

— А вам?

— Мне?..

— Ну… кто ваши друзья?

Мара засмеялась, но как-то безрадостно.

— Я двенадцать лет живу в одиночестве, скрываясь. Друзья — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

— А как же ваш брат?

Мара покачала головой. Кит — это семья. Не друг. И теперь он никогда не сможет им стать.

Мара со вздохом проговорила:

— Он едва не убил Темпла. Какой же он мне после этого друг?

Анна отвернулась и взялась за ручку ближайшей двери. Дверь широко отворилась, и девушка сказала:

— Вы должны убедиться, что Темпл понимает.

Мара не стала выяснять, что имелось в виду. Она вошла в комнаты Темпла, и дверь за ней сразу же захлопнулась. Осмотревшись, она увидела еще одну дверь, открытую. Сообразив, что дверь эта вела к рингу, Мара направилась в ту сторону.

Темпл стоял в пустом зале, в самом центре ринга. Стоял молча, сильный и красивый, хотя и с перевязью, надежно удерживающей его руку возле груди. Он был без сюртука, но его черные брюки были безупречно отглажены. Мара взглянула ниже, на усыпанный опилками пол — туда, где из-под брюк выглядывали его босые ступни.

И эти босые ноги словно загипнотизировали ее. У него были идеальные пальцы. И чистые белые ногти.

У этого мужчины даже ступни красивые.

При этой нелепой мысли взгляд ее метнулся вверх. Глядя на нее, Темпл усмехался, словно сумел прочитать ее мысли. Что ж, возможно, так и было.

В пустом, без зрителей, зале было холодно, и Мара обхватила плечи руками, приближаясь к Темплу, стоявшему все там же, в середине ринга.

Он внимательно наблюдал за ней, и она остро ощущала каждый свой шаг. Ей хотелось пригладить волосы и расправить юбки, но она сдерживалась. Приблизившись к рингу, остановилась. А он смотрел на нее сверху вниз с настороженным выражением, словно не знал, что она будет делать.

Мара тоже этого не знала, зато точно знала, что не сможет долго молчать, поэтому проговорила:

— Простите меня.

Она не в первый раз повторяла эти слова мысленно, но впервые произнесла их вслух.

Он взглянул на нее с удивлением:

— За что?

Мара тяжко вздохнула.

— Простите за все. Конечно же, за то, что сделал мой брат. — Она помолчала, собираясь с духом. — И еще за то, что сделала я.

Тут он подошел к ней и, протянув свою мозолистую руку, помог ей перебраться через канаты. Его ладонь была теплой и сильной. Когда же Мара оказалась на ринге, он отошел от нее, и она едва не расплакалась от ощущения потери.

— Ты испытываешь угрызения совести?

Он задал ей тот же вопрос, что и целую жизнь назад, в тот вечер, когда она подошла к нему на улице у его дома.

— Я сожалею, что втянула вас во все это.

Эти слова она уже говорила ему, то есть ответ был тот же самый… но каким-то образом совершенно другой. Более искренний. Она не жалела о своем побеге, но глубоко сожалела о его роли в ее глупой, бездумной пьесе.

— И я гораздо сильнее, чем вы можете предположить, сожалею о том, что натворил мой брат. — Мара помолчала, потом вновь заговорила: — Да, я очень об этом сожалею. Сожалею, что вам пришлось страдать от боли. Сожалею, что отняла у вас жизнь. Играла с ней. Если бы я могла, то вернула бы все обратно.

Темпл откинулся на канаты в дальнем углу ринга.

— Так ты не знала о его плане?

Ее глаза широко распахнулись.

— Конечно, нет! — Как он мог подумать, что она…

А как он мог об этом не подумать?

Мара покачала головой:

— Нет-нет, я бы никогда не причинила вам боли.

Его губы дрогнули в улыбке.

— Я назвал тебя шлюхой, и ты очень разозлилась.

Это задело ее даже сейчас. Но она не отвела глаз.

— Да, разозлилась. Но я вполне справлялась с собой.

Тут он хохотнул.

— Совершенно верно!

Темпл надолго замолчал, но по-прежнему наблюдал за ней. И казалось, его темные глаза видели ее насквозь. Может быть, именно эти глаза заставили ее сказать:

— Я счастлива, что вы поправились, ваша светлость. — Это была чистейшая правда.

И в то же время ужасная ложь.

Потому что слово «счастлива» даже близко не описывало тот поток эмоций, что захлестнул ее, когда она увидела Темпла, вернувшего себе силу и мощь. Облегчение, благодарность, ликование — вот какие нахлынули на нее чувства.

А Темпл вдруг оторвался от канатов и медленно подошел к ней. Мару охватил трепет предвкушения. Когда же он протянул к ней руки, она не стала колебаться — тотчас подалась ему навстречу. Он прикоснулся ладонью к ее щеке, и Мара подняла руку, удерживая его ладонь на месте.

— Ты жив… — прошептала она.

Что-то промелькнуло в его взгляде.

— И ты — тоже, — ответил он.

И тут впервые за двенадцать лет она почувствовала себя живой. Каким-то образом Темпл помог ей в этом. А ведь этот мужчина должен быть ее врагом… И скорее всего он им и остается. Он наверняка хотел погубить ее за все те ужасные вещи, что она натворила. За все ее грехи.

— Я боялась, что ты умрешь, — прошептала она.

Он улыбнулся:

— Ты бы этого не потерпела. Я не решился тебя разочаровать.

Мара попыталась улыбнуться ему в ответ, но у нее ничего не получилось. Она подумала о другой пациентке. О другой смерти. И он, возможно, видел это по ее лицу, должен был видеть.

— Рассказывай, Мара.

Внезапно ей захотелось, чтобы он и это узнал.

— Я не смогла ее спасти, — прошептала она.

— Кого?

— Мою мать.

Он наморщил лоб.

— Но твоя мать умерла, когда ты была еще ребенком…

— Мне было двенадцать.

— Ребенком, — повторил он.

Мара потупилась. Она смотрела на свои туфли, выглядывавшие из-под чужой юбки. Туфли почти соприкасались с его пальцами, выглядывавшими из-под брюк.

Так близко…

Я была достаточно большой, чтобы понимать: она умирает.

— Она сгорела от жара, — произнес Темпл, и Мара услышала в этих словах попытку ее утешить. Казалось, он говорил: «Ты не могла этого знать. Ничего нельзя было сделать».

Десятки людей говорили ей то же самое. И все они верили в это.

Да только не было у матери никакого жара. То есть был, но… Все происходило не так, как рассказывал отец. Жар начался не от болезни, а от раны, которую никто не вылечил. И она ужасно страдала от боли.

Темпл приподнял ее подбородок и заглянул ей в глаза. И во взгляде его был вопрос.

— Он ее убил, — прошептала Мара.

— Кто ее убил?

— Мой отец.

Даже сейчас, через столько лет, ей было трудно называть его так. Трудно думать о нем как об отце.

Темпл покачал головой, и Мара поняла, о чем он думал. Думал, что такого не могло быть, что мужья не убивают своих жен.

— Ему не нравилось, когда мы с Китом поступали вопреки его желаниям, а мать делала все, чтобы защитить нас.

— В тот день… — Мара замялась. Ей не хотелось рассказывать дальше, но она уже не могла остановиться. — В тот день он купил новый бюст. Греческий, или римский, или персидский — не помню. Мы с Китом бегали по дому, и я наступила себе на юбку. — Мара грустно улыбнулась. — Мне только-только разрешили носить длинные юбки, и я ужасно этим гордилась. Считала себя взрослой. И вот споткнулась и налетела на статую, которую поставили на стол на верхней площадке лестницы. — Она со вздохом пожала плечами. Статуя опрокинулась прямо через перила. Пролетела два этажа вниз, к входной двери. — Мара и сейчас видела это, видела, как статуя лежала разбитая, неузнаваемая. — А он пришел в бешенство. Помчался ко мне наверх, на площадку.

— Ты не убежала?

Вопрос удивил ее.

— Если бы убежала, было бы еще хуже.

— Порка, да?

— Я бы выдержала. Он часто нас наказывал. — Мара помолчала. — Но мама решила, что с нее довольно.

— И что же она сделала?

— Набросилась на него. С ножом.

Темпл судорожно сглотнул и пробормотал:

— О Господи…

Мара снова и снова вспоминала эту сцену, вспоминала уже много лет. Ее красавица мама, как мстительная королева, стала между своими детьми и мужем, не подпуская его к ним.

— Он начал смеяться над ней, — продолжала Мара. Снова вздохнув, она посмотрела Темплу в глаза. — Он был гораздо сильнее мамы.

— И он вонзил в нее этот нож?

Мара кивнула.

— Пришли доктора, но они ничего не смогли сделать. А умирала она долго и мучительно.

— О Господи, — повторил Темпл и прижал Мару к своей широкой мускулистой груди. — И тебе пришлось с этим жить? Жить… в его доме?

«До тех пор, пока он не предложил меня другому мужчине. И тогда я и решила бежать».

Но Мара не сказала этого. Не хотела напоминать герцогу о том, что именно из-за нее его жизнь столь резко изменилась.

Какое-то время она молчала, а потом сказала то, чего никогда еще не произносила вслух.

— Если бы я не разбила ту статую… — Ей все же не удалось договорить.

Тут Темпл снова взял ее за подбородок и снова заглянул ей в глаза.

— Мара, ты ни в чем не виновата. Это не твой грех.

Она понимала это… и не верила.

— Тем не менее я за него заплатила. — Мара криво усмехнулась. — То была плата по чужим долгам. Уж ты-то кое-что об этом знаешь.

— Не так много, как тебе кажется, — ответил Темпл. Его большой палец, как горячий шелк, скользил по ее щеке — вверх и вниз, вверх и вниз, и движения эти одновременно успокаивали и возбуждали.

Он следил за своим пальцем, и Мара воспользовалась этой возможностью, чтобы рассмотреть и его; сломанный нос, шрам под глазом, еще один, рассекавший нижнюю губу, все это она уже знала. На какое-то время она даже забыла про их разговор, всецело сосредоточившись на обещании, даруемом его прикосновениями. Когда же он заговорил, она увидела, как шевелились его губы, произносившие слова.

— Я считал, что это мой долг. — Мара не сообразила, о чем Темпл говорил, а он между тем продолжал: — Я ведь думал, что убил тебя. — Он сказал это так, словно говорил о чем-то незначительном — об утренней газете или о погоде. Опустив руку, он добавил: — Как оказалось, я этого не делал.

Ощущение потери, когда он убрал руку от ее щеки, было невыносимым.

Ей хотелось сказать: «Прости». Но вместо этого она провела ладонью по щеке. Щетина кололась, искушала…

Тут Темпл снова посмотрел ей в глаза, и она увидела в его взгляде сожаление, смешанное с замешательством, досадой и… Да, возможно, с гневом. Впрочем, Мара не была в этом уверена.

— Я никогда не желала тебе зла. — Она помолчала, посмотрев на зеркальное окно, из-за которого женщины наблюдали за матчем. — Мне даже в голову не приходило, что ты пострадаешь.

Он ничего не ответил, но ответа и не требовалось. Мысль о том, что ее поступок останется без последствий, была идиотской. Но она продолжала говорить, словно ее слова могли отменить прошлое.

— Но потом, когда я услышала их… когда они за тобой наблюдали…

— Кто? — спросил Темпл.

Мара кивнула на зеркало.

— Женщины. То, как они говорили о тебе… это отвратительно. — Она скользнула пальцами с его подбородка вниз, к груди, поглаживая выпирающие пол рубахой мускулы. — И то, как смотрели на тебя… это тоже отвратительно.

— Ты ревнуешь?

Да, конечно. Но сейчас она имела в виду совершенно другое.

— Отвратительно, как они пожирали тебя взглядами… Словно ты — животное. Или какое-нибудь лакомство, которое можно проглотить.

Темпл отвел ее руку в сторону, и Мару опять охватило чувство утраты. Ужасно!

А он вдруг сказал:

— Мне не нужна твоя жалость.

Ее глаза распахнулись.

— Жалость?..

Да как он мог подумать, что это чувство, сильное, тревожившее, пронзавшее ее насквозь, что это чувство — жалость? Ну уж нет, все не так просто.

— Лучше бы это была жалость. — Мара снова положила руку ему на грудь, туда, где мускулы то и дело расслаблялись и напрягались. — Будь это жалость, я, наверное, смогла бы ее подавить.

— В таком случае что же это? — спросил он низким, чуть хрипловатым голосом.

И Маре вдруг показалось, будто этот огромный зал — самая маленькая комнатка из всех, где ей доводилось бывать. Тихая и уединенная.

Она покачала головой, всем своим естеством ощущая, что ей отчаянно хотелось его прикосновений. Его прощения. Хотелось его.

— Не знаю… Но ты заставляешь меня чувствовать… — Она умолкла, не в силах описать свои чувства словами.

— Чувствовать?.. Что именно?

Ее ладонь словно сама собой скользнула вверх, и пальцы Мары зарылись в его волосы. Темпл отстранил ее руку своей здоровой рукой и оттолкнул Мару назад, на канаты. После чего приблизил к ней лицо и тихо спросил:

— Что я заставляю тебя чувствовать?

После их стычки на ринге весь Лондон считал ее таинственной любовницей Темпла. Глупые сплетни, разумеется. Дело, однако, было в том, что ее действительно влекло к этому мужчине. Влекло по-настоящему. А его руки, его губы, его тело…

Мара вздохнула. Она не знала, что с ней происходило, но понимала, что погубит себя.

Но поединок уже начался, хотя сражаться было бесполезно. Ведь она желала победы не себе, а ему.

Вцепившись обеими руками в канаты, Мара прошептала:

— Ты заставляешь меня чувствовать… — Она от растерянности замолчала.

И в тот же миг его губы прижались к ее губам. Поцелуй был нежнее, чем раньше. И в то же время он казался необычайно чувственным. Когда же Темпл прервал поцелуй, она поняла, что этого слишком мало.

— Продолжай, — прошептал он.

— Рядом с тобой мне жарко и одновременно холодно.

Он снова ее поцеловал. На этот раз в шею.

— А что ты чувствуешь сейчас?

— Горю в огне, — ответила Мара, содрогнувшись. — И замерзаю… Ох, не знаю.

Он улыбнулся и спросил:

— А что еще?

— Когда ты смотришь на меня, я чувствую себя единственной женщиной на свете.

Его взгляд упал на вырез ее платья — чужого платья, так что лиф был чересчур тесным. Темпл скользнул пальцем под ткань, почти не задев кожу, и Маре невыносимо захотелось, чтобы платье куда-нибудь исчезло. А потом он потянул за белую ленту, завязанную впереди, и начал медленно расшнуровывать лиф до тех пор, пока ткань не обвисла. Мара инстинктивно отпустила канаты, схватившись за платье. Пытаясь его удержать. Но Темпл осторожно высвободил из рукава сначала одну ее руку, затем другую. При этом сказал:

— Держись за веревки.

И Мара отдалась на его волю, снова вцепившись в канаты.

Платье едва удерживалось на груди, вот-вот могло сползти. Темпл же пристально смотрел на него, и Мара подумала: «Неужели он сможет снять платье взглядом?»

И тут он провел по ткани Пальцем, и платье упало к ее ногам. Мара невольно вздрогнула.

— Тебе холодно? — спросил Темпл.

— Нет. — Она пылала, как солнце.

А он, опустив голову, втянул в рот сосок вместе с сорочкой и начал теребить его через ткань, заставляя ее томиться по большему. По нему.

Внезапно он поднял голову и посмотрел ей в глаза:

— Что еще, Мара? Что еще я заставляю тебя чувствовать?

— Ты заставляешь меня желать, чтобы все было по-другому.

Он вознаградил ее за это признание — и сорочка Мары, внезапно вспорхнув вверх, полетела на пол, так что она осталась в одних шерстяных чулках и дурацких шелковых туфлях, так подходивших к платью, в котором она приехала сюда в ту ночь, но совершенно неуместных сейчас.

Темпл долго смотрел на нее, любуясь ею, согревая ее страстным взглядом своих черных, как полночь, глаз.

Когда же он легонько дунул на ее сосок, Мара тихо застонала. А он поднял голову, заглянув ей в глаза. И она увидела, что он ее желает, томится по ней. Внезапно почувствовав, что у нее подогнулись колени, Мара подумала: «Как хорошо, что канаты у меня за спиной такие прочные».

— Ты заставляешь меня измениться, стать другой, — прошептала она.

«Заставляешь меня хотеть большего».

Он покачал головой:

— Нет, я этого вовсе не хочу.

В голове заметались мысли, слишком путаные, чтобы в них разобраться. И она желала только одного — сказать что-нибудь правильное. Что-нибудь такое, что приблизит его к ней. Что даст ей то, чего она хотела. Страстно хотела.

— Все-все, — шепнула она. — Ты заставляешь меня чувствовать абсолютно все.

И тут, прямо на ринге, в своей крепости и в своем королевстве, он опустился перед ней на колени, обнял одной рукой за талию и прижался губами к ее животу. После чего сказал:

— Нет, не все. Пока еще не все.

Он целовал ее и целовал, спускаясь все дальше, к мягким завиткам. И вдруг замер. Тянул время.

— Но непременно заставлю, — пообещал он и провел языком по нежным складкам меж ее ног.

Мара вздрогнула и застонала, запустив пальцы в его волосы.

Темпл замер на мгновение, потом сказал:

— Держись за канаты.

— Канаты?.. Но почему?

Темпл посмотрел ей в глаза, и она увидела в них обещание.

— Канаты, — повторил он.

Мара повиновалась, ухватившись обеими руками за толстые веревки у себя за спиной. И тотчас была вознаграждена — он провел ладонью по ее ноге, начиная от щиколотки, потом вокруг коленки, и еще выше. А затем вдруг приподнял ее ногу, высвободив из юбок на полу, согнул в колене и положил себе на здоровое плечо — словно она вообще ничего не весила.

Щеки Мары заполыхали от смущения, хотя вся она пылала от желания. Она одновременно ужаснулась и пришла в восторг. Противоречивые чувства… Как и всегда рядом с ним…

— Смотри, — сказал Темпл.

Можно подумать, она в состоянии делать что-нибудь еще. Она только и могла, что смотреть на него.

— В зеркало, — сказал он.

Взгляд ее метнулся к огромному зеркалу напротив. Мара была так захвачена происходящим, что совсем про него забыла — забыла, что оно могло подарить ей зрелище, о котором она и не мечтала.

Мара увидела себя, обнаженную, стоявшую на ринге и вцепившуюся в канаты. И выглядела она совершенно скандально — раскинулась словно жертва на этом странном алтаре. Темпл же стоял перед ней на коленях, и одна ее нога была у него на плече — какое распутство!

Их может увидеть любой!

Мысль о том, что за зеркалом мог оказаться кто угодно, должна была шокировать ее, напугать, возмутить. Но почему-то еще сильнее распалила.

Что он с ней сделал?

— О, Темпл… — тихонько простонала Мара, закрывая глаза. Отгораживаясь от зрелища в зеркале.

«Что же он будет делать дальше?» — подумала она в ужасе. В ужасе от того, что он мог не сделать ничего.

Однако он сделал — развел ее ноги еще шире и теперь видел то, чего не видел никто и никогда, то, чего никто не должен был видеть.

И это было чудесно.

А потом его рука вдруг шевельнулась, и палец скользнул в самое ее потайное местечко, скользнул, одаривая наслаждением.

Мара снова закрыла глаза и откинулась на канаты, то и дело скрипевшие. Грубые нити царапали ей спину, но она этого не замечала.

— О Боже, — прошептал Темпл, и эти слова прозвучали восхитительным святотатством. А палец его продолжал ее ласкать, лишая Мару дыхания и мыслей. — Не понимаю, почему я думал, что смогу устоять перед тобой.

А вот это — эхо ее собственных мыслей. Что было неизбежно с той самой минуты, когда она приблизилась к нему на улице.

И тут его губы прильнули к ней, и язык ласкал неторопливыми движениями — дразнил, искушал, мучил, даря столь невероятное наслаждение, в которое даже не верилось.

— О, Темпл!.. — выкрикнула Мара, чуть приподнимаясь, предлагая ему себя. Отдаваясь ему. Доверяя ему.

Впервые за целую вечность доверяясь другому человеку.

В награду за это он стал целовать ее своими дивными губами, и Мара, не удержавшись, выкрикнула:

— Уильям! — Это имя она повторяла глухими бессонными ночами сотни раз, тысячи раз, но никогда не думала, что он может подарить ей такое невероятное наслаждение.

Он оцепенел, услышав из ее уст свое настоящее имя. А она пристально посмотрела на него. Она знала, что все это ужасно неправильно… и очень верно. Тут он снова шевельнул языком, и Мара со стоном закрыла глаза, не в силах больше выносить это наслаждение. Он на мгновение оторвался от нее, чтобы сказать единственное слово:

— Смотри.

Она покачала головой. Щеки ее порозовели.

— Не могу.

— Можешь, — заявил он и поцеловал ее лоно. — Смотри, как я отдаю тебе все, что можно отдать.

Он снова прильнул к ней губами, и Мара стала смотреть, скользя взглядом от их отражения к его лицу. Она понимала, что все происходящее просто вопиющее бесстыдство, но все же не могла оторвать глаз. Отпустив канаты, она запустила пальцы в его дивную темную шевелюру, притягивая его голову еще ближе к себе. Не в силах сдерживаться, Мара то и дело подавалась ему навстречу и громко стонала.

Темпл удвоил усилиями она вздымалась все выше и выше на волнах невыносимого наслаждения. Вцепившись в его волосы, она раз за разом выкрикивала его имя, наслаждаясь теми восхитительными ощущениями, которые он ей дарил.

И она ни разу не отвела глаз — даже тогда, когда упала на него, так что канаты у нее за спиной вздохнули от облегчения.

Он по-прежнему обнимал ее, но в какой-то момент Мара вдруг рухнула на колени рядом с ним.

Он привлек ее к себе, и они, тяжело дыша, долго сидели так, чувствуя, как безумно колотятся их сердца. Казалось, они сидели так целую вечность. И оба молчали, понимая, что для них теперь изменилось все.

Навсегда.

Мара никогда не испытывала ничего подобного. Даже в ту давнюю ночь, когда властвовала над ним, когда они лежали в ее постели и целовались. При этом он что-то шептал ей на ухо и давал обещания, которые и не собирался сдерживать.

И тогда же она отняла у него его беспечную жизнь.

Нельзя больше скрываться от него. Нельзя больше лгать. Она найдет другой способ спасти приют и мальчиков. Должен быть такой способ. Способ, при котором не потребуется больше рассчитывать только на этого мужчину.

Мара перехватила его непроницаемый взгляд, и ее охватила печаль. Если бы она могла слышать его мысли! Если бы могла рассказать ему все. Если бы могла полностью обнажить перед ним душу.

Если бы их будущее уже не было предрешено.

— Я обещала, что расскажу тебе…

Темпл покачал головой:

— Нет, не сейчас. Не из-за этого. Не надо все портить. Ведь это первый раз, когда все было настоящим…

Он не договорил, но сказанное им казалось обещанием, которое Мара принять не могла, хотя очень хотелось.

— Мы с тобой никогда… — Она отстранилась от него и заставила себя добавить: — Мне не следовало это делать, так что не было ничего… настоящего.

Он посмотрел ей в глаза.

— Значит, это была еще одна твоя ложь?

Она кивнула. Ей очень хотелось рассказать ему все. Рассказать, что в ту ночь, много лет назад, когда она сделала то, о чем сожалела больше всего на свете, она делала еще и другое — то, о чем нисколько не сожалела.

Он заставил ее искренне улыбаться и смеяться. Он помог ей почувствовать себя красивой. В первый раз в ее жизни. Единственный раз в ее жизни.

Мара уже открыла рот, чтобы сказать ему об этом, но он вдруг выпалил:

— Даниел!

Она растерялась:

— Даниел?.. Ты о чем?

— Он не мой?

Ее охватил ужас, едва она поняла смысл вопроса. Мара помотала головой:

— Я не понимаю, почему…

— Ты сказала, что он жил с тобой всегда, не так ли?

Даниел с темными волосами и голубыми глазами. К тому же в том самом возрасте, как если бы они сделали это. То есть зашли дальше, чем сейчас.

На короткий миг Мара позволила себе увидеть эту картинку — сильный и красивый Темпл, принадлежащий ей. А их сын — такой же темноволосый, как и он. И они с Темплом — муж и жена.

Но эта картинка не имела никакого отношения к реальности.

Мара покачала головой. Посмотрев ему в глаза, она увидела в них сожаление и печаль.

Она опять его ранила, даже не пытаясь это сделать. Мара снова покачала головой. Глаза ее наполнились слезами.

— Всегда — значит с тех пор, как я основала приют. Он не… — Она замолчала. Ах, если бы правда была другой!

Темпл засмеялся, но в его смехе не было радости.

— Разумеется, нет. Разумеется, мы не делали этого.

Он встал одним плавным движением и перешел на противоположную сторону ринга. Причем сделал все это необычайно грациозно даже с рукой на перевязи. С раной, которая убила бы менее крепкого человека.

Повернувшись спиной к Маре, герцог запустил руку в волосы.

— Всего раз я хотел услышать от тебя правду. — Темпл оглянулся. — Всего раз хотел поверить, что ты не такая, какой кажешься. Что ты не просто женщина, жаждущая крови и денег. — Он засмеялся и снова отвернулся. — И ты сказала мне правду.

Нужно рассказать. Рассказать все до конца. Нужно упасть к его ногам и дать ему возможность простить ее. Поверить ей. Поверить в нее. Может быть, тогда они смогут начать все сначала. Может быть, тогда это странное и восхитительное нечто, происходящее между ними, сможет расцвести.

Боже милостивый, она хотела этого сильнее, чем воздуха!

— Я не жаждала крови, — сказала Мара, вставая на ноги и прикрывая платьем наготу. — И денег — тоже. — Она сделала шаг в его сторону. — Пожалуйста, позволь мне объяснить…

— Нет. — Повернувшись к ней, он рубанул рукой воздух.

Мара остановилась.

— Нет, — повторил он. — Я устал… от всего этого. От твоего вранья. От твоих игр. Устал от желания поверить в них. Все, хватит!

Мара вздохнула, понимая, что заслужила это. Понимая, что ее жизнь целых двенадцать лет к этому шла. К минуте, когда расскажет герцогу правду и должна будет выдержать последствия.

Но ей никогда не приходило в голову, что будет ужасно больно, когда она его потеряет. Не приходило в голову, что он станет ей небезразличен.

Небезразличен.

Какое глупое и холодное слово, совершенно не выражающее то, что сейчас чувствовала.

А он между тем продолжал:

— Мне плевать, какие еще сказки ты мне расскажешь. Я сыт по горло! Во сколько мне обойдется этот день?

О Боже! Вот это удар… Неужели он думает, что она потребует плату за… Но ведь именно такое соглашение они заключили, не так ли?

Мара отрицательно покачала головой.

— О, теперь ты выше нашего соглашения? — Он язвительно улыбнулся.

Ей больше не требуется их соглашение. Она ничего этого не хочет. Хочет только его.

И внезапно, как резкий удар, пришло понимание.

Она его любит!

Но он-то никогда не поверит ей.

И все-таки Мара попыталась.

— Уильям, прошу тебя… Если бы ты только…

— Не смей! — выкрикнул он ледяным голосом. И Мара тотчас поняла: сейчас перед ней Темпл — величайший боец из всех, которых когда-либо знал Лондон. — Не смей больше называть меня так. Никогда. У тебя нет на это права.

Конечно, нет. Она украла у него это имя, когда украла его прежнюю жизнь. К глазам подступили слезы, но Мара их проглотила. Ведь он мог решить, что и слезы ее поддельные.

— Да, конечно, — кивнула она.

Он был сейчас такой холодный, такой равнодушный… Она не могла больше на него смотреть.

И тут Темпл нанес последний, завершающий удар.

— Завтра все закончится. Ты покажешь всем свое лицо и восстановишь мое доброе имя. Я отдам тебе твои деньги. А потом ты уберешься из моей жизни!

Он оставил ее там, на середине ринга, в сердце своего клуба.

Когда же дверь в его комнаты закрылась и замок щелкнул, Мара оделась и дала волю слезам.

Глава 15

Он оставил ее раздетой на ринге. Ни разу за всю свою карьеру боксера, дерущегося без перчаток, он до такой степени не унижал своего противника.

Но у него никогда не было противника, лишившего его мечты.

Какая чушь! Темпл наклонился над бильярдным столом в одной из верхних комнат «Падшего ангела» и сделал карамболь.

— Господи, Темпл! — Борн присвистнул, глядя, как два шара падают в лузы в дальнем конце стола. — Может, нам уйти? Может, будешь играть сам с собой? — Маркиз допил остаток скотча. — И ведь с одной рукой!

Упоминание о руке, все еще слабой и лишенной чувствительности, снова разожгло его гнев. Ее брат лишил его силы и могущества. Но она поступила гораздо хуже — лишила его надежды.

Он позволил себе поверить, что все еще может быть. Что она может оказаться той, по которой он томился. Женой. И даже больше.

Любовью.

Слово прошелестело в голове потрясением, досадой… и желанием.

Темпл проигнорировал его и с яростной точностью сделал второй удар. И третий.

Кросс качнулся на каблуках и проговорил:

— Хорошо. Уже понятно, что ты не так заинтересован в игре, как в победе. Так что же тебя гложет?

— Женщина, — ответил Борн, направившийся в другой конец комнаты, чтобы налить себе еще виски.

Разумеется, женщина! Темпл забил в лузу следующий шар.

Кросс посмотрел на Борна:

— Ты так думаешь?

Маркиз кивнул:

— Дело всегда в женщине.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Кросс.

— Нет, он не прав, — заявил Темпл.

Борн с усмешкой возразил:

— Ты сам знаешь, что я прав.

Темпл нахмурился и проворчал:

— Вы оба можете отправляться прямо в ад.

— Если мы уйдем, тебе будет нас не хватать, — сказал Кросс, наконец-то получивший возможность ударить по шару. — Кроме того, эта женщина мне нравится. Так что я не против, если твоей проблемой стала она.

Борн в изумлении взглянул на приятеля:

— Она тебе… нравится?

— Она нравится Пиппе. Пиппа думает, что Темпл ей небезразличен. Я верю жене.

Вспыхнуло воспоминание: обнаженная Мара посреди ринга. С глазами, полными слез. А он повел себя отвратительно. Темпл стиснул зубы.

Но она ведь украла у него жизнь. Врала ему снова и снова. Он ее нисколько не интересует. Это просто невозможно.

Кросс с ухмылкой покосился на Борна:

— Кроме того, она украсила тебя замечательным синяком.

— Ни к чему вспоминать об этом с таким удовольствием, — огрызнулся Борн.

— Еще какое удовольствие! Тебя побили. Побила женщина!

— Ублюдок, — проворчал Борн. — Откуда я мог знать, что у нее удар, как у Темпла?

И вновь промелькнуло воспоминание: Мара стоит в прихожей «Дома Макинтайр», положив ему на грудь свою теплую ладонь. «Я не хочу делать вам больно, милорд».

Еще одна ложь!

— Ну, Темпл, так что же ты натворил? — осведомился Кросс.

Еще одно воспоминание: Мара посреди ринга умоляет выслушать ее. Что она могла ему сказать? О чем поведать?

Он отогнал воспоминание.

Когда она говорила ему правду?

За несколько минут до этого.

— Ничего не натворил.

— О, это означает, что ты наверняка что-нибудь натворил. — Борн упал в ближайшее кресло.

— Когда это вы успели превратиться в парочку болтливых сорок? — пробурчал Темпл.

Кросс облокотился о бильярдный стол.

— А когда ты потерял чувство юмора?

Что ж, вопрос совершенно правомерный. Если бы Борн или Кросс находились в таком отвратительном настроении, он, Темпл, наверняка задал бы им подобный вопрос.

А ведь когда-то он получал массу удовольствия, наблюдая, как Кросс с Борном заигрывали с безумием — сначала ругаясь со своими будущими женами, а потом ухаживая за ними. Он же то и дело насмехался над обоими, с наслаждением усиливая их страдания.

Но сейчас — совсем другое дело, пусть оно и связано с женщиной. Ведь дело это не имело никакого отношения… К чему?

— Я ее отпустил, — сообщил Темпл.

— Куда? — спросил Борн.

— Домой.

— А… — протянул Кросс с таким видом, словно слово «домой» все объясняло.

Конечно, ничего это не объясняло! Темпл нахмурился и буркнул:

— Черт побери, что это значит?

— Только одно, — ответил Кросс. — Когда они уходят, это вовсе не так приятно.

Борн кивнул и добавил:

— Думаешь, что обретаешь покой, а на самом деле… не перестаешь о них думать.

Темпл переводил взгляд с одного друга на другого.

— Вы оба превратились в болванов! Я бы перестал о ней думать, не будь она… — Он замялся.

Не будь она такой чертовски красивой, когда стояла, высокая и гордая, посреди ринга и покорно принимала наносимые им удары. Словно заслуживала это.

А она и заслуживала.

— Не будь она… — напомнил Кросс.

Темпл налил себе скотча и сделал большой глоток, надеясь, что обжигающая жидкость поможет прогнать обжигающие воспоминания.

— Не будь она главным звеном. Вернее — указателем, ведущим… — Он снова умолк?

— К чему?

К Лоуву. К его прошлому. К жизни, о которой он так долго и безнадежно мечтал. Более того, она была главной дорогой ко всему.

Темпл тут же отбросил эту мысль. Он снова наклонится над столом и собрался сделать еще один удар, не обращая внимания на боль, внезапно пронзившую руку.

Герцог промахнулся, и Борн с Кроссом, удивленные, переглянулись. Темпл же одарил друзей гневным взглядом.

— Попробуйте сами с одной рукой!

В дверь постучались, и все трое как один обернулись.

— Войдите! — крикнул Борн.

Вошел Джастин, а следом за ним — Дункан Уэст. Владелец многих лондонских газет и журналов, Уэст, вероятно, являлся самым влиятельным человеком в Британии. Он-то и должен был вернуть Темплу его законное место среди аристократии.

Гость обвел взглядом комнату.

— Четвертого принимаете?

Темпл протянул ему свой кий:

— Можете взять мой.

Герцог подошел к буфету, налил себе еще стаканчик скотча и наполнил еще один для Уэста. Тот снял плащ и, бросив его на стул, осведомился:

— Кто выигрывает?

— Темпл, — ответил Борн. Маркиз сделал свой удар и промахнулся.

Уэст с любопытством посмотрел на Темпла. Взяв стакан, спросил:

— И вы не хотите продлить полосу удачи?

Темпл облокотился на спинку кресла и сделал глоток виски.

— Я бы предпочел разговаривать, ни на что не отвлекаясь.

Гость улыбнулся:

— А может, и мне не следует ни на что отвлекаться?

Темпл указал стаканом в сторону бильярдного стола:

— Играйте, пока я в своем рассказе не доберусь до чего-нибудь стоящего.

Похоже, это Уэста устроило, и он подошел к столу.

— Как ваша рука?

— На месте, — буркнул Темпл.

Уэст кивнул, поставил свой стакан на край стола и наклонился, собираясь нанести удар. И тут герцог вдруг произнес:

— Мара Лоув жива.

Уэст промахнулся, но даже не заметил этого. Повернувшись к Темплу, он заявил:

— Вы уже добрались до стоящего.

— Я знал, что вам понравится.

Уэст положил на стол кий.

— Но вы ведь наверняка догадываетесь, у меня к вам множество вопросов.

Герцог кивнул:

— Да, конечно. И я отвечу на каждый из них. На что не смогу ответить я, ответит она.

— Вы можете говорить за эту женщину? — Уэст негромко присвистнул. — Вот так история! Где же она сейчас?

— Это не важно, — ответил Темпл. Внезапно ему расхотелось делиться подробностями о месте жительства Мары. Он сделал еще глоток, затем спросил: — Вы собираетесь посетить рождественский бал-маскарад у Лейтонов?

Уэст всегда чуял хорошую историю, поэтому и не думал отказываться.

— Полагаю, мисс Лоув тоже там будет, верно?

— Будет.

— И вы намерены представить ее мне? — Темпл кивнул. Уэст был человеком умным и легко мог сложить два и два. — Но дело, конечно, не в этом.

— Неужели? — подал голос Кросс.

— Вы хотите уничтожить ее? — спросил Уэст.

А хочет ли?

— Я вас не виню, — продолжал газетчик, — но и марионеткой вашей быть не хочу. Я пришел, потому что меня позвал Чейз, а этому человеку я обязан. Я выслушаю вашу историю в вашем изложении. Но ее я тоже выслушаю. И если решу, что она не заслуживает позора, то способствовать этому не стану.

— С каких пор вы стали таким благородным? — вмешался Борн. — Эта история повысит продажи, разве нет?

По лицу Уэста пробежала тень, но исчезла так быстро, что Темпл не заметил бы ее, не наблюдай он за гостем так пристально.

— Достаточно будет сказать, что я и так уже погубил своими газетами слишком много людей. И вообще я не обязан выполнять просьбы каждого аристократа, одержимого вендеттой. — Он посмотрел герцогу в глаза. — Она заслуживает этого?

Темпл очень надеялся, что никто не задаст ему этого вопроса. И надеялся, что ему никогда не придется на него отвечать.

Конечно, неделю назад он, ни секунды не раздумывая, сказал бы «да». Неделю назад он бы доказывал, что Мара заслужила все то, что падет на ее голову, если он только этого пожелает.

Но сейчас его одолевали сомнения… Все осложнилось, и он уже не мог думать о ней так, как думал прежде. Внезапно ему вспомнилось, как она поддразнивала его, забывая, что они враги. Вспомнилось, как она противостояла ему словно равная. Как легко и непринужденно справлялась со своими воспитанниками и с мужчинами в клубе. Как отдавалась его поцелуям, его ласкам. Как она ласкала эту свою свинью, словно та — самая подходящая компаньонка для женщины.

Герцог вспомнил даже о том, как задавался вопросом: разве он не лучше этой проклятой свиньи? Разве не может ее заменить?

Темпл одним глотком осушил стакан и снова потянулся к графину. Господи Иисусе! Он только что сравнил себя со свиньей!

Так заслуживала ли она его мести? Он больше не был в этом уверен. Но стоило подумать о прошлом, о жизни, которую он мог бы вести, об удовольствиях, предлагавшихся к титулу, о своей роли в обществе, о своих утраченных возможностях…

Ведь если бы не она, он бы не лишился всего этого.

И не страдал бы.

А она ему лгала. Снова и снова.

Когда же в конце концов сказала правду, отняла у него последнюю крупицу надежды. Лишила последнего шанса на жизнь, о которой он мечтал в самых потаенных глубинах души. Красивая жена… Здоровый и счастливый ребенок… Семья… И его доброе имя…

Она украла все это, словно ничего подобного никогда не существовало.

Тут наконец вспыхнула ярость, жаркая и долгожданная, и Темпл, глядя прямо в глаза Дункану Уэсту, ответил:

— Заслуживает.

Уэст повернулся к столу и, взяв кий, ударил по шару. Забив его в лузу, выпрямился и поднял свой стакан в сторону Темпла.

— Если это правда, я с удовольствием помогу вам. Увидимся на балу у Лейтона. — Он сделал большой глоток виски, бросил Темплу кий и направился к двери. Но на пороге вдруг обернулся и спросил: — А что с Чейзом?

Темпл уже несколько дней не разговаривал со своим партнером, после той самой ссоры.

— А что такое?

— Где Чейз сегодня вечером?

— Босс занят, — ответил Борн тоном, не предполагавшим дальнейших расспросов.

Уэст сделал вид, что не заметил нотки раздражения в голосе маркиза.

— Когда же до вашего босса наконец дойдет, что я ему друг и не намерен выдавать его секреты?

Кросс с улыбкой ответил:

— Когда ваш заработок перестанет от них зависеть.

Уэст тоже улыбнулся.

— Что ж, это справедливо. Пойду играть в «двадцать одно». — Он кивнул Темплу. — Значит, завтра?

Темпл чуть наклонил голову.

— Завтра.

— И я получу ответы на свои вопросы?

— Безусловно. И даже более того, — пообещал Темпл.

Уэст кивнул и вышел. Игорные столы в клубе обладали непреодолимым притяжением.

Эта договоренность вроде бы должна была воодушевить Темпла, поднять его настроение, но вместо этого он ощутил какую-то странную пустоту в груди.

Он повернулся к друзьям, внимательно за ним наблюдавшим.

— Когда он о ней расскажет, ее репутация будет погублена. А приют подвергнется большому риску, — заметил Борн.

— Никто не захочет иметь дело с приютом, которым управляет такая недостойная особа, — объяснил Кросс, будто Темпл сам этого не понимал.

Но он отлично все понимал. И ему очень не понравилось неприятное чувство, охватившее его при мысли о том, что теперь пострадают ни в чем не повинные мальчишки. Не нравилось ему и то, что Кросс причислил Мару к «недостойным особам».

Борн же вновь заговорил:

— Если Уэст получит доступ к документам приюта, то за несколько минут выяснит, кто такие эти мальчики. И выведет отцов на чистую воду.

— Девчонка всего этого не переживет. И уже никогда не сможет показаться в Лондоне, — добавил Кросс.

— Если ее не затравят джентльмены, отославшие туда своих сыновей, то уничтожат дамы из общества, — продолжал маркиз. — А винить она будет тебя. Ты готов к этому? Готов навсегда потерять ее?

Темпл прищурился, глядя на Борна.

— А почему это должно меня волновать? Она мне не нужна.

Собственная ложь его покоробила, но он решительно отказывался признаться в этом даже самому себе. Его друзья решили не развивать эту тему, и дальше Кросс проговорил:

— Уэст, между прочим, очень неплохой газетчик.

— Да, знаю, — кивнул Темпл. Он вовсе не чудовище. Когда с ней будет покончено, он возьмет мальчиков под свою защиту. Построит для них целый дворец где-нибудь за городом. И наполнит его сладостями, собаками… и свиньями.

Он представил улыбающуюся Мару, ласкающую свою проклятую свинью, и ощутил нечто похожее на чувство вины.

Проклятие!

Темпл начал разминать больную руку, с отвращением ощущая ее скованность.

— Я не подпущу Уэста к приюту, — поклялся герцог. — А сам он — человек порядочный и не сделает ничего такого, что могло бы повредить детям.

Взглянув на его руку, Кросс спросил:

— Как она?

— Не терпится вернуть меня на ринг? — пошутил Темпл, но даже не улыбнулся.

Кросс тоже не улыбнулся.

— Не терпится вернуть тебя. Точка.

Темпл покосился на плечо и покрутил рукой. «Стоит ли рассказать им, о чем думается в самые темные ночные часы, когда руку дергает и покалывает, когда она пылает огнем? — подумал он. — Что они скажут, если узнают, что я не чувствую части руки? Кем я стану для них, если перестану быть непобедимым Темплом? Кем я стану для самого себя?»

Он перестанет быть их другом, человеком, с которым они вместе делают деньги. Перестанет быть легендарным британским боксером, дерущимся без перчаток. Перестанет быть человеком, проводящим свои дни в Мейфэре, а ночи в Темпл-баре. Он станет… чем-то другим. Каким-то странным субъектом — аристократом по рождению, уже почти забывшим об этом за долгие двенадцать лет.

И он больше не будет герцогом-убийцей.

Да он им никогда и не был.

Возникла картинка-воспоминание: Мара на ринге, гордая и неприступная. Сильнее всех его предыдущих противников.

Чем он станет для нее?

Темпл провел ладонью по лицу. Господи, что она сделала с ним? Что он сам с собой сделал?

— Знаешь, ты ведь не обязан делать это, — негромко произнес Борн.

Темпл посмотрел на друга.

— Теперь ты ее защищаешь? Принести зеркало, чтобы ты вспомнил про синяк у себя под глазом?

Борн ухмыльнулся.

— Она не единственная, кто обладает таким ударом. Но я сейчас хотел бы сказать о другом… Ведь ты можешь все это остановить, изменить, не так ли?

— Что привело тебя в такое снисходительное расположение духа?

Маркиз пожал плечами.

— Видно же, что девушка тебе небезразлична. Иначе ты бы так не дергался. Я знаю, каково это. И знаю, как трудно отказаться ради женщины от мести.

На какой-то миг Темпл ухватился за эту идею. Представил себе, как оно все будет, если он все изменит. Представил, какой станет жизнь, если он предоставит Маре такую возможность. Представил целую шеренгу темноволосых сыновей и дочерей с золотисто-каштановыми волосами. У всех у них были странные и очень красивые глаза.

И представил их мать, присматривающую за ними.

Но все это — лишь игра воображения. А реальная жизнь — совсем другое дело.

Герцог и герцогиня Лейтоны давали ежегодный рождественский бал-маскарад каждый декабрь, с тех пор как стали мужем и женой; и этот прием стал настолько популярным, что ради него большая часть Лондона возвращалась к этому времени в город, невзирая на холодную унылую декабрьскую погоду.

По словам Лидии (та оказалась куда большей сплетницей, чем Мара думала), герцогиня Лейтон гордилась тем, что включала в список гостей несколько десятков известных людей, не относящихся к аристократии. Лидия употребила следующую фразу: «всех, кто хоть что-то из себя представляет». И она пришла в неописуемое волнение, когда Мара получила приглашение от Темпла, если можно так было назвать одну-единственную строчку, написанную черными чернилами, оповещающую о времени и о платье, которое ей следовало надеть (надо полагать, никак нельзя было назвать совпадением то обстоятельство, что именно там, с нее снимут маску — как фигурально, так и буквально).

А ведь до вчерашнего дня, пока все не рухнуло, все могло бы сложиться по-другому. Они могли бы стать друзьями и, возможно, даже…

Ах, глупые мечты!

Мара негромко хмыкнула. Да, это всего лишь мечты. Ведь ничто не могло бы изменить прошлое, отменить то, что она наделала. И никакое прощение не могло бы отменить неизбежное, то есть то, что должно было свершиться этой ночью.

Говоря честно, Мара даже радовалась тому, что роковой вечер наконец-то настал. Когда все закончится, она сможет вернуться к своей обычной жизни, и Лондон про нее забудет.

Он про нее забудет.

И это, конечно, к лучшему. Можно сказать, во благо.

Она думала об этом, передавая управление приютом Лидии — рассказывала о всех мелочах и маленьких хитростях, напоминала об особенностях характера каждого мальчика, показывала, где лежат документы и все прочие важные бумаги, являвшиеся историями их рождения и жизни. И она обещала Лидии, что отдаст ей деньги, которые заработала у Темпла, хотя сердце ее ныло, когда она называла их «взносами». Но у нее не было выбора. Мальчикам нужен уголь. Лидии нужны деньги, раз уж она теперь станет управлять приютом.

Она думала об этом, складывая вещи в небольшой дорожный саквояж и пряча туда несколько монет, чтобы хватило добраться до Йоркшира, до места, куда она бежала двенадцать лет назад. До места, где она заново себя придумала. Где стала Маргарет Макинтайр.

Она думала об этом, когда принесли платье в красивой белой коробке с золотой тисненой буквой «Э» на ней и изысканную позолоченную маску филигранной работы.

Принесли еще и чулки, а также сорочки с прекрасной вышивкой — совершенно ошеломительные и абсолютно ненужные. Прошло больше десяти лет с тех пор, как Мара носила такие изысканные вещи, и сейчас она откровенно наслаждалась ощущением того, как ткань ласкала кожу.

А в голове роились глупые мысли о том, что такое белье должен видеть мужчина.

Темпл.

Был еще и плащ великолепного зеленого цвета, прошитый золотыми нитями, отороченный горностаем, — за такие деньги можно было бы целый год оплачивать счета приюта. Мара ахнула, когда увидела его в коробке. Ведь во время той постыдной примерки у мадам Эбер о нем ничего не говорилось.

При воспоминании о глазах Темпла в той тускло освещенной комнате ее бросило в жар; когда же это воспоминание сменилось другим (это случилось в тот же вечер, тогда губы их слились в поцелуе), щеки Мары и вовсе запылали.

Через некоторое время, когда Мара уже стояла в прихожей «Дома Макинтайр» (Лидия с Лавандой на коленях примостилась на ступеньках лестницы), она сказала себе, что счастлива встретить своего палача. Сейчас, стоя в прихожей дома, который она создала тяжким трудом, слезами и страстью, Мара поняла, что она больше не Маргарет Макинтайр и не Мара Лоув. Не директор приюта и не экономка. Она опять никто.

Но почему-то все это не имело никакого значения, все, кроме одной-единственной сокрушительной истины: она никто и для Темпла.

Мара повернулась к Лидии:

— Если мой брат все-таки придет, ты скажешь ему, что я уехала? Отдашь ему мое письмо?

Когда она вернулась из «Ангела», ее ждала записка от Кита. Он просил денег, чтобы покинуть страну. Обещал, что это — его последняя просьба.

Мара написала ему, рассказав правду: денег у нее нет, и оба они в одном и том же положении, оба должны бежать. Она благодарила брата за то, что он все эти годы хранил ее тайну, и сказала ему «прощай».

Лидия поджала губы.

— Отдам, хотя мне это совсем не нравится. Что, если он начнет тебя преследовать?

— Если начнет, то так тому и быть. Уж лучше пусть меня преследует он, чем ты. Или… этот дом. — Мара вздохнула и негромко добавила: — Или же Темпл.

И тут ей вспомнилась та ужасная ночь — ее нож в груди Темпла и затерявшийся в толпе Кит, сбежавший…

Что ж, она положит этому конец. Освободит Темпла. Кит больше никогда его не побеспокоит.

А после сегодняшней ночи и она, Мара, — тоже.

Она снова вздохнула, пытаясь справиться с чувствами, охватывавшими ее всякий раз, стоило лишь подумать о нем.

— В общем, ты все поняла, да?

Лидия кивнула, опустила Лаванду на ступеньки и шагнула к Маре. Взяв ее за руки, сказала:

— Послушай, но ведь ты не обязана это делать. Мы и так сможем справиться.

Сдерживая слезы, Мара ответила:

— Нет, я сделаю то, что должна сделать. Ради тебя. Ради мальчиков.

И она снова вспомнила о том, что сегодня ночью сдержит свое обещание. Сдержит слово, которое дала Темплу. Да, сегодня все закончится.

Лидия не стала спорить.

— Красивое платье, — заметила она.

— Я себя чувствую в нем женщиной на продажу, — отозвалась Мара.

— Ничего подобного!

И Лидия была права. Да, вырез оказался низкий, но мадам Эбер как-то умудрилась выполнить требование Темпла, не заставив Мару выглядеть неприлично. Но та ни за что не хотела признавать, что платье просто ошеломительное.

— Ты в нем выглядишь принцессой, — добавила подруга.

— Ничего подобного! — воскликнула Мара, в свою очередь.

Лидия усмехнулась.

— Значит — герцогиней. — Мара поморщилась, но подруга продолжала болтать, снова взяв на руки топтавшуюся у ее ног Лаванду. — О, только представь себе: ты замужем за его отцом!

— Не хочу! — отрезала Мара.

— Да-да, ты — его мачеха!

Мара зажмурилась.

— Не говори такого!

— Представь себе эту жизнь — жизнь, заполненную непристойными мыслями о собственном пасынке.

— Помолчи, Лидия! — закричала Мара, в глубине души благодарная подруге за то, что отвлекала от ненужных мыслей.

— Вздор, — заявила Лидия. — Почему непристойными? Ведь он старше тебя.

— Но это не значит…

— Еще как значит! Ты только посмотри на него. Он же огромный!.. И красивый, как грех. Ты можешь откровенно сказать мне, что тебя ни разу не посещали непристойные мысли?

— Не посещали.

— Не лги!

Конечно, она лгала. И она не только непристойно думала о нем — даже вела себя с ним непристойно. Даже хуже того. Она любила его.

Ох, до чего же неудачный поворот событий.

И тут появился предмет ее грез, избавивший Мару от дальнейших расспросов подруги.

Сердце ее подскочило к горлу, когда она увидела его в превосходно сшитых черных брюках, в жилете и в сюртуке. И с рукой на перевязи — тоже черной. Святые небеса!.. До чего же у него широченные плечи! Черный цвет нарушался лишь строгой белизной рубашки и галстука, накрахмаленного и повязанного так, словно этим занимался самый лучший камердинер Лондона.

Мара не представляла рядом с ним камердинера. Темпл не из тех, кому требовалась чья-то помощь. Не говоря уж о таком пустяке, как безупречно повязанный галстук. А галстук его и впрямь был повязан безукоризненно.

— О, ваша светлость… — Лидия широко улыбнулась. — А мы как раз говорили о вас.

Он слегка склонил голову.

— Вот как? И что же вы обо мне говорили? — Темпл низко склонился над рукой Лидии, не заметив, как лукаво блестели ее глаза.

Мара же гневно сверкала на подругу взглядом и мечтала только об одном — чтобы та не произнесла больше ни слова.

— Мы говорили о том, что судьба — искусный кукловод, — ответила Лидия.

Темпл погладил пушистую мордочку Лаванды, и свинка — бессовестная предательница! — восторженно хрюкнула.

Посмотрев на Мару, герцог заметил:

— Что ж, судьба и в самом деле искусный кукловод. — Он окинул ее взглядом, от которого Мару бросило сначала в жар, потом в холод.

Она нервно сжала у шеи горностаевую оторочку, чувствуя себя так, будто он видел сквозь ткань. Рука, сжимавшая мех, привлекла его внимание. Он какое-то время рассматривал ее, потом спросил:

— Вы готовы?

— Как будто это вообще возможно, — негромко отозвалась Мара, но герцог уже шел к двери. Ему наверняка не терпелось погубить ее. Наверняка он устал от нее. Наверняка устал от той жизни, которую ему пришлось вести из-за нее.

Мара шла следом за ним, четко осознавая, что вскоре все для нее изменится. Она больше не сможет убегать от прошлого. Придется признаться во всем, и тогда она потеряет то, ради чего столько трудилась. Потеряет из-за него.

Тут Лидия остановила ее, крепко обняла и прошептала на ухо:

— Не теряй мужества!

Сглотнув комок в горле, Мара молча кивнула, взяла на руки Лаванду, погладила ее и чмокнула в макушку. А затем передала новой хозяйке «Дома Макинтайр».

Уже в карете, оглядываясь на герцога, она старалась не замечать, как вздымалась и опускалась его широкая грудь под белоснежной рубашкой и мягким шерстяным сюртуком. И старалась не замечать его запаха — запаха гвоздики и чабреца.

Мара старалась вообще не замечать его до тех пор, пока он не наклонился к ней в темноте кареты и мрачным голосом не произнес:

— У меня есть для вас подарок.

«Если посмотреть только на подарок, но не взглянуть на Темпла, это будет невежливо», — решила она.

И разумеется, он тут же протянул ей длинную узкую коробку. Мара узнала ее моментально — белую, с позолоченным рельефным клеймом мадам Эбер. Она в замешательстве пробормотала:

— Я уже надела все, что вы мне заказали. Даже больше.

Слова вырвались раньше, чем она успела прикусить язык. Раньше, чем успела сообразить: не следовало напоминать ему о том, что ее одежда принадлежала ему. Эту одежду он выбрал для нее, когда она, полуголая, стояла перед ним в той тускло освещенной комнате.

Темпл мог бы воспользоваться ее оговоркой, чтобы заговорить на эту тему. Чтобы заставить ее признать, что весь ее нынешний наряд принадлежал ему. Но он этого не сделал, просто откинулся на спинку сиденья и сказал:

— Нет, не все.

Мара открыла коробку, подняла тонкую, как паутина, бумагу и увидела пару великолепных атласных перчаток, идеально подходивших к ее платью, с ошеломительной вышивкой и крохотными пуговками по внутренней стороне. Она так осторожно вынула их из коробки, словно они могли рассыпаться в ее руках.

— Вы никогда не носите перчаток, — сказал Темпл. — Я подумал, что вам они могут пригодиться.

Да, только это были не повседневные перчатки. Это были перчатки на одну ночь, для единственного наряда. Для единственного мужчины.

Мара натянула одну перчатку и только тут сообразила, что не сможет застегнуть их одной рукой. Но прежде чем она успела хоть что-то сказать, Темпл снова подался вперед и вытащил крючок для застегивания пуговиц, причем вытащил с таким видом, будто для мужчины — самое обычное дело носить в кармане такую вещь. Нависая над Марой в темноте, в замкнутом пространстве кареты, он отогнул рукав ее плаща и приступил к делу, крепко удерживая ее ладонь больной рукой и застегивая бесчисленное множество крохотных зеленых пуговок здоровой рукой.

Ей хотелось возненавидеть его за то, что он распоряжался даже этим — даже ее перчатками!

Но вместо ненависти… Она полюбила его еще сильнее, и сердце ее словно разбухло в груди. Ведь это их последний вечер! Возможно, последние минуты, которые они смогут провести наедине.

— Спасибо, — тихо произнесла Мара, не зная толком, что ей теперь делать, и теребя свободной рукой бумагу из коробки.

Темпл молчал, сосредоточившись на своем занятии. А Мара уставилась на его темную макушку, радуясь тому, что успела спрятать под перчаткой историю прошедших двенадцати лет, написанную у нее на ладони. Она ощущала его теплое дыхание на своем запястье и осторожные прикосновения его пальцев к ее руке. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он наконец покончил с первой перчаткой. И Мара шумно выдохнула — до сих пор она даже не чувствовала, что задерживала дыхание. А Темпл тотчас же завладел ее другой рукой. Она попыталась ее выдернуть, но он крепко держал ее.

— Спасибо, я сама могу… — пролепетала Мара.

— Позвольте мне, — сказал он, взяв вторую перчатку с ее колен.

«Нет! — хотелось выкрикнуть ей. — Не смотрите на мою руку!»

Щеки обдало жаром, и Мара порадовалась, что в карете темно. Но герцог все равно заметил.

— Вы их стесняетесь, — произнес он, поглаживая большим пальцем ее ладонь так ласково, что сводил ее с ума.

Мара снова попыталась выдернуть руку. Бесполезно.

— Не надо, — сказал он, поглаживая ее ладонь, и это казалось ей бесконечной пыткой. — Ведь эти руки двенадцать лет помогали вам выживать. Работали для вас. Добывали деньги и обеспечивали крышу над головой, обеспечивали ваше безопасное существование.

Ее взгляд метнулся к его глазам, угольно-черным в тусклом свете.

— Предполагается, что на женских руках не должны быть видны следы черной работы, — прошептала она.

Темпл же тихо продолжай.

— Чего я не могу понять, Мара… Скажите, зачем вам это понадобилось?

Она тихонько вздохнула.

— Мне бы хотелось, чтобы они были не перетруженными. Хотелось, чтобы были мягкими. Такими, какими должны выглядеть дамские руки.

Такими, какие ты наверняка предпочитаешь.

Нет! Ей плевать, какие руки он предпочитает!

Темпл наконец-то натянул перчатку ей на руку и аккуратно расправил ее. Кто бы мог подумать, что кожа между пальцами настолько чувствительна?

— Ваши руки, — произнес он так же тихо, — они совершенны…

— Не говорите так, — прошептала она в ответ.

«Не будь со мной таким милым».

«Не заставляй меня полюбить тебя еще сильнее».

«Не делай мне больнее, чем собираешься».

Он поцеловал через ткань ее ладонь и застегнул пуговки. Затем перешел к запястью. Сначала поцеловал и его, потом застегнул пуговки.

Так все и продолжалось — дальше и дальше. Сначала — короткие поцелуи, от которых ее бросало в жар, а после этого — пуговки. И каждый из его поцелуев подталкивал ее забраться к нему на колени, подталкивал выполнить любое его требование, не задавая вопросов.

Добравшись до последних пуговок, тех, что заканчивались у локтя, Темпл задержался, прильнув горячими губами к чувствительному местечку, о существовании которого она даже не подозревала. Мара ахнула под этой лаской и, не удержавшись, запустила свободную руку ему в волосы. О, теперь она возненавидела проклятую перчатку, мешающую ей прикоснуться к нему по-настоящему.

А Темпл наконец завершил сладостную пытку. Перчатка застегнута.

Мара чувствовала, что в эту минуту могла бы сделать для него все, чего бы он ни попросил. И она сделала бы это с огромным наслаждением.

Но именно поэтому этот мужчина был намного опаснее, чем могли предполагать в Лондоне. Он мог подчинить себе женщину одним прикосновением, что было куда серьезнее, чем все то, что делали другие мужчины.

— Темпл, — прошептала она в темноте, — Темпл, я…

Мара замолчала, потому что не знала, что хотела сказать. Вернее — она хотела сказать ему слишком много…

«Я сожалею».

«Мне бы хотелось все изменить».

«Мне бы хотелось быть для тебя безупречной женщиной. Той, что может стереть прошлое».

«Я люблю тебя».

Но герцог не дал ей возможности сказать что-либо.

— Пора надевать маску, — заявил он, снова откинувшись на сиденье с совершенно бесстрастным лицом, словно все произошедшее никак его не затронуло. — Мы уже приехали.

Глава 16

С перчатками он совершил ошибку и понял это в ту же секунду, как начал застегивать эти проклятые пуговицы. Впрочем, он, конечно же, представлял, как будет их на ней застегивать. И разумеется, представлял, как будет расстегивать на ней все остальное, оставив ее в одних этих длинных шелковых перчатках.

Но воображение бледнело по сравнению с реальностью, когда дело касалось Мары Лоув, и он не сумел удержаться от нежных прикосновений нот поцелуев. И забыл при этом обо всем на свете, кроме одолевавшего его желания… Ни разу в жизни он не испытывал такого возбуждения.

И вот сейчас, выбравшись из кареты и помогая выбраться Маре, Темпл ругал себя за эту свою ошибку. Ведь ему придется прикасаться к ней целый вечер, а каждое прикосновение к ней действовало на него как языки пламени. Как напоминание о том, к чему он до этого прикасался. И к чему не прикоснется больше никогда.

Он повел ее вверх по вычурно украшенной лестнице особняка Лейтонов. Слуга помог ей снять отороченный мехом плащ, открыв всем взглядам обнаженную бледную кожу плеч и груди. Проклятие, слишком обнаженную!

И зачем он заставил Эбер сделать такой низкий вырез?.. О чем он думал?.. Ведь теперь каждый мужчина будет на нее пялиться.

Но именно в этом и заключался его план, не так ли?

Да, верно, именно в этом. Вот только…

Когда она поправила свою золотую маску, подчеркивающую красоту ее странных глаз, и повернулась к нему со спокойной улыбкой, он понял, что план ему совершенно не нравится. Но было уже слишком поздно.

Темпл протянул дворецкому свое приглашение, и они почти тотчас же вошли в бальный зал, присоединившись к толпе гостей, специально вернувшихся в город, чтобы посетить прием у Лейтонов. Именно поэтому он и выбрал этот вечер для разоблачения. Для своего «возвращения».

Когда они с Марой пробирались сквозь толпу у двери, Темпл с трудом сдерживался — ужасно хотелось придушить всякого мужчину, бросавшего жадные взгляды на высокую грудь его спутницы. Он и сам искоса посмотрел на эту самую грудь, отметив безупречную розовую кожу и три маленькие родинки на страже прямо над вырезом зеленого шелкового лифа.

Во рту пересохло, и Темпл судорожно сглотнул, потом откашлялся. Мара посмотрела на него из-под маски вопрошающими глазами.

— Что дальше, ваша светлость? Вы привели меня сюда… И что вы намерены сделать со мной?

Что он хотел сделать? Отвезти ее к себе домой, уложить обнаженную на кровать и восполнить все недостающие события того вечера двенадцать лет назад. Но она ждала совсем не такого ответа.

Поэтому он взял ее за руку и повел в толпу.

— Я намерен потанцевать с вами.

Не прошло и секунды, как он понял, что эта идея еще хуже, чем идея с перчатками. Мара была такой теплой в его объятиях и так идеально опиралась на его здоровую руку, что он мгновенно забыл движения танца и споткнулся.

Темпл тут же поправился, но она заметила его оплошность, как раньше отмечала удивительную плавность его движений на ринге. Взглянув на него, Мара спросила:

— Когда вы в последний раз были на балу?

— Вы имеете в виду настоящий бальный зал во время настоящего аристократического приема?

Она едва заметно кивнула. Темпл аккуратно обошел другую танцующую пару, сумев не столкнуться с ними, и ответил:

— Больше десяти лет назад.

Мара вздохнула.

— Да-да, двенадцать…

Ему не понравилась такая точность, и он промолчал. И почему-то именно сейчас вдруг вспомнил про свою больную руку, висевшую на перевязи и потерявшую чувствительность. О, эта рука ужасно его раздражала. Ведь очень может быть, что этой рукой он больше никогда больше не почувствует кожу Мары. Ее волосы… А если она обнаружит такой его недостаток, то перестанет считать его мужчиной.

Впрочем, ему плевать. В конце концов, после сегодняшнего вечера он больше никогда ее не увидит. И именно этого он хотел.

Лжец.

— Расскажите мне про какой-нибудь бал, — попросила она. Лучше бы не просила.

Он не хотел, чтобы она им интересовалась. Не хотел… потому что чувствовал себя из-за этого не в своей тарелке.

— Вряд ли сейчас подходящее время для такого рассказа.

В ее прекрасных глазах блеснула насмешка. Она обвела взглядом другие танцующие вокруг пары и спросила:

— Вы куда-то опаздываете?

Она что, насмехалась над ним?! Но ведь она полностью зависит от него. Он прямо сейчас может приказать ей снять маску. Он держит в руках все козыри, а она — ни одного. И все-таки она умудрялась поддразнивать его. Даже сейчас, когда от крушения ее отделяли считанные минуты. Поразительная женщина!

— Меня вынудили посетить первый бал дочери нашего соседа.

Розовые губы под маской дрогнули в улыбке.

— Должно быть, вам понравилось. Какое удовольствие — быть вынужденным выполнять манерные движения кадрили, чтобы выровнять соотношение мужчин и женщин на балу.

— Отец ясно дал мне понять, что у меня нет выбора, — продолжал Темпл. — Как будущий герцог, я обязан был туда пойти.

— И вы пошли?

— Да.

— Но вам не понравилось? А ведь, наверное, столько юных дам роняли свои носовые платочки вам под ноги, чтобы вы останавливались и поднимали их.

Темпл засмеялся:

— Так вот почему они это делали…

— Очень старая уловка, ваша светлость.

— А я-то думал, что они просто неловкие.

Ее зубы сверкнули в улыбке.

— Значит, вам не понравилось, да?

— По правде сказать, не совсем так. Там было вполне терпимо.

Какая ложь! Он был в восторге! Он наслаждался каждой секундой своего аристократического бытия. Его восхищало жеманство дам и их постоянные «о, милорд». И он ужасно гордился тем, что самые хорошенькие женщины Лондона добивались его внимания.

Мара в очередной раз улыбнулась:

— Я уверена, все молодые леди очень радовались, что вы выполняли свой долг.

Долг! При этом слове ему почему-то вспомнилось, как двенадцать лет назад он проснулся в залитой кровью постели.

Темпл посмотрел Маре прямо в глаза:

— Почему кровь?

В ее глазах промелькнуло замешательство, и она на мгновение отвернулась. Что ж, ничего удивительного. Здесь, в этом доме, действительно не место для такого разговора. Но разговор все равно напрашивался, и Темпл не устоял перед искушением.

— Почему просто не сбежать? Зачем изображать собственную смерть?

Он сомневался, что она ответит, но ответ прозвучал:

— Я вообще не планировала обвинять вас в моей смерти.

Темпл ожидал услышать любой из миллиона возможных ответов, но никак не думал, что она опять соврет.

— Даже сейчас вы не хотите сказать мне правду.

— Я понимаю, почему вы мне не верите, но это и есть правда, — негромко отозвалась Мара. — Меня не должны были считать мертвой. Просто обесчещенной.

Темпл не сдержался, и у него вырвался смешок.

— В таком случае… Что же именно я должен был с вами проделывать? Зачем морс крови?..

— Я слышала, что при этом должна быть кровь, — ответила Мара без тени юмора.

— Но не столько же!

Мара снова отвернулась.

— Да, я догадалась об этом, когда вас обвинили в убийстве.

— Должно быть, вы вылили не меньше…

— Почти пинту.

Вот теперь Темпл засмеялся по-настоящему.

— Пинта свиной крови?!

Мара вдруг тоже рассмеялась.

— Но я загладила свою вину. Я очень хорошо обращалась с Лавандой.

— Значит, предполагалось, что я вас обесчещу. — Темпл помолчал. — Но я ведь этого не сделал?

Не ответив на вопрос, Мара продолжала:

— И еще я никак не ожидала, что вы проспите так долго. Я подлила вам опиума, чтобы вы уснули, и позаботилась о том, чтобы горничные успели увидеть вас в моей комнате. — Она посмотрела ему в глаза. — Но клянусь, я думала, что вы очнетесь и спокойно уйдете.

— Вы подумали обо всем.

— Но я перестаралась.

Темпл услышал сожаление в ее голосе. В этот момент музыка смолкла, и Мара, остановившись, тут же высвободила руки. Непонятно только, о чем она сожалела. О том, что сделала тогда, о последствиях своего поступка? Или о настоящем — об обещании, которое ему дала?

Темпл не успел об этом спросить — Мара отступила от него, столкнувшись с каким-то мужчиной в маске, и тот не отказал себе в удовольствии внимательно посмотреть на нее, затем на герцога.

— Глазам своим не верю! Да это же знаменитый боксер из «Падшего ангела»! — осклабилась маска.

— Найдите себе другой объект для восхищения, — проворчал герцог.

— Да ладно вам, Темпл. — Мужчина приподнял маску, оказавшись Оливером Денсмором, королем щеголей-идиотов, тем самым, кто предлагал за Мару деньги, когда она стояла на ринге в «Ангеле». — Уж наверное, мы с вами сможем договориться. Вы же не будете держать ее при себе вечно. — Он повернулся к Маре. — Я заплачу вам вдвое. Втрое!

Здоровая рука Темпла сжалась в кулак, но Мара ответила раньше, чем он успел ударить.

— У вас не хватит на меня денег, сэр.

Денсмор противно хохотнул и снова надел маску.

— Надеюсь, ты стоишь таких хлопот.

Он дернул Мару за золотистый локон и исчез в толпе, оставив Темпла кипеть от злости.

Проклятие! Она защищала себя сама, потому что не верила в его способность защитить ее.

Мара же вернулась к прерванному разговору, словно этой стычки вовсе и не было.

— Я знаю, вам будет неприятно это услышать, но все равно скажу. Поверьте, я и в самом деле очень сожалею.

— Вы ведете себя так, будто ничего не случилось, как будто его тут не было.

Мара пожала плечами:

— Вы имеете в виду этого человека? Мне кажется, так лучше всего, разве нет?

— Нет.

Темпл считал, что для Денсмора лучше всего валяться где-нибудь в канаве физиономией вниз. Ему ужасно хотелось догнать его в толпе и как следует проучить.

Мара внимательно посмотрела на него глазами ясными и искренними. И вдруг сказала:

— Он отнесся ко мне как к проститутке.

— Вот именно!

Она склонила голову к плечу.

— Но разве цель не в этом?

О Господи! Темпл чувствовал себя последним мерзавцем. Он просто не сможет так поступить с ней!

— В любом случае, — продолжала Мара, — я прошу у вас прощения.

Ну вот, теперь она извиняется перед ним! Как будто он не предоставил ей как минимум дюжину причин для ненависти. Сотню!

— Я, конечно, понимаю, что это вовсе не оправдание, — говорила между тем Мара, — но я тогда была почти ребенком и совершала ошибки. И знай я тогда… — Она осеклась.

«Я бы этого не сделала».

Что ж, пусть Темпл не хочет выслушивать ее извинения, но он совершенно определенно желает услышать, что она бы все переиграла, если бы могла.

И тут он вдруг сказал:

— Знай вы тогда… И что же?..

Она тотчас проговорила:

— Я бы не использовала вас для своих целей, но все равно подошла бы к вам тем вечером. И все равно сбежала бы.

Темплу следовало разозлиться. Ее слова должны были развеять последние сомнения насчет его планов на этот вечер. Но не развеяли.

— Почему? — спросил он.

Мара смотрела на стену со множеством дверей, ведущих в сады дома Лейтонов. Некоторые из них были приоткрыты, чтобы поступал свежий воздух.

— Почему… что? — Мара медленно шла по залу, и Темпл шел следом за ней как привязанный.

— Почему вы подошли бы ко мне?

Она едва заметно улыбнулась.

— Потому что вы красивый. В саду повели себя неуважительно, но все равно понравились мне. И почему-то, несмотря ни на что, до сих нор нравитесь.

Слово «нравитесь» казалось самым безобидным и безопасным, хотя оно и в малой степени не передавало того, что она к нему чувствовала.

Темпл, не удержавшись, спросил:

— А зачем бежать?

«Скажи мне правду, — мысленно взмолился он. — Доверься мне». Впрочем, она не обязана была этого делать.

— Я боялась, что ваш отец похож на моего.

Ему показалось, что его ударили под ложечку — да так сильно, что искры из глаз посыпались. Яркие и мучительные, как сама истина.

Ей было шестнадцать, и ее выдавали замуж за человека в три раза ее старше. За человека, трех предыдущих жен которого постигла печальная кончина. За человека, числившего того мерзавца, ее отца, среди своих самых близких друзей. За человека, чей сын уже в восемнадцать лет считался закоренелым развратником.

— Я бы ни за что не позволил ему обидеть вас, — сказал Темпл.

Услышав это, Мара обернулась. Обернулась с глазами, полными слез. Сейчас она верила: он бы защищал ее с той самой минуты, как они встретились. Он бы возненавидел своего отца, овладевшего ею.

— Я не знала, — произнесла она тихо, с сожалением в голосе.

Грациозная и изящная, Мара застыла в конце бального зала, глядя на двери, ведущие во тьму… И Темпл невольно оценил метафору. Да, все повторялось. Над ней опять нависла угроза, но Мара Лоув больше не боялась тьмы. Она прожила в ней двенадцать лет. Как, впрочем, и он.

О Господи, ведь не имеет значения, как они оба оказались тут, какими различными путями сюда пришли.

Они одинаковы.

Темпл потянулся к ней и тихо произнес ее имя, еще не зная, что произойдет дальше. Не зная, что скажет или сделает. Зная только одно: он хотел прикоснуться к ней.

Его пальцы скользнули по ее обтянутому шелком запястью, но она тотчас отстранилась плавным и изящным Движением. Затем направилась к двери.

И он позволил ей уйти.

Холод стоял ужасный, и Мара пожалела, что не догадалась захватить плащ, прежде чем покинула душный бальный зал. Но вернуться она уже не могла.

Она крепко обхватила плечи руками, убеждая себя, что ей бывало и холоднее, и хуже. И это была чистейшая правда. Она не боялась холода и могла ему противостоять.

Чему она противостоять не могла — так это теплу Темпла.

«Я бы ни за что не позволил ему обидеть вас».

Мара тяжело вздохнула и поспешила вниз по ступеням, направляясь в темные сады Лейтонов, растворяясь в ландшафте, благодаря небеса за тени. Минуту спустя, прислонившись спиной к большому дубу, она посмотрела вверх, на звезды, — посмотрела, гадая, как же она очутилась тут, в этом месте, в этом платье, с этим мужчиной.

С мужчиной, на которого ее натравила судьба.

С которым переплелась ее жизнь.

Навсегда.

Мара снова вздохнула. Слезы грозили хлынуть из глаз, и она, отгоняя их, заморгала. «Но что же произойдет дальше?» — спрашивала себя Мара. Пусть бы он уже сорвал с нее маску и покончил с этим, чтобы она могла возненавидеть его, обвинить во всем произошедшем и дальше разбираться со своей жизнью.

Чтобы могла учиться жить без него.

Как он за такое короткое время сделался для нее настолько необходимым? Как сумел так сильно измениться? Почему стал добрым и ласковым? Ведь их недавнее знакомство началось с его клятвы погубить ее. Так как же вышло, что она стала доверять ему?

И как вышло, что он стал единственным человеком, которого ей пришлось предать?

Внезапно из темноты вышел ее брат.

— Какая неожиданность! — воскликнул он.

Мара отступила в тень, подальше от него.

— Откуда ты узнал, что я буду здесь?

— Проследил от приюта. Видел, как он увозил тебя, — ответил Кит. Небритый, а глаза — безумные. — Вы с ним красивая пара…

— Ничего подобного. Никаких «нас» не существует.

Кит минутку помолчал, затем спросил:

— А если бы вместо папаши тебя обручили с ним? Может, тогда мы не попали бы в такую переделку?

Вопрос ее задел. «Если бы…» Да если бы ей давали по шиллингу каждый раз, как она вспоминала о нем, — уже стала бы самой богатой женщиной Лондона! Нет, нельзя забивать голову глупыми мыслями.

Но выкинуть их из головы не удалось.

Ах, если бы…

Что, если бы она вышла замуж за него — красивого юного маркиза с лукавой улыбкой, целовавшего ее так, будто она — единственная женщина на свете? Что, если бы они поженились и создали общую жизнь — с детьми и домашними животными, с поцелуями и глупыми интимными шутками, которые только подтверждали бы, что они принадлежат друг другу?

Что, если бы они полюбили друг друга?

Любовь?..

Мара несколько раз мысленно повторила это слово.

Сейчас она понимала любовь не так, как все остальные. Не так, как тогда, когда мечтала о ней еще девочкой. Когда тосковала о ней весь тот ужасный месяц, предшествовавший свадьбе. И когда рыдала в подушку из-за отсутствия любви между нею и ее престарелым женихом.

Но сейчас… сейчас она любила. И это было тяжело, мучительно…

Ей хотелось, чтобы любовь ушла. Хотелось, чтобы она перестала искушать ее мечтами о другой жизни. Ведь подобные мечты — самый быстрый путь к тоске, душевным мукам и разочарованию. Она живет в реальности, а не в мечтах!

И все-таки мысли о том юноше двенадцать лет назад… Мысли о нынешнем мужчине… О жизни, которую они могли бы вести, если бы все случилось по-другому…

— Ты получила мое письмо?

Мара кивнула, чувствуя, как ее обдало жаркой виной. Кит здесь! А Темпл где-то неподалеку… И даже разговор с братом теперь казался ей предательством того, кто стал так много для нее значить.

— Ты же понимаешь, почему мне требуется помощь, — сказал Кит, подходя ближе. Голос такой добрый, без капли гнева… Хотя наверняка гнев кипел в его груди. — Я должен уехать из Лондона. Если эти ублюдки меня найдут…

Но они вовсе не ублюдки. Они самые преданные люди на свете. И Темпл… Он имел полное право на ярость и месть.

Ведь она украла его жизнь много лет назад, а Кит едва не лишил его этой жизни в буквальном смысле слова.

— Мара, я же тебе помог, — произнес Кит, сильно напомнив ей отца. — Да-да, помог…

И тут она его возненавидела, своего младшего брата, которого прежде так любила. Возненавидела за его импульсивность, за безрассудство и глупость. И еще — за его злость, за холодность, за сделанный им выбор, отразившийся на них обоих. За то, что он превратил ее жизнь в сложнейшую, невыносимую путаницу…

— Разве ты не понимаешь, что все это сотворил с тобой он? — вопрошал Кит вкрадчивым голосом. — Герцог-убийца… Он превратил тебя в шлюху и натравил на меня!

Вероятно, в самом начале всей этой истории она согласилась бы с братом, но не сейчас.

Темпл объяснял мальчикам из «Дома Макинтайр», что месть не всегда является достойным ответом. Он уберег Лаванду от беды и спас ее, Мару, от насильников. И в конце концов она его полюбила.

А брат тем временем продолжал:

— По-твоему, я ничего не замечаю, не вижу, что ты только о нем и думаешь? — Кит поморщился. — Я ведь вижу, как ты на него смотришь. А он тобой распоряжается как своей собственностью! Управляет тобой как марионеткой на веревочке. И тебе плевать, что он отнял у тебя все.

Ей и впрямь наплевать. Ее волновало совсем другое… Хотелось, чтобы Темпл наконец-то вернул себе жизнь, для которой был предназначен. Пусть получит наконец безупречную жену, безупречных детишек, безупречную жизнь — все то, чего заслуживал с рождения и чего она его лишила.

Снова подступили слезы, и она, сдерживая их, проговорила:

— Уходи, Кристофер. — Мара сознательно назвала брата полным именем, ведь он давно уже не ребенок. И она больше не позволит ему во всем обвинять ее. — Если тебя поймают, то покарают.

— А ты им, конечно, не помешаешь.

Нет! Даже если бы она и могла.

— Не помешаю.

Брат ее ненавидел, она видела это по его глазам.

— Мне нужны деньги, Мара.

Всегда деньги! Деньги — вот что для него самое главное.

Она покачала головой:

— У меня их нет.

— Врешь! — воскликнул он, надвигаясь на нее. — Ты спрятала их от меня!

Мара снова покачала головой и сказала чистейшую правду:

— Для тебя у меня ничего нет.

Все, что у нее было, предназначалось приюту. А остальное… Темплу. Для этого же человека у нее не было ничего.

— Ты должна мне. За все, что я перенес. За то, что продолжаю выносить.

Мара опять покачала головой:

— Я ничего тебе не должна. Я двенадцать лет пыталась убедить себя в том, что поступила тогда правильно. Но думала, что виновата перед тобой. Это не так. Мальчики вырастают и становятся мужчинами. А мужчины делают собственный выбор. И считай, тебе крупно повезло, потому что я не кричу во все горло и не собираю сюда половину Лондона.

Кит замер.

— Ты не посмеешь…

Она вспомнила Темпла — раненого и неподвижного на том столе, в его комнатах в «Ангеле». Вспомнила, как ей стискивало грудь, как колотилось сердце, когда она в ужасе думала, что он может не очнуться.

Сантиметр вправо или влево — и Кит убил бы человека, которого она любила.

— Я не стану колебаться, если ты сейчас не уйдешь.

Гнев брата наконец выплеснулся наружу.

— Значит, ты все-таки его шлюха!

Ах, если бы все было так просто… Мара решительно выпрямилась. Она больше не будет никого бояться.

Почувствовав ее решимость, Кит захныкал:

— Ты же тоже совершала ошибки…

— И каждый день расплачиваюсь за них.

— Да, вижу. Своим красивым шелковым платьем. И плащом, отороченным мехом. И золотой маской, — хмыкнул брат. — Какие лишения!

Похоже, он окончательно забыл, что ее ждало. Забыл о наказании, которое она примет за его прегрешения.

— Я расплачиваюсь за свою ошибку каждый день. С той самой минуты, как сбежала. И еще тяжелее стало сейчас. Тебе повезло, что я взяла на себя всю тяжесть вины за наши общие грехи.

— Мне не нужна твоя защита, — буркнул брат.

— Да, верно. Тебе нужны только мои деньги. — Кит промолчал, а Мара добавила: — Мне бы следовало выдать тебя ему. Ты его едва не убил.

— Жаль, что не получилось.

Она невольно вздохнула.

— Но за что? Он ведь не сделал нам ничего плохого. Именно он оказался невинной жертвой. Причем единственной.

— Невинной?! — Кит начал брызгать слюной. — Да он тебя погубил!

— Это мы его погубили! — закричала Мара.

— Он это заслужил! — Голос Кита сорвался на визг. — А его дружки отняли у меня все до последнего пенни!

Мара снова вздохнула. Двадцать шесть лет — и до сих пор ребенок.

— А заодно ты просадил и все мои деньги, братец. Ведь они не заставляли тебя делать ставки, верно?

— Но и не остановили меня! Они заслуживают то, что получили.

— Нет, не заслуживают. Ни они, ни он.

— Мара, он натравил тебя на меня! На меня! А ведь я все эти годы хранил твою тайну. Но теперь ты выбираешь не меня, а его!

Господь свидетель, это гак. Она предпочла Темпла всему остальному.

Но это не значит, что она может его получить.

И в эту минуту ей вдруг стало жалко Кита. Как жаль, что он вел такую жизнь… Жаль, что они с братом не смогли защитить друг друга. И поддержать… Она оплакивала его, того смеющегося ласкового мальчика, которым он когда-то был. Того, что раздобыл для нее пинту свиной крови и отправил горничных через все Уайфон-Эбби, чтобы те успели увидеть ее наедине с Темплом до того, как она изобразит, что ее обесчестили. И в итоге она погубила человека, совсем этого не заслуживавшего…

Мара задрожала и провела руками в шелковых перчатках по плечам. Но не смогла отогнать холод, возможно, потому, что холод шел изнутри. И тогда, сокрушенная печалью, она открыла ридикюль и вытащила из него свои последние деньги, остатки сбережений, на которые надеялась добраться до Йоркшира и начать все заново.

Мара протянула монеты брату.

— Держи. Этого хватит, чтобы уехать из Британии. — Он презрительно фыркнул, увидев, что денег мало, и Мара возненавидела его еще сильнее. — Тебя никто не заставляет их брать.

Кит долго молчал, затем спросил:

— Значит, все?

Мара проглотила слезы. Ох как же она устала от своей жизни, от необходимости все время бежать, все время скрываться. От того, что была вынуждена жить в тени своего прошлого. В глубине души она надеялась, что этими деньгами сможет купить себе свободу. Кит уедет, и у нее появится шанс на что-нибудь другое. На большее.

Но Темпла.

— Да, все, — ответила она.

Брат растворился в темноте, ушел туда, откуда появился. И возникло чувство вины, но не из-за Кита и не из-за его будущего. Она дала ему деньги и подарила возможность начать новую жизнь. Но, сделав это, лишила Темпла шанса покарать его. И почему-то это было хуже всего прочего.

Она его предала!

Да, это казалось именно предательством — несмотря ни на что. А ведь ей вроде бы следовало ненавидеть Темпла и желать ему самого плохого за то, что превратил месть в главное дело своей жизни. Но почему-то при этом он относился к ней с такой добротой, какой она не видела ни от кого другого.

Еще долго после ухода брата Мара сидела на низкой деревянной скамье, чувствуя себя ужасно одинокой и несчастной. Сегодня она потеряла брата, а также приют и ту жизнь, которую создала для себя. Маргарет Макинтайр присоединится к Маре Лоув. И теперь обе изгнаны отовсюду.

Но все это не имело никакого значения. Сейчас она могла думать только об одном — сегодня ночью она потеряет Темпла.

Она вернет ему ту жизнь, для которой он родился. Вернет ему жизнь, которую он всегда хотел. О которой мечтал и по которой тосковал долгие двенадцать лет.

Да, она потеряет его, но с этим придется смириться.

Она прекрасна!

Темпл стоял в темноте, глядя на Мару, сидевшую на низкой скамье, вырезанной из ствола дерева. И выглядела она при этом так, словно потеряла лучшего друга.

Что ж, возможно, так оно и было.

Ведь отдав Кристоферу Лоуву жалкие монетки, извлеченные из ридикюля, и отправив его прочь из Англии, она потеряла любимого брата — единственного человека, знавшего всю ее историю. Дабы узнать эту историю, он, Темпл, готов был до основания разрушить весь Лондон.

Ему бы следовало ее ненавидеть. Прийти в бешенство! Ведь она помогла Лоуву бежать, отправила из Англии вместо того, чтобы выдать ему. Ее брат пытался его убить!

И все-таки, глядя на Мару, замерзшую и одинокую в саду Лейтонов, Темпл не мог ее ненавидеть. Не мог, потому что понимал ее, видел ее душу. Сидевшая в одиночестве, оцепеневшая и неподвижная, она, казалось, погрузилась в прошлое, думала о той памятной ночи, полностью изменившей и ее жизнь, и его…

Она считала, что заслуживала печали и одиночества. Думала, что сама навлекла на себя все это.

И точно так же думал про себя и он.

Господи, он не просто понимает ее. Он ее любит.

Эта мысль явилась как удар, неожиданный и сокрушающий. Да, он ее любил.

Всю ее — и ту девочку, что погубила его и одновременно сделала свободным, и женщину, что сидела сейчас перед ним. Она, Мара Лоув, — это все, чего он хотел в жизни.

Все прошедшие годы он воображал ту жизнь, которую мог бы вести. Иметь аристократическую жену и детей — наследников… Все эти годы он тосковал по такой жизни и даже не догадывался, что настоящее его счастье — с этой женщиной, только с ней ему хотелось связать свою жизнь.

Он бы избавил ее от отца. Любил бы ее сильнее, чем он, с большей страстью. Он бы ее оберегал и терпеливо ждал.

Конечно, он понимал, что это выглядело бы неправильно и даже возмутительно. Но он все равно дождался бы того дня, когда отец умрет, и взял бы ее в жены.

И он показал бы ей жизнь, какую она заслуживала. Какую они оба заслуживали.

Мара вздохнула в темноте, и герцог услышал в этом вздохе печаль. Услышал глубокое и мучительное сожаление. Жалела ли она, что не ушла вместе с братом, что не воспользовалась шансом сбежать, пока он, Темпл, ее не погубил?

Погубить ее. Почему-то эта цель… словно затерялась во тьме.

Он ждал слишком долго. Учился узнавать ее. Понимать. Видеть.

И сейчас хотел только одного — увезти ее к себе домой и там заниматься с ней любовью до тех пор, пока оба они не забудут прошлое. Пока не начнут думать только о будущем. Пока она не станет доверять ему настолько, что поделится всеми своими мыслями, всеми тайнами.

Пока не станет принадлежать ему.

Настало время начать все сначала.

Темпл вышел из темноты на свет.

— Должно быть, вы замерзли.

Она ахнула и осмотрелась. Заметив его, вскочила на ноги.

— И давно вы тут?

— Достаточно давно.

Чтобы увидеть, как ты предала меня.

И понять, что я тебя люблю.

Мара кивнула, обхватив плечи руками. Конечно же, она замерзла. Темпл снял сюртук и протянул ей. Она покачала головой:

— Нет, спасибо.

— Возьмите. Мне надоело смотреть, как вы дрожите от холода.

Она опять покачала головой.

Темпл бросил сюртук на скамью.

— В таком случае пусть лежит тут, никому не нужный.

Он думал, она его так и не возьмет. Но Мара, очевидно, очень замерзла. Да и дурой не была. Она накинула сюртук себе на плечи, и Темпл мысленно улыбнулся, радуясь тому, как она прячется в тепло. В его тепло.

Он хотел навеки окутать ее своим теплом.

Они долго стояли молча. Исходивший от нее аромат лимонов щекотал ноздри, искушал.

— Мне бы хотелось, чтобы вы поскорее приступили, — внезапно произнесла она, нарушив молчание. И в голосе ее прозвучали гнев и досада.

Темпл склонил голову к плечу.

— Приступил… к чему?

— К сбрасыванию масок. Я же здесь ради этого, так?

Разумеется, ради этого. Так было раньше, но теперь…

— Еще не полночь, — ответил он.

Мара негромко хмыкнула.

— Вам наверняка не обязательно придерживаться особого ритуала. Если вы снимете с меня маску раньше, я смогу уйти, а вы займете свое законное положение в обществе. Вы слишком долго этого дожидались.

— Двенадцать лет. — Внимательно глядя на нее, Темпл видел в ее глазах отчаяние. — Еще один час ничего не изменит.

— А если я скажу вам, что для меня этот час значит очень много?

Он пожал плечами.

— Тогда я спрошу, откуда вдруг такое стремление быть разоблаченной.

— Я устала. Устала жить в подвешенном состоянии, ждать, когда решится моя судьба. Устала от того, что мною управляют.

Темпл чуть не засмеялся.

Мысль о том, что Марой можно управлять, — настоящее безумие. Это она им управляла — полностью завладела его мыслями, превратила его жизнь в хаос.

— Значит, я управляю вами?

Она кивнула:

— Да, конечно. Вы приказали за мной следить. Покупаете мне одежду. Вторгаетесь в мою жизнь и в жизнь моих подопечных. Вы заставили меня… — Она осеклась.

— Заставил вас… Продолжайте. — На какой-то миг Темпл поверил, что она признается ему в любви. И понял, что отчаянно этого хотел.

Она промолчала. Разумеется.

Промолчала, потому что не любила его. Он для нее — всего лишь средство к достижению цели. Как и она для него. Точнее — как была в самом начале.

И вспыхнул гнев. Проклятие! Как он это допустил?! Как сумел привязаться к ней? Как забыл про прошлое, про то, что она с ним сделала? Почему ему стало на это наплевать?

Темпл нахмурился и проговорил:

— Я знаю, что он был тут, Мара. — Помолчав немного, герцог спросил: — Вы же не будете это отрицать?

— Нет, не буду.

— Хорошо хоть так…

«Скажи мне правду, — мысленно умолял он. — Хотя бы раз скажи мне то, во что я смогу поверить».

Словно услышав его, она заявила:

— В ту ночь, когда я вас нашла, я пришла к вам из-за Кита.

Темпл с отчаянием посмотрел в небо.

— Я знаю, — ответил он. — За его деньгами.

Мара решительно помотала головой:

— Нет, не в этом смысле… Открывая приют, я решила: назваться Маргарет Макинтайр — самый простой выход. Вдова солдата респектабельна. Это не вызывает никаких вопросов. — Она тихо вздохнула. — Но ни один банк не позволил бы мне открыть собственный счет без мужа.

— На свете много женщин, имеющих доступ к банковским счетам.

Мара криво усмехнулась:

— Только это не те женщины, которые скрывают свое имя. Я не могла рисковать, не хотела расспросов.

И тут Темпла осенило.

— Ваш брат стал вашим банкиром?..

— Да. Он хранил все мои деньги. Первоначальные пожертвования, а также те деньги, которые платили отцы-аристократы, оставлявшие у нас своих внебрачных детей. В общем, абсолютно все.

Темпл с трудом выдохнул. Гнев и досаду как рукой сняло.

— И все это он проиграл?

Мара кивнула.

— Все до последнего пенни.

— А вы отчаянно стремились эти деньги вернуть, да?

— Конечно. Ведь мальчикам они нужны.

Почему она ему сразу все не рассказала?

— И вы думали, я позволю им голодать?

— Но я же вас не знала… — Она замялась. — Я боялась, вы очень рассердитесь.

Мысленно выругавшись, Темпл заметался между деревьями. Черт возьми, конечно, она была права. Но его это все равно сильно задело.

— Мара, я же не монстр!

— Но я-то этого не знала… — Она вздохнула.

Темпл остановился и повернулся к ней лицом.

— Даже вы считали меня герцогом-убийцей! Даже вы!.. — Проклятие, ведь она должна была его знать! Должна была понимать его лучше, чем кто-либо. Она-то знала, что он не убийца! Но все равно в нем сомневалась. Ему хотелось взреветь от досады.

Шагнув к нему, Мара тихо сказала:

— Нет, Темпл, ошибаетесь.

Опять ложь? Но он все же не сдержался и спросил:

— Тогда почему?

Она развела руками.

— Вы же говорили, что ничто из сказанного мной…

Он тотчас же вспомнил эти свои слова.

— Да-да, я сказал, что ничто из сказанного вами не заставит меня простить вас, так?

Мара кивнула:

— Да, так. И я вам поверила.

Он шумно выдохнул и пробормотал:

— Тогда я тоже в это верил.

— Кроме того, — продолжала она, — в глубине души я почти не сомневалась, что обязана расплачиваться за грехи брата. Я втянула его во все это точно так же, как втянула вас. А потом бросила вас обоих той ночью. Отец наверняка жестоко наказал его, Лондон наказал вас. — Мара почти шепотом добавила: — Похоже, моим ошибкам нет конца.

Темпл долго молчал. Потом вдруг заявил:

— Какая невероятная чушь!

Мара в растерянности пробормотала:

— Вы… о чем?

— О том, что вы спасали не брата, а себя. Мальчик сделал свой собственный выбор.

— Но мой отец…

— Ваш отец — редкостный, мерзавец. Не будь он уже мертв, я бы с огромным удовольствием прикончил его. И он не Господь Бог. Он не слепил вашего брага из глины, не вдохнул в него жизнь. Грехи вашего брата принадлежат ему, только ему. — Темпл вздохнул и почти шепотом добавил: — А мои грехи — только мои.

Мара решительно покачала головой:

— Нет-нет, все не так. Если бы я не опоила вас, если бы вовремя вернулась…

— Вы тоже не Господь Бог. Вы просто женщина. А я просто мужчина. И если уж начистоту… Все это мы устроили вместе. И оба виноваты.

В темноте ее глаза влажно блестели, и Темплу захотелось обнять ее. Прикоснуться к ней. Отвезти к себе домой и сделать своей.

Но ничего этого он не сделал. Лишь сказал:

— Я очень хочу, чтобы все закончилось.

Мара кивнула:

— Я тоже. И это вполне возможно. Время настало.

Она имела в виду срывание масок. Что ж, возможно, время и впрямь настало. Господь свидетель, он ждал слишком долго, чтобы вернуть себе свою жизнь — ту, которую ему обещали. Ту, которую он так любил и по которой мучительно тосковал.

Но сейчас он смотрел на Мару и понимал: все это исчезло, стало чем-то второстепенным, незначительным, ненужным. Теперь ему нужна была только она, эта женщина, завладевшая им каким-то невероятным, непостижимым образом.

Темпл поднял руку и ласково коснулся ее щеки. Она потянулась к его ладони, и он большим пальцем провел по ее губам.

А затем… С ним вдруг что-то произошло. Он прошептал ее имя, в темноте оно прозвучало как молитва, и добавил:

— Нет, не могу…

На глаза Мары навернулись слезы, выдававшие ее растерянность, и она спросила:

— Почему?

«Потому что я люблю тебя».

Темпл со вздохом ответил:

— Потому что понял: мысль о мести перестала мне нравиться. Я не хочу причинять вам боль.

Мара затихла на мгновение. А затем снова потянулась к его ладони. Но Темпл тут же убрал руку, сунув ее в карман. И вытащил банковский чек — тот самый, что собирался отдать Маре после того, как сорвет с нее маску. Тот, что вдруг решил отдать ей прямо сейчас. Тот, что освободит их обоих от этого странного и мучительного… союза?

Темпл протянул ей чек.

Мара наморщила лоб, взяла у него бумагу и попыталась прочитать.

— Что это?

— Долг вашего брата. Свободный от всего.

Она покачала головой:

— Нет, мы так не договаривались!

— Тем не менее я вам его отдаю.

Она посмотрела ему прямо в глаза. В ее же глазах была грусть… и что-то еще. То, чего он никак не ожидал увидеть. Гордость!

Мара снова покачала головой и повторила:

— Нет.

— Возьмите его, — настаивал Темпл. — Он ваш.

— Нет! Нет! Нет! — Мара аккуратно сложила чек — и разорвала его пополам. А потом еще раз и еще.

«Какого черта?! — мысленно воскликнула она. — Ведь эти деньги могут спасти приют дюжину раз! Сотню!»

И тем не менее Мара продолжала рвать чек. Когда же от него остались лишь мелкие клочки, она бросила их на заснеженную землю. И крохотные белые квадратики медленно спланировали на бальные штиблеты герцога.

— Мара, зачем вы это сделали?

Она печально улыбнулась:

— Разве вы не понимаете? Я больше ничего у вас не возьму.

Его сердце колотилось все сильнее. Он потянулся к ней, мечтая заключить ее в объятия. Мечтая любить ее так, как она того заслуживала. Как они оба заслуживали.

Позволив ему обнять ее, Мара прильнула к его губам в долгом страстном поцелуе, от которого у него перехватило дыхание. Темпла захлестнуло желание; ему хотелось подхватить ее на руки и унести отсюда, и он мысленно проклинал больную руку, лишившую его возможности сделать это.

Он притянул Мару ближе к себе, наслаждаясь ощущением ее губ и исходившим от нее ароматом лимона, окутавшим их обоих, наслаждаясь обещанием ее пальцев, запутавшихся у него в волосах.

Он целовал ее так, что она то и дело стонала. Когда же он отпустил ее, она с удивлением на лице потрогала кончиками пальцев свои губы, словно ее никто никогда так не целовал.

Словно она до сих пор не знала, что теперь он будет целовать ее так вечно.

Темпл снова потянулся к ней. Ее имя сорвалось с его губ, и ему захотелось рассказать ей, как он будет теперь ее целовать.

Но Мара вдруг отступила на шаг и сказала:

— Нет.

Но он ждал двенадцать лет и не хотел ждать дольше.

— Поехали ко мне. — Темпл вновь протянул к ней руки; он страстно ее желал. — Нам пора поговорить. — Пора было не только поговорить. Разговорами он уже сыт по горло!

Мара отошла еще дальше, не позволяя ему прикоснуться к ней, и покачала головой:

— Нет.

Он услышал решимость в ее голосе. И это ему совсем не понравилось.

— Мара, послушай…

Но она уже повернулась в другую сторону.

— Нет, — услышал он шепот из тьмы, в которой она растворилась во второй раз за этот вечер. Растворилась, оставив его одного в мучительной тоске.

Глава 17

— Похоже, ты где-то потерял сюртук.

Не обращая внимания на незваного собеседника, Темпл осушил третий бокал шампанского и поменял его на полный, стоявший на подносе у проходившего мимо официанта. Затем начал рассматривать толпы гостей и танцующие в бальном зале пары — их возбуждение все усиливалось по мере того, как шло время, а вино лилось рекой.

— Кроме того, похоже, ты где-то потерял и свою спутницу, — продолжал Чейз.

Темпл опять приложился к шампанскому и пробурчал:

— Я знаю, что тебя здесь нет.

— Ошибаешься. Я вовсе не галлюцинация.

— Я уже сказал тебе: держись подальше от моих дел.

Глаза Чейза под маской-домино, такой же, как у Темпла, широко распахнулись.

— Меня пригласили.

— Раньше приглашения не мешали тебе избегать приемов, подобных этому. Какого дьявола ты делаешь тут сегодня?

— Не могу же я пропустить твою коронацию.

Темпл отвернулся, снова оглядывая зал.

— Если тебя увидят рядом со мной, возникнут вопросы.

Чейз пожал плечами.

— Мы ведь в масках… Кроме того, через какие-то несколько минут твоя история перестанет быть скандальной. Сегодня та самая ночь, верно? Возвращение герцога Ламонта.

Предполагалось, что так и будет. Но каким-то образом все пошло совсем по-другому, и он оказался в саду, наедине с той женщиной, на которую в течение двенадцати лет был направлен его гнев… И он вдруг понял, что больше не желает отмщения.

Впрочем, понял он не только это. Глядя на Мару, он видел уже не ту женщину, что когда-то вызывала его гнев. На ее месте он видел совершенно другую. Ту, которую полюбил. Полюбил настолько, что даже не разозлился, когда она отпустила своего брата, снабдив его деньгами. И его волновало сейчас только одно — то, что она тоже ушла.

Но он должен был вернуть ее обратно. Во что бы то ни стало.

Темпл покосился на Чейза:

— Я же сказал: оставь меня в покое.

— Как драматично… — отозвался босс. Голос его сочился сарказмом. — Видишь ли, ты не можешь избегать меня вечно.

— Я попытаюсь.

— А если я извинюсь, это поможет?

Извинения от такого человека?.. Весьма необычно.

— А что, у тебя есть намерение извиниться?

Чейз помолчал.

— Говорю прямо: мне твой план не нравится.

— Меня это не особенно интересует.

Послышался вздох.

— Ну хорошо. Приношу свои извинения.

— За что именно?

Босс снова помолчал.

— Ты ведешь себя как настоящий осел, Темпл.

— Это мое право.

— Ох, наверное, мне следовало сказать тебе, что она жива и что она в Лондоне.

— Чертовски точно. Да, следовало. Знай я… — Темпл замолчал. Если бы он знал, то давно уже до нее добрался бы. Отыскал бы ее гораздо раньше. И все могло сложиться по-другому.

Только как?

— Знай я… всей этой путаницы можно было бы избежать.

— Если бы ты знал, все запуталось бы еще больше.

Темпл хмуро взглянул на босса.

— Мне казалось, ты извиняешься.

Чейз ухмыльнулся.

— Я еще только учусь этому. — Ухмылка тут же исчезла. — Так что с девушкой?

Темпл предполагал, что Мара сейчас находилась на полпути к приюту, желая побыстрее сообщить подруге о своем освобождении. И что еще хуже, он понимал, что у него больше нет оснований видеться с ней. Но ведь от этого не должно быть так больно…

— Я ее отпустил.

В глазах босса не было удивления.

— Понятно. Уэст наверняка расстроится.

Темпл совсем забыл про газетчика. Он забыл обо всем на свете, как только она посмотрела на него своими прекрасными зелено-голубыми глазами и призналась, что только страх заставил ее устроить все то представление.

— Никто не заслуживает такого унижения.

В особенности Мара.

— Так-так… Значит, герцог-убийца остается.

Темпл прожил в тени этого прозвища двенадцать лет и доказал, что он сильнее и могущественнее любого в Лондоне. К тому же он сколотил огромное состояние, к которому почти не прикасался. И наверное, теперь, зная, что она жива, он мог не считать себя убийцей.

Да, она жива!

Ей следовало в ту ночь просто прийти к нему и рассказать всю правду он бы ей помог. Спас бы ее. Сделал бы своей.

Эта мысль мучила его наравне с образами, возникавшими перед его мысленным взором. Мара в его объятиях… Мара в его постели… Мара сидит у него за столом. Куча ребятишек с золотисто-каштановыми волосами и зелено-голубыми глазами… О Господи!

Темпл провел ладонью по волосам, пытаясь избавиться от безумных мыслей. Невозможных мыслей.

Посмотрев в глаза боссу, он заявил:

— Герцог-убийца остается.

Последовал едва заметный кивок. И взгляд босса тотчас переместился куда-то в сторону, словно он увидел что-то интересное в бальном зале.

— Остается ли?..

Темпл повернулся и проследил за взглядом друга.

Она не ушла! Стояла в дальнем конце бального зала, на верхней площадке лестницы, ведущей вниз, к гостям. Стояла высокая и красивая, в ошеломительном платье. И держала в руках его сюртук. Несколько локонов выбились из ее прически и теперь красиво обрамляли бледное лицо. Ему сразу захотелось взять ее лицо в ладони. Захотелось прикоснуться губами к ее губам. Но прежде всего…

Темпл сделал шаг в ее сторону и пробормотал:

— Какого дьявола?.. Что она тут делает?

Чейз поднял руку, останавливая его:

— Погоди. Она великолепна!

Да, это так. И не просто великолепна.

Она принадлежит ему.

Темпл обернулся к боссу:

— Твоя работа?

— Клянусь, это не я. Она сама..! — Чейз снова посмотрел на Мару, и на губах его заиграла улыбка. — Честное слово, жаль, что я не имею к этому отношения. Она собирается все изменить!

— Я не хочу, чтобы она хоть что-то меняла.

— Не думаю, что ты можешь ей помешать.

Оркестр перестал играть. Взгляд Темпла метнулся к большим часам у стены бального зала. Полночь.

Герцогиня Лейтон поднималась по ступенькам, направляясь к Маре, наверняка собираясь первой снять с себя маску. Мара встретилась с ней на середине лестницы и что-то прошептала ей на ухо. Герцогиня в удивлении отпрянула и, судя по всему, задала какой-то вопрос. Мара ответила, и герцогиня замерла на мгновение, очевидно, ошеломленная. Весь Лондон следил за этим обменом репликами. Наконец хозяйка бала удовлетворенно кивнула и повернулась лицом к толпе с улыбкой на устах.

И Темпл сразу же понял, что сейчас произойдет.

— Полагаю, это самая сильная женщина из всех, кого мне когда-либо доводилось встретить, — с восхищением произнес босс.

— Я сказал ей, что не хочу больше этого. Сказал, что не собираюсь это делать! — воскликнул Темпл.

— Похоже, она не очень хорошо тебя слушала.

Герцог не ответил — был слишком занят; сорвав с себя маску, он проталкивался сквозь толпу, понимая, что Мара слишком далеко от него и он не сможет ее остановить.

— Милорды и леди! — взяв за руку мужа, обратилась герцогиня к стоявшим внизу гостям. — Как вам всем известно, я большая любительница скандалов!

В зале засмеялись, все были заинтригованы таинственными событиями. Темпл же продолжал проталкиваться вперед, отчаянно пытаясь добраться до Мары и остановить ее до того, как она совершит нечто безрассудное.

— И как раз сейчас, — продолжала герцогиня, — меня заверили, что этой ночью здесь будет сделано по-настоящему скандальное заявление! Прежде чем все мы снимем маски… — Она сделала паузу, откровенно наслаждаясь всеобщим возбуждением, и показала на Мару: — Так вот, я представляю вам… гостью, чье имя неизвестно даже мне!

Темпл пытался двигаться быстрее, но казалось, что в зале собрался весь Лондон; и никто не желал хоть чуть-чуть подвинуться, все ожидали обещанного скандала. Он здоровой рукой отодвинул какую-то женщину, не обращая внимания на ее изумленный возглас. Спутник дамы повернулся к нему, пылая негодованием, но Темпл уже двинулся дальше, сопровождаемый шепотками: «Это герцог-убийца…»

Что ж, отлично! Может быть, теперь они уберутся с дороги.

И тут Мара заговорила чистым и звонким голосом:

— Я слишком долго скрывалась от вас! Слишком долго позволяла вам думать, что меня нет в живых! Слишком долго позволяла обвинять невиновного!

Часы начали бить двенадцать, и Темпл попытался продвигаться еще быстрее.

«Не делай этого! — мысленно умолял он Мару. — Не делай этого с собой!»

— Слишком долго я позволяла всем верить, что Уильям Хэрроу, герцог Ламонт, — убийца.

Услышав свое имя и титул из ее уст, услышав, как ахнула толпа и как раздались возгласы изумления, Темпл остановился. А часы продолжали бить.

Мара поднесла руки к маске и развязала ленты. А потом закончила свое заявление:

— Но дело в том, что он не убийца. Потому что я жива и здорова.

«Проклятие! Я не могу до нее добраться».

Тут Мара сняла маску и присела в глубоком реверансе перед герцогиней Лейтон.

— Миледи, простите, что я не представилась. Я Мара Лоув, дочь Маркуса Лоува, сестра Кристофера Лоува. Все считали, что я умерла двенадцать лет назад.

Зачем она это делает?!

В толпе Мара встретила его взгляд. Но разве она не видела его все это время?

— Я не умерла. И никогда не умирала, — сказала она с печалью во взоре. — На самом деле я — главный злодей в этой пьесе.

Воцарилась гробовая тишина. Часы пробили в двенадцатый раз, и тут толпа, словно получив свободу, взорвалась криками. Возбуждение, скандал, настоящее безумие!..

Мара повернулась и побежала к выходу. Темпл понял, что не сможет ее догнать.

А вокруг шумели и гудели. Он слышал обрывки разговоров и восклицаний.

— Она его погубила…

— Как она посмела!..

— Одного из нас!..

— Представляете, погубить одного из нас!..

Вот оно, то самое! То, что он когда-то желал ей. То, чего желал ей глухой ночью на улице около своего дома всего несколько дней назад.

То, чего желал ей до того, как понял, что хочет ее, что любит ее.

— Этот несчастный!..

— Я всегда говорил, что он слишком благороден для подобного поступка…

— О да, и слишком красивый…

— А эта девица!..

— Да просто сам дьявол!

— Она никогда больше не осмелится тут показаться.

Она сама себя погубила. Ради него.

И вот сейчас, получив то, чего вроде бы хотел, услышав ненависть в голосах гостей, Темпл понял, что ненавидит их. И он был готов драться со всем залом. Если придется, он будет драться за Мару и со всей Британией.

Чья-то рука легла ему на плечо.

— Ваша светлость…

Темпл обернулся и увидел незнакомца явно знатного происхождения, с аристократической осанкой.

— Я всегда говорил, что вы этого не делали. Не желаете ли присоединиться к нашей игре? — Джентльмен указал на группку мужчин и кивнул в сторону комнат для карточных игр.

Вот оно!.. То, чего он добивался!

Полное оправдание!

Все вышло так, как она обещала. Словно этих двенадцати лет и не было.

Да, герцога-убийцы больше не существовало.

Но ее здесь нет. И поэтому все остальное не имело значения.

Он отвернулся от своего титула. От своего прошлого. От того единственного, чего прежде желал. И отправился вслед за тем единственным, чего по-настоящему хотел.

Следовало убежать сразу же! И где-нибудь скрыться.

Он застрял в бальном зале вместе со всем Лондоном, питавшим надежду вновь с ним сблизиться, и она легко ускользнула бы от него. И она должна была это сделать, однако…

Мара не могла смириться с мыслью о том, что никогда больше с ним не увидится. Поэтому она стояла в густой тени возле его дома, сливаясь с темнотой и обещая себе, что только взглянет. Что даже не подойдет к нему, что покинет его, вернувшего себе свое доброе имя.

Она отдала ему все, что могла. И полюбила его. «Что ж, этого плюс одного-единственного взгляда на него будет вполне достаточно», — тщетно убеждала себя Мара.

Его карета с головокружительной скоростью грохотала по блестящим булыжникам мостовой. Он выпрыгнул из нее, не дожидаясь, пока она остановится, и закричал кучеру:

— Гони в «Ангела»! Расскажи им, что произошло. И разыщите ее!

Карета умчалась прежде, чем герцог успел войти в дом.

Мара затаила дыхание, твердо решив, что не произнесет ни слова. Она просто упивалась — его ростом, шириной его плеч, его осанкой…

Тут он вытащил из кармана ключ и отпер дверь. Но Темпл не вошел внутрь. Постоял немного, словно о чем-то размышляя. Затем вдруг обернулся и стал вглядываться в темноту. Темпл не мог ее видеть, но все-таки каким-то образом понял, что она здесь — в этом не было сомнений.

Он сошел на мостовую и громко сказал:

— Выходи!

Мара не могла ему отказать. Да и не хотела. Она вышла в круг света.

Темпл с облегчением вздохнул:

— Мара, так ты…

Она помотала головой:

— Нет, я не собиралась приходить. Не должна была…

Он пошел к ней.

— Зачем ты это сделала?

«Чтобы вернуть тебе прежнюю жизнь. Все то, чего ты хотел».

Эти слова показались ей отвратительными, хотя были правдой. Они представляли ее совсем не такой, какой она была на самом деле. Поэтому она уже вслух добавила:

— Время настало.

А он уже стоял перед ней — высокий, широкоплечий, красивый. Поднял здоровую руку к ее лицу и погладил пальцами щеку.

— Войди в дом, — прошептал он.

От такого искушения она отказаться не смогла.

Когда дверь за ними закрылась и Мара уже подошла к подножию лестницы, Темпл проговорил:

— В последний свой визит сюда ты меня опоила.

То было целую жизнь назад. Тогда она думала, что сможет заключить это нелепое соглашение без каких-либо последствий. Думала, что сможет провести рядом с ним какое-то время и не узнать его по-настоящему. Не думала, что полюбит его.

— В последний мой визит сюда вы меня напугали.

Он начал подниматься по лестнице в библиотеку, где она когда-то оставила его без сознания.

— Сейчас ты тоже напугана?

— Да.

— Поскольку настойки опия у меня с собой нет, не думаю, что это имеет значение.

Темпл остановился. Повернулся и посмотрел на нее сверху вниз.

— Имеет.

— Вы хотите, чтобы я была напугана?

— Нет.

Это «нет» прозвучало так искренне, что она не смогла удержаться и стала подниматься вслед за ним, словно он тянул ее на веревке. Но Темпл не остановился у библиотеки и пошел еще выше, в темноту. Мара колебалась, внезапно остро осознав, что если последует за ним… О, тогда могло случиться все, что угодно.

А затем она не менее остро осознала, что ей все равно. Более того, ей даже хотелось, чтобы случилось это «что угодно».

Но как этому человеку удалось так быстро овладеть всеми ее помыслами? Когда она перестала считать его врагом и начала считать… кем-то еще более опасным?

Когда она успела полюбить его?

Она не смогла остановиться и пошла за ним в темноту. К неизведанному. Наверху он зажег свечу и направился к массивной двери красного дерева.

Но ей все-таки нужно хоть что-то сказать…

— Думаю, мне стоит поговорить с вашим газетчиком, — начала Мара. — Надо рассказать ему эту историю с начала и до конца, как мы договаривались. А потом, когда все ваши надуманные грехи будут отпущены, пусть оставит вас в покое. Собственно говоря, — продолжала лепетать она, — на самом деле я должна уйти прямо сейчас. Мне тут не место и…

Герцог взялся за ручку двери и обернулся к ней. Золотистый отблеск свечи осветил его лицо.

— Ты никуда не уйдешь, пока мы не поговорим.

Он отворил дверь и пропустил Мару вперед. Она вошла в комнату — и замерла, ошеломленная.

— Это же спальня…

Темпл поставил свечу на столик.

— Да, верно.

И какая потрясающая комната — чисто мужская, с тяжелой дубовой мебелью, с темной обшивкой стен, с книгами повсюду — они валялись на столах, а также в кресле у камина. И стопками лежали возле столбиков кровати…

Массивной кровати.

— Это ваша спальня. — Мара констатировала очевидное.

— Да.

Разумеется, у него и должна быть такая массивная кровать, чтобы он на ней умещался. Но эта могла посоперничать с «Большой кроватью из Уэйра»[3]. Мара не могла отвести от нее глаз, от ее огромных деревянных столбиков, и паутины планок, превращавших чисто мужское дубовое изголовье в прекрасное произведение искусства, и от роскошного покрывала, сулившего райское наслаждение, хотя наверняка было соткано в аду.

— Мы будем разговаривать здесь? — пискнула Мара.

— Да.

Что ж, она справится. Она ведь жила сама по себе целых двенадцать лет. И сталкивалась с куда более пугающими ситуациями, чем эта. Но Мара сомневалась, что ей когда-либо приходилось сталкиваться с таким искушением…

Она повернулась к Темплу.

— Но почему здесь?

Он уже подходил к ней, но лицо его оставалось в тени. Сердце Мары лихорадочно колотилось. Возможно, ей все-таки стоило бояться… Но нет, она не испугалась! В его движениях не было угрозы. Только обещание.

— Почему?.. Все очень просто. Когда мы закончим разговор, я займусь с тобой любовью.

Столь откровенные слова выбили у нее почву из-под ног. Сердце же загрохотало в груди так громко, что она не сомневалась: Темпл тоже слышал этот грохот.

— Да?.. — пискнула Мара.

Он кивнул с серьезнейшим видом:

— Да.

Боже милостивый! И как прикажете женщине соображать, после того как она услышала такое?

А герцог между тем продолжал:

— А потом я намерен на тебе жениться.

Нет, она определенно не ослышалась.

— Но вы не можете…

Это невозможно! Она обесчещена, а он герцог! Герцоги не женятся на героинях скандальных историй.

— Могу.

Мара шумно выдохнула.

— Но почему?..

— Потому что хочу — Он подошел к камину, чтобы разжечь огонь. — И потому что знаю: ты тоже этого хочешь.

Он сошел с ума!

Тут Темпл присел на корточки около камина, и оранжевое пламя высветило его силуэт. Прометей, прокравшийся на Олимп, чтобы украсть у богов огонь. Он был сейчас великолепен!

Выпрямившись, герцог высвободил больную руку из перевязи, сел в огромное кресло и протянул Маре здоровую руку:

— Иди сюда.

Эти слова вроде бы обозначали приказание, но прозвучали как просьба.

Она могла и отказаться, но поняла, что отказываться не хочет.

Мара подошла к креслу, заваленному книгами, собираясь убрать их и освободить место для себя. Но Темпл перехватил ее руку.

— Не туда. Сюда.

Он имеет в виду — сесть в его кресло? Сесть к нему на колени?

— Я не могу… — пробормотала Мара.

В отсветах пламени ослепительно блеснули его зубы.

— Я никому не расскажу.

Ей отчаянно хотелось присоединиться к нему, но Мара не смела, потому что понимала: оказавшись у него на коленях, прикоснувшись к нему, она уже не сможет устоять.

Она замерла в растерянности.

— Я думала, вы на меня рассердились…

— О да. Весьма. Даже очень.

— Но почему? Я сделала то, чего вы хотели. Возвратила вам ваше доброе имя.

Он долго смотрел на нее. И казалось, его черные глаза видели ее насквозь.

— Послушай-ка, Мара… — Он повернул ее руку ладонью кверху, провел пальцами по шелку перчатки, и Мару обдало жаром; ей показалось, что на ней вообще нет одежды и что оба они — обнаженные. — Мара, а что, если бы на нас не падали тени прошлого? Что, если бы мы не были герцогом-убийцей и Марой Лоув?

— Не называйте себя так! — вспылила она.

Он привлек ее поближе к себе.

— Полагаю, теперь у меня нет на это права. Ты уничтожила мою репутацию.

Мара замерла.

— Я думала, вы хотите ее уничтожить. Репутацию герцога-убийцы…

Темпл раздвинул колени, поставив Мару между ними. И посмотрел на нее снизу вверх серьезными черными глазами, обещавшими, казалось, все, о чем она когда-либо мечтала.

— Я раньше тоже так думал.

Ее охватило замешательство.

— Так чего же вы хотите?

Он обнял ее здоровой рукой и уткнулся лицом в ее юбки. Затем провел ладонями по ее ногам, сразу запылавшим от его прикосновений. Мара не удержалась и запустила пальцы ему в волосы, злясь на перчатки, мешавшие ей прикоснуться к нему по-настоящему. А он обнял ее за бедра и прошептал:

— Ты отказалась от многого. Слишком многого лишилась.

Мара покачала головой:

— Нет, я просто восстановила справедливость. На вас не было вины.

Он засмеялся в шелк ее платья. И от его теплого дыхания вверх побежали искорки наслаждения.

— Мара, меня нельзя назвать невиновным. То, что я вытворял…

— Вы все это вытворяли из-за того, что я сделала с вами, — перебила она, наслаждаясь его прикосновениями.

— Ошибаешься, — заявил Темпл. — И вообще хватит врать. Я все это время врал за нас обоих. Но теперь — довольно! Однако ты должна знать, что на моей совести множество грехов.

Она решительно покачала головой:

— Нет-нет, просто вы были…

— Я был титулованным самонадеянным ослом. Той ночью, когда мы встретились в первый раз.

Мара вспомнила его в ту ночь. Свежее юное лицо, лукавая улыбка…

— Но почему?..

— Потому что я пошел за тобой в твою спальню. Уверяю тебя, мне даже в голову не приходило, что это может закончиться любовью.

Мара улыбнулась:

— Уверяю вас, ваша светлость, что я тоже ни о чем таком не думала.

— Я был с тобой груб?

Она покачала головой:

— Нет.

Не глядя ей в глаза, он спросил:

— А ты сказала бы мне, поведи я себя грубо?

Она провела ладонями по его щекам и приподняла его лицо к себе.

— Мне кажется, мало кто из мужчин обеспокоился бы такими вещами. — Мара тихо вздохнула. — Да, мало кого это заботило бы. К тому же в ту ночь вы не только потеряли сознание, но вас еще и обвинили в убийстве, которого вы не совершали. В убийстве, которого не было.

Герцог какое-то время молчал, словно обдумывая сказанное Марой. Наконец произнес:

— Я счастлив, что убийства не было.

Он снова потянул ее на себя, и она плюхнулась к нему на колени, прямо в его объятия. Ей следовало бы запротестовать, но, кажется, они оба потеряли голову, и Мара внезапно поняла, что ей все равно. Его руки обнимали ее, и у нее невольно вырвалось:

— Я все же не понимаю… Почему вы отказались от мести?

Одна его рука скользнула к ее волосам. Пальцы начали неторопливо вытаскивать шпильки из прически; густейшая масса волос словно стремилась вырваться из оков.

— А я не понимаю, почему ты все-таки пошла на этот шаг.

Его рука так восхитительно скользила в ее волосах… А от его пальцев во все стороны расходились волны наслаждения. Распущенные волосы наконец упали ей на плечи.

Возможно, именно эти его ласки подтолкнули Мару сказать правду:

— Вы освободили меня, но это не было настоящей свободой.

Его рука замерла. Темпл обдумывал ее слова. Затем возобновил поглаживания.

— Настоящая свобода? Что это значит?

Мара закрыла глаза, полностью отдаваясь ласкам. И на сей раз сказала полуправду:

— Я оставалась скованной своими поступками. Тем, что сделала с вами. — Она замолчала, но он продолжал ее ласкать, словно выманивая продолжение. — И не только двенадцать лет назад, но еще и в ту ночь, когда Кит напал на вас на ринге. И сегодня… — Она выдохнула, внутренне съежившись от чувства вины за то, что натворила сегодня вечером. — Ведь сегодня вечером я вас предала, а вы… вы меня отпустили.

«И я люблю тебя. Я могла дать тебе то единственное, чего ты по-настоящему хотел».

Этого Мара вслух не сказала. Не смогла. Боялась того, что за этим последует.

Испугалась, что он засмеется.

Испугалась, что не засмеется.

Она открыла глаза и увидела, что Темпл смотрит на нее пылающим взглядом.

— Вы слишком много обо мне думаете, — вырвалось у нее.

— А когда в последний раз о тебе кто-то думал? — Он скользнул пальцами по ее шее, затем по плечам. — Когда в последний раз о тебе кто-то заботился? Ты это кому-нибудь разрешала? — Темпл словно убаюкивал ее едва ощутимыми прикосновениями, едва слышным голосом, теплым дыханием…

Мара отрицательно покачала головой:

— Нет, никогда и никому.

— Ты вообще хоть кому-нибудь доверяла?

«Я бы никогда не позволил ему тебя обидеть».

Она вспомнила эти его слова, едва не уничтожившие ее на балу. Выходит, даже тогда, двенадцать лет назад, не зная о ней вообще ничего, он бы все-таки защищал ее. Эта мысль оказалась особенно приятной.

Мара покачала головой:

— Не могу вспомнить.

Он вздохнул и поцеловал в лоб. Затем в щеку, в шею и в уголок рта. Мара склонилась к нему, желая поцеловать его по-настоящему. Желая укрыться от переполнявших ее мыслей. Желая укрыться от него.

В нем.

А он вдруг проговорил:

— Как-то ты спросила меня, почему я выбрал имя Темпл. Хочешь это узнать?

Мара замерла, не зная точно, хочет ли она что-либо об этом услышать. Наконец кивнула:

— Да.

— Я там спал в ту ночь, когда приехал в Лондон. То есть после того, как меня изгнали…

Она наморщила лоб.

— Не понимаю… Вы что, спали в церкви?

Герцог покачал головой:

— Нет, я спал под Темпл-баром[4].

Мара знала этот памятник, находившийся в нескольких кварталах отсюда, на восточной границе города. И она живо представила там юношу с ясным лицом, того, кто отнесся к ней с такой добротой. Одинокого и несчастного.

— А вы тогда… — Она пыталась найти слова, которыми можно было бы закончить фразу, не оскорбляя его.

Его губы дернулись в безрадостной улыбке.

— О чем бы ты ни подумала, ответ будет скорее всего «да».

Просто чудо, что он может на нее смотреть.

Просто чудо, что он может находиться рядом с ней.

Она его не заслуживает.

— А что случилось после той первой ночи? — спросила она.

— Настала вторая, а за ней — третья, — ответил он, здоровой рукой старательно расстегивая пуговки на ее перчатке, снимая ее так же искусно, как надевал. — А потом я научился сам пробивать себе путь.

Он стянул шелк с ее пальцев, и она тотчас же положила ладонь ему на руку, чувствуя, как бугрятся его мышцы.

— Вы научились драться?

Он кивнул и занялся второй перчаткой.

— Я был крупным. И сильным. Все, что мне требовалось, — это забыть о правилах бокса, которым меня научили в школе.

Мара невольно вздохнула. Чтобы выжить, ей тоже пришлось забыть обо всех правилах, выученных когда-то.

— Со мной произошло примерно то же самое, — пробормотала она.

Вторая перчатка соскользнула с руки, и Темпл вновь заговорил:

— Я тогда был ужасно зол, и правила джентльменов меня больше не устраивали. Я два года дрался на улицах, соглашаясь на любой бой за деньги. — Он помолчал и с улыбкой добавил: — А также на множество других драк — бесплатных.

— А как вы попали в «Ангел»?

Он наморщил лоб.

— Ну… мы с Борном дружили еще со школы. И он, проиграв все, что тогда имел, понял, что исчерпал свою удачу. Поэтому мы с ним решили создать альянс. Он играл в кости, а я следил за тем, чтобы проигравшие платили. — Мара удивилась такому повороту событий, Темпл с усмешкой сказал: — Вот видишь? В конечном итоге — никакого благородства.

— А что было потом? — спросила она, стремясь узнать до конца.

— Как-то ночью мы зашли слишком далеко. Вели себя слишком уж нагло. И оказались зажатыми в весьма неприятный угол недовольной компанией.

Мара вполне это представляла.

— Сколько их было?

Он пожал здоровым плечом, и его рука скользнула по ее бедру.

— Дюжина. Может, больше.

— И все против вас?! — изумилась Мара.

— Да, против нас с Борном.

Она покачала головой:

— Но это… невозможно.

Он улыбнулся:

— Так мало веры в меня?

Она улыбнулась ему в ответ:

— Что, я ошибаюсь?

— Нет, ты не ошиблась.

— Так кто же вас спас?

— Чейз.

Таинственный Чейз!

— Он был там?

— Да, в определенном смысле. В общем, мы дрались целую вечность, а к ним все подходили и подходили новые, и я тогда решил, что нам конец. — Темпл показал на шрам в углу глаза. — Я уже почти ничего не видел, кровь заливала глаз. — Мара вздрогнула, и он тут же пробормотал: — Прости, мне не следовало…

— Нет, продолжайте. — Она поднесла руку к тонкому белому рубцу и погладила его пальцами. А что будет, если она его поцелует? — Мне просто не нравится мысль о том, что вам причиняли боль.

Он с улыбкой перехватил ее руку, поднес к губам и поцеловал кончики пальцев.

— А опоить меня, значит, можно?

Она снова ответила ему улыбкой.

— Ну, если из моих рук — это совсем другое дело.

— Понятно, — кивнул Темпл. И Маре очень понравился смех, прозвучавший в его голосе. — В общем, достаточно сказать, что я подумал: нам конец. И тут подъехала карета, и из нее вывалилась еще группа мужчин. Вот тогда я решил, что нам точно конец. Но эти люди стали драться на нашей стороне. А мне было плевать, на кого они работали, раз уж мы с Борном остались живы.

— Они работали на Чейза?

Темпл кивнул:

— Именно так.

— И тогда вы тоже стали работать на него?

Он покачал головой:

— Не «на него», а «с ним». С самого начала предложение было вполне определенным. У Чейза возникла идея создать казино, которое навсегда изменит игорный мир аристократов. Но для осуществления этой идеи ему требовался боксер. А также игрок. Мы же с Борном как раз и представляли необходимое сочетание.

— Значит, он спас вас.

— Вне всякого сомнения. И он никогда не считал меня убийцей.

— Потому что вы никого не убивали! — воскликнула Мара и поцеловала его в висок.

Темпл прижал ее к себе и крепко обнял. Какое-то время они сидели молча. Наконец Мара чуть отодвинулась и проговорила:

— Я хочу дослушать до конца. Как вы стали непобедимым.

Темпл пожал плечами:

— Наверное, я всегда был склонен к насилию…

Руки Мары, словно сами собой, скользнули по его широкой мускулистой груди — он был сложен просто великолепно.

— Да, насилие было моей целью, — продолжал Темпл.

Мара энергично покачала головой.

— Нет, неправда! — Он был умный, веселый и добрый. И очень красивый. Но ни в коем случае не жестокий.

Темпл взял ее за подбородок и тихо сказал:

— Слушай хорошенько, Мара. Это не ты превратила меня в такого человека. Не будь во мне зерна жестокости, я бы никогда не добился успеха. И «Ангел» — тоже.

Нет, она отказывалась в это верить!

— Когда человеку навязывают какую-то роль, он ее принимает. Тебя вынудили. Обстоятельства тебя заставили. — Мара помолчала. — Я тебя вынудила.

— А кто вынудил тебя? — спросил он, переплетая ее пальцы со своими и прижимая ее руку к своей груди, где она слышала тяжелое биение его сердца. — Кто изгнал тебя из прежней жизни?

Весь разговор к этому и шел. Темпл рассказывал ей свою историю, медленно подводя к этой минуте. И теперь настала ее очередь. Но что она ему расскажет? Наверное, либо расскажет всю правду, либо не расскажет вообще ничего.

Мара надолго задумалась.

С одной стороны, она в полной безопасности.

С другой — ужасно рискует.

Рискует принадлежать ему.

Искушение — вещь греховная… и чудесная.

Она занялась узлом его галстука.

— У тебя есть камердинер?

— Нет.

Мара кивнула:

— Я так и думала.

Он поднял руку и сам развязал узел, обнажив треугольник теплой бронзовой кожи, поросшей черными завитками волос.

Он прекрасен.

Странное слово для описания такого мужчины, как он, — широкоплечего, сильного, идеально сложенного. Многие сказали бы «статный» или «могучий», то есть выбрали бы слово весомое, явно намекающее на мужественность.

Но он был прекрасен. Сплошные шрамы и мускулы, а в душе — мягкость, невольно притягивавшая к нему.

И тут слова полились сами собой.

— Я всегда боялась, с самого раннего детства. Боялась своего отца, потом — твоего. А затем боялась, что меня найдут… Да-да, я узнала о своей ужасной ошибке, о том, что произошло с тобой, после того как я сбежала. И тогда я стала бояться, что меня найдут. — Мара посмотрела на него, прямо в его красивые черные глаза. — Мне бы следовало вернуться сразу же, как только я узнала, что тебя обвинили в убийстве. Но кости уже были брошены, и я не знала, как это изменить.

Темпл криво усмехнулся:

— Я управляю казино и точно знаю: когда кости выпали из руки, обратного хода уже нет.

— Правда, долгие месяцы я не знала, что с тобой случилось. Сразу уехала в Йоркшир, а новости туда если и доходят, то очень отрывочные. Я даже не знала, что герцог-убийца — это ты. Не знала до тех пор, пока…

Он кивнул:

— Пока не стало слишком поздно.

— Разве ты не понимаешь? Поздно не было! И не могло быть. Но я ужасно боялась, что если вернусь… — Она замолчала, собираясь с духом. — Мой отец пришел бы в бешенство. И я ведь по-прежнему оставалась помолвлена с твоим… Я ужасно боялась.

— Ты была совсем юной.

— Я не вернулась и тогда, когда они умерли. — Мысль о возвращении приходила ей в голову. Она даже хотела вернуться. Знала, что это — правильный поступок. Однако же… — Я и тогда боялась.

— Ты самый бесстрашный человек на свете, — сказал Темпл.

Мара покачала головой:

— Ты ошибаешься. Всю свою жизнь я до смерти боялась, что мной будут командовать. Что я потеряю себя. Что стану марионеткой — моего отца, твоего. Кита, твоей!..

Он посмотрел ей в глаза:

— Я не хочу распоряжаться твоей жизнью.

— Почему?

— Потому что мне известно, что такое попасть под чью-то власть. И я не хочу, чтобы ты…

— Стоп, — мягко произнесла Мара. — Не надо быть таким добрым.

— Ты предпочтешь жестокость? Разве я мало проявил ее по отношению к тебе? — Он поерзал и прижал ладонь к ее щеке. — Почему, Мара? Почему сегодня вечером?

Она не стала делать вид, что не понимает. Он спросил, почему она сняла с себя маску перед всем Лондоном. Почему вернулась, хотя он ясно дал ей понять, что в этом нет нужды.

— Потому что испугалась той женщины, в которую превратилась бы, если бы этого не сделала.

Он кивнул.

— А еще почему?

— Потому что боялась, что если снова спрячусь, то рано или поздно меня все равно отыщут.

— А еще? — снова спросил он.

— Потому что устала жить в тени. Погубила я себя сегодня или нет, — зато я смогу жить при свете.

Он поцеловал ее, завладев ее губами в долгой, томительной ласке. Руки же его скользили по ее спине, оставляя жаркий след.

Когда же поцелуй наконец прервался, он прижался лбом к ее лбу и спросил так тихо, что Мара его едва расслышала:

— А почему еще?

Она закрыла глаза, наслаждаясь его близостью, мечтая жить в его объятиях вечно.

— Потому что ты всего этого не заслужил.

Темпл покачал головой:

— Нет, не поэтому.

Мара тяжело вздохнула.

— Потому что я не хотела потерять тебя.

Он кивнул.

— Ну… а еще почему?

«Он знает, — промелькнуло у Мары. — Он просит лишь, чтобы я сказала об этом вслух. Чтобы перепрыгнула пропасть, нас разделяющую».

Собравшись с духом, Мара проговорила:

— Потому что каким-то образом, несмотря на все это… — Она замолчала, понимая, что если произнесет эти слова, то изменит все. Усложнит все до предела. — Уильям, ты… твое счастье… твои желания — это для меня важнее всего на свете.

А мысленно она повторяла: «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя».

Наверное, он услышал ее мысли. Потому что вдруг встал, одним движением подхватил ее на руки и понес к кровати.

Глава 18

Она никогда не чувствовала, чтобы ею так дорожили, как в этот раз, у его кровати — ею, Марой Лоув, одетой в шелк, все еще разгоряченной его прикосновениями и обещанием того, что грядет.

Его пальцы, скользнувшие по ее щеке, по губам, по шее, замерли на лихорадочно бьющейся жилке. Потом он провел пальцами по ее груди, а пылающие черные глаза пристально посмотрели на нее.

— Мне остановиться?

— Нет, — мгновенно ответила Мара.

Пусть продолжит.

Пусть не останавливается.

Никогда.

— Я не сделаю тебе больно, — сказал он.

Мара же вдруг подумала: «Интересно, сколько раз ему приходилось говорить это другим женщинам, даже просто стоявшим рядом с герцогом-убийцей?»

— Я знаю, — ответила Мара. Она запустила пальцы ему в волосы и прошептала ему в губы: — Я знаю, что… — притянула голову к себе, — ты никогда не сделаешь мне больно.

Темпл застонал от желания и, обвивая здоровой рукой ее талию, крепко прижал к себе. Прошептав ее имя, он впился в ее губы жарким поцелуем, еще более страстным, чем все прежние. Прежние казались реками искушения, а этот был океаном обещания. И он был совершенно восхитительным.

И казалось, что его рука была везде — сплошной сладострастный грех; но и ее руки не отставали, скользили по шерсти сюртука, забирались в его волосы, притягивали все ближе и ближе. Мара пылко отвечала на поцелуй и не останавливалась до тех пор, пока Темпл не застонал от наслаждения и не отпрянул, оставив ее хватать ртом воздух и отчаянно желать продолжения.

— Нет, — шепнул он и повернул Мару спиной к себе. После чего тотчас же взялся за застежки ее платья — стал расстегивать пуговки и развязывать шнурки.

— Быстрее!.. — выдохнула она. — Поспеши!..

Пуговки упорно не поддавались. А может быть, Темпл просто решил расстегивать их столь неспешно.

— Не торопи меня, — прошептал он ей в ушко, и от его дыхания ее охватила дрожь предвкушения. — Мне нужна вся ночь. У нас вся ночь впереди, — добавил он, поцеловав ее в плечо.

Наконец лиф был расстегнут, и Мара машинально прижала его к груди. Темпл взял ее за руку, поцеловал ладонь и прикусил подушечку указательного пальца. Платье тотчас упало на пол, и он увидел тонкую сорочку и красивый корсет. Желание тут же вспыхнуло с новой силой — жаркое и неукротимое.

— Я хочу тебя… — прохрипел он.

Мара вздохнула. Конечно, она понимала, что потом, после этого, ничего не будет. Но сегодняшняя ночь принадлежала им, а Темпл сумеет заставить ее позабыть обо всем. Завтра они вернутся каждый к своей жизни, он — к той, по которой так долго тосковал, она же — к той, которую давно заслужила.

Тут герцог положил ее руки на прикроватный столбик и оставил так стоять, пока сам расшнуровывал корсет. Пальцы ловко расплетали шелковые шнурки, растягивали их — и вот уже корсет тоже упал к ее ногам, а следом полетела шелковая сорочка.

Теперь она стояла нагая, в одних чулках, купленных им, тех самых, которые, как ей мечталось (хотя она отчаянно пыталась отогнать эту мысль), он будет с нее снимать. А его руки, эти чудесные руки, которые она полюбила за нежность и силу, скользили по ее обнаженной коже; губы же прильнули к плечу.

Горячие руки. Вернее рука. Всегда одна рука. Здоровая.

Мара повернулась к нему.

— Подожди, Уильям.

Он замер, потому что она его попросила. И за это Мара готова была полюбить его еще сильнее. Она поднесла его больную руку к губам и поцеловала костяшки пальцев. А он смотрел на нее глазами, потемневшими от страсти. Но во взгляде его… чего-то не хватало. Возможно, она бы этого не заметила, если бы не смотрела так внимательно.

«Он этой рукой ничего не чувствует!» — воскликнула она мысленно.

Мара перевернула его руку, поцеловала ладонь. Затем прошептала:

— Что же с ней?

Он хотел отдернуть руку, но она не позволила. Взяла и другую, которую тоже принялась целовать. У него перехватило дыхание, и он задрожал от вожделения. А Мару затрясло от шока. Его рука!.. Он лишился руки!

— О, Темпл… — нежно шепнула она, еще сильнее любя его за это.

— Нет, не так. — Он снова повернул ее спиной к себе и снова положил ее ладони на столбик. Поцеловал ямочку под ухом, а затем, приподняв волосы, — в затылок.

«Он отвлекает меня наслаждением и сладострастием», — думала Мара.

— Ты дрожишь, — сказал Темпл.

Она и впрямь дрожала от его прикосновений, от его близости.

— Я не могу… — Мара тихонько вздохнула. — Этого… чересчур много.

Он прорычал ей в ухо низко и страстно:

— Это еще и не начиналось.

И начал целовать ее спину, завершая поцелуи легкими прикосновениями кончиком языка. И делал он это быстро и четко… как если бы орудовал иглой и чернилами. Добравшись до того места, где спина переходит в ягодицы, он начал целовать ее более страстно. И целовал до тех пор, пока Мара едва не задохнулась от наслаждения. Лишь после этого Темпл повернул ее лицом к себе, и она увидела…

Вроде бы ей не следовало удивляться, увидев его на коленях перед собой, но она все равно удивилась. И ей тотчас же захотелось повторить то, что произошло на ринге предыдущим утром.

— О, Темпл… — прошептала она, потянувшись к нему.

Он с улыбкой покачал головой:

— Не Темпл, а Уильям.

— Да-да, конечно. Но ты…

Он прервал ее поцелуем в губы. Затем проговорил:

— Ты единственная, кто знал, что я именно Уильям, а не Темпл.

От этой правды ей стало больно. И она вспомнила обо всем том, что наделала двенадцать лет назад.

— Мне очень жаль, — прошептала Мара со слезами на глазах. — Я бы никогда…

Герцог с ошеломительной грацией поднялся на ноги и привлек ее к себе.

— Нет. Ты ни о чем не должна сожалеть. Ведь ты всего лишь за несколько дней изменила всю мою жизнь. Изменила меня. — Он снова поцеловал ее и добавил: — Господи, Мара, конечно, только ты мне нужна. И так будет всегда.

Его слова ее потрясли.

— Я сейчас… упаду, — прошептала она.

Он лукаво улыбнулся:

— А я тебя поймаю.

Она упала в его сильные руки, и он уложил ее на кровать. Затем широко раздвинул ей ноги, опустился между ними, закинул себе на плечи и начал целовать нежные бедра долгими страстными поцелуями, все приближаясь и приближаясь к заветному местечку. Мара, извиваясь на шелковых простынях, не могла понять, как получилось, что она сумела здесь оказаться. Действительно, как получилось, что она стала достойной Темпла?

Нет, не стала!

Увы, она по-прежнему его недостойна, и эта украденная ночь будет самым ее великим грехом. Ночь, украденная у женщины, которая по-настоящему ее заслуживает. Которая станет для него чем-то большим. У той женщины, которую он когда-нибудь встретит.

«Бери эту ночь и ни о чем не сожалей, — сказала она себе. — Пусть эта ночь станет памятью на всю мою жизнь. На всю его жизнь…»

И тут его губы прильнули к самому жаркому ее местечку, и он дал ей все то, чего она так желала. Не в силах удержаться, Мара подавалась ему навстречу, приподнимая бедра, умоляя его о…

Темпл вдруг остановился и приподнял голову.

— Что случилось, любовь моя?

«Любовь?..» Одного этого слова хватило, чтобы ее пронзило наслаждением. Когда же пальцы Темпла погрузились в нее, Мара снова приподняла бедра.

— О… какое дивное зрелище, — произнес он. — Такая теплая и розовая, само совершенство… — Он заглянул ей в глаза. — Мара, скажи, когда я делал это на ринге… ты видела? Сильно распалилась? Стала влажной?

Она зажмурилась и кивнула.

— И тебе понравилось?

Она снова кивнула.

— Как-нибудь, когда у меня окажется больше терпения, мы попробуем это снова, с другим зеркалом. Поменьше и поближе. Интимнее. И ты будешь говорить мне, как и что делать. Я позволю тебе все увидеть.

При этих его словах Мару охватило сильнейшее возбуждение, хотя сама мысль о том, чтобы отдаться… чему-то настолько неожиданному, вызвала внутреннее сопротивление. Но как же это будет замечательно!..

Темпл вдруг улыбнулся и дунул на ее пылающее томящееся естество.

— Думаешь, тебе это не понравится? — спросил он.

Мара прерывисто выдохнула.

— Я…

— Ты само совершенство… — Он провел языком по ее распаленному интимному местечку, и ощущения были непередаваемые; Маре казалось, что ее тело перестало ей принадлежать. — Такая мокренькая… — добавил Темпл и принялся снова ласкать ее пальцами и языком, создавая прекрасную симфонию чувств и отпущений. — Дорогая, я хочу, чтобы ты открывалась мне, чтобы томилась по мне вечно.

При слове «вечно» он скользнул пальцем еще глубже, и Мара не сдержала стона.

— А это, — произнес он голосом таким же страстным, каким был его взгляд, — это самый прекрасный стон на свете…

Тут палец его выскользнул из нее, и Мара закусила губу. Лицо ее пылало от смущения — ей хотелось потребовать продолжения. Но просить не пришлось.

— Милая, давай-ка посмотрим, получится ли услышать твой стон еще разок.

К первому пальцу присоединился еще один, и они скользнули в нее медленно и неотвратимо.

«Боже мой, он меня губит!»

Темпл играл на ней, как виртуоз на музыкальном инструменте. Она снова застонала, на сей раз — гораздо громче, и он вознаградил ее, прильнув губами к потайному местечку, внезапно ставшему средоточием всей ее сути.

И тут Мара поняла, что больше никогда не будет думать о наслаждении так, как думала прежде. Теперь в ее мыслях наслаждение навеки будет связано с ним, с Темплом.

Она словно распалась на части в его объятиях, потерялась в его поцелуях, в прикосновениях, в запахе, в звуках его голоса. И она прекрасно понимала: этот мужчина — то единственное, о чем она всегда мечтала и чего желала. Она растворилась в наслаждении, растворилась в его ласках.

А потом вдруг вернулась в реальность и оказалась в его объятиях; его сильные руки крепко обнимали ее. Она положила голову на здоровое плечо Темпла и снова растворилась в его тепле. Его пальцы поглаживали ее волосы, расправляли их на огромной кровати. Поцеловав ее в висок, он благоговейным шепотом проговорил:

— Ты самое красивое создание на свете.

Мара задрожала и прижалась к нему покрепче. Положив руку ему на грудь, прошептала:

— Ты меня пугаешь, Уильям.

Его пальцы замерли.

— Как?

Она теребила его рубашку.

— Я не думала, что меня будет так тянуть к тебе, что я буду чувствовать себя… связанной с тобой. Не думала, что ты так прочно завладеешь мной. Что получишь такую… власть надо мной.

Темпл прикрыл ее ладонь своей, приподнялся и посмотрел ей в лицо. Мара села и вновь заговорила:

— Даже сейчас… когда ты отодвинулся от меня всего на несколько дюймов… я уже оплакиваю утрату.

Услышав это признание, он потянулся к ней, но не притронулся — словно не знал, что делать дальше.

— Мара, я не хочу, чтобы ты думала, будто мне доставляет удовольствие…

Она прижала пальцы к его губам, останавливая поток слов.

— Нет, Уильям, — к глазам ее подступили слезы, — ты не понимаешь. Я тоскую по тебе, когда ты не со мной.

Его глаза вспыхнули желанием, и у нее перехватило дыхание.

— Я полностью в твоей власти, — сказала она. — Я безрассудная раба твоих прикосновений, поцелуев, твоих красивых черных глаз.

И поэтому все будет еще сложнее.

Этого она вслух не произнесла, лишь добавила:

— Ты властвуешь надо мной.

Темпл молча смотрел на нее, и ей хотелось, чтобы он прикоснулся к ней. Но он внезапно встал с кровати, и Мара решила, что окончательно все испортила. Однако он вернулся через минуту — уже без рубашки и сапог, в одних только черных штанах, с черными татуировками на руках и с ослепительно белой повязкой на плече.

Она упивалась его видом, каждым дюймом его тела, залитого золотистым светом свечей. Упивалась и поражалась: как же получилось, что этот блистательный бог, сложенный, как греческая статуя или творение Микеланджело, родился в одном из самых аристократических семейств Англии? В нем не было ничего жеманного, ничего искусственного. Он был самым мужественным из мужчин — сплошные мускулы… сила, мощь и фация.

Взгляд ее остановился на его здоровой руке, сжимавшей галстук, который он недавно снял. Эта длинная полоса ткани казалась одновременно обещанием и угрозой.

— Ты очень тревожишься из-за чужой власти над тобой? — спросил Темпл.

Ее сердце бешено колотилось.

— Да.

Он протянул ей галстук. Поколебавшись, она взяла его, а Темпл лег на кровать и поднял руки над головой, к планкам изголовья.

Стоило ей взглянуть на него, распростертого перед ней на кровати, широкоплечего и прекрасного, — и во рту тотчас же пересохло. Он — само совершенство, во всех смыслах этого слова.

И тут герцог произнес:

— Ну давай. Распоряжайся сама.

Желание пронзило ее — жаркое, тяжелое, слишком сильное, чтобы ему сопротивляться. Широко распахнув глаза, Мара пропустила галстук сквозь пальцы и спросила:

— Ты уверен?

Он кивнул, крепче вцепившись в изголовье.

— Доверься мне, Мара.

Она проползла немного по кровати, голая, в одних шелковых чулках. Став рядом с Темплом на колени, спросила:

— Ты хочешь, чтобы я привязала тебя?

Он улыбнулся:

— Делай со мной все, что пожелаешь.

Он полностью отдавался в ее руки. Ради ее удовольствия. И она могла сейчас думать только об одном: ее наслаждение каким-то образом неотрывно связано с его. Эта мысль придала ей храбрости сделать немыслимое — оседлать его, прижавшись к нему распаленным естеством. Темпл застонал и закрыл глаза, приподняв бедра. Его тело словно давало обещания, которые он сдержит, как надеялась Мара.

— Но если ты собралась завязать мне глаза, — проговорил он с улыбкой, — то сделай это сейчас, чтобы не пытать меня больше своей красотой.

Завязать ему глаза? Боже милостивый! Неужели люди и впрямь делают такое?

И она тоже хочет. Просто ужасно хочет.

Подумав об этом, Мара не сдержала улыбки, а Темпл засмеялся:

— Ах ты, распутница! Да тебе это нравится!

— Ты меня хочешь, Уильям?

— Хочу?.. Да это слово даже приблизительно не передает того, что я испытываю. — Хочу — ничто по сравнению с тем желанием, которое меня обуревает. Отчаянным желанием.

Мара наклонилась и прильнула к его губам страстным поцелуем — таким сладостным, что оба едва не задохнулись от восторга. Затем, приподняв голову, она завязала ему галстуком глаза, наслаждаясь тем, как напрягалось под ней его тело. После чего прижалась грудями к его груди и прошептала ему на ухо:

— Ты мой.

Он прорычал в ответ:

— Всегда!

К сожалению, не всегда.

Увы, он не будет принадлежать ей всегда, потому что это невозможно. Всегда с ней — не та жизнь, которой он заслуживал. Ему нельзя жениться на сплошном скандале, на женщине, которую никто никогда не примет, на женщине, которую Лондон никогда не забудет. До тех пор пока она с ним, он для всех будет герцогом-убийцей.

А он заслуживает куда большего.

Но сегодня ночью можно притвориться, что все не так.

Мара целовала его плечо и здоровую руку, целовала татуировку, под которой напрягались мышцы. Не удержавшись, провела языком по краю рисунка. Он застонал от наслаждения, а она двинулась дальше, к груди, обращая особое внимание на шрамы, исполосовавшие его грудь и живот. Целуя их. Проводя языком по рубцам.

Темпл вздрогнул, и Мара сразу подняла голову:

— Больно?

— Нет, просто… Никто никогда не хотел к ним прикасаться так, как ты.

А ей хотелось к ним прикасаться. Хотелось потрогать каждый дюйм его тела. И Мара, расхрабрившись, приподнялась, скользнула вниз по его телу и стала расстегивать пуговицы на штанах — инстинкт и желание взяли верх над опытом. Темпл приподнял бедра над кроватью, помогая ей стянуть штаны вниз, — и вот он уже лежит перед ней с восставшим естеством.

И принадлежит только ей.

Мара замерла, любуясь им, распростертым перед ней во всей красе, — здоровой рукой он крепко держался за изголовье, так что костяшки пальцев побелели. И он был готов отдаться ей.

Да, он отдал себя в ее власть. Полностью.

Мара неуверенно потянулась к нему дрожащей рукой. И снова замерла. Потом все же приблизилась, и он это почувствовал.

— О, Мара… — произнес он сквозь стиснутые зубы, произнес невнятно от обуревавшего его желания. И это прозвучало очень мило.

Она чувствовала, что готова дать ему все, чего он только захочет, но…

— Я не знаю, что делать, — призналась Мара. Оказалось, что сказать такое довольно просто, когда глаза у него завязаны. — Я никогда… Я хочу сделать все правильно.

Он прерывисто засмеялся:

— Ты просто не можешь сделать что-то неправильно, милая. Клянусь. Я слишком сильно тебя хочу.

Она наклонилась пониже и прошептала:

— Я постоянно мечтала об этом глухими ночами. Представляла, как это бывает.

Он помотал головой:

— Нет, не рассказывай ничего! Не хочу знать, что ты мечтала о другом.

Мару эти слова шокировали.

— Никакого другого не было, — сказала она. — Всегда только ты.

И тут наступила ее очередь прикасаться, изучать, трогать… Она положила ладонь на его восставшую плоть и почувствовала, как она дернулась и еще больше затвердела, если такое вообще было возможно.

Темпл громко застонал, и Мара пришла в восторг от этого мужского стона.

— Ты такой твердый…

— Да, но только для тебя.

— И при этом… мягкий, — добавила она. — Сталь, обтянутая бархатом.

Темпл разжал пальцы и потянулся к ней, но тут же вспомнил про свое обещание и вернул руку на место.

— Не такой мягкий, как ты, любимая.

— Кажется, у тебя сложности, — произнесла она, проводя ладонями по его паху и наслаждаясь тем, как в такт двигались бедра Темпла.

Он ухмыльнулся:

— Ты меня дразнишь?

— Очень может быть, — ответила она с улыбкой.

Темпл нахмурился.

— Мисс Лоув, не забывайте: как вы нам, так и мы вам.

Ее охватило возбуждение.

— Какое чудесное обещание!

Снова раздался стон. Он не мог сдержаться, этот восхитительный мужчина!

— Продолжай, — попросил он.

— Мне казалось, здесь командую я, — возразила Мара.

— Любовь моя, ты сошла с ума, если думаешь, что власть не в твоих руках.

Она снова улыбнулась, сжав его естество.

— Откуда мне знать, что я тут главная?

— Если бы главным был я, мы бы сейчас не играли в эти глупые игры.

Мара засмеялась, и Темпл сказал:

— Я люблю твой смех. Ты смеешься так редко, а мне хотелось бы слышать его каждый день.

Мара замерла. Это было самое прекрасное из всего, что ей когда-либо говорили. И она вознаградила любимого, погладив его древко еще более настойчиво.

— Уильям, скажи мне…

— Все, что угодно, — пообещал он.

— Скажи, нравится ли тебе это?

Он протяжно застонал.

— Мне нравится все, что ты делаешь.

Мара наклонилась, поцеловав его в губы. И поцелуй этот оказался долгим и страстным — совершенно восхитительным. Когда же он прервался, она спросила:

— А тебе понравится, если я сделаю это… как ты тогда на ринге?

Он грубо выругался. Приняв ругательство за «да», Мара скользнула вниз и посмотрела на размеры его естества, пытаясь решить, как сделать это лучше всего.

Очевидно, она раздумывала слишком долго, потому что Темпл в мучительной мольбе выкрикнул ее имя. Она коснулась губами его плоти и тут же прошептала:

— Подскажи мне, что делать.

— Губами и языком… — прохрипел он.

Скандально! Совершенно неприемлемо! Но именно этого ей хотелось.

Она с удовольствием повиновалась, экспериментируя и учась. И он наконец взорвался громкими стонами и начал сыпать ругательствами, повторяя ее имя и отчаянно цепляясь за кроватные столбики. А Мара дарила ему все, о чем он просил.

Она боготворила его.

Она любила его.

А потом поняла, что этого недостаточно. Что она и сама хочет того же. И остановилась.

— Почему?! — вырвалось у Темпла.

Тут Мара приподнялась над ним, широко развела ноги и подвинулась так, чтобы его плоть лишь слегка прикасалась к завиткам, прикрывавшим ее интимное местечко. То, которое она готова была ему отдать. То, которое никогда и никому больше не отдаст.

Темпла затрясло.

— Это же… О Боже! Мара!..

Она улыбнулась, раздвинула ноги еще шире, и плоть его скользнула в нежные складки.

— Любимая, ты такая влажная! — Он снова выругался, но его ругань показалась ей прекрасной. — И такая распаленная, такая красивая…

Она улыбнулась, опускаясь все ниже.

— Ты же меня не видишь. Так откуда ты можешь это знать?

— Я всегда тебя вижу, — ответил он. — Твой облик выжжен в моем сердце. Если даже я ослепну на всю оставшуюся жизнь, все равно буду тебя видеть.

Его слова отозвались в душе Мары с такой же силой, с какой ее тело откликалось на его. Она полностью опустилась на Темпла, и тотчас же у обоих вырвался вздох облегчения, а затем — громкий стон.

— Тебе не больно? — спросил он.

Мара покачала головой:

— Нет. — Это было восхитительно. — А тебе так удобно?

Он ухмыльнулся:

— Разумеется!

— Если ты не против, я начну двигаться.

Он засмеялся:

— Тут командуешь ты, любимая.

И она командовала, приподнимаясь и опускаясь, привыкая к давлению и то и дело замирая, чтобы насладиться положением под каким-то определенным углом. Необыкновенное удовольствие!

Темпл какое-то время позволял ей вести их обоих, шепча ласковые слова, поднимая бедра ей навстречу, когда она находила особенно удачные темп и ритм. Мара же, пьянея от ощущений, мысленно восклицала: «Чудесно, восхитительно!»

Но чего-то не хватало…

Его!

Да, ей не хватало его прикосновений, его взгляда… К тому же, она больше не хотела управлять им. То есть не хотела наслаждаться как бы в одиночестве — ведь Темпл не видел ее.

И тогда Мара наклонилась, сдернула с его глаз повязку и отшвырнула ее куда-то в сторону. Тотчас же пылкий взгляд Темпла устремился к ней, и он, поймав губами ее сосок, легонько его прикусил. Мара едва не лишилась чувств. Потрясающе!

Но он все еще держался руками за изголовье, и Мара с улыбкой сказала:

— Все, отпускай. Я твоя.

Он взял ее за бедра нежно и крепко, сразу задав идеальный ритм, поднимая Мару и опуская, меняя угол проникновения, давая ей возможность найти то движение, какое подарило бы особое наслаждение. И Мара начала раскачиваться на нем быстро и резко, закричав, когда его пальцы отыскали то самое потайное местечко, — о, это была чудесная пытка, восхитительная!

А Темпл смотрел прямо ей в глаза, и веки его все тяжелели и тяжелели. Упершись руками в матрас возле его головы, Мара прошептала:

— Только не переставай.

«Не переставай смотреть на меня».

«Не переставай двигаться во мне».

«Не переставай меня любить».

Он услышал все, что она не сказала вслух, и пообещал:

— Никогда.

Она же отдавалась незнакомому восторгу.

И ему.

Лишь когда она достигла пика восторга, Темпл позволил себе взять ее по-настоящему. Он с силой вошел в нее раз, другой, третий… И, содрогнувшись, выкрикнул ее имя, крепко прижимая ее к себе. А потом они долго лежали не разъединяясь, лежали без движения, пока их сердца не стали биться спокойнее.

Наконец Мара пошевелилась. В комнате стало холодно, и она задрожала в объятиях Темпла. Он накрыл ее плотным одеялом и, не выпуская из объятий, уткнулся носом ей в шею и прошептал:

— Я не могу тобой насытиться. Этим чудесным ароматом. Мне придется скупить все лимоны в Лондоне, чтобы больше ни от кого не пахло так же, как от тебя. Но дело не только в лимонах. Есть кое-что еще. Ты сама, Мара.

Эти слова согрели ее.

— Ты заметил, как от меня пахнет?

Темпл улыбнулся:

— Такое невозможно не заметить.

Какое-то время они лежали молча, и он поглаживал ее здоровой рукой по спине, словно благословлял, а она гадала: о чем он думает? Когда же наконец решилась спросить, Темпл сам нарушил тишину:

— А что, если я больше не смогу драться?

Его рука! Мара повернула голову и поцеловала широкую грудь любимого.

— Сможешь.

Однако он не успокоился.

— Что, если чувствительность так и не вернется? Кто я тогда? Кем буду? Ведь я перестану считаться непобедимым, если уйду с ринга. Перестану быть герцогом-убийцей. Чего же я тогда буду стоить?

Сердце Мары заныло. Он станет всем тем, о чем она всегда мечтала. Тем, чего всегда хотела.

Она приподняла голову.

— Разве ты не понимаешь?

— Чего именно?

— Ты гораздо больше, чем… все это.

Он поцеловал ее, и Маре отчаянно захотелось, чтобы он ей поверил. Она вложила в ответный поцелуй всю свою любовь и веру; когда же поцелуй закончился, прошептала:

— Темпл, ты воплощение всего самого лучшего на свете.

— Уильям, — поправил он.

— Да, Уильям, — шепнула она ему в грудь. — Конечно, Уильям.

Уильям Хэрроу, герцог Ламонт. Мужчина, которого она погубила. Кого она могла возродить, вернуть к той жизни, которую он так любил, — к женщинам, балам, аристократам. Вернуть к жизни, которой у него не будет, если он совершит глупейший и благороднейший поступок — женится на ней.

И если так, то ей придется принести в жертву себя. Придется отказаться от всего. Вернее — отказаться от того единственного, чего она хотела в жизни.

От него.

Она, Мара, не его мечта. И не его цель. Она не может стать его женой.

— Уильям, мы не можем пожениться.

Он поцеловал ее в висок.

— Давай сегодня заснем вместе, а завтра я сумею доказать тебе, что это самая лучшая из всех моих идей.

Нельзя! Она должна уйти от него сейчас, пока у нее еще есть на это силы.

— Уильям, я не могу…

Он прервал ее долгим пылким поцелуем, исполненным чего-то большего, чем просто страсть. Она не хотела понимать, что это, иначе вряд ли сумела бы сделать то, что должна.

— Останься.

При этом слове сердце ее едва не разорвалось. В этом «останься» прозвучало и желание, и обещание, и уверенность в том, что если она останется, то он сделает все, чтобы ее защитить. Но Мара понимала: если она останется, у него уже никогда не будет той жизни, которую он заслуживал. Жизни без скандалов и бесчестья. Жизни без воспоминаний о прошлом.

Он слишком хорош. И слишком прав.

А она во всем не права. И не подходит ему. Только уничтожает все то, чего он желает. Она должна его покинуть. Должна уйти до того, как искушение заставит ее остаться.

И Мара произнесла еще одну, последнюю ложь, самую ужасную из всех ее обманов:

— Ладно, хорошо.

Темпл вскоре уснул. Когда же его дыхание сделалось глубоким и ровным, Мара сказала ему правду:

— Я люблю тебя.

Глава 19

Он впервые за двенадцать лет проснулся спокойный и сразу потянулся к Маре, стремясь побыстрее обнять ее и заняться с ней любовью, стремясь доказать ей, что они должны пожениться и что он сделает ее счастливой. Будет любить.

А он будет ее любить, каким бы странным и нереальным ни казалось ему это слово. Да, он никогда не предполагал, что для любви найдется место в его жизни, — но он будет ее любить! И начнет прямо сегодня.

Но в постели ее не оказалось. Рука его наткнулась на простыни, которые были слишком уж холодные…

Черт побери! Она сбежала!

Темпл вылетел из кровати. Натягивая штаны, он старался не вспоминать о том, как Мара снимала их с него ночью; не следовало затуманивать ясность мысли всем тем, что она заставила его испытывать.

За несколько секунд он оделся, затем выбежал из дома, добежал до конюшни, где оседлал коня, и уже через полчаса он оказался у дома номер 9 по Керситор-стрит. Перепрыгивая через ступеньки, герцог взлетел вверх и ворвался в дом быстрее, чем другой успел бы постучать. Хорошо, что дверь была не заперта, иначе он бы ее просто выбил.

Лидия как раз вышла в прихожую, когда он ворвался в дом. Девушка замерла, увидев герцога. А Темпл не стал мешкать — не время для любезностей.

— Где она? — выпалил он.

Очевидно, Лидия кое-чему научилась у своей старшей подруги.

— Прошу прощения, ваша светлость… Кто именно?

Темпл прожил на свете более тридцати лет, ни разу не удушив ни одной женщины. Он не собирался начинать прямо сейчас, но все же решил припугнуть девицу.

— Мисс Бейкер, я не в настроении играть в эти игры.

Лидия тяжело вздохнула.

— Ее здесь нет.

В глубине души он уже знал, что она скорее всего сказала правду, но не хотел в это верить. Чтобы не продолжать бессмысленный разговор, герцог на всякий случай направился прямо в кабинет и распахнул дверь, надеясь увидеть Мару, сидящую за столом… с золотисто-каштановыми волосами, стянутыми в тугой пучок.

Но ее там не оказалось.

Девственно чистый стол словно подготовили для лондонской сцены, а не для работы.

Темпл обернулся и встретил устремленный на него печальный, искренний взгляд Лидии.

— Ее комната… Проводите меня туда.

Девушка хотела отказаться — он это понял, но что-то заставило ее передумать. Она повернулась и стала подниматься вверх по лестнице. Затем пошла по длинному коридору и остановилась перед плотно закрытой дубовой дверью. Не дожидаясь разрешения, Темпл рывком распахнул дверь и вошел.

Пахло лимонами.

Лимонами и Марой.

Комнатка была чистой и аккуратной, как он и предполагал. Тут стоял платяной шкаф, слишком уж маленький, чтобы вместилось что-либо, кроме самых необходимых вещей. Имелся и небольшой стол с наполовину сгоревшей свечой и стопкой книг на нем. Темпл подошел и взглянул на книги. Романы. Много раз читанные и определенно любимые.

А еще здесь стояла очень узкая кровать, с которой Мара наверняка свешивалась во сне. И только в одном месте в этой комнате не царил безупречный порядок: поперек кровати лежал изумрудно-зеленый шелк. То самое платье, в котором она была вчера вечером, когда объявила о себе всему свету. Рядом с платьем лежал плащ с горностаевой оторочкой, а также шелковые перчатки — его, Темпла, подарок. Она ушла и даже не взяла с собой перчатки…

Темпл взял их и со вздохом провел по шелку пальцами. Обернувшись к Лидии, спросил:

— Где она?

В глазах девушки плескалась печаль.

— Ушла.

Темпл нахмурился. Он уже начинал терять терпение.

— Куда?

Лидия покачала головой:

— Не знаю. Она не сказала.

— Когда вернется?

Лидия уставилась в пол, и Темпл угадал ответ до того, как она произнесла:

— Никогда.

Ему хотелось заорать. Взбунтоваться против глупых женщин и жестокой судьбы. Но он только спросил:

— Почему?

Лидия снова посмотрела на него:

— Ради нас.

Полнейшая чушь. Он едва не сказал это вслух, но Лидия уже продолжала:

— Решила, что всем нам будет лучше без нее.

— Но она нужна мальчикам. Нужна вам. Этому дому…

Девушка грустно улыбнулась:

— Вы не понимаете… Она считает, что и вам без нее будет лучше.

— Она ошибается. — Во всяком случае, ему будет лучше с ней, это уж точно.

— Согласна. Но она считает, что ни один аристократ не оставит своего ребенка у женщины с таким темным прошлым, как у нее. Никто не станет жертвовать деньги приюту, которым управляет лгунья. И ни один герцог не сможет вернуться в общество, если за ним тянется скандал.

— К дьяволу общество!

Слова эти не шокировали Лидию. Напротив, она усмехнулась:

— Как это верно…

— Когда вы с ней познакомились? — спросил Темпл, сам не зная, откуда вдруг возник такой вопрос, но отчаянно желая узнать как можно больше о женщине, которую полюбил.

О Господи! Нужно ведь было сказать ей, что он ее любит. Может быть, тогда бы она осталась.

Лидия снова улыбнулась:

— О, это целая история…

— Рассказывайте.

— На севере Англии есть такой особый дом… Безопасное место для женщин, пытающихся изменить свою судьбу. Для дочерей и сестер. Для жен. Для проституток. И там женщины получают свой второй шанс.

Темпл кивнул. Такие дома существовали, это не новость. Женщин не всегда ценили так, как следовало бы. Он подумал о матери Мары, убитой мужем. О самой Маре, которую били и вынуждали выйти замуж за мужчину в три раза старше.

Он бы ее защитил!

Вот только… Ничего бы у него не получилось, выйди она замуж за его отца. И он бы всегда ненавидел своего отца, женившегося на женщине его мечты.

Лидия же тем временем продолжала:

— Мара провела там несколько лет, пока у нее не появилась возможность вернуться в Лондон и открыть «Дом Макинтайр». А я прожила там год. Может, чуть меньше. Мара всегда говорила об этом своем доме как о чем-то большем, чем просто приюте для мальчиков. Думаю, для нее это место значило нечто больше. Похоже, этот дом был для нее всем. — Лидия посмотрела Темплу в глаза. — Я думаю, она пыталась искупить свою вину перед одним аристократом, помогая многим другим.

Да, разумеется! Истина, заключавшаяся в словах девушки, едва его не уничтожила.

А эти мальчики… Они были самым главным в жизни Мары.

Когда он разыщет ее, то купит для них загородное поместье с лошадьми, игрушками и огромной территорией, где они смогут свободно бегать и расти. Он подарит каждому из них шанс на жизнь, о которой она мечтала.

Но сначала он подарит этот шанс ей.

— Я просил ее выйти за меня замуж.

Глаза Лидии широко распахнулись.

— Ох как хорошо… — пробормотала она.

— Я хотел сделать ее своей герцогиней, дать ей все, о чем она когда-либо мечтала. А она сбежала… — Темпл снова провел пальцами по перчаткам. — Даже не взяла эти чертовы перчатки.

— Она ничего не взяла, — отозвалась Лидия.

Темпл пристально взглянул на нее:

— В смысле?..

— Она сказала, что ничего не может у вас взять. И оставила все. Ни одежды не взяла, ни плаща.

Темпл оцепенел, вспомнив, как Мара разорвала его чек — деньги, заработанные ею во время их идиотского соглашения.

— У нее же нет денег!

Лидия кивнула.

— Несколько шиллингов. Больше ничего.

— Я предлагал ей достаточно, чтобы хватило на долгие годы. Целое состояние!

Девушка покачала головой:

— Она бы ни за что не взяла у вас деньги. Она бы ничего у вас не взяла. Сейчас не взяла бы.

— Почему?

— Вы не понимаете, что такое влюбленная женщина, верно?

Влюбленная?

— Она бы меня не бросила, если бы любила.

— Ну как же вы не понимаете, ваша светлость? — Лидия начала объяснять. — Она потому и ушла, что любит вас. Говорила о чем-то… В общем, о наследниках.

Жена… Дети… Наследники… Он говорил ей, что хочет этого.

И она ему поверила.

— Все, чего я хочу, — это она.

Лидия улыбнулась:

— Что ж, это уже кое-что.

Темпл не мог думать о том, что Мара его любит. Эти мысли сводили его с ума, а ему, если он хотел отыскать ее, следовало сохранять здравый рассудок. Потом он запрет ее в комнате и никогда оттуда не выпустит. И черт с ним, со здравым рассудком!

— Она ушла в разгар зимы без перчаток и без денег… — пробормотал герцог.

— Я не очень понимаю, почему эти перчатки имеют такое значение…

— Имеют!

— Да, разумеется. — Лидия решила не спорить. — В общем, вы понимаете, почему я так рассчитывала на ваше появление. Я очень надеюсь, что вы сможете ее отыскать.

— Я ее найду.

Лидия с облегчением вздохнула:

— Вот и хорошо.

— А потом я женюсь на ней.

Она улыбнулась:

— Превосходно!

— И нечего так радоваться. Вполне вероятно, что сразу после этого я ее придушу.

Лидия с серьезнейшим видом кивнула:

— Да, разумеется.

Темпл небрежно поклонился, развернулся, вышел из комнаты и начал спускаться по лестнице. Когда он дошел до середины последнего пролета, откуда-то из тени раздался тонкий голосок, заставивший его замереть на месте:

— Она ушла!..

Герцог обернулся и наверху, на площадке, увидел группку мальчишек; и все они были ужасно встревожены. Даниел же держал под мышкой Лаванду.

Темпл вздохнул.

— Значит, ушла?

Даниел, уставившись на него, сурово нахмурился:

— Она плакала, когда уходила.

У Темпла стиснуло грудь.

— Ты сам видел?

Мальчик кивнул:

— Да, видел. Хотя миссис Макинтайр никогда не плачет. Темпл вспомнил слезы в глазах Мары в ту ночь, когда он оставил ее на ринге — оставил голой! — и его захлестнуло чувство стыда.

— Это из-за вас она плакала.

Обвинение жестокое, но справедливое. Темпл и не думал ничего отрицать.

— Я найду ее и все исправлю, — заявил он.

Тут заговорил Генри, лицо которого исказилось от негодования и злости:

— Сэр, что вы ей сделали?

Он сделал… множество разных вещей.

«Я ей не верил».

«Я ей не доверял».

«Я не показал, как сильно ее люблю».

«Я ее не защитил».

Он выбрал одно из своих деяний — самое непростительное.

— Я совершил ошибку.

Джордж кивнул.

— Значит, вам нужно попросить прощения.

Похоже, остальные мальчики были с этим согласны.

— Девочки любят, когда у них просят прощения, — сказал кто-то из мальчишек.

Темпл снова кивнул:

— Именно это я и сделаю. Но сначала я должен ее найти.

— Она умеет прятаться, — сообщил Генри.

Все закивали:

— Да-да, лучше всех нас!

В этом Темпл не сомневался.

— Я тоже хорошо умею прятаться. А тот, кто умеет прятаться, превосходно умеет искать.

Джордж скептически усмехнулся:

— Так же хорошо, как она?

Темпл кивнул.

— Даже лучше. — Он очень надеялся, что это так.

Даниел вновь заговорил:

— Она нас бросила. Не думаю, что она вернется.

Страх в глазах мальчика отозвался таким же страхом в груди Темпла, и он сразу вспомнил, почему решил, что Даниел его сын.

Мальчик посмотрел на свинку:

— Она оставила Лаванду.

Увы, она оставила их всех. Оставила мальчиков, решив, что для них так будет лучше. Оставила Лидию, решив, что той будет проще управлять приютом без нависшего над головой скандала. Оставила Лаванду, потому что почтовый тракт, ведущий в то неизвестное место, куда она направилась, — совсем не подходящее место для свинки.

Тут подал голос еще один из мальчиков, печально повторив:

— Да, она оставила Лаванду.

Темпл поднялся вверх по ступенькам, присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с детьми, и протянул руку к свинке.

Он знал, что чувствовала сейчас маленькая розовая свинка. И мальчики тоже. Мара про всех про них «забыла».

— Можно мне взять ее на денек?

Мальчишки, сбившись в кучку, оживленно зашептались, принимая решение. Наконец Генри повернулся к Темплу и сказал:

— Да, можно. Но обязательно принесите ее обратно.

Даниел шагнул к герцогу и протянул ему животное.

— Вы должны вернуть их обеих, — заявил он.

Сердце гулко стукнуло в груди. Темпл кивнул и с серьезнейшим видом ответил:

— Да, именно так я и сделаю. — «Если получится», — добавил он мысленно.

— Ее здесь нет, — сказал Дункан Уэст.

Темпл, с Лавандой в руках, метался по кабинету газетчика, отказываясь ему верить.

— Она должна здесь быть! — Он уже начал понимать ее и знал: она не могла уехать из Лондона, пока не выполнит полностью их соглашение и не очистит его имя.

В это Темпл верил непоколебимо. Просто должен был верить. Потому что иначе придется признать, что она уже исчезла и что потребуется много времени на ее поиски. А он не хотел, чтобы поиски затянулись надолго. Он желал видеть ее немедленно. В своих объятиях. В своей постели. В жизни…

Да-да, он хотел начать ту жизнь, с которой они опоздали на двенадцать лет. Ту, что отняли у них обоих. Он хотел счастья, наслаждения и любви!..

Господи, ведь вполне возможно, что она уже беременна!

Его ребенком!

И будь он проклят, если не хочет этого ребенка — эту очаровательную маленькую девочку со странными глазами и золотисто-каштановыми волосами. Будь он проклят, если не хочет проводить с ними обеими каждую минуту!

Она должна быть здесь.

Темпл повернулся к Уэсту, сидевшему за письменным столом, заваленным бумагами, записками, статьями и бог знает чем еще.

— Она обязательно придет сюда, чтобы поговорить с вами, — заявил герцог. — Придет, чтобы рассказать всю историю.

Уэст откинулся на спинку стула, широко развел руками.

— Темпл, клянусь, я ужасно хочу, чтобы дверь сейчас распахнулась и сюда прямо с улицы вошла мисс Мара Лоув с рассказом, которого хватит, чтобы заполнять колонку несколько дней. — Газетчик помолчал и добавил: — Но все, что у меня сейчас есть, — это герцог со свиньей.

Темпл нахмурился и посмотрел на спящую Лаванду. А газетчик спросил:

— Зачем вам свинья?

— Это вас не касается.

Уэст криво усмехнулся:

— Милорд, я сделаю вас героем весьма забавной истории, если вы не скажете мне правду. Или, может быть, вы хотите заказать из нее какое-то необычное блюдо?

Темпл прижал Лаванду к груди. Намек на то, что она может стать чьим-то обедом, ему совершенно не понравился.

— Нет. Я просто присматриваю за ней.

Уэст с любопытством взглянул на собеседника:

— Присматриваете… за ней.

— Да забудьте вы про эту чертову свинью! — заорал Темпл. — Значит, Мару вы не видели?

— Не видел.

— Но если вдруг…

Уэст вскинул брови.

— Заверяю вас, весь Лондон о ней узнает, если мне выпадет шанс побеседовать с этой женщиной.

Темпл опять нахмурился.

— Не вздумайте сделать из нее посмешище.

— Если по справедливости, то она ведь разрушила вашу жизнь. Возможно, она заслуживает того, чтобы стать посмешищем. Иллюстраторы уже работают над изложением событий, случившихся вчера ночью.

Темпл перегнулся через стол; он едва сдерживал ярость.

— Не вздумайте сделать из нее посмешище, вам ясно?

Уэст посмотрел на визитера долгим взглядом и кивнул:

— Да, ясно.

Герцог еще больше помрачнел.

— Что именно вам ясно?

— Что дама вам небезразлична.

Не каждый день Темпла укладывали на обе лопатки, да еще представители прессы.

— Разумеется, она мне небезразлична. Я намерен жениться на ней.

Уэст отмахнулся.

— Никто и гроша ломаного не даст за женитьбу. Бросьте в Лондоне камень — и попадете в несчастливо женатого. Суть в том, что эта девушка вам небезразлична.

Темпл смотрел на Лаванду, спавшую у него на руках. Единственное существо на свете, не раздражавшее его сейчас.

— О Боже! Несокрушимый, непобедимый Темпл рухнул! Побежден женщиной!

Герцог посмотрел газетчику прямо в глаза.

— Если она появится здесь, пришлите за мной. Немедленно. Вам ясно?

— И что, держать ее под замком, пока вы не придете?

— Да. Если понадобится.

Она сейчас одна на улицах Лондона, без средств к существованию. И он хочет, чтобы ей ничто не угрожало. Хочет, чтобы она была рядом с ним. И он не успокоится, пока не отыщет ее.

Темпл уже повернулся к двери, но тут хозяин кабинета проговорил:

— Я согласен, но при одном условии.

Темпл нахмурился. Разумеется, этого следовало ожидать. Мог бы сразу догадаться, что Уэст непременно откусит свой кусок. Он обернулся к газетчику и вопросительно взглянул на него.

— Объясните, почему это так важно. В конце концов, ваше доброе имя она уже восстановила. Свет знает, что она жива. Вчера в бальном зале я видел многих женщин, узнавших ее. Она стала старше, но все такая же красавица. И всем запомнились эти глаза…

При упоминании о глазах Мары Темпла охватила ярость. Не желал он, чтобы люди их замечали! Не хотел, чтобы о них думали! Ее глаза вовсе не для них, а только для него. Он, Темпл, — единственный, кто вглядывался в них и видел куда больше, чем просто странность. Он всматривался в эти глаза и видел настоящую Мару.

А Уэст продолжал:

— Почему вас волнует, останется она или уйдет?

Герцог снова посмотрел в глаза газетчику.

— Однажды женщина, которую вы любите, ускользнет от вас, и тогда я задам вам тот же самый вопрос.

Он вышел из кабинета, оставив Уэста обдумывать сказанное им.

Газетчик долго сидел и ждал, когда хлопнет входная дверь. Затем подошел к окну и стал наблюдать, как герцог-убийца садится в седло, берет с места в карьер и скачет к следующему пункту своего назначения в поисках любимой женщины.

Лишь когда топот копыт затих, он негромко сказал:

— Можете выходить.

Дверь в небольшую кладовку отворилась, и в кабинет вышла Мара. Щеки ее были залиты слезами.

— Он ушел?

— Он ищет вас.

Она кивнула, уставившись себе под ноги, чувствуя невыносимую печаль. И невыразимое желание. Он любит ее. Он сам это сказал. Приехал сюда, разыскивая ее, и признался в своей любви.

— Он вас найдет.

Мара подняла голову.

— Может, и нет.

Но едва эти слова сорвались с ее губ, она вспомнила обещание Темпла: «Если ты сбежишь, я тебя отыщу».

Уэст покачал головой:

— Он найдет вас, потому что не перестанет искать.

— Может, и перестанет, — отозвалась Мара, надеясь, что так и будет. Надеясь, что он решит: не стоит она таких сложностей. Надеясь, что он найдет себе другую женщину, достойную его.

Уэст усмехнулся:

— Думаете, мужчина так просто откажется от поисков той, которую любит?

Женщины, которую любит. Жаркие слезы снова обожгли глаза. Он ее любит!

— Вот этого я понять никак не могу, — в задумчивости пробормотал Уэст. — Вы ведь его любите.

Мара кивнула:

— Да, очень.

— Так в чем же проблема?

Она не выдержала и засмеялась сквозь слезы.

— В чем проблема? Да вся эта история — одна большая проблема. Я его погубила, я уничтожила все, что было ему дорого. В сущности, украла его жизнь. Он заслуживает жену-аристократку и идеальных детишек-наследников.

Уэст подпер ладонью подбородок.

— Похоже, все это его ни капли не волнует.

Мара вздохнула.

— Но меня-то волнует! И весь Лондон — тоже! Герцог Ламонт никогда не займет своего законного места в обществе, если свяжется с женщиной, ответственной за все черные метки на его репутации.

— Репутация?.. — Уэст презрительно фыркнул. — Поверьте, дорогая, любая репутация — это ничто. Все в жизни случайно и изменчиво.

Мара решительно покачала головой:

— Нет, вы ошибаетесь!

— Думаю, вы слишком долго не имели дел с обществом, — заметил Уэст. — Вы, наверное, забыли, что герцогам, хоть имеющим жен со скандальным прошлым, хоть нет, как можно быстрее прощают все. В конце концов, только они и могут производить на свет новых герцогов. Аристократия нуждается в них, чтобы цивилизация не рухнула.

Может, он и прав. Возможно, Темпл сумеет пережить скандал, который наверняка разразится после ее появления перед всем Лондоном. Но сможет ли он забыть все то, что она с ним сделала?

Мара снова вздохнула.

— Что ж, вы получили от меня все, чего хотели, не так ли, мистер Уэст?

Дункан Уэст отлично понимал, когда разговор следовало прекратить. Он утвердительно кивнул:

— Да.

— И вы не скажете ему, что я была здесь?

— Только после того, как напечатаю вашу историю.

— А когда это случится?..

Он сверился с календарем.

— Через три дня.

Сердце Мары болезненно сжалось. Три дня на то, чтобы покинуть Лондон. Уехать быстро, тайно и далеко. Она подарит ему свободу, а потом постарается забыть его. Ради их общего блага.

Мара вышла из редакции Уэста, закутавшись в плащ и натянув капюшон на лицо. И шагнула на улицу — в холодный сырой туман, укутавший Лондон. Она мгновенно замерзла и пожалела, что у нее нет более теплых сапожек и более теплого плаща. Она мечтала о более теплом климате и тосковала о Темпле — всегда таком теплом… О, ей так хотелось к нему…

Мара прошла примерно с полмили, может, чуть больше, когда сообразила, что ее преследовала какая-то карета, двигавшаяся в ее темпе, — быстрее, когда она ускоряла шаг, и медленнее, когда замедляла. Мара остановилась и повернулась к большому черному экипажу без герба и вообще без каких-либо отличительных знаков.

Карета тоже остановилась.

Человек, сопровождающий экипаж, спрыгнул с запяток, открыл дверку и опустил ступеньки. А затем предложил Маре руку, чтобы помочь забраться внутрь.

Она покачала головой:

— Нет, я не собираюсь сюда садиться.

Юноша пришел в замешательство, но тут в дверце показалась шелковая лиловая вуаль.

— Поторопитесь, мисс Лоув! — раздался знакомый женский голос, и Мара невольно шагнула поближе. — Из кареты уходит тепло!

Мара сунула голову в дверку и увидела в карете Анну — женщину, с которой она сдружилась в «Ангеле».

— Вы?.. — изумилась Мара.

Анна улыбнулась:

— Да, верно. Я вас не обижу, но хочу поговорить в тепле, а не на холоде.

Мара колебалась.

— А вы здесь не для того, чтобы вернуть меня к Темплу?

Анна покачала головой:

— Нет-нет. Если вы, конечно, сами не решите вернуться к нему.

— Я ничего подобного не захочу.

Анна поплотнее закуталась в плащ и кивнула:

— Что ж, ваше дело. Пожалуйста, забирайтесь внутрь и закройте дверцу.

Мара послушалась. Горячие кирпичи на полу кареты так манили, что отказаться было невозможно. Анна постучала в стенку, и черный экипаж тронулся с места.

— А как вы узнали, где меня искать? — начала Мара с самого очевидного вопроса.

Губы куртизанки дрогнули в улыбке.

— Я-то не знала, зато Темпл знал.

Мара промолчала, и Анна вновь заговорила:

— Может, он знает вас лучше, зато я лучше разбираюсь в женщинах. — Она помолчала. — Кроме того, сомневаюсь, что хоть одна женщина на свете откажется от возможности провести утро с Дунканом Уэстом.

Мара покачала головой:

— Не понимаю…

Анна возвела глаза к потолку:

— Любая женщина, если она не влюблена безумно в Темпла.

— Но я не… — Мара осеклась. Ведь она и в самом деле была безумно влюблена в Темпла.

— Я знаю, что вы его любите, — заявила Анна. — Поэтому я и здесь.

Мара наморщила лоб, а собеседница продолжала:

— Кто-то же должен вам все объяснить, верно? Мы думали, Темпл сам это сделает, но, похоже, он слишком поглощен вами и не в состоянии мыслить разумно.

Затаив дыхание, Мара ждала, что сообщит ей эта женщина. Откашлявшись, она проговорила:

— Полагаю, вы большая специалистка… в вопросах бесчестья?

Губы Анны дернулись.

— Вообще-то да.

— И что же вы обо мне знаете?

— Знаю, что когда-то вы залили кровью постель и оставили Темпла отвечать за убийство. А потом отец выгнал его из дома, а светское общество стало его избегать. Знаю я и о том, что он ночевал под Темпл-баром, а затем начал прокладывать себе путь в жизни кулаками. Тогда-то Борн и придумал идиотский план — играть в кости с отребьями Лондона.

Мара слушала и холодела. Ужасно, что эта женщина знала так много о прошлом Темпла! Но Анну, похоже, все это ничуть не волновало, и она продолжала:

— И я была с ними, когда они открыли «Ангела». Тогда Темпл и стал самым известным боксером Британии. Я была с ним радом, когда он выиграл свой первый бой на ринге «Ангела». И была рядом, когда его денежные сундуки начали пополняться, положение в обществе укрепляться, а уважение к нему — расти.

— Это не уважение, — едко возразила Мара. — Это страх. И страх незаслуженный. Они считают его герцогом-убийцей, потому что я сделала его таким.

Анна улыбнулась:

— Неужели вы думаете, что он в жизни своей не сделал ничего, чтобы заслужить такое прозвище?

Мара наморщила лоб.

— Думаю, ничего…

Анна пожала плечами.

— Что ж, в любом случае уважение и страх — это почти одно и то же. — Она помолчала. Карету трясло, а холодный дождь заливал окно снаружи. — Как бы то ни было, Темплу нравится такая жизнь. Ведь у него есть деньги и друзья. И многие в Лондоне всегда будут на его стороне, что бы ни случилось.

«Неужели она права, эта странная, загадочная женщина? — думала Мара. — Неужели ему нравится эта его жизнь? Или он каждую минуту сожалеет о той, что я у него отняла?»

— Единственное, чего ему не хватает, — это вас. — Мара оцепенела, и Анна, заметив это, продолжила еще более настойчиво: — Возвращайтесь в «Ангел». Спросите его сами. Да-да, вернитесь. Позвольте ему показать вам, как сильно он вас любит!

«Ах какое соблазнительное предложение!» — мысленно воскликнула Мара. Но все же решительно заявила:

— Я в доли, перед ним и обязана уйти. Обязана вернуть все то, что отняла. Надо начисто вытереть грифельную доску.

Анна снова улыбнулась:

— Даже если вы правы, даже если подобное возможно, не задолжали ли вы ему и шанс на счастье?

Он назвал ее женщиной, которую любит. А он — мужчина, которого любит она. Неужели это все, что требуется для счастья?

Святые небеса, да если бы она думала, что сможет сделать его счастливым, — кинулась бы ему в объятия! В тусклом пространстве кареты Мара поймала взгляд собеседницы.

— Иногда одной любви недостаточно, — пробормотала она.

Анна кивнула:

— Господь свидетель, это правда. Но в данном случае у вас есть не только любовь, верно?

Мара молчала, и Анна крепко сжала ее руку.

— Однажды вы сказали мне, что у вас нет друзей, так?

Мара кивнула:

— Да, так. Настоящих нет.

— Уже есть.

На глаза снова навернулись слезы, и Мара постучала в стенку кареты, как до этого сделала Анна. Карета тотчас замедлила ход и остановилась. Слуга открыл дверцу и опустил ступеньки.

Мара спустилась вниз, мысленно поклявшись, что не обернется. И она не обернулась даже тогда, когда Анна сказала ей вслед:

— Подумайте о том, что я говорила, мисс Лоув. Вам в любое время будут рады в клубе.

Глава 20

В игорном зале «Падшего ангела», как всегда, было множество посетителей. Пока Темпл выздоравливал, все боксерские матчи со ставками отменили, но членов клуба вполне устраивала возможность швырять деньги на ветер, играя в карты и кости. «Ангел» с радостью удовлетворял их желание, и все хозяева с готовностью помогали им избавиться от денег.

Держа на руках Лаванду, Темпл вошел в клуб и тут же направился на главный этаж игорного ада, окидывая взглядом толпы мужчин в превосходно пошитых сюртуках. Каждый из них мог в любой момент проиграть здесь свое состояние, но все они этим только наслаждались.

В другое время Темпл с удовольствием и сам бы сыграл партию-другую в «двадцать одно».

Но сегодня он, мрачный и молчаливый, просто не мог развлекаться. Как ни странно, он был в ярости от того, что аристократы с радостью приняли его, кивали ему и похлопывали по плечу. Выходит, он снова стал одним из них, словно и не было этих двенадцати лет.

Но все это не имело значения! Ничто не имело значения до тех пор, пока он не разыщет Мару.

У него болело и ныло все тело после дня, проведенного под дождем верхом на коне, после бесплодных поисков прекрасной иголки в стоге прогнившего сена, каковым и являлся декабрьский Лондон. Он побывал в приюте, у Уэста, а потом — снова в приюте. Наведался также на почтовую станцию и выложил смотрителю целое состояние за сведения о дневных пассажирах. Выяснилось, что одна влюбленная пара, собравшаяся тайком пожениться, и двое джентльменов уехали по Северной дороге в сторону Шотландии. Влюбленная девушка якобы очень хороша собой, но почтовый смотритель заверил, что волосы у нее были не золотисто-каштановые, а глаза самые обыкновенные. Значит, не Мара.

Следовало бы обрадоваться тому, что она все еще в Лондоне, но вместо этого Темпл пришел в бешенство. Как ей удалось исчезнуть? Ведь никаких следов, словно она испарилась, как дым… Не знай он точно, что Мара существует, мог бы подумать, что она ему просто привиделась. Но оставленные ею перчатки… И свинка… И боль у него в груди… О, она, безусловно, реальна.

При этой мысли в ране запульсировало, а губы искривились в усмешке. Две дыры: одна заживала, а вторая… она угрожает жизни.

Он подвигал больным плечом. Боль поползла из раны вниз по руке и прекратилась у локтя. Темпл пошевелил пальцами в перевязи. Ничего. Он понимал, что усталость не поможет восстановить чувствительность, но отдыхать ему было некогда. Не раньше, чем он ее найдет. И если к тому времени он превратится в калеку — что ж, так тому и быть.

Зато у него будет Мара.

Но все же… Черт возьми, где она скрывается?!

Темпл посмотрел на потолок и наткнулся взглядом на огромное витражное окно в центре главного зала «Падшего ангела». То был Люцифер, летящий из рая вниз… В ошеломляющем окружении витражного стекла. Князь Тьмы был изображен в свободном падении на полпути между раем и преисподней, с цепью на щиколотке. Широко расправив за спиной бесполезные крылья, он кувырком летел в самый центр казино. Темпл никогда особенно не задумывался над этой картиной, лишь одобрял заключавшееся в ней послание членам клуба: пусть он сам, а также Борн, Кросс и Чейз изгнаны из круга аристократов, они, четверо негодяев, владевших самым известным игорным адом Лондона, все равно будут править и становиться все могущественнее.

Что же касается Чейза, то он вообще отличался склонностью к драматизации…

Но сейчас, рассматривая огромное витражное окно, глядя на падение Люцифера, Темпл вдруг осознал, какой он гигантский. И какой сильный. Каким-то образом создателю витража удалось при помощи разноцветных стеклышек передать рельеф мускулов и сухожилий. Но сила Люцифера оказалась бесполезной. Он не мог удержать сам себя, не мог остановиться, не мог не рухнуть туда, куда отправил его Создатель.

И сейчас, стоя с больной рукой, потерявшей чувствительность, и понимая тщетность всех своих усилий в поисках любимой женщины, Темпл искренне посочувствовал Князю Тьмы. Столько красоты, столько могущества, столько силы! И все-таки он оказался в преисподней.

Господи Иисусе, что же он наделал?!

— Ты приволок в казино свинью?! — Перед Темплом стоял улыбавшийся Чейз.

— Ее кто-нибудь видел? — спросил герцог.

Босс отрицательно покачал головой:

— Нет, никто не видел.

Темплу захотелось заорать от ярости во все горло. Захотелось перевернуть ближайший стол и сорвать все занавеси. Но вместо этого он тихо сказал:

— Она исчезла.

— Наши люди ее разыскивают, — сообщил Чейз. — Может быть, она объявится сама.

Темпл искоса взглянул на основателя «Падшего ангела» и пробурчал:

— Может, и объявится. Но что-то не верится.

— Не беспокойся, мы найдем ее, — заявил Чейз.

Темпл со вздохом кивнул:

— Я-то найду. Даже если на это уйдет вся моя оставшаяся жизнь.

Босс тоже кивнул и отвернулся, вероятно, испытывая неловкость от столь эмоционального разговора. Впрочем, Темплу было на это плевать.

— Зато ты нашел свинью! — Чейз снова улыбнулся.

Темпл посмотрел на спящую Лаванду:

— Да. Ее свинку.

Босс взглянул на приятеля с удивлением:

— У твоей леди есть свинья?

— Есть. Хотя это и нелепо.

И еще более нелепо то, что он, Темпл, привязался к этой свинке. Единственному существу, связывавшему его с Марой.

— Хм… Мне кажется, это очаровательно. Весьма интригующая женщина эта твоя мисс Лоув.

Да только она не его женщина. Темпл протянул Лаванду другу:

— Ее нужно покормить. Отнеси на кухню и посмотри, не найдет ли Дидье какой-нибудь еды для нее.

Темпл сразу отвернулся, выискивая в толпе хоть кого-нибудь, кто мог знать Мару. Может быть, она дружила с кем-нибудь из посетителей клуба?.. Может, этот кто-то предложил ей крышу над головой?

А если никто не предложил? А если она прямо сейчас бродит по улицам замерзшая и больная? Однажды он ночевал на холодных лондонских улицах. И мысль о том, что Мара там одна, что она замерзает…

На ней даже перчаток нет! И если она… Темпл энергично покачал головой. Нет-нет, Мара не дура. Она найдет, где переночевать.

Но с кем?

С каждой секундой паника охватывала его все сильнее. Оказалось, что Чейз еще что-то говорил, и Темпл, прислушавшись, чтобы хоть как-то отвлечься, услышал смешок приятеля.

— Ведь Дидье — француженка. Твоя свинья, Темпл, может окончить свои дни в похлебке.

Герцог нахмурился:

— Не вздумай разрешить поварихе сварить мою свинку!

— А я думал, эта свинья принадлежит мисс Лоув…

Темплу ужасно захотелось кулаком согнать самодовольную усмешку с лица друга.

— Поскольку мы с ней поженимся, я предпочитаю считать ее нашей свинкой.

Босс весело рассмеялся:

— Что ж, превосходно! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вам помочь.

— Не надо помогать. С твоим вмешательством покончено. Накорми свинку, вот и все.

— Но…

— Накорми свинью.

В какой-то миг Темплу показалось, что Чейз все равно сунет нос не в свое дело, но тут рядом с ними появился мажордом клуба.

— У нас посетитель, — сообщил он.

Темпл на секунду поверил, что это Мара.

— Кто?

— Кристофер Лоув. Пришел драться с Темплом.

Чейз, кивнул и проговорил:

— Вот и хорошо. Отведи его ко мне в кабинет. И позови Азриэля и Бруно. Лоув получит свою драку. Но не с Темплом. И еще он…

— Нет, — перебил герцог.

Босс внимательно посмотрел на него:

— Что ты задумал? Ведь твоя рука еще не зажила.

— Приведи его ко мне, — велел Темпл. — Сейчас же.

Через несколько минут Бруно и Азриэль привели Лоува в комнату Темпла. Пристально посмотрев на визитера, герцог проговорил:

— Ты сделал большую ошибку, явившись сюда.

— Ты превратил мою сестру в шлюху!

Здоровая рука Темпла непроизвольно сжалась в кулак. Ему отчаянно хотелось размазать мальчишку по стене.

— Твоя сестра будет моей герцогиней, ясно?

— Да плевать мне, кем она будет! Она мне больше не нужна. — Лоув говорил несвязно и нечленораздельно. Должно быть, он пил беспробудно с тех пор, как накануне вечером расстался с сестрой. — Ты ее обесчестил. Наверное, еще двенадцать лет назад. Небось воспользовался ею до того, как отключился.

Вспыхнула ярость и Темпл закричал:

— Да ты не смеешь дышать с ней одним воздухом!

Лоув прищурился:

— Она, знаешь ли, меня прогнала, сунув несколько жалких шиллингов. Их не хватит даже на то, чтоб из города уехать.

— Ты деньги проиграл!

Лоуву не требовалось это подтверждать, Темпл все увидел по его лицу. Мальчишка прохныкал:

— А что мне оставалось делать? Пытать судьбу с тремя шиллингами в кармане? Она хотела, чтобы я их поставил. И пожелала мне проиграть. — В глазах молодого человека заполыхала ненависть. — А все из-за тебя! Потому что ты превратил ее в свою шлюху!

Желание раздавить Лоува усиливалось с каждым его словом.

— Еще раз назови ее шлюхой, и нищета станет последней из твоих забот.

Спиртное и отчаяние сделали Лоува достаточно глупым, чтобы он на это усмехнулся:

— Так что, ты будешь со мной драться? Я получаю шанс вернуть свой долг, а ты получаешь шанс защитить честь моей сестры. Согласен? — Он помолчал. — Кстати, а где эта сучка?

Темпла накрыло бешенство, жаркое и мгновенное. Схватив здоровой рукой Лоува за помятый галстук, он приподнял его и прошипел:

— Тебе следовало воспользоваться тем шансом, что она тебе предоставила. Следовало бежать. Клянусь, с чем бы ты ни столкнулся там, в Европе, это ничто по сравнению с тем, что я сделаю с тобой на ринге.

Герцог разжал пальцы, и Лоув грохнулся на пол, кашляя и брызгая слюной. Темпл же присел на корточки, схватил его за подбородок и приподнял ему голову, чтобы он посмотрел ему в лицо.

— Ищи секунданта. Через полчаса встретимся на ринге. — Раз он не может получить Мару, то хотя бы сможет подраться. Выпрямившись, Темпл добавил: — Тебе повезло, что я не уложил тебя прямо здесь и сейчас. Но я в любом случае не позволю тебе плохо отзываться о женщине, которую люблю.

— Ого! Вы только послушайте! Он ее любит! — Лоув презрительно хмыкнул. — Ты дерьмо, вот ты кто!

Темпл даже не оглянулся. Он направлялся в свои комнаты, на ходу стягивая с себя галстук. В казино стояла гробовая тишина, все игроки забыли про свои ставки и таращились на Темпла. Именно поэтому он и услышал, как Чейз негромко произносит:

— Ну что ж…

Даже не обернувшись, Темпл крикнул:

— Накорми свинью!

Когда Мара добралась до «Падшего ангела», на улицах было уже пусто и тихо. Окрестности привилегированного игорного дома словно вымерли. Ей подумалось, что она, наверное, опоздала, что Темпл закрыл клуб и ушел. Возможно, решил покончить со своей темной жизнью и вернуться к свету. К своему герцогству. К своим привилегиям.

И тут Мару охватила паника. Этим сырым мрачным днем, не имея возможности заняться чем-то еще, она бродила по улицам и думала о мужчине, которого полюбила. Она думала о том, что сделает все возможное, лишь бы его жизнь с ней стала лучше, чем без нее. И конечно же, в ту минуту, когда Мара это поняла, она находилась очень далеко от «Ангела». Но сейчас-то она была уже здесь, и перед ней — дверь, в которую она и постучалась.

Минуту спустя в двери открылось узкое окошечко, и Мара, шагнув ближе, сказала:

— Простите, я…

Окошечко захлопнулось, и Мара в растерянности подумала: «Что же теперь?» Она постучалась еще раз. Окошечко открылось, и в нем появились глаза охранника.

— Я пришла, чтобы…

Окошечко опять захлопнулось.

Что же это такое?! Неужели все здесь сталкиваются с подобным? Мара снова постучалась. Окошечко открылось.

— Пароль.

Мара пришла в замешательство.

— Я не… не знаю. Но…

Окошечко с треском захлопнулось.

И тут Мара разозлилась и начала яростно колотить в дверь кулаками. Через некоторое время окошечко открылось, и Мара закричала:

— Эй, послушайте!.. — Она снова ударила в дверь кулаком. — Я провела целый день на улицах Лондона! На холоде! Так что вы… — Она перевела дыхание. — Немедленно меня впустите! Вы поняли?! — Она завершила свою тираду очередным ударом в стальную дверь. И для верности ударила еще и ногой, с удовлетворением отметив, что от этого почувствовала себя намного лучше.

Внезапно глаза в окошечке исчезли, и на их месте появились другие, явно женские.

— Мисс Лоув? — послышалось из-за двери.

Мара в ответ пробурчала:

— Я бы на вашем месте хорошенько подумала о том, с каким выражением лица вы встретите меня, когда наконец откроете эту проклятую дверь.

Загремели замки, и дверь распахнулась. Мара вошла и увидела улыбающуюся Анну и очень серьезного привратника. Более того, привратник с почтительным поклоном произнес:

— Мисс Лоув, мы везде вас искали…

Мара встряхнула влажные полы плаща, приняла у него из рук маску, надела ее и заявила:

— Что ж, вы меня нашли. — Она повернулась к Анне. — Пожалуйста, отведите меня к Темплу.

Анна тут же кивнула и тоже надела маску; при этом на губах ее играла улыбка. Убедившись, что Мара надежно скрыта от посторонних глаз, она повела ее по темным коридорам клуба.

Немного помолчав, Анна сказала:

— Я рада, что вы решили вернуться.

— Вы не говорили ему, что виделись со мной?

Анна покачала головой:

— Нет. Я хорошо знаю, каково это — не иметь права голоса относительно своего будущего, и я никому такого не пожелаю.

Мара долго обдумывала эти слова. Наконец сказала:

— Меня не волнует мое будущее, только бы остаться с ним.

Собеседница улыбнулась:

— Пусть ваше будущее станет долгим и счастливым. Господь свидетель, вы оба этого заслуживаете.

При этих словах Анны Мару словно окутало теплом, но она тут же вспомнила, что теперь все зависело от Темпла, это он должен был принять ее и простить. Простить за побег и за многое другое.

Ох, если только кто-нибудь отведет ее к нему, она сумеет все исправить, однако… Оказалось, что Анна вела ее не к Темплу, привела в полутемное помещение по «женскую» сторону зеркала у боксерского ринга, вокруг которого, похоже, собрались чуть не все посетители клуба.

Мара осмотрелась, затем обернулась к Анне:

— Что, будет матч?

— Да.

Куртизанка подвела ее чуть ли не вплотную к окну, у которого стояли два стула. Но Мара даже не взглянула на боксеров. «Ведь там не Темпл… — подумала она. — Темплу не позволит драться еще не зажившая рана, а все остальное…» Остальное ее не интересовало.

Она покачала головой и прошептала:

— У меня нет на это времени. Я хочу увидеть Темпла. Я слишком долго тянула и сейчас хочу ему сказать, что передумала. Хочу, чтобы он знал…

«Я люблю его».

«Я хочу быть с ним».

«Хочу начать все сначала».

«Заново. И навсегда».

Анна кивнула:

— И вы его увидите. Но сначала придется посмотреть на это.

Дверь в дальнем конце ринга, ведущая в комнаты Темпла, открылась, и Мара вскочила на ноги, прижав ладони к стеклу. Темпл вышел и направился в центр зала.

— Нет, — прошептала Мара.

Обнаженный до пояса, он был дьявольски красив, и она не могла не залюбоваться им. Ей вдруг ужасно захотелось прикоснуться к нему. И еще хотелось, чтобы он к ней прикасался. Она снова хотела его, хотела близости, больше наслаждения… Хотела этого мужчину.

Но тут ее внимание привлекла повязка на плече, защищавшая рану, которую он получил на этом самом ринге неделей раньше.

Мара повернулась к Анне и повторила:

— Нет!

Но куртизанка не смотрела на нее, она смотрела на Темпла, вышедшего на ринг.

— Он оберегает левую руку. Неужели не ясно?

— Да, конечно же! — вскричала Мара. — Но он ведь ранен! Это будет нечестный бой! — Следовало срочно сказать кому-нибудь, что рука у Темпла еще болит. Надо было поговорить с маркизом Борном или с неуловимым Чейзом, чтобы заставить их прекратить бой.

А женщины вокруг невыносимо шумели, выкрикивая непристойные замечания.

— Можно отнять у мужчины титул, но уж точно нельзя не узнать настоящего мужчину!

— Он не похож ни на одного известного мне герцога!

— Какой красавчик!

— А ведь похож на убийцу!

— Да я буду счастлива ему отдаться!

— Знаете, а я не верю, что она жива, — вмешалась еще какая-то дама. — Думаю, он просто заплатил какой-то размалеванной шлюхе, чтобы она назвалась Марой Лоув.

— Нет, это действительно была она. Я как раз начала выезжать в тот сезон, когда она должна была выйти за старого герцога. Тогда все только и говорили о ее странных глазах.

— Ну, в любом случае я ей благодарна. Она снова сделала герцога Ламонта завидной партией.

Мара вспыхнула от гнева. Ей хотелось накинуться с кулаками на всех этих женщин.

Какая-то из дам засмеялась:

— Думаете, что сумеете заполучить его?

— Я слышала, он ее любит, — заметила Анна, не отводя глаз от Мары.

— Чушь! — отрезала одна из дам. — Как можно любить женщину, совершившую такой поступок? Я уверена, что он ее ненавидит.

Он бы и должен. Но почему-то, каким-то чудом этого не произошло.

Мара все сильнее нервничала. Она хотела побыстрее покончить со всем этим. И хотела его. Немедленно!

— Кроме того, — заявила первая дама, — я маркиза. И я еще слишком молода, чтобы и дальше оставаться вдовой.

Можно подумать, Темпл связывал свое будущее счастье с титулом жены. При одной мысли Мару передернуло.

— Подозреваю, что уже выстроилась целая очередь из желающих стать герцогиней Ламонт! — весело закричала еще одна дама. — И не только из вдов! У моей сестры есть дочь восемнадцати лег, и сестра очень не прочь заполучить зятя-герцога.

В комнате захохотали, а дама добавила:

— Уж поверьте, таких мамаш на брачной ярмарке — великое множество!

Мара проглотила крутившиеся на языке язвительные слова. Она-то прекрасно знала: Темплу не нужен титул, ему нужна женщина, которая его понимает. Которая его любит. Которая проведет остаток своих дней, делая его счастливым. И эта женщина убережет его от всех них. Убережет от ринга.

Мара повернулась к Анне:

— Вы должны это остановить.

Куртизанка покачала головой:

— Нет, не выйдет. Вызов брошен, ставки сделаны.

— К чертям эти проклятые ставки! — вскричала Мара.

Анна усмехнулась:

— Вы говорите прямо как Темпл…

— Вы совершенно правы! Я говорю как он! — заорала Мара. — Немедленно отведите меня к Чейзу! Он меня выслушает!

В глазах Анны вспыхнуло изумление.

— Поверьте, мисс Лоув, Чейз не станет ничего менять. На этот бой поставлена куча денег.

— Значит, никакой он не друг. Темпл еще не готов драться! Его рана не затянулась. Этот бой отбросит его исцеление далеко назад. На недели, даже больше! — Она взглянула на собеседницу. — Его что, заставили?

Анна засмеялась:

— Темпла никто никогда ничего не заставит сделать.

— Тогда почему? — Мара снова посмотрела на ринг, туда, где стоял он — полуголый, гордый, красивый. Она шагнула к двери, но громадный страж перегородил ей дорогу. Она опять повернулась к Анне. — Почему?

Анна улыбнулась. Улыбнулась мягко и печально.

— Ради вас, мисс Лоув.

— Ради меня! Безумие какое-то!

— Он мстит за вас.

За нее? Даже сейчас? После всего, что она натворила? Она взглянула на Темпла, поигрывавшего мускулами. Однако в нем, в этом Темпле, чувствовалось что-то такое, чего она раньше в нем не замечала перед боем.

В глазах его были гнев и отчаяние. А также…

Да-да, грусть. Он любит ее!

Мара крепко зажмурилась. Может, она его и не заслуживала, но она хотела его немедленно!

Мара прижала ладони к стеклу и со вздохом пробормотала:

— Он думает, что я окончательно сбежала.

— Да, верно, — согласилась Анна.

— Отведите меня к нему.

— Не сейчас.

В этот момент на ринг вышел второй боксер. Ее брат.

— Что он здесь делает?..

— Демонстрирует свой идиотизм, — ответила Анна. — Он явился в клуб и бросил вызов Темплу.

А она-то дала ему денег! Предоставила возможность уехать! Но он все равно пришел сюда! Пришел из жадности, наглости, ребячества!..

Мара тяжко вздохнула.

— Ваш брат вас оскорбил, — заметила Анна.

Да, в этом не было сомнений, однако же…

— Все равно вы должны остановить бой, — заявила Мара.

Анна посмотрела на нее с некоторым удивлением:

— Но почему?

— Почему?.. — Эта женщина что, рехнулась?! — Потому что он покалечится!

— Кто? Ваш брат? Или Темпл?

Неужели весь мир сошел с ума?! Мара посмотрела в лицо Анне:

— Вы думаете, что я Темпла не люблю?

— Я думаю, он заслуживает любви больше, чем все прочие мужчины. И еще я думаю, что все это из-за вас. Я боюсь, что вы любите его недостаточно сильно. И мне кажется, что сейчас, в эту минуту, вы хотите остановить бой… по неверной причине.

Но она хотела прекратить бой, чтобы оказаться рядом с ним! Чтобы любить его. Чтобы наконец-то распрощаться с прошлым! Увы, бой начался до того, как она успела все это сказать. И этот новый — разгневанный! — Темпл сразу кинулся вперед и нанес несколько ударов: правый хук, правый джеб, правый кросс.

Все время правый!

Тут и Кит нанес удар, затем — второй. Темпл попятился, и Мара увидела, что повязка, удерживавшая левую руку на месте, растянулась. Она снова повернулась к Анне:

— Пожалуйста, отведите меня к Чейзу. Мы должны это прекратить.

Проститутка помотала головой:

— Это его битва. За вас, мисс Лоув.

— Но я ее не хочу!

— Тем не менее придется смириться.

Еще один правый хук. И правый джеб. И тогда Кит заметил эту закономерность. О Господи, да и ребенок бы заметил! Неужели Темпл проиграет?

А ведь сколько раз он говорил ей, что не проигрывает никогда… Сколько раз она слышала о нем как о величайшем боксере Британии… Непобедимом! Несокрушимом!

Кит, может, и пьян, но он не дурак. Он понял, что левая рука у Темпла слаба, и ринулся вперед, нанося удары достаточно сильные, чтобы отплатить за свой позор десять дней назад. Достаточно сильные, чтобы заставить Темпла отступать. И он больше не мог считаться непобедимым. Во всяком случае — сегодня.

Но Кит оскорбил ее, и было ясно: Темпл будет драться до последнего и за себя, и за нее.

— Господи, ну почему он не воспользуется левой? Почему не ставит на эту сторону блок? — спросила какая-то дама, и в ее голосе слышалась досада.

— Он не может, — прошептала Мара, прижав ладони к затемненному стеклу и глядя, как любимый получает удар за ударом. Получает за нее. Снова и снова.

Его рука не действует! Он проиграет!

Кит нанес очередной удар. Темпл упал на колени, а толпа начала отсчитывать секунды. Темпл поднял глаза на своего противника и рывком поднялся на ноги. По щеке его текла кровь. Было ясно: он будет драться, пока не погибнет. Но не сдастся. И тут Мара вспомнила его слова, сказанные совсем недавно: «Что, если я перестану считаться непобедимым, перестану быть герцогом-убийцей? Чего я тогда буду стоить?!» Да, кажется, именно так он и сказал. И он не остановится до тех пор, пока ее брат его не убьет!

Теперь и Анна увидела неминуемый конец. Она обернулась к Маре и сказала:

— Все кончится до того, как мы сумеем это остановить.

Но Мара не стала ее слушать. Мужчина, которого она любила, находился в каких-то десяти футах от нее, даже ближе. И она ему нужна. Черт побери, если она — единственная, кто мог его спасти, она его спасет!

Ни о чем больше не думая, Мара схватила стоявший рядом стул, но Анна тотчас кинулась к ней и выкрикнула:

— Нет!

Однако Анна опоздала. А у Мары оставалась единственная цель — Темпл!

* * *

Проклятие, он проигрывает. Вся левая сторона вопила от боли, и мышцы протестовали — после ранения прошло слишком мало времени. Не меньшую боль причиняли и нервные окончания — казалось, что в руку втыкали раскаленные иголки.

Он проигрывает… Он не сможет отомстить за нее…

Впрочем, это уже не имело значения. Она его бросила. Она сбежала от него. Опять.

Лоув нанес два мощных удара в левый бок противника, и Темпл опять упал на колени. Стоя в опилках, он вспомнил тот последний раз, когда стоял на коленях на ринге.

С Марой!

В тот день они были тут одни. В тот день он в первый раз прогнал ее. В тот день, когда нужно было сгрести ее в охапку, отнести к себе в постель и никогда не отпускать.

Он посмотрел на Лоува и произнес:

— Может, сегодня ты и победишь, но попробуй только сказать о ней еще какую-нибудь гадость, и я тебя уничтожу.

Лоув отскочил назад и издевательски протянул:

— Это если я оставлю тебя в живых…

Темпл рывком поднялся на ноги, зная, что ему предстоит последний раунд при условии, что Лоуву хватит на него пороху. Но прежде чем они снова успели обменяться ударами, все вокруг… словно взорвалось.

Зеркало, из-за которого за матчами наблюдали дамы, с грохотом разлетелось на куски, посыпавшиеся на пол спортивного зала, как сахарные волокна. Соперники на ринге, как и все остальные в зале, тотчас же повернулись в сторону зеркального окна. Однако окно исчезло, а дамы внутри завизжали и, толкаясь, метнулись в глубь комнаты, в темноту — чтобы их никто не узнал.

Мужчины же, столпившиеся вокруг ринга, оцепенели с поднятыми вверх руками, но Темпл не обращал на них внимания — он видел только женщину, вызвавшую весь этот переполох. Женщину, стоявшую в разбитом окне, высокую и гордую, как королева. И она все еще держала в руках стул, которым расколотила окно.

Мара! Его любовь. Она все-таки здесь. Наконец-то!

Тут Мара поставила стул на пол и, опираясь на него, перелезла через раму и спустилась к рингу, не обращая ни малейшего внимания на столпившихся вокруг мужчин. Она смотрела только на него, на любимого.

Он пошел ей навстречу, а тем временем последние осколки со звоном падали на пол. Но Темпл видел только ее, Мару. Он хотел обнять ее, прижать к себе, убедиться, что она — настоящая.

И тут Мара подняла руки и сорвала с лица маску, позволив всему Лондону увидеть ее — уже во второй раз за эти дни.

По залу волной прокатился гул — все ее узнали.

— Мне надоело ждать, когда вы меня разыщете, ваша светлость, — произнесла она достаточно громко, чтобы окружающие расслышат ее, но слова предназначались только ему, Темплу.

Он улыбнулся:

— Я бы тебя разыскал.

— А вот я в этом не особенно уверена, — ответила Мара. — Похоже, что вы… несколько заняты.

Герцог оглянулся:

— Занят чем… этим?

Она посмотрела на его окровавленное лицо, и в глазах ее промелькнула тревога; рука же потянулась, чтобы прикоснуться к нему, утешить.

— Я подумала, что смогу помочь, — пробормотала Мара. Она поднялась на ринг и посмотрела прямо в глаза брату. — Ты, Кристофер, настоящий осел! И все еще такой же ребенок, каким был, когда я оставила тебя двенадцать лет назад.

Взгляд Кита сделался мрачным, угрожающим.

— Что ж, этот ребенок уничтожил бы твоего герцога, если бы ты нас не отвлекла.

Мара усмехнулась, не обращая внимания на ликование и торжество в голосе брата.

— Значит, тебе не повезло. — Она окинула взглядом зал и всех тех мужчин, что явились сюда полюбоваться на бой. И наверное, почти все они получали удовольствие, видя низвержение Темпла. — Давай все упростим, хорошо?

Кит самодовольно ухмыльнулся:

— Да, пожалуйста.

— Один завершающий удар. Кто его нанес, тот победил. Согласен?

Взгляд брата метнулся к Темплу, истерзанному, окровавленному.

— Думаю, это будет честно. Если победа моя, я уйду свободным и получу свои деньги.

Мара повернулась к Темплу; глаза ее смотрели тепло и ласково, и больше всего на свете ему захотелось, чтобы этот бой завершился. Потому что он хотел ее. Сейчас же. Навеки.

— Согласен, Темпл? — спросила Мара.

Он утвердительно кивнул:

— Да, конечно. Я всегда говорил, что ты превосходно умеешь вести переговоры.

Она улыбнулась:

— Вот и чудесно.

А затем… Герцог с изумлением увидел, как его любимая, повернувшись к своему брату, уложила его одним ударом. О, она была великолепной ученицей!

Кит упал на колени, завывая от боли.

— Ты сломала мне нос!

— Ты это заслужил. — Она посмотрела на него сверху вниз. — И ты проиграл.

Азриэль и Бруно уже поднимались на ринг, чтобы не позволить Лоуву улизнуть из клуба.

— А теперь я объявляю свои условия. Ты предстанешь перед судом за попытку убить герцога. — Мара посмотрела на Темпла. — Моего герцога.

Ее герцога!

Темпл изобразил полное отсутствие интереса к происходившему.

— Бой в любом случае почти завершился, — пробормотал он.

Мара кивнула и подошла к нему поближе.

— Я и не сомневалась, что ты победишь. Мне просто надоело ждать.

— Ты сегодня очень уж нетерпелива.

— Двенадцать лет ожидания — это слишком долго.

Герцог замер.

— Ожидания… чего?

— Любви.

Господи Иисусе! Она его любит! Темпл сгреб Мару в охапку.

— Повтори!

И она повторила. Прямо на ринге. Перед всеми членами «Падшего ангела».

— Я люблю тебя, Уильям Хэрроу, герцог Ламонт.

О, эта бесстыдная мстительная королева! Его королева! Он впился в ее губы страстным поцелуем. Пусть она поймет — сейчас и навсегда, — как сильно он ее любит.

А Мара вложила всю свою любовь в ответный поцелуй.

Оторвавшись от ее губ, Темпл прижался лбом к ее лбу и прошептал:

— Скажи еще раз.

Она не стала притворяться, что не поняла.

— Я тебя люблю. — Мара потрогала его распухший и почти закрывшийся глаз. — Он тебя ужасно сильно ударил…

— Ничего, пройдет. — Он взял ее за руку и поцеловал пальцы. — Все проходит. Скажи еще раз.

Мара вспыхнула.

— Я люблю тебя, Уильям.

Он вознаградил ее за эти слова еще одним долгим поцелуем, от которого захватывало дух. А потом с улыбкой сказал:

— Вот и хорошо.

— Я не смогла тебя покинуть. — Мара положила ладони ему на плечи. — Думала, что смогу. Думала, так будет лучше, что ты сможешь зажить той жизнью, о которой мечтал. Жена, дети и…

Он закрыл ей рот очередным поцелуем.

— Нет. Моя жизнь — это ты.

Мара с улыбкой покачала головой.

— Но я-то думала, что можно просто начисто стереть все с грифельной доски. Думала, ты сможешь снова стать герцогом Ламонтом, а я исчезну и никогда больше тебя не побеспокою. Но я не смогла… — Она покачала головой. — Я слишком сильно тебя хочу.

Его сердце отчаянно заколотилось при мысли о том, что она могла бы навсегда исчезнуть. Он взял ее за подбородок и заглянул ей в глаза:

— Послушай меня, Мара Лоув. Для тебя существует только одно место на земле. Здесь, в моих объятиях. В моей жизни. В моем доме. В моей постели. Если бы ты ушла, ты не подарила бы мне ту жизнь, о которой я мечтал. Ты бы навеки оставила в моей жизни огромную бездонную пропасть.

Он снова ее поцеловал и негромко добавил:

— Я люблю тебя. Думаю, я полюбил тебя в тот момент, когда ты накинулась на меня на темной лондонской улице. Я люблю твою силу и твою красоту. Люблю за то, что ты замечательно обращаешься с детьми и поросятами. — Мара улыбнулась, глаза ее набухли слезами. — Любимая, ты оставила дома свои перчатки…

— Мои перчатки?..

Он поднес ее руки к губам и вновь поцеловал пальцы — все по очереди.

— Из-за того, что ты их не надела, я чуть с ума не сошел от беспокойства и одновременно едва не обезумел от желания.

Мара посмотрела на свои руки:

— Мои руки без перчаток заставляют тебя обезуметь от желания?

— Все в тебе заставляет меня сходить с ума от желания. Да, кстати… Лаванда у Чейза.

— Но почему Лаванда у Чейза? — пробормотала Мара в замешательстве.

— О, это долгая история. Краткая же версия следующая… Я не смог обходиться без нее, потому что она как бы часть тебя.

Мара засмеялась, и Темпл понял, что готов таскать эту свинью за собой хоть всю жизнь, лишь бы любимая смеялась и дальше.

— У тебя замечательный смех, и я хочу слышать его каждый день. Хочу покончить с прошлым. Хочу счастья. Хочу того, что нам с тобой причитается, — всего того, что мы заслуживали с самого начала. — Он помолчал и шепотом добавил: — Я хочу тебя, Мара, понимаешь?

Она кивнула:

— Да.

Он лукаво улыбнулся:

— Значит — да?

— Да, да, да! Да на все, что ты сказал. Да счастью, и жизни, и любви. — Мара замялась, и Темпл почувствовал, что ее опять посетила какая-то мрачная мысль — он увидел это в ее глазах. — Уильям, я сделала так много, чтобы погубить тебя, чтобы…

— Довольно! — Он снова припал к ее губам и прервал поцелуй только тогда, когда она расслабилась в его объятиях. — Не нужно об этом, Мара, хорошо?

Она всхлипнула.

— Да, конечно. Больше никогда…

Он утер ее слезы.

— И больше никогда не оставляй меня одного.

— Да, никогда. — Она вздохнула. — Жаль, что мы не можем все забыть и начать все сначала.

Темпл покачал головой:

— А мне — нет. Без прошлого не бывает настоящего. И будущего. Я не жалею ни об одной минуте прожитой жизни. Ведь все произошедшее привело нас сюда. В это место. К этому мгновению. К нашей любви.

Они снова поцеловались, и Темпл пожелал, чтобы они оказались в любом другом месте, только не тут; на глазах у всего Лондона.

Мара оторвалась от его губ и улыбнулась ему, красивая и дерзкая.

— Я победила!

Он улыбнулся ей в ответ.

— О да. Это первый случай, когда на нашем ринге победил кто-то, кроме меня. — Темпл махнул рукой судье. — Запиши в книгу. Победа присуждается мисс Маре Лоув.

Толпа взревела от разочарования. Раздались крики о «грязной игре» и «недействительных ставках». Но Темплу было на все это плевать. Пусть с ними разбирается Чейз!

И тогда все они снова сядут за игорные столы — не пройдет и часа.

— А что именно я выиграла? — прошептала Мара ему на ухо.

Темпл ухмыльнулся:

— А чего ты хочешь?

— Тебя.

— В таком случае я твой, — ответил герцог, целуя ее. — А ты — моя.

Мара засмеялась:

— Навсегда.

И это была чистейшая правда.

Эпилог

Накануне своей свадьбы мисс Мара Лоув стояла у окна третьего этажа в семейном крыле Уайфон-Эбби и смотрела вниз, на укутанные тьмой сады. Она прижала ладонь к холодному стеклу, глядя, как оно затуманивается от ее прикосновения. Убрав руку, Мара снова увидела темноту, испещренную отражением огоньков свечей, зажженных в комнате внизу.

Улыбнувшись, Мара провела пальцем между маленькими, похожими на звезды пятнышками, соединяя пляшущие язычки пламени, да так увлеклась, что не заметила подходившего к ней герцога, увидела его только в тот момент, когда он, отражаясь в стекле, возник перед ее глазами.

Его руки обняли Мару, и он прижал ее спиной к себе, затем прильнул губами к ее затылку.

— Ты пахнешь лимонами.

Мара улыбнулась и вздохнула. Прислонившись к нему, положила руки ему на ладони и переплела свои пальцы с его.

— О чем ты думаешь? — спросил он, поднимая голову.

Она повернулась к нему лицом и сказала правду — чудесную и замечательную правду:

— О другом времени тут, в Уайфоне. О другом дне здесь, в этой комнате.

Темпл не стал делать вид, будто не заметил, где именно они находились, наоборот, посмотрел на кровать, в которой она оставила его двенадцать лет назад.

— Как ты думаешь, кто-нибудь еще спал в ней после того утра? — спросил он неожиданно.

Мара рассмеялась:

— Только не я, честное слово!

Он с серьезнейшим видом изрек:

— Какая жалость…

— Ну, вообще-то это было ожидаемо, разве нет? В конце концов, предполагалось, что я тут умерла.

Темпл прижал ее к себе еще крепче.

— Но ты не умерла, — произнес он негромко, и Мару охватило возбуждение.

Она посмотрела ему в глаза:

— Нет, не умерла.

— И не вышла тем утром замуж.

Она кивнула:

— Верно, не вышла.

Тут он прижал ее к себе так крепко, что между их телами совсем не осталось свободного пространства. И Мару тотчас захлестнуло жаром, словно они говорили о чем-то совершенно другом, а не о том дне двенадцать лет назад.

— Мне повезло, — сказал он и впился в ее губы страстным и долгим поцелуем, обещавшим скорое наслаждение.

Мара же так увлеклась, что не заметила, как Темпл провел ее по всей комнате, так что теперь она упиралась ногами в кровать. Она, удивленная, ахнула, когда герцог без малейших усилий опрокинул ее на простыни и упал сверху.

— Видишь, какая жалость? — с улыбкой сказал он, целуя ее в подбородок. — Ведь такая удобная кровать!..

Ее руки словно сами собой потянулись к нему, и пальцы запутались у него в волосах.

— О, Темпл… — прошептала она.

Его темные глаза пристально уставились на нее. И он, покачав головой, заявил:

— Нет, больше никаких демонов. И никаких воспоминаний.

На глаза ее навернулись слезы.

— Уильям, как ты можешь говорить сейчас такое?

Он улыбнулся и погладил ее по щеке.

— Потому что прошлое — в прошлом. А меня гораздо больше интересует настоящее.

Он был просто великолепен, и Мара, не удержавшись, воскликнула:

— Я люблю тебя, Уильям! — Она хотела, чтобы он нисколько в этом не сомневался. Чтобы никогда не сомневался.

Темпл снова поцеловал ее, и в этом поцелуе была не только страсть, но и нежность. А он, внезапно прервав поцелуй, поднял больную руку над ее головой и сказал:

— Раз уж мы заговорили о настоящем…

Мара поражалась тому, как легко рука двигалась — и так быстро после ранения. Чувствительность в руке возвращалась. И было ясно: хотя Темпл вряд ли сможет драться так, как раньше, он все же будет здоров.

Слава Богу!

А Темпл вытащил из-за ее головы сверток, который Мара раньше не заметила:

— С Рождеством, любовь моя.

Она улыбнулась:

— Рождество будет завтра.

— Нет, завтра мы поженимся. Поэтому Рождеству придется наступить раньше. — Он ухмыльнулся. — Разверни это.

Мара засмеялась:

— Ты похож на мальчишку.

Мальчишки, приехавшие в Уайфон на каникулы (скорее всего все они останутся в огромном поместье на долгие годы), больше не были сиротами — все они стали подопечными герцога Ламонта. Он их защитник. И ее — тоже.

Она провела ладонью по его теплой, чуть колючей от вечерней щетины щеке.

— Спасибо, Уильям.

Он взглянул на нее с удивлением:

— Но ты даже не знаешь, что в свертке!

Мара снова засмеялась:

— Не за подарок! Точнее — за подарок и за все остальное. За то, что любишь мальчиков. Любишь меня. За то, что женишься на мне. За…

Темпл наклонился и прервал поток слов очередным поцелуем. Оторвавшись от ее губ, проговорил:

— Это я должен тебя благодарить, любовь моя. За твою силу. За твое великолепие. За мальчиков. И за то, что ты выходишь за меня. — Он быстро чмокнул ее в губы. — А теперь разверни подарок.

Она оттолкнула его, чтобы сесть, развернула коричневую бумагу и увидела знакомую белую коробку с золотой тисненой буквой «Э». Сняла с коробки крышку, откинула нарядную красную бумагу…

Перчатки!

Он купил ей перчатки. Дюжину пар. Нет, больше. Разных цветов, из разных тканей, разной длины, она и не представляла, что их бывает столько. Желтая лайка, и замша цвета лаванды, и черный шелк, и зеленая кожа…

Мара вытаскивала перчатки из коробки и смеялась, раскидывая их на коленях и по кровати.

— Уильям, ты сумасшедший!

Он взял длинную белую бархатную перчатку для оперы и пропустил ткань сквозь пальцы.

— Я хочу, чтобы у тебя их было столько пар, сколько дней в году.

— Зачем? — удивилась Мара.

Герцог поднес ее руки к губам и поцеловал по очереди каждый пальчик.

— Потому что я хочу, чтобы ты никогда не мерзла.

Это было странно и легкомысленно. И вообще за гранью понимания! И это было самое прекрасное, что он ей когда-либо говорил. А эти перчатки… О, они были прекрасны!

Взяв пару коротких перчаток из серебристого атласа, Мара уже хотела их надеть, но Темпл остановил ее:

— Нет, дорогая.

Она улыбнулась:

— Нет? Но почему?

Он тоже улыбнулся:

— Когда мы одни, я хочу, чтобы ты была без них.

Мара наморщила лоб.

— Темпл, ты несешь какую-то бессмыслицу…

Он поцеловал ее в шею, затем прошептал на ухо:

— Когда мы с тобой одни, я могу согреть тебя по-другому.

И герцог приступил именно к этому. Что вполне устраивало Мару.

Почти неделю спустя, следуя традиции, считавшейся священной среди джентльменов по всей Британии, основатель «Падшего ангела» приступил к завтраку, развернув утреннюю газету.

Однако именно в этот день Чейз, нарушив традицию, начал со светской хроники:

«Герцог Ламонт и мисс Мара Лоув обвенчались в Рождество в часовне Уайфон-Эбби, там, где они встретились впервые в ту роковую ночь двенадцать лет назад.

Сообщают, что на венчание собралось множество гостей; в том числе явились несколько печально знаменитых лондонских негодяев и их жены, а также две дюжины мальчиков в возрасте от трех до одиннадцати лет, повариха-француженка, гувернантка и свинья. Нет никаких сомнений: когда этот караван оригиналов показался на длинной подъездной дороге Уайфон-Эбби, слуги в резиденции забеспокоились о своей безопасности или своем здравом рассудке.

Однако необходимо упомянуть и о том, что вся эта компания, временами довольно распущенная и слишком часто чересчур шумная, во время церемонии вела себя исключительно прилично, следя за обрядом с той радостной торжественностью, какая и требуется при подобных событиях.

Говорят, только свинья не наблюдала за обрядом. Очевидно, она проспала всю церемонию».

«Новости Британии».

30 декабря 1831 года

Удовлетворенно улыбнувшись, Чейз свернула газету и закончила завтрак. После чего встала, разгладила юбки и вышла из дома. В конце концов, ее ждал игорный ад, требовавший присмотра.

Примечания

1

Мара ссылается на четвертую англо-ашантийскую войну (Африка) 1824–1831 гг.

2

Temple — храм, церковь (англ.).

3

«Большая кровать из Уэйра» настолько знаменита, что даже упоминается в пьесе Шекспира «Двенадцатая ночь». Это огромная дубовая кровать трехметровой ширины, с балдахином.

4

Мемориал Темпл-бар установлен на уличной разделительной полосе напротив великолепного викторианского здания лондонского Королевского суда и рядом с улочкой, ведущей к церкви Темпла. Считается, что само название Темпл-бара связано именно с этим храмом, построенным восемь веков назад.

Content

Сара Маклейн
Манящая тайна

Темпл

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Примечания