Вадим Панов

Виктор Точинов

ДУРАКИ УМИРАЮТ ПЕРВЫМИ

«Итак, Бог убил всех: и хороших парней, и плохих парней, и даже Стива с Лонг-Айленда. Но не меня. И я знаю почему…»

Wooldoor Sockbat

Пролог

Кордова, шестой век Хиджры

Абу Имран Муса бин Маймун бин Абдалла аль-Куртуби, известный также как Моше бен Маймон и как Маймонид, учёный широчайшего профиля: врач, астроном, естествоиспытатель, анатом, алхимик, талмудист и каббалист, — был изрядным шутником, причём юмор имел специфичный. Например, переводя с арабского на латынь античные опусы для Саламанкского университета, порой вставлял самолично сочинённые пассажи, долгие века заставляющие несчастных исследователей древностей ломать голову. А ещё мэтр производил биологические экспонаты всяческих диковин для университетских собраний, с целью просвещения студиозусов и ярмарочных экспозиций — те хорошо платили. Проще говоря, Маймонид поставлял заспиртованных уродцев разнообразных моделей и видов: то ягнёнка с двумя головами и шестью ногами, то человеческий эмбрион с крыльями летучей мыши, свиным пятачком, хвостом и копытцами, то бесшёрстную кошку с ужасными клыками.

Разумеется, в большинстве своём артефакты являлись чистой воды подделками, искусно составленными из разнородных частей, поскольку ярмарок в Европе много, а двуглавые телята рождаются нечасто, не говоря уж о младенцах с копытами и крыльями. Никакой науки за ними не стояло, а сам Маймонид считал возню с колбами и эмбрионами побочным заработком, всерьёз к ней не относился и много времени не уделял.

Но однажды домочадцы оказались не на шутку удивлены: работа с очередным доставленным для препарирования экспонатом заняла целых четыре недели. Работал мэтр при закрытых дверях, и никто не видел доставившего экспонат человека или же людей, отчего с каждым днём удивление домочадцев усиливалось, превращаясь в опасливое недоумение.

Как именно готовое изделие покинуло дом мэтра, тоже осталось невыясненным. Но доход от создания очередного артефакта оказался таким, что Маймонид ещё пять месяцев занимался исключительно любимой наукой.

Вероятно, внешний вид загадочного экспоната так и остался бы тайной, если бы не набросок, сделанный на полях рукописи, над которой мэтр работал в то время. Набросок изображал заключённое в ёмкость существо, в природе, без сомнения, не встречающееся. Однако короткая запись под ним показала, что сам бен Маймон считал иначе и вовсю строил догадки о происхождении странного создания.

Дальнейшая судьба созданного Моше бен Маймоном артефакта на протяжении нескольких веков неизвестна. По некоторым сведениям, в Праге, в собрании императора Рудольфа, хранился весьма похожий экспонат, но скупые и смутные описания очевидцев не позволяют говорить об этом с уверенностью.

Объявилась же колба в 1719 году: уродец был закуплен российским посланником в Гааге Матвеевым для недавно учреждённой в Петербурге Кунсткамеры. К тому времени созданная бен Маймоном колба из толстого стекла повредилась — треснула и была стянута серебряным обручем с надписью на латыни: «Монстр святого Иакова».

Глава 1

КТО ХОДИТ В ГОСТИ ПО НОЧАМ

Артур Николаевич Завалишин ненавидел Вышний Волочёк.

Нет, он ничего не имел против старинного русского города и его жителей — он ненавидел через него проезжать, а делать это приходилось часто, тридцать-сорок раз в год, такая уж у Артура Николаевича была работа.

Шоссе Москва — Санкт-Петербург и без того не слишком пригодно для скоростной езды, поскольку постоянно забито большегрузными фурами — толком не разгонишься. Когда трасса огибает города, терпеть неудобства ещё можно, но стоит ей войти внутрь — беда, вместо хоть какого-то движения получается полноценный сбор всех городских светофоров в похоронном темпе.

«Калина» Артура Николаевича сейчас как раз стояла на въезде, у первого городского светофора, дожидаясь разрешающего сигнала, и Завалишин надеялся, что с четвёртого включения проскочит — от перекрёстка его отделяла лишь автовозка, в два яруса загруженная четырёхколесной продукцией компании «Рено», доставляемой из Москвы в Петербург. Что характерно, пять минут назад навстречу Артуру Николаевичу проехала точно такая же фура, с той же продукцией той же компании, катившая из Питера в Москву. Ну почему бы, почему маркетологам и логистикам двух дилерских фирм не встретиться, не посидеть за рюмочкой чая и не родить совместными мозговыми усилиями гениальный план, позволяющий существенно сэкономить на транспортных расходах и разгрузить хоть немножечко трассу? Почему? Ответа нет и не предвидится. Зато есть идущие навстречу друг другу многотонные фуры.

«Идиоты…»

За опущенным стеклом взревел мотоциклетный двигатель, задумавшийся Завалишин вздрогнул и, резко повернув голову, увидел облачённых в чёрную кожу байкеров: колонна из нескольких двухколёсных машин проехала по осевой, объезжая и «Калину», и фуру, и вызывая завистливые взгляды водителей — этим-то что, через любые пробки просочатся, хоть вот так, хоть по обочине.

Причём байкеры в мотопробег Москва — Питер наладились отмороженные, жизнь свою ценящие не слишком дорого, а на ПДД и вовсе плюющие: все до одного без шлемов, головы повязаны ярко-алыми банданами.

Или не байкеры? Те вроде по двое не ездят, а тут на девять машин — двенадцать седоков… Может, и не байкеры. Но всё равно отмороженные.

Передний мотоцикл остановился, заехав на стоп-линию, а замыкавший колонну оказался как раз напротив переднего сиденья «Калины», и его пассажир осоловело уставился на Артура Николаевича. Тот с достоинством выдержал мутный взгляд и, видимо, поэтому удостоился хриплого вопроса:

— Скучно тебе, чел?

— Простите? — удивился Артур Николаевич.

— Бухнёшь? — Обладатель красной банданы извлёк из внутреннего кармана плоскую бутылку, крутанул пробку и протянул обалдевшему мужчине: — На, развеселись.

— Я за рулём, — пробормотал Завалишин.

— И что?

— И… — Что именно ответить на этот вопрос, было решительно непонятно. Да и вообще ситуация выглядела на редкость идиотской: пробка, странный тип, странный разговор, странное предложение… — И то, что я не имею права…

— Тварь дрожащая, — резюмировал байкер. Затем сделал большой глоток виски, вытер губы о спину водителя и пояснил вконец обалдевшему Завалишину: — Достоевский, мля, вспомнился. Который с топором.

— Тебя всегда клинит, когда в Питер едем, — недовольно проворчал водитель, после чего выдернул из рук пассажира бутылку, хлебнул и сообщил: — Бедный всадник, мля.

На светофоре зажёгся жёлтый, байки рванули — резко, с места в карьер. Умчались и любители виски, на прощание обдав Завалишина струёй выхлопных газов, а его «Калину» — мелкими камешками, брызнувшими из-под заднего колеса…

«Ушлёпки», — зло подумал Артур Николаевич, трогаясь вслед за фурой. И пожелал сам себе никогда не встречаться на трассе с отморозками в красных платках. Да и вне трассы лучше не надо.

Пожелание сбылось.

К счастью для Завалишина.

* * *

Кемпиус де Шу пробудился от ощущения приближающейся опасности: что-то неведомое оказалось в неприятной близости, и шестое чувство мягко, очень дружески потрепало рыцаря по плечу: «Не время валяться!»

И он мгновенно открыл глаза, уставившись в кромешную тьму маленькой каюты и слушая стук волн о пластиковый борт. Казалось, воде не терпелось попасть внутрь замершей на якоре яхты, но они, волны, не торопились и пока что вежливо спрашивали разрешения у хозяев. Пока что спрашивали… А ещё по палубе стучал дождь — в другом ритме, чем волны. Нетерпеливо. Небесной воде тоже хотелось внутрь, и, видимо, хотелось значительно сильнее, чем забортной.

Питер — город воды, она тут всегда и повсюду.

Стук забортной, барабанная дробь небесной, ровное дыхание лежащей рядом Мишель — и ни одного подозрительного звука. На слух — никакой опасности, но Кемп привык доверять чувствам, даже — как сейчас — весьма смутным чувствам, и не собирался изменять привычке.

Он оказался на ногах быстро и бесшумно, и столь же быстро и бесшумно клинок покинул несгораемый шкаф, утопленный в переборке каюты. Меч Кемпа мог бы показаться слишком вычурным — украшением, деталью интерьера, но это было необходимой маскировкой, в действительности в руке рыцаря оказалось мощное оружие.

Быстро и бесшумно.

Мишель не проснулась, лишь повернулась на другой бок и вздохнула. Ну и пусть спит…

Кемп тихонько вышел в рубку, а затем на палубу. Потребовались для этого считаные секунды, пластиковые судёнышки проекта «Кобра» хоть и назывались яхтами — точно так же, как водоплавающая собственность иных олигархов, — но не отличались ни гигантскими размерами, ни просторной планировкой.

И ещё скорость объяснялась тем, что Кемп не стал расходовать драгоценное время на одевание-обувание. Если и впрямь заявились незваные гости — хозяину простительно пренебречь формальностями. Если же чувство тревоги сработало вхолостую — тем более простительно. Де Шу поднялся на палубу в одних трусах и сразу же «насладился» острой питерской свежестью — по коже побежали мурашки.

Весенняя ночь ничем не напоминала знаменитые белые ночи, но совсем непроглядной не была. Шпиль Петропавловского собора, подсвеченный прожекторами, выделялся мутным светлым пятном, а фонари, выстроившиеся вдоль набережной адмирала Макарова, достаточно освещали всё, что происходило над ровной поверхностью Малой Невы. Света хватало, и Кемпиус без труда заметил идущее к яхте судёнышко.

Двигалось оно медленно, почти бесшумно, и, лишь хорошенько прислушавшись, можно было различить, как тихонечко, на самых малых оборотах, жужжит электромотор.

Лодка — плоскодонная, с низкими бортами — была достаточно вместительная, рассчитанная на полтора или даже на два десятка пассажиров. Подобные судёнышки, совершенно не мореходные, способные плавать лишь по спокойной воде, развозили туристов по Санкт-Петербургу, протискиваясь даже в самые узкие каналы и под самые низкие пролёты мостов, куда нет хода ни речному трамвайчику, ни тем более прогулочному теплоходу. Некоторые лодки были оснащены электромоторами — туристы чувствуют себя более комфортно, когда голос экскурсовода не грохочет из динамиков, перекрывая шум бензинового движка, — и именно такая лодка приближалась сейчас к яхте. И Кемп не сомневался, что плывут в ней отнюдь не припозднившиеся туристы, а цель визита — не экскурсия: правила речной навигации запрещают ночные плавания без включённых огней, да и незачем мирным зевакам подкрадываться столь скрытно и бесшумно.

— Посмотрим, кто тут у нас…

Де Шу дождался, когда лодка окажется в двухстах ярдах от яхты, быстро просканировал её — это действо было доступно даже таким слабым магам, как он, — и ощутил лёгкое разочарование: челы… челы, да ещё не прикрытые никаким видом магической защиты, а значит, Меч можно использовать как самое обычное холодное оружие.

А в том, что использовать придётся, рыцарь не сомневался. Происходило бы дело в «Балтик-Марине», или в Апостольской гавани, или в любой другой здешней марине, среди множества других пришвартованных яхт, ещё можно было бы усомниться, что именно «Морион» является целью визита. Но Кемп специально — были тому причины — пришвартовался у набережной неподалёку от знака, категорически запрещавшего подобные действия, уже имел по этому поводу беседу с сотрудниками ГИМС, и только амулет Апикрены позволил обойтись и без штрафа, и без взятки.

«Интересно, кто на этот раз?»

Рыцарь наблюдал за лодкой, притаившись за кокпитом. Он очень надеялся, что его выход из рубки остался для визитёров незамеченным, что они уверены: экипаж яхты мирно спит в каюте. В то, что абордаж на Малой Неве затеяли случайные люди, верилось слабо. А не случайные хорошо знают, что Кемп — твёрдый орешек, и отправиться за ним вчетвером могли только в расчёте на абсолютно внезапное нападение. Хотя нет, нет… не вчетвером — впятером. Ещё один человек, до того согнувшийся и что-то делавший на дне лодки, распрямился, и его тёмный силуэт чётко обрисовался на светлом фоне посудины.

Весенняя ночь выдалась не просто прохладной, она заслужила другой эпитет — холодная. Однако Кемп перестал чувствовать дискомфорт — ожидание схватки согревало лучше любого термобелья. Он не считал себя храбрецом или героем, презирающим опасности, — всегда полагал, что лучше обойти десятой дорогой плюющийся огнём дот, чем пытаться героически заткнуть амбразуру собственным телом: дотов с амбразурами на свете множество, а собственное тело единственное; что лучше отступить перед превосходящей силой, чем пытаться совершать чудеса героизма; и твёрдо верил, что вступать в схватку можно лишь самостоятельно выбрав место, время и оружие и — желательно! — не известив об этом противника. Но сейчас отступать было некуда.

Еле слышный звук электромотора смолк. Некоторое время лодка двигалась по инерции, а затем абсолютно бесшумно коснулась борта яхты — старые покрышки, привязанные вдоль низкого корпуса, самортизировали несильный удар.

Последние сомнения исчезли: гости направлялись именно к нему, к Кемпу. Но оставалась слабая надежда на совпадение, на случай… На заурядный криминал, проще говоря. Может, тут существует своего рода Береговое Братство, имеющее обыкновение ощипывать пёрышки богатеньким заграничным яхтсменам, швартующимся в неположенных местах?

Впрочем… какая теперь разница? Сейчас надо воевать.

Самый рослый визитёр подпрыгнул, зацепился за край борта, подтянулся… и оказался — номинально, согласно Конвенции ООН по морскому праву, — на территории Французской республики, поскольку портом приписки яхты числился Гавр. Пару секунд верзила молча стоял — прислушивался, — а убедившись, что на иноземщине всё тихо и спокойно, нагнулся и помог своему менее высокому сотоварищу ухватиться за стойку леерного ограждения. Разогнулся, обернулся — и увидел Кемпа. И вряд ли успел оценить, насколько забавно выглядит полуобнажённый мужчина с бутафорским мечом в руке — сталь стремительно прорезала воздух, а долей мгновения позже — глотку незваного визитёра.

Всё произошло стремительно и почти бесшумно. Человек был ещё жив, ещё пытался крикнуть, но вместо крика из раны вырывался лишь слабый, еле слышный клёкот. Ну и кровь, разумеется, куда же без неё?

Следующий гость, как раз подтягивавший себя на яхту, услышал-таки нечто подозрительное. И замер, не закончив движение, пытаясь сообразить, что за звуки до него донеслись. Повис на полусогнутых руках, попытался тихонько задать вопрос товарищу, до сих пор остававшемуся на ногах… Но вопрос не прозвучал: Кемп шагнул вперёд и рубанул по голове. Клинок должен был развалить её пополам, до шеи — и развалил. Человек рухнул в лодку.

Очевидно, у прибывших имелась чёткая инструкция: если не удастся застать де Шу врасплох — отступать. Либо они плюнули на все инструкции, озабоченные лишь сохранностью своих шкур. Как бы то ни было, электромотор взвыл, мгновенно перейдя на полные обороты, лодка дёрнулась и начала быстро набирать ход. Судьбой оставшегося на яхте верзилы его товарищи не озаботились.

Но Кемп не собирался позволить им уйти, поскольку считал, что подобные дела наполовину не делаются.

Он коснулся большим пальцем правой руки красного самоцвета, вделанного в гарду Меча — оптимисты и романтики могли счесть его рубином, реалисты — дешёвой бижутерией, а левой взялся за венчающий рукоять многогранный металлический шар и таким образом замкнул необходимый для активизации артефакта контур — в этом случае можно было обойтись без заклинания.

Меч издал низкое, едва слышное гудение, завибрировал. Кемпиус аккуратно направил его на удаляющуюся лодку и чуть повёл в сторону, прилагая значительные усилия, словно приходилось преодолевать сопротивление невидимой, но очень вязкой среды.

Меч работал ровно четыре секунды. Затем де Шу опустил его и вновь просканировал судёнышко.

Всё кончено. Лодка продолжала плыть, как плыла, но живых на её борту не осталось.

Кемп прикинул траекторию движения посудины: пожалуй, если не врежется в опору моста, до Большой Невы доберётся, — и довольно усмехнулся: «Вот и славно, чем дальше от яхты их обнаружат, тем лучше. И пусть гадают, пусть ломают головы…»

Жаль, конечно, что яхту придётся оставить — это было удобное убежище, — но рисковать контрактом нельзя.

Рыцарь тщательно обыскал мертвеца, однако все карманы детины оказались демонстративно, вызывающе пусты, не нашлось даже безобидной мелочи вроде расчёски или зажигалки. На шее — ни амулетов, ни оберегов, ни нательного креста. Зато в ухе обнаружилась клипса-приёмник, которая мгновенно отправилась за борт.

Клипса показывала, что детина мог получать указания от наблюдателей с берега, то есть яхта до сих пор под контролем и уходить придётся хитрым манёвром. Но к этому Кемп был готов.

Он бесшумно спустил мертвеца за борт — за оставшуюся часть ночи течение унесёт его достаточно далеко, — тщательно осмотрел палубу, избавившись от крови, до которой пока не добрался дождь, после чего направился в каюту — принять душ и собрать вещички.

Повторного нападения не будет, но затягивать с отступлением нельзя.

Когда он вернулся в каюту, там уже горел свет, а Мишель сидела на постели.

— Что это было? — Встревоженная, но неодетая, ожидающая. — Что случилось?

Проигнорировав вопрос, де Шу босиком прошлёпал в крошечную душевую кабинку, постоял пару минут, дожидаясь, пока проточный нагреватель доведёт температуру воды до необходимой, и широко улыбнулся… Ох, хорошо! Никакого сравнения со струями, льющимися с промозглых небес хмурого города.

— Ты скажешь, что случилось, или нет? — спросила Мишель, когда он вышел из душевой.

Кемп молча сдёрнул с вешалки полотенце и принялся резко растирать мускулистое тело, безразлично разглядывая подругу.

Бывшую подругу.

Очередной этап уходит в прошлое, и Мишель уходит вместе с ним. Прощания, сопровождаемые бурным выяснением отношений, рыцарь не терпел, обычно уходил по-английски, но сейчас не получилось, и он с тоской понял, что придётся расставаться по-настоящему. А подходящих слов, как назло, не находилось, и Кемп как мог оттягивал начало разговора.

— Лео, ты меня пугаешь. — Она знала только это его имя: Лео Кац, удачливый брокер из лондонского Сити.

— Я получил… пренеприятное известие.

— От кого?

— Увы…

Он остановился у шкафа и принялся быстро натягивать одежду: трусы, носки, рубашка, брюки, свитер под горло, пиджак с кожаными нашлёпками на локтях — с одной стороны, набор достаточно неброский, лишнего внимания не привлекающий, а с другой — все вещи от лучших модельеров, из последних коллекций, можно пройти фейс-контроль на входе в самые элитные заведения, охрана там на такие нюансы хорошо натаскана.

— От кого известие?

— От Гоголя, — «тяжело» вздохнул Кемп, аккуратно расчёсывая перед зеркалом волосы. И уточнил: — Ты его не знаешь.

— Твой друг?

— Мой адвокат.

— Что стряслось?

Де Шу снова вздохнул…

Всё-таки это были не самые плохие месяцы в его жизни: Мишель красива и умеет доставить удовольствие, недостаточно образована, конечно, но с этим можно примириться. Контракты приносили приличный доход. Путешествия на яхте оказались достаточно увлекательными и романтичными, особенно по Средиземью, но… но всё когда-нибудь заканчивается. Видимо, в Ордене сообразили, что «паршивая овца» слишком хорошо устроилась, и решили подпортить Кемпу жизнь. Намекнули, что нужно в очередной раз внести плату за упрямство, и не оставят его в покое до тех пор, пока он не сменит личину.

Но как всё это объяснить Мишель?

Да никак. Любые его ответы вызовут множество новых вопросов, и отвечать на них нет ни времени, ни возможности. К тому же, когда до Мишель доберутся — а до неё несомненно доберутся, — чем меньше она будет знать, тем для неё же лучше.

— Гоголь сказал, что в Питер приехал Паустовский, а мне необходимо обязательно с ним встретиться. Иначе Тютчев обидится.

— Ночью?

— Утром он улетает. Спи, дорогая, я приеду до завтрака.

— Правда? — В голосе Мишель недоверие смешивалось со злостью.

Так уж сложилось, что у неё имелся крайне негативный опыт расставаний. Её прежний друг, богатый яхтсмен-плейбой, оставил Мишель прямо в марине Амстердама, вытолкал с сумкой на берег, и если бы не Кемп, с которым она встретилась буквально на соседнем пирсе, пришлось бы женщине возвращаться в ненавистный провинциальный Лион, на радость тамошним сплетницам, обожающим перемывать косточки «гулящей Ми». Но тогда всё было понятно: проклятый богач подцепил новую подругу, а что происходит сейчас, Мишель решительно не понимала. Её бросают? Или всё, что говорит Лео, — правда? Что происходит? Может, и в самом деле какие-то проблемы? В этой дикой холодной стране проблемы размножаются, словно амёбы, делением. И вдруг без встречи с загадочным Паустовским Лео перестанет зарабатывать так хорошо, чтобы содержать и яхту, и подругу.

— Теперь помолчи, — произнёс Кемп сухо. — Мне надо позвонить.

Она кивнула, но сосредоточилась, пытаясь понять, что говорит на незнакомом языке любовник, уловила одно слово:

— Такси? Ты куда-то едешь?

На самом деле слово «такси» прозвучало в обратном смысле — де Шу сообщил собеседнику, что должен исчезнуть с яхты незаметно и бесследно, посему воспользоваться данным видом транспорта никак не сможет, — но объяснять эти нюансы бывшей подруге рыцарь не собирался.

— Ты думала, я отправлюсь к Пришвину пешком?

— К Паустовскому, — глухо напомнила Мишель.

— Сначала к Пришвину, потом к Паустовскому, — молниеносно поправился Кемп. — А ты ложись и спи. Утром я приготовлю тебе завтрак.

Рыцарь ободряюще улыбнулся, даже чмокнул женщину в щёку, затем достал из-под кровати старинный футляр для альта, раскрыл его на столике и бережно уложил в углубление Меч.

Мишель знала, что любовник считал оружие своим главным достоянием, и её подозрения вспыхнули с новой силой.

— Зачем тебе меч?

— Я ведь сказал, что еду к Паустовскому, — довольно туманно ответил рыцарь.

— Ты никуда не уйдёшь! — Мишель застыла в дверях, крестообразно раскинув руки. — Я тебя не пущу!

Кемп попытался отодвинуть её и пройти — без успеха. Мишель вцепилась одной рукой в футляр, другой — в полу пиджака и принялась азартно выкрикивать оскорбления. Причём в запале обвиняла рыцаря заодно и в проступках, совершённых прежним бойфрендом: что бабник, пьяница, кокаинист и слабак. Он не спорил, не пытался восстановить историческую справедливость, он всего лишь старался покинуть каюту, не прилагая излишнюю физическую силу.

Но когда Мишель попыталась вцепиться ему в лицо длинными, острыми, ухоженными ногтями — и оказалась близка к успеху, — Кемп ударил её в скулу.

Ударил без малейшей злобы, просто чтобы положить конец безобразной сцене. Силу удара тщательно дозировал — Мишель впала в состояние, называемое боксерами «грогги»: осела на койку, замолчала, лишь пару раз беззвучно открыла и закрыла рот. Де Шу шагнул за дверь.

Ну что же, в том, что в придачу к яхте и кредитной карточке бывшей подруге достался ещё и синяк под глазом, виновата лишь она сама. В любом случае он оставляет её в гораздо лучшем положении, чем то, что наблюдалось в Амстердамской марине.

С этой оптимистичной мыслью Кемп одним семифутовым прыжком перемахнул с борта на причальную площадку, не утруждаясь подтягиванием яхты за швартовый конец. Поскользнулся на мокром граните, но устоял на ногах. С футляром музыкального вида в руках широкоплечий рыцарь напоминал оркестранта, возвращающегося с ночного выступления в клубе или ресторане. По крайней мере, он надеялся, что именно так подумают местные постовые, если доведётся с ними случайно встретиться.

Дождь прекратился. Судя по состоянию небес, ненадолго, но Кемп всё же счёл это хорошим предзнаменованием для начала новой жизни. Кем он станет теперь? Под какой личиной укроется? Де Шу и сам пока не знал. После предстоящего дела, как обычно, надо будет затаиться на месяц, залечь на дно… Так что времени обдумать будущую жизнь и будущую ипостась хватит с избытком.

* * *

Возможно, де Шу не столь оптимистично оценивал бы запас времени на планирование новой жизни, если бы знал об одном разговоре, напрямую его касавшемся. Разговор состоялся за семьдесят часов до того, как прогулочная лодка затеяла неудачный абордаж, и происходил в нескольких сотнях миль от набережной Малой Невы.

Беседовали двое.

Первый из собеседников мог бы показаться ряженым: алый бархатный камзол с отложным воротником, с шеи на массивной золотой цепи свисает массивный медальон, высокие ботфорты со шпорами, тоже, очевидно, золотыми.

Но актёром костюмного фильма или же реконструктором обладатель камзола и шпор не выглядел. Архаичный костюм смотрелся на нём естественно, как повседневная одежда, да к тому же идеально гармонировал с обстановкой: со сводчатым потолком и со стенами, облицованными грубо тёсанным камнем, с пылающим камином, украшенным решёткой ручной ковки, с огромным, очень массивным столом морёного дуба.

Его визави, наоборот, выглядел чужеродным вкраплением в интерьер: белый костюм, сшитый идеально по фигуре, элегантные туфли, стильный галстук… Элегантная заколка для галстука и массивная рыцарская цепь пришли из разных эпох, разделённых пятью, а то и шестью веками, но хронологический разрыв не мешал собеседникам находить общий язык.

После того как была обсуждена проблема, ставшая причиной и поводом для встречи, рыжеволосый хозяин предложил «просто поболтать» за бокалом вина. Гость с удовольствием принял предложение, собеседники переместились к камину, откупорили бутылку старого красного, хозяин выслушал короткий, но в меру витиеватый тост в свою честь, бокалы соприкоснулись, вино было отпито, официальная часть беседы окончательно умерла, и гость, прищурившись на горящие поленья, вспомнил об одном пустяке:

— Чуть не забыл, Франц… Вас интересует свежая информация о Кемпиусе де Шу? Рыцаре, если не ошибаюсь, ложи Мечей…

— Он давно вычеркнут из списочного состава ложи.

— Я имел в виду его происхождение.

— Я знаю, что вы имели в виду, Сантьяга.

Франц де Гир, Великий магистр Ордена, не разозлился, но чуть поджал губы, показывая комиссару Тёмного Двора, что тема не особенно ему приятна, сделал ещё глоток вина и неохотно протянул:

— Де Шу зимовал на Гоа, а после вернулся в Европу. Мы не следим за ним специально.

— Но вам известно, где он зимовал. — В чёрных глазах нава блеснул весёлый огонек.

— Его видели, — скупо ответил Великий магистр.

— И доложили вам.

— Кемп — чуд, рыцарь… — Де Гир вздохнул и добавил вина себе и гостю. — Его одолевают страсти, но мы верим, что он одумается и вернётся в Орден. Мы все этого хотим.

Жителей Тайного Города — поселения древних рас, скрытого среди стен и шума Москвы, — было мало, гораздо меньше, чем хотелось их вождям, и потому Великие Дома искренне беспокоились о судьбе каждого. Рыцарь де Шу пошёл против правил, дерзко пошёл, но его всё равно считали своим.

— Почему вы заговорили о Кемпе, комиссар?

Сантьяга поставил бокал на разделяющий собеседников столик, свёл перед собой пальцы и, глядя на пылающие дрова, произнёс:

— Кемпиус де Шу зимовал на Гоа, но не сидел на месте. В феврале он наведался в Амстердам и выкрал из запасников Рейксмузеума старинную вещь, судя по описанию — один из утерянных амулетов Апикрены…

— В них встроено заклинание «заговор Слуа», — припомнил Великий магистр. — Причём владелец может управлять силой воздействия.

— Совершенно верно, — подтвердил Сантьяга. — А «заговор Слуа» — весьма опасное заклинание. В настоящее время Кемпиус де Шу способен осуществлять сильное ментальное воздействие на челов.

— Кемп слабый маг, ему необходимы подобные устройства.

— Для чего?

— Для жизни. — Сейчас наву отвечал не Великий магистр, а простой чуд, желающий добра сородичу. — Разве не очевидно?

— Очевидно, — не стал спорить нав.

— Так в чём же дело?

— В том, что Кемпиус де Шу сознательно порвал отношения с Орденом, и я не уверен в том, что он соблюдает принятые в Тайном Городе законы и правила.

Маги Великих Домов обладали огромным могуществом и силой, однако подлинной властью на планете обладали челы — господствующая раса, ссориться с которой, равно как и выдавать ей секрет своего существования, нелюди не желали. И Сантьяга прямо намекал, что беглый рыцарь, промышляющий кражами из музеев, стал угрозой режиму секретности.

— Кемп уже четыре года шляется по миру и действует всем на нервы, — негромко произнёс Великий магистр. — Почему вы озаботились им только сейчас?

— Вы знаете ответ на этот вопрос, Франц, — мягко отозвался комиссар. — Кемпиус де Шу происходит из хорошей семьи, его история известна в Ордене, и далеко не все относятся к ней однозначно. Он плохо воспитан, но его нынешние приключения туманят головы юным чудам, которые могут решить, что жизнь в Тайном Городе слишком скучна, и пойти по его стопам.

— Пока не пошли.

— Именно — «пока». — Сантьяга улыбнулся: — Но кроме дурного примера есть ещё и фактор Ярги.

— Боитесь, что Кемп перейдёт на его сторону?

— Всё может случиться.

— У Ярги много помощников. — Франц поморщился: — Масаны, например.

— Масаны — наши привычные враги, — перебил Великого магистра нав. — Пусть все масаны встанут под знамёна Ярги — никто не удивится, но каждый раз, когда к нему уходит представитель главных семей Тайного Города, мы получаем существенный удар по репутации.

Оспорить это заявление было трудно.

Франц вздохнул, кивнул, показывая, что согласен с собеседником, и уточнил:

— Где он?

— Сегодня утром мне случайно стало известно, что яхта Кемпиуса де Шу идёт в Санкт-Петербург.

Несколько долгих мгновений тишину комнаты нарушало лишь потрескивание дров в камине, а затем Великий магистр нехотя согласился:

— Мы дождёмся, когда Кемп окажется в городе, возьмём его и доставим в Замок.

Глава 2

ЧЕМ ГРОЗЯТ УТРЕННИЕ ПРОГУЛКИ

Апрельское утро выдалось чудесное — тёплое, тихое и сухое. Тучи, всю ночь поливавшие город дождём, к утру исчезли без следа, голубое небо, ласковое солнце, сверкающие лужи на вымытом асфальте… Такое утро — самое подходящее время, считала Светлана Кузнецова, чтобы в жизни произошла кардинальная перемена к лучшему. Или просто чтобы случилось что-то очень приятное: встретить мужчину, который станет верным и любящим спутником на всю жизнь, получить повышение или хотя бы обнаружить под ногами крупную купюру.

Увы, но спутник жизни пока бродил в других местах, о повышении и речи не шло, да и купюра на глаза не попалась. Вместо этого Света повстречала замечательным солнечным утром двух сумасшедших, проявивших к ней весьма навязчивый интерес.

Не повезло так уж не повезло…

Поначалу ничто не предвещало эксцессов: она только-только вышла на хорошо изученный за четыре года маршрут «дом — работа», прошагала через двор, затем под аркой, выводящей на проспект Славы, залюбовалась залитой ярким утренним солнцем магистралью — в эти часы и при таком освещении она выглядела весьма эффектно, — и тут-то к ней подошли…

Хотя нет, нет, сначала Светлана обратила внимание на парочку, приближающуюся к дверям ювелирного магазина «Жемчуг». Парень и девушка, каждому лет по двадцать, не больше. Идут, взявшись за руки, и лица у обоих такие счастливые, что можно смело держать пари: жених с невестой спешат за обручальными кольцами.

Она проводила их взглядом до самой двери магазина, вздохнула ностальгически, завидуя незамутнённому, почти детскому счастью: на третьем курсе, выходя замуж, и она поспешила бы в ювелирку с таким же, наверное, глуповато-восторженным лицом; всего шесть лет прошло, а кажется — целая жизнь, целая эпоха.

Света машинально коснулась кольца, украшавшего левую (теперь уже левую) руку, — после развода вообще хотела снять, не носить, но украшение было оригинального дизайна, мало напоминало обручальное и, честно говоря, просто нравилось. Коснулась, вздохнула ещё раз, повернулась, намереваясь двинуться дальше, и тут-то и узрела другую парочку, незаметно к ней подошедшую. Эти двое ностальгических чувств не разбудили, но и опасений поначалу не вызвали: мало ли зачем двое мужчин подходят солнечным утром к спешащей на работу девушке? Может, дорогу спросить до библиотеки…

Но обратившийся к ней мужчина не стал темнить и сразу же, с первых слов, конкретно позиционировал себя как человека с лёгким (а может, и не с таким уж лёгким) психическим расстройством.

— Езжайте на восток, моя госпожа, — сказал он, глядя Светлане в глаза. — Езжайте на восток, навстречу солнцу. Запад грозит бедой.

«Псих… С утра пораньше. Чудненько день начался, ничего не скажешь».

Мужчине было на вид лет пятьдесят, и никаких внешних признаков городского сумасшедшего (расстёгнутой ширинки, например) в его внешности не усматривалось. Тёмно-синий костюм несколько старомоден, но это криминалом не является, ботинки не грязные, рубашка в меру свежая…

Однако речи неизвестного говорили о совершенно обратном.

Вступать в беседу было глупо, и Света попыталась двинуться дальше, полностью проигнорировав обращение, но не получилось — пальцы мужчины цепко ухватили рукав её плаща, и мгновение спустя стало ясно: хватка у незнакомца железная, уйти можно, лишь оставив ему плащ или хотя бы рукав.

— Отпустите немедленно!

Псих не отпустил. Но и иных враждебных действий не предпринял. Стоял, нахмурив лоб, явно о чём-то размышляя. Возможно, о том, стоит ли затащить Свету в подворотню или же попытаться изнасиловать и задушить здесь, на тротуаре.

Она тоже задумалась на мгновение: лежит ли в сумочке шокер? И поняла, что опять оставила его дома…

— Сейчас закричу, — пообещала Света, стараясь говорить негромко и спокойно; она знала чисто теоретически, что истерика в подобной ситуации лишь провоцирует агрессию.

Мыслительный процесс у мужчины занял секунды три-четыре и завершился неожиданным решением: вместо того чтобы насиловать или душить Свету посреди проспекта или же тащить в подворотню, маньяк попытался прикинуться нормальным.

— Извините, моя госпожа, я довольно смутно выразил мысль, — произнёс он, отпуская рукав. — Но не стоит вам ехать к метро «Московская», там обрыв. В смысле, троллейбусные провода порваны. Пробка — на три квартала и не двигается. Поезжайте к «Ломоносовской», там свободно.

«Ломоносовская» и впрямь находилась от них строго к востоку, а «Московская» — строго к западу, и Света обычно ездила до «Московской», получалось добраться до работы немного быстрее. Возможно, она и поверила бы маньяку, если бы тот сразу начал с этих вполне вменяемых слов. Или обратился чуть позже, когда она перешла бы проспект и стояла бы на остановке.

Но сейчас… Подозрения роились в голове, как потревоженные пчёлы вокруг улья: «Отчего он решил, что я собралась к метро? Не в магазин и не в аптеку, не прогуляться погожим утром, а именно к метро? Час слишком поздний для спешащих в конторы и офисы…»

Незнакомец сказал что-то ещё, но Света не расслышала — мотоциклист, поворачивающий с Белградской улицы на проспект, прибавил газу, торопясь проскочить на мигающий зелёный. Самым краешком сознания она отметила, что мотоциклистов сегодня на удивление много, за время её разговора с сумасшедшим мимо прокатило уже трое или четверо, и все на мощных байках, не иначе, какой-нибудь двухколёсный слёт затевается неподалёку… Отметила, но не придала никакого значения мелькнувшей мысли: завершить, наконец, общение с психом казалось делом гораздо более важным.

Если уж тот решил прикинуться нормальным, она тоже не стала нагнетать градус беседы и выдвигать претензии за некорректное начало диалога: вежливо поблагодарила за информацию и собралась уходить.

— Госпожа нам не поверила, старый, — печально произнёс мужчина, едва лишь Света сделала первый шаг в сторону перехода. — Не поверила…

Новых попыток удержать собеседницу он не предпринимал, а молодая женщина вдруг сообразила, что совершенно не обратила внимания на спутника психа, на молчаливого участника необычной утренней встречи. Ну вот просто даже ни единого взгляда не бросила. Понимала, что рядом кто-то стоит, а попросили бы описать его внешность и одежду, пусть даже самыми общими словами, — не смогла бы. Понятно, что её с порога изрядно ошарашило нелепое обращение психа, но всё равно странно.

Исправляя упущение, Света быстро взглянула на второго незнакомца. Зачем? Неужели подсознательно чувствовала, что придётся описывать внешность этих двоих, описывать людям в форме и погонах? Возможно, и так, подсознание — материя тёмная.

«Старый» и вправду был стар. Волосы редкие, выцветшие, лицо изрезали глубокие морщины, а кожу — и на лице, и на руках, и на шее — усеивали пигментные пятна. Одежда «старого» тоже производила впечатление глубокой древности: драповые пальто такого фасона и похожие велюровые шляпы Света видела лишь в полузабытом детстве, причём на людях и тогда далеко не молодых… А сейчас лишь в старых чёрно-белых фильмах можно увидеть подобные предметы гардероба. Тёмные очки, прикрывавшие глаза старого, тоже казались выпущенными во времена покорения целины или первого полёта в космос.

— Мы всё понимаем, моя госпожа. — Псих жалко улыбнулся: — Извините.

Света сухо ответила «до свидания» и решительно пошагала к «зебре», благо на светофоре как раз загорелся зелёный. Разок оглянулась — парочка следом не двинулась — и тихонько вздохнула, надеясь, что всё закончилось.

Умом Светлана понимала, что нужно побыстрее выбросить из головы непонятную и неприятную встречу, на какой-то миг её реально испугавшую, но «побыстрее» не получалось… Пришло сомнение: а точно ли это психи? С ума, как всем известно, сходят поодиночке, и любой маньяк — существо строго индивидуальное. Городские сумасшедшие компаниями по городам не бродят, а тут сразу двое… Хотя второй не произнёс ничего, что позволило бы заподозрить в нём психа. Он вообще ничего не произнёс…

Увлечённая мыслями, Света не смотрела по сторонам, машинально двигалась в редкой цепочке пешеходов, пересекавших проспект Славы, и обернулась лишь на звук взревевшего совсем рядом мотора.

Слишком поздно обернулась.

Мотоциклист, приближавшийся к переходу и вроде бы вполне законопослушно сбрасывающий скорость, неожиданно врубил полный газ. Его байк взревел и буквально-таки прыгнул вперёд, точь-в-точь как хищник на добычу, — переднее колесо даже оторвалось от асфальта, — а добычей была Света.

Как выяснилось потом, на больничной койке, в таких ситуациях за кратчайший миг можно рассмотреть на удивление много, и молодая женщина не стала исключением. Света успела разглядеть встающий на дыбы мотоцикл в мельчайших подробностях, видела каждую сверкающую хромом деталь и каждую деталь чёрную, воронёную; отметила стилизованную фигурку на переднем крыле, тоже хромированную — оскаленную голову не то волка, не то собаки; успела понять, что сидят на байке двое, оба в чёрных байкерских косухах и оба без шлемов — головы повязаны алыми платками-банданами. Успела даже заметить, что пассажир байка протягивает к ней руку с каким-то зажатым в ней предметом…

Полтонны металла и человеческой плоти обрушились на неё. И зрелище взбесившейся машины со взбесившимися седоками должно было стать последним, увиденным Светой в жизни… или увиденным до серьёзных увечий…

И тут её дернули назад, едва не выдрав руку из плечевого сустава. Ревущая смерть пронеслась в дюйме, не больше, обдала горячим ветром, но не тронула. А Света не устояла и чуть не грохнулась, но её заботливо подхватили и удержали на ногах.

Вокруг зазвучали возмущённые голоса: предлагали немедленно звонить в полицию, спрашивали, успел ли кто-нибудь запомнить номер на мотоцикле придурка, основная же масса пешеходов просто выражала мнение о байкерах вообще и о данном конкретном в частности. Мнение было единодушным и довольно нелестным, а зачастую и нецензурным.

Света же воспринимала звучавшие речи как фон, не понимая ни слова. Обернувшись, она увидела своего спасителя — давешнего психа. Не удивилась, отметила как данность, абсолютно равнодушно.

Все эмоции исчезли, и способность удивляться — тоже.

Тем временем зелёный человечек на светофоре замигал, механический голос из динамика предупредил, что переход завершается, и встревоженная стайка зевак рысью умчалась с «зебры», сообразив, что сейчас их могут задавить на законных основаниях, не нарушая правил дорожного движения.

Света, наверное, самостоятельно не смогла бы покинуть место несостоявшегося ДТП, но спаситель потянул её за руку и помог дойти до тротуара. Она переставляла ноги механически, словно заводная игрушка, тело было вялым, заторможенным, сердце же, напротив, колотилось бешено, гнало в кровь адреналин, вроде бы уже и ненужный. Мыслей не было вообще.

На безопасном тротуаре свидетели происшествия ещё некоторое время кучковались вокруг Светы — одни просто сочувствовали, другие давали советы, в большинстве своём неуместные и ненужные, но она не обращала на слова никакого внимания. А потом доброхоты исчезли, как-то на удивление разом. Словно одновременно вспомнили про важные и неотложные дела, и на этот факт Света тоже внимания не обратила.

Потому что в эти мгновения она и остальной мир существовали в разных плоскостях.

Потому что шок.

И они снова остались втроём: Света, псих и старый, который маячил в трёх шагах, как дружелюбное и молчаливое привидение.

Псих взял женщину за руку, пощупал пульс, сокрушённо покачал головой — она никак не реагировала на его действия, — не отпуская руку, взял за другую и резко потянул на себя. Свете было всё равно. Сейчас, наверное, она никак не отреагировала бы даже на попытку её убить, или изнасиловать, или разобрать на органы для нелегальной трансплантации.

Потом она почувствовала лёгкое возмущение: за спасение она благодарна, спору нет, но вот дальнейшие тактильные контакты — уже лишнее. И запоздалый страх почувствовала. А ещё в голову пришла не совсем уместная мысль, что если бы… если бы… то она никак не смогла бы забрать Кирюшу из садика пораньше, в пять, как ему обещала, и никого попросить помочь в этом деле тоже бы не смогла.

Короче говоря, мысли вернулись. Чувства — тоже.

Псих удовлетворённо кивнул, отпустил её руки… и тут же всё испортил, понёс какой-то бред:

— Путь на запад вновь открыт, моя госпожа, езжайте смело. Но всё же поглядывайте иногда по сторонам, поглядывайте. Верно, старый?

Старый, разумеется, промолчал. Даже не кивнул.

— Хотите воды, моя госпожа? — В руке психа появилась маленькая пластиковая бутылочка.

— Нет, спасибо.

Света, оправившись от шока, собиралась узнать имя своего спасителя и поблагодарить его, не вступая, разумеется, в долгие беседы, попросту исполнив долг вежливости, но теперь передумала — парочка незнакомцев вновь показалась подозрительной и опасной, невзирая на то, что один из них спас её.

Да и было ли оно, это спасение? Может быть, всё произошедшее — спектакль, инсценировка? Давно известный среди влюблённых старшего школьного возраста приём: парень подговаривает дружков выступить в роли злых хулиганов, а сам изображает рыцаря-защитника… Но здесь и сейчас зачем такая самодеятельность? ЗАЧЕМ??

Ответ на её мысленный вопрос пришёл без промедлений. Но оказался, как, впрочем, и всё сегодня, странным и вызывающим ещё больше вопросов.

— Возьмите, моя госпожа, — попросил псих. — Возьмите, наденьте на правую руку и носите, не снимая.

Света взглянула на протягиваемый ей предмет: крохотная коробочка с откинутой крышкой, внутри кольцо в виде змейки, кусающей свой хвост. Под ярким утренним солнцем два красных камушка — глаза змейки — вспыхнули и тут же погасли, едва лишь ладонь и коробочка на ней чуть изменили положение. Показалось, змея бросила быстрый оценивающий взгляд на будущую жертву и вновь изобразила безразличие.

Надо полагать, это была бижутерия, дешёвая поделка, но выглядела симпатично, и Света машинально потянулась к коробочке, но тут же остановилась. Симпатичный вид колечка ещё не повод, чтобы принимать его в дар.

— Только не носите его на одной руке со своим кольцом. — Взгляд мужчины указал на её левую руку. — Так будет опасно.

Боже, какая чушь!

«Возьмите кольцо! Не надевайте его с другими…» Перед нею заурядные уличные разводилы, джентльмены в поисках средств на опохмелку. Как мелко и пошло!

— Я не могу принять ваш подарок. Извините, я очень спешу. Спасибо! — скороговоркой протараторила Света, втискиваясь в кстати подъехавшую маршрутку.

Последние слова прозвучали уже изнутри. Потом дверь захлопнулась, маршрутка рванула с места, нагло подрезав вальяжный «интуристовский» автобус, не успевшая усесться Света от толчка едва устояла на ногах, но всё равно была довольна: неприятная встреча, наконец, завершилась.

А происшествие с мотоциклом лучше забыть поскорее: сколько о нём ни думай, сколько себя ни накручивай, всё равно никаких выводов на будущее не сделать. Ничего от неё в тот миг не зависело, точно так же можно было бы угодить под… под шальной метеорит, например.

Мысль о том, что ДТП было подстроено парочкой мошенников, решивших задорого вкрутить ей своё кольцо, Света в конце концов отвергла. Не тот размах… Для чего людям, способным купить протюнингованный «Харлей», потребовалось продавать ей дешёвое колечко? Или они собирались содрать за него цену квартиры?

Какая чушь!

И насчёт обрыва троллейбусных проводов, как выяснилось, аферист наврал: никакой пробки на подъезде к «Московской» не обнаружилось, обычное плотное движение.

Она пыталась выбросить утреннее происшествие из памяти и начать день с чистого листа, но не получалось, потому что имелась в цепочке событий некая нестыковка. Когда Света увидела, кто именно выдернул её из-под колес мотоцикла, в первый момент ей показалось, что это не давешний псих, а другой человек… Почему?

Она вновь и вновь мысленно прокручивала сцену и лишь в метро, подъезжая к «Василеостровской», сообразила: изменилась не внешность незнакомца, а его одежда. Костюм… Да! Костюм стал другим. Цвет остался тем же, даже ткань, пожалуй, та же. Изменился покрой, стал более современным. Изменения наверняка не бросились бы в глаза подавляющему большинству свидетелей, но Света была профессионалом, специалистом по историческому костюму, и привыкла замечать подобные мелочи на автомате, порой не отдавая себе отчёта… Насчёт брюк — другие они или нет — она не была уверена, не присматривалась к этой детали, а вот пиджак совершенно точно изменился.

Объяснений загадочному факту можно придумать немного, ровно два.

Первый вариант: незнакомец успел переодеться: сорвал и быстро запихнул в урну один пиджак, достал откуда-то (откуда?) другой, очень похожий, но другой, торопливо натянул… И тут же помчался выдёргивать Свету из-под колёс.

Теоретически, наверное, можно успеть… Но в чём цель и смысл интермедии с переодеваниями? Цели и смысла Света, сколько ни старалась, придумать не могла и поневоле склонилась ко второму варианту.

А именно: пиджак остался прежним, все изменения произошли с её психикой. Увы, произошли. Смерть, с рёвом пронёсшаяся в считаных дюймах, — и вот вам следствие стресса, ложная память. Объяснение логичное и здравое, но не слишком приятное: если на двадцать седьмом году жизни начались этакие глюки, то чего хорошего можно ждать дальше? И потому она не стала принимать второй вариант за догму, при всей его простоте и внешней заманчивости. Решила оставить «Загадку синего пиджака» в списке неразгаданных тайн мироздания, вместе со снежным человеком и лохнесским чудищем. Тем более что время на размышления истекло — утренний вояж по маршруту «дом — работа» завершился.

Трудилась Света в Государственном музее антропологии и этнографии имени Петра Великого, который в просторечии и даже в туристических путеводителях чаще именуют Кунсткамерой. Обычно чудеса и диковины встречают посетителей лишь за дверьми сего заведения, но сегодня необычное и странное поджидало уже снаружи, у дверей служебного входа.

Света замедлила шаг, недоуменно глядя на протянувшуюся поперек её пути ленту, раскрашенную белыми и красными диагональными полосами. За лентой виднелись люди в форме и люди в штатском, а перед заграждением стояли полицейская машина и микроавтобус, тоже с полицейской символикой, и ещё одна легковушка, без опознавательных знаков.

Следов пожара не видно, и пожарных машин нет… Значит, криминал? Звонок о заложенной бомбе?

С другой стороны ленты возник человек в штатском, но вида вполне официального, не позволявшего усомниться, что в его кармане лежит удостоверение какой-нибудь серьёзной конторы. Возник и поинтересовался, куда гражданочка, собственно, направляется. Гражданочка чистосердечно призналась, что направляется она, собственно, к месту своей работы, и приготовилась к поискам в сумочке документов, собственно, оный факт подтверждающих.

Штатский документы не спросил, просто сообщил, что сегодня сотрудники следуют к рабочим местам через главный вход ввиду особых обстоятельств. Света осторожно поинтересовалась, что стряслось. Штатский вопрос проигнорировал, повторив слово в слово и с той же интонацией свою последнюю фразу. Света отправилась в сторону главного входа, нимало не расстроившись — узнает чуть позже, сегодня курилка будет переполнена не только табачным дымом, но и фактами, и их интерпретациями, и слухами, и версиями…

Проходя мимо касс, увидела объявление, причём не распечатанное на принтере, а написанное маркером от руки, явно второпях, неровными буквами: «Музей для посетителей сегодня работать не будет. По техническим причинам». Ёмкое понятие «технические причины» может скрывать что угодно, но чаще всего — незамысловатый посыл: не ваше дело, отчего мы сегодня не трудимся.

«Интересно…»

На главном входе обнаружилось подкрепление, усилившее местную охрану, — двое полицейских, придирчиво изучавших документы спешащих на работу сотрудников, — так что без поисков пропуска в сумочке Свете обойтись не удалось. И, разумеется, пропуск нашёлся не сразу. Охранники Кунсткамеры знали Свету в лицо, так же как и других постоянных сотрудников, и обычно только кивали на входе и выходе, документов не спрашивая, а потому пропуск, если честно, мог сейчас лежать где угодно — и дома, и в ящике служебного стола, и даже на даче.

— Потеряли? — Один из «чужих» полицейских посмотрел на женщину так, словно уже обнаружил в её квартире золото Трои, золото скифов да ещё пару картин Рембрандта из запасников Эрмитажа.

— Ещё не знаю.

— Вы не торопитесь, — предложил напарник «чужого». — Не нервничайте.

Ему, похоже, просто нравилось наблюдать за красивой сотрудницей — выглядела Света прекрасно. Густые волосы до плеч — натуральная платиновая блондинка, между прочим, тонкое, «породистое» лицо с нежными чертами, припухлые губы, фиалковые глаза… На неё оборачивались, она это знала, и потому во внимании второго «чужого» не было ничего неожиданного.

Вздохнув, Света ещё раз перерыла сумочку, пошарила в карманах плаща, уже ни на что не надеясь, прикидывая, пропустят ли её по обнаружившемуся паспорту или придётся прокатиться домой и обратно. Но тут — о чудо! — пальцы нащупали заветный прямоугольник. Но этим дело не ограничилось. Там же, в кармане, лежал ещё один предмет, который Света на ощупь не опознала.

Полицейские внимательно рассмотрели документ, придирчиво сравнили фотографию с оригиналом, затем приложили пластиковый прямоугольник к считывающему устройству и уставились на экран, не иначе как желая узнать всю Светину подноготную.

А она уставилась на второй предмет, извлечённый из кармана.

Маленькая коробочка с закруглёнными краями, обтянутая сафьяном или очень удачной его имитацией. Света приподняла крышку, уже догадываясь, что увидит. Так и есть: маленькая серебряная змейка, свернувшаяся кольцом и кусающая свой хвост. Рубиновый глазок вновь, как на проспекте, вспыхнул и погас. Словно подмигнул, говоря: всё в порядке, девушка, ты всего лишь провалилась в кроличью нору, и чем дальше, тем будет чудесатее и чудесатее…

Внезапно Света сообразила, что первый полицейский к ней обращается, и не в первый раз, очевидно, — в голосе стража порядка слышались раздражённые нотки. Она машинально взяла протянутый пропуск, машинально опустила крышку коробочки, машинально пошагала в сторону служебного гардероба… О причинах введения в храме культуры осадного положения так и не спросила, мысли были заняты другим.

Кое-как выстроенная версия утренних событий пошла трещинами и разлетелась тысячей осколков. Мелкий аферист, промышляющий продажей самодельных украшений на опохмелку, обернулся оригинальным карманником — не похищающим, а незаметно подбрасывающим вещи. Момент, когда чужая рука проникла в её карман, Света вспомнить не могла. Вернее, в первые несколько минут после происшествия в её карманы можно было распихать всё содержимое прилавков ювелирного магазина «Жемчуг» — ничего бы не заметила и не почувствовала. Но в том и фокус, что коробочку с кольцом псих попытался ей вручить позже, когда Света более-менее пришла в себя. А в карман засунул, надо полагать, ещё позже, а она ни сном ни духом. Ловкач… Мог бы и денег в кошелёк подкинуть заодно, раз уж занялся благотворительностью.

Тут её кольнула неприятная мысль: а что, если… Она торопливо взглянула на свою левую руку — как-то не приходило в голову проверить наличие кольца, ставшего уже как бы естественным продолжением тела. Никто, находящийся в здравом уме, не проверяет, не отвалился ли у него, часом, палец или нос…

Обручальное кольцо находилось на своём законном месте. Чёрное, с диагональной золотой насечкой. Если долго всматриваться, возникал странный оптический эффект: казалось, что кольцо вращается на пальце, всё быстрее и быстрее, и золотые полоски сливаются в один сплошной золотой круг… Виктор, бывший муж Светы, говорил: их обручальные кольца старинные, от бабушки-дедушки унаследованные, но она сомневалась — дизайн вполне современный, модерновый, прикупил, наверное, благоверный где-то по случаю задёшево, да и наврал с три короба. Но кольцо всё равно нравилось, потому и не рассталась с ним даже после ухода Виктора.

Добравшись до своего рабочего стола, Света разделась, плюхнулась в кресло и вновь достала нежданный утренний трофей, желая рассмотреть повнимательнее. Спокойному изучению никто помешать не мог — так уж сложилось, что в общей комнате она оказалась одна: у Петрова и Таирова сегодня библиотечный день, а Маришка приболела.

Первым делом Света поняла, что напрасно сосредоточилась на змееобразном кольце, проигнорировав коробочку, — та тоже стоила внимания. Упаковка выглядела старше содержимого, причём намного старше. Никаких пластиков или иной синтетики: сафьян натуральный, а внутренняя поверхность из замши, за долгие годы превратившейся в нечто твёрдокаменное, абсолютно не эластичное. Петли и крошечная защёлка из потемневшего металла, определённого Светой как латунь или бронза. По боковому периметру коробочки шла оковка из того же металла — полоска, покрытая тончайшей гравировкой, уже изрядно стёртой. Наверняка давние владельцы коробочки до блеска начищали её металлические части зубным порошком или чем-то схожим, не подозревая, что уродуют будущий антиквариат.

Да, именно антиквариат. К категории ширпотреба вещица никоим образом не принадлежала.

А вот про кольцо такого сказать было нельзя. Света вообще ничего не могла бы про него сказать, кроме одного: она похожих колец никогда не видела. Ни пробы, ни какого-то иного клейма нет… Надо быть специалистом-ювелиром, чтобы определить: действительно ли это стоящая вещь или же сработана на китайской фабрике из сплава, в котором серебро не ночевало… Хотя как раз подделки более чем охотно украшают фальшивыми пробами и клеймами известных брендов. Если поносить безделушку какое-то время, всё станет понятно: псевдорубиновые стеклянные глазки от китайской подделки через неделю отвалятся, а псевдосеребро крайне быстро потемнеет в месте контакта с кожей.

Поносить…

Света поняла, чем занимается: изобретает предлог, чтобы надеть змейку на палец. И разозлилась сама на себя. Ну что в том дурного? Не украла ведь и не присвоила найденное… Кольцо — подарок, пусть и полученный при необычных, мягко говоря, обстоятельствах.

Другое дело, что подарок лучше бы вернуть. И она вернёт… Если вновь встретит утреннего психа… Если встретит.

А пока… Женщина решительно достала кольцо из коробочки, примерила на правую руку. Для безымянного пальца змейка оказалась маловата, а для мизинца — в самый раз, словно по мерке сделана.

Крошечная рептилия обвила тремя витками палец и грызла свой изогнувшийся хвост с видом вполне удовлетворённым: ну вот, дескать, я и очутилась там, куда давно стремилась. Вновь подмигнула рубиновым глазиком, вспыхнувшим и погасшим, — конечно же, всего лишь капризы освещения, но благодаря им змейка казалась чуточку живой.

Света вновь взялась за коробочку, поднесла к глазам, пытаясь разглядеть на потемневшей бронзе детали гравировки. И тут на её плечо легла рука — пухлая, мягкая, словно сделанная из теста или иной аморфной субстанции. Знакомый голос произнёс:

— Любопытная вещица. Откуда она у тебя?

* * *

Кемпиус терпеть не мог жёстко составленных планов, предпочитая импровизировать, в зависимости от того, как складываются обстоятельства. Но, разумеется, «план Б», на случай стремительного расставания с яхтой и Мишель, у него имелся. И, разумеется, план никак не предусматривал появления в отелях, кемпингах и прочих людных местах, где принято, хотя бы формально, интересоваться личностями и документами постояльцев. Облегчать задачу ищущим его де Шу не собирался.

А план, как бывало обычно, носил женское имя.

Её звали Мария. Одинокая, обеспеченная, тридцатилетняя, почти уже не ждущая принца на белом коне, но… но ещё с надеждой прислушивающаяся к далёкому топоту копыт. Кемпу не пришлось прилагать запредельных усилий, чтобы изобразить принца, а белая яхта успешно справилась с конской ролью.

Они познакомились на Гоа: де Шу ждал открытия навигации в Европе, Мишель же угодила на больничную койку, переборщив с экзотической кухней. Поначалу он хотел всего лишь избежать одиноких ночёвок в ту неделю, однако узнав, откуда прибыла новая знакомая, решил совместить приятное с полезным. И обеспечить в Петербурге запасной аэродром, поскольку уже шли переговоры о нынешней операции. Неделя с Марией пролетела весело; развести же двух женщин во времени и пространстве удалось легко и просто: Мишель выписали из госпиталя как раз в день отлёта Марии в Россию. Удачно сложилось.

Никаких конкретных обещаний Кемпиус Марии не давал, прилететь не обещал, однако повезло: за прошедшее время у неё не появился ни постоянный, ни временный мужчина, и рыцарь приземлился на запасной аэродром в ту же ночь, что покинул яхту.

Таунхаус в пригороде, где обитала курортная знакомая, ему понравился. Нет людской сутолоки, что царит в центре Северной столицы, но и не настолько безлюдно, чтобы каждый новый человек привлекал внимание. И жилище вполне уютное — при нужде, конечно, он мог провести оставшиеся до операции дни и в куда менее комфортных условиях, но зачем отказываться от лишних бонусов?

Задача номер один на новом месте — обустроить хранилище для Меча, а уж потом можно обзаводиться прочими пожитками. До сих пор Кемп, если даже выпускал футляр из рук, старался слишком от него не удаляться. Эманации оружия приходилось гасить, используя его же собственную энергию, — занятие весьма изматывающее.

По счастью, де Шу ещё несколько лет назад отыскал эмпирическим путем способ, позволяющий сделать оружие невидимым для магов Ордена. Способ на редкость простой — достаточно было поместить Меч в несгораемый шкаф «Цербер» — именно в него, аналоги других фирм отчего-то не годились, — чтобы полностью скрыть вызываемое Мечом возмущение магического поля. Рыцарь предполагал, что всё дело в побочных свойствах используемых материалов: какие-нибудь присадки к металлу или уникальные добавки в пенобетон, заполняющий пространство между стенками… Однако детально исследовать вопрос он не стал — работает, и ладно — и всегда следил за тем, чтобы в его очередном логове присутствовал сейф нужной марки.

У Марии его не оказалось, и утром рыцарь сразу же начал поиски.

Продажей шкафов и сейфов «Цербер» занимались многие магазины, и интернетные, и реальные. Связываться с сетевыми торговцами Кемп счёл рискованным, такие сделки оставляют больше следов, особенно при доставке до двери, а из всех торговых точек, предлагаемых поисковиком, он выбрал не ближайший, а самый удалённый от дома Марии.

…Магазин-салон «Пещера Аладдина» располагался в фешенебельном торговом центре «Амазония». Охранник, затянутый в синюю униформу, неодобрительно покосился на футляр музыкального вида в руках де Шу и решительно заступил путь:

— Не положено! Будьте любезны оставить имущество в камере хранения.

Кемп с сомнением взглянул на стену пронумерованных ячеек, которыми пользовались и покупатели сейфов, и посетители соседствующего ювелирного, и клиенты ещё нескольких торговых точек, расположенных в этом крыле центра. Выглядели камеры надёжнее, чем жестянки в дешёвых продмагах, но не намного.

Попытался возразить: футляр, мол, слишком длинный, в камеру не помещается. Охранник немедленно парирован дескать, не беда, вон та крайняя секция как раз состоит из ячеек увеличенного размера, предназначенных для негабаритной ручной клади. При этом взгляд стража «Пещеры» стал ещё более подозрительным, не иначе как охранник заподозрил, что в футляре укрыта штурмовая винтовка, а Кемп с детства мечтает захватить в заложники персонал и клиентов торгового центра, потребовав миллион долларов и самолёт до мексиканской границы…

Расставаться с Мечом не хотелось, затевать привлекающий внимание скандал — тоже. Рыцарь прикинул расстояние от камер хранения до салона, пришёл к выводу, что сумеет гасить эманации на таком расстоянии, и распахнул дверцу самой крайней ячейки, ближайшей к «Пещере Аладдина».

Помимо замка сохранность Меча обеспечивал артефакт — короткий и практически невидимый волосок, прилепленный на дверцу, — теперь, если в ячейку полезет чужой, Кемп и только Кемп услышит сигнал тревоги и наверняка успеет добежать до ячеек.

Рыцарь закрыл дверцу и со спокойной душой отправился выбирать несгораемый ящик. Это стало ошибкой.

На раскладной стол, втиснутый в угол за камерами хранения и заваленный свежей прессой, де Шу не обратил внимания, равно как на сидящего за ним старичка безобиднейшего вида, хотя возился с ячейкой буквально в пяти футах от него. И зря не обратил, потому что, едва Кемпиус отправился выбирать сейф, старичок достал мобильный телефон…

Глава 3

ДО ЧЕГО ДОВОДИТ ЛЮБОВЬ К АНТИКВАРИАТУ

— Здравствуйте, Дарья Васильевна! — на ходу сказал Торнадо консьержке, смешав в интонации лёгкость и уважение в идеальной пропорции: чтобы не обидеть небрежением и чтобы, упаси Господи, не выглядело как подобострастие.

Консьержка кивнула, улыбнулась. Он улыбнулся ответно. Торнадо хорошо знал, как его улыбка действует на женщин старше сорока пяти; знал и беззастенчиво этим пользовался. И прошёл к лифту, на ходу доставая связку ключей, нажал кнопку вызова.

Первый этап прошёл успешно… Никакого недоумения на лице консьержки при виде Торнадо не появилось: личность знакомая, примелькавшаяся… Отлично…

Нужный этаж. Двери лифта бесшумно разъехались. Он помедлил секунду, прислушиваясь и убеждаясь, что с площадки не доносилось ни звука. Так и должно быть: график уходов и приходов бывших соседей он составил собственноручно и знал назубок.

Второй этап пройден.

Торнадо быстро подошёл к двери, надавил клавишу звонка, подождал, надавил ещё раз. Тишина. Он достал ключи. Замки, как, впрочем, и ожидалось, оказались теми же; мало кто их меняет, въехав на съемную квартиру, лишь один раз за четыре года Торнадо столкнулся с такими предусмотрительными жильцами.

Тихий щелчок. Дверь бесшумно отворилась. Самый ответственный момент — если кто появится, тут уж никакие отмазки не прокатят, но повезло. Снова повезло. Торнадо проскользнул в квартиру, вновь прислушался — на площадке ни звука, ни движения, облегчённо выдохнул, повернул головку замка и приступил к работе.

Он не собирался обчищать квартиру, рыться в шкафах, выбрасывая на пол груды одежды, потрошить шкатулки с бижутерией, увязывать в тюк меховые вещи совместно с оргтехникой или уносить под мышкой телевизор. Спаси и сохрани от такой пошлости… Большинство домушников попадаются не с поличным, а на попытках сбыть украденное: среди барыг-скупщиков каждый второй постукивает в полицию, не считая каждого первого.

Торнадо прожил на свете тридцать два года, в тюрьме ни дня не сидел, даже в обезьяннике не провёл ни часа и отнюдь не собирался изменять своим привычкам — он слишком ценил комфорт и уют.

В общем, банальные шмотки Торнадо не интересовали, иное дело антиквариат — мимо красивых старинных вещиц он просто не мог заставить себя пройти, но брал исключительно для себя, не для продажи. Ну и деньги брал, разумеется, но не те, что лежат на текущие расходы под сахарницей или в аналогичном месте. Попадись ему сейчас такая мелочовка на глаза — не прикоснулся бы. Люди, снимающие просторные апартаменты премиум-класса, серьёзные деньги под сахарницами и в кофейных банках не держат, да и в портмоне носят лишь малую часть капиталов, доверяя серьёзное дело сохранения наличности серьёзным банкам… И, переложив заботу на плечи профессионалов, сами несколько расслабляются, проявляя удивительную небрежность в деле хранения паролей, пин-кодов и прочих заветных цифр. И за это следует наказывать.

По большому счёту, вором себя Торнадо не считал. Скорее, фининспектором, собирающим налог на беспечность.

Антиквариата не будет, решил Торнадо, осмотревшись. Люди здесь поселились продвинутые: современные компьютеры, по одному на члена семьи, новейшая музыкальная техника, исключительно модная одежда на вешалках. Здесь не стоит искать что-либо, сделанное хотя бы в прошлом веке, не говоря уж о позапрошлом. А жаль.

И потому несколько разочарованный Торнадо занялся установкой следящей микрокамеры, включавшейся, когда в помещении передвигались достаточно крупные объекты, и вскоре в стене появилось крохотное аккуратное отверстие — по толщине не больше спички, а по длине даже меньше. Закончив, Торнадо отступил на несколько шагов, присмотрелся — объектив совершенно незаметен, чему дополнительно способствует пёстрый фон обоев, — и удовлетворенно хмыкнул. Камера нацелилась на экран и клавиатуру компьютера, принадлежавшего, судя по всему, главе семейства, и теперь оставалось надеяться, что именно отсюда он заходит в интернет-кабинет своего банка. Если же пользуется каким-то мобильным устройством, беда небольшая… Торнадо привык работать неторопливо и тщательно, этот визит первый, разведывательный, будут и другие, а переустановить камеру дело недолгое, и рано или поздно она зафиксирует искомое. После чего наступит черёд другого небольшого шпионского устройства…

Закончив возню с первой камерой, Торнадо размышлял, где бы ему установить вторую, но придумать ничего не успел — в кармане беззвучно завибрировал мобильник. Нахмурился: на дело он ходил с особым телефоном, память приборчика девственно чиста, а номер известен крайне ограниченному кругу лиц, дёргать по каким-нибудь пустякам не имеющих обыкновения. Значит, что-то срочное. Да и цифры на экранчике высветились знакомые, похоже, на одну из закинутых удочек клюнула рыбка…

Ответил вполголоса — звукоизоляция в доме приличная, но всё равно риск недопустим: соседи не должны из-за какого-нибудь каприза акустики услышать голос из якобы пустой квартиры, — но разговор не затянулся. Торнадо выслушал две фразы, ответил тремя словами и дал отбой. Убирая трубку в карман, задумчиво произнёс:

— Гварнери, говоришь… Любопытно…

И почесал в затылке.

Устанавливать вторую камеру не оставалось времени. До нужного места минут пять на машине, но оставил её Торнадо далеко, в двух кварталах, а уходить надо, как пришёл: не торопясь, не привлекая внимания.

На выходе он вновь раскланялся с консьержкой, не пожалев одну из своих бесподобных улыбок.

* * *

— Откуда она у тебя? — поинтересовался неслышно подошедший Манасов.

Света попыталась прикрыть коробочку ладонью — жест инстинктивный и оставшийся незаконченным. В конце концов, она не школьница, застуканная на уроке учительницей за рассматриванием журнала мод.

Но рассказывать историю появления кольца и его упаковки не стоит… Манасову, во всяком случае, уж точно знать её незачем.

И она начала нерешительно, придумывая на ходу версию, позволяющую избежать новых вопросов.

— Досталась по случаю… моей подруге… она попросила взглянуть, оценить… в общем, провести экспертизу, неформально, по-дружески…

Экспромт получился достаточно складный. К кому, в конце концов, обращаться за советом в таком деле, как не к дипломированному музейному работнику?

— Любопытно, любопытно… Разреши взглянуть?

Света помедлила секунду, пытаясь сочинить предлог для отказа, ничего не сочинила и с неохотой протянула коробочку.

Аркадий Орестович Манасов, известный в узких академических кругах под прозвищем Пончик, был личностью многогранной: и доктор наук, и преподаватель университета, и старший научный сотрудник Музея этнографии, и главный редактор издательства «Евразия», выпускавшего малыми тиражами научные монографии, но, кроме всего прочего, доктор исторических наук Манасов являлся научным руководителем Светы, а отказывать научному руководителю в пустячных просьбах себе дороже.

К тому же, невзирая на комичную внешность, навевающую мысли о хлебобулочных изделиях, Пончик и в самом деле был весьма знающим специалистом, и раз уж выпала оказия, неплохо бы услышать его компетентное мнение.

Завладев коробочкой, Манасов немедленно вооружился лупой и занялся дотошным осмотром. И почти сразу вынес вердикт:

— Голландия, восемнадцатый век. Я бы сказал, первая половина.

Какая-то деталь орнамента особо заинтересовала доктора: рассматривал её так и этак, с лупой и без неё, под разными углами и на разном расстоянии от глаз. Но в результате лишь поскрёб ухоженную подковообразную бородку и произнёс разочарованно:

— Не пойму, кем сделана… Но не в каком-либо из ювелирных домов первой десятки. Можно, конечно, посмотреть в каталоге малоизвестных фирм… Однако без гарантии, клеймо полустёртое.

Слова и интонация явственно намекали, что сам он рыться в каталоге не будет, да и Свете не советует.

— Что здесь лежало? — поинтересовался Манасов, перейдя к изучению внутренней поверхности коробочки.

— Ничего интересного… Новодел.

Даже не соврала, змейка и в самом деле не показалась Свете старинной.

— Жаль, жаль… Такие вещи имеют цену не сами по себе, а в комплекте с кольцом, особенно если оно с историей. А так… неизвестный мастер, неизвестное происхождение… Можно смело просить две сотни, покупатель найдётся. Но если повезёт, если кому-то нужна упаковка именно такого размера и срочно, — пятьсот. Максимум.

Отчего-то Свете показалось на мгновение, что сейчас Манасов сам вызовется приобрести антикварную вещицу или, по меньшей мере, скажет, что ему известен потенциальный покупатель. Но ошиблась. Научный руководитель вернул ей коробочку и перевёл разговор на более актуальную тему: не забыла ли уважаемая Светлана Павловна, что вчера имел место дедлайн? А он таки место имел, однако вычитанная корректура статьи почему-то не лежит на столе у терпеливого научного руководителя одной нерадивой аспирантки. Почему? Может, потому, что аспирантка Кузнецова не нуждается в публикациях? Может, она решила сменить жизненную стезю и заняться торговлей старинными ювелирными аксессуарами?

Сцепив руки на объёмистом животике, Пончик ждал ответа на свои риторические вопросы. Руки у светила науки были коротенькие и едва позволяли обхватить упомянутую выпуклость.

Если шеф называл её не Светой, а по имени-отчеству, да ещё и «уважаемой», значит, был всерьёз недоволен. Пришлось посыпать голову пеплом, заверить в верности избранной стезе и клятвенно пообещать, что спустя час статья окажется у Манасова, и в бумажном виде, и в электронном (там и в самом деле оставалось на час неторопливой работы).

Шеф удовлетворённо кивнул, а чтобы жизнь не казалась нерадивой аспирантке Кузнецовой мёдом и сахаром, волевым начальственным решением назначил её заседать в комиссию по приёмке отреставрированных экспонатов — работа нетрудная, но съедающая массу времени: регулярно собираться, осматривать экспонаты, подписывать кучу бумаг… причём без прибавки к зарплате и без каких-либо ещё существенных бонусов. Разумеется, все сотрудники музея под любыми предлогами старались от данной миссии отвертеться. Разумеется, Света, проштрафившись со статьёй, достойного предлога выдвинуть не смогла, чем Пончик бессовестно воспользовался, пообещав, что сегодня же будет готов приказ директора, закрепляющий за Кузнецовой С. П. новую почётную обязанность. Хорошо ещё, что проставиться не предложил.

После чего удалился.

Разнос и демонстративная ссылка в нудную комиссию не позволили Свете расспросить Манасова о причинах утренних строгостей на входе в Кунсткамеру, хотя поначалу намеревалась. Ну его, задержится да и вспомнит ещё какую-нибудь нагрузку, которой можно облагодетельствовать аспирантку. Найдётся у кого разузнать.

…Разузнала спустя час, в курилке (корректура статьи была закончена, необходимые правки внесены). Света не курила, но изредка спускалась к коллегам, пообщаться в неформальной обстановке.

Пообщалась и выяснила, что ночью имело место ЧП: не то попытка кражи, не то акт вандализма — единства мнений по этому вопросу не наблюдалось. Собственно же ЧП заключалось в том, что кто-то раскурочил дверь служебного входа — весьма прочную, надо отметить, дверь — кувалдой или ломом. Внутрь, судя по всему, покушавшиеся не проникли, сигнализация сработала исправно, и группа быстрого реагирования прикатила оперативно, что неудивительно — музей федерального значения, и охраняют его не полицейские из райотдела, а сотрудники ФСО, те же, что стерегут Эрмитаж и Алмазный фонд. Так что ворам ничего здесь не обломилось, и, скорее всего, произошёл акт вандализма, а то и самое банальное пьяное хулиганство.

* * *

Торнадо не любил взламывать замки и отпирать их отмычками, да и опыта надлежащего не имел, он считал, что гораздо правильнее пользоваться ключами, пусть и незаконно добытыми, и, по большому счёту, вся суть его деятельности состояла в раздобывании ключей, паролей и пин-кодов.

Но как бы ни были беспечны люди в больших городах, ключи под ковриками у дверей они всё же не оставляют. Ключи надо уметь добывать, и аренда дорогих квартир с изготовлением дубликатов ключей была лишь одним из способов, применяемых Торнадо, существовали и другие. Например, он имел абонементы сразу в несколько бассейнов — ячейки для хранения ценных вещей запирались там, прямо скажем, от честных людей. Разумеется, никто из граждан, пришедших поплескаться в хлорированной водичке, пропажу не обнаруживал. Торнадо избегал соблазна взять наличность или золотые украшения: изымал ключи, стремительно делал слепки и аккуратно возвращал оригиналы на место. Заодно узнавал из документов личность и место жительства любителя поплавать. Не обходил вниманием и камеры хранения торговых центров, держал под контролем три такие точки, раздобыв универсальные ключи, позволяющие отпереть любую ячейку. Создать более широкую сеть пока не получалось: во-первых, в каждом месте требовался сообщник, а не везде можно найти подходящего человека и осторожно нащупать к нему подходы, во-вторых, все точки должны быть расположены поблизости, чтобы оперативно отреагировать на полученную информацию.

Шанс обнаружить в ячейке камеры хранения ключи и документы ничтожно мал, зато ноутбуки время от времени попадались, а установить в них крошечную шпионскую плату и скрыть все следы подключения нового устройства — дело десяти минут, и ни один антивирусник не обнаружит последствий вмешательства. И именно на программы-вирусы будет грешить хозяин ноутбука, когда обнаружит пропажу со счёта изрядной суммы.

Вернее, так должно было происходить в теории, но до сих пор в эту сеть солидная рыба не заплывала, и после расчёта с осведомителями (а с ними скупиться себе дороже) оставалась мелочовка на сигареты. Но Торнадо был терпелив и верил, что однажды ему повезёт по-крупному…

И сегодня, похоже, подвернулся шанс.

Прохор Степанович, более известный знакомым как дядя Проша, известил: кто-то сдуру оставил в камере хранения «Амазонии» — ни много ни мало — виолу или альт старинной работы, как бы не самого Гварнери. Ни образованием, ни эрудицией дядя Проша не блистал, но в вопросах оценки ручной клади ему можно было верить — сорок лет отработал гардеробщиком в опере, насмотрелся.

Торнадо загорелся. Если в футляре действительно старинный музыкальный инструмент, он с ним не расстанется — спалиться на этом крайне специфическом рынке легче лёгкого. Нет, он повесит инструмент на стену, будет иногда касаться благородного дерева, словно бы обмениваясь рукопожатием с умершим три века назад великим мастером. Торнадо поверил, что ему повезло, и поэтому мгновенно примчался на одну из своих «точек», прервав установку видеокамер.

Дядя Проша подал малозаметный знак: всё, мол, в порядке, товар на месте.

Это хорошо.

Но время поджимает.

Из телефонного разговора Торнадо знал, что владелец инструмента — описанный как «высокий блондин» — отправился в офис «Аладдина», а там с клиентами работали более чем обстоятельно: не попытавшись впарить весь спектр дополнительных услуг, не отпустят. Но прошло уже двадцать минут, так что следует торопиться.

Охранника, порой маячившего в холле, не видно. Торнадо подозревал, что у того имеются какие-то неформальные договоренности с дядей Прошей, но в тонкости не вникал. С видеокамерой, наблюдающей за происходящим, не договоришься, однако Торнадо давно продумал траекторию движения, чтобы лицо ни в коем случае не попало в кадр. А опознавать человека по фигуре — дело практически безнадёжное.

Он уверенно подошёл к ячейке, уверенным движением отпер. Экс-гардеробщик не ошибся: и впрямь с первого взгляда видно, что футляр старинный и дорогой. Едва ли в нём будут носить дешёвую современную поделку, но проверять содержимое не время и не место.

Не суетясь, но и не мешкая, Торнадо забрал добычу и вновь запер ячейку. И пошагал прочь уверенными шагами, опять-таки по продуманной траектории — никто ни за что не догадался бы, что пульс у него участился раза в полтора, как всегда в такие моменты…

Всё тихо. Не слышно удивлённых возгласов: «Эй, а разве вы оставляли тут эту вещь?!» Нет истошных воплей: «Держи вора!»

Дело сделано, скоро тишина и спокойствие сменятся скандалом, истерикой, звонками в полицию и ссылками на табличку, извещающую, что администрация не несёт ответственности за оставленные вещи… Но спектаклем насладится лишь давний театрал Прохор Степанович, Торнадо к тому времени будет далеко. А хозяину инструмента — теперь уже бывшему — останется лишь проклинать себя за глупую беспечность.

Кашель — громкий, надрывный — раздался за спиной, когда Торнадо встал на эскалатор. Кашель — это был условный сигнал тревоги: что-то пошло не так. Торнадо оглянулся и увидел действительно высокого и действительно блондина. Коротко описав внешность беспечного покупателя, дядя Проша не упомянул, какие у него плечи — широченные, — да и общий вид хозяина футляра намекал, что он способен без особого труда обеспечить обидчику вторую группу инвалидности.

А то и первую.

Блондин торопливо шёл к камере хранения.

Торнадо не запаниковал. Эскалатор уносил его вниз, и блондин со своей позиции мог увидеть лишь голову похитителя, и то ненадолго, но никак не драгоценный футляр. Пока он подойдёт к ячейке, пока отыщет ключ в кармане, пока отопрёт и пока осознает случившееся — времени как раз хватит, чтобы покинуть торговый центр. И всё же Торнадо ускорился, быстро пошагал по движущимся ступеням, держа футляр вертикально и прикрывая его телом от взглядов сзади. На всякий случай.

Внизу густо толпились женщины вокруг лотка с косметикой — не то бесплатная рекламная раздача, не то удивительно дешёвая распродажа, — Торнадо ужом проскользнул сквозь них, быстро дошёл до выхода и перед раздвижными дверьми бросил контрольный взгляд через плечо, уверенный, что блондин оторопело созерцает опустевшую ячейку.

Как бы не так!

Блондин бежал по ступеням эскалатора.

И Торнадо понял, что спалился. Как это произошло и почему, неясно, да и некогда разбираться. И выдерживать неторопливый темп некогда — надо уносить ноги.

Выскочив из «Амазонии», Торнадо горько пожалел, что по привычке оставил машину вдалеке, сейчас подобная предосторожность работала против него. Бросить инструмент и смываться налегке? Альтернатива — устраивать забег по улицам под вопли: «Лови мерзавца!»

Два варианта, и оба — хуже не придумаешь.

И тут судьба подкинула ему спасательный круг. Зелёные цифры на светофоре замигали, сообщая, что до окончания перехода оставалось три секунды, и Торнадо рванул по «зебре» с высокого старта. Вполне мотивированный, не привлекающий внимания спринт: торопливые пешеходы в большом городе — зрелище обыденное.

Вор выскочил на противоположный тротуар уже на красный, подгоняемый клаксонами нетерпеливых водителей. И с удовлетворением понял, что плотный поток машин отрезал его от погони — сунуться под колеса мог лишь преследователь-самоубийца. Торнадо быстро пошагал прочь, не рискуя оглянуться и по-прежнему прикрывая футляр телом.

Вероятнее всего, блондин преследовал всё же не конкретного человека. Он просто быстро соображает и быстро бегает — мгновенно дотумкал, что вор не мог далеко уйти и сейчас направляется к выходу… Но к выходу вёл лишь один путь, а от него — множество, и теперь спортивного вида музыкант недоумённо вертит головой в дверях «Амазонии», пытаясь разглядеть похитителя среди многочисленных прохожих.

Полминуты спустя Торнадо всё-таки обернулся. И понял, что поспешил с оптимистичным прогнозом. Блондин не стоял на месте и не метался туда-сюда без толка и смысла. Он бежал через вновь открывшийся пешеходный переход.

Сомнений не осталось: погоня идёт за конкретным человеком, за Торнадо. Но почему блондин не призывает на помощь прохожих и полицию? Почему пытается управиться своими силами? Не краденый ли у него инструмент случайно? По виду-то владелец футляра совсем не похож на ботаника, с детства бегавшего в музыкальную школу, скорее в спортивную…

В другое время Торнадо улыбнулся бы иронии ситуации: вор у вора добычу украл, однако сейчас было не до улыбок, потому что одним из этих воров был он, а второй выглядел дипломированным специалистом по отвинчиванию чужих голов. И встречаться им ни в коем случае нельзя. Крошечной форы хватит, чтобы успеть юркнуть в машину и уехать, однако номер будет засвечен, а он настоящий, и пробить его по базе ГИБДД минутное дело… Прокол. Недоработка.

Но Торнадо не был бы собой, если бы не имел в рукаве ещё одной краплёной карты. Окружающую местность он изучил загодя и досконально, приметив одно интересное местечко, как нельзя лучше подходящее для того, чтобы оторваться от слежки или погони. Разумеется, он всё и всегда планировал так, чтобы слежек и погонь не случалось, но лучше иметь и не нуждаться, чем нуждаться и не иметь.

До заветного места оставалось полтора десятка шагов, Торнадо преодолел их и свернул под арку. Двор за ней выглядел нарядно: затейливо изогнутые клумбы, фонари на невысоких металлических столбиках замысловатой формы, дорожки, усыпанные белой мраморной крошкой… И двор был не простой, на первый взгляд глухой, и на второй тоже, а на самом деле проходной. Для тех, кто знает, как пройти.

Торнадо знал. Пробежал мимо парадных, обогнул синие мусорные баки, выстроившиеся рядком в дальнем конце двора, и нырнул в узкую, меньше ярда шириной, щель между флигелем и брандмауэром.

Чтобы обнаружить щель, надо подойти к ней вплотную. И преследователь, заскочив во двор, наверняка решит, что Торнадо вошёл в один из подъездов — ход мысли более чем естественный в подобной ситуации, — и примется искать чёрную кошку, которой нет в тёмной комнате.

Торнадо просочился сквозь узенький проход и оказался даже не во дворе — в глухом закутке размером примерно семь на четыре. Дверь сюда выходила лишь одна, здоровенная, металлическая, с черепушкой, перечёркнутой красной молнией, и надписью, сулящей убить всех влезающих. Окон не выходило вообще.

Выбраться отсюда в соседний двор, тоже вполне цивильный, можно было через другую щель, такую же узкую, однако у того жёлто-кирпичного ущелья стояли двое.

И демонстративно перегораживали выход.

А едва Торнадо сделал шаг, как сбоку нарисовался и третий: скользнул за спину, закупорив массивной тушей вход.

Добро пожаловать в неприятности.

Вечерами в неблагополучных районах такие встречи случаются сплошь и рядом, и Торнадо, старавшийся предусмотреть любые случайности, всегда готовился к эксцессам и без ствола (легального!) в криминальных местах не появлялся. Но он никак не ожидал столкнуться с проблемами здесь, в центре, в трёх шагах от Сенной…

К тому же на мелкоуголовную шпану троица никоим образом не походила — чистенькие, сытенькие, прилично прикинутые. На всех троих — здоровенные солнцезащитные очки, неуместные в этой дыре, куда солнце заглядывает минут на двадцать в погожий полдень.

Готовятся к «мокрухе»?

Торнадо не сбился с ноги, шагал как шагал, правда, чуть медленнее, чем планировал, но расстояние до парочки сокращалось быстрее, чем ему хотелось. Третий шумно топал сзади, в паре шагов.

Один из загородивших дорогу вертел в пальцах блестящий предмет, похожий на зажигалку. Другой пялился на что-то небольшое, укрытое в ладони, и пялился, как показалось Торнадо, недоумённо. Впрочем, обстановка была самая неподходящая для анализа чужих эмоций.

Не отрывая взгляд от своей игрушки, второй произнёс избитые, сакраментальные, затёртые до дыр слова:

— Закурить не найдётся?

Из как бы зажигалки с тихим щелчком выскочило лезвие «тополиный лист».

Закурить у Торнадо отсутствовало. И оружие — тоже. Что же касается рукопашных разборок, то вор по молодости пробовал себя в боксе и айкидо и с сожалением понял, что Чаком Норрисом ему не стать. Кое-какие навыки сохранились, и с одним противником он, пожалуй, рискнул бы схватиться, но трое, даже не принимая в расчёт нож, выше его возможностей. Изувечат.

В общем, он вляпался. В дерьмо. По самую макушку.

Глава 4

КАК ЖИВУТ УТОНУВШИЕ В СПИРТЕ

Из директорского приказа, вручённого под роспись аспирантке Кузнецовой, следовало, что она теперь назначена не просто членом комиссии по приёмке экспонатов, но сразу же заместителем её председателя, доктора исторических наук Манасова А. О. Света, естественно, заподозрила, что Манасов назначил её заместителем, чтобы избавиться от докучливой заботы, но ошиблась, и сегодня шеф тоже присутствовал при подписании акта сдачи-приёмки работ. Как вскоре выяснилось, заявился он для того лишь, чтобы поторговаться, поскольку буквально каждая прочитанная в акте строка сопровождалась примерно такими репликами Пончика:

— Сколько-сколько стоит эта стекляшка? Вы, наверное, её выточили из цельной глыбы горного хрусталя? Или по ошибке приписали лишний нолик?

Представитель реставраторов, пожилой усатый мужчина в очках с толстыми линзами, устало объяснял, что посуда потребовалась уникальная и по размеру, и по форме, вследствие чего был открыт специальный заказ на стеклозаводе в Дружной Горке, с соответствующей оплатой, а стекло действительно непростое, ударопрочное и химустойчивое, с особыми оптическими свойствами.

Манасов выслушивал объяснения невнимательно, скептически хмыкал и переходил к следующему пункту.

Самое же интересное заключалось в том, что никакого смысла в базарном моноспектакле не было: все затраты согласовывались заранее, при подписании договора на проведение реставрационных работ. Комиссия могла работы принять или могла, при наличии тех или иных дефектов, отказаться от приёмки, но торг, как говорится, здесь был неуместен.

Пончик и сам это прекрасно понимал, однако привередничал и торговался, причём делал это не только из любви к искусству. Света знала, что у шефа особое и крайне неприязненное отношение к самым первым экспонатам, с которых, собственно, и начиналась три века назад Кунсткамера, — к заспиртованным уродцам и диковинам. Пончик считал их пережитком мракобесного Средневековья, когда толпы на ярмарках сбегались поглазеть на уродов, с нулевой научной или исторической ценностью, а потому считал затраты музея на реставрацию шарлатанских поделок выброшенными деньгами.

Именно такая шарлатанская поделка стала сегодня объектом приёмки. Причём «монструз» даже не выставлялся в основной экспозиции, хранился в запасниках, что ещё больше увеличивало негодование Пончика и его сожаление о бездумно растраченных финансах. Вероятно, изображая еврея на одесском привозе, Манасов пытался донести до реставраторов простую мысль: никогда и ни под каким видом не соглашайтесь работать с заспиртованными уродцами.

Измотав присутствующих придирками к документам, Манасов наконец-то соизволил перейти непосредственно к осмотру экспоната, очевидно планируя второй этап антишарлатанского шоу. Пресловутая колба с «монструзом» стояла на вращающемся столе, отчего-то до сих пор задрапированная в чёрную ткань, перехваченную шпагатом.

Пончик двинулся к столу, пощёлкивая ножницами, — ни дать ни взять государственный деятель, собирающийся перерезать ленточку на открытии чего-либо свежепостроенного. Остальные члены комиссии потянулись следом, а вот реставратор, напротив, отступил на несколько шагов и смотрел в сторону — Света в тот момент решила, что старик не желает выслушивать новые филиппики Пончика, надоевшего ему хуже горькой редьки. Лишь много времени спустя она поняла, что ошибалась и дело было не в шефе.

Ткань сползла с ёмкости. Называемая по традиции колбой, вместимостью она не уступала хорошему бочонку, не меньше сотни литров, пожалуй, что само по себе делало экспонат достаточно уникальным, во времена его создания люди и животные, появившиеся на свет с ярко выраженными физическими уродствами, долго не жили и больших размеров не достигали.

Мастера-стеклодувы из Дружной Горки расстарались — новая колба практически ничем не отличалась от оригинальной. Так же стягивал её потемневший серебряный обруч — тот же самый, покрытый готической латиницей. Однако теперь он играл чисто декоративную роль: разумеется, прикрываемую им трещину в толстом стекле реставраторы не имитировали.

Трещина, собственно, и стала причиной реставрационных работ, и давних, проведённых сотни лет назад, и современных, только что завершившихся. Результат труда старых мастеров, стянувших обручем треснувшую колбу, прослужил долго, но всё же дефект постепенно, практически незаметно, увеличивался. Как пояснил всезнайка Манасов, уровень механических вибраций, людьми не замечаемых, в современном мире в десятки раз выше, чем в Средние века… Вибрации тому были причиной или нет, но минувшей зимой течь стала заметна невооружённым глазом: уровень консервирующей жидкости убывал, по всему помещению распространялся резкий неприятный запах.

Что же касается обитателя стеклянной ёмкости, то его Свете рассмотреть сейчас толком не удавалось, поскольку стол с экспонатом стоял в плохо освещённом углу. Да и не хотелось, честно говоря, рассматривать.

Манасов, напротив, желал всё осмотреть досконально, невзирая на свою нелюбовь к «шарлатанским поделкам». Собственноручно включил подсветку, направленные со всех сторон лучи света залили колбу, и аспирантка Кузнецова поневоле поглядела в ту сторону.

Уродец выглядел… Да как самый настоящий уродец он выглядел, другого слова не подобрать. Сгорбленное тельце и сморщенное личико выглядели отчасти человекообразными, но лишь отчасти. Кисти скрюченных, непропорционально маленьких рук украшали загнутые когти, задние же конечности заканчивались копытцами. Хвостик существа завивался спиралью, наводя на мысль о поросятах, и под стать ему был нос, более смахивающий на свиной пятачок. Из спины торчали два отростка, напоминавшие рудиментарные птичьи крылья.

Имелась в этом эклектичном смешении человеческих и звериных черт одна деталь, ни людям, ни животным обычно не свойственная: во лбу уродца красовался третий глаз, широко раскрытый и огромный, раза в три крупнее двух других — те были невелики и полуприкрыты веками.

В общем и целом «монструз» напоминал творение голливудского специалиста, подвизавшегося на ниве малобюджетных ужастиков.

Впечатление это было недалеко от истины — в колбе и в самом деле находилось не извращённое творение природы, но результат человеческих трудов. Света знала, что примерно так представляли в Средние века потомство от связи земных женщин с демонами ада, а то и с самим Сатаной, и мастера-чучельники искусно составляли их из разнородных частей.

Манасов разглядывал уродца, изобразив на лице крайне брезгливое выражение. Затем достал из кармана несколько снимков, запечатлевших с разных ракурсов экспонат до отправки на реставрацию, и принялся с преувеличенным вниманием сравнивать их с тем, что видел перед собой. Но придраться, похоже, было не к чему, и это обстоятельство печалило Светиного шефа до невозможности. Он раздражённо крутанул стол, позволявший поворачивать и осматривать со всех сторон изучаемые объекты, но сделал это слишком сильно — колба вместе с содержимым закрутилась на манер центрифуги.

— Осторожнее, — проворчал реставратор.

И Пончик, вконец разозлившись, остановил вращение. Стол замер неподвижно, замерла и колба. Но её содержимое продолжило вращаться, постепенно замедляясь. Эффект, хорошо известный: если резким движением кисти руки крутануть, например, банку со сливовым компотом, то и плоды, и сироп продолжат вращаться, когда стекло прекратит движение. Инерция из учебника физики для шестого класса.

Света не до конца позабыла школьный курс физики и хорошо понимала, почему «монструз» не желает прекратить медленное и неторопливое движение. Но всё равно ей стало не по себе: показалось, что заспиртованное существо осматривается, внимательно оглядывает своим огромным глазом помещение и собравшихся в нём людей. Словно бы ищет что-то или кого-то…

Ещё четверть оборота — и глаз уставился прямо на неё. «Коровий глаз, всего лишь коровий, — убеждала она себя, — или же конский, а крылышки от какой-нибудь перепёлки…»

Но помогало слабо, Света не выдержала, отвернулась и пропустила тот момент, когда Манасов, издав странный булькающий стон, рухнул на пол: увидела своего научного руководителя уже лежащим неподвижно, лишь левая его нога подёргивалась, слегка сгибаясь и разгибаясь в коленке.

* * *

Здание на Дачном проспекте — старинная постройка второй половины восемнадцатого века — казалось нежилым и необитаемым: облупившиеся стены и фронтон, окна первого этажа заколочены деревянными щитами, а на втором лишились стёкол, лишь кое-где в рамах поблёскивают уцелевшие осколки. Вокруг здания и прилегающей территории тянулся высокий глухой забор, на воротах висел плакат, сообщавший, что работы по реконструкции выполняются ООО с длинным и официально звучащим названием: «Спецрегион-чего-то-там-строй» (генподрядчик — ООО «Чудь-Инжиниринг»), ниже — список с именами ответственных за реконструкцию лиц и с номерами их телефонов. Всё как положено.

Внимательного наблюдателя могла смутить дата с плаката — была она семилетней давности, что, в сочетании с внешним видом строения, заставляло предположить: ООО, если даже ещё и существует, к реконструкции приступать не торопится. А скорее всего, уже не существует, и перечисленным ниже господам бесполезно звонить по указанным телефонам, всё равно не ответят.

Между тем здание заслуживало реконструкции. Не шедевр архитектуры мирового значения, конечно, но вполне достойный представитель стиля «елизаветинское барокко»: два ажурных двухэтажных крыла здания изогнулись правильной дугой, над ними, по центру, — невысокая, но обширная башня, обрамлённая колоннадой и увенчанная куполом. Чувствовалась рука итальянского архитектора или же русского, побывавшего в Италии и вдохновлённого видом местных палаццо. Здание действительно можно было назвать небольшим дворцом — загородным дворцом, учитывая, что в момент возведения оно находилось далеко за пределами городской черты. Или большим загородным особняком, кому как удобнее.

Заброшенный вид особняка-дворца позволял допустить, что внутри зачастую находят приют бомжи, и маргиналы, желающие раздавить бутылку палёной водки, и прочие асоциальные личности, прячущие от сторонних глаз свои мелкие и тёмные делишки.

Ошибочное допущение.

Дотошный исследователь, сумевший преодолеть забор (что, несмотря на его заброшенный вид, было бы отнюдь не просто) и проникнуть внутрь здания (тоже не самая тривиальная задача), никаких подобных следов не обнаружил бы. На первом этаже — грязь, пыль, запустение, отвинчено и унесено всё, что можно было отвинтить, а что нельзя — выдрано с мясом и тоже унесено. Не осталось ни внутренних дверей, ни электропроводки, ни водопроводных и канализационных труб… Ничего не осталось. Но при том нигде не видно пустых бутылок, использованных шприцев и презервативов, прочих следов не очень культурного досуга. И если бы гипотетический исследователь, не разочаровавшись в своей затее, поднялся на второй этаж, узрел бы то же самое, плюс кучи полусгнивших листьев, нанесённых в разбитые окна.

А вот в башню любитель заброшенных помещений попасть бы не сумел, даже обнаружив ведущую туда лестницу, — уткнулся бы в глухую кирпичную кладку, перекрывшую проход, и отправился бы домой, решив: местечко унылое, как проза графомана. И ошибся бы — самое интересное находилось как раз наверху.

Обширный полукруглый зал занимал ровно половину башни, и в убранстве его старинные гобелены и портьеры соседствовали с модерновой офисной мебелью, кронштейны для факелов — с лампами дневного света, а современная оргтехника — с приборами древнего вида и загадочного назначения. Никакого единства стиля, сплошная эклектика. Но те, кто оборудовал зал, о дизайне заботились меньше всего, не желая жертвовать функциональностью ради внешнего вида.

За перегородкой, во второй половине башни, находились комнаты отдыха, а также служебные и технические, и служило это помещение штаб-квартирой Северо-Западной Комтурии Ордена, а само здание занесённые в Питер обитатели Тайного. Города называли просто Башней.

Комтурия представляла в регионе интересы Ордена, но на деле обязанности рыцарей сводились в основном к наблюдению за дикими масанами и к уничтожению наиболее опасных из них, ради поддержания режима секретности на территории ближайшего к Тайному Городу мегаполиса. Служба необременительная, но вдали от высшего начальства и высших дел Ордена… Другими словами, проявить себя в Питере было трудно, и потому назначались в Комтурию или неопытные юнцы, или проигравшие интриганы, втаптывающие в гранитные берега Невы свою карьеру. И только лейтенант Тург де Бро, комтур Санкт-Петербурга, служил здесь охотно и по собственному желанию: Тург с юности настолько полюбил имперский город, что готов был терпеть даже его нелепый климат.

Тург стал символом Комтурии, её постоянной величиной, в последние тридцать лет — её главной величиной, бессменным руководителем, и он не мог представить, что кто-то из оказавшихся в Санкт-Петербурге рыцарей не станет ему подчиняться.

Но они оказались.

И не подчинялись.

Более того, они с комфортом разместились в Башне и принялись за работу. Выказав комтуру уважение, но чётко дав понять, что в его услугах и тем более в его приказах не нуждаются.

Большего унижения лейтенант Тург де Бро не испытывал с тех пор, как получил пощечину от Линды ле Диаберден за… В общем, получил пощечину.

То унижение молодой де Бро проглотил. Съел и это, потому что приказы Великого магистра не обсуждаются и обязательны к исполнению.

И Тург исполнил, как сумел: с каменным лицом принял посланцев Ордена, провёл с краткой ознакомительной экскурсией по оперативному залу, после чего отбыл в загородную резиденцию, свалив все заботы по общению с гостями и координацию совместной работы на племянника, сержанта Эрла де Бро.

Молодой Эрл относился к появлению чужаков примерно так же, как дядя, только не имел возможности от них убраться, и потому на отладку «взаимодействия» ушло гораздо больше времени, чем ожидали посланцы Великого магистра. Тем не менее постепенно всё наладилось.

Происходила работа так: в левом углу высился пеленгатор — громоздкое сооружение, напоминавшее отлитую из бронзы Эйфелеву башню в миниатюре, при котором, сменяясь, дежурили питерские рыцари — они пытались обнаружить эманации Меча, если таковые появятся. Поскольку искали чуды именно Меч, работа установки основывалась не на контроле за повышением магического фона, которое мог вызвать любой артефакт, а на использовании кристалла-близнеца, сопряжённого с тем, что украшал рукоять похищенного рыцарем де Гри оружия. С компьютерами, на которых работали прибывшие рыцари, пеленгатор не соединялся — вредный Эрл сообщил, что «магопорт перегорел, а приобретение новых плат бюджетом Комтурии на этот год не предусмотрено», — и потому данные передавались по старинке, голосом, благо всё происходило в одном помещении.

Прибывшие — Трес де Лоу, рыцарь ложи Саламандры, и двое его помощников, Арлон Дарк и Виан, — тоже работали посменно, по четыре часа: один за компьютером, другой отдыхает, третий готов при тревоге немедленно подключиться к работе. Их задача состояла в том, чтобы руководить в режиме реального времени действующими в городе боевыми группами и наводить их на цель, с использованием полученных от местных магов данных.

Вот так всё и работало… Вернее, должно было заработать сегодня, поскольку первые два дня ушли на организационные вопросы и отладку нехитрой системы. И на попытки рыцаря де Бро в каких-нибудь мелочах ущемить приезжих.

На исходе сегодняшней ночи началось, так сказать, боевое дежурство. Потянулись часы ожидания, дежурные успели дважды смениться, но Меч пока никак себя не проявил.

Рыцарь Эрл де Бро непосредственно в трудах совместной группы участия не принимал, осуществляя общий надзор и координацию. То есть сидел в оперативном зале и размышлял, как спровоцировать де Лоу на какой-нибудь необдуманный поступок, позволяющий удалить чужаков из Башни. Порой в рыжую голову рыцаря приходила свежая идея, и тогда он обращался к Тресу с таким, например, вопросом:

— Я недавно видел, как в человском магазине продавалась замороженная рыба треска, на вид крайне неаппетитная. Даже, как мне показалось, тухлая. Ваше имя случайно происходит не от неё?

И получал ответ, звучавший без малейшего следа эмоций:

— Это родовое имя старинной и почтенной фамилии Великого Дома Чудь.

Казалось, что ледяное спокойствие де Лоу можно колоть на кубики и использовать для приготовления коктейлей, и за это Эрл де Бро ненавидел его всё сильнее…

Впрочем, одну маленькую месть приезжий себе всё же позволил. После диалога о «рыбьем» имени начал произносить фамилию де Бро без паузы, так, что на слух получалось очень похоже на плебейское Дибро. Эрл негодовал, но молча — рыцарский кодекс не позволял затевать ссоры по таким малозначительным поводам.

Третий день совместных трудов тоже начался с попытки вывести из себя хладнокровного чужака. Накануне рыцарь Эрл хорошенько выспался, заявился в Башню поздним утром и на свежую голову придумал замечательное, невинно звучавшее, но весьма двусмысленное оскорбление, которое Трес наверняка не сможет оставить без ответа.

Он подошёл к де Лоу, открыл было рот, но что именно он сочинил в надежде взбесить противника, так и осталось невысказанным: сидящий у пеленгатора чуд подал голос:

— Есть отклик! Очень слабый… Но это он!

И де Лоу, на тот момент выступавший в роли подвахтенного, метнулся к консоли, сел на операторское место.

— Тревога! — И, не поворачиваясь, ткнул указательным пальцем в сторону дежурившего у пеленгатора мага: — Данные — непрерывно!

Эрл же остался стоять с открытым ртом. Потом закрыл его и решил отложить выяснение отношений до подходящего случая. Поимка де Шу важнее.

От пеленгатора забубнили:

— Двести восемьдесят девять… двести восемьдесят девять… двести восемьдесят девять… двести восемьдесят восемь… снова двести восемьдесят девять… Движется почти по прямой!

— Отставить пеленг! Дистанция? — отрывисто бросил де Лоу. И тут же, не поворачиваясь, скомандовал Арлону: — Данные от групп, постоянно!

— Дистанция — двенадцать сто шестнадцать, погрешность до трёхсот! — откликнулся пеленгатор.

— Вторая — ноль, первая — ноль, — доложил чуть позже Арлон Дарк.

В составе мобильных групп находились маги, способные обнаружить эманации Меча на относительно небольшом расстоянии, однако пока они молчали.

— Ар, не спи! Точку на экран!

Дарк забарабанил пальцами по клавиатуре.

Этот чужак, пожалуй, раздражал Эрла больше всего — типичный «ботаник», понятия не имеющий, зачем благородному рыцарю нужен меч. А тот факт, что Арлон Дарк разбирается в компьютерах лучше, чем все рыцари Комтурии, вместе взятые, не стоил в глазах Эрла де Бро даже ломаного гроша.

На громадном экране с интерактивной картой города замерцала красная точка. Вернее, учитывая погрешность, красное пятно, накрывавшее не меньше десятка домов.

По залу летали отрывистые слова команд. Клавиатуры чуть не дымились. Работал Трес де Лоу на загляденье — для тех, кто понимает толк в оперативном управлении. Принимал мгновенные решения, в условиях быстро меняющейся обстановки, на основании информации, одновременно поступавшей по нескольким каналам.

Но рыцарь де Бро смотрел на действия Треса неодобрительно. А если называть вещи своими именами, то с завистью.

— Группы — на экран! Вторая и Первая — постоянно! Дистанция и пеленг — с интервалом тридцать!

— Масштаб в плюс! Ещё в плюс!

— Пеленг прежний, дистанция — двенадцать сто тридцать девять, погрешность — двести семьдесят!

— Вторая — ноль, Первая — ноль!

— Третью группу на меня!

— Вторая — ноль, Первая — ноль!

— Но Третья… там только челы…

— Вторая — ноль, Первая — ноль!

— Третью — на меня!! Быстро!!

— Пеленг прежний, дистанция и погрешность прежние!

— Масштаб в плюс! Первая постоянно, Вторая — интервал тридцать! Пеленг, дистанция — интервал тридцать!

У рыцаря де Бро голова шла кругом от быстрых реплик, носящихся по залу и рикошетящих от стен, как шарики для пинг-понга. Оценить значение и смысл произносимых с разных сторон цифр он не успевал и сосредоточился на экране.

Масштаб карты значительно увеличился. Теперь там оставались две точки: красная, застывшая на месте, и приближающаяся к ней зелёная. Третья группа, ближайшая к цели, выходила на неё, повинуясь командам Треса де Лоу. Рыцарь Эрл с тайным злорадством ждал, когда тот ошибется, не вовремя отпустит или нажмёт кнопку микрофона — и в эфир уйдёт команда, предназначенная Виану или Арлону… Напрасные надежды: Трес не ошибся ни разу.

— Есть Вторая! Пеленг — сто тридцать, дистанция — два триста семнадцать, погрешность — сто один! Объект неподвижен!

— Масштаб — максимум! Пеленги, дистанции — при изменении. Третья, сто ярдов вперёд, поворот налево! Плевать на знак!!

— Пеленг — двести восемьдесят семь, дистанция — плюс пять, объект двинулся!

— Вторая — дистанция минус семь — объект двинулся! Первая — объект двинулся!

— Третья, отставить поворот! Стоим, ждём! Виан — вводишь пеленги без доклада!

Ситуация на карте изменилась на обратную: красная точка сдвинулась с места, зелёная застыла неподвижно. Масштаб позволял теперь разглядеть не только каждый дом в подробностях, но и каждую клумбу в сквере и тому подобные мелкие детали городского ландшафта.

Повисла пауза. Воцарившаяся тишина казалась странной, неправильной. Трес, не отрываясь, смотрел на экран.

— Сейчас сядет в машину… — негромко произнёс Арлон. — А им туда не проехать.

— Отставить болтовню! Третья, на разворот! Полста ярдов вперёд!

— Куда ты их?

— Заткнись, Виан! Третья, покинуть машину! Быстро! Налево, под арку!

Рыцарь де Бро, глядя на движение зелёной точки, сообразил: группа двинулась проходным двором, срезая путь. Если поспешат, могут успеть… Но следующая команда оказалась неожиданной:

— Через двор — и снова налево! Стоим, ждём! Готовность ноль!

Эрл с запозданием перевёл взгляд на красную точку и всё понял.

* * *

Перемножение отрицательных чисел даёт положительный результат не только в математике. В жизни тоже порой случается так, что две неприятности, наложившись, взаимоуничтожаются, и всё оборачивается не так уж скверно.

Но Торнадо был крайне далёк от этой утешительной мысли, когда плечистый блондин ворвался в закуток между трансформаторной будкой и глухой стеной — брандмауэром. Незадачливый беглец успел тоскливо подумать, что число желающих избить его ногами увеличилось ещё на одну персону… И что сейчас будет очень больно.

Однако события пошли по неожиданному сценарию. Даже не пошли — помчались, всё происходило стремительно и одновременно.

Торнадо услышал вопль:

— Это он!

Кричал один из парочки, преградившей путь, тот, что пялился на непонятный предмет на своей ладони. А сзади послышались возня и звук удара. Торнадо оглянулся, увидел, как получивший мощнейший удар здоровяк отскакивает от стены, словно каучуковый мячик, и снова устремляется на блондина. Двое других тоже ринулись в схватку, пронеслись мимо Торнадо, как мимо пустого места. Один продолжал сжимать в руке выкидной нож, но второй — тот, что кричал, — уронил под ноги нечто, показавшееся айфоном.

Торнадо подхватил упавший гаджет — инстинктивно, повинуясь мгновенному импульсу, — и рванул наутёк. Как бы ни было приятно глазу зрелище драки между блондином и гопстопниками, любоваться не было времени.

Он выскочил во второй двор, метеором пролетел по нему, каждое мгновение ожидая услышать за спиной топот погони. Погони не было. А из закутка доносились звуки, свидетельствующие, что он не ошибся, высоко оценив бойцовские качества блондина, — схватка с тремя противниками продолжалась.

Выбежав на улицу, Торнадо не сбавил аллюр. Пусть будут глазеть прохожие, и наплевать, что они при этом подумают. Казалось, что страшный блондин-терминатор сейчас быстро покончит с троицей незадачливых грабителей и вновь ринется в погоню, беспощадный и неумолимый. В том, как он безошибочно взял след Торнадо, было нечто сверхъестественное. Казалось, что преследователь обладает верхним чутьём собаки-ищейки…

Лишь плюхнувшись на сиденье своей машины, Торнадо поверил, что оторвался. Руки подрагивали и никак не могли попасть ключом в замок зажигания, сердце колотилось бешено, адреналин продолжал бурлить в крови. Не самое лучшее состояние для езды по улицам с плотным движением, но посидеть в машине и успокоиться Торнадо не согласился бы ни за какие коврижки. И ни за какие старинные скрипки, виолы, виолончели и альты с контрабасами, хоть за все в совокупности творения Страдивари, Гварнери и Амати, сколько бы их ещё ни осталось на свете…

Он бросил взгляд на футляр, прислонённый к спинке соседнего сиденья. Удалось… Натерпелся, но всё-таки удалось! Торнадо переложил футляр назад, там сквозь тонировку никто его не разглядит.

Отъезжая от тротуара, он бросил в зеркало заднего вида совсем другой взгляд — опасливый. Но нет, характерной плечистой фигуры нигде не видно…

Прежде чем ехать домой, Торнадо припарковался в уединённом месте, чтобы успокоиться и поразмыслить о некоторых деталях случившегося. А ещё ему не терпелось взглянуть на добычу.

В процессе размышлений родилось нехорошее подозрение: а что, если в старинном футляре лежит вовсе не старинный музыкальный инструмент? И даже не современный? Дело не в том, что блондин ничуть не выглядел похожим на музыканта, внешность бывает обманчива. Но почему он пытался вернуть свою собственность молча и в одиночку? Почему не призвал на помощь охрану торгового центра или полицию, как поступил бы законопослушный владелец музыкального антиквариата?

Самых очевидных ответов два: или антиквариат краденый, или в футляре лежит нечто иное, насквозь криминальное. Но кто же будет таскать, например, наркотики в столь приметном хранилище? Нет, размеры и форма футляра наводили первым делом на мысль о длинноствольном огнестрельном оружии… А кондиции блондина — на мысль о киллере.

Познания о киллерах были у Торнадо исключительно теоретическими, почерпнутыми из кинобоевиков, но ему не импонировала идея стать владельцем снайперской винтовки, из которой, может быть, недавно завалили политика или бизнесмена. Попытался вспомнить, не случалось ли в последнее время резонансных убийств, не вспомнил, за новостями такого рода Торнадо следил невнимательно.

И он решил, не откладывая, прямо в машине вскрыть футляр и проверить нехорошие догадки. А если они подтвердятся — немедленно избавиться от опасной добычи.

И приступил к вскрытию футляра.

Точнее, просто поднял крышку, поскольку футляр не был заперт. А его содержимое вдребезги разбило все догадки и дяди Проши, и самого Торнадо.

В футляре лежал меч.

Версия о киллере отпала сразу и бесповоротно. Возможно, наёмные убийцы века этак двенадцатого пользовались подобным оружием, но нынешние точно нет.

К тому же меч не показался Торнадо старинной вещью. Скорее, новодел… Ну кто бы стал в те далёкие времена вставлять в рукоять рубин таких размеров — мечи тогда предназначались для войны, где всевозможных случайностей хватает. Бижутерия, в общем. И клинок слишком короткий, по крайней мере в сравнении с теми мечами, что Торнадо случалось видеть в музеях и костюмных фильмах.

Но сталь клинка оказалась острой, не бутафорской. Торнадо коснулся — лишь коснулся — лезвия подушечкой пальца и тут же сморщился, отдёрнул руку. На пальце быстро набухла алая капля, сорвалась вниз, упала на клинок.

И в этот миг Торнадо ощутил неприятную дурноту. Сознание не потерял, но машина вокруг него поплыла, как после изрядной порции спиртного, ноги стали ватными, а в ушах зазвучала какофония, словно бы из миллионов голосов, говорящих одновременно.

Длилось всё недолго, секунду-другую, и прошло бесследно.

«Перенервничал», — подумал Торнадо, доставая из автомобильной аптечки пластырь. И решил все дела на сегодня отменить, отправиться домой и завалиться спать.

Контакт с острой сталью меча заставил усомниться: может, всё-таки настоящий? Но в мечах он понимал мало и не стал продолжать исследование. Имеется на примете консультант — Славик Чернецов, школьный приятель, с давних лет увлекающийся реконструкцией и историческим фехтованием. К нему и надо обратиться…

О трофейном гаджете, подобранном в проходном дворе, Торнадо позабыл напрочь. Вспомнил, лишь когда в своём подъезде потянулся за ключами и обнаружил трофей в кармане.

Зачем, спрашивается, брал? Из железного правила — работать исключительно с деньгами и никогда не трогать чужие вещи — существовало единственное исключение, касавшееся антиквариата. Тем более что выследить похитителя мобильного устройства легче лёгкого. Хорошо ещё, что гаджет оказался не айфоном и вообще не имел отношения к связи.

«Выброшу», — решил Торнадо, входя в квартиру. Но сначала приборчик стоило изучить, потому что в поведении троицы грабителей тоже имелись кое-какие странности.

Гаджет оказался портативным фотоальбомом. Электронным, разумеется. Небольшой экран, разрешение паршивенькое — дешёвка по нынешним меркам, хотя несколько лет назад такой альбом казался бы современным, навороченным и стоил бы немало.

Падение на асфальт ему не повредило, разобраться с управлением труда не составило, и Торнадо быстро добрался до лежащих в альбоме фотографий. Восемь штук, и на каждой красуется давешний блондин, широкоплечий «музыкант».

«Интересно…»

Получается, что трое качков были не гопстопниками, а охотились на «музыканта». Но каким экстрасенсорным способом они ухитрились вычислить место, где появится дичь?! Наверняка блондин и сам за несколько минут до того понятия не имел, что окажется в глухом закоулке. А если троица пасла блондина, то какого чёрта они попытались сначала докопаться до Торнадо? Спутали с намеченной жертвой? Исключено, общим у них было лишь желание завладеть футляром. Или гопстопники исходили из врождённого скудоумия и желания разжиться лишним бумажником? Не похоже…

В общем, мутная история.

Пытаясь развеять муть, Торнадо так и сяк разглядывал снимки, но ответов не находил. На одном блондин в смокинге, рядом симпатичная женщина в открытом вечернем платье, у обоих в руках бокалы; фон — мраморная стена и колонна, украшенная лепниной. На другом — он же в одиночестве, на фоне стоящей у причала яхты, и одет гораздо демократичнее… И остальные кадры столь же безобидные и заурядные — ни криминала, ни клубнички. Причём на трёх фотографиях «музыкант» был рыжим, на двух — блондином, на двух — шатеном, а на снимке с яхтой шевелюру полностью скрывала кепка, и узнать окрас не удалось.

«Скрывается и маскируется? Или безобидная прихоть?» Торнадо не стал гадать ещё и об этом.

Он задумался, держа в руках футляр с мечом: куда бы припрятать добычу? — не подозревая, что выбирает в тот момент между жизнью и смертью. На антресоль… Нет, лучше спрятать понадёжнее… И он поместил, благо размеры позволяли, футляр в несгораемый ящик, купленный (вот ведь ирония судьбы!) как раз в «Пещере Аладдина».

Ящик продавался под торговой маркой «Цербер» — и Торнадо, сам того не зная, выбрал жизнь.

* * *

— Пеленг ноль, дистанция ноль, объект потерян, — уныло доносилось от пеленгатора.

Виан вторил не менее уныло, повторяя раз за разом:

— Третья группа — связи нет.

Трес де Лоу терпеливо ждал. Они трижды теряли слабый сигнал, но каждый раз удавалось снова взять пеленг. Увы, ненадолго — резервные группы не успевали приблизиться к объекту. Четвёртый сбой длился дольше, но надежда пока оставалась.

Ни Вторая, ни Первая группы помочь не могли, поскольку объект слишком удалился от них, и засечь его могла только аппаратура Башни.

И засекла! Позже, когда Трес слушал рапорт группы, выезжавшей разобраться с произошедшим в проходном дворе.

— Есть пеленг! Удивительно мощный!

Трес, оборвав на полуслове рапорт, одним тигриным прыжком оказался у компьютера. Мощный сигнал — значит, сейчас в дело вступят маги мобильных групп. Охота продолжается!

Но…

Не продолжилась…

Удивительно мощный сигнал оказался столь же удивительно коротким. Маги, работавшие в городе, его засекли, но запеленговать не успели. Оборвался сигнал тоже достаточно странным образом — не слабел постепенно, как в прошлые разы, а исчез резко и сразу. И больше не возобновлялся, сколько ни ждали чуды.

— Почему изменился характер эманаций? — выспрашивал Трес у молодого рыцаря-мага, дежурившего в момент всплеска у пеленгующей установки и успевшего смениться. — Он применил Меч?

— Не похоже… Тогда флуктуации были бы сильнее и гасли дольше. Скорее… похоже на попытку инициации Меча. На незавершённую попытку, прерванную.

— Зачем?!

Трес впервые продемонстрировал, что несколько отличается в эмоциональном плане от ледяной статуи. Изумление в его вопросе слышалось отчётливо.

— Не знаю… Рыцарь де Шу, разумеется, давным-давно инициировал Меч. Надо отработать точку последнего всплеска. Что-то там происходило интересное…

Отработать… Трес с сомнением посмотрел на карту. Точка — вновь разросшаяся до пятна — накрывала два десятка домов в спальном районе. Там только квартир несколько тысяч… Отработать… Та ещё перспектива.

— Скажите лучше, что с Третьей группой? — встрял в разговор рыцарь де Бро.

— Они умерли, — прохладно ответил де Лоу.

— Ваши бойцы погибли — под вашим, кстати, руководством, исполняя ваши команды, — и вы так спокойны? — Эрл сделал вид, что ему не всё равно.

— К сожалению, челы не сумели ничего противопоставить рыцарю Ордена. — Трес с ухмылкой посмотрел на сержанта. — Или вы ожидали другого результата, Дибро? Вы считаете, что рыцарь Ордена не в состоянии одолеть троих челов?

Разумеется, считать так Эрл де Бро не мог и потому зашёл с другого фланга, возмущённо воскликнув:

— Значит, вы хладнокровно послали на заведомую смерть троих, пусть даже челов?!

Трес на попытку повысить градус разговора не откликнулся, ответил так же ровно и холодно:

— У них были артефакты, и они знали, кого ждут. Они проиграли, значит, были дураками, а дураки всегда погибают первыми.

Глава 5

К ЧЕМУ ПРИВОДИТ ПОТРЕБНОСТЬ В КРЕМНИИ

Бригада «Скорой» в Кунсткамере не задержалась: к моменту их приезда Пончик уже несколько оклемался, самостоятельно, без поддержки, сидел на стуле и довольно осмысленно отвечал на вопросы. Вид у шефа был не очень: бледный, глаза мутноватые, ухоженная бородка растрепалась и казалась делом рук бесталанного гримёра.

Врач пощупал пульс, измерил давление, провёл ещё несколько незамысловатых диагностических процедур, после чего объявил: ничего страшного, заурядный приступ ВСД, жизни не угрожающий и немедленной госпитализации не требующий. Сейчас поставят укольчик, и всё будет в порядке. В качестве дополнительных бонусов к сделанной инъекции последовал набор стандартных советов: спиртным, никотином и кофе не злоупотреблять, стрессов избегать, с лишним весом по возможности бороться. И лучше всего — не срочно, а, допустим, в течение полугода: пройти комплексное обследование в стационаре, потому что такие приступы… в общем, звоночки.

С тем «Скорая» и уехала.

Шоу «Приёмка монструза» сорвалось. Манасов нетвёрдым голосом объявил, что далее участвовать в нём не будет, передохнет полчасика в своём кабинете и полегоньку-потихоньку двинется домой, отлёживаться. Начальство об этом факте он известит сам, а свои обязанности по приёмке доверяет Светлане Павловне как заместителю.

И ушёл.

Света вредничать и придираться не стала. Сразу перешла к подписанию документов, поскольку всем давно уже было ясно, что экспонат отреставрировали на славу. Реставратор такому повороту дел порадовался, по окончании бумажных формальностей вручил Свете визитную карточку, прозрачно намекнув, что и в дальнейшем предпочел бы иметь дело с ней, а не с Пончиком. Но перед тем, как покинуть комнату, помялся и добавил:

— Если будут с ним проблемы — звоните.

Фразе сопутствовал кивок в сторону колбы, и была она, эта фраза, вроде бы вполне обыденной, соответствующей обстановке, но… но старик-реставратор слегка выделил голосом слово «проблемы», этак ненавязчиво надавил… И что бы это значило?

Члены комиссии разошлись по своим делам, реставратор уехал в родную контору. Света осталась возле экспоната, ей ещё предстояло вызвать рабочих-подсобников и проследить, чтобы те без эксцессов доставили колбу к месту постоянного хранения. Однако Света медлила, стояла на месте, машинально вертела в руке реставраторскую визитку и ни шагу не сделала в сторону АХЧ, за рабочими.

Потом присела, вновь отрыла папочку с подписанными бумагами. Ну да, так и есть — странность, мимолётно отмеченная при подписании, не померещилась и никуда не делась. И акт, и накладная на перевозку были датированы послезавтрашним числом. Отчего же «монструза» привезли на два дня раньше? Явно не по настойчивой просьбе музея: раз уж колба не экспонировалась, Кунсткамере спешка ни к чему.

Вероятно, Манасов получил от реставраторов какие-то объяснения на сей счёт, но звонить шефу и тревожить его по такому пустяку не хотелось. Пусть спокойно поправляется, нет ничего противозаконного в лёгкой нестыковке дат.

Света подошла к колбе, чтобы отключить подсветку, бросила прощальный взгляд на ярко освещённого «монструза» и облегчённо вздохнула: тот на неё не смотрел. Огромный глаз, не то коровий, не то конский, уставился в сторону, а куда глядят маленькие глазки, прикрытые морщинистыми веками, не понять.

До чего же всё-таки неприятное существо… Нет, Света прекрасно знала, что никакое это не существо, и никогда оно не жило, не дышало, знала, что смотрит на фальшивку, но очень уж искусная получилась у древнего мастера подделка, и подсознание плевать хотело на доводы разума: существо — и точка. Мерзкое и богосквернящее существо. И Света решила, что вполне понимает резоны реставраторов. Знает, зачем они привезли «монструза» до срока. И зачем, помимо деревянной обрешётки, задрапировали колбу тёмной тканью, никак не способствующей безопасности при перевозке: не хотели лишнее время находиться в компании этого, вот и всё. И даже смотреть на уродца лишний раз не желали. И чтобы он на них пялился, не желали тоже.

Внезапно Света поняла, что уродец на неё смотрит, теперь — смотрит, уставился чуть ли не в упор своим глазом-прожектором. Она положение не меняла, а значит, значит, повернулся он… Нет! Ерунда и полный бред, вращательная инерция давным-давно иссякла, тут что-то иное — в голове крутились какие-то обрывки школьных знаний, бессмысленные и ненужные, что-то о маятнике Фуко и о силе Кориолиса, физичка честно старалась увлечь детей предметом и любила рассказывать о всевозможных любопытных проявлениях физических законов, но всё это было не то; хотя, может, и имелось в тех полузабытых рассказах рациональное зерно, но Света никак не могла до него докопаться, сосредоточиться, ухватиться за путеводную нить, — ей мешал голос, певучий и одновременно гортанный, звучавший словно бы издалека, из-за стены, слабо, и тем не менее она могла разобрать каждое слово, но их смысла не сумела понять, мелькали вроде бы арабские или еврейские корни, но со странными окончаниями, потом голос сменил тональность, слова звучали резко, с каким-то прямо металлическим лязгом, и язык сменился на латынь, с ней Света была знакома гораздо лучше и, наверное, ухватила бы суть, но звучала не классическая Цицеронова латынь, а её поздняя варварская версия. Света выхватывала из контекста лишь отдельные слова о силе, власти и почему-то о кремнии… Что за ерунда?..

Прозвучал громкий щелчок — резкий, словно выстрел, почти сразу погас свет — и верхний, и подсветка колбы, — и внезапно наступившая темнота болезненно ударила по зрачкам. Света вскрикнула. Даже не вскрикнула, — называя вещи своими именами, просто заорала от ужаса, не понимая, то ли она ослепла, то ли и вправду оказалась в непроглядной тьме. А в следующий миг темноту прорезал светлый прямоугольник распахнутой двери. И зазвучал голос, не смутный и далёкий, не пойми откуда доносящийся, а громкий и вполне реальный:

— Ой, мамочки… — запричитал голос. — Что ж это я?.. Живого человека напугала… Извиняйте, не заметила, очень уж тихо было.

Щёлкнул тумблер, освещение восстановилось, вновь ударив по глазам, заставив зажмуриться, и сквозь щёлочки век Света разглядела женщину в синем рабочем халате — невысокая, лет пятидесяти, лицо знакомое. Ну да — уборщица, подрабатывающая здесь на подставки, Жанна Степановна, кажется. Отчего-то пришла сегодня пораньше, и очень удачно, что пришла. Не то, кто знает, сколько простояла бы Света возле колбы в оцепенении, под бубнёж странного голоса.

Кстати, о голосе…

— Скажите, Жанна Степановна, — прервала Света новые попытки извинений, — вы не слышали, когда подходили, голос? Кто-то за стеной… или в коридоре… в общем, мне показалось, что кто-то зачитывал старинный документ. Негромко, но вслух.

— Семёновна я, — поправила уборщица.

— Извините… Так слышали?

— Ой… ну не знаю… может, кто и действительно…

Уборщица выглядела смущённой, и причину этого смущения Света не поняла. Заподозрила, что у Жанны Семёновны проблемы со слухом, и та их стесняется. Не угадала. После повторного настойчивого вопроса, труженица ведра и швабры откинула прядь волос, продемонстрировав крохотный наушничек и проводок, тянувшийся, очевидно, к плееру.

— Ну, скучное ж дело — в одиночку-то по всему полу тряпкой елозить… Ну и… Если тихо кто говорит, так не услышу. Ну, вы-то так крикнули, что я сразу…

Жанна Семёновна вновь потянулась к тумблеру, видя, что Света подошла к двери и явно собирается выйти наружу. На просьбу повременить, не обесточивать помещение — дескать, сейчас подойдут рабочие, — отреагировала удивлённо:

— Так какие ж рабочие?.. Пятый час уже, а они до четырёх, да и то вечно норовят пораньше до дому…

Пятый час?! Света не поверила, решила, что её разыгрывают, взглянула на часики, снова не поверила, вытащила телефон, посмотрела на экранчик…

Шестнадцать часов двадцать три минуты. Катастрофа.

Она бросилась было по коридору в сторону гардероба, затем сбавила шаг, затем вообще остановилась. Нечего заниматься самообманом, всё равно не успеет. Даже если мгновенно поймает такси — не успеет. В пятом часу вечера все магистрали, ведущие из центра, уже плотно забиты, выигрыша времени по сравнению с метро нет, а если где-то на пути случается авария и все её медленно объезжают, тогда на метро вообще быстрее.

Дело в том, что Света дважды на минувшей неделе проштрафилась в детском садике. Нет, конечно же, она ничего не нарушала, согласно распорядку садик работал до восьми вечера, но когда забираешь сына без четверти восемь — последнего из группы, — взгляд воспитателя бывает весьма красноречив и говорит о многом. О том, например, какая мизерная в детских садах зарплата. И о том, что заставлять сидеть с последним ребёнком до темноты за такие деньги — преизрядное свинство.

В общем, когда сегодня в садике попросили забрать детей пораньше, никак не позже пяти (намечался у них не то корпоратив, не то чей-то день рождения), Света решила: если надо будет, она вступит в конфликт с Манасовым, любящим придумывать вечерние задания для аспирантов, но обязательно придёт за сыном без десяти пять.

И вот как всё сложилось…

Отчего всё сложилось именно так, куда и как бесследно канули почти два часа, Света пока не задумывалась. Сначала надо решить проблему. А путь решения имелся один — попросить кого-нибудь забрать Кирюшу. Света сделала два звонка и в одном месте получила отказ, завёрнутый в тысячу извинений, в другое не дозвонилась. Запас времени, и без того невеликий, таял. Оставался последний шанс, и он, по счастью, сработал. Мама Паши Фонарёва, закадычного приятеля Кирюши, как раз шла за сыном и не имела ничего против, если мальчики поиграют у неё вечером. В голосе мадам Фонарёвой звучало легчайшее, едва заметное снисхождение обеспеченной домохозяйки, способной отдавать всё свободное время чаду, к непутёвой матери-одиночке. Либо же Света это снисхождение навыдумывала…

В садик она позвонила неторопливо, уже не нажимая лихорадочно кнопки на телефоне, предупредила. Дело сделано. И теперь надо разобраться, отчего его пришлось делать. Что за странные провалы во времени?

Она мысленно восстановила хронологию событий. Комиссия собралась ровно в час дня. Шоу Пончика, визит «Скорой» и подписание документов вкупе заняли менее полутора часов. Округлим до полутора, получается половина третьего, запас времени вполне достаточный, чтобы неторопливо, нога за ногу, сходить за рабочими, доставить экспонат, попить кофе с купленными утром круассанами, а затем спокойно и не спеша отправиться за Кирюшей. Вместо этого примерно в шестнадцать двадцать уборщица обнаружила застывшую перед колбой Свету. Причём свято уверенную, что провела там несколько минут, не более.

Что произошло, понятно. Отчего произошло — тайна, покрытая мраком. Ладно бы случился обморок, потеря сознания… Хотя два обморока, один за другим, в одном месте у двух разных людей — явный перебор. Но сознание она не теряла. Просто выпала из реальности.

Света вспомнила последнюю фразу реставратора: будут проблемы — звоните. Обыденные слова теперь наполнились новым смыслом. То, что с ней случилось, — уже проблемы? Или ещё нет?

Она поискала визитку, обнаружила её в папке с документами и решила убрать понадёжнее, чтобы не затерялась. Нет, звонить пока не будет, не тот масштаб у её проблем, да и не по реставраторскому профилю они проходят, но визитка пусть лежит, вдруг пригодится.

С этими мыслями она шагала по коридору и увидела, что дверь манасовского кабинета чуть-чуть приоткрыта и в щель пробивается полоска света. Мало того — изнутри доносились звуки, природу которых Света поняла не сразу. И лишь через несколько секунд появилась первая ассоциация: такой звукоряд могла создать свинья, аппетитно, с похрюкиванием и с громким чавканьем жрущая комбикорм из корыта.

Пончик изволит обедать? Света осторожно заглянула внутрь — не отворяя дверь, сквозь узкую щель.

Оказалось, что Пончик не уехал домой отлёживаться, как грозился, а стоял, согнувшись, возле большого растения, украшавшего кабинет (Света не знала названия этого представителя флоры и мысленно называла фикусом, чтобы хоть как-то называть), и пожирал из него землю. С аппетитным свиным чавканьем.

Съел доктор наук уже немало — уровень земли понизился на несколько дюймов, обнажив верхние корни «фикуса», — но не останавливался, продолжал трапезу так, словно в ней заключался смысл его существования.

Света медленно попятилась от двери.

Спятил…

Прямой и непосредственный начальник спятил, сбрендил, свихнулся, поехал крышей, слетел с катушек… Если соблюдать субординацию и выражаться политкорректно, то заполучил серьёзные психические проблемы.

Надо позвонить… Вызвать…

Или сначала сходить к директору и намекнуть… Именно намекнуть, потому что объявить психом своего прямого начальника как бы не комильфо… Или ничего не предпринимать, подождать, пока заметят другие? А если он станет опасен?

«Вы недавно решили, девушка, что проблемы у вас мелкие и незначительные? Вот вам добавка, получите и распишитесь».

* * *

Шейные позвонки хрустнули с хорошо различимым звуком, будто сломалась толстая сухая ветка, и Кемп отшвырнул последнего из нападавших. Тот шмякнулся о стену, на мгновение прилип к ней, а затем сполз на землю — топтать её этому типу уже не придётся.

Победа оказалась нетрудной. Кемп в своё время хорошо освоил «Семь рыцарских добродетелей» — в том смысле, какой вкладывал в них Орден, — в первую очередь те из них, что наставляли, каким образом следует убивать противников и любым оружием, и голыми руками. Но на этот раз победа оказалась ненужной. Бессмысленной. Потому что именно в тот миг, когда позвонки противника сломались с сухим треском, Кемп окончательно потерял контакт с Мечом.

И зарычал от ярости.

Захотелось оживить всех троих ублюдков — и убить опять, но уже иначе, медленно и мучительно, — но на это не было ни времени, ни нужного умения. И поэтому рыцарь просто помчался к выходу из двора: оставалась надежда, что связь восстановится, если вновь сократить дистанцию.

Выскочил на улицу — и надежда умерла. Скончалась, не застонав и не пискнув. Связь не восстановилась. Вор сел в машину или в маршрутку или нырнул в метро. Или попросту успел убежать достаточно далеко. Эманации ослабли до потери чувствительности.

Меч исчез.

Таких нокаутирующих ударов судьбы Кемп давненько не испытывал. Он брёл по улице бесцельно, в состоянии, абсолютно ему несвойственном, — не представляя, что делать дальше.

Тупо отшагал несколько кварталов, нырнул в полуподвальное кафе, уселся за столик… Хотелось напиться вдрызг и ни о чём не думать. Вместо этого Кемп заказал чашечку крепчайшего кофе и попытался проанализировать случившееся, оценить все плюсы и минусы нового расклада.

Оценка плюсов много времени не заняла. Положительный, по большому счёту, один: Орден явно не имел отношения к похищению, потому что обязательно разыграли бы Меч в качестве приманки. Тут же разыграли бы. И в закутке его ожидали бы не трое челов, а пара опытных гвардейцев. Так что — не братья-чуды.

Вывод: Меч украл воришка-чел, использовавший подвернувшийся шанс. А значит, оружие можно вернуть. Магические предметы такой силы не исчезают бесследно — достаточно скоро Меч всплывёт в самом центре весьма кровавой истории, поскольку владеть им без необходимых знаний и умений самоубийственно, — безопаснее поручить разнорабочим кувалдами разобрать ядерную боеголовку. Но беда в том, что возвращение оружия может занять и неделю, и две, а по договору запланированную операцию необходимо провести сегодня вечером, а после операции нужно уходить из Питера, поскольку в Комтурии наверняка засекут мощный всплеск магической энергии.

И что делать?

Всё отменить?

Можно, но цивилизованный разрыв контракта означает не только уплату неустойки и возврат полученного аванса, но и потерю репутации, а Кемп не хотел её терять.

Можно исполнить контракт и уехать, наплевав на судьбу оружия, но это не выход. При всех своих недостатках де Шу чётко соблюдал режим секретности и знал, как воспримут в Ордене появление смертельно опасного артефакта в руках обычных челов. Де Гир придёт в бешенство, устроит подчинённым головомойку, и тогда его начнут искать не так, как теперь — спустя рукава, — а по-настоящему, чтобы наказать, а этого Кемпу хотелось ещё меньше, чем отменять контракт.

После второй чашечки кофе стало ясно, что выход существует один: постараться дипломатично и осторожно убедить партнёров перенести акцию на более поздний срок, — а полученную отсрочку использовать для поиска Меча. Вот только придумать такой финт легко, а исполнить значительно труднее. Кемп ломал голову, какие причины он может выдвинуть для изменения плана — не раскрывая всех карт, не признаваясь в собственном ротозействе, — и ничего не придумал.

А что, если… Де Шу захотел хлопнуть себя по лбу, но сдержался.

Ответ всё это время висел у него на шее! Инерция мышления, чтоб её…

Надо применить к заказчикам магические свойства амулета Апикрены, только и всего. Убедить их в том, что звёзды, Луна, персидские ковры или полинезийские божества сильно разозлятся, если операция будет проведена сегодня, и поэтому требуется её перенести.

До сих пор Кемп себе такого не позволял, с заказчиками вёл себя честно, однако всё когда-то случается впервые. Если партнёры заподозрят, что ими манипулируют, дело обернётся скверно, — но с чего бы им заподозрить? Его нынешние наниматели не имели к Тайному Городу никакого отношения, магию считали выдумкой.

Вот и чудно.

Для разминки Кемп, положа руку на сердце (на самом деле — на амулет), признался официанту: бумажник он позабыл дома и за кофе заплатит как-нибудь потом, при оказии, и тогда же вознаградит чаевыми. В результате официант, на пару с подошедшим администратором, проводил его до дверей чуть ли не с поклонами, уверяя, что заведение согласно потерпеть с оплатой.

Далее предстояло деликатно пообщаться с заказчиками и настоять на немедленной встрече — под предлогом того, что, дескать, необходимо сообщить важную новость, не подходящую для обсуждения в телефонном разговоре. Момент скользкий… Амулет на расстоянии не подействует, а личные встречи его нынешний клиент недолюбливал, но… но судьба, словно расплачиваясь за похищение Меча, подкинула рыцарю подарок: едва Кемп вышел из кафе, как раздался телефонный звонок. Номер не определился, но по голосу де Шу сразу же узнал Джу — порученца и переводчика большого босса, выступавшего под псевдонимом «мистер Старк», — который сообщил, что, в связи с экстраординарными обстоятельствами, необходима срочная личная встреча уважаемого мистера Кемпа с шефом. В общем, мистера Кемпа ждут в Петровском Форте, и чем скорее он туда доберётся, тем лучше.

Такое вот получилось совпадение.

Обрадованный де Шу пообещал, что будет в Форте немедленно, убрал трубку в карман, а в следующий момент услышал странный вопрос:

— Не хотите ли воды?

* * *

Троллейбус едва полз по забитой транспортом улице Типанова: стоял по нескольку минут, потом медленно трогался с места, проползал сотню футов и снова останавливался. Прочий общественный и личный транспорт двигался с той же скоростью, и можно было утешаться мыслью, что и такси делу бы не помогло, но Света этим не утешалась. Мало того, что случился прокол с садиком, так теперь ещё приходится злоупотреблять гостеприимством мадам Фонарёвой.

Задержалась на работе она из-за Манасова. Нет, не из-за дикого пожирания земли из горшка… Когда Света, потрясённая зрелищем и раздумывающая, что же предпринять по сему поводу, сидела на своём рабочем месте, бездумно уставившись на экран компьютера. Пончик заявился к ней сам. Выглядел он адекватно, никаких следов земли на лице или одежде не имел и речи вёл вполне вменяемые. Объяснил, что почувствовал себя значительно лучше, оттого и решил домой не ехать. И неожиданно завёл разговор о работе.

Слушая ровную речь начальника, Света поначалу не могла отделаться от мысли, что всё, увиденное сквозь приотворённую дверь кабинета, ей примерещилось. Всё-таки испытала немалый шок у экспоната, когда погас свет. Или же у горшка безобразничал кто-то другой, крайне похожий на Пончика костюмом и фигурой, поскольку рассмотреть лицо с её точки наблюдения не было возможности…

А затем сомнения рассеялись — Света заметила в ухоженной бородке Манасова два или три крошечных чёрных комочка.

И ей стало по-настоящему страшно…

Человек, повредившийся рассудком, вызывает жалость. Если буйный — жалость опасливую. Но сумасшедший, старательно и небезуспешно притворяющийся здоровым… Это страшно.

Тот же облик, то же лицо, и речи те же, но где-то там, в глубине черепной коробки, затаился чужой. Чужой и опасный. Глядит на мир сквозь иллюминаторы не своих глаз, подстерегая удобный момент…

Или подстерегая жертву.

Все уже разошлись, они с Манасовым беседовали наедине, и это уединение абсолютно Свету не устраивало, она дважды или трижды попыталась скомкать, закруглить разговор, но Пончик был велеречив и настойчив, и заткнуть фонтан его красноречия можно было, пожалуй, лишь открытым текстом отправив шефа в пешее эротическое путешествие. Ну, или спросив напрямую: какова на вкус земля в горшке с фикусом? К таким демаршам Света не была готова. Пока не была…

И разговор-то получился пустой, бессодержательный, ни о чём. Манасов битый час молол языком о диссертации аспирантки Кузнецовой, о минувшем учёном совете, о грядущем через месяц Дне музеев — болтал безостановочно, но умудрился не сказать ничего нового, чего бы Света не слышала. При том казалось, что и сам Пончик не испытывает к предмету беседы ни малейшего интереса. Что добивается какой-то своей цели — не то тянет время, не то пытается гипнотизировать монотонно журчащим потоком слов.

А потом шеф, не меняя тональности, произнёс одну фразу, и Свете почудилось, что где-то тревожно звякнул колокольчик, привязанный к сторожевой нити.

— Та коробочка, что ты показывала мне утром, — сказал Манасов, словно между прочим. — Хотелось бы взглянуть на то, что в ней лежало.

— Там был новодел, — повторила Света утреннее объяснение. — Дешёвое колечко, совсем неинтересное.

— Возможно, возможно… Но иногда вещь не совсем то, чем кажется с первого взгляда. А иногда совсем не то.

Он помолчал и добавил:

— Покажи мне его.

Последние слова Манасов произнёс иначе, чем говорил до сих пор, — резко произнёс, как приказ. Словно бы чужой в его черепе выглянул в очередной раз сквозь глаза-иллюминаторы, решил: «Пора!» — и взялся за рычаги управления.

Руку, на пальце которой красовалась серебряная змейка, Света, в течение всего разговора держала под столом. Если бы её попросили объяснить, отчего Пончику никак нельзя увидеть кольцо, она не смогла бы. Не нашла бы рациональных объяснений. Нельзя — и точка. А если попробует взять силой, она закричит, заорёт на весь музей или даже шарахнет между глаз увесистым дыроколом, но не отдаст.

Но сначала стоило решить дело без эксцессов. Допустим, шеф пока ещё в состоянии держать под контролем тараканов в своей голове… И Света вернулась к утренней байке:

— Я и сама его не видела… Это кольцо подруги, и коробочку она мне дала пустую.

Манасов поморщился, словно с самого начала не принимал историю о подруге за чистую монету.

— Позвони ей. Прямо сейчас. Попроси кольцо на пару дней. Договорись встретиться сегодня. Звони!

И вновь это сказал кто угодно, только не Пончик, всегда предпочитавший в общении метод пряника, а не кнута, и отдававший приказания со всевозможными реверансами. Со Светой говорил чужой.

Она до сего дня никогда бы не подумала, что забавно выглядевший толстячок может быть страшным… Реально страшным, не в качестве фигуры речи. Оказалось, мог.

Неторопливым движением Света взяла со стола мобильник (рука с кольцом по-прежнему оставалась под столом). Как будет выкручиваться, пока не представляла. Набрать липовый номер без последней цифры, имитировать разговор, завершающийся якобы отказом несуществующей подруги?

Манасов наблюдал за ней внимательно, словно кот за появившейся из норки мышью. Наверняка и вслушиваться будет, а динамик у телефона хороший, мощный… И как начальник отреагирует, обнаружив обман, в нынешних обстоятельствах лучше даже не гадать. Надо реально звонить реальной подруге.

Она позвонила Наташке — уже звонила ей сегодня, хотела попросить забрать Кирюшу, но абонент оказался вне зоны приёма. Может, и сейчас подруга там, вне зоны. А если вернулась в сеть, надо попросить у неё колечко с христопразом, никакого отношения к коробочке не имевшее. Наташка не удивится, предварительный разговор на эту тему уже состоялся, кольцо замечательно подходило к сережкам Светы.

К счастью, спрашивать не пришлось: механический голос поведал, что абонент в зону приёма так и не вернулся.

Манасов наверняка слышал ответ. И, недолго поразмыслив, произнёс:

— Дай мне её номер. Я сам позвоню позже.

Он говорил холодно и уверенно. Словно имел полное право отдавать распоряжения, никоим образом не относящиеся к компетенции старшего научного сотрудника Кунсткамеры. Словно даже не задумывался о возможности отказа.

Свете показалось, что она прикоснулась спиной к жёсткой каменной кладке. Стена, отступать некуда. Надо идти на прорыв. Надо сделать всё, чтобы оказаться подальше от этой комнаты и этого человека.

— Я никому не даю телефоны подруг. Тем более пожилым и женатым мужчинам.

Слова звучали твёрдо, даже с вызовом, но Света чувствовала, что её рука, машинально стиснувшая дырокол, мгновенно вспотела, пальцы скользили по гладкому металлу…

Манасов начал, но не завершил непонятное движение, вроде как потянулся к Светиному телефону, но застыл и замолчал. Завис.

— Ещё вопросы есть? — спросила Света, отбрасывая остатки такта, возможные служебные неприятности представлялись сейчас пустяком, не заслуживающим внимания. — Вопросы, касающиеся работы?

Манасов молчал, не двигался.

— Тогда до свидания, рабочий день закончился.

Она подхватила со стула сумочку и двинулась к двери по замысловатой траектории — так, чтобы ни на секунду не выпускать шефа из вида. Но с его стороны опять-таки не последовало ни звука, ни движения.

Вот и поговорили.

…Вновь и вновь прокручивая в памяти их разговор, Света не заметила, как черепашье продвижение троллейбуса сменилось полной неподвижностью, и сменилось уже давно. Она бросила взгляд за окно и поняла, что видит всё тот же склон, поросший прошлогодней травой, и всё тот же кустик на склоне — троллейбус вполз в некое подобие гигантской канавы, готовясь нырнуть под железнодорожный мост. Но так и не нырнул — пейзаж за окном остался тем же, однако сумерки, окутывавшие его, сгустились гораздо сильнее.

Сзади, чуть ли не впритык, стоял другой троллейбус, впереди — ещё один, а перед ним — ещё… Обрыв проводов? Приехали?

Догадка подтвердилась. Водитель объявил по громкой связи: авария на электролинии, сколько придётся стоять, неизвестно, так что все желающие могут покинуть салон. И открыл переднюю дверь. Света в числе желающих пошагала к выходу, добираться ей оставалось неполную остановку.

Темнело. Солнечный апрельский день сменился зябким вечером, крепчающий ветер снова затянул небо тучами, но дождь вроде бы не собирался, и Света решила дойти до Фонарёвых пешком.

Цепочка пассажиров, покинувших троллейбусы, спустилась под мост. Авария случилась именно там — стоял фургон аварийщиков, оставив для движения лишь одну полосу, рабочие в сине-оранжевых спецовках возились с проводами.

Света с удивлением подумала, что сбылся утренний прогноз человека, выдернувшего её из-под колёс мотоцикла и вручившего коробочку с кольцом. Хоть с опозданием, но сбылся: и обрыв линии, и вызванная им пробка. События сегодняшнего дня заставили позабыть утреннюю встречу, даже когда шёл разговор с Манасовым о кольце, Света не вспоминала колоритную парочку, полностью сосредоточившись на нюансах в поведении шефа.

А сейчас вспомнила…

До перекрёстка, где встреча произошла, недалеко, ярдов триста. Света невольно осмотрелась: не видно ли старого и его компаньона? Вдруг так и шатаются до сих пор поблизости? Тогда она немедленно вернёт и кольцо, и его упаковку, избавившись хотя бы от одной проблемы.

Никого похожего не увидела, а значит, проблему придётся решать самой. Хотя как знать… Вновь столкнуться в многомиллионном городе с двумя случайными встречными можно с вероятностью, близкой к нулю… Но Света заподозрила, что утренняя встреча была далеко не случайной.

Она прошла под железнодорожным мостом, затем по другому мосту, автомобильному, перекинутому через речку Волковку, хотя названия реки водоём заслуживал слабо: канава меж бетонных берегов, заполненная сточными водами, не замерзающими даже в двадцатиградусные морозы.

Здесь, за мостами, улица Типанова уже обернулась проспектом Славы, железнодорожная полоса отчуждения закончилась, начались дома и магазины, и троллейбусные пострадальцы, державшиеся до сих пор плотной группой, потянулись в разные стороны.

Света двинулась налево — через переход и вдоль по Белградской. Фонарёвы вообще-то жили на параллельной улице, но она решила сократить путь, срезав угол яблоневого сада. Шагала, а в голове крутилось слово «кремний» — одно из немногих, что ей удалось разобрать в бормотании голоса, не то и в самом деле звучавшего за стеной, не то примерещившегося, когда она застыла в оцепенении перед колбой. Да, кремний, никакого иного значения латинского слова «силициум» она не смогла вспомнить. А почва, как известно, состоит из органических веществ и измельчённых минеральных пород. И основа тех пород — именно кремний.

Любая почва…

Даже та, что насыпана в горшки с фикусами.

Глава 6

ЧТО СЛУЧАЕТСЯ В ЯБЛОНЕВЫХ САДАХ

Де Шу не считал себя знатоком и ценителем человской архитектуры, особенно современной, он предпочитал здания, построенные века назад, основательные и надёжные. Возможно, сказывалось полученное в Ордене воспитание, поскольку чуды всегда ценили постройки с фортификационным уклоном, и потому возведённый не так давно Петровский Форт Кемпиусу нравился — исключение, подтверждающее правило. Петровский действительно напоминал форт, или замок, или крепость, в общем, форпост цивилизации в варварской стране, грозная печать силы.

Такие отвлечённые мысли всегда возникали в голове рыцаря, когда он подходил к Форту. И тут же исчезали, стоило пройти сквозь раздвижные двери бизнесцентра. Ухо здесь следовало держать востро, дашь слабину — и мистер Старк проглотит и даже косточек не выплюнет, старой закалки чел — уважает силу, только силу, и ничего, кроме силы. Разумеется, по-настоящему серьёзных неприятностей мистер Старк доставить чуду не мог, при желании де Шу разделал бы старика на мадьярский гуляш и ни единого следа не оставил, но сейчас… сейчас Кемп играл роль чела, чела-вора, и дорожил заработанной среди человского криминалитета репутацией. А мистер Старк мог её разрушить.

Джу поджидал внизу, стоял у края круглого декоративного бассейна, занимавшего центральную часть громадного холла Форта. Увидев де Шу, подлетел вертлявым мотыльком, затараторил:

— Мсье Кемп, ну наконец-то! Мсье Старк вас ждёт, так ждёт, даже послал меня сюда, представляете, и я, конечно же…

Рыцарь тут же прекратил вслушиваться в слова, вылетавшие изо рта Джу со скоростью гильз, выплёвываемых автоматом «Узи», отключил звукоряд, поскольку ничего важного тот не скажет, проверено на практике. Природа наградила вертлявого типа внешностью и манерами, позволявшими сделать неплохую карьеру в кинематографе, играя характерные роли второго плана: сутенёров низкого разбора, «жучков» на скачках или других мелких жуликов и аферистов, но Джу голливудскими лаврами не прельстился, реализовав свои таланты на поприще нелегальной торговли произведениями искусства.

Роста он был ниже среднего, худощавый, на лице имел лишь одну запоминающуюся черту: усики — реденькие, но с большим тщанием ухоженные. Сбреет — и лицо станет абсолютно неприметным, сущим наказанием для художников, составляющих фотороботы.

В качестве компенсации за невзрачную внешность природа наградила Джу незаурядным талантом полиглота — он знал все известные Кемпу языки и множество неизвестных и на всех говорил чисто, но с лёгким акцентом, происхождение которого де Шу так и не смог определить, и поэтому национальность Джу оставалась для него загадкой.

Имелся у человечка с внешностью мелкого жулика и ещё один, если можно так выразиться, талант: обладая феноменальной говорливостью, Джу умудрялся никогда и ни под каким видом не проболтаться о чём-то действительно важном. Старый тезис «Болтун — находка для шпиона» в данном случае не оправдывался. Кемпиус давно отчаялся извлечь хоть крупицу конфиденциальной информации из тонн словесной руды и попросту не слушал недомерка.

Он приветствовал Джу кивком, достаточно небрежным, и направился к лифтам. Недомерок, не замолкая, семенил рядом. Говорил по-французски, хотя русским владел не хуже.

Приёмная в офисе Старка ничем особенным не отличалась: стандартная мебель, стандартная оргтехника, не за что зацепиться глазу. Секретарское место пустовало, секретарем-референтом и переводчиком у мистера Старка трудился Джу, зато на диване маячили два индивида, ростом и шириной плеч не уступавшие Кемпу. Им даже не стоило надевать солнцезащитные очки в помещении, чтобы любой признал в них охранников.

Но они надели.

Ничего особенного или настораживающего в таком приёме не было: телохранители всегда здесь присутствовали, и всегда по двое. Рыцарь отметил, что сегодня дежурит не та парочка, что во время его прошлого визита.

Джу сказал несколько слов в селектор и широко распахнул дверь кабинета:

— Проходите, мсье Кемп, проходите!

Де Шу коснулся сквозь рубашку амулета — на удачу — и шагнул внутрь.

Здесь тоже было всё как всегда. Чуд встречался с мистером Старком не раз, и в самых разных городах Европы, а кабинет оставался всё тем же, его обстановку Старк всюду возил за собой, вплоть до настенных деревянных панелей. В какую это влетает копеечку, Кемпиус предпочитал не задумываться. Он уважал людей, не жалеющих денег для исполнения своих невинных прихотей.

Кабинет был выдержан в тёмных тонах и в монументальном стиле: огромный стол из тёмного полированного дерева, огромное кресло хозяина — настоящий трон — из того же материала, стулья для гостей, габаритами поменьше, но тоже внушительные. Мистер Старк вписывался в свой кабинет идеально. Казался его неотъемлемой частью, естественным продолжением стола и трона. Кемп не удивился бы, узнав, что при очередном переезде хозяина аккуратно упаковывают вместе со всей мебелью и перевозят в том же контейнере.

На вид ему было лет сто, не меньше. Европейский тип лица, но кожа очень смуглая, под стать всей обстановке — казалось, лицо Старка вырезали из того самого тёмного дерева. Причём резец прошёлся по лицу основательно, оставив глубокие морщины на лбу и глубокие складки у губ. Торс у Старка был очень мощный, кряжистый, а нижнюю часть тела де Шу не видел. Вообще. Никогда. Ни разу при их встречах мистер Старк не встал, чтобы встретить или проводить гостя, либо чтобы просто пройтись по кабинету, размяться… Сидел на своём троне, как приклеенный. Поначалу Кемп ломал голову: не имеет ли он дело с инвалидом? Паралич, потеря нижних конечностей, что-то ещё в том же духе. Потом перестал задумываться, воспринимал Старка таким, какой есть. Когда у человека столько денег, он может прятать под столом хоть рыбий хвост, его право.

Гостя хозяин кабинета поприветствовал одним словом. Очевидно, весьма ёмким, поскольку на русский Джу его перевёл так:

— Добрый день, господин Кемп, проходите, присаживайтесь.

Изъяснялся мистер Старк исключительно на каком-то из итальянских диалектов, однако де Шу, несмотря на то что худо-бедно итальянским владел, смысл речей своего делового партнера разобрать не мог. Между тем другие языки Старк знал или, по меньшей мере, понимал их: иногда перебивал Джу, что-то ему втолковывал, и тот, извинившись, исправлял ошибки.

Кемпиус отодвинул стул, уселся, и разговор тотчас же, с места в карьер, зашёл о делах. По-иному у мистера Старка не бывало, время он ценил и на отвлечённые разговоры не тратил.

— План операции и сроки его исполнения необходимо изменить, — переводил Джу, устроившийся по левую руку от шефа. — Обстоятельства изменились неприятным для нас образом.

Старк замолчал, наблюдая за реакцией де Шу. Тот постарался изобразить встревоженное недоумение, хотя испытывал куда более сложную гамму чувств: с одной стороны, Старк сам делает шаг навстречу, и амулет может оказаться невостребованным, с другой — как-то всё подозрительно складывается, стыкуется одно к одному… Встреча, назначенная вопреки всем правилам конспирации… Изменение планов накануне их реализации… Предыдущий разговор…

— Что произошло? — задал он естественный до пошлости вопрос.

— Сегодня утром объект перевезли. Мы узнали об этом, когда объект находился в пути и предпринимать какие-либо действия было уже поздно.

Вот оно что… О такой новости Кемп не мог и мечтать. Теперь отсрочка операции будет вызвана не его настоянием, подкреплённым амулетом, но объективными обстоятельствами. Удачно… Очень удачно… Слишком удачно… Был бы де Шу суеверным, скрестил бы пальцы, или сплюнул бы через плечо, или бросил бы перстень в воду.

— Почему они изменили сроки перевозки? — резко спросил он, не забыв нахмуриться. Нужно было показать, что он крайне недоволен.

— Пока неизвестно. Непонятное решение, и мистер Старк разберётся, кто за этим стоит.

— Думаете, кто-то стоит? Может быть, случайность?

Мистер Старк ответил. Джу — впервые на памяти чуда — призадумался над переводом и выдал ответ секунд через десять:

— Кто верит в случайности, тот ложится спать в деревянной сорочке. Это пословица, дословно она звучит иначе, там игра слов, но смысл…

Старк легонько стукнул по столу, и Джу мгновенно прекратил отсебятину, вновь стал переводить быстро, почти не задумываясь:

— Изменение сроков перевозки — не единственное, что произошло за истекшие сутки. Минувшей ночью кто-то попытался взломать музей.

— Попытка кражи? — уточнил де Шу.

— Скорее инсценировка попытки: неизвестные сломали дверь и тут же отступили. Мы надеемся, господин Кемп, что вам не надо объяснять, как ведёт себя после подобных инцидентов охрана.

Рыцарь кивнул. Понятное дело, охрана сейчас стоит на ушах, бдительность удвоена и утроена, исполнение всех пунктов инструкций проверяется самым строжайшим образом. Лично для него в этом не было никакого дискомфорта — артефакты Тайного Города позволяли не обращать особенного внимания на такую мелочь, как запоры, охрана и охранные системы, — однако заказчики о его сверхвозможностях не знали, и им следовало продемонстрировать предельную обеспокоенность.

— Мистер Старк считает, что всё случившееся — звенья одной цепи. Кто-то со стороны очень сильно желает помешать нашей операции, и шефа интересует: господин Кемп, не происходили ли в вашей сфере ответственности какие-либо инциденты в последнее время?

Разговор подошёл к опасной черте. Инцидентов в последнее время хватало, однако не обо всех нужно знать Старку… И Кемп поведал о случившемся на яхте, пришвартованной у набережной, — сжато, не упоминая Меч, но в остальном ничего не исказив. Но только о том, что случилось на яхте: о встрече в проходном дворе де Шу предпочёл не рассказывать. По большому счёту, мистеру Старку всё равно, пять или восемь трупов наштамповал рыцарь за неполные сутки, — мистера Старка подобные издержки бизнеса не интересуют, но всего, связанного с существованием и с пропажей Меча, необходимо избегать в разговоре — этой линии Кемпиус придерживался чётко.

Старк помолчал, обдумывая услышанное. Затем начал задавать вопросы:

— В каком часу произошло нападение?

— Около трёх ночи.

— Где именно стояла яхта? Покажите точное место.

Рыцарь подошёл к стене, украшенной огромной картой города, и показал. Старк поразмышлял ещё и выдал устами Джу вердикт:

— Это могли быть те же люди, что взломали музей. Взлом произошёл во втором часу.

Кемп лишь пожал плечами. Могли быть те, могли не те… У мёртвых теперь не спросишь. По крайней мере, его познаний и умений для этого не хватит.

Он решил, что пора брать инициативу в разговоре на себя. И произнёс:

— Мне кажется, надо обсудить новый план действий. Перевозка объекта отбрасывает нас на неделю назад…

Старк ответил одним коротким словом, и оно, в виде исключения, оказалось понятным.

— Нет. — Джу подтвердил, что Кемп всё понял правильно. — У мистера Старка жёсткий график перемещений и деловых операций, он не может находиться в Санкт-Петербурге намного дольше, чем запланировано.

— Но…

— Учитывая обстоятельства, вы получаете два дополнительных дня, мистер Кемп. — Джу широко улыбнулся. Неприятно. — Если ваши способности соответствуют вашей репутации, вы справитесь. — Пауза. — Финансовые условия сотрудничества остаются прежними.

Де Шу немного знал Старка и понимал, что тот не отступится и решения своего не изменит, а значит, на поиски Меча у него есть всего два дня. Мало, конечно, но кто говорил, что жить легко? Наверняка тот, кто уже разглядывает могильную плиту снизу… Дураки, другими словами, так говорят только дураки.

— Передайте мистеру Старку, что я постараюсь подтвердить соответствие своих способностей своей репутации, — сухо произнёс Кемп, раздумывая, не применить ли сейчас амулет. С одной стороны — самое время. С другой — мистер Старк не последняя фигура в человеком криминальном мире, все знают, что он пунктуален, и если старик задержится в Питере, поползут ненужные слухи.

Старк с любопытством наблюдал за его размышлениями, а затем произнёс короткую фразу и захихикал, не сводя с Кемпа слезящихся глаз.

— Мистер Старк пошутил, — задумчиво произнёс Джу. — Непереводимо.

* * *

Огромный, на несколько кварталов протянувшийся яблоневый сад в центре современного спального района — явление редкое, если вообще не уникальное. Однако сад стоял тут с незапамятных времён. Сколько себя помнила Света, с рождения жившая в этом районе, цвели в мае старые яблони, огромные, с узловатыми стволами в обхват толщиной, и обменивались под ними подростки первыми несмелыми поцелуями, а тёплыми белыми ночами собирались компании постарше: костерок, составленные в круг чурбаки и ящики, одна на всех бутылка дешёвого портвейна, песня ломающимися тенорками под разбитую гитару… Ну а днём гуляли мамаши с колясками и катались велосипедисты, а бесстрашные школьники карабкались на толстые ветви яблонь, играя в Тарзана… Места хватало всем.

С детства привыкнув к саду, как к данности, Света тогда не задумывалась о его происхождении и о том, почему не попал под застройку столь лакомый кусок городской земли. Повзрослев — гуляя в саду с годовалым Кирюшей, — задумалась-таки и полюбопытствовала, благо удовлетворить любопытство можно без лишнего труда, при наличии всезнающего Интернета.

Оказалось, что здесь некогда цвели сады совхоза «Урожай», в те давние времена, когда ленинградцы приезжали в сезон пострелять уток на болотистых берегах ещё живой речки Волковки, а единственным населённым пунктом поблизости была деревушка Купчино. Потом огромный город надвинулся, поглотил и деревушку, и совхоз, все угодья пошли под застройку — все, кроме яблоневого сада. Отчего уцелел именно он, единого ответа в интернет-источниках не нашлось. По одной из версий, берег Волковки оказался слишком топким для строительства многоэтажек, даже по меркам болотистого Питера. По другой — как раз на этом месте предусматривался генеральным планом большой сквер, и озеленители сэкономили время и силы, оставив яблони вместо посадки традиционных тополей и лип — так даже оригинальнее.

Если вторая версия соответствовала истине, то садово-парковые деятели, оставив сад расти, посчитали, что дело сделано. Что окрестным жителям вполне достаточно для отдыха и рекреации дикорастущих яблонь, неухоженных лужаек между ними и самодеятельно натоптанных дорожек. Долгие десятилетия сад стоял заброшенным. Лишь в самые последние времена ситуация изменилась: появились рабочие — смуглые, с гортанным нерусским говором, они покрывали дорожки утрамбованной гранитной крошкой, обустроили детскую площадку и несколько клумб, начали устанавливать урны и скамейки… Но эти работы были далеки от завершения.

Как бы то ни было, сад стоял здесь всегда и стоял до сих пор. И теперь Света срезала его угол, направляясь на Будапештскую, к дому Фонарёвых. Летом, пожалуй, не рискнула бы идти здесь одна и в сгущающихся сумерках, но сейчас холодный и промозглый сад был абсолютно пуст, пора цветения, а с ней и вечерних тусовок подвыпившей молодежи начнётся позже, недели через две-три.

Древние яблони, лишённые в апреле и листвы, и цветов, выглядели в сумраке уродливо, словно страдающие избытком конечностей чудовища, тянущие щупальца вверх и во все стороны. Яблоня вообще-то дерево симпатичное, если ухаживать за ней и формировать крону, а если не ухаживать, вырастает не пойми что…

Света понимала, что очень скоро всё изменится, старый сад снова окунётся в свою ежевесеннюю цветущую юность и будет выглядеть молодо и симпатично… Понимала, но всё больше ускоряла шаг, торопясь побыстрее уйти из мрачно выглядевшего места.

Все давешние мысли она выбросила из головы: и об утренней встрече, и о диком поведении Манасова, и о кольце, загадочным образом связавшем два происшествия… Довольно. Её ждет Кирюша, и все последующие часы она посвятит сыну.

Но вредная серебряная змейка не позволила о себе забыть. Причём не позволила самым материальным способом — Света почувствовала некий дискомфорт, некое болезненное ощущение в правой руке, опущенной в карман плаща. Ну так и есть, кольцо оказалось маловато даже для мизинца, а к вечеру руки всегда чуть-чуть опухают… Видно, не судьба поносить странно доставшийся подарок.

Она остановилась, попробовала снять с пальца змейку — пусть полежит в коробочке, — не получилось. Света вытянула руку вверх, чтобы кровь отлила от кисти, через несколько секунд повторила попытку, и вновь безрезультатно.

Похоже, змейка нарушила кровоток, палец распухает, и чем дальше, тем сильнее будет впиваться в него кольцо, нарушая кровоток ещё больше, — замкнутый круг. Случается такое, и со Светой случалось, надо прекратить бесплодные попытки, а у Фонарёвых пройти в ванную и снять при помощи тёплой воды и мыла… Обычно способ действует, хотя однажды колечко пришлось перекусывать, хорошо хоть дешёвую бижутерию…

Боль в пальце стала сильнее, словно змейка сжимала и разжимала свои кольца в такт пульсу. «Самовнушение, — решила Света, — никак не мог этот процесс развиваться столь быстро…»

Сзади на дороже послышался шум двигателя. Света не обратила бы внимания: в яблоневом саду, вдали от придирчивых гаишников, часто гоняли парни — в старые времена на мопедах, нынче на скутерах. Она уже какое-то время слышала звук двигателей в отдалении, на дальнем конце сада, и решила, что там развлекаются юные любители мототехники — ранние пташки, первыми открывшие сезон.

Она не обратила бы внимания в обычных обстоятельствах, но во время возни с кольцом остановилась, повернулась вполоборота к источнику звука и бросила туда машинальный взгляд.

К ней приближался не скутер. И не мопед.

На фоне горевших вдоль Белградской фонарей чётко обрисовались очертания мощного мотоцикла и силуэт седока. Двухколёсная машина катила медленно, двигатель работал на малых оборотах, фара тоже светила приглушённым светом. Как будто мотоциклист подкрадывался, не желая спугнуть добычу. Такое сравнение не пришло бы в голову, не случись утреннее происшествие на переходе…

Но оно случилось, и Света опасливо шагнула с дорожки на пожухшую траву, чтобы оставить мотоциклу как можно больше места для проезда. Шагнула, мысленно улыбнувшись своим опасениям: пуганая ворона и куста боится…

Двигатель взревел. Фара ярко вспыхнула, световой поток ударил по глазам. Мотоцикл рванул вперёд.

Света, ослеплённая, инстинктивно шагнула назад, она не видела, куда едет мотоцикл, сделала даже не шаг — шажок, но этого хватило: стальной конь пронёсся рядом, впритирочку, обдав горячей волной и выхлопными газами.

Возникло острое чувство дежавю: всё, как было утром. Только нет рядом никого, способного помочь и поддержать. Вообще никого нет…

И всё-таки утреннее происшествие помогло ей сейчас: едва увидев мотоцикл, Света подсознательно была готова к любым неожиданностям и не впала в ступор или прострацию, когда ожидаемая неожиданность произошла. Беспечную Свету суточной, например, давности мотоцикл размазал бы по дорожке легко и просто, если психованный байкер и в самом деле имел такое намерение.

Как немедленно выяснилось, намерение он имел… И собирался осуществить его, не откладывая в долгий ящик.

Проскочив мимо, байкер отъехал ярдов на сорок и резко развернулся. Луч фары скользнул по саду, высветив на мгновение Свету, пошёл дальше, замер, метнулся обратно и остановился на ней, двигатель снова взревел. Мотоцикл двинулся с места, ускоряясь. По прямой. На Свету.

Она бросилась бежать. Не бездумно, хорошо понимая, как трудно соревноваться в скорости с табуном лошадей, скрытых в двигателе стального монстра. Она устремилась к ближайшей яблоне, намереваясь укрыться за мощным стволом.

Яблони росли в саду не слишком часто, многие погибли и были спилены за десятилетия, миновавшие со времён совхоза «Урожай», и до ближайшего дерева было ярдов тридцать.

Света неслась, успев мимолётно порадоваться, что надела утром джинсы с кроссовками, хотя Манасов не одобрял такую форму одежды. На каблуках долго не пробегаешь…

Едва порадовалась, нога зацепилось за что-то, возможно за корень, прикрытый прошлогодней бурой листвой, и Света с маху упала, проехавшись животом по траве. Сглазила! Двигатель за её спиной торжествующе взвыл.

Вскочила мгновенно, словно подброшенная пружиной. Вроде ничего не повредила, только боль в ушибленном локте… Ерунда, не до того. Увидела валявшуюся рядом сумочку, слетевшую с плеча — хоть какая-то польза от света проклятой фары! — подхватила и нырнула наконец под спасительную крону. Успела!

Ствол у яблони оказался двойным, у самой земли расходясь в форме буквы «V». Человек мог легко пролезть в это разветвление — так Света и сделала, — мотоциклу же туда хода не было. И байкер, каким бы психом он ни был, не стал таранить преграду. Сбавил скорость, отвернул в сторону и проехал мимо. Мотоцикл вновь развернулся, вновь нацелился фарой в Свету. И замер.

Она поняла, что ситуация сложилась патовая. Пока псих остаётся в седле байка, в скорости с ним тягаться бессмысленно. Пока Света под защитой древесных стволов, мотоциклу до неё не добраться.

Секунда тянулась за секундой. Ничего не происходило.

На помощь не стоит рассчитывать. Стемнело не окончательно, но в окнах окрестных домов давно зажёгся свет: чтобы разглядеть, что творится в саду, надо свет погасить, затем долго и напряжённо вглядываться в темноту. Кому и зачем это надо? Помощи не будет. Всё решится между ними — между Светой и байкером.

Кому-то нужно сделать первый ход: или она должна побежать, в надежде добраться до другого дерева, или псих должен подъехать ближе, покинуть седло и продолжить погоню на своих двоих.

Второй вариант предпочтительней… Свете доводилось встречаться с байкерами, и она помнила, как была поражена их объёмистыми пивными животами в сочетании с весьма и весьма накачанными мышцами. Казалось, эта публика поровну делит всё свободное время между качалкой и пивным баром, ни на что иное не отвлекаясь, и неспособна соревноваться в спринте с молодой женщиной, пива не пьющей, десять лет занимавшейся акробатическими танцами и до сих пор сохраняющей приличную физическую форму.

Шанс, что за рулём байка сидит пивной толстяк, был не стопроцентным, но и не маленьким. Одна беда — играть в пешие догонялки он явно не собирался. Сквозь бьющий в глаза свет можно было разглядеть, что псих не покинул седло, но чем он там занимается — не понять. Похоже, просто сидит и чего-то ждёт. Вероятно, надеется, что у жертвы не выдержат нервы и она вновь пустится наутёк.

Ну уж нет, не дождётся. У Светы имелся ещё один козырь в рукаве. Вернее, в сумочке… Могла бы и раньше вспомнить…

Она осторожно, скрывая движение за яблоневым стволом, потянула из сумочки мобильник. На ощупь, держа телефон в опущенной руке, набрала три цифры, благо номер 112 легко и быстро набирается в самых неудобных для набора ситуациях — так и задуман, — и послала вызов.

Байкер никак не мог разглядеть её действия. Наверное, ему надоело ждать, и он как раз в этот момент решил поторопить жертву. Двигатель заработал громче, мотоцикл двинулся с места и неторопливо прокатил треть дистанции, отделявшей его от дерева. И опять замер.

Она поняла, что надо говорить очень быстро — на сократившемся расстоянии тихая работа мотора не заглушит разговор, а сообразив, что происходит, псих может удариться в бегство. А может соскочить с байка и кинуться на Свету, поди их пойми, психопатов. Тогда, даже если верны её оптимистические прогнозы насчёт победы в забеге, трудновато будет на бегу растолковывать диспетчеру, что к чему.

Пора, наверняка соединение установлено, в «112» занято не бывает…

Света, уже не таясь, вскинула трубку к уху, выкрикнула в неё заранее подготовленные слова:

— Сад на Белградской! Нападение на женщину! Машину срочно!

Выкрикнула и поняла, что кричала в пустоту. В никуда. В динамике стояла мёртвая тишина: ни следа лёгких шумов, неизбежного звукового фона при соединении.

Она в отчаянии взглянула на экранчик и увидела в углу значок: перечёркнутую антенну. Такого не могло быть и тем не менее было. Нет здесь мёртвых зон, никогда не было, сама звонила не раз, катая по дорожкам сада коляску с Кирюшей… Не иначе как хрупкий приборчик повредился при падении.

Тем не менее Служба спасения исполнила-таки свою спасательную функцию — байкер, наверняка услышавший громкую реплику Светы, тронулся с места. Но покатил не к яблоне, а в сторону, в глубину сада.

Купился на блеф, идиот! Надо будет обязательно позже написать заявление в полицию, не важно, что не разглядела марку мотоцикла, да и седока толком не опишет. Утренний «Харлей» с головой волка врезался в память в мельчайших подробностях, вот и расскажет про него — чует сердце, что это одного поля ягоды.

Путь к Будапештской был открыт, но Света решила не испытывать дальше судьбу. Повернула почти назад, к ближайшим домам. Доберётся до Фонарёвых по освещённым и людным улицам, не такая уж потеря времени.

Она оглянулась — свет мотоциклетной фары мелькал далеко за деревьями, псих удалялся без лишней спешки, но и не мешкая. До домов оставалось ярдов пятьсот — рукой подать, и Света наконец поверила, что всё закончилось.

Не закончилось ничего. Всё только начиналось.

Шум двигателя. Впереди, в проход между домами, выкатился байк. В свете фонарей было отлично видно, что седоков двое: в косухах и платках-банданах вместо шлемов. Характерная крупная фара, мощная передняя вилка, сдвоенный глушитель… «Харлей Фэт Бой» — легендарный «Толстый Мальчик», всемирно прославленный Шварцем-Терминатором… Оскаленной головы волка отсюда не разглядеть, но Света не сомневалась, что голова там же, на прежнем месте.

Её они пока не увидели, наверняка не увидели, сейчас темнота играла за Свету. Она развернулась и побежала обратно, под защиту деревьев. Новый план был прост: перебегая от укрытия к укрытию, выбраться обратно на Белградскую.

Далеко не убежала — с Белградской в сад свернул ещё один мотоцикл, заложил полукруг, луч фары скользнул по яблоням и в своём скольжении зацепил Свету. Она прижалась к шершавому стволу, надеясь, что не заметят.

А с дальней стороны сада доносился рёв приближающегося мотоцикла — возвращался первый байкер, и возвращался быстро.

Окружили. Взяли в кольцо. И, что самое гнусное, обнаружили. Седок или седоки байка, свернувшего с Белградской, Свету и в самом деле не увидели, слишком быстро скользило световое пятно, да и яблоня-укрытие помогла, зато увидели другие — те, что стерегли проход между домами.

«Харлей» покатил к Свете, набирая скорость. Целенаправленно покатил, по прямой, не выписывая петли и не освещая окрестные яблони.

И вот тогда её охватила паника. Дикая животная паника. Никаких мыслей в голове не осталось, никаких попыток проанализировать ситуацию и выработать план спасения. Лишь одно бездумное, на инстинкте основанное желание: бежать! Бежать как можно быстрее! И она бежала. Бежала, как никогда в жизни не бегала. Бежала наобум, напролом, без направления и цели, лишь бы оказаться подальше от ревущих за спиной двигателей, от шарящих по саду лучей фар. Бежала, как бежит от охотников смертельно напуганное животное.

Света не понимала — сейчас она не понимала ничего, — что охотники играют с ней, как кошка с мышью, не используют до конца своё преимущество в скорости и целенаправленно загоняют в угол, прижимают к водоёму, протянувшемуся вдоль северной оконечности сада, подальше от домов, от людей, от катящихся по дороге машин.

Она выскочила на берег, задыхаясь от быстрого бега. И сообразила, что дальше пути нет — лёд на водоёме лежал самый последний, разрушающийся, у берегов — широкие разводья открытой воды. По такому льду не пробежать и шагу, даже если перепрыгнуть прибрежную полынью. И вплавь сквозь талый лёд не уйти — Света была в таком состоянии, что могла, пожалуй, сгоряча броситься в воду. Но не бросилась, понеслась вдоль береговой линии, благо та пролегла не поперёк пути, а наискось.

И очень скоро поняла, что загнала себя в ловушку.

Дело в том, что здешний водоём не был естественным озерцом или искусственно выкопанным прудом — старица, участок былого русла Волковки. Впоследствии Волковку спрямили и превратили фактически в канал, стиснутый бетонным ложем, но часть речного русла стала изолированным водоёмом, и его берег повторял все изгибы и извивы когда-то вольно текущей речки.

Света, не разглядев в темноте подробности рельефа, добежала до крайней точки крутой излучины, и теперь её с трех сторон окружала вода. А хорду излучины перекрыли мотоциклисты, собравшиеся вместе и выстроившиеся в цепочку. Убегать было некуда — и Света помчалась прямо на них, выбрав тот разрыв между фарами, что казался чуть побольше.

Она не рассчитывала увернуться, если её попробуют задавить. Время расчётов прошло — она просто бежала, как бежит на линию стрелков загнанный зверь.

Рёв мотоцикла слева, свет фары — она шарахнулась в другую сторону, но оттуда наезжал, совсем уже близко, второй байк. Ослеплённая, увернуться Света не успевала, вскинула правую руку инстинктивным защитным жестом.

Байк пронёсся, не задев. Хотя за мгновение до этого она испытала непонятное ощущение: толчок в руку, отдавшийся в локоть, очень похоже на отдачу пистолета — Виктор, бывший муж, водил Свету пару раз в тир, он был большой фанат оружия, но ей не понравилось.

Разбираться в ощущениях было некогда. Путь ненадолго открылся. Света рванула вперёд, разом выиграла футов сто, перескочив через невысокую декоративную ограду — мотоциклистам пришлось её объезжать.

Потом она использовала ещё одну преграду — штабель тротуарной плитки, потом бросилась под крону толстенной раскидистой яблони, потом…

Потом погоне пришёл конец. Света едва успела затормозить, чуть не врезавшись лицом в ограду из сетки-рабицы, не замеченную в темноте. Ограда была высокой, ярда три, тянулась в обе стороны, и темнота не позволяла разглядеть, как далеко. Не то здесь начали возводить спортивную площадку, не то автостоянку, но, что бы ни строили, для Светы это стало капканом.

Не желая сдаваться, она высоко подпрыгнула, зацепилась за верхний край сетки, попыталась отчаянным усилием подтянуться, ведь если удастся перевалить на ту сторону, поражение мгновенно сменится победой, они потеряют слишком много времени на объезд, можно успеть добежать до домов…

Напрасные надежды. У ограды не оказалось жёсткого верхнего края, никакого металлического уголка, или швеллера, или трубы — ничего, позволявшего надёжно ухватиться. Лишь острые торчащие концы проволоки, разодравшие пальцы. К тому же сетка ходила ходуном, изгибалась под тяжестью, и после нескольких секунд бесплодных усилий Света соскользнула вниз.

«Харлей» с двумя седоками стоял совсем рядом, ярдах в пяти или шести. Два других — чуть поодаль, подсвечивая место действия фарами с двух сторон, как театральными прожекторами, и теперь можно было рассмотреть, что на тех двух байках по одному седоку. Двигатели негромко урчали, словно довольные звери.

— Что вам надо?! Чего вы хотите?! — громко выкрикнула Света.

Она не желала этого знать, совсем не желала. Но адреналин по-прежнему бурлил в крови, требовал хоть что-то сделать. А что можно сделать, если для схватки нет сил, а бежать некуда? Только вступить в переговоры с противником, попытаться нащупать его человеческие слабости и обернуть их себе на пользу.

Честно говоря, до сих пор преследователи не казались Свете людьми — то ли бездушные роботы, механические продолжения своих стальных коней, то ли бесплотные призраки, этакие гессенские мотоциклисты.

Пассажир «Харлея» покинул седло, сделал несколько шагов вперёд. На робота он не походил, на призрака — тоже. Как, впрочем, и на байкера с пивным животом. Хотя фигурой обладал, мягко говоря, не идеальной: низкорослый, приземистый, с кривоватыми короткими ногами. Наверное, стоило бы смотреть на него во все глаза, запоминая и лицо, и фигуру, в надежде, что когда-нибудь придётся опознавать этого персонажа в иных условиях — в комнате с решётками на окнах. Но Света сейчас не была способна ко внимательному наблюдению и составлению словесного портрета.

— Телефон давай! — отрывисто приказал коротконогий, протягивая руку.

Она с трудом удержалась от нервного смешка. Развернуть всю эту дикую охоту ради заурядного мобильника? Модель старая, да и сломался, похоже, при падении. Лишь бы телефоном всё и закончилось… Лишь бы всё закончилось…

Ремень сумочки Света не просто повесила на плечо — перекинула через голову после падения, чтобы снова не потерять. И, конечно же, сейчас сумочка зацепилась сзади за пояс, и никак не удавалось её отцепить…

Коротконогий ждать не стал. Быстро подошёл, лезвие ножа сверкнуло в стремительном взмахе, Света даже не успела отдернуться или вскрикнуть, а грабитель уже вернулся к байку, помахивая трофеем с перерезанным ремешком.

Света подумала, что в кошельке, лежавшем в сумочке, меньше трёх тысяч, и потерю этой суммы она как-нибудь переживёт, а кредитную карточку придётся немедленно заблокировать и потом восстанавливать. Но тут же выяснилось, что пассажира «Харлея» деньги абсолютно не интересуют — кошелёк он небрежно отбросил на траву, даже не поинтересовался содержимым. Туда же последовала косметичка, ещё какие-то мелочи… Коротконогий искал телефон.

Но не нашёл.

Обстоятельства не позволили.

Взревел двигатель байка — не «Харлея», а того, что стоял поодаль, — и тут же двухколёсная машина ринулась вперёд. Но… ринулась одна, без седока!

С седоком творилось нечто странное: он завис в воздухе, грубо игнорируя закон земного притяжения и нелепо дёргая руками и ногами. Миг спустя Света поняла, что антигравитация здесь ни при чём: от шеи байкера тянулось вверх, к ветвям яблони, нечто, показавшееся толстым стальным тросом — новеньким, поблескивающим.

На земле происходили вещи не менее интересные. Осиротевший байк ринулся по прямой, туда, куда была нацелена его фара, — а она освещала «Харлей». Коротконогий, хоть и был увлечён потрошением сумочки, сумел среагировать, отскочил в сторону. Его напарник, сидевший за рулем, не сумел. Лишь повернул голову, а в следующий момент уже лежал под опрокинутым «Харлеем» и дико вопил от боли в сломанной ноге.

Света видела всю эту катавасию краешком глаза — не могла оторваться от повешенного на яблоне человека. Надо было воспользоваться ситуацией и бежать, не дожидаясь, чем всё закончится, но она не могла. Приросла к месту.

Конвульсии подвешенного человека не затянулись. Руки и ноги дёрнулись ещё пару раз и бессильно обмякли, изо рта хлынул поток жидкости, казавшейся черной. Тотчас же тело рухнуло на землю, и его падение подействовало на Свету, как выстрел стартового пистолета. Она бросилась бежать вдоль ограды, не оглядываясь на происходившее за спиной.

А там, судя по звукам, продолжало что-то происходить, причём совершенно непонятное. Донесся звук удара — жёсткого, металлического, — и тут же последовал истошный вопль, заглушивший завывания водителя «Харлея».

Но Света не отвлекалась на звуки: она стремилась к освещённым окнам, быстрее, ещё быстрее… Добралась.

Прохожие на Будапештской недоумённо оборачивались ей вслед. Она не обращала на них внимания и не задумывалась о том, какое впечатление произведёт её растрёпанный вид и порванный, испачканный плащ на мадам Фонарёву… Она спешила к сыну. Когда обнимет Кирюшу, лишь тогда этот кошмар закончится. И ничего страшного уже не произойдёт.

…Двадцать минут спустя Света находилась в ванной. Из-за тонкой двери доносился взволнованный голос мадам Фонарёвой, общавшейся по телефону с полицией: услышав рассказ о происшествии, причём достаточно смягчённый, хозяйка ультимативно заявила, что немедленно позвонит куда следует, а у Светы не осталось сил, чтобы возражать.

Теперь Фонарёва вдохновенно живописала бесчинства грабителей, а пострадавшая, морщась, обрабатывала пальцы перекисью — их контакт с острым краем сетки-рабицы без последствий не остался. В процессе дезинфекции ранок Света обнаружила, что список потерь не исчерпывается сумочкой и её содержимым.

С мизинца исчезло дешёвое колечко в виде змейки…

Глава 7

ЧЕМ ПОЛЕЗНЫ СОЦИАЛЬНЫЕ СЕТИ

Она бродила по яхте, как зверь по клетке. Дверь клетки была отперта, но суть дела от этого не менялась — идти всё равно некуда. И жить незачем. Мир сжался до размеров крохотной яхты, а вокруг бездонная пустота. И в этой пустоте она… одна…

Опять одна!

Мишель Леру крайне болезненно переживала разрывы с мужчинами. К тому же вчерашнее расставание произошло, когда ещё не успела зарубцеваться рана от предыдущего, и потому ударило особенно сильно.

Вокруг стояла глубокая ночь, но Мишель не могла уснуть, трижды ложилась, но веки упрямо не хотели смыкаться — лежала, глядела в темноту, а в голове бился один вопрос: почему, почему, почему её опять бросили?!

Встала снова, побродила по яхте и поняла: надо любой ценой уснуть, она на ногах больше суток, и всё может кончиться тем, что голова не выдержит, взорвётся от проклятого вопроса.

Снотворное Мишель принять не могла. Случилась одна неприятная история со снотворным, когда ей, ещё студентке, впервые пришлось узнать, какую боль причиняет предательство любимого… Её откачали, потом долго лечили, потом ещё дольше реабилитировали и покопались в мозгах, загипнотизировав так, что Мишель тошнило от любых таблеток, и даже заболев, она лечилась исключительно мазями, ингаляциями, инъекциями.

Но имелся у бога сновидений Морфея старый закадычный друг по имени Джек Дэниэлс… Она достала бутылку из бара — специального, уберегающего содержимое при любой качке, — и плеснула в стакан жидкость янтарного цвета. Поразмыслила и наполнила стакан до краёв, поскольку её состояние не позволяло обойтись гомеопатическими дозами. Мишель бил озноб, руки дрожали, по столу расползалась янтарная лужица.

Выпила по-русски, залпом и не закусывая, потом долго не могла прокашляться, всё-таки физиология здешних дикарей и нормальных людей весьма и весьма отличается.

Старина Джек немедленно принялся за дело.

Потеплело, озноб исчез. Мир вокруг стал чуть-чуть лучше, но всё ещё мало годился для жизни. Мишель нацедила ещё полстакана. Пила, уже не торопясь, маленькими глотками, но по-прежнему без закуски.

Четверть часа спустя она спросила у бутылки:

— Почему, почему он меня бросил?!

Бутылка промолчала, и Мишель ответила сама:

— Он нашёл другую бабу… Сволочь!

Да, наверняка всё произошло именно так. Иначе с Мишель не бывало. Проклятый кобель нашёл себе сучку и ушёл к ней.

Ещё полчаса спустя она заорала:

— Я убью её!!!

Пустая бутылка просвистела по каюте и ударилась о переборку.

«Кого — её?» — мягко спросил сидящий на койке Джек Дэниэлс.

Мишель задумалась. Думать было трудно. Голова стала огромной и наполненной ватой, для мыслей в ней не оставалось места. Мыслительные функции узурпировал желудок, всерьёз размышляющий, не выселить ли ему незваного квартиранта многолетней выдержки… Возможно, это был приступ морской болезни: Мишель казалось, что яхту, стоявшую на спокойной воде Апостольской бухты, терзает сильнейшая качка, причём, что удивительно, и бортовая, и килевая одновременно.

«Когда он мог подцепить сучку?» — не отставал Джек.

Хороший вопрос… С самого прибытия в Санкт-Петербург они практически не расставались. Когда и как?

Бунт желудка Мишель кое-как подавила. Но заставить думать ватную голову так и не смогла. Вместо этого её охватило непреодолимое желание куда-то пойти и что-то сделать. Долгим приступ двигательной активности не был: Мишель, пошатываясь, добралась лишь до шкафа, вывалила из него мужские костюмы и рубашки, с наслаждением топтала их… Хотела изрезать в клочья, но не смогла вспомнить, где лежат ножницы.

Затем в событиях случился непонятный провал. Вроде бы она собиралась выйти на палубу и швырнуть кучу одежды за борт, а вместо этого обнаружила себя за компьютером, удаляющей все фотографии, где фигурировал проклятый кобель. Удаляла с наслаждением, с язвительными комментариями к каждому стёртому файлу.

Над очередным снимком задумалась. Кобелины на нём не было: Мишель и… Кто эта женщина — шатенка с бюстом четвёртого размера и с большой туристской сумкой у ног?

«Вот и она, та самая сучка», — констатировал Джек.

Вата из мозга исчезла, и Мишель вдруг стала мыслить на удивление ясно. Память заработала с точностью швейцарского хронометра, подсказывая детали случившихся на Гоа событий. Пазл складывался, и складывался идеально. Она только-только выписалась из госпиталя, а грудастая шатенка в тот день улетала — кобелина помог загрузить ей сумку в такси, тогда же сделал снимок. Объяснил, будто лишь сегодня за завтраком узнал, что рядом две недели жила русская из Санкт-Петербурга, и решил воспользоваться оказией — передать пару сувениров тамошним знакомым. Надо было обо всём догадаться уже тогда, но Мишель находилась не в лучшей форме после нескольких дней, заполненных промываниями желудка и прочими малоприятными процедурами, и скушала байку.

«За сегодняшним завтраком они познакомились! Ну-ну… Небось трахал её всю неделю».

Мишель настойчиво вспоминала, что же ещё она узнала про «корову» в том мимолетном разговоре. Почти ничего… Лишь имя — Мария. И место жительства — Санкт-Петербург.

«Теперь понятно, отчего его так потянуло весной в это мерзкое промозглое место?» — сочувственно спросил Джек.

Понятно… Ему не требовалось никого искать. Он нашёл заранее.

Мишель с ненавистью смотрела на изображение воровки, укравшей чужого мужчину. Накручивала себя, представляя, что сейчас, именно сейчас, кобель делает с этими длинными загорелыми ногами, с этими неприлично большими сиськами. Она отдала бы все оставшиеся годы жизни и загробное бытие в придачу, лишь бы ворваться в их спальню и внести кое-какие коррективы в собачью свадьбу.

Но поди найди ту спальню в огромном городе.

И тут её посетило ещё одно алкогольное озарение: есть зацепка! Крохотная и ненадёжная, но есть. У сучки имелся аккаунт в социальной сети! Потому что вечером того же дня (или на следующий? Не важно…) кобель туда лазал, сказал мимоходом: долетела успешно, сувениры передала и больше никогда не возвращался к теме.

Искать следы давнего посещения сетевой странички на этом компьютере не имело смысла — кобель у нас хитрый, не расстаётся с планшетом и в сеть заходит только с него, — так что следует пойти иным путём.

Она закрыла альбом и быстро отстучала запрос: «Какая социальная сеть самая популярная в России?»

Потом долго чертыхалась — соцсеть с непроизносимым названием огорошила обилием непонятных слов, написанных кириллицей.

«Давай, давай, ты сможешь!» — подбадривал её старина Джек.

Кое-как всё наладилось, спасибо гуглопереводчику. Марий из Санкт-Петербурга оказалось зарегистрировано — ни много ни мало — сто тридцать с лишним тысяч. Правда, в список зачем-то добавили женщин с именами Мари, Маша и Маруся. Мишель в сокращениях славянских имён не разбиралась и решила: пусть остаются. Лучше перебдеть… Цифра её не смутила. Равно как понимание того факта, что искомый аккаунт мог находиться в любой другой соцсети. Найдёт… Рано или поздно найдёт… У неё впереди бесконечная одинокая ночь. И ещё много бесконечных одиноких ночей.

Она открыла первую в списке страничку, бегло просмотрела фотографии — нет, не та. Закрыла, открыла следующую, потом ещё одну, ещё, ещё… Ей не приходило в голову, что можно значительно ускорить работу, отсортировав из выборки подходящих по возрасту женщин.

Двенадцатая страничка открывалась долго, вай-фай в марине был паршивенький, и Мишель не дождалась окончания загрузки, уснула, уткнувшись лицом в клавиатуру.

Снился ей пляж в Гоа, залитый ослепительным солнцем, и кобель с сучкой, зарытые в прибрежный песок по самую шею. С мерзкими, отвратительными лицами, обожжёнными палящими лучами до лопающихся пузырей. Во сне Мишель даже посочувствовала блудливой парочке, но самую малость: она знала, что подступающий прилив вскоре прекратит их мучения.

* * *

В то время как Мишель Леру с блаженной улыбкой на лице созерцала апофеоз своей праведной мести, другой молодой одинокой женщине снился иной сон.

Бывают сны, до самого момента пробуждения выглядящие как реальность, но Свете привиделся сон иного рода, тот, в котором с самого начала понимаешь, что всё не всерьёз, ночной морок, проснёшься — и всё развеется.

После событий минувшего дня логично было бы ожидать сна-кошмара. Но снилась какая-то дикая фантасмагория. Она вновь в яблоневом саду, но не в давешнем, тёмном и страшном, а в другом, весёленьком. Сад заливало яркое солнце, зеленела трава, деревья цвели и отчего-то одновременно плодоносили, однако вытянутые и угловатые плоды мало напоминали яблоки, но что именно висело на ветках, разглядеть не удавалось. Да Света и не всматривалась, увлечённая разговором с Пончиком.

При этом сказать, что выглядел научный руководитель странно, — ничего не сказать. Одежды на Манасове не было. Вообще. Если не считать одеждой зелёный лист, кое-как прикрывший причинное место. Света тактично старалась не пялиться на как бы одежду шефа, но всё же отметила: лист от того самого фикуса, или как он там называется. Она и сама была одета немногим лучше: вокруг бёдер подобие юбочки из тех же листьев — вот и весь наряд.

Нагота не смущала, и вообще никакого сексуального подтекста в мизансцене не чувствовалось: ну вот приспичило двум взрослым людям, аспирантке-заочнице и её научному руководителю, сыграть в ролевую игру, изобразить Адама и Еву. В чём криминал?

Пончик тоже не подавал виду, что стесняется своего обнажённого и далеко не атлетического тела — он навязчиво требовал телефон, её мобильник. Света расставаться с собственностью наотрез отказывалась, ссылаясь на всевозможные обстоятельства, главное из которых заключалось в том, что на её одежде нет карманов, и сумочки с собой тоже нет: ну откуда тут взяться телефону? К тому же мобильник у неё вчера отобрали, вернее, пытались отобрать, и он наверняка сейчас изъят полицией с места происшествия и лежит в райотделе в качестве вещдока. А, и ещё: телефон сломался при падении и для звонков непригоден!

Но Пончик оставался неумолим: давай сюда, и весь разговор.

По ходу словопрений Света неожиданно — словно кто-то настроил резкость в оптическом приборе — разглядела во всех деталях и подробностях, что за плоды свисают с яблонь. Оказалось, что ветви гнутся под тяжестью всевозможных электронных устройств. И айподы, и недозревшие шестые айфоны, и наливные айфоны четвёртые, и сочные айпады, а может, и айпэды, но всё равно сочные… Всё, что душа пожелает. Несколько переспевших и даже подгнивших «ньютонов» успели осыпаться и валялись под ногами.

Обрадованная Света немедленно обратила внимание начальника на своё открытие: вот вам мобильники, сорвите хоть два, хоть три, хоть четыре… Сорвите и отстаньте. Однако Пончика изобилие созревших гаджетов не прельстило. Даже голову в их сторону не повернул, как стоял спиной к ближайшей яблоне, так и продолжил стоять. И требовать.

Ему требовался именно мобильник Светы. Эксклюзивный. Неповторимый.

Если бы он так же настойчиво добивался секса, Света, возможно, и уступила бы. Лишь во сне, разумеется, осознаваемом как сон. Но можно ли дать то, чего не имеешь?

К тому же хотелось побыстрее отделаться от Манасова, затем сорвать с ветки и немного поюзать третий айпад-мини, до сих пор виденный лишь в чужих руках да в рекламах, но способа прекратить занудные приставания шефа Света не находила.

Шевеление в ветвях над их головами привлекло внимание. Она подняла взгляд и увидела серебряную змейку, пропавшую вчера с её пальца, зацепившись, очевидно, за острый край сетки-рабицы.

За время самостоятельной жизни в саду змейка успела вымахать до размеров среднего питона, либо питаясь гаджетами, либо отыскав иной источник калорийной пищи, но характерная насечка чешуи и пропорции тела не оставляли сомнений — она самая. И те же рубиновые глаза, ставшие теперь размером с крупную черешню.

Света поначалу опечалилась: пропажа нашлась, но как теперь её надеть на палец? Даже в виде ожерелья носить не получится… Затем обрадовалась — в пасти змейка держала пресловутый (эксклюзивный и неповторимый) мобильник. Не похожий или однотипный, а тот самый: хорошо был виден смурфик на тыльной стороне — прилепленная Кирюшей наклейка.

Света протянула руку вверх — Манасов не обратил на жест внимания, продолжил заунывно требовать телефон, — змея подмигнула рубиновым глазом, свесилась, обвив хвостом толстую ветвь, и осторожно вложила мобильник в ладонь Светы.

Она тотчас же протянула полученное шефу: возьмите и успокойтесь, а теперь вам налево, мне направо…

И сверху мгновенно послышалось шипение, громкое и яростное, словно ушат холодной воды выплеснули на раскалённую металлическую поверхность. Света сообразила, что делает что-то неправильное, но было поздно: Пончик вцепился в телефон, будто оголодавший кот в наконец-то пойманную мышь. И тут же с торжествующей ухмылкой вдавил одну из клавиш.

И всё вокруг изменилось. Небо, голубое и безоблачное, превратилось в непроглядную ночную черноту: ни единой звезды, но при этом почему-то ярко светила луна, огромная, с неприятным красноватым оттенком. Сад стал зловещим и напоминал декорации недавней погони, но с одним отличием — в близлежащих домах не светилось ни одного окна, на фоне тёмного неба высились ещё более тёмные безмолвные громады.

Задул ветер, резкий, холодный, зло срывающий лепестки с цветущих яблонь, и сад окутало подобие метели. Ветви гнулись, некоторые ломались с громким треском, айфоны и айпады градом сыпались на землю, раскалывались при падении.

Змеиное шипение стало громче и доносилось теперь с земли. Света посмотрела туда: серебряный хвост по-прежнему обвивал отломившуюся толстую ветвь, но выглядела она на фоне хозяйки хвоста тонким прутиком. Змеюка же теперь не уступала размерами анаконде. Рубиновые глазища не просто сверкали отражённым лунным светом — светили сами, ярко и зловеще. Пасть твари распахнулась, высунулся раздвоенный серебряный язык и тут же спрятался.

Процесс роста не останавливался. Света видела, как расползаются, расходятся серебряные чешуйки и возникают между ними новые, как быстро увеличивается в длину и толщину рептилия, всё больше напоминая габаритами не реальную амазонскую анаконду, а главного отрицательного персонажа одноименного ужастика.

Света не испугалась: помнила и понимала, что стоит открыть глаза — и сон развеется, но участвовать в намечавшемся шоу не собиралась. И скомандовала себе: просыпаюсь!

Не помогло. Сон, превратившийся-таки в кошмар, продолжался.

Процесс роста, похоже, остановился, полыхание рубиновых глаз поумерилось, но теперь серебряное чудище поползло в сторону Светы и Пончика.

Они и до того отступали, медленно пятились, а сейчас, не сговариваясь, повернулись и побежали сквозь бело-розовую лепестковую метель.

Свете абсолютно не хотелось повторять панический забег по яблоневому саду, даже в сновидении, но альтернатива — быть сожранной собственным украшением, подцепившим где-то вирус гигантизма, — нравилась ещё меньше. Существует ведь, в конце концов, СВСС — синдром внезапной смерти во сне, — и кто знает, с чем сталкивались умершие от него бедняги в своих последних сновидениях…

На бегу она ещё раз попробовала вернуться в реальность, сильно ущипнув себя за бедро, и с удивлением почувствовала под пальцами ткань джинсов. Фривольный топлес-наряд из листьев фикуса исчез, Света снова была во вчерашней одежде и обуви, только без плаща. Бросила через плечо взгляд на Пончика — тот пыхтел, задыхался, но пока отставал лишь на пару ярдов. И тоже оказался одетым по всей форме.

Они мчались уже не по саду — по железнодорожным путям станции Витебская-Товарная, спотыкаясь о шпалы. Каким образом умудрились отмахать, не заметив, несколько миль, Света не озадачивалась — сон есть сон. Станция пустовала, ни единого состава, ни единого вагона или локомотива ни на одном пути. Зато сзади катилось нечто, весьма напоминавшее размерами и видом электричку, серебрящуюся в лунном свете и зачем-то оснащённую двумя ярко-красными прожекторами вместо одного, жёлтого. Только нормальные электрички обычно ездят по прямой, не ползут стремительно по синусоиде, с диким скрежетом выворачивая и сгибая рельсы…

Света оглянулась ещё раз — отрыв от исполинской змеи всех времён и народов сократился. Мегарептилия, наверное, уже догнала бы беглецов, но задержалась на подходах к станции, решив ещё подрасти.

Пончик выкрикнул в спину непонятное, что-то вроде «ты… мы… уй!».

Не расслышав, Света невольно чуть сбавила темп. Шеф догнал, пристроился рядом и прохрипел, умудрившись сохранить командный тон: «Трансформируйся!»

Она не поняла: какие ещё трансформации?! он вообще о чём?! — и ничего не ответила на бредовый приказ, не желая сбивать дыхание.

Но всё-таки потеряла темп бега, когда увидела, что происходит с её научным руководителем. Костюм Манасова пополз по швам, затем развалился на куски. И не только костюм. Кожа бугрилась, растягиваемая изнутри чем-то угловатым, совсем не похожим на человеческую плоть или кости, затем начала лопаться, но кровь не текла. Одновременно Пончик, уже ничем не соответствующий своему прозвищу, увеличивался в размерах: стал на пол головы выше Светы, на голову, на две…

Повторялась история с ростом суперзмеи, но ускоренными темпами.

Наружу, разрывая человеческую оболочку, рвалась какая-то нелепая мешанина из разнородных кусков органики и механических деталей, словно слепленная на скорую руку окончательно свихнувшимся Франкенштейном. Света увидела переднюю вилку и колесо «Харлея», торчавшие из раздавшейся грудной клети, даже оскаленная голова волка осталась на своём законном месте. Опознала детали, позаимствованные у роботов-трансформеров Кирюши — многократно увеличенные в размере и воплощённые в металле, и ещё какую-то фантастическую машинерию, запомнившуюся по разным фильмам. На месте развалившейся головы Манасова выросла башка чудовищного насекомого с фасеточными глазами, со жвал тянулись липкие нити не то слюны, не то яда и прилипали к подковообразной аккуратной бородке, непонятным образом сохранившейся.

Существо, недавно считавшееся доктором наук и старшим научным сотрудником, всё медленнее переставляло четыре громадные лапы, по виду паучьи. Затем остановилось и развернулось — Света с трудом разминулась с волочащимся по земле хвостом. Из хвоста торчали во все стороны лезвия опасных бритв, воспроизведённые в масштабе тридцать к одному, и их вид заставил Свету прекратить бег. Чужой, таившийся внутри Манасова, вырвался наружу и готовился к схватке со змеёй-переростком. Не хотелось пропустить редкое зрелище.

Змеюка сбавила скорость, подползала неторопливо, словно оценивая возникшего монстра и прикидывая его возможности.

Жвала монстра пришли в движение, послышался голос, абсолютно не человеческий, но сохранивший каким-то чудом характерные манасовские интонации:

— Кремний надо было кушать, уважаемая Светлана Па…

И, не договорив, монстр прыгнул на змею.

Света смотрела во все глаза, не желая пропустить ни одной детали эпической битвы, и…

И проснулась.

Комнату заливал синюшный мертвенный свет фонаря, горевшего за окном. Кирюша мирно посапывал в кроватке. Светина простыня была мокрая от пота и скручена в жгут.

«Что было дальше?»

Так всегда бывает: хочешь проснуться — не получается, а на самом интересном месте…

Она встала, сменила простыню, проверила, всё ли в порядке у сына. Посмотрела на будильник — зазвонит лишь через два часа, надо бы поспать ещё, — поправила шторы, снова улеглась, надеясь посмотреть продолжение, но заснуть не удавалось. Перед мысленным взором прокручивалось недавнее сновидение… Теребило… Не давало успокоиться…

Поворочавшись ещё, она отправилась в ванную, решив, коли уж уснуть не получается, сделать кое-какие дела по дому, пустила воду, потянулась за зубной щеткой и… застыла.

Окаменела, уставившись на правую руку.

Кольцо, потерянное в саду, серебрилось на пальце. Змейка обвивала мизинец, как будто и не покидала никогда своего законного места.

Нестерпимо хотелось проснуться.

Света медленно посмотрела вокруг, ища признаки нереальности, доказательства того, что она снова уснула, но всё было отвратительно естественным и осязаемым. Она сунула пальцы под струю, почувствовала холод. Выкрутила до упора вентиль горячей воды, терпела, сколько могла, потом отдёрнула руку.

Не сон. А значит…

А значит, в последние сутки ей встречалось слишком много умалишённых. Непропорционально много. Сначала два не слишком адекватных незнакомца, незаметно всучивших это кольцо. Потом внезапно спятивший Манасов. И на десерт, третьим блюдом, четвёрка байкеров-психов. И это, если не считать утреннюю парочку на «Харлее», если допустить, что они же куролесили и в саду.

Не бывает. Не могут сумасшедшие попадаться на каждом шагу, наука статистика такого не допускает. Логичнее предположить, что спятил один человек. Она, Света. Или, говоря тактичнее, переутомилась. Перетрудилась и видит то, чего нет: научного руководителя, пожирающего землю, кольцо, никогда не покидающее палец, убийц на мотоциклах.

Мысль, хоть и бьющая по самооценке, была неплоха: если сама понимаешь, что больна, есть шанс вылечиться. Однако объясняла версия далеко не всё. Слишком много свидетелей у целого ряда событий: прохожие на переходе, члены комиссии, уборщица, мадам Фонарёва. Они-то с ума не сходили, значит, что-то странное и в самом деле происходит, выстраивается в непонятную цепочку.

Можно подкорректировать: Света утром всё-таки угодила под «Харлей», а затем, в бессознательном состоянии, на операционный стол. И всё якобы затем происходившее — последствия наркоза. Говорят, такое возможно. По милости наркотика мозг выстраивает для Светы причудливую историю, а на самом деле она тихо и мирно лежит сейчас в послеоперационной палате… или в морге…

Она с сомнением взглянула на руку, покрасневшую от горячей воды, и вторая версия отправилась вслед за первой в мусорную корзину.

Потом Света долго всматривалась в зеркало, играла в гляделки с собственным отражением, словно ожидала, что в глазах зеркального двойника мелькнёт нечто странное, непривычное, что чужой, притаившийся в черепе, бросит взгляд наружу…

Не дождалась…

Не выглянул.

Пока.

Но и проснуться не удалось, потому что не спала.

Вот так.

* * *

Пока две молодые и одинокие женщины спали и видели сны, два молодых чуда бодрствовали и беседовали за бутылкой доброго вина.

Они были ровесниками, знали друг друга с пелёнок, сражались на детских турнирах, но затем их дороги разошлись: не очень сильные магические способности Эрла де Бро не оставили ему надежды добиться высоких чинов в гвардии Великого магистра, и юноша, завершив классическое рыцарское образование, отправился к дяде-комтуру. Он уже дослужился до сержанта, а Рене ле Коэн тянул лямку в Замке, среди амбициозных сверстников, лишь месяц назад получил нашивки капрала и был направлен в Санкт-Петербург на стажировку. Под начало Эрла. Это обстоятельство позволяло де Бро относиться к Рене дружески, но с долей снисходительности, хотя, если уж быть до конца честным, приличная карьера грозила скорее ле Коэну, чем де Бро, и в глубине души оба чуда это понимали.

Тем не менее сейчас они оставили официальное настоящее и за чаркой вспоминали золотое детство, подначивали друг друга и весело смеялись. Пока — просто весело, без сентиментальности, которая придёт позже, лет через тридцать.

Инициатором пьянки выступил Эрл, и сейчас он исправно пил, исправно предавался воспоминаниям, но ни на минуту не забывал о своём тайном плане, в котором Рене отводилась одна из главных ролей.

А Рене просто отдыхал. Последние несколько часов он проспал, а проснувшись, увидел Эрла с бутылкой и тут же уселся за стол: молодость не знает слов «не хочу». И плохо знает слово «хватит», поэтому, когда первая бутылка показала дно, Эрл ненадолго исчез, вернулся с двумя её стеклянными подружками, но и на этом дело не завершилось… Попойка продолжалась до тех пор, пока Эрл не решил, что приятель достаточно размяк, и аккуратно приступил к первому этапу своего хитроумного плана.

— Р-рене, ты мой лучший друг… Ты понимаешь? Нет! Ты мой единственный друг! — говорил он задушевно, сам себе в тот момент веря. — И я не могу смотреть… видеть не могу, как этот чужак на тебе ездит… Запряг, оседлал и ездит. Ты понимаешь?

Ле Коэн понимал, что дружок его изрядно нализался, да и у самого в голове шумело порядком, но он не проникся мыслью о том, что якобы вынужден исполнять роль не то гужевого, не то верхового животного. В чём честно признался.

— Не понимаешь, — печально констатировал Эрл. — К-кто сегодня делал всю работу? Ты! Ты прекрасный маг, Рене, понимаешь? У тебя большое будущее. А кто сегодня провалил всё, что смог? Трес. Пришлый Трес… Понимаешь? Он пришёл на готовенькое, сел тебе на шею — и всё изгадил!

У ле Коэна сложилось несколько иное впечатление о профессиональных качествах Треса де Лоу, однако возражать приятелю и нынешнему руководителю Рене благоразумно не стал. К тому же комната плыла и покачивалась или покачивалась и плыла, в общем, делала то, что, наверное, делают все комнаты в приморском городе, когда пытаются намекнуть обитателям или гостям, что последняя бутылка оказалась лишней. Что надо закругляться и отправляться в постель.

Рене клюнул носом — Эрл де Бро радостно счёл это движение кивком, подтверждающим его выкладки, и с энтузиазмом развил тему:

— А если бы… представь, если бы сегодня всё получилось… кто стал бы героем? Ты или Трес?

— Трес… — машинально повторил последнее слово Рене. И вновь клюнул носом.

— Ты п-понимаешь! — возликовал Эрл. — Понимаешь! И что нам делать теперь?

Вопрос был задан настолько настойчиво, что ле Коэн, кое-как сосредоточившись, попытался ответить:

— Ложиться спать?

— Что нам делать с Тресом?!

Рене честно попробовал собрать воедино остатки мыслей.

— Зачем… зачем с ним что-то делать? Кончится операция — сам уедет…

— Уедет… уедет с лаврами по… победителя, понимаешь? И это в лучшем… да, в лучшем случае… А что будет в худшем? Что?

Эрлу, напротив, казалось, что он абсолютно не пьян. Что говорит логично, убедительно и неопровержимо. И ни у одного разумного существа нет ни единой причины ему возразить.

— Что? — допытывался Эрл.

Рене пожал плечами. И решил со всем соглашаться, закончить разговор как можно быстрее, упасть, хотя бы под стол, и уснуть.

— В худшем — они упустят и Меч, и де Шу! — торжествующе объявил Эрл. — И кто будет виноват? Мы. Ты и я.

— Ты и я, — согласно кивнул Рене.

— Молодец, ты понимаешь! И вот, что нам… вот, что мы сделаем…

Решив, что дипломатичная подготовка почвы увенчалась полным успехом, Эрл начал излагать свой план, суть которого состояла в следующем: разведка разведкой, но ведь состоится и настоящая операция по захвату де Шу, когда действовать будут не челы, а приезжие рыцари. Искать де Шу будут, естественно, по Мечу, поскольку стервец постоянно вешает на себя «Пчелиный рой», и сейчас в Питере на его генетический код приходит десять тысяч откликов.

— Да, — произнёс Рене, потому что более длинные слова ему сейчас не давались.

Идея простая: первыми узнать, где Меч, прыгнуть туда и утереть нос Тресу де Лоу. Бойцов Эрл обеспечит, но нужна фора, преимущество во времени.

— Спрашиваешь, как её получить?

— Да… — пробубнил ле Коэн.

— Хороший вопрос… Фора — твоя зона ответственности, дорогой друг. Работу пеленгатора чужаки не контролируют, понимаешь? И если в результате небольшого сбоя аппаратуры они отправятся искать де Гри не туда, куда надо, кто попрекнёт хоть словом Рене ле Коэна, вовремя ошибку заметившего? И Эрла де Бро, взявшего инициативу на себя и вовремя ошибку исправившего? Победа спишет всё.

Потом Эрл говорил о необозримых перспективах, которые вслед за этим откроются перед их тандемом, перед лучшим воином и лучшим магом Ордена… Но Рене не слышал. Он спал.

* * *

Главный объект разговора двух чудов — Трес де Лоу — тоже не спал. Но не коротал время за бутылкой, а работал, вновь и вновь прокручивал запись дневной охоты за Мечом. Прокручивал медленно, постоянно нажимая на «паузу» и неторопливо сравнивая все данные. То есть делал то, что никак не мог сделать в режиме реального времени, когда решения принимались мгновенно и отчасти интуитивно.

Сравнивал и понимал, что ни разу не ошибся.

Однако странность и в самом деле имела место — странность, мельком отмеченная днём, но толком не осознанная и тут же похороненная под стремительным мельканием новых данных. Странность заключалась в том, что отметка Меча покинула проходной двор раньше, чем погибла Третья группа. Разрыв во времени невелик, но погрешностями измерений его не объяснить — в тот миг они были минимальны.

А поскольку мечи, даже магические, ног не имеют, вывод назревал один: челов убил не рыцарь де Шу, а его неизвестный спутник. Либо, напротив, спутник уходил с реликвией, пока рыцарь прикрывал ему спину.

И оба варианта, кстати, более чем интересно сочетались с предположением молодого мага о том, что чуть позже произошла незавершённая попытка инициации Меча…

Глава 8

КАК РАБОТАЮТ СТАРЫЕ СПОСОБЫ

Дознаватель РОВД — фамилию его Света не запомнила: не то Соломин, не то Соломкин, — не понравился ей сразу: полноватый, лысоватый, лицо одутловатое… весь какой-то «-ватый», не похожий на бравых экранных детективов. И челюсть бульдожья. И костюм помятый.

Задаваемые вопросы тоже не нравились. Создавалось впечатление, что подозревает дознаватель Свету в чём-то нехорошем, но в лоб спросить не спешит, подбирается сужающимися кругами, словно акула к жертве. Причём к нападению в яблоневом саду вопросы если и имели отношение, то весьма косвенное.

Нападавшими — как выглядели, что делали? — дознаватель практически не интересовался, а вот потерпевшей — весьма и весьма, что казалось подозрительным и ненужным. Однако устраивать скандал Света не спешила, отвечала спокойно, с ледяной вежливостью, стараясь не демонстрировать неприязнь. Отправляясь на беседу в РОВД, Света решила: эпизод с повисшим на яблоне человеком она освещать не будет. Лгать не надо, достаточно опустить этот момент: побежала, дескать, пока грабители на сумку отвлеклись, а что за спиной происходило, не видела, не оглядывалась. Но умалчивать и не пришлось, поскольку дознаватель копал в другом направлении:

— Почему вы не остались на месте преступления, я понимаю. Но почему не дождались нашего наряда у подруги? Зачем сбежали, зачем отключили домофон и телефоны?

Света вдохнула, затем медленно-медленно выпустила воздух из лёгких и ответила, тщательно подбирая слова:

— Во-первых, Фонарёва мне не подруга, дружат наши дети. Во-вторых, я не сбегала, а спокойно ушла. В-третьих, у меня на руках был малолетний сын, и его пора было укладывать в постель. А телефоны… Разве есть закон, запрещающий их отключать?

— Нет такого закона, — легко согласился дознаватель. — Но если человек уклоняется от общения со следствием, это, знаете ли, подозрительно.

Свою мысль не то Соломин, не то Соломкин завершил жестом: покрутил в воздухе растопыренными пальцами, словно демонстрируя, на сколько лет или месяцев тянут его подозрения в данном конкретном случае.

— Я не уклоняюсь. Я сижу здесь и отвечаю на ваши вопросы.

— Поздновато… Ну да ладненько. Вы мне вот что расскажите: боевыми искусствами когда-нибудь занимались?

— Никогда.

— А если подумать? В юности или в школе какая-нибудь секция?

— Нет. Я долго занималась танцами, и очень активно. Ни на что иное времени не оставалось.

— Может, какие-нибудь курсы самообороны для женщин? Нынче модно.

Света чувствовала, что закипает.

— Нет. Не занималась. Никогда. Ничем. Ни в школе, ни в институте, ни в детском саду. Ни в секции, ни на курсах, ни дома по самоучителю. И какое это имеет отношение к делу?

Тирада получилась резкая, но дознаватель довольно заулыбался, словно с самого начала хотел вывести Свету из себя и наконец получилось.

— Вы собираетесь сотрудничать со следствием или нет? Если собираетесь, то отвечайте на вопросы, а то, знаете ли…

Пальцы вновь покрутились в воздухе, изображая непонятную фигуру, возможно, богиню подозрения.

Разговор продолжился. И непонятно почему продолжал вертеться вокруг боевых искусств. Может, близкие друзья практикуют? Родственники? Коллеги по работе?

Света все подобные предположения отрицала. Нет и не было у неё таких родственников, друзей и знакомых… Потом припомнила:

— Бывший муж… Он умел хорошо драться. Говорил, что много лет занимался рукопашным боем.

Дознаватель немедленно оживился и поинтересовался, может ли он связаться с бывшим мужем.

— Не с моей помощью. Мы в разводе почти пять лет и ни разу не виделись.

— Ну хоть как-то общаетесь? Телефон, скайп? Письма электронные? Соцсети?

— Не общаемся никак. Но мне кажется, что он эмигрировал.

— А почему вы так решили, если никак не общаетесь?

— Некоторые переводы поступали из-за границы.

— Денежные? Алименты?

— Я не подавала на алименты, потому что… — Света на мгновение сбилась, почувствовала неприятный укол — он всегда приходил, когда она вспоминала Виктора, — и сбилась. Не понравилось ей, что чужой человек осведомляется об этом периоде её жизни. — В общем, не подавала. Присылает сам, когда совесть просыпается. Нерегулярно.

— Откуда именно переводы? — продолжил Соломин-Соломкин, решивший, по всей видимости, что напал на интересный след.

— Если надо, я могу составить список по банковской выписке, — резковато ответила Света. — Послезавтра.

— Если будет надо, мы сами проверим. — Дознаватель побуравил женщину взглядом: — Суммы приходили большие?

О содержимом своих карманов Света рассказывать не любила и потому ответила обтекаемо:

— Суммы случались разные, но далеко не миллионы.

Соломин-Соломкин настаивать на точном ответе не стал, но тщательно записал все данные Виктора, которые смогла припомнить Света. Ей же чем дальше, тем больше казалось, что занимается дознаватель полнейшей ерундой.

Едва она так решила, разговор свернул на вполне конкретные вещи. Причём в полном смысле слова на конкретные и на вещи: дознаватель встал, подошёл к столику, приткнувшемуся в углу, жестом заправского иллюзиониста сдёрнул с него какую-то тряпку.

— Узнаёте что-нибудь?

Света узнавала всё, кроме чёрной кожаной перчатки с обрезанными пальцами. На столике лежала её сумочка. И косметичка. И кошелёк… Короче говоря, все вчерашние пропажи.

Подтвердила: узнаю, моё. Соломкин на слово не поверил, долго выспрашивал, что лежало в сумочке, и в кошельке, и в косметичке.

— Всё правильно, — кивнул дознаватель. — Но телефона здесь нет.

— Телефон остался у меня. Обычно ношу в сумочке, но тогда сунула в карман на бегу…

О том, что обнаруженная в кармане «Нокиа» оказалась исправной и звонит как ни в чём не бывало, она не стала рассказывать. Может быть, тогда какой-то контакт отошел от сотрясения, а потом встал на место. Или в самом деле она умудрилась наткнуться на крохотную, локальную, мёртвую зону в саду.

— Любопытно получается… — протянул дознаватель. — У вас с ножом требуют телефон, угрожая, можно сказать, убийством, а вы не отдаёте.

— Я сама не вспомнила, что он в кармане. Была уверена, что отдаю вместе с сумочкой.

— Паника?

— Ага.

— Бывает… — Соломин-Соломкин прищурился, словно имел намерение спросить ещё о многом, но не хочет портить сюрприз: ведь каждому вопросу — своё время, — и вырастил на губах официальную улыбку: — Сейчас оформим факт опознания вещей протоколом.

А пока он заполнял бумаги, Света присмотрелась к перчатке. На чёрном фоне трудно понять, но всё же показалось, что два засохших пятнышка — кровь. Спросила:

— Они у вас? Грабители?

Поразмыслив, только этим она могла объяснить полное равнодушие следствия к приметам нападавших. Кому нужны словесные портреты уже пойманных преступников, проще их сфотографировать: фас, профиль, табличка с номером на груди.

— Вообще-то вопросы здесь задаю я, — ответил Соломин-Соломкин затёртой до дыр фразой. Но потом смягчился: — У нас, у нас… Распишитесь вот здесь. И вот здесь. А вот тут — «С моих слов записано верно» и подпись.

— Я ничего не подписываю, не читая.

— Читайте. — Он зевнул и отвернулся, занялся другими бумагами.

А Света пробежала глазами оба протокола. Вроде всё верно, но до чего же канцелярит убивает нюансы и оттенки смысла… Тем не менее формально придраться не к чему. Подписала.

— Я могу забрать вещи?

— Не сразу, — не без злорадства ответил дознаватель. — Вещественные доказательства, знаете ли.

Унижаться и просить вернуть хотя бы кредитную карточку она не стала. Займёт, выкрутится. Без косметички тоже никто не умирал.

— Чудненько. Теперь подождите пять минут в коридоре, сейчас поедем.

— Куда?

— На опознание ваших «друзей». Посидите, я быстро.

…Ехали вчетвером. Полицейский в форме с погонами сержанта сидел за рулём, сиденье рядом с ним пустовало, и Света оказалась стиснутой между дознавателем и ещё одним мужчиной в штатском. Тот выглядел куда авантажнее коллеги: и костюм отглажен, и лицо приятное, интеллигентное, но за всю дорогу не проронил ни слова.

Ей представлялось, что путь лежит в Кресты, или в другой следственный изолятор, или где там содержат свежепойманных уголовников, но дорога заняла считаные минуты, «Форд» с синими номерами свернул к клинике Джанелидзе.

Света удивлялась недолго — вспомнила поток крови, хлынувший изо рта одного байкера, вспомнила второго, заполучившего как минимум сложнейший перелом ноги… Где им сейчас быть, как не в больнице «Скорой помощи»?

К главному входу не поехали, к приёмному покою тоже, «Форд» объехал здание, остановился у неприметной двери. Сержант остался в машине, штатские повели Свету внутрь, шагали уверенно, явно были здесь не впервые. Она поначалу не обращала внимания, куда они идут, занятая своими мыслями: коротконого, допустим, сумеет опознать, а вот остальных… Что находится она не совсем в больнице, Света сообразила с запозданием.

Это был больничный морг.

А вот дальше в мероприятии что-то нарушилось, пошло не по плану. Дознаватель, оставив коллегу со Светой на скамейке, прошёл в дверь перегородки, которую воткнули в коридоре, и пропал. Ни слуху ни духу. Словно Соломина-Соломкина по ошибке вымыли-обрядили-набальзамировали и выдали безутешным родственникам. Коллега интеллигентного вида по-прежнему не произносил ни слова, но минут через пять стал выглядеть озадаченным. Всё чаще поглядывал на часы, затем вытащил мобильник, но как раз в этот момент из-за двери высунулся дознаватель и, ничего не объясняя, кивком призвал соратника за перегородку. Послышалось повелительное «Ждите!», и Света осталась одна.

Далеко парочка сыщиков не ушла: из-за двери доносились раскаты голоса Соломкина, он чем-то громогласно возмущался. Ему вторил другой голос, тоже весьма резко.

О чём шла речь, разобрать не удалось, Света улавливала лишь отдельные слова, громко выкрикиваемые дознавателем, и некоторые показались ей интересными… Настолько интересными, что она собралась тихонечко, чуть-чуть, приотворить дверь, чтобы лучше слышать, но та распахнулась сама, и в коридор выкатился Соломин-Соломкин. Недовольный, с покрасневшим лицом. Выпалил, что опознание отменяется, гражданка Кузнецова может быть свободна, и юркнул обратно, не удосужившись даже попрощаться. Разговор за дверью продолжался, но становился тише, собеседники куда-то удалялись. Света пожала плечами и пошагала к выходу.

Вышла из морга, прошагала мимо «Форда» — сержант не обратил внимания, уткнувшись не то в планшет, не то в электронную читалку, — и почти дошла до ворот, когда услышала:

— Светлана Павловна, подождите!

Обернулась и увидела догоняющего «интеллигента», в руке которого белела бумага.

— Да?

— Чуть не забыл. — «Интеллигент» улыбнулся. Улыбка у него оказалась хорошая, добрая. — Возьмите, пожалуйста. Для предоставления на работу.

Она взяла, мельком взглянула: документ извещал, что Кузнецова С. П. была привлечена к оперативно-следственным мероприятиям в качестве свидетеля. Причём — сюрприз! — аж до семнадцати ноль-ноль. Время же едва перевалило за полдень. Ей подарили выходной. Вернее, половину выходного.

— Извините, что так получилось. — Даритель вновь обаятельно улыбнулся. — Служебная накладка.

И тогда она сообразила: ведь это же классика! Тривиальный, всем известный и тем не менее всегда срабатывающий способ: плохой и хороший следователь. Сначала клиента обрабатывает даже на вид неприятный Соломко (о, вспомнила наконец фамилию!), доводит до белого каления дурацкими вопросами, а потом подключается этот обаяшка. Но «служебная накладка» поломала схему.

Тем временем «интеллигент» вручил ей визитку:

— Хотел сам с вами побеседовать, но не сложилось… Позвоните мне, если вспомните что-то важное.

Слово «мне» он слегка выделил голосом. Плохой следователь Соломко, похоже, здесь на подтанцовке.

Она изучила визитку демонстративно и внимательно. Кривецкий Сергей Арнольдович. Место службы — конкретное подразделение МВД — не указано, только звание (майор), адрес, три телефона. Адрес отношения к Фрунзенскому району не имел, но показался знакомым.

— Вы служите не в РОВД, — произнесла Света полуутвердительно.

— Точно так, — подтвердил майор. — Но ведомство то же.

— В главке, да? В убойном отделе, или как там он называется…

— Предположение смелое, — улыбнулся Кривецкий (теперь улыбка казалась Свете наигранной, ненастоящей). — Но вблизи дверей морга отчасти обоснованное.

Ну да, старый, как мир, развод, ну да, «хороший» следователь… Света всё понимала и всё равно чувствовала, что могла бы рассказать этому человеку гораздо больше, чем Соломко. И о байкере, вздёрнутом на яблоневом суку, и даже о загадочных исчезновениях-появлениях змейки. Проверенные временем схемы работают без осечек.

— Их убили, — продолжила Света играть в Шерлока Холмса. — Одного? Двоих? Или всех четверых?

— Извините, но комментировать догадки общественности имеет право лишь пресс-служба МВД. А мы, простые сыщики, ходим под подпиской о неразглашении, так что, увы…

— Убили, — перевела она расплывчатый ответ. — Убили не холодным и не огнестрельным оружием, правда?

— Кто вам сказал? — мгновенно насторожился Кривецкий.

— Не бином Ньютона… Ваш коллега язык истрепал, выспрашивая о единоборствах. А что стряслось в морге? Чудесное воскрешение трупов? Или…

— Достаточно, — прервал её интеллигентный майор. — Если вы так хорошо дедуцируете, зачем задавать вопросы? Вспомните какие-то факты или стрясётся что-то — звоните. Сержанту я сейчас прикажу — подбросит вас домой или до метро, как скажете. А у меня, извините, служба.

* * *

Огромный торгово-развлекательный комплекс «Пассаж на Балканской» появился четверть века назад, и появился стихийно. Слишком удобным оказалось место: и станция метро рядом — «Купчино», единственная на тот момент на огромнейший спальный район, и одноимённая станция железной дороги. А до жилой застройки и остановок наземного транспорта приходилось шагать чуть ли не полмили через так называемую Балканскую площадь, на деле — пустырь пустырём, лишь кое-где заасфальтированный. И нескончаемый поток людей, катившийся по утрам к подземным и надземным электричкам, а вечерами — от них, шагал мимо длиннейшего ряда коммерческих ларьков, стоявших плотным сомкнутым строем, как наполеоновская гвардия под Ватерлоо. А где не теснились ларьки, там стояли люди. Тоже плотно, плечом к плечу, держа свой немудрёный товар на вытянутых руках или разложив на земле, на подстеленных газетах. Время было тяжёлое, талонное и голодное, каждый выживал, как мог.

Годы шли. Девяностые канули в Лету, цепочки торговавших кто чем поредели, затем и вовсе исчезли, похабного вида ларьки сменились аккуратными павильонами, но и те надолго не задержались, вытесненные многоэтажными и современными торговыми центрами — один, второй, третий… Росли они, как грибы после дождя, всё сильнее наступая на площадь, давшую название комплексу, вскоре оставив от неё совсем неприличный огрызок. Волковка мешала наступлению: её, и без того спрямлённую и превращённую в сточную канаву, здесь и вовсе загнали под землю. Над исчезнувшей речкой раскинулись обширные парковки — «Пассаж» ориентировался на все слои покупателей: и на тех, кто до сих пор шагал к метро, и на тех, кто приезжал сюда на дорогих машинах и спешил к бутикам за эксклюзивными покупками.

С торговлей соседствовали развлечения: в нескольких залах кинотеатра крутили самые свежие фильмы, призывно горели огни ночного клуба и двух спорт-баров, в концертном зале не считали зазорным откатать программу самые раскрученные исполнители…

И почти никто из спешивших сюда, чтобы покупать и развлекаться, не задумывался: а кому, собственно, принадлежит сей храм Гермеса и Аполлона? Не бесчисленные магазины и магазинчики, арендующие площади, а сам комплекс?

Заинтересовавшиеся этим вопросом могли, покопавшись в Интернете, установить: номинальных владельцев у комплекса много, но за спиной большинства фирм-учредителей стоит один человек — Шакир Махмедович Байтемиров, уроженец Азербайджана, давно получивший российское гражданство. Однако узкий круг людей посвящённых, к болтовне не склонных, знал иное: никакой Шакир Махмедович не азербайджанец, а чистокровный магрибский араб по имени Шакир Махди, причём не просто араб, а имеющий тесные родственные связи с королевской семьей Мавритании, и за ним стоят такие люди и такие деньги, что связываться — себе дороже.

Но и эта версия была дымовой завесой, только второго уровня.

Фактического владельца «Пассажа» и в самом деле звали Шакиром, но — Шакиром Турчи. В Магрибе он бывал исключительно как турист, а к королевской семье Мавритании отношения вообще не имел. Шакир происходил из другого почтеннейшего семейства — из семьи Шась — и являлся честным подданным Тёмного Двора.

…Шасы всегда славились самообладанием, а многолетние труды господина Махди в городе, именуемом кое-кем «криминальной столицей России», это врождённое качество лишь развили и усилили, поэтому если он и удивился, когда порог его кабинета переступил Кемп, то никак этого не показал. Приветствовал радушно, усадил в кресло, предложил коньяк — отличнейший, сорокалетней выдержки, из собственного поместья, прикупленного по случаю в одноимённой провинции — чести отведать именно этот благородный напиток удостаивались далеко не все посетители кабинета.

Сам уселся напротив, тоже поднял бокал, и…

— Надеюсь, ты не забыл о своём долге, Шакир? — поинтересовался де Шу, едва пригубив прекрасный напиток.

И этим вопросом нарушил все правила хорошего тона разом. И о долгах в лоб напоминать не принято, и вообще с шасами так дела не ведут: полагалось посидеть, поболтать о ничего не значащих пустяках, похвалить коньяк и лишь затем переходить к деловым вопросам. Но рыцарь находился в таком цейтноте, что времени на политесы не оставалось.

Но, как говорится, цейтнот цейтнотом, а воспитание воспитанием, поэтому ответил хозяин несколько жёстче, чем диктовали правила приличий:

— Шасы не забывают о долгах, Кемпиус, ни о своих, ни о чужих. — В чёрных глазах Турчи мелькнул огонёк, словно начисленные по депозиту проценты перекочевали на расходный счёт. — Кстати, упомянутый долг уменьшился, как только ты здесь появился…

— На твои аудиенции уже продаются билеты?

— …ровно на ту сумму, что объявлена Орденом в качестве награды за информацию о твоём местонахождении, — ровно продолжил шас. — Надеюсь, Кемпиус, ты с пониманием отнесёшься к этому арифметическому действию. Ничего личного, всего лишь бухгалтерия.

— Уменьшился так уменьшился… — Рыцарь залпом допил коньяк — Кошмар! Как так можно?! — И осведомился: — Сколько они посулили?

Шакир ответил, и Кемп презрительно поморщился:

— Скупердяи.

— Видимо, считают, что этого вполне достаточно, — язвительно отозвался Турчи. И, прежде чем де Шу ответил, продолжил расспросы: — Пришёл за деньгами?

— Нет, на тебя поглазеть и умные речи послушать.

— Похвальное желание, — кивнул Шакир. — И то и другое сегодня бесплатно. Что же касается денег, то много не дам, сам понимаешь: всё в деле, всё в товаре. Ты даже не представляешь, во сколько обходится содержать вот это…

Турчи раскинул руки в широком жесте, словно желая объять всю Балканскую площадь, бесстыдным образом пожирающую живые деньги.

Кемп слышал подобные речи не раз и даже сопровождающий их жест уже видел и потому воспринял достаточно хладнокровно.

Задолженность Шакира де Шу унаследовал от отца: когда-то старый рыцарь поддержал деньгами шаса, положившего глаз на площадь-пустырь, и вошёл в дело на гораздо более мягких, чем это сделали бы сородичи Турчи, условиях. Основной капитан был инвестирован на длительный срок, а Кемп забирал лишь набегающие проценты, да и то нерегулярно, поскольку достаточно зарабатывал. Но последняя выплата случилась давненько, за шасом накопился преизрядный должок.

— Мне нужны как раз товары, Шакир, — улыбнулся рыцарь. — Из особого списка.

— Покажи.

— Пожалуйста.

Де Шу протянул Турчи листок, и шас ненадолго углубился в изучение перечня магических артефактов.

— Когда нужны?

— В идеале — вчера.

— Идеал недостижим, дорогой Кемпиус… Как насчёт завтра?

— Если не вчера, то сегодня.

— Посмотрим, что можно сделать…

Настроение шаса заметно улучшилось, когда он услышал, что выплатить часть долга можно не без барыша. По крайней мере, обращение «дорогой» в адрес Кемпа прозвучало сегодня впервые.

Шакир вновь вернулся к списку, трижды, если не больше, перечитал его, беззвучно шевеля губами, сделал на листе пометки золотой ручкой с золотым пером, затем размашисто провёл итоговую черту и написал под ней общую сумму. Поразмыслил немного и приплюсовал к ней ещё одну, с меньшим числом нолей.

После чего вернул бумагу с дружелюбной улыбкой и словами:

— Посмотри, всё ли устраивает. То, что отмечено галочками, можно будет получить завтра утром. Остальное прямо сейчас. В цены включена пятнадцати процентная надбавка за срочность. Возражений нет?

— Что за цифры в самом конце? — осведомился рыцарь. — Я понимаю, что надбавка, но за что?

— А кто побил моих телохранителей в подземной парковке?

— Тебе уже сообщили? — усмехнулся чуд.

— Сразу же.

— Они не хотели меня пускать.

— Ты не сказал, по какому делу.

— Я много лет провёл за границей и стал плохо понимать русский.

— Вот за это и заплатишь, — подвёл итог шас. — А ещё ты активизировал лифт не картой VIP-гостя, а каким-то дурацким заклинанием, кабина теперь самопроизвольно мечется между этажами, и блок управления надо перепрошивать, а это стоит денег. Так что всё справедливо.

— Прекрати, Шакир, с мордоворотами ничего не приключилось, обычная при их профессии травма, через неделю будут как новые. — Денег Кемпу было не жаль, но он знал, что если не поторгуется, то шас сочтёт это ещё большим оскорблением, чем прямой, без «политеса», переход к делам. — И лифт у тебя новенький, наверняка на гарантии. Внешних повреждений нет, производитель всё починит бесплатно. Разреши твою ручку на секундочку?

«Паркер» перечеркнул последнюю строку.

— Вот так справедливо, — констатировал Кемп, и список вновь перекочевал к Шакиру.

Поторговавшись ещё немного, пришли к консенсусу: каждая из сторон оплатит пострадавшим ровно половину лечения, а лифт и в самом деле починит за свой счёт производитель, — после чего хозяин плеснул ещё коньяка в бокалы, а де Шу перешёл ко второму пункту программы.

— Шакир, мне представляется, что эти увальни из гаража не самые серьёзные из твоих охранников? Есть кто получше?

Турчи, настроившийся было на неторопливое, под коньячок, прощание, посерьёзнел. Знал — просто так Кемп подобный вопрос не задаст. Ещё знал, что рыцарь крайне редко привлекал к своим авантюрам посторонних, и потому ответил без энтузиазма:

— Я шас простой, мне и увальней хватает. Пьяного из торгового зала вывести, воришку с поличным взять… Справляются.

— А для неординарных ситуаций? Когда приходится иметь дело не с воришками и не с пьяными?

Расспросы ясно показывали, что рыцарь не отстанет, и шас окончательно помрачнел: ему не хотелось оказаться втянутым в интриги молодого чуда.

— Скажи прямо, Кемпиус, чего ты хочешь? Не будем изъясняться намёками.

— Хочу подрядить нескольких бойцов. Цену назначь сам, торговаться не буду.

Шас помолчал, покатал в ладонях бокал, отпил крошечный глоток. Ответил, осторожно подбирая слова:

— Ты знаешь мой девиз: невозможного нет, но бывает нехватка денег. Если ты затеваешь что-то против Комтурии, то суммы моего долга не хватит на покрытие издержек. Не хочу связываться с чудами.

— Исключительно частное дело, никак не затрагивающее Великие Дома.

— Допустим… На какой срок нужны бойцы?

— Максимум семьдесят два часа. Но надеюсь справиться быстрее.

— Допустим… Работа здесь или на выезде?

— В городской черте.

Последовало ещё несколько вопросов и ответов: какой транспорт нужен для наёмников, какое оружие и какое снаряжение, кто всё это предоставит и за чей счёт? Затем Шакир спросил:

— Потери запланированы?

И услышал ожидаемое:

— Давай я не буду отвечать? — Де Шу улыбнулся: — Ты сам когда-нибудь планируешь убытки? Нет. А ведь наверняка порой случаются.

— Допустим… — Не планируются, но более чем возможны. Турчи поджал губы — коньяк показался горьким. — Что-то ещё?

— Квартира в тихом месте, где бы я мог их разместить. И ещё одна, в этом районе.

— Квартира и квартира… — задумчиво повторил Шакир, покатывая бокал в ладонях. — Ты пей коньяк, Кемпиус, пей… Мне надо немного подумать.

Но думал шас достаточно долго. Затем медленно пододвинул к себе листок, медленно снял с «Паркера» золотой колпачок, написал на всё том же листе бумаги сумму, но тут же прикрыл её ладонью:

— Я тебе помогу. Но прежде, чем ударить по рукам, хочу предупредить: все наши договоренности аннулируются, если окажется, что ты солгал или ошибся, или если ты ведёшь игру против любого из Великих Домов. Устраивает?

— Вполне, — кивнул Кемп.

В тот момент он был свято уверен, что не лжёт и не ошибается.

* * *

— У аппаратуры никто не дежурит, — произнёс Трес де Лоу; тон был ледяной, и об острые края льда можно было уколоться или порезаться.

— Не дежурит? — деланно удивился Эрл де Бро. — Надо же… Раз не дежурит, значит, так и надо.

Он смотрел на Треса со слабой надеждой: вдруг тот всё-таки сорвётся, швырнёт перчатку ему в лицо… Вызванная сторона имеет право выбирать оружие, и отдавать это преимущество противнику рыцарь Эрл не собирался.

Не дождался, разумеется… Вздохнул, налил из большой бутыли минералки, залпом выпил. Судя по двум бутылям, уже опустевшим, нешуточная жажда сегодня томила двух молодых чудов, сидевших в комнате отдыха.

А Трес молча и вопросительно посмотрел на молодого рыцаря-мага, толковавшего вчера про попытку инициации. Стажёр Рене ле Коэн набирается в Комтурии опыта. Что скажешь? Тот смутился от давящего взгляда, стал объяснять сбивчиво и путано:

— Понимаете, сканировать сейчас бесполезно… Полная тишина, нет даже вторичных флюктуаций… И это значит… в общем… тут сложное переплетение магических и физических энергий… как бы попроще…

Рене сбился, взглянул на Эрла, словно ища поддержки… Тот лишь пожал плечами: выкручивайся, дескать, сам, как знаешь. Маг вздохнул, тоже осушил полный стакан минералки и понял, что помогло: голос зазвучал твёрже, из речи исчезла сбивчивость.

— Понимаете, аналогом работы Меча может послужить электрический аккумулятор… Даже нет, скорее конденсатор… Вы представляете, как он функционирует?

— Приблизительно.

— Так же работает и Меч. С учётом замены электрической энергии на магическую. Многие дилетанты считают, что Меч — источник магической энергии, наподобие Колодца или Амулета, только маленький и слабый. Как батарейка-таблетка по сравнению с АЭС… Это не просто упрощение, это принципиальная ошибка, поскольку сам Меч энергию не генерирует. Неспособен. Он собирает по крохам вторичную магическую энергию, рассеянную в мире, не более того… Когда разряжен, ничего не выбрасывает в окружающее пространство. Засечь нереально… Вчера был мощный разряд, очень мощный. Сейчас Меч не обнаружить, даже если установить пеленгатор на машину и проехать в сотне ярдов от него. Если ближе, тогда появится шанс… Разумеется, если де Шу не использует дополнительную защиту, физическую или магическую.

Звучало всё складно. Однако Трес де Лоу заметил нестыковку и немедленно спросил:

— Тогда мне непонятно, почему поиски Меча легче всего вести после его боевого применения. Ведь он в бою тоже разряжается, на манер конденсатора?

— Не совсем так… Даже совсем не так… Если бы Меч в бою работал как конденсатор, им можно было бы нанести один удар. Сильный, но один. Понимаете?

— Пока да. Продолжайте.

— В бою энергия движется по замкнутому контуру, не без потерь, разумеется, и возникают сильные флуктуации, затухающие потом в течение…

— Достаточно, — прервал Трес де Лоу. — Общий принцип я понял. Когда мы сможем вернуться к поискам?

— С минимальными шансами на успех — сегодня вечером, — пообещал Рене. — Если и впрямь имела место попытка инициации, то Меч полностью зарядится к завтрашнему утру, не раньше.

— Кто может инициировать Меч? Если попытается чел, что произойдёт?

— Чел? Неподготовленный? Погибнет с вероятностью девяносто семь процентов.

— Про оставшиеся три процента чуть подробнее, пожалуйста.

— Если наложится несколько маловероятных случайностей… Плюс генетическая предрасположенность… Может уцелеть. Но загромыхает такая канонада, что мы её и без пеленгатора засечём. Локализовать дилетантскую попытку будет очень легко.

Рене замолчал, вновь приложился к минералке. И продолжил:

— Хуже будет, если за дело возьмётся чел-колдун, понимающий, что делает. Или чуд-полукровка… Всё равно засечём, но работать будет труднее.

— Неужели де Шу утратил свой артефакт? — задумчиво произнёс Трес.

— Артефакт Ордена, — строго поправил Эрл.

— Я слышал, Мечом когда-то владел род де Шу, — робко напомнил ле Коэн.

— Мало кто чем когда владел! — фыркнул Эрл. — Или вы считаете, что Орден пытается наложить руку на чужую собственность?

— Благодарю за информацию, рыцари. — Трес де Лоу сопроводил свои слова коротким полупоклоном. — До встречи вечером.

И вышел.

— Саламандра замороженная… хоть в микроволновке разогревай, — проворчал Эрл де Бро, когда дверь затворилась. — Но ничего, будет и у нас праздник, с музыкой и танцами… Ты ведь помнишь наш уговор, Рене?

— Разумеется, — подтвердил молодой маг.

Хотя на самом деле мало что запомнил из ночной беседы… Вроде бы договорились помогать друг другу.

— Мы говорили об охоте на де Шу. — Эрл придвинулся ближе. — Ты обещал помочь мне первым добраться до Меча…

Глава 9

КАКИЕ ТРУДНОСТИ ПОДСТЕРЕГАЮТ ОДИНОКИХ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ

— Мальцев Станислав Валерьевич?

— Он самый.

— Здравствуйте, это Кузнецова из Музея этнографии, помните, вчера вы…

— Я помню. Добрый день, Светлана.

Тон реставратора изменился. Но что в нём появилось? Тревога? Настороженность? Возможно…

— Чем могу быть полезен?

«Хороший вопрос. А вот поведайте-ка, Станислав Валерьевич: никто из сотрудников реставрационных мастерских не был замечен в пожирании земли из цветочных горшков? Чего-нибудь ещё необычного не случалось? Странные сны, странные встречи, странные исчезновения и возвращения ювелирных украшений?»

Естественно, ничего подобного Света не произнесла. Она, собравшись позвонить, выдумала предлог для встречи: дескать, у музея возникли сомнения, касающиеся сохранности биологической части экспоната, и хотелось бы… Чего хотелось бы? Ничего. Сейчас всё придуманное казалось ахинеей, смешной и бесполезной. Мальцев выслушает с недоумением, предложит, раз уж так надо, приехать в мастерские, а там сплавит какому-нибудь второму помощнику младшего реставратора, пусть тот разбирается.

И она, отбросив все заготовки, выпалила:

— Возникли проблемы. Разговор не телефонный. Надо встретиться.

Трубка молчала. А вдруг она всё навоображала, ни на что реставратор вчера не намекал и никакая приватная встреча не состоится. Спросит: а что за проблемы? И как прикажете отвечать?

— Хорошо, встретимся. Вам когда удобнее подъехать? Или предпочитаете на нейтральной территории?

— Лучше на нейтральной.

— Где и когда?

— Я сейчас у метро «Волковская», и весь день у меня свободен. До шести по крайней мере.

— Давайте через час в «Кофе-хаусе» на Петроградской? Это надо пройти…

— Я знаю, бывала.

— Тогда жду через час. На разговор смогу выделить сорок минут, не больше, работы много. — Мальцев помолчал. — До встречи!

Света поехала на Петроградку, не откладывая. Дороги тут меньше чем на час, но не мешает посидеть в одиночестве над чашечкой кофе, привести мысли в порядок. Чтобы спросить всё, что хочется спросить, и чтобы у собеседника не возникло желание вызвать людей в белых халатах.

* * *

Торнадо выполз из постели только к полудню, хотя проснулся за два часа до того. Вообще-то он был жаворонком и вставал по утрам без малейших затруднений, но сегодня с организмом творилось странное. Нехорошее. Словно он, организм, был во сне загружен в стиральную машину и прошёл все стадии процесса: стирку, полоскание и отжим на больших оборотах. Болезненно ныло всё тело, сил, чтобы двигаться, почти не было, и даже мысли давались с трудом.

С чего бы всё так плохо? Уж точно не с початой бутылки коньяка, оставалось там чуть больше половины, для Торнадо доза не критичная. Поутру он вообще не должен был ничего заметить. И вот как всё обернулось…

Он решил, что дело в феназепаме: чувствовал себя вчера взбудораженным, перевозбуждённым, а феназепам — хорошее успокоительное, вот и принял его. Коньяк — тоже. Но, вопреки правилам арифметики, умножение плюса на плюс дало глубокий минус. И спал беспокойно, всякая хрень мерещилась, и утром — весь спектр ощущений фарша, пропущенного через мясорубку.

Торнадо мысленно поклялся никогда и ни под каким видом не закусывать спиртное таблетками и отправился приводить себя в порядок. Из душа вышел, уже напоминая человека, а не частично ожившего зомби. Накинув халат, прошёл к шкафу за сменой свежего белья и замер на полпути: та дверца, за которой скрывался несгораемый ящик, была приотворена. Мелочь, бытовой пустяк… но не для Торнадо. Пунктуален он был до педантизма, или до маразма, как выразилась одна бывшая подруга. Непогашенный свет, или невыключенный утюг, или не завёрнутый до конца кран в ванной — это не про него. Торнадо всё и всегда гасил, выключал, завёртывал… А дверцы шкафов не просто притворял, но и запирал.

Вот ведь что феназепам делает с людьми.

Он собрался исправить упущение, но сначала заглянул внутрь. Не то чтобы опасаясь исчезновения несгораемого ящика — для порядка… Увиденное шокировало: дверца тоже приоткрыта, хотя он прекрасно помнил, что запер ящик. Причём задолго до того, как потянулся к коробочке с проклятым зельем.

И как всё это понимать?

Проверил ключи от несгораемого ящика: лежат, где должны.

Многие несведущие люди — в основном те, кому беречь и хранить нечего, — путают сейфы с несгораемыми шкафами и ящиками, считают, что это одно и то же. Торнадо прекрасно понимал разницу: все усилия конструкторов сейфа направлены, чтобы защитить своё детище от взлома, а несгораемый ящик предназначен для спасения документов, денег и ценных вещей при пожаре, зато вскрыть его сможет даже не самый опытный медвежатник. Даже сам он смог бы.

Но о взломе речь пока что не шла. Его квартира вся как большой сейф, поскольку Торнадо, привыкший жить за счёт чужой беспечности, сам этой слабости не проявлял. До сей поры не проявлял…

Амнезия? Алкогольный провал в памяти?

Он медленно потянул металлическую дверцу. Будет смешно, если выяснится, что сам себя обокрал в приступе лунатизма. Обхохочешься.

Футляр с мечом лежал на месте. И всё остальное — на месте.

Полегчало. Теперь бы ещё вспомнить, чем он тут ночью занимался…

Торнадо терзал свою память в поисках ответа. Память поначалу отбивалась, как могла, но всё же поведала: свалившись ещё засветло, он несколько раз поднимался… или ему приснилось, что поднимался… Помучив память ещё, припомнил: вроде бы долго и настойчиво звонили в дверь, так что пришлось подняться. Из-за двери бубнили что-то о поверке электросчётчиков, он, не отпирая, от души обматерил незваных гостей и снова упал в кровать. Не то…

А затем… затем он проснулся от стука. Точно, от настойчивого и громкого стука в дверь, потому что звонок отключил после визита придурков-электриков. Нет, не так. Не в дверь. И не проснулся, разумеется.

Стук звучал во сне.

Да, во сне, потому что звук доносился из шкафа, изнутри, а там стучать некому, в домовых и барабашек Торнадо не верил. И, опять же во сне, он пошёл к шкафу разобраться. Значит, не совсем во сне. В полусне. Барабашку, надо полагать, не обнаружил ни в шкафу, ни в ящике. И снова завалился.

Вроде был ещё и третий подъём, но Торнадо решил пожалеть и не мучить больше память, и так всё разъяснилось.

Футляр он открыл исключительно из любви к порядку, не думая, что меч мог исчезнуть. Тот и в самом деле оказался на месте, но вывалился из захватов или же был вынут, а потом слишком небрежно возвращён. Торнадо ещё раз мысленно повторил клятву, касающуюся коньяка и феназепама, и водворил оружие на место.

Вернее, попытался водворить, потому что, едва коснувшись рукояти, вновь испытал те же странные ощущения, что почувствовал давеча, когда порезался о бритвенно-острое лезвие.

Стены комнаты, а за ними и вся обстановка стали зыбкими, мутными, нереальными… Потом они принялись вести хоровод, сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее, а сам он оставался недвижимым центром вращающегося мира. Торнадо чувствовал, что ноги обмякают… Захотелось упасть, закрыть глаза и не двигаться… Но ухитрился устоять. Зачем? В ушах — или прямо в мозгу? — звучали сотни, тысячи, миллионы голосов одновременно, причём обращались к нему, к Торнадо: угрожали и умоляли, приказывали и советовали, издавали вопли ужаса и торжествующие крики победы. Язык был незнаком, но Торнадо уверился, что сможет понять любой голос, сможет разобраться в речах, если отделит от других, вытянет, как нить из клубка, из царящего в голове многоголосия.

Потом всё закончилось — резко, словно кто-то дёрнул тумблер, отключающий безумие.

Сколько всё это длилось, Торнадо не понял, полностью выпав из пространства и времени. Он стоял в центре комнаты, вроде бы живой и вроде бы нормальный, но именно что «вроде бы».

Раскрытый футляр лежал в ящике, а меч — в футляре, аккуратно уложенный в захваты. Торнадо восстановил порядок, всё закрыл и запер, избегая даже малейшего прикосновения к оружию.

Ему было не по себе.

Торнадо не любил непонятное, и до сих пор жизнь казалась ему предсказуемой: не всегда приятной, иногда суровой, но тщательно разработанные и аккуратно реализуемые планы помогали менять её к лучшему. Так было. Пока он не поверил старому козлу и не побежал за приманкой, укрытой в ячейке камеры хранения «Амазонии». Ему остро хотелось вернуться назад и сбросить вызов от дяди Проши, но назад во времени, увы, не вернёшься.

И в голову Торнадо пришла другая идея, куда более лёгкая в исполнении: запаковать футляр в старые газеты, вынести на улицу и оставить в мусорном баке.

И всё забыть. Жить так, как будто ничего не случилось.

Заманчивая мысль. Настолько заманчивая, что Торнадо даже двинулся к кладовке за газетами, но остановился на полпути. Понял, что не сможет. А если сможет, если заставит себя, то всю жизнь будет жалеть и заниматься самобичеванием за то, что струсил и не разобрался, что за вещь угодила ему в руки.

Решено: к чёрту старые газеты. Жизнь продолжается, и жизнь идёт по плану, но реализацию планов надо ускорить, к Славику Чернецову он отправится за консультацией не когда-нибудь, при оказии, а сегодня.

Немедленно.

* * *

— Необычное… — медленно повторил Мальцев, словно пробуя слово на вкус. — Вопрос в том, что считать необычным. Людям, например, свойственно умирать. Самый заурядный факт в конце биографии. Но когда в небольшом коллективе умирают двое, один за другим, в течение недели, это обычно или нет?

— Просто умерли? От естественных причин? — уточнила Света.

— Первый случай — да. Острая сердечная недостаточность. В наши времена даже молодых косит, а тут — шестьдесят два года. Никто не удивился. Ни мы, ни доктора.

— Он работал с… с нашим экспонатом?

— Не он — она, — поправил Мальцев. — И не работала. Елизавета Сергеевна — наш второй бухгалтер, но нашли её рядом с колбой. Утром. Остывшую. Медики определили время смерти: три часа ночи, плюс-минус час… Вот это, я считаю, необычно. Допустим, засиделась в бухгалтерии, цифры в отчёте не сходились или другая причина. Ну до семи засиделась, ну до девяти, не до трёх же часов ночи, а? И почему потом не домой пошла, а в мастерскую? Специально взяла ключ, отключила сигнализацию и…

Мальцев замолчал, снял очки, начал протирать линзы кусочком замши.

— И что? — не выдержала Света.

— Не знаю. Сам голову сломал, пытаясь понять, что она делала там одна до трёх ночи. Или до двух… Всё осталось на местах, всё в порядке, никаких других следов, кроме Лизиных. Никого постороннего. Загадка, в общем.

— А до того не замечали за ней… ну… лёгкой неадекватности?

Спросить прямо: «Не убывал ли случайно в бухгалтерии уровень земли в цветочных горшках?» — Света не решилась.

— Я не замечал.

— А другие?

— Слухов и сплетен не было.

А значит, ничего не было, потому что в маленьком коллективе любые странности не скрыть.

— А второй случай? — поинтересовалась Света. — Тоже естественная смерть?

— Как сказать, — развёл руками Мальцев. — Если человек падает с большой высоты, то он, вполне естественно, разбивается насмерть.

— Несчастный случай?

— Официальная версия: грубое пренебрежение правилами техники безопасности. Но я не верю: столько лет не пренебрегал, а тут вдруг пренебрёг. Не верю. — Снова пауза. — Вот он, Серёжа Бойко, работал с «монструзом» непосредственно. Он у нас числится… числился слесарем, а на деле — на все руки мастер, на всех работах хорош. Серёжа подгонял обруч к новой колбе, чтобы сидел плотно, без зазора.

Мальцев продолжил рассказывать: слесарь Бойко, в отличие от женщины-бухгалтера, погиб вдали и от колбы, и даже от мастерской. Выполнял плановые ежегодные работы на звёздном куполе Планетария. Оттуда, сверху, из точки, соответствующей небесному зениту, и свалился. Причём зачем-то расстегнул страховочный пояс, до того по всем правилам надетый и застёгнутый.

Света, увлечённо слушавшая, совсем позабыла об остывающей чашечке «экспрессо». Потом вспомнила, потянулась к ней.

— Извините, можно взглянуть на ваше кольцо? — неожиданно спросил Мальцев.

— Оно туго сидит на пальце, я не смогу…

— Не надо снимать. Я только взгляну.

Как выяснилось, с лупой реставратор не расставался даже в обеденный перерыв. Осмотр не затянулся — Мальцев выпустил пальцы Светы, убрал лупу. Выглядел он озадаченным.

— Откуда оно у вас?

— Подарок. Достаточно случайный подарок… — Света задумчиво посмотрела на змейку, сразу припомнив и психа, и старого в чёрных очках, мрачного и молчаливого. А в следующий миг сообразила: — Вы что-то знаете про кольцо? Видели похожее?

— Не видел… Но узор из чешуек очень любопытный. И вот его или очень похожий я видел — на серебряном обруче, что скрепляет вашу колбу.

— Но… — Света растерялась. — Там ведь нет узоров. Я совсем недавно…

— Есть, есть, — покивал Мальцев. Глаза его стали холодными. Или это толстые линзы сделали их холодными? — С внутренней стороны. Был и с наружной, но стёрся. Обычное дело — в старину, чтобы серебро блестело, его регулярно надраивали толчёным мелом. Гравировка неглубокая и сошла за десятилетия… Кто вам подарил кольцо?

— Почти незнакомый человек… Да что я говорю — вообще незнакомый, даже имени не знаю. Смутная история, я сама в ней до конца не разобралась…

Света замолчала, не зная, стоит ли рассказывать собеседнику о необычной встрече, и вдруг почувствовала, что их до сих пор доверительная беседа поломалась: реставратор не поверил словам о случайном подарке, полученном от случайно встреченного человека. Говорить Мальцев стал суше, на вопросы продолжал отвечать, но как-то неохотно, словно выполняя обещание, выполнять которое не хочется. И демонстративно взглянул на часы.

— А когда у вас начались происшествия? — поторопилась спросить Света. — Сразу после поступления экспоната?

— Нет, поначалу всё было нормально. А вот когда из Дружной Горки доставили колбу и мы перенесли в неё «монструза», всё и началось. Через два дня — Елизавета Сергеевна. Ещё через три — Серёжа.

Света ненадолго задумалась. Времени остаётся всё меньше, надо спросить о важном, о главном. Новая колба… В прежней «монструз» просуществовал сотни лет и ничего подозрительного рядом с ним не случалось, а едва перебрался в новую — вокруг стали гибнуть люди. Всё дело в стеклянной ёмкости? Или в чём-то другом?

— Раствор в новую колбу вы залили прежний?

— Нет. Раньше там была смесь на основе спирта, со множеством добавок, рецептуры мы не знали. Заменили формалином, его консервирующие свойства в любом случае не хуже.

Мальцев вновь взглянул на часы, произнёс:

— Извините, вынужден откланяться.

— Подождите, последний вопрос… Когда вы перекладывали… пересаживали уродца… вы вблизи не заметили: это действительно существо или имитация, подделка, слепленная из разнородных частей?

— Я не биолог. И даже не таксидермист. Следов иглы и ниток не видел, но и не искал.

Он вложил купюру в меню, встал. Сказал, чтобы Света звонила, если возникнут новые вопросы, но фраза прозвучала фальшиво.

Света распрощалась, слегка растерянная. Ей казалось: что-то важное упущено, не задан ключевой вопрос, но какой именно, сообразить не получалось.

Позже, шагая к метро, она призадумалась: а почему реставратор не заинтересовался, что послужило причиной их встречи? Ни единого вопроса не задал. Что-то старик недоговаривал, о чём-то умалчивал, но не ей его винить, сама занималась тем же — умалчивала.

Или…

Или Мальцев опасался того же, что и Света, — прослыть умалишённым?

* * *

Машина сломалась без каких-либо предварительных симптомов, без стуков, скрипов и прочих посторонних звуков, без перебоев в работе двигателя. Просто ехала, и вдруг двигатель прекратил работать. Колонки смолкли, перестав радовать Торнадо очередным шедевром русского шансона, на приборном щитке погасли все индикаторы, а стрелки упали на ноль.

В наступившей тишине «Опель» некоторое время продолжал катить по инерции, постепенно замедляясь, Торнадо притёрся к обочине и остановился. Тормоза, как выяснилось, пока работали.

Без особой надежды он покрутил туда-сюда ключ в замке зажигания. Бесполезно: стартёр никак себя не проявил и приборный щиток остался мёртвым.

Вот ведь незадача…

Торнадо всегда, вернее, с тех пор, как наворовал достаточно, чтобы не интересоваться детищами отечественного автопрома, покупал «немцев», уверенный, что их владельцам подобные заморочки не грозят. Ошибался…

И ведь почти добрался — до белого здания с приметной красной крышей, покрытой новеньким ондулином, ехать примерно милю, максимум — полторы. Это по дороге, а по прямой, через поле, — меньше мили.

Под красной ондулиновой крышей находилась конюшня, принадлежащая Славику Чернецову, когда-то, в далёкие школьные годы, близкому другу Торнадо, а сейчас просто хорошему знакомому — очень уж разошлись их жизненные пути. Славик, по мнению бывшего друга, был человеком не от мира сего, и это, если выражаться максимально политкорректно. А если грубо, но правдиво — был дураком. В день своего тридцатилетия он, видите ли, решил, что не хочет заниматься унаследованным от отца бизнесом. Душа не лежит. Жаль, видите ли, проводить в офисе лучшие годы жизни, и следует его продать. Бизнес ему достался не олигархического размаха, но отлаженный, доходный, и Славик выручил за него неплохие деньги. И городскую квартиру продал, весьма и весьма приличную квартиру, по мнению Торнадо, который знал толк в элитной недвижимости. Взамен Чернецов купил разорившуюся ферму в Гатчинском районе, к которой прилагался приличный надел земли, а ещё больший арендовал. Пытаться что-либо вырастить на скудных здешних глинозёмах Славик не планировал: построил конюшню, кузницу, полностью переделал фермерский дом, так, что теперь тот напоминал средневековый рыцарский замок в миниатюре, и превратил бывшую ферму в центр притяжения для ролевиков, реконструкторов, толкиенистов и прочей чокнутой публики. То у них тут рыцарский турнир, то фэнтези-ролёвка, то ещё хрень какая-нибудь…

Птицы, как известно, сбиваются в стаи, рыбы — в косяки, и дураки, как не раз замечал Торнадо, тоже тянутся друг к другу. Природу не обманешь.

Чем закончится эпопея Славика, Торнадо не сомневался: через пару лет дурак Чернецов окончательно промотает отцовские денежки и останется с голой задницей. А его чокнутые приятели найдут себе другую Мекку.

Но дурак он или нет, а в мечах разбирается, если чего-то о них не знает, то и никто не знает. Причём не просто теоретик, нахватавшийся вершков в Интернете: сам за милую душу скуёт хоть рыцарский двуручник, хоть римский гладиус.

Торнадо надеялся, что и с его трофеем Славик разберётся. И вот как всё обернулось — застрял на тянувшейся в полях дороге, не доехав самую малость.

Причём с самого начала дело не заладилось: навигатор указал Торнадо неправильный поворот, и в результате он забрался в какую-то совсем уж дикую глушь, на грунтовку, тонущую в весенних лужах. Пришлось созваниваться с Чернецовым, причём связь была паршивая, самая граница зоны приёма, слышно через два слова на третье, и Торнадо с огромным трудом расслышал, как подъехать к владениям Славика с другой стороны.

Поехал, да не доехал…

Он нехотя выбрался из салона и поднял капот. Заглянул без малейшей надежды найти неполадку и тем более её исправить, поскольку автомеханик из него был, как часовой мастер из блондинки. Для порядка: если сломалась машина, надлежит заглянуть под капот.

Двигатель был на месте. И это всё, что сумел диагностировать Торнадо.

Что теперь? Прогуляться остаток пути пешком?

Идея не вдохновляла… Место пустынное, бросать машину без пригляда — не вариант. Футляр с мечом опять же… Тащиться с ним через поля Торнадо не хотел, а оставить в салоне рискованно.

Вызвать эвакуатор? Тогда поездка и разговор отложатся на неопределённый срок, а он уже настроился разрешить сегодня все непонятки.

Торнадо достал телефон, повторил последний вызов — вдруг Чернецов отбуксирует его в свои волшебные владения? — но не сложилось. Дозвониться удалось, а поговорить — нет. Сквозь шумы прорывались даже не отдельные слова — обрывки, ошмётки. Отчаявшись растолковать суть проблемы, Торнадо дал отбой и послал луч ненависти и поноса сотовому оператору, экономящему на ретрансляторах в сельской местности. У Славика-то с этим всё в порядке: когда Торнадо звонил ему из города, слышимость оказалась отличной.

Придётся выбираться своими силами. Найти кого-нибудь, кто за малую мзду или просто из водительской солидарности отбуксирует машину на пару миль.

Легко сказать. Асфальт на дороге лежал хоть и плохонький, изобилующий выбоинами и трещинами, но на интенсивности движения это никак не сказывалось: что на болотистой грунтовке, что здесь «Опель» красовался в гордом одиночестве. Торнадо бросил взгляд вперёд: ни легковушки, ни грузовика, ни трактора. Посмотрел назад — там дорога переваливала через невысокий холм и открывалась взгляду на протяжении полутора сотен ярдов, не более. Тоже пусто.

Маразм какой-то. Зачем прокладывать дороги, если по ним никто не ездит?

Торнадо не удивлялся бы пустынности и полному отсутствию транспорта, если бы мог увидеть, что происходит в трёх милях к западу, где ставшая для него ловушкой дорога выходила на Киевское шоссе.

Там, прямо посередине проезжей части, совсем недавно был установлен знак, известный в народе как «кирпич», а в ПДД — как «Въезд запрещён». Под знаком — жёлтая табличка с надписью «Объезд» и указующей стрелочкой.

А чтобы иные водители, склонные правила игнорировать, знак не объехали, неподалёку маячил наряд дорожной полиции: двое патрульных и мотоцикл.

Полицейские, оба невысокие и коротконогие, откровенно скучали, поскольку поводов помахать полосатыми палочками не находилось: готовые к повороту водители, едва узрев наряд, мгновенно преисполнялись почтения к правилам и законопослушно отправлялись в объезд.

Точно такая же картина — знак, табличка, мотоцикл и двое патрульных — наблюдалась к северо-востоку от Торнадо, где тянувшаяся среди полей дорога пересекалась с трассой Тосно — Гатчина.

* * *

Свернувшаяся серебряная змейка лежала в чёрной чашечке весов и делала вид, что она — самое обычное кольцо и в мыслях не имеет произвольно покидать руку хозяйки, а затем загадочным образом возвращаться. С пальца змейка снялась совершенно свободно.

Оценщик нажимал на клавиши калькулятора, бормотал под нос что-то неразборчивое, потом выдал вердикт:

— Пробы нет, но серебро настоящее. Кустарная работа, не фабричная.

— Оно старинное?

— Девушка, не смешите. — Оценщик издал каркающий звук, видимо, означающий гомерический хохот. — Если его сделали раньше, чем месяц назад, я съем свою шляпу. На ваших глазах, без гарнира и специй. Короче, двести восемьдесят, исключительно за вес. Сдавать будете?

Змейка блеснула красным глазом. Аляповатая. Небрежная. И какая-то злая.

Змейка психа.

— Вы сказали триста?

Старик ещё раз глянул на свои записи, прищурился и мотнул головой:

— Пройдите в кассу.

Три сотни на дороге не валяются, особенно теперь, когда бумажник остался у полицейских. Занимать, конечно, придётся, но не сразу.

Оставшаяся у оценщика змейка вновь сверкнула глазками.

«Прощай, зверушка, видеть тебя не могу».

Выйдя из «Жемчуга», Света пошла к себе. Весёлая, довольная и всё для себя решившая: жизнь налаживается. Официальный выходной следует использовать так, чтобы не было мучительно стыдно за утреннюю встречу с полицией. За Кирюшей надо отправляться лишь через два с лишним часа, и она проведёт их дома. Отдохнёт, перекрасит ногти — давно собиралась. А завтра… завтра они с Кирюшей отправятся в музей. Он давно просил показать ему…

Но едва Света свернула к своему подъезду, как её хорошее настроение слегка испортилось под гнётом странного ощущения приближающихся неприятностей…

«Снова полиция?»

Нет, не полиция — хуже.

На лавочке у подъезда сидел человек: зелёная майка, камуфляжная форма без знаков различия, камуфляжное кепи, чёрные берцы… У ног — небольшой походный рюкзак.

— Привет, — проронил он буднично, словно расстались они вчера.

Света промолчала. Не знала, что сказать.

— Я думал, ты вернёшься позже… Отпросилась с работы?

Она, наконец, собралась с мыслями и произнесла:

— Я не надеялась, что когда-нибудь тебя увижу… Нет, не так: я надеялась, что не увижу никогда. Зачем ты пришёл?

— Сам не ждал, но так получилось, — улыбнулся Виктор, её бывший муж и отец Кирюши.

Она на улыбку не ответила, сказала, словно отрезала:

— Уходи.

— Я хочу видеть сына.

— Зачем? Четыре года разлуки тебе сон и аппетит не испортили. Уходи.

— Годы идут, люди меняются. Можешь не верить, можешь смеяться, но вот здесь, — Виктор положил ладонь на левый нагрудный карман камуфляжной куртки, — проснулись отцовские чувства.

Она ощутила сомнение: может быть, не врёт? Может быть, и впрямь стал похож на нормального человека? Но вновь ответила отказом, хоть и без прежней резкости:

— У Кирюши отец — герой. Спецназовец, не вернувшийся с Кавказа. Давай не будем воскрешать мертвецов, ничего хорошего из этого не получится.

— А если расскажем про долгий плен? Или, допустим, что я лежал в госпитале, не помня себя. Память отшибло.

— Вот именно, отшибло. — Она зло усмехнулась: — Задуришь мальчику голову, опять исчезнешь на годы, и где мне тебя второй раз хоронить?

— Ситуация… А отцовские чувства бурлят, кипят и рвутся наружу… — Виктор вновь коснулся камуфляжного кармана. — Он ведь сейчас в садике? Давай хотя бы поднимемся к тебе. Хочу посмотреть, как живёт мой сын. Комната, игрушки… Фотографии… Потом уйду.

Позже Света не могла взять в толк: зачем, зачем купилась на его предложение? Отцовские чувства, видите ли, взбурлили… Побурлят и успокоятся, не маленький, справится. Но в тот момент предложенный вариант почему-то показался меньшим из зол. Если сразу отправить расчувствовавшегося папашку восвояси, он обязательно вернётся, но выберет момент, когда Кирюша будет рядом.

Она согласилась, твёрдо решив: когда придёт время отправляться в садик, Виктор покинет квартиру вместе с ней.

И не вернётся.

* * *

Вдали, за холмиком, послышался звук двигателя, причём явно не автомобильного. Торнадо всё равно обрадовался: пусть хоть трактор, пусть хоть сенокосилка или комбайн, лишь бы дотащил до фермы-замка. Однако для тракторного дизеля звук казался слишком высоким… На вершину холма выскочил мотоцикл. Торнадо сплюнул в расстройстве: ну что за невезение, встретился единственный транспорт в этих богом забытых местах, и тот для буксировки непригоден.

Тем не менее он призывно замахал рукой. Сельские жители зачастую сами чинят свои драндулетки, вдруг присоветуют что толковое, заглянув под капот «Опеля». Может, достаточно воткнуть проволочку-жучок вместо сгоревшего предохранителя, и всё заработает. Или карбюратор почистить… Загадочное слово «карбюратор» Торнадо знал с детства, но понятия не имел, в каком месте под капотом прячется это удивительное устройство.

Мотоцикл подъехал ближе, и Торнадо понял, что ошибся: к нему приближался отнюдь не сельский сам себе механик на какой-нибудь древней «Яве». Нет. С холма съехал вполне цивильный мотоцикл, и двое его седоков ничем не напоминали сельчан: кожаные косухи, кожаные жилетки, высокие шнурованные ботинки, платки-банданы вместо шлемов. Типичные городские байкеры… Что, впрочем, не исключало их компетентности в ремонте двигателей внутреннего сгорания.

Мотоцикл объехал «Опель», почти не сбавляя хода, и резко затормозил. Визг тормозов, двухколёсная машина заложила полувираж и остановилась.

— Что, чел, проблемы? — спросил байкер, сидевший на пассажирском месте.

Тон вопроса был неуместно весёлый, словно обладатель кожаных шмоток и красной банданы находил ситуацию до ужаса забавной.

— Проблемы, — подтвердил Торнадо. — Вы понимаете в ремонте?

— Мы понимаем! Мы всё понимаем, х-хе… — Байкер ухмыльнулся, продемонстрировав кривые зубы, давненько не чищенные.

И тут же его напарник ударил по газам. Двигатель взвыл, мотоцикл рванулся с места, обдав «Опель» и его владельца струёй выхлопных газов.

— Козлы, — констатировал Торнадо. — Придурки тупорылые.

Простояв у машины с поднятым капотом ещё полчаса, он отчаялся дождаться помощи и решил, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Не стоило терять время на бесплодное ожидание, мог бы уже добраться до Чернецова и вернуться обратно, на колёсах и с буксировочным тросом.

Торнадо опустил капот, достал из салона футляр, запер машину. При здешней пустынности и безлюдности можно надеяться, что местные маргиналы за недолгий срок до неё не доберутся…

Напрямик, через поле, не пошёл, решив, что лучше дать крюк по дороге, чем завязнуть в раскисшей весенней грязи. Дорога тянулась под уклон, шагалось легко. Торнадо быстро добрался до снегозащитной посадки, до ровного двойного ряда берёз, пересекавшего поле и под прямым углом примыкавшего к дороге. Здесь, по словам объяснявшего дорогу Славика, надо было повернуть.

Между берёзами тянулась бетонка, совсем узенькая, двум машинам, чтобы разъехаться, пришлось бы съезжать на обочины, чуть ли не вплотную прижимаясь к деревьям.

Торнадо бросил последний взгляд на дорогу — всё так же пусто — и шагнул под сень берёз.

Деревья стояли без листвы, но корни уже гнали соки по стволам и веткам, почки набухали, лопались, и издалека казалось, что кроны окутаны легчайшей зелёной дымкой… Человека с иным складом характера эта дымка могла навести на поэтические мысли, но Торнадо был чужд сантиментам, и мысли в его голове крутились далеко не романтические. Он поглядывал на глубокую канаву, тянувшуюся вдоль снегозащитной полосы, и на последний умирающий сугроб на её склоне — снег местами почернел, спрессовался в ледяной монолит, но пока держался. Торнадо думал, что ещё лет десять назад именно в таких местах, безлюдных, но не слишком удалённых от города, находили по весне под растаявшими сугробами криминальные трупы, называемые в народе «подснежниками», и находили в немалых количествах, а сейчас…

Байк и двоих людей рядом с ним он увидел неожиданно. Тот стоял чуть в стороне от бетонки, между берёзами, и Торнадо непременно должен был заметить его издалека — деревья голые, стоят редко, укрытие из них никакое… Должен был, но не заметил, пока не подошёл почти вплотную.

Тот самый байк, и те же байкеры… Чертовщина какая-то. Торнадо прекрасно видел, что они не сворачивали под берёзы, промчались дальше. А если сделали дальний объезд и заехали на бетонку с другой стороны, то почему он не слышал шум двигателя?

В следующее мгновение все эти вопросы стали неактуальными. Потому что один из байкеров поднял огромный чёрный пистолет и прицелился прямо в лоб Торнадо. Дуло пистолета казалось широченным, словно у пушки.

Второй байкер — тот самый, что вступил в беседу у «Опеля», — глумливо сообщил:

— У тебя проблемы, чел. Ба-альшие проблемы.

И стало понятно, чем он забавлялся несколько минут назад — ждал этого момента.

Торнадо оцепенел. Прирос к месту. Но мыслил лихорадочно, пытаясь выработать хоть какой-то план, найти узенькую дорожку к спасению. Он ни на миг не стал тешиться иллюзией, что всё происходящее — шутка, гнусный розыгрыш, что пистолет — игрушка. Если в тебя целятся, всегда считай оружие настоящим и заряженным. И считай, что тебя собрались убить. Всегда. Только так можно выжить, но…

Но план не срастался. Пути к спасению не было. Бежать, перескочив канаву? Пуля догонит. Звать на помощь? Никто не услышит. Вступить в драку? Как? Газовик лежит в поясной кобуре… даже не смешно…

От него сейчас ничего не зависело. Если захотят — убьют. Но оставался крохотный шанс, что захотят иного, и он был согласен на что угодно. Ключи от машины? Забирайте. Бумажник? Не вопрос. Перстень с пальца? С удовольствием.

Но им был нужен не бумажник и не перстень.

— Давай сюда, — произнёс байкер с пистолетом.

Ствол оружия отклонился от прямой линии, соединившей целик, мушку и голову Торнадо, указал на футляр и тотчас же опять уставился прямо в лоб.

— Погодь, Наждак, погодь, — вмешался второй байкер. — А если пустой? У кого потом спрашивать? Открой ящик, чел, покажи, что внутри.

Торнадо понял, что он мертвец, что счёт оставшейся жизни идёт на секунды и, как только красноголовые убедятся, что меч в футляре, тут же прогремит выстрел. А труп скинут в канаву или оставят здесь, под берёзами.

Пальцы, мокрые от пота, скользили по крышке и не могли за неё зацепиться… Или не хотели…

Крышка открылась сама, без участия Торнадо, так, по крайней мере, ему показалось. А лезвие при этом ярко блеснуло, просто засияло, хотя день выдался облачный и блестеть ему вроде как было не с чего.

Байкер без пистолета произнёс что-то: возможно, удовлетворённо констатировал, что всё в порядке и можно выписывать клиенту свинцовую таблетку для прочищения мозгов, — Торнадо его не слышал. Заворожённый сиянием, он коснулся рукояти меча.

И всё повторилось: миллионы голосов заговорили, каждый на свой лад, всё окружающее — берёзы, бетонка, мотоцикл и его отмороженные седоки — всё стало зыбким, нереальным, мерцающим. Всё поплыло. Байкер продолжал говорить, но теперь Торнадо не смог бы понять его при всём желании: слова растягивались, рокочущие звуки тянулись неимоверно долго, словно из плеера, воспроизводящего запись с самой малой скоростью.

И даже выстрела Торнадо не заметил.

Дуло пистолета окуталось сгустком пламени. Вспышка висела в воздухе, никак не желая исчезать, словно пистолет был бутафорским и вместо выстрела из ствола выскочил бумажный цветок, гвоздика огненного цвета.

Ха-ха-ха, в этом месте все смеются…

Потом сквозь пламя медленно, неохотно протиснулась пуля и столь же нестерпимо медленно полетела в Торнадо. Он видел её неторопливое вращение, мог разглядеть на боках оставленные нарезами ствола полоски.

«В меня выстрелили, я сейчас умру», — подумал по инерции Торнадо. И тотчас же сам чуть не расхохотался от нелепости и дикости этой мысли.

Он двумя руками ухватился за рукоять, невзначай положив указательный палец правой на красный камень, и взмахнул мечом, как взмахивает ракеткой теннисист, отбивающий подачу соперника. Славик Чернецов, случись ему оказаться рядом, наверняка бы высмеял такой неуклюжий замах, но ведь сработало! Клинок плашмя ударил пулю, и она полетела куда-то вбок — деформированная, кувыркающаяся.

Если уравнения физики, описывающие кинетическую энергию движущихся тел, хоть чего-то стоили, руки Торнадо должны были почувствовать нехилый удар, но они ничего не почувствовали, будто он отбил невесомый пенопластовый шарик.

Торнадо попранием физических законов ничуть не озаботился, его крайне заинтересовало другое — то, что случилось со стрелком.

Лицо байкера застыло злой и напряжённой маской, левый глаз по-прежнему был плотно зажмурен. Но после взмаха клинка произошли кое-какие изменения: непонятная тонкая линия протянулась наискось через голову и лицо — через бандану, лоб, глаз, скулу… Торнадо ошалело смотрел, как линия ширится, как часть головы и лица начинает медленно скользить вдоль неё, как медленно обнажается срез — удивительно ровный, удивительно чистый, ни капельки крови… Ни дать ни взять анатомическое пособие «череп в разрезе».

Меч никак не мог зацепить байкера, слишком велико расстояние… Значит… значит, клинок значительно длиннее, чем можно увидеть глазами.

Для проверки он взмахнул мечом ещё раз, рассекая воздух рядом с собой, а заодно замершего рядом с погибшим приятелем второго байкера. Точнее, сначала Торнадо не понял, что сделал, успел испугаться — вдруг второй красноголовый полезет в драку, но секунды через три на бетонку начала падать верхняя часть крепыша, и Торнадо успокоился. И пожалел берёзу, которую невидимый клинок располосовал вместе с байкером.

А в следующий миг на него обрушился акустический удар: громовой раскат продолжался и продолжался, никак не желая смолкать, и Торнадо сообразил, что наконец-то донёсся звук выстрела. Но даже боль не помешала Торнадо осознать открывающиеся перспективы.

На хрен Славика Чернецова!

Он и сам разберётся, владельцем ЧЕГО стал. Опытным путем, эмпирическим…

А вот КЕМ он стал, Торнадо уже понял.

— Я первый! Я главный! — орал он, задрав голову к небу. — Я номер один!! Я властелин мира!!

Глава 10

К ЧЕМУ ПРИВОДИТ РАЗДВОЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

— Можно я приму у тебя душ? — неожиданно спросил Виктор.

Комната Кирюши и игрушки уже были изучены, просмотр фотоальбомов подходил к концу, и прозвучал вопрос, который только на первый взгляд казался невинным.

— Ну-ну, — скептически произнесла Света. — Типа, дайте водички попить, а то так есть хочется, что даже ночевать негде?

— Наглая просьба, сам понимаю. — Виктор вздохнул и развёл руками: — Но замотался три последних дня: ни побриться, ни помыться, ни поспать толком…

Выглядел он и в самом деле не блестяще: глаза запавшие, с тёмными кругами, на лице щетина, от одежды попахивает потом. Почему бы не помочь? Хоть бывший, но не чужой ведь. Не совсем чужой.

— Мойся и выметайся, — решила Света. — Бритву не дам.

— Всё своё ношу с собой. — Виктор хлопнул ладонью по рюкзаку. — И бритва есть, и смена бельишка.

— У тебя на всё про всё сорок пять минут, — сказала она, взглянув на часы. — Потом я иду за Кирюшей, а тебе в другую сторону.

— Управлюсь и за пятнадцать. Я ж спецназовец, ты забыла? Героический и мёртвый… Где хоть похоронен-то?

— Сейчас передумаю насчёт душа.

— Понял. Исчезаю…

Он подхватил рюкзачок и скрылся за дверью ванной, а Света призадумалась: интересно, насколько правдива её легенда о герое-спецназовце?

Той версии, которую Виктор изложил при знакомстве — что является сотрудником серьёзной экспедиторской фирмы и занимается вооружённым сопровождением особо ценных грузов по всей стране, — она перестала верить не то на седьмом, не то на восьмом месяце брака, когда муж вернулся из очередной отлучки прихрамывая, с не до конца зажившей пулевой раной мягких тканей бедра. Причём это был уже второй случай, а в первый раз Виктор привёз из командировки резаную рану предплечья. С экспедиторами, конечно, всякое случается, но не столь же регулярно. Она пыталась поговорить начистоту, объясниться, но ничего толком не узнала. Он признался, что сопровождает грузы не по всей стране, а в определённые точки, именуемые в СМИ «горячими», но и только. Риск есть, но за него и платят, причём прилично. А сверх того, дескать, рассказать сейчас ничего не может: столько подписок дал, что как-нибудь потом, лет через двадцать, под настроение.

Она настаивала, даже попыталась устроить скандал (правда, скандалы у неё всегда получались плохо), кричала, что ребёнку нужен живой и здоровый отец, а деньги можно заработать и в другом месте. Просила бросить рисковое дело. Даже умоляла. Он соглашался и обещал при первой возможности покинуть службу, но постоянно находились веские причины ненадолго отложить уход. Потом, похоже, Виктор всё-таки оставил рискованную работу…

Но раньше закончилась их семья.

За дверью ванной зашелестели струйки душа, и мысли Светы приняли другое направление. Она представила, нет, вспомнила обнажённого бывшего, капельки воды, скатывающиеся по гладкой коже, мускулистую грудь, к которой… Она не хотела об этом думать! И всё равно думала. Представляла, как он…

«Нет, нет и нет!»

…прижимает её к себе… крепко…

«Всё закончилось и прошло навсегда!»

Извечный философский вопрос — что первично, материя или сознание, — в очередной бесчисленный раз решался сейчас в двухкомнатной квартире многоэтажного дома, расположенного на проспекте Славы. Сознанию пока удавалось отбиваться от материальных запросов тела, но гормоны усиливали и усиливали натиск.

Света вдруг вспомнила, что в ванной, кажется, нет банного полотенца. Ну да, точно, забрала в стирку, а новое не повесила… Кажется…

Прошла к шкафу, достала сложенное полотенце, затем подумала, что надо бы и самой быстренько принять душ после Виктора, а то нехорошо получается: болталась по моргу, а теперь собралась за сыном… Времени остаётся маловато, но ничего, сегодня в садике корпоративов не намечается, двадцать-тридцать минут погоду не сделают.

Думала она на ходу, торопливо разоблачаясь и натягивая короткий купальный халатик.

— Кого ты обманываешь? — спросила Света у зеркала, вделанного в дверцу шкафа. — Зачем ты обманываешь?

Отражение ответило виноватой улыбкой.

Подойдя к ванной с полотенцем в руках, она коснулась ручки двери и замерла, не решаясь на неё нажать. Ручка изнутри блокировалась защёлкой, и если сейчас не двинется вниз, то она, Света, будет чувствовать себя полной дурой.

Хотелось уйти. Стало противно при мысли, что бывший вот так легко и спокойно…

Ручка легко повернулась.

Дверь открылась, Света шагнула внутрь, и сознание полностью и безоговорочно капитулировало.

Материя всё-таки первична.

Она лежала на кровати и испытывала троякие чувства. Во-первых, презирала себя за слабость. Во-вторых, злилась на Виктора, который её слабостью воспользовался. А в-третьих, ей было безумно хорошо.

— Красивое кольцо, — заметил бывший.

— Твоё, — лениво напомнила Света. — Обручальное.

— Я про другое.

— Про какое? — Она поднесла к лицу руку и удивлённо уставилась на мизинец, который мягко охватывала серебряная змейка.

— Кто подарил?

— Ты его не знаешь.

— Судя по мастерству исполнения — школьник. Хорошо, если класса одиннадцатого… — Бывшему показалось, что он удачно пошутил. — Совращаешь малолетних?

— Дурак.

Змейка вернулась, хоть и была продана. Хотя… А ходила ли она в скупку? Продавала ли кольцо грубоватому старику по цене лома? Было ли это? После всех событий последних дней Света уже ни в чём не была уверена.

А змейке скорее обрадовалась.

Почему-то.

Вновь упала на спину и принялась бездумно наматывать на палец локон.

— Ревнуешь?

— К школьнику?

— Ты не знаешь точно.

— Захочу — узнаю.

— И что сделаешь?

— Голову ему оторву.

— Да, конечно…

Но ей было приятно: ревнующий мужчина рядом. Пусть ненадолго. Пусть бывший. Главное — ревнующий.

Приятно.

— У меня такое чувство… — произнёс Виктор.

Не договорил, приподнялся на локте, потянулся куда-то… Света подумала: «Если скажет, что у него такое чувство, будто этих четырёх лет не было, или предложит начать всё сначала — врежу… Несильно… Подушкой…»

— …что мы уже немного опоздали за Кириллом, — закончил Виктор, дотянувшись до будильника и повернув его к себе.

Света взглянула на циферблат и пулей выскочила из постели.

— Отвернись!

Бывший изумлённо поднял брови:

— Где логика, Светик? Мы только что…

— Отвернись, я сказала!!

Он пожал плечами и отвернулся.

— А теперь марш в ванную, одевайся, — скомандовала Света уже из-за дверцы шкафа. — Выходим через пять… нет, через десять минут.

— Побриться так и не успел, — вздохнул Виктор, медленно проводя пальцами по щетине. — Впрочем, так сейчас модно.

— Будешь как все.

Он хмыкнул, но промолчал.

На улице она резко сказала:

— Мне в ту сторону.

— Я провожу.

Света почувствовала нарастающую злость:

— Кажется, мы договорились?

— Уговор в силе. До ограды садика — и ухожу.

Спорить было некогда. Она собиралась прийти в садик в шесть, максимум в половине седьмого, и… и опять заявится почти к закрытию. Света повернулась и быстро пошла. Виктор догнал, пристроился рядом.

Она шагала молча, говорить ни о чём не хотелось. Свете казалось, что, если ни словом, ни мыслью не вспоминать только что произошедшее, оно станет нереальным, невзаправдашним, как сон с монстром-Пончиком. Виктор, словно чувствуя её настроение, тоже не пытался завязать разговор.

Путь отнял минут десять, не более. У металлической ограды садика Света произнесла:

— Пришли. Мне прямо, тебе — в любую другую сторону.

И добавила не без издёвки:

— Приятно было повидаться.

— Мне тоже, — ответил Виктор, издёвку словно и не почувствовавший.

Для экономии времени она не стала идти в обход, к воротам и главному входу. Прошла на территорию сквозь узенькую боковую калитку и сразу оказалась у дверей группы «Светлячок». На низеньком крылечке обернулась, но фигуры в камуфляжной куртке у ограды не увидела.

Ушёл…

На лестницу, ведущую на второй этаж, Света попала свободно, но наверху дверь детской раздевалки оказалась запертой, пришлось стучать.

Воспитательница Леночка — молоденькая, второй год после педучилища, — уставилась на неё, как на восставшего из могилы мертвеца. На приветствие не ответила, побледнела, широко раскрыла глаза, пыталась что-то произнести, но изо рта вырывались отдельные невнятные звуки.

— Что случилось? Где Кирюша? — спросила Света, заглядывая за плечо воспитательницы — обычно в этот момент сын, услышав её голос, уже бежал к дверям с криками: «Мама, мама!»

Леночка в ответ повела себя более чем странно: развернулась и опрометью бросилась назад, через раздевалку, обратно в игровую. Света поспешила за ней.

В игровой всё оказалось тихо и спокойно, трое припозднившихся детишек за столиком играли в какую-то игру с фишками и кубиком.

Кирюши среди них не было.

Леночка на подопечных не обратила ни малейшего внимания. Подскочила к окну, отодвинула занавеску, всматривалась, почти прижавшись лицом к стеклу.

— Где Кирюша?! — Света почти кричала, дети прервали свой турнир и смотрели на неё с опасливым удивлением.

— Вон… она… вы… он… а вы… — У Леночки прорезался-таки дар речи, но мысль выразить связно она никак не могла, не получалось, и наконец просто показала рукой куда-то на улицу.

Света приникла к стеклу.

От главного входа садика тянулась к воротам подъездная дорога, обсаженная молодыми липами, можно сказать, аллея. Не длинная, едва полсотни ярдов.

По аллее шли к воротам двое, и уже преодолели половину пути. Женщина и мальчик, держащийся за её руку.

Мальчика она узнала сразу: Кирюша! А женщина… Света в оцепенении смотрела на знакомый плащ, на знакомую сумочку, висящую на плече, — точно такая же, но с перерезанным ремешком, лежала сейчас в РОВД вместе с прочими вещдоками, — на туфли…

Оцепенение длилось доли секунды. А в следующие несколько мгновений Света выдала настолько рекордный забег, что имела все шансы оказаться в Книге рекордов Гиннесса. Вылетела на улицу, когда женщина, уводившая Кирюшу, проходила через ворота, вернее, через решётчатую дверь, в ворота врезанную, хотела крикнуть, но передумала и помчалась за сыном молча и стремительно.

«Успею! Успею!»

Что именно она сделает с похитительницей, догнав, Света не думала, не имела времени задуматься, но знала, что сделает. Голыми руками. Очень-очень больно сделает.

Но не получилось.

Потому что не догнала.

Снаружи, вдоль ограды садика, стоял ряд припаркованных машин, задняя дверь ближайшей к воротам распахнулась, женщина легонько подтолкнула туда Кирюшу и стремительно нырнула следом.

«Почему он не кричит? Почему не сопротивляется?» — мелькнула мысль у Светы, она попыталась закричать сама, но прозвучал лишь сдавленный хрип, горло перехватило от стремительного бега.

Едва мальчик с женщиной оказались в салоне, машина резко тронулась с места. Марку и модель Света не смогла разобрать, мешал растущий у ограды кустарник — низенький, подстриженный по линеечке, поняла только, что машина большая, чёрная… и всё.

Она выскочила из ворот, увидела исчезающие за поворотом красные габаритные огни и замерла. Встала, окаменевшая, как статуя. Не могла поверить произошедшему и принять его… Это не с ней. Это не с ними, не с ней и Кирюшей… Кирюша там, наверху, в группе, он просто отлучился в туалет, а у неё случились глюки и немного поехала крыша: почему бы и не носить другому мальчику такую же курточку и такую же шапочку, ведь мамаша его, судя по сумочке и плащу, отоваривается в тех же магазинах, что и Света.

Наверное, включился некий защитный механизм, основанный на инстинкте самосохранения. Мозг торопливо выстраивал утешительную версию, не желая, чтобы его хозяйка рухнула и забилась в истерике, ударяясь головой о холодный асфальт.

Кто-то потряс её за рукав, она не обернулась. Потряс настойчивее — с тем же результатом. Потом перед ней оказался Виктор, и она не удивилась. Он что-то говорил, Света не слышала и не понимала. Он куда-то её повёл, она механически переставляла ноги: да, надо идти, Кирюша заждался, она заберёт его, и они пойдут домой…

Вместо садика они оказались на лавочке, Виктор копался в рюкзаке. Света ничего не замечала, она всё глубже погружалась в спасительную иллюзию: мысленно они уже шли с сыном к дому и болтали обо всём на свете. Кирюша рассказывал о том, как прошёл день, и…

Ранним утром Света отвлечённо размышляла о собственном сумасшествии, а сейчас оказалась в полушаге от него. Даже в четверти шажочка.

На короткое болезненное ощущение в левой руке она не обратила внимания. Боль и Света существовали в разных реальностях, в разных вселенных.

Виктор кинул в урну использованный шприц-тюбик и попал с трёх ярдов. Повернул Свету к себе — словно куклу или манекен — и, вглядываясь в её зрачки, стал дожидаться результата.

— Наркоманы проклятые… всякий стыд потеряли… — прошипела семенящая мимо старушка.

Ей не понять, что иногда наркотики приносят пользу.

Сколько прошло времени, пока она оклемалась, Света не представляла. Наверное, всё-таки минуты… Затягивавший её бред — счастливое возвращение с Кирюшей домой — не исчез бесследно, но воспринимался теперь примерно как воспоминание о сновидении. Голова работала удивительно чётко и ясно, в теле ощущалась необыкновенная лёгкость.

Схожие ощущения Света испытала однажды, когда Наташка притащила откуда-то пузырёк чистого кофеина: они вместе готовились к экзамену по культурологии — предмет был тугой, препод дотошный, с характером, а большая часть подготовки, как положено, пришлась на последнюю ночь. Пили растворимый кофе, каждый час, капая в чашечки из Наташкиного пузырька, и сдобренный кофеином напиток творил чудеса: спать не хотелось абсолютно, материал запоминался легко, после первого прочтения запутанное изложение казалось лёгким и понятным… Наташка посмеивалась, говорила, что именно таким и должен быть настоящий кофе, а продаётся, что в зернах, что в растворимых гранулах, весьма обеднённый вариант: изрядную часть кофеина выпаривают для медицинских надобностей.

В ту ночь глаз они так и не сомкнули, но утром на экзамен пришли свежими и бодрыми и получили две заслуженных пятёрки. Отходняк наступил позже, к обеду: выжатый досуха лимон мог показаться бодрячком в сравнении с двумя начинающими кофеинщицами. Кстати, продолжения не случилось: пузырёк у Наташки был единственный, доставшийся по случаю, а знания, дарованные кофеином, выветрились через неделю.

— Что ты мне вколол?

— Не бойся, наркоманкой не станешь, — усмехнулся бывший. — Там сложная смесь, в основе промедол, но много других добавок. Снимает психический и физический шок в боевых условиях.

— Откуда ты вообще свалился? Почему не ушёл?

Она задавала вопросы, в общем-то, неважные, подсознательно оттягивая момент, когда придётся обратиться к главной проблеме.

— Не ушёл… Соврал, каюсь. Хотел, хотя бы издалека посмотреть на Кирилла. Вот и посмотрел… А потом был ошарашен твоим трюком в стиле Гудини: садишься в машину и уезжаешь, а через секунду мчишься с другой стороны с выпученными глазами… Как тебе удалось?

— Я? В машину?! Не говори ерунды… Просто похожая женщина: рост, плащ, сумочка…

— Волосы, лицо… — в тон закончил Виктор. — А самое главное — пластика движений. Я узнал бы тебя издалека, со спины, в любой одежде. Ты же всегда шагаешь, как выходящая на паркет танцовщица. Там, с Кириллом, шла ты.

— Ты давно колешься своей гадостью?

— Включи голову, Светик: отдала бы воспитательница ребенка слегка похожей на тебя женщине? А он сам бы пошёл?

Она включила голову и поняла, что занимается не тем.

— Хорошо, пусть я раздвоилась, пусть из Австралии приехала сестра-близняшка, разлучённая со мной в младенчестве, пусть в наш мир заявился двойник из параллельной реальности… Не это главное.

Она говорила и одновременно вытаскивала телефон, затем начала набирать номер. А в следующий миг Виктор прикрыл мобильник ладонью:

— Что ты делаешь?

— Угадай с трёх раз! Пропал мой сын! Что обычно делают в таких случаях? Я звоню в полицию. Не мешай.

— Во-первых, наш сын, — уточнил Виктор, не убирая ладонь, — а во-вторых, ты настолько веришь полиции, что готова доверить им жизнь сына?

Света вспомнила туповатого Соломко, обаятельного Кривецкого с отработанной фальшивой улыбой. Ещё зачем-то вспомнила — лучше бы не вспоминала — школу, полную детей и захваченную террористами… Для скольких первоклассников тот первый День знаний навсегда остался последним?

— Доверяю или не доверяю — других вариантов нет. Частных детективов мне нанимать не на что…

— Серьёзно? Так вот прямо и не на что?

Она не уловила суть его иронии и посчитала её неуместной.

— Не на что. Так что не мешай, если не можешь ничего предложить.

— Могу. И предлагаю: не спеши впутывать полицию. Номер ни ты, ни я не видели, чёрных «Фордов» в городе пруд пруди, и машину сменить недолго, так что ни «Невод», ни «Перехват» ничего не дадут. А маховик поиска закрутится лишь завтра, причём тебя начнут задерживать на каждом углу, получив ориентировки с приметами похитительницы. Будешь кочевать из «обезьянника» в «обезьянник» — часа по два-три в каждом до выяснения… Кроме того…

— Это всё, что ты можешь предложить? — нетерпеливо перебила Света. — Что не стоит делать, я поняла. Делать-то что?

— Отложить вариант с полицией. Дождаться звонка от похитителей. Позвонят быстро, вмешательство полиции им тоже не нужно… Узнать, что хотят. Ну а далее по обстановке… Если нужны только деньги — вопрос решаемый.

— Деньги… — Света вздрогнула. — Откуда у меня деньги? Может, они ошиблись ребёнком и звонят сейчас какому-нибудь бизнесмену?

— Узнаем.

— Да какие у меня деньги? Разве что квартиру срочно продать… Хорошо. Ждём. Полчаса, больше я не выдержу.

— Может, попробуем поставить сюда твою симку? — предложил Виктор, доставая современный смартфон. — На этот агрегат я установил дополнительные программы: все разговоры записываются, и локализация соты с выводом на карту, и ещё кое-что…

Предложение было более чем заманчивым, запись разговора в такой ситуации — вещь бесценная, особенно если всё-таки придётся обратиться к правоохранителям. Где-то она слышала или читала, что однажды именно звуковой фон разговора с похитителями позволил вычислить их логово — поезд прогрохотал невдалеке или что-то вроде того…

Но старенькую симку из её старого телефона под смартфон надо подгонять…

— Не будем, — отвергла план Света. — Обрезать на коленке рискованно, дрогнет рука — и всё.

— Что бы они ни потребовали, не соглашайся сразу и не отказывайся, — сказал Виктор. — Проси время на размышление, хотя бы час.

Они сидели на лавочке, прижавшись тесно, как влюблённая парочка, поскольку пришлось поделить на двоих наушники гарнитуры. Громкая связь не годилась, ни к чему случайным прохожим слушать такие разговоры.

Вызов последовал почти сразу. Наверное, это был лучший из возможных вариантов. Затянись ожидание, Света накрутила бы себя, вспомнила бы все страшилки о похищенных детях-донорах, чьи родители так и не дождались звонка…

Она помедлила с ответом секунду-другую, вглядываясь в экран. Тот проинформировал, что пообщаться желает «неизвестный номер». Стоило ожидать…

— Ваш сын у нас. Он цел и невредим, — не здороваясь, произнёс неизвестный абонент.

До чего всё-таки удачно вмешался Виктор со своим шприцем… Не будь в крови у Светы коктейля «Бодрость», она наверняка сейчас кричала бы в микрофон, сама не очень понимая, что кричит, выплёскивая всю ненависть к мразям, охотящимся на малолетних детей. Но коктейль делал своё дело, и голос прозвучал спокойно и холодно:

— Чего вы хотите?

Ненависть, впрочем, никуда не подевалась.

— Во-первых, не вздумайте обращаться в полицию.

— Что ещё?

— Во-вторых, приготовьтесь расстаться с некоторой суммой денег. Совсем небольшой по сравнению с жизнью и здоровьем вашего сына.

— Насколько небольшой?

Похититель назвал сумму. Виктор немедленно поднёс к губам Светы палец, словно желая пресечь возмущённый возглас. Жест был лишним — производители «Бодрости» знали своё дело туго.

— Мне надо подумать до завтра. Сумма немаленькая, так сразу её…

— Нет, — прервал похититель. — Думать придётся быстрее. Я позвоню через тридцать минут.

— Через два часа. Или я звоню в полицию, и договариваться вы будете с ней.

Импровизируя, она вглядывалась в лицо Виктора. Тот оставался спокоен, даже легонько кивнул.

Похититель помолчал и выдвинул новый вариант:

— Я позвоню ровно через час. Это крайний срок.

— Согласна… Но я хочу услышать сына. Немедленно.

— Через час услышите. А если сделаете глупость — услышите, как он кричит от боли.

Всё на свете имеет свой предел, в том числе и успокаивающее действие препаратов, вводимых внутривенно. Света хотела выкрикнуть в микрофон, кем считает похитителя и что с ним случится, если хоть волос… Хотела, но похититель ждать её ответной реплики не стал, отключился.

— Молодец, — похвалил Виктор. — Даже не ждал, что поговоришь так спокойно и твёрдо.

— Сама не ждала, — откликнулась Света. И тут же возмутилась: — Триста тысяч?! Эти маньяки вообще соображают, чьих детей воруют?! Я что, в садик за Кирюшей на «Роллс-Ройсе» приезжала, вся в мехах и бриллиантах?! Они вообще представляют, какая у меня зарплата?

— Подожди. — Виктор поднял ладонь в останавливающем жесте. — Ты давно заглядывала на свой банковский счет?

— Недели две назад… Или дней десять…

— Ну так загляни. — Он достал из кармана куртки и протянул Свете планшет. — Или туда можно заходить только с твоего компа?

— Можно с любого, если знаешь логин и пароль.

— Вот и зайди.

Она немного удивилась его настойчивости, но зашла в личный кабинет банка. Когда вводила пароль, Виктор тактично отвернулся и потому не увидел, как сильно округлились её глаза при виде сообщения о новом поступлении: триста семнадцать тысяч. Зачислены вчера.

— Долго шли, больше недели, — прокомментировал Виктор, задумчиво разглядывая разинувшую рот бывшую. — Но какие благородные Робин Гуды: всё подчистую не забирают, оставляют на бедность долю малую. Джентльмены-бандиты.

— Это твой перевод? Каким образом о нём узнали?

Виктор ответил на вопросы в обратной последовательности:

— Стукачок у них сидит в банке, в твоём или в банке-резиденте. И это хорошая зацепка, но на будущее, когда Кирилл окажется в безопасности. А перевод — мой.

— Тебя усыновил олигарх? Или банк ограбил?

— Не совсем… Так складывались дела, что не знал, вернусь или нет. Вернее, почти был уверен, что нет. Ну и… решил обеспечить сына напоследок… Но ты и вправду не знала о деньгах? Когда мы сегодня…

— А пощёчину хочешь?

— Умолкаю. Я позвоню пока?

— Звони… А кому?

— За этот час надо многое сделать… Для начала обзавестись транспортом. Я сейчас без колёс, угодил с корабля на бал.

— И что? Прокат не успеем оформить…

— Но слава богу, есть друзья-а-а, — пропел Виктор, имитируя козлетон Боярского. — А у друзей есть та-а-чки…

Он отошёл в сторону, набрал номер, несколько минут разговаривал с кем-то. Света не вслушивалась: она вновь задумалась над проблемой раздвоения собственной личности.

Если отбросить всю мутную метафизику, вариант возможен один: женщина с незаурядными актёрскими данными, тщательно загримированная под Свету. И всё равно не сходится. Сколько надо времени для подготовки такого дублёра? Уж всяко больше суток, миновавших после поступления денег на её счёт. Значит, у загадки есть другой ответ…

Больше ничего придумать она не успела — вернулся Виктор:

— Пошли.

— Куда?

— Машину пригонят через двадцать минут на угол Будапештской. Звонок примем на ходу, тогда локализация у них не прокатит.

Они пошагали дворами к Будапештской. Виктор инструктировал:

— Скажешь, что готова заплатить. Но не наличкой, а банковским переводом в их присутствии. С планшета. И чтобы Кирилл был здесь же, рядом, никакого возвращения потом. Они, скорее всего, потребуют, чтобы ты пришла одна. Отказывайся, как бы и чем бы ни грозили. С сопровождающим — и точка. Это граничные условия, в остальном можно импровизировать.

— Может, ты поговоришь?

— Ты справишься. После первого разговора не сомневаюсь — справишься.

— Ты действительно готов расстаться с деньгами?

— Это уже не мои деньги. Я готов к другому: убить их всех. И убью.

Сказано это было просто, буднично, без малейшего пафоса.

Так, что Света сразу поверила.

Глава 11

ТАК УМИРАЮТ ВО МРАКЕ

Стемнело в тот день раньше обычного. Серые облака, затянувшие небо, сменились низко ползущими тучами, свинцово-тёмными. Воздух полнился электричеством, назревала гроза, первая в этом году.

Владислав Чернецов вышел из своего дома, напоминавшего рыцарский замок в миниатюре, посмотрел на подъездную дорогу — не виднеется ли вдали свет фар? — но не увидел даже дальнего отблеска. Вместо этого темноту прошила первая, пока беззвучная, вспышка зарницы.

Ну и зачем настаивал Колька Торнадо на срочной встрече, обещая, что привезёт кое-что интересное? Зачем выспрашивал дорогу? И сам не приехал, и телефон не отвечает…

Сверкнуло ещё раз, снова беззвучно. А чуть позже ударила уже настоящая молния, с грозовым раскатом — Чернецов прекрасно видел ветвистый разряд, протянувшийся между землёй и небом.

«Похоже, прямо в Чёртов Курган угодила…»

Название «Чёртов Курган» придумал он сам, многие безымянные местечки в окрестностях получили от него подобные романтичные названия. На самом деле, конечно, никакой там высился не курган… Встречаются изредка на здешних полях, и без того урожайностью не блещущих, вовсе бесплодные участки. Хоть овёс сей, хоть картофель сажай, или вовсе ничего не вырастет, или совсем мало, меньше, чем сажали. Крестьяне издавна такие места знали и не распахивали, не тратили впустую семенной материал. В результате иногда получались лесные острова, окружённые со всех сторон полем, да и лес там вырастал плохонький, ольха и густой кустарник, ни грибов, ни ягод лесных, ни дров толковых…

Другие бесплодные пустоши, в том числе и ту, где ныне высился Чёртов Курган, использовали для иной надобности: для складирования вывезенных с окрестных полей больших и малых камней, камешков и каменюг. Такая уж земля в бывшей Петербургской губернии, а ныне Ленинградской области: вроде бы очищенные к осени от каменных обломков угодья следующей весной снова ими густо покрыты. Учёные люди объясняют эту особенность температурными деформациями почвы с флотацией инородных элементов ледникового происхождения, а крестьяне в старину придерживались простой и житейски убедительной версии: камнями по зиме поля засевает сам чёрт.

В миле от дома Чернецова издавна находился невысокий, но обширный холм, сложенный из камней самого разного размера, до многотонных валунов включительно. Со временем ветер нанёс туда земли, и густо разросся дикий малинник. Местечко живописное, но никчёмное, даже за ягодами никто на холм не ходил — недолго ногу сломать, не заметив в зарослях щель между камнями, да и малина никудышная, мелкая и сплошь червивая.

Именно туда, в Чёртов Курган, и ударила молния. Вскоре упали первые капли дождя, крупные, тяжёлые… Чернецов взглянул ещё раз на дорогу, пожал плечами и вернулся в дом. Не приехал, значит, не такая уж срочная надобность.

Гроза набирала обороты, громовые раскаты следовали один за другим, молнии сверкали всё чаще.

Если бы Владислав Чернецов остался на улице, мог бы удивиться странному факту: небывало ранняя весенняя гроза была к тому же на изумление локальной, и эпицентр её находился над Чёртовым Курганом. Молнии, все без исключения, били именно туда…

Но Владислав лишь послушал доносящиеся раскаты грома и пошёл за компьютер.

И ничему не удивился.

* * *

— Мрачное местечко… — Света поёжилась. — Если нас тут подстрелят и закопают, никто никогда не найдёт.

Место и впрямь навевало нехорошие мысли. Повинуясь указаниям похитителей, они проехали в соседний Московский район, граница которого проходила по железнодорожной линии, и оказались на самой окраине города. Дальше была КАД, а за ней начинались пригородные поля. Свернули в какой-то глухой проезд, заасфальтированный в прошлом веке и с тех пор не ремонтировавшийся. Долго ехали по нему: мимо глухой стены гаражного кооператива, а потом — мимо высокой бетонной ограды с колючей проволокой на гребне. Виктор объяснил, что за нею находится отстойник поездов метро.

Проезд закончился тупиком, упёрся в преизрядную гору мусора, надо полагать, здесь имела место несанкционированная свалка… Последовал новый звонок, новые указания, пришлось оставить машину и пробираться пустырём, обойдя мусорный Монблан.

Пустырь порос прошлогодним бурьяном и был завален всевозможной дрянью… Даже сейчас, холодным весенним вечером, окружающие ароматы вполне соответствовали мерзкому пейзажу. А уж как тут благоухает жарким летом, даже представлять не хотелось.

Виктор мысль о том, что их здесь застрелят и закопают, отверг:

— До оплаты никто стрелять не будет, но нас неспроста гонят по этим буеракам. Гарантирую, что с другой стороны к месту встречи ведёт вполне цивильная дорога, по ней они приедут и уедут. А нас специально загнали на пустошь, для проверки. Не идёт ли кто ещё с нами… Грамотно работают.

— Откуда ты знаешь такие тонкости?

— Ну-у… люблю читать детективы.

Она не поверила, никогда не замечала за Виктором страсти к чтению. Но к лучшему, что знает…

— Думаешь, они действительно привезут Кирюшу?

— Пятьдесят на пятьдесят. Если собираются сыграть честно — привезут.

— У тебя есть оружие? — спросила Света напрямую. И уточнила: — С собой — есть?

— Да.

— Ты… ты собираешься… в них стрелять?

Слово «убивать» она не смогла выговорить — застряло на языке.

— Собираюсь, — мрачно подтвердил Виктор. — Когда начнётся, падай на землю и не вставай. Долгих перестрелок не будет, гарантирую.

Света резко остановилась. Виктор повернулся, удивлённо посмотрел на неё.

— Что случилось?

— Давай договоримся: если Кирюша там, ты не сделаешь ни одного выстрела, вообще не достанешь пистолет или что у тебя там. Я переведу деньги, заберу сына, и мы поедем домой. А потом делай, что хочешь, играй в Рембо и Терминатора, но без нас. Если ты не согласен — дальше я иду одна.

— Согласен, — медленно произнёс бывший. — Но с одной оговоркой: если они после обмена вдруг решат, что три трупа лучше троих живых свидетелей, тогда…

— Тогда стреляй. А если Кирюши там не будет, как мы узнаем… ну, если ты их всех…

Она вновь не смогла выговорить то же слово.

— Тогда не всех. С главным потолкую по душам. Ты отойдёшь подальше — зрелище неэстетичное.

— Нет, — жёстко ответила Света.

— Пойми, без этого…

Она прервала:

— Нет, я останусь. И буду смотреть.

Виктор удивлённо присвистнул и ничего не сказал.

Гнусный пустырь наконец-то закончился. Они вышли на берег Волковки — здесь она ещё текла в естественном русле, но невдалеке виднелся тёмный провал в высокой земляной насыпи, бетонная пещера, — там река ныряла под землю.

За речкой обнаружились признаки цивилизации: по освещённой дороге катили машины, вдалеке виднелась бензоколонка. Если версия Виктора справедлива, то они почти пришли: дальше, в людные места, их зазывать не станут.

Ждать новых указаний пришлось несколько минут. Когда они прозвучали, Виктор сказал:

— Хорошо, что фонарь прихватил. Лучше бы, конечно, приборы ночного видения, да кто ж знал…

— Они затащили Кирюшу в эту вонючую дыру?! — Света возмущённо кивнула на бетонный провал. — Я не смогу связаться с банком, откуда там вай-фай…

— Посмотрим… Возможны варианты… Пошли.

Войти в пещеру было не так-то просто: путь перекрывала металлическая ограда из толстых вертикальных прутьев, стоявших часто, даже ребёнку не протиснуться. Течение нанесло к преграде кучу всякого мусора, мёртвая, дурно пахнущая вода с журчанием обтекала завал. На берегах нижние концы прутьев были замурованы в бетонный пол. Вернее, под землёй берегов как таковых уже не было: с двух сторон поток стискивали не то чтобы набережные, но нечто отдалённо похожее — бетонные уступы шириной в пару шагов. Над водой они возвышались едва-едва — весна, самый разгар половодья.

Пещера казалась запертой надёжно, но, видимо, один из похитителей знал волшебные слова: «Сим-сим, откройся». Виктор потянул на себя третий с краю прут, и тот согнулся под прямым углом с неожиданной лёгкостью, опустившись почти до земли. Очевидно, внизу имелся шарнир, незаметный под слоем ржавчины. Свету вновь посетили прежние сомнения: ну когда же они всё успели так хитроумно подготовить? Но на долгие размышления времени не оставалось.

Ещё два прута повторили судьбу первого, открыв достаточно широкий проход. Инструкция предписывала войти и прошагать вперёд двести ярдов, но Виктор не торопился — водил лучом фонаря по сводам и стенам рукотворного грота, внимательно изучая пещеру.

Насколько можно было увидеть, туннель, поглотивший речку, тянулся прямо, ни изгибов, ни поворотов. Будь он ровным и гладким, укрыться и спрятаться здесь никому не удалось бы, однако своды и стены были сложены из одинаковых железобетонных конструкций — громадных полукруглых арок, опирающихся на берега. По краям каждой арки имелись дугообразные выступы, рёбра жёсткости, и по берегам тянулся ряд укрытий, расположенных через каждые четыре ярда, за каждым из которых мог спрятаться один человек. А вот двоим было бы тесновато.

Виктор притянул Свету к себе, зашептал на ухо:

— Внутри их нет. Они войдут следом, отрежут нас от выхода. Если всё пойдёт плохо — на пол не падай, может зацепить рикошет. Прижмись к стене за вон такой бетонной хренью, поняла?

Света молча кивнула.

— Пошли, — сказал он в полный голос.

И они пошли.

Вода катилась по ровному бетонному руслу практически бесшумно, и шаги отдавались громким эхом под бетонными сводами. Казалось, что кто-то идёт позади, дышит в затылок. Света порой оглядывалась, но никого не могла разглядеть на фоне слабо светлеющего входа. И всё равно не могла отделаться от ощущения, что за спиной опасность. Она поняла, что действие коктейля «Бодрость», или как он там называется, сходит на нет, но просить о второй порции не стала, не хватает ещё для полного счастья подцепить зависимость…

Виктор, если и испытывал тревогу, ничем её не выдавал. Шёл уверенно, не оглядывался, светил только вперёд. Фонарь он держал в руке, вытянутой в сторону.

Свет погас неожиданно, Света замерла на месте. Спросила негромко:

— Что случилось? Батарейки?

Он ответил, тоже понизив голос:

— Пришли. Примерно двести ярдов. Погрешность в несколько шагов, думаю, не критична.

— И что теперь?

— Ждём.

В темноте послышался лёгкий шорох — затем металлический щелчок. «Оружие, — поняла Света, — пистолет или револьвер… Боже, лишь бы он не понадобился здесь и сейчас, лишь бы всё обошлось без пальбы…»

Ждать пришлось долго. Свете казалось, что прошли часы с момента их появления в туннеле, но в действительности счёт шёл на минуты: когда ничего не происходит, они кажутся бесконечными.

В туннеле, у воды, оказалось холоднее, чем наверху. А может быть, её охватил озноб. Света натянула перчатки, подняла воротник, но всё равно дрожала.

Чуть позже сообразила, чего выжидают похитители: полной темноты снаружи. Светлое пятно входа поблёкло, слилось с окружающей мглой, и теперь даже человек с самым острым зрением не смог бы разглядеть входящих в туннель.

Но пока никто не вошёл. Либо вошёл, но никак не проявлял себя.

Прошло ещё несколько минут — или часов, или вечностей, — и Света услышала слабый, на грани восприятия, звук. Тихий-тихий шорох. Словно кто-то невзначай, вскользь, коснулся краем одежды бетонного выступа.

И тотчас же в мизинец отдался чувствительный толчок: напомнила о себе серебряная змейка. Света не удивилась, восприняла как должное. Тихонечко толкнула Виктора: дескать, слышишь? Он не ответил ни вопросом, ни движением. Наверное, услышал.

Ещё один тихий звук… Вроде бы чуть ближе… Но отчего-то Свете показалось, что донёсся он с другого берега. И как это понимать? Как планируют они осуществить обмен через водную преграду? Заставят их переходить вброд? Здесь неглубоко, но холодная апрельская вода, бр-р-р… Что-то они затеяли, в чём-то здесь подвох…

— Стоять! — громовым раскатом прокатился по туннелю голос Виктора. — Ни шагу дальше! Или я стреляю!

Ни о чём подобном они со Светой не договаривались… Виктор импровизировал, очевидно, тоже заподозрив неладное.

— Какую часть слова «стоять» ты не понял?! Объяснить пулей?!

Похоже, видел он в темноте не хуже кошки. Света, сколько ни всматривалась, не смогла различить никакого движения, ни на том берегу, ни на этом.

— Не боишься попасть в мальчика? — раздался голос из темноты. Эхо помешало понять, с какого берега он прозвучал.

— Его с вами нет!

— Ишь, глазастый… Здесь он, здесь, ближе к выходу.

Свете показалось, что говорит не тот человек, что звонил. Голос трудно опознать при здешней гулкой акустике, но строй фраз совсем другой.

— Осветите его фонарём, — приказал Виктор. — Так, чтобы я увидел.

Света почувствовала, как его ладонь давит ей на плечо; сначала не поняла, в чём дело, потом сообразила: он отодвигает её за бетонный выступ, в укрытие. Значит, всё плохо. Совсем плохо…

После паузы темнота ответила коротким смешком, неприятным, напоминающим не то хриплый лай, не то кашель.

— Хех, хех… Подловил, глазастый! Мальчика здесь нет. Но через два часа он будет дома. Хочешь — верь, хочешь — нет, мне всё равно.

— Вы не получите ни цента, пока я его не увижу.

— Хех… Мы своё уже получили. Догадайся, что? Не догнал? Вы и есть наш выкуп, ваши жи…

Конец фразы потонул в грохоте выстрелов. В тесном пространстве туннеля звучали они оглушительно, болезненно били по барабанным перепонкам.

Стреляли одиночными, но очень бегло, наверное, работал не один ствол, но Света слишком слабо разбиралась в таких вопросах, чтобы понять наверняка… Даже не пыталась понять.

Она прижалась всем телом к холодному бетону. В голове бились две короткие мысли: «Скорее бы всё кончилось… И как хорошо, что Кирюша не здесь…» Кольцо сжималось и разжималось на пальце резкими болезненными толчками, очень часто, в такт стрельбе, будто змейка реагировала на каждую летящую в их сторону пулю.

Совсем рядом громыхнули ещё два выстрела, яркие вспышки прорезали тьму — Виктор открыл ответный огонь. И тут же втиснулся к ней в укрытие, прижался, быстро заговорил, она услышала лишь обрывки слов, выпадавшие на паузы в пальбе: «…пай по тун… прикро…», но смысл поняла: отступай по туннелю, я прикрою.

Высовываться из-за укрытия и бежать под шквальным огнём показалось ей безумием. И страх родил злость на бывшего: говорил ведь, что долгих перестрелок не будет! Вот вам цена мужских обещаний.

Виктор резко отпрянул в сторону, и тут же рявкнул его пистолет, и ещё, и ещё… Ответная стрельба, напротив, стихла. Стороны поменялись ролями: теперь их противники были вынуждены искать укрытие.

— Беги же!

Кольцо прекратило бешеную пульсацию, словно тоже говорило: беги, путь открыт!

Она неуверенно шагнула из укрытия, сильный толчок придал ускорение, и Света побежала. Не слишком быстро, потому что трудно бежать, не видя ничего впереди, но, учитывая обстоятельства, её передвижение можно было назвать бегом. Опасаясь рухнуть в реку, она старалась держаться ближе к стене и оттого постоянно и болезненно ударялась плечом о бетонные ребра.

Далеко не убежала: пальба за спиной усилилась, вновь грохотали несколько стволов, и Света прекратила бег, не желая получить в спину шальную пулю — спряталась за ближайшим выступом.

Она мало понимала в перестрелках, но сообразила: бесконечно стреляют только пистолеты киношных героев, а Виктору пришлось сделать паузу, чтобы сменить обойму, и эти мрази вновь взялись за своё… А она, дура, бездарно истратила на сомнения и колебания половину отпущенного ей короткого срока.

Стрельба вроде бы стала пореже… Затем внезапно прекратилась вообще. Смолкли последние отзвуки эха. Наступившая тишина казалась оглушительной.

Света осторожно высунулась из-за укрытия, пытаясь понять, чем всё закончилось. Если Виктор… если его… что ей делать? Ведь за ней очень скоро придут или уже идут… Бежать вдоль подземной реки? Света знала, где Волковка появляется на поверхность — там, вдали, за Балканским центром. Так ведь наверняка на выходе тоже решётка, и никто не позаботился проделать в ней лазейку. Расстреляют, не торопясь, как крысу в крысоловке.

В темноте послышались негромкие шаги. И знакомый голос:

— Не бойся, это я.

И она чуть не расплакалась.

А потом всё-таки расплакалась, уткнувшись лицом в камуфляжную куртку.

* * *

Работа была нетрудной, но изматывала бесконечностью и монотонностью. Выводила из себя. Прошлым летом Мишель Леру видела, как на огромных полях под Неаполем трудятся сборщики томатов, гастарбайтеры из Восточной Европы, и нынешний её труд оказался очень похожим: вместо тянущейся к горизонту грядки — бесконечный список Маш, Марий и Марусь, вместо спелых томатов — лица, лица, лица, лица, лица… Вроде и отличаются, но уставшему глазу все кажутся одинаковыми.

Нет, её нынешнее занятие даже превосходило своей монотонностью труды тех бедолаг-украинцев: они хотя бы могли схлопотать солнечный удар или укус притаившегося тарантула, хоть какое-то разнообразие. Мишель же напоминала самой себе станок, штампующий что-то нескончаемое, одинаковое и скучное. Пуговицы для штанов, например.

Она не умывалась три дня и столько же не чистила зубы. Спала иногда, урывками. Питалась изредка, не утруждаясь готовкой: брала из холодильника первое, что подвернётся под руку, и съедала тут же, за компьютером, рассыпая крошки и оставляя объедки. Пила много, опустошая потихоньку бар, но без фанатизма, глотала виски маленькими порциями, постоянно поддерживая себя в полутрезвом состоянии. Зато курила без меры, в горле першило от сигарет, окурки вываливались из переполненной пепельницы, рассыпались по столу, но Мишель не обращала на беспорядок внимания.

А ещё у неё три дня не было мужчины, и вот это Мишель чувствовала очень хорошо. И это раздражало больше всего.

А русских женщин Леру возненавидела. Лгут, безбожно лгут мужики-кобели, когда говорят о русских красавицах: им чем доступнее, тем красивее. Мишель россиянки казались отвратительными. Все до единой. Точнее, все они, все сотни и тысячи просмотренных лиц и фигур, слились в воображении Мишель в некое огромное и омерзительное мегасущество, в Русскую Бабищу, бесстыдно развалившуюся на шестой части суши, как шлюха на диване, раскинувшую жирные ноги от Курил до Карпат, нацелившую в небо две Джомолунгмы громадных сисек… Вагина Супербабы, бездонной пропастью разверзшаяся где-то в Сибири, глотала неосторожных европейских мужчин, как чёрная дыра глотает пролетающие мимо кометы, и Мишель с удовольствием вогнала бы туда кое-что твёрдое, длинное и фаллообразное: баллистическую ракету мегатонн этак на двести, например.

Но любая ненависть или выплёскивается наружу, на свой объект, или медленно угасает внутри, не находя выхода. Выгорает, словно костёр без подбрасываемых дров.

Ненависть Мишель выхода не находила. Проклятая Мария или затаилась где-то внизу бесконечного списка, или успела удалить аккаунт, или вообще паслась на пажитях другой социальной сети… Или, того хуже, Мишель пропустила её, просматривая страницы в полусонном состоянии.

Короче говоря, Мишель Леру окончательно утомилась и решила прекратить бесплодное занятие. Сегодня, так и быть, просмотрит столько страниц, сколько успеет, раз уж начала, а завтра не подойдёт к компьютеру. Пора начинать новый этап жизни. Пора убираться из опостылевшего города. Пора искать нового мужчину: должно же ей когда-нибудь повезти, и рядом с ней окажется честный, верный и богатый, но не норовящий исследовать содержимое всех подвернувшихся женских трусиков и бюстгальтеров…

И когда Мишель приняла волевое решение, именно в тот момент, не раньше и не позже, искомое отыскалось!

Она. Проклятая сучка. Мария.

Сомнений не было, Мишель опознала разлучницу с первого взгляда. А вот и фоточки недавние из Гоа: в основном с пляжа, в купальнике, но есть и та, с большой сумкой у ног, только Мишель удалена фотошопом.

Фотошопом!!!

В костёр упала свежая охапка дров, щедро политых бензином. Ненависть полыхнула вновь, высоким и ярким пламенем.

Леру поднялась со стула, бросила взгляд вокруг и впервые заметила царящий на яхте бардак. Впервые почувствовала, как чешется давно немытое тело. Так не годится. Момент торжественный, и надо встретить его как полагается. По высшему разряду.

Она отправилась в душ. Сбросила одежду и долго вглядывалась в большое настенное зеркало, мысленно сравнивая своё обнажённое тело с телом русской, запечатленным на тех фотках, на пляжных. И считала, что выигрывает во всём. Разве можно сравнить её аккуратную грудь с бесстыдным коровьим выменем этой стервы? Её стройные узкие бедра с жирной задницей, наверняка целлюлитной? Разве что кобель Лео польстился на широкий таз, собравшись наплодить с сучкой детей, целый выводок маленьких русских щенков, и сидеть всей семьей, попивая из самовара водку?

Нет, только полный извращенец мог бросить её, Мишель, ради такого убожества. Тем хуже для него. И для убожества.

Она пустила воду и вспомнила вдруг девиз давным-давно погибшего капитана: «Бороться и искать, найти и…»

И прикончить! Раздавить, как мерзкое вонючее насекомое!

Бороться и искать, найти и прикончить. Она боролась. Она искала. Она нашла. И заслужила право на месть!

Перед мысленным взором Мишель разворачивались картины мести, самые разнообразные, одна другой заманчивее. Она стояла, не замечая, что вода из душа льётся мимо неё, что ограниченный запас бесцельно расходуется.

Она напевала на мотив популярной песенки:

Бороться!

Искать!

Найти!

Убить!

Убить!

Убить, ла-ла-ла-ла!

Рука скользнула вниз, пальцы энергично заработали в такт песне: убить-убить-убить-убить… Другой рукой Мишель ласкала соски аккуратной груди, не идущей ни в какое сравнение с коровьим выменем.

Потом песня смолкла, звучал лишь шорох водяных струй и учащённое громкое дыхание. Потом Мишель застонала, изогнулась всем телом, вторая рука тоже скользнула вниз, и вскоре громкий, не сдерживаемый крик блаженства сотряс стенки крошечной душевой кабины.

Лишь чуть позже, переводя дух, она поняла, что произошло и чем она занималась. Впервые… нет, не впервые в жизни, разумеется, впервые под такие мысли и мысленные картинки…

Поняла и радостно засмеялась.

Выйдя из душа, она занялась уборкой, неторопливо и тщательно. Потом приготовила лазанью, тоже неторопливо. Поужинала, нормально сервировав стол, причём к виски не притронулась, ограничилась бокалом сухого белого.

Включённый компьютер манил и звал, но она игнорировала этот зов. Потерпев, получишь больше удовольствия, как недавно она убедилась в душевой кабине.

Лишь вымыв посуду, она уселась за компьютерный столик — чистая, посвежевшая, сытая и… в общем, во всех смыслах утолившая голод.

Давайте знакомиться, мадам Большая Русская Баба.

Изучение странички заняло достаточно времени, вновь пришлось использовать гуглопереводчик. Ни адреса проживания, ни телефона не указано, но Мишель и не рассчитывала их отыскать. Адрес электронной почты есть, однако писать сучке письма она не собиралась. Мишель читала переводы записей, надеясь найти какую-то зацепку, но ничего не находила.

Разумеется, зная фамилию, имя и дату рождения, нетрудно выяснить, где человек проживает. Соответствующая служба — Мишель надеялась, что и в этой варварской стране она существует, — выдаст ответ на запрос. Но имелась проблема. Таким способом хорошо искать потерянных из виду друзей, а врагов не стоит… Если с сучкой случится что-то нехорошее (а с ней обязательно случится, и обязательно нехорошее), кто-то может вспомнить иностранку, не знавшую русского языка, и её запрос.

Делу могли помочь нелегальные, пиратские базы данных — скачай и пользуйся, ищи кого угодно. Но как их раскопать в чужеязычном сегменте сети, Мишель не представляла.

Расследование зашло в тупик. Тщательно подготовленный праздник грозил обернуться чем-то совсем не праздничным… И тут Мишель осенило. А вот эта строчка в профиле, наполовину написанная дурацкой кириллицей, наполовину нормальными литерами. Мишель прочла знакомое слово «университет», по умолчанию посчитала, что речь идёт о месте былой учебы русской коровы, и дальше переводить не стала. А если перевести?

Есть контакт! Не место учёбы — место нынешней работы! Санкт-Петербургский аграрный университет!

Ну вот всё и прояснилось. Люди имеют обыкновение ходить с работы домой. А у сучек, поджидаемых дома похотливыми кобельками, тем более нет причин на работе задерживаться.

Она отыскала сайт университета, узнала адрес, скопировала схему проезда — названия улиц были на русском и английском, перевод не требовался, и поняла, что дело сделано. Когда завтра коровища потопает домой, покачивая выменем, сзади будет незаметно следовать большой и неприятный сюрприз.

А если не потопает? Если поедет на своей машине?

Есть в здешних диких краях прокат автомобилей? Интернет ответил и на этот вопрос. Мишель прошлась по ссылкам, приценилась… Не разорится.

Теперь точно всё… Завтра она будет на колёсах. И найдёт, чем удивить сладкую парочку.

Покончив с делом, Мишель позволила себе отдохнуть, расслабиться за увлекательной компьютерной игрой: скачала и загрузила в фотошоп снимки коровы и развлекалась в меру фантазии — замазывала тёмным зубы во рту, якобы выбитые, пририсовывала огромные синяки под глазами и кровавые потёки по всему телу.

В таком виде русская нравилась ей гораздо больше.

* * *

Они шагали берегом подземной реки. Но не туда, откуда пришли, — дальше, вниз по течению. Света не понимала, куда и зачем ведёт ее Виктор, ведёт в полной темноте, не включая фонарь, однако сейчас её больше интересовал его рассказ о перестрелке, и потому она не отвлекала бывшего вопросами.

— Их было трое, все с тепловизорами. И мы ошиблись… я ошибся. Они шли не за выкупом, они шли нас убивать. С того берега это удобнее. Если бы я подпустил их ближе, мы никак не смогли бы укрыться от пуль, были бы как на ладони…

— Но зачем нас убивать?! — изумилась Света. — Что я им сделала?

Когда речь шла о деньгах, о выкупе, мотив похищения и встречи в вонючем туннеле был понятен, но убийство… убийство в схему похищения не укладывалось.

— Я тоже мало понимаю в происходящем, — честно признался Виктор. — Разве что их человечек в банке в последний час сумел расколоть твой пароль.

— И что?

— И то, что в этом случае они берут деньги сами, а мы превращаемся в ненужных свидетелей. — Он потёр рукой подбородок. — Ладно, потом разберёмся… В общем, двоих я уложил.

— А третий? — быстро спросила Света. — Неужели допросил, узнал, где Кирюша? Да говори же ты, не тяни…

— Третий ушёл, — ответил Виктор после паузы. — Почти сразу, эти двое ещё стреляли. Осторожный попался, гад.

— И что? Что теперь? Ты всё испортил, надо было сразу звонить в полицию… И как ты будешь объяснять про двух мертвецов? Как?!

— Не закипай… Есть шанс. Изначально обмен всё-таки ими планировался, иначе слишком много сложностей, чтобы на выходе получить два места холодного груза. Проще пристрелить у подъезда, но что-то пошло не так. Если у этих ребят резко поменялись планы, если получили в последний момент указание нас валить, то третий далеко не ушёл: затаился неподалёку от решётки и держит лаз под прицелом.

— Если, если… При чём тут мы? Ты вообще думаешь о сыне?

Виктор оставил её выпад без внимания. Продолжил так же спокойно:

— Если же мы столкнулись с самодеятельностью, с эксцессом исполнителей, то третий всё равно должен быть там же, ему…

— Куда мы идём? — грубо оборвала бывшего Света.

Ей надоели рассуждения. Хватит, дорассуждались… Облажался экс-благоверный со своими логическими построениями.

— Мы идём наверх. На свежий воздух.

— К другой решётке? Ты сможешь её сломать?

— Не к решётке… Здесь должны быть стоки, ливневая канализация. Трубы широкие, доберёмся до ближайшего люка — и наверх.

— А потом?

— Если хочешь, звони в полицию… А я попробую зайти со спины нашему третьему другу. Аккуратно его стреножить и потолковать.

— А как ты…

— Погоди! Жёлоб… И сквозняком потянуло… Да, пришли. Видишь лаз?

— Не вижу.

Он зажёг фонарь на секунду, не дольше. Света зажмурилась, но успела увидеть круглое отверстие трубы, темневшее сбоку в арке. Нижний край отверстия возвышался почти на ярд над уровнем пола, и под ним бетонный уступ был прорезан широким жёлобом, наклонённым в сторону речки.

— Полезай первая. Не бойся, там сухо.

Света подошла к отверстию. Футов пять диаметром, можно идти, если пригнуться. Ладно хоть не на четвереньках… Она стянула одну перчатку, коснулась рукой края трубы. Фу-у, осклизлый, липкий. Но надо лезть.

Не успела.

Яркий свет за спиной. И одновременно три негромких щелчка, один за другим, словно кто-то раздавил в пальцах три шарика бабл-пака. Мизинец правой руки взорвался резкой болью — змейка снова кричала, что у неё проблемы.

Света обернулась и увидела шагнувшего назад Виктора. Неловко шагнувшего, скорее отшатнувшегося, причём неуклюже, совсем не похоже на его обычно мягкие, кошачьи движения. И что-то под ногами лязгнуло о бетон и тут же булькнуло в воду, она не видела что, угол зрения был слишком узок.

А то, что видела, она не хотела видеть и не могла поверить, что видит.

Три дырочки.

Три небольших дырочки с рваными краями.

На камуфляжной куртке.

На груди, в районе сердца.

Она распахнула глаза широко, не обращая внимания на дикую боль в зрачках, чтобы увидеть и понять, что всё не так, что она паникёрша и дура, что…

Виктор упал в мутные воды Волковки.

Этого не могло быть, и это произошло.

Луч фонаря метался по туннелю — да нет, какого фонаря, настоящего прожектора, — метался в такт шагам, подошвы грохотали по бетону. Сюда бежали. Чтобы убить её.

С другой стороны, от лаза в решётке, тоже кто-то бежал. Она разглядела тёмную фигуру, на мгновение выхваченную лучом из мрака.

Не раздумывая, Света нырнула в трубу. И помчалась по ней, низко пригнувшись.

Кольцо не прекращало бешеную пульсацию.

Глава 12

КАК ВЫЖИВАЮТ ВО МРАКЕ

Башня стояла на ушах.

Вообще-то у архитектурных объектов разные их части порой носят названия, так или иначе соответствующие частям тела людей или животных: у здания может быть два крыла или даже больше, окна часто сравнивают с глазами, а фасад — с лицом. Но ушей у зданий нет, и Башня не была исключением. И тем не менее она на них стояла.

Парадокс.

А ещё пять минут назад всё было тихо и пристойно. Операторы спокойно работали у компьютеров и магического пеленгатора, Трес де Лоу со своей командой колесил по городу в передвижном КП — модернизированном фургоне «Форд», а Эрл де Бро лелеял коварные планы.

Проще говоря, в Башне царили идиллия и благолепие.

А потом всё взорвалось. И тишина, и спокойствие, и идиллия с благолепием.

Детонатором взрыва послужил взволнованный крик Рене ле Коэна:

— Меч! Всплеск!! Небывало сильный!!!

И началось…

Вновь под сводами оперативного зала метались торопливые доклады, и торопливые команды, скороговоркой выпаливаемые цифры пеленгов, направлений, погрешностей и расстояний, и чуть не дымились клавиатуры.

На этот раз Меч обнаружился далеко за городской чертой. Причём — прав, прав был Эрл в своих выкладках! — в юго-западном направлении. Но главное, что за городом, и маги из мобильных групп не смогли принять участия в пеленгации.

Сигнал же от Меча шёл небывало сильный и чистый, в противном случае на таком расстоянии его попросту не засекли бы, и из отрывочных реплик Рене можно было понять, что происходит инициация Меча, причём полноценная, не прерванная, как в прошлый раз, в начале процесса. Но из-за расстояния локализовать источник сигнала пока не удавалось.

Эрл незаметно покинул помещение, благо в общей суете не участвовал. Удалился в комнату отдыха, достал мобильник:

— Стрег? Чем занимаетесь? Что?! По кружечке пива?! Да я… Да когда вы станете мочиться этим пивом, оно будет кровавого цвета! Минутная готовность! Я не выключу телефон, а вы делайте портал в координаты, которые услышите!

Раздолбай!.. Алкоголики!.. Эрл вернулся в зал, донельзя раздражённый, но там его настроение немедленно улучшилось. Всё шло по плану: свою роль Рене сыграл на пять с плюсом, «ошибся в расчётах» и загнал Треса в какую-то дикую глушь, в непроходимое бездорожье… В результате легендарное спокойствие рыцаря ложи Саламандры дало трещину, и в доносящихся из динамика репликах цензурными были только междометия.

А затем Рене и вовсе «потерял» сигнал, а на самом деле, разумеется, сбросил настройки пеленгатора — всё, как договорено.

Эрл довольно разулыбался, наклонился к приятелю и прошептал:

— Отлично! А теперь мне нужны настоящие координаты.

— Их нет, — пролепетал ле Коэн, растерянно глядя на замолчавшее устройство.

— Что?!

— Их нет! — Рене ткнул пальцев в пеленгатор. — Он вырубился сам!

— Это я тебя сейчас вырублю.

— За что?

— За что?! — Пару секунд молодой де Бро бешено вращал глазами, с ненавистью глядя на съежившегося приятеля, после чего потребовал: — Давай ближайшие! Давай ближайшие координаты, придурок! Давай!

* * *

Сзади доносились отзвуки голосов, отблески света. Преследователям не пришлось долго ломать голову, куда подевалась дичь: обнаружить вход в трубу с их прожектором труда не составило, и они устремились в погоню. Однако бежать здесь Свете оказалось проще, чем по берегу Волковки, — отсутствовал риск свалиться в воду или удариться о бетонный выступ, но разогнаться как следует всё равно не удавалось, ведь главный источник информации для мозга — зрение. К тому же он, мозг, крайне не любит, когда его хранилище, сиречь череп, с маху бьётся о что-либо твёрдое. И, оказавшись в полной темноте, подаёт мышцам команды, от сознания мало зависящие: сбавьте темп, не гоните, нечего мной рисковать…

А ещё Света опасалась, что в кромешной тьме пропустит ведущий наверх колодец. На него вся надежда: долго слепой от зрячих убегать не получится, отыграют первоначальную фору быстро.

Она надеялась, что сверху колодец будет прикрывать решётчатый люк, какой-то свет просочится и укажет выход, но… но либо люки стояли сплошные, и она не замечала их в темноте, либо колодцы вообще не попадались.

А противная змейка продолжал сдавливать палец, на свой манер предупреждая хозяйку об опасности. Как будто перестрелки и смерти Виктора недостаточно, чтобы понять, как сильно она вляпалась.

Света остановилась передохнуть, а заодно стянула перчатку, собираясь снять своенравное украшение. И неожиданно выяснила, что кольцо может сослужить службу не только в качестве детектора опасности: два рубиновых глазка горели ярко, как два мощных светодиода. Свет оказался мягким, рассеянным, и его вполне хватало, чтобы освещать путь на протяжении нескольких ярдов. И — о чудо! — болезненные пульсации немедленно прекратились.

— Спасибо, — сказала Света, сказала машинально, будто в тёмной комнате кто-то услужливо щёлкнул выключателем, и тут же смутилась — разговаривает со своим кольцом, м-да…

Теперь она могла увеличить темп бега и не бояться пропустить колодец. Появились шансы на спасение… Но вместо долгожданного колодца впереди показалась Y-образная развилка. Труба разделялась на две, абсолютно равные по диаметру. Света, не задумываясь и не выбирая, устремилась в левую. Не люк, но тоже неплохо. Собак у погони нет, и им придётся либо гадать, рискуя ошибиться, либо дробить силы. А людей сзади немного, ещё две-три развилки, и исследовать все ходы станет просто некому.

Через сотню ярдов Света поняла, что сделала не то… Труба отчётливо вела под уклон, удалялась от поверхности. Но возвращаться и исправлять ошибку было поздно.

Потом была ещё одна развилка, точно такая же, и там она постояла недолго, вглядываясь в тёмные провалы и пытаясь определить, какая дорога ведёт к поверхности. Ничего не поняла и наугад свернула направо.

Потом ещё развилка, на сей раз труба не раздваивалась, а разделялась на три. Света выбрала средний путь, и ей снова попался не самый удачный вариант: эта труба оказалась очень старой, бетон крошился, осыпался, кое-где торчала из него ржавая арматура: и сверху, норовя расцарапать лицо, и с боков, и снизу, угрожая зацепить за ногу и свалить. Продвигаться пришлось значительно медленнее, с осторожностью. А ещё здесь было сыро — просачивались грунтовые воды, влага капала сверху, скапливалась лужами в неровностях и выщербинах бетона, и соединял эти мини-водоёмы крошечный журчащий ручеёк. Мерзкое место, и утешало одно: Света двигалась против течения ручейка, а значит, приближалась к поверхности, хоть и не очень заметно.

Потом она выскочила в какой-то зал… даже не зал — зальчик, площадью с большую комнату среднестатистической городской квартиры, — и снова остановилась. Шум, производимый погоней, затих: то ли преследователи отказались от своей затеи, то ли блуждали в лабиринтах, сбившись со следа, — в любом случае у неё появилось время передохнуть, осмотреться и обдумать происходящее.

Свод зальчика находился довольно высоко над головой — глаза змеи до него не добивали, — в само помещение выходили четыре туннеля: тот, по которому пришла Света; второй, точно такой же, труба-близнец; третий, высокий, прямоугольный, четвёртый — квадратный провал в полу, по стенке которого сбегали вниз металлические скобы-ступени, уводящие в темноту. До дна свет кольца тоже не добивал, однако Света смогла разглядеть массивное чугунное колесо, выглядящее как пародия на эмблему «Мерседеса»…

«Водоканал» его разберёт, что там?.. А может, и «Водоканал» уже не помнит и не знает, потому что всё здесь выглядело древним, неиспользуемым, и получалось, что её занесло в старую, давно позабытую часть подземных коммуникаций…

И всё же один признак недавнего присутствия людей обнаружился: в центре помещения на полу лежала пустая обёртка от «Сникерса». Диггеры побывали, не иначе, эту публику хлебом не корми, только дай пошнырять по таким местечкам. Интересно, давно они здесь были?

Света подняла упаковку, попыталась найти дату выпуска, но никак не могла разобрать в свете кольца слабо оттиснутые на обёртке цифры.

— А не могла бы ты слегка добавить яркости? — произнесла она, чувствуя себя полной дурой.

Змейка просьбу проигнорировала, и дата выпуска продукта осталась неизвестной.

Зато Света ощутила, что внутри обёртки лежит что-то явно постороннее, оказавшееся сложенным в несколько раз листом бумаги. Развернула и непонимающе глядела на таблицу, на слова и цифры в ней, набранные очень мелким шрифтом. Через несколько секунд сообразила: расписание электричек! Точно, книжечки как раз такого формата появляются раз в сезон в железнодорожных кассах и у торговцев, предлагающих купить их прямо в вагоне… Надпись в углу информировала, что расписание действительно на лето — осень 2009 года. Не самое свежее… Диггеры побывали тут давненько.

Вырванная страничка, очевидно, была в расписании последней. На обороте весь напечатанный в типографии текст состоял из двух слов: «Для заметок».

И заметка имелась.

Слова были написаны крупными печатными буквами, составленными из толстых линий, словно писали чем-то, не очень хорошо приспособленным для письма. Карандашом для бровей, например.

Знаки препинания писавший игнорировал, переносы — тоже. И вот что у него получилось:

ЕСЛИ КТО НАЙДЁТ

ВНИЗ НЕ СУЙТЕС СВЕ

ТКУ СОЖРАЛИ ЛЁХА

ВЫСОХ САВСЕМ СТАЛ

СУХАФРУКТОМ ЗА МН

ОЙ ИДУТ ПОПРО

Запись обрывалась на полуслове, хотя немного места у писавшего ещё оставалось.

Шутка? Образчик чёрного диггерского юмора? Интересно, кто, по версии автора записки, сожрал тёзку? Крысы?

В школьные годы Света наслушалась легенд-страшилок о крысах-мутантах с фокстерьера размером, обитающих в метро и выбирающихся наверх безлунными питерскими ночами в поисках жертв и пропитания. Рыщут эти злобные стаи по тёмным закоулкам и помойкам, и горе неосторожным путникам, подвернувшимся под острые клыки — остаются от них лишь обглоданные скелеты, которые даже родственникам не выдают, поскольку власти скрывают страшный секрет, и погибшие люди долгие годы числятся пропавшими без вести…

Бред какой…

Света бросила обёртку от шоколадки и бумажку на пол и тут же — совершенно непонятно почему — вспомнила Виктора и его слова, сказанные давным-давно, ещё в прежней жизни: «Если у кого-то в руке пистолет, всегда считай его боевым и заряженным. Если кто-то скажет, что хочет тебя убить, всегда считай, что так и есть. А если последний трепач и пустомеля завопит „Пожар!“ или „Волки!“ — обязательно проверь. Дураки, пренебрегающие этими правилами, умирают первыми».

Самому Виктору его максима долгой жизни, увы, не обеспечила… Но бумажку Света подняла, аккуратно расправила, ещё раз перечитала и убрала в карман. И решила, что вниз не сунется. Хотя и без того не собиралась…

Однако пора было определяться с дальнейшей дорогой. Света чувствовала, что начинает замерзать. От ног, промоченных в сырой трубе, холод расползался по всему телу. Хорошо хоть, что заскочила домой и переоделась — Виктор настоял, когда они дожидались второго звонка от похитителей. Но и тёплая куртка, надетая вместо лёгкого плаща, не спасала. Помочь могло лишь интенсивное движение — когда бежала, уходя от погони, холод не донимал.

Осталось решить, куда направиться.

Не вниз, понятно. Очень хотелось в прямоугольный туннель с высоким сводом — бегать пригнувшись изрядно надоело, — но Света опасалась, что, если преследователи сюда всё-таки доберутся, они эту логику легко просчитают. И потому, вздохнув, двинулась в трубу-близнец, подумав: раз дороги не знает, будет на любой развилке сворачивать направо. Тогда не заблудится.

Как ни странно, но пока Света не считала себя заблудившейся, уверенная в том, что рано или поздно труба обязательно приведёт её к Волковке.

Итак, решено: только направо.

Но судьба словно решила показать, чего стоят такие решения. И показала немедленно: на первой же развилке свернуть направо не было никакой возможности. Точнее, свернуть-то она свернула, но через два десятка шагов остановилась в тупике: путь наглухо закупорила осыпь — древний бетон не выдержал напора почвы, и земля полностью завалила проход. Пришлось возвращаться и поворачивать налево.

Эта труба изгибалась и постепенно забирала в сторону всё круче. Без развилок, без колодцев — всё время налево и налево, всё круче и круче, и в конце концов Света вернулась в зальчик с валяющейся на полу обёрткой от «Сникерса».

Но сильно не расстроилась: отрицательный результат — тоже результат. Вместо одного пути она исследовала сразу два. Так сказать, два по цене одного…

Остаётся туннель… Света быстро вошла в него — этот проход выглядел чуть новее труб, в которых она только что побывала, — прошла, не пригибаясь, примерно двести шагов и упёрлась в преграду, которая на этот раз, видимо для разнообразия, оказалась рукотворной.

Дорогу ей перекрыла металлическая дверь: громадная, во весь туннель, двустворчатая. И ржавая, как здесь положено. При этом не нашлось ни ручки, ни даже дырки замка — отпиралась дверь исключительно с той стороны. Света прижалась к железу ухом — через носовой платок, чтобы не измараться о ржавчину, — в надежде услышать хоть что-нибудь, но за дверью царила тишина. Стукнула по ней кулаком, опять-таки через платок, и оценила получившийся звук — слабый и глухой. Судя по звуку, металл двери толщиной не уступал танковой броне, а значит, стучи — не стучи, никто не услышит.

Света вернулась в зал.

Веер возможностей схлопнулся, оставив два пути: назад или вниз. И оба не вдохновляли…

Перспектива превратиться в сухофрукт не очень пугала, но если там, внизу, ещё один уровень лабиринта, нижний, то что на нём она позабыла?

Назад… Погони не видно и не слышно, но что с того? Мышеловка за мышью не бегает… Если они хорошо представляют здешний лабиринт, если знают, что путей наверх нет, оставить засаду у Волковки — самое милое дело. Сесть на развилке и тихо ждать, когда побродившая по тупиковым коридорам жертва вернётся и нарвётся на пулю.

Это вам не человек-сухофрукт… Это реально.

А змейка на что? — сообразила вдруг Света. Она, как дура, таскает на пальце детектор опасности и опасается засады.

Разумеется, только полная идиотка могла поставить свою жизнь на карту, ориентируясь на болезненные ощущения в собственном мизинце, вполне возможно, психосоматические и связанные с кольцом лишь в больном воображении. Клиническая идиотка. Идиотка в квадрате.

Но именно так Света собиралась поступить.

Она поступала логично и рационально — и что? Загнала себя под землю, ладно хоть не в могилу, а в холодный тёмный лабиринт, и не знает, что делать дальше. Теперь можно попробовать иррациональные методы. Хуже уже не будет, а вдруг повезёт? К тому же глаза-фонарики змейки уж точно не плод воображения…

Она рискнёт… Только передохнёт немного. Ноги уже не держат…

Света хотела присесть прямо на пол — плевать на грязь, одежда и без того вся испачкана, — но в последний момент передумала. Поняла — заставить себя встать будет очень трудно, потому что захочется вытянуть ноги, поспать хоть полчасика… А там, глядишь, и холод перестанет донимать. И проявится успокаивающая мысль, что её здесь найдут и спасут…

Найдут, найдут… Через несколько лет. Очередные диггеры. Мумифицированный труп. Или скелет, обглоданный крысами, не гигантскими мутантами, самыми обычными. Какой вариант лучше?

Поэтому Света проигнорировала настойчивые просьбы организма об отдыхе и двинулась обратно.

Сначала осторожничала, кралась в темноте, спрятав руку с кольцом в карман куртки. Потом пошла быстрее, иногда подсвечивая дорогу. Потом совсем осмелела, светила постоянно, опасаясь пропустить развилку. Всё время ждала, что вот-вот и сдавит палец серебряное тельце, но кольцо ничем, кроме света, себя не проявляло. Вероятная засада — тоже. Да и не было им резона сидеть в лабиринте, коли уж от берегов подземной реки ведёт лишь один путь… Вот, выйдя на Волковку, придётся соблюдать максимальную осторожность.

Света прошла все три развилки и… и оказалась на четвёртой вместо ожидаемого берега. На Y-образной.

Вот как… Значит, проскочила её, не заметив, когда бежала в полной темноте. Не беда, одной больше, одной меньше… Но куда сворачивать?

Она попыталась мысленно восстановить события, вспомнила, как во время бега во тьме, двигаясь вроде бы по прямой, сильно ударилась плечом. Кажется, правым… Да, правым. И взяла левее, разумеется. Значит, это и была незамеченная развилка. И ей сейчас налево…

Пошла налево. И оказалась на новой развилке. Но… столкновение со стеной было лишь одно, значит…

Она двинулась наугад, так и не придумав, что же это означает. До речки рукой подать, выйдет, не один же ливневый сток выводит на берега…

После пятой или шестой развилки обманывать себя стало бесполезно. Она заблудилась. И, вполне возможно, сейчас удаляется от Волковки.

Поняла и запаниковала.

Света побежала — из последних сил, едва переставляя ноги. Казалось, если ускориться, если быстрее перебирать варианты в этой подземной лотерее, то она сможет всё поправить и вытянуть правильный билет. Не вытянула, разумеется, но паника после пробежки немного улеглась. Некоторые развилки казались знакомыми, уже пройденными, и Света решила, что надо помечать путь. Нашла торчащий пруток арматуры, долго сгибала и разгибала его, ломая, и в конце концов стала обладательницей примитивного пишущего предмета. Вернее, царапающего.

Начался новый этап путешествия — очень медленный, но не оттого, что Света вдумчиво анализировала все развилки и свои на них пометки. Нет. Просто сил не осталось даже для быстрой ходьбы…

Потом она в бессчётный раз за сегодня обругала себя идиоткой. Ручеёк, крохотный ручеёк — ведь несколько раз натыкалась на него в последнем туре блужданий. Течёт он только к речке, больше ему течь некуда.

Оказалось, есть куда… Ручеёк никуда не впадал. Просто исчезал, иссякал в одной из труб, впитывался в трещины бетона…

Но всё-таки эта жидкая нить Ариадны кое-куда вела, если идти против течения.

Кончилось тем, что Света буквально вползла во всё тот же сникерсный зал… И, странное дело, даже обрадовалась, словно очутилась дома. Наверное, так и есть… Это её последний дом. Последнее пристанище… На всю оставшуюся жизнь. Часов на несколько…

Она бессильно опустилась на бетонный пол, привалилась спиной к стене…

Сколько она здесь бродит? Сутки? Дольше? По ощущениям, дольше, и значительно…

С вялым интересом Света достала телефон, посмотрела на время — до полуночи оставалось три минуты — и с горькой иронией вспомнила, как сегодня утром размышляла о вчерашнем дне, наполненном странными и неприятными событиями и завершившемся погаными приключениями в яблоневом саду во сне и наяву. Наступающий день Света надеялась прожить тихо и мирно, во всём спокойно и на холодную голову разобраться, разложить по полочкам, и…

Ну что же, день прожит, можно подвести итоги.

У неё похитили сына. У неё застрелили мужа, пусть и бывшего. А сама она заблудилась в подземных лабиринтах.

День прошёл не впустую — напряжённо и насыщенно.

* * *

Кемп угодил в классическую ситуацию погони за двумя зайцами.

Он был вынужден заниматься одновременно двумя делами, хотя на каждое, по-хорошему, стоило бы тратить всё время без остатка.

Задача номер раз: найти и вернуть Меч.

Задача номер два: разработать оригинальный план посещения Кунсткамеры, учитывая все новые обстоятельства и то, что братья-чуды на хвосте, а встречаться с ними неохота.

Наёмники Шакира Турчи помогли, но самую ответственную работу де Шу им поручить не мог. Что знают они, узнает и шас, а ему знать о потере Меча незачем. Сообразив, что Кемп лишился серьёзного козыря, старый пройдоха почует немалую выгоду, и что ему взбредёт в голову, лучше не проверять.

В поисках Меча рыцарь продвинулся не очень далеко, но всё же продвинулся. Проанализировал детально все обстоятельства похищения и понял, где имеется зацепка.

Похитителя он видел мельком, причём обстоятельства не способствовали внимательному изучению: вор убегал, а на де Шу напали. Однако ни малейшего следа магии в убегавшем Кемп не почувствовал. Чел, самый заурядный чел.

И, скорее всего, у вора имелся сообщник.

Иначе никак… Не так уж часто посетители торгового центра оставляют в камерах хранения что-то особо ценное. Действуя в одиночку, придётся долго пастись у ячеек, выжидая, когда на горизонте появится хотя бы ноутбук, примелькаешься, попадёшь в видеозапись, и поимка станет делом времени. Есть у вора сообщник, есть. И сидит этот помощник неподалёку от камер хранения, всё видит, но подозрений не вызывает. И кандидатов на эту роль имелось двое. Первый — охранник «Амазонии», тот самый амбал, что настойчиво требовал оставить футляр в камере. Вроде бы действовал правильно, по инструкции, но отчего-то даже не намекнул, что за малую мзду можно инструкцию нарушить. Чуть ли не силой загонял Кемпа к ячейкам. Кандидат номер два — старичок, торговавший неподалёку газетами. Активно себя не проявил, но видел происходящее, вот и попал в разработку.

Заниматься подозреваемыми лично у де Шу не было ни времени, ни желания, по следу старичка и амбала-охранника он пустил орлов Шакира и теперь слушал по телефону доклад о достигнутых успехах. Успехи оказались, так сказать, половинчатыми.

Сменившись утром с суточного дежурства, охранник по фамилии Мосийчук отправился к себе домой. По дороге ни с кем не общался, но посетил магазин, где приобрёл кое-какие продукты и бутылку водки. С тех пор сидит дома. Может, водку пьёт, может, в комп рубится, может…

— Достаточно, — прервал Кемпиус поток догадок. — Он один живёт?

— Прописан один.

— Я спросил, с кем он живёт, а не кто там прописан, — уточнил привыкший к порядку чуд, стараясь не выдавать раздражение.

— Хех… Поди знай, начальник. Лора ведь за ним в одиночку топтал, ему с бабками у подъезда сплетничать недосуг было. Да и морда лица у Лоры такая, что бабкам не нравится. Но шалава не приходила никакая. Разве что поджидала там, в квартире.

— Адрес продиктуй.

— Чей?

— Папы римского… Мосийчука адрес, Мосийчука.

Грин — такой вот был у наёмника псевдоним — послушно продиктовал.

— Что со вторым? Нашли?

— Квартиру нашли. На Средней Рогатке прописан…

— Меня не интересует, кто где прописан! — рявкнул рыцарь. — Мне нужны сами челы, понял? Услышу ещё раз слово «прописка» — оштрафую.

— Хех!

В иное время Кемп воспринял бы невразумительное «хех» за выражение неуважения, но цейтнот вынуждал вести себя с тупыми челами не так, как привык.

— Начнём снова, — с трудом сдерживая бешенство, предложил де Шу. — Докладывай про старика. Сжато и по существу.

— Да без проблем… Воробьёв Прохор Степанович, сорокового года выпуска, пенсионер, вдовец, бездетный, по статьям не привлекался, про… э-э-э… зарегистрирован на улице Ленсовета, семнадцать, там не проживает, квартиру сдаёт, где живёт, неизвестно, работает в ГУП «Роспечать» на полставки, на работе сегодня не появлялся, об отсутствии заранее не предупреждал.

Выпалив всё единым духом — и как только дыхания хватило? — Грин облегчённо втянул воздух и констатировал:

— Всё сжато, хех… И по существу. Полное досье. Рубик копал, а он дотошный.

— Мобильник пробивали?

— Отключён мобильник. С самого утра отключён.

— Понятно… Кем работал до пенсии?

— Пальтишки людям подавал… Гардеробщик.

— Личная жизнь? Подруга постоянная, любовница?

— Начальник, ну откуда личная жизнь на восьмом десятке? — задушевно поинтересовался Грин. — Медсестра с клизмой в поликлинике — вот его личная жизнь.

— Излагай данные медсестры.

— Хех, хех, хех… Да пошутил я, начальник.

— Я тоже.

Закончив разговор, Кемп призадумался.

Один фигурант исчез, причём довольно подозрительным образом… Или не подозрительным? Де Шу помнил старикашку: дохлый, плевком перешибить можно. Мог заболеть? Мог, конечно. Угодил в больницу, ведёт там личную жизнь с медсестрой и её клизмой… Но на работу должен был позвонить, предупредить. Хотя если инсульт или что ещё серьёзное, не до звонков…

В общем, дело тёмное. Надо разобраться с охранником, а по итогам разборки решать, стоит ли старичок дальнейшего внимания.

…Разбираться Кемпиус поехал лично и в одиночестве, предварительно сняв с Мосийчука наблюдение: ни к чему людям Шакира отираться поблизости, разговор предстоит деликатный.

Близилась полночь, час для визитов не самый урочный. Но ничего, Мосийчук дежурит полные сутки, значит, «сова», ранних пташек на ночную работу не заманишь. Только петь ему всё равно предстоит, как жаворонку.

Нет, не предстоит.

То, что с Мосийчуком возникли проблемы, рыцарь понял на лестничной площадке, легко, едва заметным мазком просканировав квартиру. Всё понял, вздохнул, не стал тратить время на долгие звонки в дверь, а просто вскрыл её универсальной отмычкой из магазина Гильдии и прошёл внутрь, остановившись на пороге единственной комнаты.

Мосийчук и впрямь был атлетичным парнем. Не филонил в тренажёрном зале, сразу видно. И сердце наверняка имел здоровое… Поэтому пытали его долго, другой давно бы отдал концы от болевого шока или сердечного приступа, а Мосийчук держался, переживая лишние муки. Вот и думай после этого о пользе спорта…

Охранник сидел на стуле с высокой спинкой, примотанный к нему многими слоями скотча, а поверху, для надёжности, ещё и обвязанный бельевой верёвкой. Широко открытые глаза неподвижно смотрели на вошедшего в комнату чуда. Облачён Мосийчук был лишь в джинсы и кроссовки, и на его голом торсе трудно было найти живое место: ожоги, разрезы, следы не то щипцов, не то плоскогубцев. Под левым соском торчала рукоять заточки.

«Связана ли твоя смерть с моим делом?»

Осмотр квартиры не затянулся, благо большими габаритами она не отличалась. Да и обыскивали уже её, обыскивали нагло и нахраписто: все дверцы в «стенке» распахнуты, по всему полу рассыпаны груды барахла — книги, диски, предметы одежды, всё вперемешку. Книг немного, читать Мосийчук не любил. Пропало что-нибудь или нет, мог бы сказать только хозяин, а значит — никто. Хотя нет… Возле плоской тумбы торчал осиротевший антенный кабель. Здесь стоял телевизор, до самого последнего времени стоял… Люди, не читающие книг, без заветного ящика и дня не протянут, ломка начнётся.

Картину происходившего Кемп представлял. Грин неожиданно угодил в десятку, предположив, что парня дома поджидали. Поджидали, да только не шалава. Ну, или шалава, на редкость развитая физически и удивительно агрессивная.

В общем, скрутили его прямо в дверях, даже разуться не успел… В прихожей, кстати, валяется разорванный пакет с эмблемой сети супермаркетов, и пустая водочная бутылка в угол закатилась…

Почему пустая? Впрочем, сейчас не важно.

Мосийчука скрутили, привязали к стулу, пытали несколько часов. И одновременно что-то искали в квартире…

До сих пор картина была складная, но сейчас пошли нестыковки.

Зачем пытать так долго? Болевые пороги у всех челов разные, но даже если у Мосийчука он был феноменально высок, то хватило бы и трети полученных повреждений, чтобы выложил всё, что знает, и сочинил, что не знает…

Допустим, пытали его маньяки-садисты — напоследок, когда рассказал всё, просто для удовольствия, но как тогда объяснить раздрай в квартире? Зачем перерывать шкафы в поисках чего-то, если хозяин сам скажет, где это «что-то» лежит, не сможет не сказать…

Или у него просто не было объекта поисков? Он так и говорил, а ему не верили — и пытали, пытали, пытали… И параллельно рылись в шкафах.

Ничего не нашли и ничего не добились, пырнули заточкой, и…

Похоже…

Но непонятно, зачем унесли телевизор? Люди ищут что-то серьёзное, настолько серьёзное, что жизнь человека в сравнении с этим пустяк, и при этом не брезгуют утащить телевизор? Только что повесили на себя убийство с отягчающими и тут же светятся на лестнице с громоздким прибором, привлекая внимание?

Запредельная смесь жадности, наглости и глупости.

Ломая голову над проблемой телевизора, Кемпиус рассеянно скользил взглядом по комнате. Один предмет привлёк его внимание, он подошёл, нагнулся… Плоская бутылка из-под дешёвого виски… Пробки нет, однако запах спиртного ещё чувствуется.

Он порылся в рассыпанных по полу грудах вещей и обнаружил вторую пустую бутылку — такую же, но с пробкой. И пустая бутылка в прихожей…

В упомянутую выше смесь нужно добавить ещё один элемент: жадность, наглость, глупость и алкоголь.

Красные Шапки! Добро пожаловать, придурки.

…Выходя из дома покойного охранника, де Шу подумал, что надо бы оштрафовать наёмника с женским именем Лора, прошляпившего уход Шапок. Понятно, что следил тот в одиночку и в туалет захотел, например, но всё равно не повод. Профессионал в таком случае памперс наденет, но с поста не уйдёт.

Подумал ещё и решил спустить дело на тормозах, без штрафов. Вообще не упоминать о допущенной промашке: появление Шапок может напугать Шакира, а напуганный шас — как напуганный скунс, не только убегает, но ещё и гадит. Так что оставим Лору без штрафа, пусть радуется.

Остаток дороги до таунхауса Марии Кемп размышлял о странном появлении красноголовых. Кто их нанял? Зачем они пришли к Мосийчуку? А самое главное: связано ли появление Шапок с его делом? С одной стороны — не связано и не должно быть связано, дикари последние, кого наймут братья-чуды для его поисков. Но… но этот вывод означал, что в Питере разворачивается параллельная операция и участники могут запросто помешать друг другу.

Уже помешали, если честно.

В итоге так ничего и не придумал.

Мария не спала, ждала, и пришлось оправдываться за позднее возвращение, два раза и со всем прилежанием. Потом он лежал, положив руку на её роскошную грудь, Мария засыпала, полностью удовлетворённая…

А де Шу вернулся мыслями к своим баранам, точнее, к одному барану, запропавшему куда-то Воробьёву П. С., сорокового года рождения.

Если и тут наследили Шапки, то понятно, почему старичок исчез, а с охранником отработали на месте. Потому что Воробьёв жил не в отдельной новой квартире с хорошей звукоизоляцией. Предположим, что старичок, в прибавку к мизерной зарплате и скудной пенсии, сдавал квартиру и снимал за гораздо меньшие деньги комнату в коммуналке, где пыточную на дому не больно-то устроишь… И лежит сейчас Воробьёв П. С. где-нибудь в подвале заброшенного дома, со следами жестоких пыток на тщедушном тельце. А рядом — бутылка-другая из-под дешёвого виски…

Но вот что старик и охранник выложили перед смертью — вопрос вопросов.

По счастью, есть кому этот вопрос задать…

Кемпиус аккуратно вытащил руку из-под головы женщины, дунул ей в лицо «пыльцой Морфея» — теперь Мария не проснётся до утра — и стал одеваться.

Глава 13

ЧЕМ ПИТАЮТСЯ ВО МРАКЕ

Света засыпала. Наверное, последний раз в жизни…

Прекрасно понимала, что тут, в лабиринте, градусов пять-шесть тепла, не больше, и, заснув, можно не проснуться, но ничего не могла поделать. Мозг ультимативно требовал покоя, тело тоже… Она уже пару раз отключилась, очевидно ненадолго, на секунду-другую, и просыпалась от резкого кивка головы, падавшей на грудь. Твердила себе: «Не спать, не спать!» — но снова отключалась. И понимала, что на какой-то по счёту раз уже не проснётся от резкого кивка. Хуже того — закрадывалась мысль, что если она уснёт, то проснётся в той, в нормальной жизни, где нет ни бродящих по лабиринтам убийц, ни байкеров-психов, ни странных колец, ни мёртвых бывших. Она проснётся, улыбнётся яркому весеннему солнцу, и они с Кирюшей пойдут в садик, смеясь и болтая обо всём на свете.

Мысль поначалу казалась бредовой, но чем дольше Света над ней размышляла, тем заманчивее представлялась идея того, что всё происходящее — сон-кошмар, сложный, многоуровневый, похожий на матрёшку со вложенными внутрь сновидениями в сновидении… Но сейчас он, сон, подошёл к критической точке: когда умираешь во сне, просыпаешься наяву.

Усни — и всё закончится.

Она вновь проснулась оттого, что голова упала на грудь. Но теперь не стала приказывать себе «Не спи!». Умереть во сне и проснуться наяву или умереть наяву и проснуться во сне… разницы никакой, лишь бы пробуждение было хорошим.

Битву с собственным организмом она проиграла, констатировала Света во время короткого просветления. Капитулировала, и белый флаг трепещет над руинами… Ну что же, мозг, создай последнюю утешительную иллюзию. Добрую и длинную, и чтобы там был Кирюша…

Она вновь закрыла глаза…

Но в тот самый момент, когда одна из сторон признала поражение, в борьбу вмешалась третья сила. Серебряное кольцо в виде змейки.

Запульсировала на пальце, сжимая его резко и больно. Глаза-фонарики замерцали, меняя силу света — от тусклого, едва заметного свечения до ярких вспышек, бьющих по сетчатке.

— Спасибо, милая, — ласково сказала ей Света, — но лучше не надо, ты только отодвинешь неизбежное на час или два, а потом я всё равно отключусь, под любую пульсацию и любое мигание…

А может быть, она ничего не сказала, лишь подумала, в полном одиночестве грань между мыслями и словами как-то незаметно стёрлась… Или, наоборот, она могла уже не первый час вслух беседовать сама с собой, не замечая того.

Как бы то ни было, к разумным доводам змейка не прислушалась. Да и не сумела бы прислушаться при всём желании — Света чуть улыбнулась, вспомнив, что органов слуха змеи лишены…

Зато у змей хватает упрямства. По крайней мере, у этой хватало. Боль в пальце усиливалась и усиливалась, так что Света сначала попросила:

— Не надо, прекрати…

А потом заорала во весь голос:

— Да прекрати же, пиявка чёртова! Палец сломаешь!

Не прекратила. Вернее, прекратились пульсации, палец теперь словно бы оказался в медленно закручиваемых тисках, и Света зло подумала, что, будь у неё нож, отсекла бы на хрен мизинец, ампутация без наркоза менее болезненна. Отсекла — и тотчас бы уснула. И, подумав так, поняла: сна не осталось ни в одном глазу. Испарился. Но ничего в том хорошего нет — сил не прибавилось, как не было совсем, так и нет, а умирать наяву больнее и страшнее.

— Уймись! Я проснулась, уже проснулась!

Не унялась, и Света вцепилась в кольцо, яростно пыталась стащить, содрать его с пальца, хоть вместе с кожей, хоть как.

Содрать не удалось, но в какой-то момент боль уменьшилась, стала терпимой, потом возобновилась с прежней силой. Света не обратила внимания, продолжала трясти правую кисть левой рукой, уже ни на что не надеясь, просто чтобы хоть что-то делать… И опять — короткое ослабление, затем возобновление боли.

До неё начало доходить… Света прекратила суетливые движения, медленно водила правой кистью по воздуху, анализируя ощущения. Это была новая версия детской игры «тепло — холодно», только называлась иначе — «больно — не очень больно», а играли в неё не дети, а почти спятившая в подземельях молодая женщина и серебряная змея с пальца.

Но они играли, по-настоящему играли, и когда ладонь легла на куртку в районе груди, боль почти стихла. Света сдвинула руку ещё чуть и нащупала в нагрудном кармане нечто… Боль исчезла. А в следующую секунду Света выложила на ладонь шприц-тюбик.

Никакой маркировки на нём не имелось, но Света сразу поняла, что это знаменитый коктейль «Бодрость», или «Прилив», или как там его называют…

Она даже не ломала голову над вопросом, каким образом шприц-тюбик попал в карман. Потому что помнила, когда и как Виктор вручил ей свой прощальный подарок. Во время перестрелки, когда он втиснулся в её убежище и кричал в ухо: «Отступай по туннелю!», она почувствовала его руку на груди, изумилась несвоевременному жесту, но тут же решила, что ошиблась, что неверно истолковала случайное движение, а потом столько всего накрутилось…

— Спасибо, конечно, — поблагодарила она змейку. — Но лучше бы ты умела говорить, инквизиторша… Реально ведь кость трещала.

Это был шанс. Подаренная козырная карта, но играть ею придётся самой. Если не сумеет использовать с толком — не поможет никто и ничто. Даже если змейка переломает все кости, одну за другой.

Она сняла куртку, закатала левый рукав свитера. Змейка тут же услужливо добавила яркости, и Света разглядела точку с небольшой припухлостью вокруг — след первой инъекции. Такими темпами тут скоро целая «дорожка» появится. Добро пожаловать в наш кружок баянистов, подруга!

Она стянула колпачок со шприц-тюбика, чуть сдавила — на конце иглы повисла капелька прозрачной жидкости.

Ну, поехали!

Закончив, она привалилась к стене и стала ждать результата. Прихода — так он, кажется, называется?

* * *

Разбор полётов происходил в Башне глубоко за полночь.

Почти всё свободное пространство оперативного зала занимал теперь огромный круглый стол — массивный, дубовый, — за которым собрались все участники дневного провала, плюс комтур Тург де Бро, плюс Трес де Лоу и компьютерщик приезжих — Арлон Дарк.

Выглядели присутствующие мрачно, и Эрл де Бро старательно удерживал на лице такое же выражение, изо всех сил загоняя пытающуюся прорваться усмешку: пусть план сработал наполовину, пусть он, Эрл, пока не снискал лавров победителя, зато и у Треса ничего не получилось: неправильные координаты Рене отправили КП чужаков аккурат в болото, второпях они прыгнули без предварительной разведки, их «Форд» сразу же погрузился в грязную жижу, и чудам пришлось тратить драгоценное время на спасение…

В итоге Трес не успел, а вторая группа — под руководством Эрла, — которая отправилась по приблизительным координатам, опоздала. Шишки достанутся глупому ле Коэну, не сумевшему удержать пеленгатор в рабочем состоянии, а сержант — в стороне.

— Как так получилось?

— В Комтурии нет столь же мошной аппаратуры, как в Замке, — развёл руками Рене. — Пеленгатор даёт большую погрешность, и лишь повторные вычисления…

— Я отмечу этот факт, когда буду писать отчёт, — зловеще пообещал Трес.

Сначала Рене решил, что под «фактом» подразумевается старый пеленгатор, но следующие слова де Лоу рассеяли недоразумение:

— Ваши вычисления. Или вашу способность производить вычисления. Или…

Рене покраснел и машинально бросил взгляд на Эрла. Де Бро едва не выругался про себя: «Проклятый стукач!», и на его лице, впервые с начала совещания, появилось действительно хмурое выражение.

— Не хотите что-нибудь добавить, капрал? — Трес перехватил взгляд молодого чуда, преисполнился понятных сомнений и решил надавить: — О причинах вашей ошибки, например.

— На что вы намекаете? — возмутился комтур.

— Пока ни на что.

— Может, подарить Комтурии мой калькулятор? — ехидно протянул Арлон.

И де Бро мгновенно сделал стойку.

До сих пор Эрл обращал на подручных Треса де Лоу мало внимания, сконцентрировав всю неприязнь на их шефе. Арлона же и вовсе игнорировал: «ботаник» и слабак и вообще смахивает на полукровку, фу… Но чем дальше, тем отчётливее понимал де Бро, что связываться с опытным, побывавшим во многих передрягах Тресом не стоит, а вот худощавый Дарк показался лакомой добычей. Проучить этого компьютерного мальчика, позабывшего традиции благородных рыцарей… Почему нет?

Эрл стал торопливо подбирать провоцирующую шутку, но придумать ничего не успел: пришла его очередь отчитываться.

Встал и доложил чётко, коротко, но исчерпывающе, как подобает настоящему воину: вышли в чистом поле, по приблизительным координатам, начали искать, потеряли время, наконец, в миле от места, где затонул мобильный КП, обнаружили тела двух Красных Шапок, погибших в результате применения Меча, и поваленные берёзы. Тела доставлены на исследование. Берёзы оставлены на месте.

Довольный собой, уселся на место и повернулся к Арлону, который выступал последним. И который, собственно, мог сказать только одно:

— Я построил портал точно по тем координатам, которые получил из Башни. Дал поправку в десять ярдов, чтобы не оказаться в эпицентре, но не более…

— Может, калькулятор забарахлил? — осведомился Эрл. — Тот, который ты собирался подарить Комтурии.

Тург де Бро хмыкнул, показывая, что одобряет выпад племянника, Трес удивлённо приподнял брови, но вмешаться не успел.

— Понравилось незнакомое слово? — ровно, и при этом не глядя на Эрла, поинтересовался Дарк. — Обратитесь ко мне после совещания, я растолкую, что оно означает.

— Оно означает, что КП оказался в болоте.

— Не по моей вине.

— Теперь ты скажешь что угодно.

— С какого времени мы перешли на «ты»?

— С того, как ты начал вешать собак на Комтурию.

— Я не «вешал собак», а отчитывался в своих действиях. И я рад, что на совещании присутствуют не только сопливые юнцы с комплексом неполноценности, но и опытные рыцари, понимающие, что я прав.

Перчатка из тонкой кожи пролетела над столом и прилипла к щеке Дарка. Компьютерщик медленно скомкал её и уронил под ноги.

Молодой де Бро кивнул и размеренно произнёс:

— Я принимаю вызов. Оружие — меч-полутораручник. Защита — малый щит. И никакой магии!

Чуды, сидевшие вокруг стола, переглянулись. Ничего, выходящего за рамки дуэльного кодекса, Эрл пока не произнёс, но… но если пара благородных господ желает уладить мелкое недоразумение, поединщики облачаются в доспехи и дело обходится малой кровью. А вот выходить на ристалище с символической защитой весьма опасно… Он что, собрался убить Арлона?

Эрл продолжал перечислять условия:

— Время — через три часа. Место — подвальный уровень Башни. Бьёмся до смерти… — Эрл замялся, говорить дальнейшие слова ему не хотелось, но кодекс обязывал. Пришлось неохотно закончить: — Или до просьбы о пощаде. И пусть все присутствующие станут свидетелями моей честной победы!

Чуды уже не просто переглядывались, между ними пробежал громкий шёпот… До смерти… Давненько в Комтурии не случалось таких поединков.

Тург де Бро поднял ладонь, требуя тишины. Все глаза устремились на него. Неужели наложит вето на смертоубийственную затею племянника? Стоило бы… Учитывая все тонкости и сложности в отношениях с чужаками, затея не самая удачная… А называя вещи своими именами — безответственная и глупая. Но, с другой стороны, оскорбление действительно нанесено, и оставлять его без ответа нельзя. Дилемма.

Комтур вето не наложил, но внёс уточнения:

— Только не в Башне, Эрл. Предложи другое место.

— Хорошо. Автостоянка, в то же время.

— У вас имеются вопросы по условиям? — учтиво поинтересовался комтур у Арлона.

— Оружие и защита свои? — уточнил тот.

— Не думаю… — задумчиво проронил Тург. — Иначе придётся провести все эти часы, разбираясь в хитросплетениях магии, заложенной в ваши с Эрлом клинки, и снимая наложенные заклинания… Комтурия предоставит нейтральное оружие. Под моё слово.

Арлон молча кивнул, выражая согласие. Взволнованным он не выглядел, хотя имел для того причины: Дарк происходил из Горностаев, а значит, по определению владел мечом хуже, чем Эрл. К тому же Арлон специализировался на компьютерных технологиях, то есть вряд ли уделял воинскому искусству много времени, но… но приносить извинения он явно не собирался.

— Через три часа, — повторил Тург де Бро. — Все свободны.

Кодекс дозволял немедленно после вызова отправиться на ристалище, однако Эрл де Бро недаром затребовал паузу: он собирался оповестить о поединке букмекерские конторы Тайного Города и сделать ставку на себя. Коэффициент на победу выходца из ложи Меча будет невелик, разумеется, но лишних денег не бывает.

* * *

— Значит, вы сожрали бедную Светку? Ну так готовьтесь, к вам идёт Света версии 2.0, прокачанная по защите и атаке!

С этой залихватской и невесть кому адресованной фразой Света ступила на металлические скобы-ступени, вмурованные в бетон, и начала спуск.

Не зря, ох не зря все инструкции по применению средств, подобных знаменитому «Приливу», запрещают столь малые промежутки между приёмами — у Светы случился форменный передоз. Не фатальный, в лёгкой форме, но случился…

Она и сама понимала каким-то дальним уголком сознания, что избыток уверенности в себе может привести к печальным последствиям. Понимала и всё равно чувствовала способность сделать что угодно: перелезть через горы, переплыть через моря, пробраться сквозь все преграды на поверхность и голыми руками разорвать похитителей Кирюши. Ощущение собственной силы било через край.

Не самое идеальное состояние для путешествия через опасное подземелье, наверное, но всё же лучше так, чем лежать и умирать в блаженной полудрёме.

Путь вниз много времени не занял, бетонный колодец оказался глубиной ярдов восемь или десять, не более. Внизу оказалось тесновато, поскольку большую часть площади занимал механический монстр — громадное ржавое устройство, стоявшее на невысоком бетонном постаменте.

Насос, уверенно решила Света. Из насоса-гиганта, как, впрочем, и полагается, тянулись в разные стороны две трубы соответствующего диаметра, металлические и неимоверно ржавые, они доходили до стен и в них исчезали.

И Света поняла, где очутилась.

Люди начали превращать Волковку в сточную канаву не только в последние десятилетия, когда построили на громадной площади спальные районы, совокупно называемые Купчино. Процесс начался задолго до того, хоть и шёл с меньшей интенсивностью. Раньше здесь — в те времена за городской чертой, хоть и вблизи от неё, — стояли очистные сооружения, обслуживавшие Московский район, тогда ограниченный с юга Средней Рогаткой. Канализационные стоки очищались и сбрасывались в Волковку, всё как положено…

Прошли годы, десятилетия, выросли купчинские спальники, да и соседний Московский район раздался, вытянулся к югу, и старая система перестала справляться с многократно возросшей нагрузкой. Вместо неё построили новые очистные станции, более мощные, старые установки частично демонтировали, а частично забросили на радость пронырливым диггерам…

Откуда она всё это знала?

Знала, и всё тут…

С её памятью вообще творилось странное. Память услужливо подкидывала забытые факты из прочитанных много лет назад книг и фразы из давно канувших в Лету разговоров. Понятие «забыла» для Светы перестало существовать. Она могла, не сходя с места, стать чемпионкой мира по разгадыванию кроссвордов, не пользуясь Интернетом и справочной литературой. Или взять главный приз в телеигре «Кто хочет стать миллионером?», не тревожа вопросами ни зал, ни друзей. Могла, без всякой подготовки, снова сдать знаменитый экзамен по культурологии, тот самый, что едва осилила при помощи Наташки и её кофеина. Могла всё.

А ещё Света помнила послание, написанное на обороте расписания электричек, помнила от первого до последнего слова и до последней грамматической ошибки.

— Ну и где обглоданные косточки Светки? — поинтересовалась она вслух, обходя насос.

Манёвр удавался с трудом — промежуток между стеной и боком ржавого монстра оказался совсем невелик.

— И где сухофрукт Лёха? — продолжала риторически вопрошать Света.

Дурная привычка в одиночестве разговаривать вслух прогрессировала…

Если давняя трагедия и впрямь случилась в реальности, а не в воображении автора записки, то явно не здесь, поскольку ни сухофруктов, ни Лёх вокруг не наблюдалось. К тому же Света почти на сто процентов была уверена, что любитель «Сникерсов» преднамеренно разыграл будущих исследователей или невольных гостей лабиринта. И талантливо разыграл! Написал бы длинно, нагромоздил бы кровавых и душераздирающих подробностей — получилось бы фальшиво. А короткая, сумбурная и толком не понятная записка ударила точно в цель. Прежняя Света — Света-до-инъекции — восприняла её всерьёз и до конца, то есть до преображения, опасалась спуститься в колодец. Свету версии 2.0 напугать было невозможно в принципе, поскольку её страх остался наверху, рядом с опустошённым шприцем, вместе с забывчивостью и нерешительностью.

С другой стороны насоса обнаружилось нечто любопытное… Не косточки и не сухофрукт, разумеется, а пролом в бетонной стене. Приличный лаз, не крысиная норка, пригнувшись, даже человек весьма внушительной комплекции протиснется. Но любопытным и даже странным показался другой факт: большие и малые обломки бетона валялись здесь, в колодце. И куски арматуры, торчащие по краям лаза, оказались загнуты сюда, внутрь… То есть путь в колодец пробил себе кто-то извне.

Интересно…

Света приблизилась к лазу, протянула в него руку с кольцом. Всмотрелась, насколько позволяло освещение, и увидела не трубу, не туннель и не колодец… И не какое-то иное помещение или сооружение, заделанное в железобетон, а прокопанный в земле ход, без малейшего следа облицовки стен и крепежа сводов. Натуральная нора, только выкопавшая её мышка-норушка была размером с преизрядного медведя. С полярного.

Учитывая, что норных животных размерами крупнее барсука в здешних краях не водилось со времён верхнего палеолита, версия была немедленно отвергнута. И не подземные воды тут потрудились, иначе стены и свод были бы куда более гладкими. Методом исключения получалось, что ход прокопали люди. И не строители очистных сооружений — те порылись тут на совесть, но всё, что выкопали, потом тщательно забетонировали.

Лезть в неё?

Света с сомнением поглядывала внутрь хода. Испуга не чувствовала, а не лезла, потому что хладнокровно просчитывала риск оказаться заживо погребённой после обрушения ничем не подпёртого свода. Однако, по зрелому размышлению, риск показался минимальным, поскольку порода тут серьёзная, кембрийская глина, спрессованная, почти окаменевшая, и чтобы случился обвал, нужен сейсмотолчок, а они здесь не случаются по определению. Или же на поверхности должно произойти нечто неординарное, вроде падение метеорита, причём не самого маленького. А вероятностью такого события можно пренебречь.

Причины же начать исследование куда более весомы. Парадоксально, но, спустившись вниз, Света оказалась ближе к выходу наверх, так, по крайней мере, она считала. Ход прокопан вручную, без применения современной строительной техники, и его создатели не могли размахнуться и отгрохать запутанный лабиринт, подобный верхнему. Значит, куда бы ход ни вел, путь не затянется. Выведет наружу — хорошо. Нет — всегда остаётся вариант вернуться на верхний уровень и предпринять новую попытку пройти к Волковке. С её прежними пометками на развилках и новой головой, работающей, словно компьютер, шансы вырастут в разы.

Свои рассуждения Света заканчивала на ходу, уже продвигаясь по лазу. Тянулся он горизонтально, без заметного уклона вверх или вниз, но слегка забирал влево. Предчувствия не обманули — длинным ход не был: круто повернул и закончился. Впереди — сплошная стена кембрийской глины. А под ногами — провал с неровными краями.

Света направила руку вниз, посветила, жалея, что никак не может сфокусировать лучи, исходящие из глаз змейки. Фонарь, канувший на берегу Волковки, был бы сейчас полезнее, хотя, с другой стороны, в нём давно бы сели батарейки…

«А если сядет, условно говоря, „батарейка“ кольца?» — пришла тревожная мысль.

Прежняя Света наверняка бы с ужасом обдумывала перспективу остаться не пойми где и в кромешной тьме. Света 2.0 восприняла мысль философски: «Когда сядет, тогда и займусь проблемой».

Каким скудным ни было освещение, постепенно удалось разглядеть: внизу не просто дыра в земле, а туннель, причём облицованный. Но не бетоном или кирпичом, а диким камнем. Каменные стены, полукруглый каменный свод. А внизу всё та же кембрийская глина, ничем не замощённая, лишь валяется кучка камней, выпавших из свода там, где образовался провал.

Внизу находилось куда более древнее сооружение, чем всё увиденное под землёй до сих пор, к тому же весьма приличных размеров: до верхней точки свода, пожалуй, ярда три, даже чуть больше, и Света задумалась: сумеет ли вернуться, если спустится вниз?

Ощупала края провала — вроде бы прочные, не обвалятся, если подпрыгнуть и зацепиться. Прикинула ещё раз высоту — и решила, что сумеет.

Место для прыжка выбрала тщательно, не хватает ещё подвернуть ногу на каменном обломке.

Алле гоп!

С удачным вас приземлением, Светлана Павловна…

И вновь она очутилась в положении главного персонажа известной картины «Витязь на распутье»: туннель тянулся в обе стороны, но никто не удосужился поставить камень с сакраментальной надписью: «Налево поедешь — коня потеряешь» и т. д. Точнее, учитывая местные реалии, надпись нужна иная: «Направо пойдёшь — крысы съедят, налево пойдёшь — в сухофрукт превратишься».

Покрытый письменами камень Света представила так зримо, что решительно свернула налево — как большинство нормальных людей, крыс она не выносила с детства. Шагала и пыталась понять, куда же угодила… Наверху, до прыжка, ей почему-то казалось, что туннель имеет отношение к старой железной дороге — к самой первой в России, построенной в позапрошлом веке и соединившей Петербург с Царским Селом. Дорога как раз проходила в этих местах, тянулась вдоль современной Витебской ветки, потом отклонялась в сторону. Мать рассказывала, что в её молодые годы ни рельсов, ни шпал, ни платформ, конечно же, уже не осталось, но из окон проезжающих на Пушкин электричек была хорошо видна старая насыпь и остатки сооружений: опоры разрушенных мостов через речки и ручейки и многочисленные туннели в тех местах, где старые дороги пересекались с насыпью. В общем, параллельно живой и действующей железной дороге протянулся бесплотный призрак её предка.

Огромный город в своём наступлении проглотил прадедушку Октябрьской ЖД и не заметил. А когда вдоль современных путей проложили автомагистраль, призрак первой российской железки растаял, словно от петушиного крика. Исчезли и мосты, и туннели, и сама насыпь, а уцелели лишь опоры двух мостов в районе Пушкина, оказавшиеся в стороне от строительства, да полуразрушенное здание первого российского вокзала.

Света видела вокзал, забиралась на уцелевшие опоры — сложены они были из камня, — и канувшие мосты с туннелями, по рассказам матери, были облицованы тем же материалом.

Немудрено было подумать, при беглом взгляде сверху, что перед ней один из тех туннелей, ушедший глубоко под землю, когда поднимали, подсыпали низменную пойму Волковки.

Но вблизи стало ясно — не так. И материал не тот: на старых железнодорожных мостах использовались гладко тёсанные гранитные блоки, а здесь — известняк с неровными краями. И камни тут разного размера, а там — одинаковые, как под копирку сделанные, да и крупнее… Ну и мелочи, заметные лишь вблизи и лишь историку: обработка камня, способ кладки… Этот туннель старше построек, возведённых волею императора Николая Павловича. На полтора-два века старше как минимум. И ещё: туннель такой протяжённости с железной дорогой ну никак не ассоциировался: Света шла и шла, туннель тянулся и тянулся. И заканчиваться не собирался.

Других версий появления туннеля у Светы не было. Не от недостатка информации — напротив, от хорошей информированности. Будучи историком, она прекрасно знала, что не строили в этом районе похожих подземных сооружений. Никогда. Ни за века существования Петербурга, ни при шведах, ни при Водской пятине Господина Великого Новгорода.

А это значит…

Это значит, что она совершила открытие? Невзначай, прогуливаясь?

Формально — да. О туннеле мог знать кто угодно, от его создателей до вездесущих диггеров, но открытым он будет считаться, когда о нём оповестят научный мир.

Пока не оповестили… Такая находка — не повод для сенсаций в СМИ, не Троя, раскопанная Шлиманом, — но в профильных изданиях информация должна была промелькнуть. Света напрягла свою суперпамять — нет, не было публикаций. Но почему? Здесь бывали люди, те же диггеры… Почему информация не просочилась? В наше-то время, когда все и всё выкладывают в Интернет, да ещё с комплектом снимков в придачу? Так почему?

Ответ пришёл скоро. Вернее, был на подходе…

Света не поняла, что произошло раньше: она услышала звуки впереди или же запульсировало кольцо на пальце.

Звук напомнил о глубокой осени, о ноябре, холодном, но бесснежном: ветер гонит огромную кучу листьев — жёстких, схваченных морозцем, — и они издают очень характерный звук: не то шуршат по асфальту, не то скребут.

Кольцо пульсировало не болезненно, но всё быстрее, словно втолковывало: сейчас не осень, сейчас весна, а впереди не листья…

Не листья, а что?

На самом деле Света знала ответ. Проанализировала саунд-трек и расколола загадку легко, как гнилой орех: по полу скребут когти, небольшие, но острые. А шуршат покрытые жёсткой шерстью шкурки, когда трутся о стены и одна о другую.

Впереди были крысы.

Крысы, сожравшие несчастную подружку любителя «Сникерсов». И всех иных, кто сюда попадал, всех до единого, и тем самым лишившие научный мир информации о древнем туннеле…

Камни, подстерегающие богатырей на распутье, иногда лгут. Виртуальный камень, который навоображала себе Света, тоже солгал. Крысы были не справа — слева, а теперь — впереди.

Прежняя Света, осознав такое, уже бежала бы назад, к провалу. Новая осталась на месте, помня, что хвостатые грызуны никогда не потягаются с человеком ни в спринтерском, ни в стайерском забеге: лапки коротковаты и обмен веществ не позволяет долго бегать. Шуршаще-скребущие звуки, в свою очередь, тоже не становились громче: их источник не приближался.

Но задача заключалась не в том, чтобы спастись, а чтобы пройти, куда шла, и решения обострившаяся память не находила… Издавать звук такой интенсивности должен был не десяток крыс и не сотня… Счет шёл на многие сотни, если не на тысячи. Испугаются ли они одного человека со слабым источником света в руке? Побегут ли, давя и калеча друг друга? Данных для однозначного ответа не хватало, а ставить эксперимент на себе не хотелось.

Змейка прекратила пульсировать, наверное, отчаявшись побудить к каким-либо действиям. Она могла бы пожать плечами и сказать: «Ну, как знаешь…», но не имела плеч и не владела даром речи. И сделала, что смогла: туннель внезапно залили два потока ярчайшего красного цвета.

И оказалось, что он буквально заполнен крысами. Не весь, но изрядно и плотно, а передовые порядки крыс располагались ярдах в пятидесяти от замершей Светы.

Отдельные зверьки из первых рядов иногда вырывались вперёд, делали небольшие пробежки в её сторону, но тут же возвращались назад, как будто смертельно боялись оторваться от коллектива. Что творится в задних рядах хвостатого воинства, она не видела.

Крысы показались… в общем, крупноватыми. Не с фокстерьера, разумеется, и вообще трудно оценивать размер на расстоянии, не имея ориентиров для сравнения… Но всё же показались. Крупноватыми.

Что они жрут, интересно?

Вопрос был риторическим лишь отчасти. Забредающими изредка диггерами такая орава не прокормится, значит… значит, выходят на поверхность, промышляют по каким-то помойкам и свалкам. Выход рядом. Там, дальше, за грызунами…

Но как туда пробраться?

Яркий свет крыс не испугал. Наступать на эту серую армию, надеясь, что её солдаты испугаются движения, жестов, криков? Не в этой жизни…

Надо признать поражение: путь закрыт, и закрыт наглухо.

Похоже, змейка терпеть не могла, когда хозяйка капитулирует… Света почувствовала легкий толчок в руку, словно после выстрела из мелкокалиберного пистолета, серебряная пружина, обвивавшая палец, мгновенно распрямилась — и со скоростью пули устремилась вперёд. Пуля, конечно, преувеличение, полёт был быстрым, но всё же различимым глазом. Стрела, выпущенная из лука, — вот более точное сравнение. Стрела, освещающая траекторию своего полёта двумя яркими потоками света.

Странное дело: серебряная стрелка, удаляясь, должна была визуально уменьшаться, но вместо этого — увеличивалась. И не только визуально… Сначала стала размером с арбалетный болт, потом — со стрелу классического лука, а в середину плотного крысиного построения угодил предмет, напоминающий размерами и формой уланскую пику. Угодил и тут же вернулся к прежней спиральной форме, сминая и раскидывая не сумевших отскочить крыс.

А затем в туннеле началась бойня.

Глава 14

ТАК УСЫХАЮТ ВО МРАКЕ

Днём громадная пузатая башня-труба Южной ТЭЦ выглядит уродливо. Полезное сооружение, кто бы спорил, но всё же уродливое настолько, что о пользе его вспоминают немногие. Молодёжь, открыв кран с горячей водой, редко задумывается: откуда она, вода, там взялась — течёт, и хорошо, так было и будет всегда, такое уж назначение у крана — давать людям воду. Представители старшего поколения в ответ на вопрос «Откуда водичка?» наверняка помянут котельные времён своей юности, на деле давно закрытые и демонтированные…

О пользе помнят немногие — уродство видно всем, причём издалека, за много миль. Но так бывает лишь днём.

Ночью воткнувшаяся в небо громадина — тёмная, подсвеченная лишь цепочками красных огоньков, — выглядит мрачно и внушительно, особенно если смотреть вблизи, из окружившего ТЭЦ леса. Даже зловеще выглядит, как башня-замок Чёрного Властелина, мечтающего поработить мир или хотя бы южные районы огромного города, предварительно отключив им отопление и горячую воду. И именно в диком лесу, окружившем логово Властелина, находился сейчас Кемп. Однако у него такие сравнения не мелькали: к человской серьёзной литературе он относился прохладно, а графоманскую мазню о делах магических и вовсе не читал: смешно и глупо. Но лес вокруг него и в самом деле стоял дикий. В том смысле, что появился не так давно и стихийным образом. Вокруг каждой ТЭЦ располагается обширная зона отчуждения, где не положено ни жить, ни возводить предприятия, ни обрабатывать поля, и природа северо-запада потихоньку взяла своё, восстановила естественный здешний ландшафт: на заброшенных пригородных полях сначала поднялся кустарник, затем зашелестели листвой рощицы берёзок и осинок. Со временем деревья матерели, а рощицы ширились, сливаясь в единый массив…

И получился лес.

Здесь даже грибы росли, хотя собирать их ЦГСЭН запрещал строжайшим образом, предупреждая, что содержание канцерогенных веществ в тех грибах в десятки раз превышает предельно допустимое. Разумеется, грибники-маргиналы всё равно их собирали, наплевав на плакаты, развешанные санэпиднадзором по всему периметру леса. Безбашенные грибники излазали лесной массив вдоль и поперёк, но никогда не оказывались на потаённой поляне, куда вышел сейчас чуд. Даже если случайно шли в ту сторону — замечали в стороне гриб, за ним другой, сворачивали, сбивались с направления и уходили прочь, оставляя в покое и поляну, и… бревенчатый сруб, что стоял в самом её центре. Сруб венчала двускатная крыша, покрытая древесной дранкой, над крышей торчала труба, а к двери вела узенькая приставная лестница, на вид хлипкая и ненадёжная.

Домишко был совсем невелик и напоминал размерами курятник или голубятню, но никак не жильё, однако де Шу знал, что видимость обманчива и изнутри сруб гораздо просторнее, чем кажется снаружи. Кемп знал, куда шёл, и потому не повёлся на хранящие поляну «обманки», прошёл спокойно и прямо, как гость. Пусть и незваный.

Хозяйка была дома: над трубой вился дымок, два небольших окошка светились. Минуты две рыцарь стоял на опушке, не решаясь выходить на поляну — знал, чем это может закончиться, — а затем глазницы побелевшего кабаньего черепа, что красовался на коньке крыши, на мгновение вспыхнули ярким зелёным светом, и рыцарь понял, что приглашён.

Теперь поляна безопасна.

Он поднялся по скрипучей лестнице, потянул дверь — створка отошла с неприятным, режущим скрипом — и сделал шаг внутрь.

— Рад видеть, что тебя до сих пор не сожгли.

— Традиционный образчик чудного юмора…

— Чудского.

— Не имеет значения, — махнула рукой женщина. — Вы, рыжие, на удивление однообразны.

— До сих пор не разучилась удивляться?

— Ещё раз намекнёшь на мой возраст — наизнанку выверну.

Хозяйка избушки выглядела прекрасно, не юной девой, но цветущей молодухой: волосы блестящие — пышная пшеничная копна, на зависть кому угодно; губы, как спелая вишня; фигура кругленькая, но не расплывшаяся, где нужно — объёмная, где нужно — узенькая, гибкая; и только глаза её выдавали. Красивые, зелёные глаза цвета увядшего изумруда. Умные. Старые.

— Мы не однообразны, мы консервативны, милая Гроздана. Мир сошёл с ума, меняется каждый день и заставляет меняться нас, но должно же в нём остаться что-то постоянное? Якорь, точка опоры, неизменная константа бытия…

— Перестань красить волосы.

— Мне приходится.

— Тогда не рассказывай, что не прогибаешься под изменчивый мир, как какой-нибудь повар. Зачем пожаловал? — Она помолчала. — Можешь присесть.

Он улыбнулся и опустился на сундук.

За год с лишним здесь ничего не изменилось, по крайней мере на первый взгляд. Та же одежда на хозяйке. Та же печь, та же мебель — нарочито простая, сложенная из неошкуренных стволиков молодых берёз, — те же пучки сушёных трав и гроздья сушеных ягод на бревенчатых стенах. Тот же кот — рыжий, огромный, зеленоглазый… хотя…

Кемп приблизил руку к голове животного, но прикасаться не стал: кот предостерегающе выгнул спину, приподнял верхнюю губу, показав острые белые клыки.

Похож, но не тот.

— Опять голем? Почему бы тебе не завести настоящего кота, Гроздана?

— У меня аллергия на кошачью шерсть, Кемпиус. К тому же голем не метит территорию и гораздо лучше ловит мышей.

— Хочешь, я подарю тебе настоящего крысолова?

— Хочу, чтобы ты наконец сказал, почему притащился?

— Я устал, устал от беготни и круговерти, от клинков, направленных в грудь, и от пуль, летящих в спину, и от вражеских заклинаний, летящих со всех сторон. Хочется тишины и спокойствия, и размеренной семейной жизни, и девственной природы вокруг. Я только недавно понял, как ты была права, удалившись от мира и Тайного Города… Выходи за меня замуж! Будем вместе жить здесь, в заповедном чудесном лесу, долго и счастливо, и умрём в один день. Твоя кровать выдержит двоих? На вид она не очень прочная…

— Фигляр.

— Ты сама просила придумать что-то новое.

— Так зачем пришёл?

— Можно подумать, ты не знаешь… За предсказанием.

В прошлом, до того как покинуть Тайный Город и стать Белой Дамой, Гроздана считалась сильной провидицей. Она не могла смотреть на годы и столетия вперёд, как это делали великие, но в пределах нескольких месяцев ей не было равных. Точность предсказаний Грозданы достигала девяноста процентов, и даже навы иногда шутили, что она — незаконнорождённая дочь Дегунинского Оракула.

— Оплата вперёд.

— А мне ещё не полагается дисконтная карта? Постоянный клиент всё же…

— Оставь паспортные данные. К следующему визиту оформлю, — сказала хозяйка, поставив на стол перед рыцарем нечто вроде берестяного подносика с высокими краями. — Что принёс?

— Толчёные глаза василиска — четверть унции, и молочные зубы мантикоры, убитой девственницей в безлунную полночь.

Эти редчайшие компоненты де Шу достал с помощью старых друзей из Ордена. Трудно, разумеется, пришлось, но дело того стоило: за меньшее Гроздана работать не соглашалась, поскольку каждый новый транс обходился ей дороже предыдущего.

— На тебя смотрим?

— А на кого же ещё?

— Тогда давай кровь.

Кемп проколол золотой иглой палец и принялся выдавливать красные капли в поднесённую старой колдуньей чашу.

— Не подскажешь, кстати, куда подевался поезд, исчезнувший на перегоне Чудово — Малая Вишера?

— Не подскажу… — Красивая молодуха по-старушечьи пожевала губами. — Не надо было возить радиоактивные отходы мимо моего жилища. Ватку со спиртом дать?

— Ты же знаешь, я не боюсь инфекций.

— А зря — они повсюду.

— Предупреждаешь?

— Обещаю…

Свечи были погашены, но полная тьма не наступила. Лунный свет падал в окна, тускло светили кончики тлеющих ароматических палочек, света хватало, чтобы наблюдать за клепсидрой, отмеряющей время предсказания. А наблюдать стоило: если задавать вопросы простые, например, кто победит в завтрашнем футбольном матче, — капли падают едва-едва, но если спросить что-то действительно важное, вода ринется вниз уже струйкой…

Вопросы надо формулировать тщательно, вредная ведьма его недолюбливает, цену за предсказание назначает безумную, так что визиты в её жилище — мероприятие дорогостоящее.

— Я верну пропажу? — спросил он для начала, поглядывая на клепсидру.

Ответы в этой избушке ему случалось слышать самые разные. Иногда однозначные. Иногда длинные и сложные, допускающие множество толкований… Но всегда правдивые. Сбывались короткие и ясные предсказания. Сложные, раскрывающие многовариантное будущее, сбывались тоже, но заранее не угадать, какое из возможных толкований истинно.

— Вернёшь, — ответил глубокий низкий голос, совершенно непохожий на обычный голос Грозданы.

— У кого она?

— Ты его видел.

«Ну да, видел мельком… Только в поисках это никак не поможет».

— Как мне его найти?

— Он сам придёт.

Неплохо, неплохо… Ответы понятные, и капли в клепсидре ускорили падение, но не столь уж сильно.

— Когда придёт?

— После завтрашнего восхода, раньше завтрашнего заката.

— Придёт, чтобы отдать мою пропажу? — уточнил Кемп.

— Придёт, чтобы убить тебя, — ответил голос.

Де Шу почувствовал, что скользит по очень тонкому льду… Давно, в юности, когда он впервые оказался в этой избушке, его подмывало спросить о времени и обстоятельствах собственной смерти, благо казалась она событием далёким, почти нереальным… К счастью, не спросил, отвлекшись на вопросы, казавшиеся куда более важными и срочными, на деле были они мальчишескими и глупыми.

Позже он поразмыслил и решил не затрагивать эту тему ни при каких обстоятельствах, ни прямо, ни косвенно.

— Чего я должен опасаться? Клинка? Свинца? Магии?

— Огненного шара.

Шар? Получается, маг… Ладно, потом разберёмся, капли падают всё быстрее. Погоня за двумя зайцами будет проще, чем представлялось, поскольку один из них сам выбежит на охотника. Значит, оставшиеся вопросы надо задавать про вторую дичь.

— Я добуду то, что мне поручено добыть?

— Ты сделаешь то, что придётся.

Расплывчато… Капли зачастили и тут же слились в тонкую струйку. Надо поспешить.

— Без помех?

— Ты сильно удивишься.

Струйка стала обильнее, всё быстрее опорожняла верхний резервуар. Кемп заторопился и сформулировал следующий вопрос не слишком удачно:

— Зачем Старку урод?

— Он сам не знает, чего возжелал.

«Идиот! Вот о чём надо было спрашивать в первую очередь!»

Путаные ответы на путаные вопросы показали, что экспонат Кунсткамеры, которую мистер Старк поручил ему выкрасть, не настолько прост, как кажется. С него надо было начинать! С него!

Жидкости осталось на один вопрос, в лучшем случае на два коротких.

— Кто сидит в колбе?

Ответ не прозвучал, не успел прозвучать — клепсидра взорвалась.

Ведьма мгновенно вышла из транса, но не сразу осознала, что видит перед собой. Недоумённо уставилась на пролитую лужицу синеватой жидкости, на рассыпанные повсюду осколки стекла, поблескивающие в лунном свете. Потом сообразила и возмущённо воскликнула:

— Ты разбил мои часы!

Голем громко мяукнул, удачно изображая возмущённого кота, желающего поддержать хозяйку.

— Не притрагивался. Взгляни, самому прилетело, между прочим…

Он коснулся лба, на пальцах осталась кровь.

— Что же ты такое спросил?

— Да так… по мелочи…

— По мелочи? С тебя клепсидра, Кемпиус. Не обсуждается.

— Закажи у Шакира, пусть запишет на мой счёт.

Дама щёлкнула пальцами, свечи снова зажглись.

— И ведь закажу. И ведь запишет. Ты представляешь, сколько стоит такая вещь?

— Не дороже денег, думаю… Мне пора, милая. До встречи.

— Увидимся… — рассеянно ответила ведьма, продолжая рассматривать остатки клепсидры.

Когда де Шу спустился по шаткой лесенке и шёл через поляну, дверь избушки вновь распахнулась с громким скрипом. Он обернулся — на пороге стояла уже не молодуха, а юная девушка, лицо и фигуру которой можно было определить без долгих описаний, одним словом — совершенство. Одета девушка оказалась легко, вернее, почти совсем не одета, и прозрачная ткань не могла, даже не пыталась скрыть грудь третьего… нет, пожалуй, четвёртого размера.

— У меня очень крепкая кровать, Кемпиус! Но поверь на слово — проверить это тебе не удастся!

Дверь захлопнулась. Де Шу пожал плечами: не удастся так не удастся…

* * *

В туннеле шел не бой — бойня.

Подробности Света видела плохо, поскольку единственный источник, который был у неё, метался впереди, лишь на мгновение выхватывая отдельные фрагменты бойни, чтобы сразу же похоронить их во мраке. Света не могла разглядеть, сопротивляются ли крысы, пытаются ли запустить зубы в серебряную змею или же позорно бегут. Шелестящие и скребущие звуки больше не доносились, их перекрыли другие: удары твёрдого о мягкое и твёрдого о твёрдое и писк, вырывающийся из сотен крысиных глоток и сливающийся в громкий монотонный стон.

Совсем рядом, у ног. Света почувствовала какое-то шевеление. Опасливо шагнула назад — и тут же красные прожектора повернулись в её сторону.

Крыса. Крупная, крупнее обычных, но не мутант запредельных размеров. Световой поток отвернул в сторону, потом вернулся, задержался ненадолго, убеждаясь, что крыса не приближается. Передние лапки зверя скребли по глиняной поверхности пола, но едва ли это была попытка добраться до Светы. Скорее, агония. Вновь темнота, пауза, новая короткая порция красного света: движения лапок прекратились, у приоткрытой крысиной пасти расползлось небольшое тёмное пятно. Задняя часть зверька была сплющена, изломана, деформирована.

«Она их не кусает, она их бьёт, ломает кости… И давит, как тогда удавила байкера в яблоневом саду…» — подумала Света отстранённо, словно всё происходящее касалось её очень косвенно, словно речь шла о ТТХ оружия из компьютерной игры, стрелялки-бродилки: первый уровень, локация «Лабиринт».

Звуки бойни впереди стихали, а Света стояла неподвижно над мёртвой крысой и размышляла над тем, КТО её убил? Вообще-то змея перешла из категории «что» в категорию «кто» ещё наверху, в зале, но там Света была не в лучшей форме для размышлений и выводов, и переход кольца в новое качество скользнул мимо сознания.

Теперь пришло время всё осмыслить.

Пока она относилась к кольцу как к гаджету: пусть весьма и весьма своеобразному, пусть непонятно каким образом устроенному, но именно гаджету, прибору, способному на определённые действия. А то, что непонятного устройства, так это ерунда: миллионы пользователей компьютеров понятия не имеют, как процессор устроен, и не комплексуют по этому поводу.

Света — глубокая материалистка, ни в какую мутную мистику не верящая, — даже сумела примирить своё мировоззрение с существованием кольца-змейки. Рассудила так: мир целиком и полностью материален и человек способен его познавать. Вопрос в другом: есть ли предел у человеческого знания? У проникновения в управляющие миром закономерности? Если предела нет, то можно допустить, что в этом забеге некоторые бегуны вырвались далеко вперёд и опережают деятелей современной науки, которая весьма консервативна и медлительна. Не зря ведь «официальные» учёные долго не желали признавать существование гипноза, или метеоритов, или забавного животного под названием «утконос»… Убежали бегуны, да так далеко, что даже спин истинных лидеров мы не видим, и это странное кольцо — дело их рук и знаний.

А если предел человеческим знаниям положен, не важно, биологией человека, возможностями мозга или чем-то ещё, тогда всё гораздо проще. Кольцо оттуда, из-за грани, отделяющей нам известное от того, что мы не узнаем никогда.

И никакой мутной мистики.

Но одно дело — втискивать в свою картину мира некий объект со странными свойствами, и совсем другое — наблюдать, как этот объект оборачивается субъектом, проявляет свободу воли… Причём весьма кровавую свободу воли, даже делая скидку на то, что кровь крысиная.

Субъект, лёгок на помине, уже возвращался. Бойня закончилась. Не победой, победы бывают в бою… Просто одной из сторон происходившего в туннеле процесса не стало. Погибли крысы поголовно или же часть их сбежала — не важно. Судя по звукам, живых грызунов впереди не осталось. Вернее, судя по отсутствию звуков.

Лучи света направлялись теперь в одну сторону, не метались беспорядочно, двигались вправо-влево неторопливо и размеренно, освещая то Свету, то стены туннеля. Серебряная змея передвигаться по воздуху больше не желала или не могла — ползла, как ползают её прототипы из кожи и плоти. Ползла беззвучно, серебряные чешуйки скользили по глинистому полу, не производя ни малейшего шороха.

«И до каких она размеров вымахала?» — подумала Света, вспомнив серебряную анаконду из сна-кошмара, продолжавшую расти и расти.

Не вымахала… Наоборот, когда появилась возможность разглядеть змею, она не превышала размерами ужа, причём не самого крупного. Истребление грызунов серебряная воительница начинала, обладая куда более внушительными габаритами.

При этом продолжать уменьшение серебряный ужик пока не желал… Подросшее украшение можно было носить при желании на шее, на манер ожерелья. Но желание не возникало… До сих пор Света относилась к ней, как к своей вещи… А теперь ещё пойми, кто тут чей.

— Кто ты? — спросила она громко. — Чего ты хочешь?

Змея вопросы проигнорировала. Свернулась кольцом у её ног, значительно умерила свечение глаз. И замерла, как будто ждала чего-то. Света догадывалась, чего именно, но не торопилась выполнить ожидаемое.

Алые глаза погасли. Напрочь, ни малейшего отблеска не удавалось разглядеть во мраке. Секунда за секундой уходили в никуда, в кромешную мглу. Потом алый свет вернулся, глаза засветились с прежней яркостью.

Пусть дара речи серебряная рептилия была лишена, но свои пожелания умела излагать доходчиво. Иногда даже болезненно… Смысл нынешнего послания прост: не хочешь сотрудничать — не надо, выживай как знаешь… В полной темноте.

Света нехотя вытянула вперёд правую руку. Змея немедленно повторила свой трюк в обратном порядке: свилась в тугую спираль и мгновенно распрямилась, буквально выстрелила себя в воздух… И всё вернулось на круги своя — вновь на мизинце поблескивало аляповатое колечко-новодел.

Путь в прежнем направлении Света продолжать не стала. Как представила, что придётся шагать по лужам крови, по ковру из крысиных трупиков, измятых, изуродованных, — так развернулась и пошагала обратно.

Если будет нужно… если второй путь заведёт в тупик — она пойдёт. И по крови, и по мёртвым крысам. Но пока попробует обойтись без этого.

Она вернулась к камням, осыпавшимся из пробитого свода, прошла дальше, недалеко, десятка три шагов, и вновь напоролась на крысу. На одну. Но с фокстерьера размером.

Хотя не совсем так, у фокстерьера другие пропорции тела… Если вернуться от собак к грызунам, то найденная Светой крыса оказалась со среднего бобра размером. Но при этом напоминала мамонта…

Звучит странно, но именно так всё и было. Громадный грызун лежал на боку, неподвижно, был, без сомнения, мёртв, и мёртв давно. Напомнила мамонта крыса неспроста… Даже мамонтёнка, найденного в прошлом веке в вечной мерзлоте в полной целости и сохранности и получившего ласковое имя Дима. Мамонтёнок быстро стал звездой, написано множество посвящённых ему статей и снято множество телерепортажей, по стране колесила передвижная экспозиция, где Дима стал главным экспонатом. Света видела мамонтёнка в детстве, и Дима ей не понравился. Какой-то он был… не такой, не похожий, например, на «Берёзовского мамонта» из питерского Зоологического музея — тот и впрямь смотрится, как вчера замёрзший. А Дима оказался плоским, словно камбала. Или как пересушенная вобла, обросшая в процессе сушки длинной шерстью…

Именно так выглядела крыса с бобра размером — плоской. Не раздавленной или расплющенной, но высохшей до воблообразного состояния.

Света, преодолевая брезгливость, толкнула грызуна ногой и удивлённо «ойкнула»: он сдвинулся легко, весил в несколько раз меньше, чем полагалось бы существу такого размера.

Продолжать исследование крысиных мощей Света не стала. Пошагала дальше, решив, что имела место естественная мумификация. Случается такое под землёй при подходящих температуре и влажности.

Эта часть туннель отличалась от той, где квартировала крысиная армия — сохранилась она гораздо хуже. Всё чаще попадались кучи грунта и камней, выпавших из стен и свода. За разрушенной каменной облицовкой темнели каверны и пустоты. Света заглядывала в каждую, но нигде не обнаружила ведущего дальше лаза. Похоже, ход, приведший её сюда, был единственным и неповторимым.

Пол был завален обломками, отбрасывающими длинные тени, и в мешанине обломков и теней Света не сразу разглядела инородный предмет, даже два предмета. А когда разглядела, застыла на месте.

Впереди, в нескольких шагах, находилась очередная каверна: часть стены разрушилась, камни выпали вместе с грунтом, за ними образовалась ниша, из которой торчали ботинки. Два армейских ботинка с высокими шнурованными голенищами или псевдоармейских — стиль «милитари» популярен у производителей обуви.

Есть ли у ботинок всё, что к ним обычно прилагается — брюки, ноги и то, что бывает выше ног, — Света не смогла разглядеть, поскольку верхняя часть голенищ исчезала в густой тени, но положение обуви наводило на мысль о человеке, присевшем отдохнуть в каверне и вытянувшем ноги.

— Эгей! — тихонько окликнула Света, потом повторила оклик, добавив громкости.

Ответило лишь эхо. Кольцо тревожных сигналов не подавало, и Света двинулась вперёд — осторожно, готовая к любой неожиданности. Подошла ближе и «ойкнула» снова, на этот раз — тише.

В каверне действительно сидел человек. Мужчина. И он действительно вытянул ноги в сторону туннеля… А потом — ноги протянул. Умер.

Свету чужая смерть не ужаснула и не шокировала. Она сама ходила в последние часы под ручку с костлявой дамой, вооружённой косой. Она сама недавно — наверху, в зале, — точно так же уселась, вытянув ноги, и имела все шансы не встать. И поэтому испытала лишь чувство лёгкой жалости: не повезло бедняге, вот и всё. Любой, бывавший на войне, подтвердит: близость собственной смерти заставляет несколько отстранённо воспринимать смерть других.

Она внимательно осмотрела мертвеца. Куртка с откинутым назад капюшоном, голова не покрыта. Виден стоячий воротник свитера грубой вязки. Рукав куртки разодран от локтя до обшлага, наружу торчат волокна утеплителя, а рядом, у самой руки, лежит фонарь. Большой, с широким рефлектором, но, увы, не работающий: сколько Света ни терзала выключатель, лампочка даже не затеплилась. Она вернула бесполезный фонарь на место, зачем-то точно на то же самое, и невзначай задела плечо мертвеца.

И он завалился на бок легко, словно манекен, сделанный из папье-маше.

Весило тело килограммов двадцать, не более, и, похоже, ни грамма влаги в нём не осталось. Казалось, поднеси спичку — вспыхнет и тут же сгорит синим пламенем без остатка.

С человеком произошло то же, что и с крысой-переростком, однако естественная мумификация к произошедшему отношения не имела…

Свете случалось видеть мумии, получившиеся естественным образом, и на снимках, и вживую… хм, не вживую, конечно же… в общем, в реальности видела, в подземной усыпальнице одного из монастырей. Те монахи, лежавшие на многоярусных полках, мало походили на здешнего мертвеца. И на себя прежних, живых — мало. Никакого портретного сходства…

Здесь же иное дело. Черты иссохшего лица опознать Света не могла, разумеется, лишь приблизительно определила возраст — молодой, не старше двадцати пяти, — но вот родственники и знакомые наверняка бы опознали… При естественной мумификации верхние ткани лица будут обезвоживаться первыми и изменят структуру, пока внутренние ещё останутся сырыми… Здесь как будто всё произошло мгновенно. Вероятно, то же случилось и с крысой, но там густая шерсть не позволяла разглядеть подробности.

Кроме фонаря, никакого иного имущества рядом с мёртвым не обнаружилось. Или бродил по подземелью налегке, или кто-то тут уже поживился. В карманах могло бы отыскаться что-нибудь, полезное для Светы в её нынешних обстоятельствах, но ради такой перспективы она не стала бы обыскивать мертвеца. Другое дело — документы. В паспорт бедолаги ей бы очень хотелось заглянуть, проверить одно подозрение…

Света нагнулась, чтобы хоть поверху ощупать карманы куртки, а потом поняла, что ни паспорт, ни иной документ искать уже не нужно.

На левой руке мёртвого парня красовалась татуировка — четыре буквы, по одной на третьей фаланге каждого пальца, кроме большого.

Буквы складывались в имя, и без того Свете известное.

Перед ней лежал Лёха. Человек-сухофрукт.

* * *

Эрл де Бро, как бы ни критиковали недоброжелатели его душевные качества и мыслительные способности, место для поединка выбрал идеальное. Территория, прилегающая к питерской штаб-квартире чудов, всегда пустовала, недоступная для случайных посетителей благодаря высокому забору и нескольким магическим устройствам. Чего ещё надо, чтобы скрестить мечи и выяснить, чья воля крепче, а рука твёрже?

На земле начертили белым окружность, диаметром ровно двадцать один фут, установили гонг, определили места для секундантов и дуэлянтов.

Молодой Эрл явился на поединок разодетый — хоть сейчас на первую страницу «Тиградком»: сквозь прорези расшитого камзола видна белоснежная батистовая рубашка, бархатные кюлоты заправлены в ботфорты из оленьей кожи, тончайшей выделки перчатки… Не хватало только золотой цепи и парадных шпор, но надевать что-либо металлическое строго запрещалось.

— Внимание! — громко объявил комтур. — По взаимному согласию сторон пункт условий, воспрещающий применение магии, трактуется расширенно: использование «дырок жизни» запрещено до окончания поединка, соответствующие артефакты сданы секундантам.

Это означало, что, ни получив ранение, ни банально струсив, дуэлянт не сможет воспользоваться спасительным артефактом перехода и сбежать в Московскую обитель, под крыло лучших в мире врачей.

— Прошу всех присутствующих благородных господ стать свидетелями того, что стороны изменили условия по взаимному согласию и без принуждения. Согласны ли вы с новой трактовкой условий, благородный рыцарь Эрл?

— Да! — откликнулся благородный рыцарь: изменение условий произошло по его инициативе.

— Согласны ли вы с новой трактовкой условий, благородный рыцарь Арлон?

— Согласен!

Дуэлянты заняли места, отдали верхнюю одежду секундантам и приняли из их рук оружие; зрители расположились вдоль белой линии, комтур подошёл сначала к племяннику — просканировал его на предмет артефактов или магической энергии, после чего проделал то же самое с Дарком. Ничего запрещённого не обнаружил, но не удержался от разговора:

— Я надеюсь, вы понимаете, что конфликты, подобные возникшему у вас с моим племянником, можно уладить только кровью. Но мы не хотим, чтобы кто-то из вас погиб, поэтому пообещайте мне, Арлон, что не станете убивать Эрла при благоприятном для вас ходе поединка и не постесняетесь попросить пощады, если фортуна от вас отвернётся.

Про «благоприятный ход поединка» комтур упомянул исключительно для того, чтобы подчеркнуть свою беспристрастность. Он был уверен, что Эрл, с младых ногтей не расстающийся с мечом, без проблем разделается с неискушённым в фехтовании Горностаем.

Арлон помолчал, обдумывая услышанное, после чего ответил:

— Обещаю не убивать и не стесняться… — Пауза. — Надеюсь, своему племяннику вы объяснили то же самое?

— Он не нуждается в моих объяснениях. Эрл, несмотря на молодые годы, рыцарь ответственный и, без сомнения, понимает всю деликатность момента.

Комтур не кривил душой и сказал то, что думал: чуды, так же как челы, иногда бывают удивительно слепы в отношении родственников.

Трес де Лоу, вызвавшийся быть секундантом Дарка, к удивлению Турга, промолчал, лишь губы скривил, когда комтур говорил о племяннике, и только.

Мелодично звякнул гонг, дуэлянты синхронно шагнули в круг, поединок начался.

Эрл не торопился. Он был на вершине торжества и хотел растянуть удовольствие, хорошенько погонять Арлона, выставить его смешным и неуклюжим перед всем Тайным Городом — некоторые зрители, не стесняясь, снимали происходящее на телефоны, — разнести его щит несколькими мощными ударами, после чего вынудить просить пощады.

Эрл сделал первый выпад, достаточно небрежный, уверенный, что Арлон парирует его «ин кварто» — это первое, чему учат неумех, явившихся в фехтовальный зал, а то и вовсе попытается прикрыться щитом…

Ну так и есть — «ин кварто»!

Причём в исполнении столь неуклюжем, что можно показывать начинающим фехтовальщикам в качестве антипримера.

Эрл самодовольно усмехнулся и на мгновение замер, чтобы ребята с телефонами поймали в кадр его героическую позу, и… Он отвлёкся на долю секунды, уверенный, что противник не успеет ничего предпринять, и не сумеет, а если успеет и сумеет, Эрл легко парирует дилетантскую попытку.

Это стало ошибкой.

Ничего не успел и не сумел Эрл де Бро: пока он позировал перед телефонами, клинок Арлона описал немыслимый финт — чтобы так изогнуть кисть, нужны долгие месяцы упорных тренировок, — и рыцарь почувствовал, что меч буквально выдран из его руки.

Такого не могло быть! Не могло!! Эрл не знал этого приёма, а значит, не мог его знать и Арлон!

Не могло! Но случилось.

Полутораручник, переворачиваясь в воздухе, описал высокую дугу и пошёл вниз, собираясь воткнуться в землю. Скорость реакции у Эрла была отменная. Он мгновенно ринулся в ту точку, где завершалась траектория полёта его оружия, чувствуя, что успеет подхватить меч в воздухе и вернуться в бой, но последовал удар по ноге.

Летящая в лицо земля.

Боль.

Публика ахнула. Безусловный фаворит поединка лежал ничком, Дарк наступил ему на спину и поднёс остриё меча к шее. Поза получилась не менее выигрышная, чем та, что демонстрировал Эрл несколько секунд назад. Точнее — более выигрышная, это вам любой букмекер скажет.

В воздухе отчётливо потянуло виртуальным дымком: ставки, сделанные не на того бойца, горели синим пламенем.

— Мальчишка, — буркнул Арлон и плашмя ударил мечом по мягкому месту де Бро.

Благородная публика благородно заржала.

— Проси пощады, Эрл, — уныло предложил комтур, видя, что Дарк собирается шлёпнуть племянника ещё раз. Комтур понимал, что признавать поражение всё равно придётся, и пытался минимизировать унижения. Молодой де Бро прохрипел что-то неразборчивое. Может быть, гордо отказывался от пощады, а может, попытался её попросить, но не получилось…

Второй удар не заставил себя ждать.

— Проси пощады, Эрл! — вопили чуды уже в несколько голосов, видя, что останавливаться вошедший в раж Арлон не собирается. — Громче!

Пересекать линию они не имели права, поэтому протягивали вперёд руки с телефонами. Де Лоу погладил усы, но снова промолчал. Сегодня ему нравилось молчать.

— Я покорно прошу о милосердии, — процедил Эрл.

— Поединок прекращён! — торопливо объявил комтур. — Победителем объявляется рыцарь Дарк.

Зрители из чужаков дружно захлопали, зрители из Комтурии испытывали сложные чувства, в основном печалились из-за неправильно сделанных ставок. Арлон же подошёл к Тресу и хлопнул рукой по выставленной ладони: так приветствуют не начальника, не командира, а тренера или учителя…

Глава 15

КОМУ ПОЮТ МЕРТВЕЦЫ

Кольцо предостерегающе сжалось раз, другой — и затихло. Толчки оказались несильными, примерно так же змейка реагировала на Виктора, поджидавшего Свету у подъезда, и можно было допустить, что подобным образом она предупреждает о появлении кого-то, потенциально опасного, но враждебных намерений не питающего.

Однако Света всё равно остановилась, не спеша выяснять, кто дожидается её впереди, во мраке.

Замерла, постояла с минуту, но никаких звуков из туннеля не раздавалось, даже самых слабых: ни шуршания, ни шагов, ни ругательств заблудившегося диггера. Время шло. Ничего не происходило. Надо идти вперёд…

Наверное, произошла ошибка. Ложное срабатывание. Любая охранная система иногда поднимает фальшивую тревогу, хоть пожарная сигнализации, хоть…

«Так успокаивают себя дураки. И умирают первыми», — прозвучал в голове холодный голос Виктора, очень похожий на настоящий.

Света мысленно парировала: «Я здесь и первая, и последняя, и единственная… К тому же, без обид, но из нас двоих первым умер ты».

В пикировку с мертвецом вмешалось кольцо. Самым простым способом: увеличило яркость светового потока. И Света поняла: впереди её действительно поджидают. Поняла, но не сумела разглядеть даже силуэтов, увидела лишь две пары глаз, отразивших свет кольца. Глаза светились красным. Света понимала, что иначе не может быть в таком освещении, и всё равно зрелище оказалось неприятным.

Глаза располагались довольно высоко, то есть не могли принадлежать ни крысе, ни иному животному, передвигающемуся на четырёх ногах, а значит, впереди стояли люди… Но не рядом, не плечом к плечу: одна пара глаз ниже, и промежуток между ними маленький, значит, их владелец стоит дальше по туннелю.

Пауза затягивалась, и нарушила её Света. Она видит их, они — её, надо вступать в контакт.

— Кто вы? — спросила она громко.

В ответ раздался звучный, размеренный голос:

— Уменьшите немного яркость, госпожа, чтобы мы смогли подойти и представиться. Вы слепите моего друга.

В подтверждение слов дальняя пара глаз погасла, словно друг говорившего не выдержал напора светового потока и опустил веки.

Свете не казалось, что свечение кольца способно ослепить, по крайней мере сейчас, но к просьбе отнеслась с пониманием. Помнила, как сама чуть не ослепла от внезапно включившегося фонаря — там, на берегу Волковки.

Увы, но на её «фонарике» регулятор мощности отсутствовал, поэтому пришлось прикрыть кольцо ладонью.

— Благодарю вас, госпожа. Сейчас мы подойдём.

Кто попался ей на пути, Света гадать не стала. Вариантов не так уж много: или диггеры, или люди, попавшие сюда случайно. Второй вариант вероятнее, судя по отсутствию света у этой парочки, но Свете представлялось, что заблудившиеся во мраке не станут говорить столь спокойным и звучным голосом, со старомодной учтивостью.

Подходила парочка неторопливо. Один по-прежнему держался позади и шёл почти вслепую, лишь изредка приоткрывая глаза.

Вскоре выяснилось, что Света ошибалась почти во всём. Приблизились к ней не двое людей… Один человек и… Она не могла понять при скудном и направленном в сторону свете, что за бесформенное существо примостилось на плече у незнакомца. И почему у него, у существа, порой приоткрываются глаза там, где у нормальных существ находятся ноги, или лапы, или хвост…

Незнакомец заметил, что она разглядывает его «хвостоглаза», и произнёс:

— Это Бэсс, госпожа. На самом деле его имя звучит несколько иначе, но уши челов не могут воспринимать звуки ультразвукового диапазона.

Упоминание «челов» резануло слух. Словечко из молодёжного жаргона казалось инородным, чуждым всему строю речи и особенно обращению «госпожа».

— Его родственники живут во множестве под сводами пещер и старых зданий, — продолжил незнакомец. — Их очень трудно приручить, но если удаётся — более верного друга не отыскать.

Ну конечно же! Летучая мышь, висящая вниз головой и завернувшаяся в кокон из крыльев! Всё произошло точь-в-точь как в детстве, при разглядывании «загадочных картинок»: смотришь так и этак, ничего не видишь, а потом кто-то подскажет: это же рыба! — и мгновенно включается узнавание: ну точно, вот хвост, вот глаз, вот плавник…

То, что Света упорно пыталась определить как раздвоенный хвост, обернулось ушами-локаторами, а непонятный нарост на голове — лапками, вцепившимися в жёрдочку. Над оплечьем кожаной куртки незнакомца виднелась Г-образная конструкция, и Бэсс устроился под ней, как пиратский попугай над плечом пиратского капитана.

Когда хозяин произнёс его имя, хоть и несколько иначе звучащее, Бэсс приоткрыл пасть, желая, очевидно, изобразить приветственную улыбку. Получилось плохо — зубы зверька, длинные и острые, будто иглы, радушия улыбке не добавляли…

Разобравшись с одним участником колоритного тандема, Света устремила всё внимание на другого. Высокий, стройный… даже слишком стройный — этой узкой талии могли бы позавидовать девушки, бесплодно терзающие себя диетами и посещениями фитнес-залов.

Кожаная куртка владельца летучей мыши заставила вспомнить байкеров, однако покрой её ничем не напоминал «косухи» мотоциклистов. Длинные волосы незнакомца (цвет их в розоватой полутьме Света затруднилась определить) были перехвачены на лбу кожаной лентой. Лицо оказалось правильным, классическим… и опять-таки слишком… никакой погрешности, оживляющей лица, делающие их красивыми…

Вопреки обещанию, представляться незнакомец не спешил. Заговорил о другом:

— Не судите строго мою просьбу, госпожа, но не могли бы вы убрать ваш источник света и воспользоваться ночным зрением? Мне всё равно, но этот диапазон губителен для глаз Бэсса.

Сказано всё было серьёзно, но прозвучало как шутка. Специфическая шутка про ночное зрение, диггерская. Хорошие комики всегда сохраняют серьёзное лицо…

Света постаралась ответить столь же серьёзно, в тон:

— Без сомнения, ночное зрение гораздо пригоднее в сложившихся обстоятельствах, но вот беда, я совершенно позабыла, где находится кнопка, его включающая.

Незнакомец пожал плечами, вернее одним плечом, не желая тревожить Бэсса, и этот половинчатый жест выглядел более чем странно. После поднял руку и, выставив её ладонью вперёд, медленно повёл справа налево.

В следующий миг кольцо погасло. Резко, не сбавляя помаленьку яркость, как фонарик с садящимися батарейками, — светило и перестало.

Света очутилась в полной темноте, но продолжала видеть. Цветовая гамма оказалась унылой, лишь множество оттенков серого, однако взгляду открывалось значительно большее пространство, чем при прежнем источнике освещения. В разы большее.

И эта нереальность наконец-то подсказала Свете, что происходит.

Она умерла.

Она осталась наверху, в зале, замерзая у холодной стены, мозг выстроил-таки утешительную последнюю иллюзию из обрывков реальности: случайно обнаруженный шприц, человек-сухофрукт, полчища крыс…

Мысль была здравая, однако соглашаться с ней не хотелось, и Света быстро попросила:

— Скажите что-нибудь, всё равно что, лишь бы я наверняка этого не знала.

Вновь последовал половинчатый жест. А за ним — фраза на незнакомом языке. Настолько незнакомом, что даже группу или языковую семью Света не смогла определить. Не славянский язык и не романский, похоже, вообще не индоевропейский…

— Это язык масанов, — пояснил незнакомец, словно подслушав её размышления.

Масаны… Масаны… Это ведь племя где-то в Африке? Память-Википедия отчего-то ничего не смогла подсказать. Может, масаны и вправду так говорят, а может, иначе, а может, вовсе не существуют… Проверка не удалась. Вопрос был изначально сформулирован неверно. Вторая попытка…

— Ещё раз, если можно: что-нибудь, что я не знаю, но смогу проверить. Здесь проверить, не откладывая в долгий ящик.

— Хм… — Незнакомец ненадолго замялся, затем выдал: — Сегодня в Деревне Теней состоится концерт Чёрного Барда.

Опять мимо… Умирающему мозгу не составит труда слепить камерный концерт под гитару из обрывков когда-то слышанных песен… И она решила: явь ли вокруг или предсмертный бред — надо выбираться на поверхность. Наверх, всё остальное не важно.

Незнакомец продолжал:

— Собственно, это событие и сделало возможным наше знакомство: я проделал немалый путь, чтобы попасть на его концерт.

— Знакомство? Мне кажется, мы так и не познакомились. Меня зовут…

— Не надо! — быстро и резко оборвал незнакомец, но продолжил уже прежним спокойным тоном: — Я просил бы вас, госпожа, обойтись без имён. Имя — это власть. Любая власть — это зло. Власть развращает тех, кто властвует, и унижает тех, кто вынужден подчиняться. Я противник любой власти, во всех её ипостасях и проявлениях.

«Ну и где же ты прячешь своё чёрное знамя с надписью „Анархия — мать порядка!“?»

— Всё же хотелось бы как-то к вам обращаться… Вы диггер? У вас наверняка бытуют какие-то прозвища…

— Я не диггер. Я масан.

Значит, не африканское племя… Новая городская субкультура, пока Свете не известная. Ныне они появляются быстро, и самые разные, вернее, существуют до поры незаметно, известные лишь тем, кто в теме, а потом, благодаря СМИ, выпрыгивают неожиданно на всеобщее обозрение: то паркуристы, то руферы, то риветхеды…

— Масан в вольном переводе значит «охотник»… Свободный охотник… Давайте я останусь для вас Свободным Охотником, а вы для меня — Госпожой Кольца. Или проще: Госпожа и Охотник.

Света кивнула: глупо спорить с человеком, который может указать путь наверх. У всех в голове свои тараканы, а масан хотя бы безобидный и вежливый… Госпожа так Госпожа, Охотник так Охотник. Но зачем он назвал имя Бэсса, подставил бедного зверька под унижающее и развращающее влияние власти? Ах да, ведь имя не настоящее, настоящее произносится ультразвуком…

— Давайте вернёмся к концерту, Охотник. Деревня Теней — это ваш клуб? В смысле, клуб масанов? Неподалёку, на поверхности? Вы проведёте меня туда?

— Проведу, Госпожа, но Деревня — не клуб на поверхности. Она находится здесь, внизу, при этом я осмелюсь просить завершить наш разговор на ходу. Идти недалеко, но концерт скоро начнётся, и мне не хотелось бы пропустить начало.

Она согласилась, хотя барды, их концерты и прочие проявления подземной субкультуры совсем Свету не интересовали. Ей надо наверх.

— Деревня находится здесь, но вы знаете путь на поверхность? — спросила Света о главном.

— Разумеется, Госпожа.

— Вы проводите меня туда?

— Почту за честь… Но, если позволите, после концерта. Я долго его ждал и проделал немалый путь.

— Да, я помню…

Разговаривая, они шагали и шагали: Охотник шёл вроде бы и рядом, но всё же держался чуть впереди, указывая путь. Маршрут оказался несложным — всё тот же туннель, всё время в одну сторону, но… но постепенно проход менялся. Если раньше каменная облицовка была разрушена местами, то сейчас, наоборот, лишь отдельные участки стен сохранили прежний вид, а на своде вообще не осталось ни одного камня.

Затем кладка и совсем исчезла, а туннель стал расширяться, расти и вширь, и вверх, и вскоре они шли по настоящей пещере, хотя достаточно ровные стены и свод наводили на мысль об её искусственном происхождении. Можно было подумать, что здесь когда-то прокопали туннель метро, а потом строители вдруг резко передумали и эвакуировались, прихватив и технику, и поддерживающие свод тюбинги. По крайней мере, размер пещеры дозволял проложить здесь рельсы и пустить электрички… А ещё пещера постоянно вела под уклон.

Время от времени попадались боковые ходы, меньшего диаметра, но масан их игнорировал.

Ночное зрение плохо позволяло разглядеть, из какой породы составлены стены, но Света подозревала, что кембрийские глины закончились и начались известняки… Возможно, здесь и ломали тот камень, что облицовывал туннель. И не только туннель: чтобы получилась такая пустота, материала надо набрать на целый город…

Потом стены вовсе раздались вширь, свод пошёл чуть вверх, они с Охотником очутились в обширном низком зале, и Света увидела Деревню Теней — сборище небольших домиков: одни — совсем крохотные, немногим превышающие размером собачьи будки, другие — чуть побольше, но тоже невелики. Никакого единства архитектурного стиля, полный разнобой: стены обшиты и доской-горбылём, и рубероидом, и небольшими листами фанеры, разного размера и кое-как состыкованными; с кровлями та же картина: фасоны самые разные, но материал везде дрянной, бросовый. Хотя некоторые домики, те, что побольше, выглядели прилично: стены отделаны ровной вагонкой, на крышах добротный шифер или железо. Однако такие, цивильно смотревшиеся дома были исключением.

Света поняла, где очутилась, и едва сдержала изумлённое восклицание.

Она знала Деревню Теней понаслышке и под другим названием: сначала её называли Погребённым Посёлком, потом Зарытым, но о том, что однажды ей доведётся в него попасть, Света и помыслить не могла.

Однако попала.

* * *

Выстрел, выстрел, ещё выстрел… Тело извивалось, тело никак не хотело умирать, трёхпалые лапы с крючковатыми когтями тянулись к врагу, но контрольный в голову покончил с агонией моряны.

Наёмник, известный под женским именем Лора — мускулистый, но чересчур раздавшийся мужчина, — довольно хмыкнул. Всё-таки универсальный боевой комплект, прокачанный до плюс пятидесяти по атаке, — великая вещь. Этот сектор зачищен, осталось найти спрятанный артефакт, и откроется путь на следующий уровень онлайн-игры.

В дверь позвонили. Звонок сработал деликатно, выдал еле слышную заливистую трель, которая, возможно, была не первой и не второй, а до того их заглушали выстрелы, рычание, стоны и вой подыхающей моряны.

Лора неохотно оторвался от ноутбука, снял наушники и покосился налево: из детской кроватки доносилось ровное посапывание — мальчишка спит. Хорошо. Рубик тоже спал, но теперь открыл один глаз и даже приподнял бровь, изобразив вопрос.

— Сам разберусь, — прошептал Лора и вышел в прихожую.

Кого там чёрт несёт в такое время?

На висевший рядом с дверью экранчик выводилось изображение и с камеры домофона, и с той, что исполняла роль дверного глазка. На первой картинке ничего интересного не наблюдалось, а вот на второй, то есть у самой двери, стояла девушка, симпатичная… Если симпатичной выглядит девушка, недавно крепко спавшая, а потом проснувшаяся, второпях накинувшая халатик на ночнушку и не наложившая косметики.

— Что случилось? — поинтересовался Лора в микрофон.

— Мой парень… — сказала девушка отчего-то шёпотом и показала рукой за спину, очевидно на дверь соседней квартиры. — Бухой пришёл под утро… Совсем бухой… И всё не угомонится… Мамино фото порвал, кота в окно выкинул… Всех убить грозится… Мне страшно!

Лора довольно ухмыльнулся: проблема из тех, что он обучен решать за секунды. Сейчас он успокоит красавицу, прогуляется в её квартиру и обеспечит разбушевавшемуся бойфренду пару недель на больничной койке. А себе — в благодарность — романтическое приключение на койке… Только не на больничной…

Он потянулся к замку, разом нарушив несколько пунктов инструкции, замок негромко лязгнул, дверь начала отворяться, и вместе с несильным сквозняком из-за неё прилетела пуля.

Лору швырнуло назад, к стене прихожей, и он медленно сполз по ней, оставив широкую кровавую полосу. Здоровенное накачанное тело не желало понять и принять, что всё закончено, что уровень стал последним и запасных жизней нет: руки и ноги Лоры подёргивались, словно он собирался подняться и ожить.

А вошедшая в квартиру троица не обратила на мертвеца, пытающегося доказать, что он ещё жив, никакого внимания. Двое быстро шагнули в комнату, третий остался у двери. Симпатичной девушки среди них не оказалось. И на лестничной площадке тоже.

Рубик услышал обрушение Лоры, однако предпринять ничего не успел: едва его пальцы коснулись рубчатой рукояти, как раздался едва уловимый хлопок — пришельцы использовали мощный глушитель — и ему в голову вошла пуля. Вошла и вышла, ушла в стену, выплеснув на спинку дивана кляксу из крови, частиц мозга, осколков кости и клочков волос.

Из детской кроватки послышалось бормотание и какое-то движение. Один из пришельцев подошёл, наклонился.

— Ну чё, Наждак? — тихонько спросил напарник.

— Всё нормуль… Не проснулся. Теперь и не проснётся…

«Пыльца Морфея» легким облачком окутала голову спящего пятилетнего мальчика. Наждак подождал, затем упаковал ребёнка в одеяло, поднял на руки и скомандовал:

— Уходим.

— Погодь-ка, Наждак… Ноут здесь у них неплохой… Чё добру пропадать, а?

— Я, значит, щенка потащу, а ты, значит, ноуты собирать будешь? А харя твоя не треснет бесстыжая?

— Поделимся, Наждак, поделимся… Куда ж он, гад, чехол-то запихал…

Через минуту в квартире остались лишь двое: Рубик, скорчившийся на окровавленном диване, и Лора, наконец затихший.

* * *

Называть Зарытый Посёлок деревней или хотя бы садоводческим кооперативом было бы неправильно, поскольку состоял он из маленьких, по две-три сотки, участков без строений и с оными, построенными незаконным образом. Ни электричества, ни водопровода, ни прочих благ цивилизации…

В голодные послеблокадные годы здесь, за городом, в низменной пойме Волковки, нарезали делянки для рабочих с предприятий Фрунзенского района, чтобы люди получали хоть какую-то прибавку к скудному рациону, выдаваемому по карточкам. Не дачный кооператив и не садоводческий, просто куски земли во временное пользование, без права строительства. Они и кормились… Тряслись в поезде-«подкидыше» до станции Шушары, затем шагали полями с лопатами на плечах — электрички после войны не ходили, а станции Купчино тогда и в помине не было, — а затем этими лопатами перекапывали полученную землю. Не чернозём, конечно, но кое-что дающую. Прокормились… Выжили… И помаленьку начали строиться, когда выяснилось, что временная мера по борьбе с голодом всё тянется и тянется, и власть, похоже, о «земледельцах» позабыла. Сначала появились сараюшки для инвентаря, чтобы не таскать на себе лопаты и вёдра, потом — крохотные домики, где можно было иногда переночевать, припозднившись к последнему поезду или автобусу, а в семидесятые начали появляться строения основательные, не просто для разовой ночёвки. Грядки обрабатывали уже дети, а то и внуки первых огородников, и им казалось, что так будет всегда: хоть маленькая, но всё же дачка, и у самой городской черты — разве плохо?

Вот тогда-то и грянуло…

Власти вдруг прозрели и заметили стихийный и незаконный посёлочек, объявившийся, вопреки всем градостроительным планам, под боком у новых кварталов. Прозрели и выдали вердикт: срок бесплатного пользования землёй истёк, так что, согласно решению райисполкома номер такой-то, от такой-то даты, забирайте имущество и освобождайте территорию под строительство. Срок на эвакуацию был дан большой, до следующего лета.

Одни не верили: пугают, мол, да и что тут можно построить, на болоте? Даже грядки до мая затоплены… Другие, сдуру поспешившие возвести приличные дома, лихорадочно и безуспешно пытались продать, выручить хоть что-то… Третьи сочиняли бумаги и собирали подписи, потом часами сидели в приёмных начальников разного ранга… Четвёртые жили, как жили, с мрачным фатализмом растили последний урожай.

Пришло следующее лето, а с ним, прямо в июне, — бульдозеры, однако дело у исполнителей властной воли не заладилось.

Оптимисты были правы: их болотистая землица оказалась хлипкой не только для строительства, но даже для строительной техники. Тяжёлые машины увязли, не добравшись до обречённых на снос строений, и домики уцелели.

Огородники ликовали: съели? Скушали?! Но обрадовались они рано — в начале сентября низменную пойму стали засыпать. Вместе со всем, что на ней оставалось.

Светина мама — в те времена девчонка-пятиклассница — не раз бегала со сверстниками смотреть, как гибнет посёлок. Мальчишки шастали по брошенным домам, искали и порой находили что-нибудь ценное, более робкие пацаны и девчонки просто стояли и смотрели на внушительное, завораживающее зрелище: огромный язык земли медленно, но неотвратимо наползал на пойму. Светина мама рассказывала, что был он высотой с девятиэтажный дом — преувеличивала, разумеется, но уровень подняли и в самом деле на много ярдов. Наверху гудели казавшиеся игрушечными самосвалы, вываливали всё новые и новые кучи грунта, а затем в дело вступали бульдозеры, берущие реванш за позорное июньское поражение: сталкивали землю вниз с обрыва, разравнивали, уплотняли грунт…

Медленно растущий земляной монстр поглощал посёлок постепенно, один участок за другим. И дома поглощал — целые, не разрушенные. Именно это, по словам мамы, производило самое сильное и гнетущее впечатление: остались бы там лишь развалины снесённых домов, всё выглядело бы иначе, а так — стоит домик, целый и невредимый, даже стёкла в окнах уцелели, — и вдруг пропадает под многотонной тяжестью.

Словно происходят похороны — но не мертвецов, а живых людей.

Самое интересное, что за много лет на том участке засыпанной поймы так ничего и не построили, и лишь недавно, после возведения КАД, над поселком оказалась одна из транспортных развязок… Или не над ним, а рядом, поскольку мало кто помнил в точности место, где исчезли под землёй дома.

Света о Зарытом Посёлке слышала не только от мамы. В их школе бродила страшилка с простым, но эмоциональным сюжетом, будто бы, когда посёлок уже погибал, исчезал под наваливающейся толщей, по ночам в ещё уцелевших строениях шарили бродяги, и в одном из домов отыскали они настоящий клад: сорокалитровый бидон с поспевающей брагой и немалое число бутылок с конечным продуктом — самогоном. По другой версии, нашли случайно забытые деньги и затарились огромным количеством дешёвого одеколона. Версий было много, но все сводились к одному: бродяги мертвецки напились, уснули беспробудно, не услышали, как работы утром возобновились и их засыпали! Заживо! Прямо в домиках, где они ночевали!

Проснувшись в засыпанных, но не разрушившихся домах, несчастные несколько дней кричали, звали на помощь, но работавшая техника заглушала слабые звуки, доносившиеся из-под земли, и никто бедолаг не спас.

Они и сейчас там, под землёй. И до сих пор зовут на помощь. И их можно услышать… Место, где слышны слабые крики, тайное, но под большим секретом показать можно.

Света, естественно, бывала на том месте. Стайка из шести подружек пробиралась сквозь заросли кустов и бурьяна, седьмая, выступавшая в роли проводника, раздувалась от важности и придумывала на ходу новые душещипательные подробности старой истории. Потом они слушали. Надлежало улечься на землю, плотно прижаться к ней ухом, а другое прикрыть рукой, закрыть глаза, — и вслушиваться, вслушиваться, вслушиваться…

Света не знала, кто из её спутниц по той авантюре действительно услышал, а кто притворился. Но она — услышала. Далеко не сразу, но услышала.

Слабые-слабые звуки доносились из-под земли и действительно напоминали стоны и мольбы о помощи.

И ей стало жутко.

Стоял солнечный летний день, но казалось, что вокруг мрак и холод, что земля, выдавив окна и двери, стиснула их со всех сторон.

Уходили они почти бегом, не разговаривая. И потом, вопреки обыкновению, все шестеро держали язык за зубами, никому не разболтав о походе.

Позже, став взрослой, Света иногда задумывалась: самовнушение тогда сработало? Или какой-то акустический эффект? Полость в земле, например, а неподалёку и метро, и электрички, идут вибрации, а полость работает как резонатор…

Ну да, полость-резонатор… Или самовнушение… Она убеждала себя: или тем или другим всё объясняется. Потом вновь вспоминала слабые стоны и слабые крики о помощи, идущие из земли прямо в мозг, и решала, что есть вопросы, ответы на которые лучше не искать.

И вот теперь Зарытый Посёлок лежал перед ней…

Наверное, всё же лишь часть посёлка, несколько десятков домов, а под землёй когда-то оказалось около трёх сотен, но важно ли это? Она видела Зарытый Посёлок.

Тот самый.

Без сомнения.

Но как они с Охотником попали сюда?

Света не очень хорошо представляла, на какой глубине она сейчас находится, но понимала, что дома посёлка изначально стояли значительно выше.

Размыв? Размыв с опусканием почвы? В городе, построенном на болоте, обычное дело, один лишь плывун, прорвавшийся в метро, чего стоил — десять лет справиться не могли: пассажиры поверху, на автобусах, объезжали место размыва, потом снова спускались под землю.

Она сама себе мысленно объясняла увиденное, но сама же понимала, что выдумала очередную полость-резонатор: вроде бы объяснения звучат научно и достоверно до тех пор… пока не приложишь ухо к земле.

Почему домики так замечательно сохранились, она себе запретила думать. Сохранились — значит, сохранились. Не на все вопросы имеются ответы.

Полость-резонатор.

Совсем рядом в воздухе метнулся тёмный силуэт — полёт был рваный, зигзагообразный, она повернулась к своему провожатому: так и есть, это Бэсс вспорхнул с насеста, причём совершенно бесшумно, без единого хлопка крыльев или иного звука. Опустевшая конструкция над плечом напоминала теперь маленькую виселицу.

— Пусть разомнётся, — сказал Охотник. — Малыш не любит музыку, для его ушей это — адская какофония.

Света посмотрела на постепенно удаляющийся силуэт нетопыря и подумала, что для обычной летучей мыши он крупноват… В других широтах встречаются рукокрылые создания даже больших размеров — австралийские летучие собаки, например, — но не у нас.

— Где будет концерт?

— Здесь, госпожа. Это место называется Деревня Теней.

— Ее восстановили масаны?

— Нет… Масан здесь один, и он в гостях.

Странное дело: вроде бы Охотник давал ответ на все её вопросы, но создавалось впечатление, что он недоговаривает, что-то скрывает. Наверное, обманчивое впечатление: масан отвечал лишь на вопросы и ни слова не говорил сверх того, подразумевая, что Света знает больше, чем она знала в действительности.

— Охотник, вы гость, а кто хозяева? Дома очень… ухоженные… Здесь кто-то живёт?

— Здесь никто не живёт… Здесь существуют.

— Кто?

— Тени.

— Какие? Чьи тени?

— Самые обычные: тени на полу и тени на стенах, тени на земле и тени на воде…

— Но чьи? Чьи? Кто их отбрасывает?

— Тени людей, госпожа. Их никто не отбрасывает, их отбросили очень давно… Это тени мёртвых. Они безопасны и безобидны.

— Но ведь… если человек умрёт… то его тень…

Масан одобрительно кивнул: продолжай, дескать, рассуждение правильное.

— Если он умрёт, тело будет отбрасывать тень, — продолжила Света. — Какое-то время… Пока не захлопнут крышку гроба и не похоронят.

— Всё правильно, — обрадовался Охотник. — Так тени и оказываются под землёй!

— Но здесь нет солнца, вообще света. И не может быть теней.

— Это ошибка, госпожа, тени есть всегда, даже в пасмурный день и в безлунную ночь, просто тогда их трудно увидеть. Под землёй они тоже есть, только надо очень внимательно всматриваться… И сегодня у теней праздник.

— Какой?

— Концерт Чёрного Барда.

— Я могу на нём присутствовать?

— Как пожелаете, госпожа, но учитывайте, что он поёт не для живых. Вам могут не понравиться песни и общество теней.

— Бард тоже тень?

— Нет, конечно же, нет! Он единственный! Неповторимый! Он…

Масан на полуслове оборвал свою речь, впервые, пожалуй, звучавшую с неподдельными эмоциями…

«Да ведь он фанат, самый настоящий фанат…» — подумала Света.

Продолжил Охотник иначе, опять негромко и размеренно:

— Времени до начала совсем немного. Давайте я провожу вас в спокойное место, где вы сможете просто отдохнуть. Но если пожелаете присоединиться, милости прошу.

«Спокойное место» оказалось одним из тех домиков, что действительно напоминали нормальные жилища. Содержался он в порядке, и даже петли не скрипнули, когда Охотник растворил дверь. В дом масан заходить не стал: откланялся на крылечке, пообещав вернуться сразу же после концерта.

Исчез, словно растворился, Света зашла и осмотрелась.

Дом не выглядел ни обжитым, ни заброшенным много лет назад — нечто среднее. Помещение внутри лишь одно, объединяющее в себе и гостиную, и столовую, и спальню, и прихожую. У стены кровать, железная, с панцирной сеткой. Ни постельного белья, ни матраса на ней не было, но на металле — ни следа ржавчины. В углу круглила металлические бока печь, тоже не пострадавшая от коррозии. Две пустые полки на стенах — простые, из досок. Стол без скатерти, рядом — колченогий стул, одна ножка надломлена, подгибается внутрь.

Вот и вся обстановка. Всё как сорок лет назад, когда хозяева забрали самое ценное, а остальное бросили в обречённом доме.

Тени здесь не обитали либо никак себя не проявляли, и Света стала подозревать, что под землёй тени живут в одном-единственном месте — в голове её нового знакомого, и ведут в ней отчаянную войну с тараканами за жизненное пространство… Плевать, лишь бы вывел на поверхность!

На столе лежала газета и стояла пустая жестянка со свечой. Света обрадовалась: наконец-то нормальное освещение! До смерти надоело смотреть на всё в красном свете, да и ночное зрение не лучше — мир вокруг серый, одномерный, мёртвый… Потом вспомнила, что ни спичек, ни зажигалки у неё нет, зажечь свечу нечем, и тихонько выругалась. С вялым любопытством повертела газету: один лист, причём не первый, в углу название: «ПРАВДА». Заголовки бодрые, всё про трудовые успехи, а текст не прочесть — мелкий шрифт ночному зрению не поддался.

Затем ей в голову пришла одна догадка. Света пошарила на печке, потом рядом с ней и обнаружила на небольшом приступочке почти полный коробок спичек. Обрадовалась, но зря: исчиркала полкоробки, и ни одна спичка не зажглась…

Больше ничего интересного в доме не нашлось. Неинтересного — тоже.

Звуки концерта снаружи пока не доносились, хотя не исключено, что песни для теней исполняются беззвучно, вернее, звучат лишь в голове Охотника.

Ну и как тут прикажете отдыхать?

Завалиться на панцирную сетку и подремать час или два, пока будет длиться концерт?

Света чувствовала, что действие коктейля «Бодрость» идёт к концу, что тело и мозг потихоньку теряют бодрость. В случае чего кольцо предупредит об опасности… хочется надеяться… Но для гарантии можно поставить к двери стол и взгромоздить на него стул.

Нет, пожалуй, не стоит… Пободрствует пару часов, выдержит. Она уселась на стул, осторожно удерживая равновесие на трёх его ножках, — хоть какой-то отдых для натруженных ног, — и бездумно уставилась на стену: прокручивать в памяти калейдоскоп минувших событий не хотелось, думать о будущем — тоже. Света рассматривала узор обоев, пыталась понять, какого они цвета… Может, ночное зрение тут ни при чём? Может, всё вокруг и вправду серое и мёртвое…

И в этот момент она увидела тень. Тень на стене. Не свою.

Здесь не могла быть её тень, да и ничья иная тоже — при полном-то отсутствии освещения.

Тем не менее тень была, и даже двигалась: сначала смутная, размытая, но быстро обретшая чёткость очертаний.

Для проверки Света подняла руку — вдруг какие-то отсветы доносятся из окошка, однако тень руки на стене не появилась.

А вот чужая продолжала бесшумно скользить по серым обоям. Теперь можно было разглядеть, что это тень девушки — примерно такая же получилась бы, стой девушка посередине комнаты и свети в окно яркое солнце. Судя по контуру, изначально девушка была полностью обнажена, но быстро одевалась, правда, процесс одевания выглядел странно, поскольку теней одежды на стене не появлялось, и лишь по характерным движениям и по изменениям силуэта можно было понять, что происходит: завела руки за спину, и контур груди стал чуть-чуть иным — надела бюстгальтер, ведёт руки вниз, а потом вверх — натягивает трусики… Стул или табурет, на который девушка уселась, чтобы натянуть колготки, тоже не отбрасывал тени, и пантомима «Силуэт на полусогнутых» получалась весьма забавной…

Света, затаив дыхание, следила за безмолвным театром теней. Нет, за театром одной тени. Вот девушка выпрямилась, замерла, держа руку у головы, и Света не сразу взяла в толк, что та делает: причёсывается? Нет, нет, догадалась — говорит по телефону. Поговорив, девушка-тень заторопилась и в оставшуюся одежду облачилась гораздо быстрее. Потом шагнула в сторону и пропала, хотя на обоях оставалось ещё достаточно места.

Охотник не обманул. Тени здесь безобидные…

Света некоторое время всматривалась в стену: покажут ли ей акт второй после антракта?

Не показали…

Вместо этого начался концерт.

Судя по силе звуков, доносившихся из-за окна, Чёрный Бард — кем бы он ни был — таскал с собой неслабую звукоусиливающую аппаратуру. Или же в пещере была удивительно удачная акустика.

Гитарный проигрыш показался Свете знакомым. Мелодию не вспомнила, но манера игры… кажется, слышала нечто подобное… Потом зазвучали слова, и сомнения исчезли: ну точно, он.

Глубокий низкий голос, недоброжелатели могли назвать его гнусавым или гайморитным, а фанаты — оригинальным и неподражаемым. В любом случае — прав, прав Охотник! — тембр неповторимый и единственный, ни с кем не спутаешь.

Свете этот голос никогда не нравился. Песни его обладателя — тоже. Без особых причин, просто — не её. Но отец с матерью, пока были живы, оставались верны увлечению молодости и, окажись они вдруг здесь и сейчас, наверняка присоединились бы к фанатеющему масану.

И именно в память о родителях она решила выйти из дома и посмотреть на концерт. Тем более что песня показалась новой… Света, естественно, не знала наизусть все альбомы и могла ошибаться, но всё же… Неужели сумел сочинить что-то ещё?

Концерт проходил на небольшой площади, скорее, в прогалине между домами, и был действительно камерным: на невысоком возвышении виднелся силуэт человека с гитарой, и всё — ни микрофона, ни звукоусиливающей аппаратуры, ни подпевки-подтанцовки…

А перед возвышением — силуэт единственного зрителя, с характерной Г-образной конструкцией над плечом.

Масан сидел на табурете, но рядом с ним, по правую руку, стоял пустой стул с высокой спинкой, очевидно предназначенный для Светы, если вдруг передумает и придёт. Оба предмета меблировки, без сомнения, были позаимствованы из окрестных домов.

Она сначала собиралась постоять тихонько в сторонке, но передумала и решила составить компанию Охотнику. Исполнители не любят пустые залы, а так численность публики сразу увеличится вдвое…

Смешно, но к стулу с высокой спинкой она начала пробираться пригнувшись, словно сзади могло прозвучать шиканье недовольных зрителей. Начала — и поняла вдруг, что жестоко ошиблась насчёт публики: зал-прогалина оказался наполнен, забит под завязку, ни одного свободного места. Света просто смотрела не туда…

Смотреть надо было под ноги.

Под ногами двигались тени. Много теней, ровные ряды, заполнявшие всю прогалину. Такие тени могли получиться, если бы со сцены светили прожектора на зал и зрителей. Тени мужчин, тени женщин, тени подростков, а больше всего теней молодёжи в унисексовых одёжках, так что даже по прическам не понять, кто есть кто…

Она обратила внимание, что тени были одеты по-разному: кто-то в лёгкой летней одежде, кто-то в зимних куртках… Как раз закончилась первая песня — Света её практически не слышала, — публика беззвучно зааплодировала, а тени молодых принялись вскакивать, подпрыгивать и размахивать руками. А самое интересное, что мебель в этом театре теней — в отличие от того, на обоях, — отображалась. Причём мебель совершенно разнородная: можно было разглядеть тёмные контуры концертных кресел с подлокотниками, пластмассовых сидений, стульев, табуретов, спартанских скамеек и лавок. Одна тень сидела на чём-то, напоминающем силуэт решётчатого ящика из-под пива. Короче говоря, каждая из теней заявилась со своим посадочным местом.

Света пошла аккуратнее, стараясь не наступать на бесплотных зрителей… Один раз не удалось, и она — на рефлексах — шепнула «Извините!», как будто невзначай отдавила кому-то ногу. Наконец добралась до стула, плюхнулась на сиденье, уже жалея, что не исполнила первоначальный план и не постояла в сторонке.

Охотник искоса взглянул на неё, кивнул удовлетворённо и снова уставился на как бы сцену. Выбрал себе место он не в самом первом ряду, как можно было ожидать, — в пятом или шестом.

Началась вторая песня. Свете она сразу и решительно не понравилась.

Чёрные губы скользят по чёрной земле-э-э,

Чёрное солнце скользит под чёрной водой,

Я выхожу,

Я выхожу,

Я выхожу-у-у

Из дома-а-а-а!

Чтобы проснуться или подохнуть во сне-э-э-э!

«Тьфу… при жизни он сочинял гораздо лучше…» — вынесла мысленный вердикт Света. И перестала вслушиваться, песня шла как фон, а она с любопытством разглядывала тени передних рядов, пытаясь определить возраст, поточнее опознать одежду.

Потому что у неё мелькнула бредовая и не до конца сформулированная мысль: а если папа с мамой… то ведь они… бред, бред… но вдруг?

Ей почудилось какое-то движение справа — вполне реальное, не копошение теней под ногами. Резко повернулась, с безумной надеждой, что увидит сейчас родителей, — никого. Показалось…

Вновь перевела взгляд на передние ряды и тут же опять засекла самым краешком глаза, периферийным зрением, нечто движущееся справа.

Поворачиваться не стала: перемещала взгляд, двигая исключительно глазными яблоками, до боли, до рези в глазах, рискуя заработать косоглазие.

И разглядела!

Рядом сидела девушка. Не тень, не силуэт на земле. Но и не реальный, осязаемый человек: нечто полупрозрачное. Света видела сквозь девицу и её кресло стоявшие в отдалении домики, но видела хуже, чем раньше, размытыми и зыбкими.

Кольцо на девушку-призрака не среагировало.

Она продолжила наблюдение. Нежданная соседка отличалась изрядной полнотой, но ничуть не комплексовала: надела платье-свитер, туго обтянувшее выпуклости и складки, и облегающие лосины. Толстушка была полностью погружена в музыку и пение: сидела медитативно, полуприкрыв глаза, покачивалась взад-вперёд…

Света решила поставить эксперимент: медленно-медленно потянулась рукой в сторону пухлого бедра соседки. Она напоминала сама себе робкого восьмиклассника, впервые пригласившего в кино объект своей симпатии и лишь на середине сеанса рискнувшего приступить к делу…

Свою руку Света не видела, но та уже должна была достигнуть цели… И, очевидно, достигла: рука продолжала движение, но чувствовалось легчайшее сопротивление, словно воздух в том месте стал густым и вязким. А ещё почувствовался холод, и не слабый, пальцы не на шутку мёрзли… Света резко потянула руку обратно — как тот же самый восьмиклассник, услышавший возмущённый шёпот подружки: «Ты что, дурак?! В штаны себе руку засунь!» — и, не выдержав, чуть повернула голову: глаза, скошенные до последней крайности, болели всё сильнее. И призрак девушки мгновенно исчез, не таял, не развеивался постепенно: был — и не стало. Света обернулась: позади соседского места равномерно покачивалась тень, и видно было, как платье-свитер плотно обтягивает складки животика.

Света столь же осторожно взглянула налево — не собирается ли кто-нибудь из теней, сидящих там, за масаном, попытаться повторить трюк толстушки? И…

Метаморфоза и впрямь имела место, но произошла она с Охотником. Лицо его изменилось: исчезла классическая правильность черт, скулы стали шире, а нижняя часть лица — уже. Губы стали тоненькими, словно начертанные двумя небрежными штрихами. А из-под губ…

Света подумала, что ошиблась, что случился сбой периферийного зрения или зрения ночного…

Она вновь повернулась к Охотнику, уже не осторожничая, вполне открыто — масан всё равно ничего не замечал, он весь был там, на импровизированной сцене, рядом с объектом своего фанатичного обожания, — и Света окончательно убедилась, что торчащие из-под губ зубы были явно не человеческими. Тоненькие, остренькие, как… как зубы Бэсса, лучшего сравнения не подобрать.

А ещё показалось, что зубы-иглы стали чуть-чуть длиннее за тот короткий промежуток времени, что прошёл между первым и вторым взглядами…

Охотник возбуждён, сомнений нет, причём сильно, однако странная часть тела у него увеличивается при возбуждении… Отнюдь не зрачки.

Ну всё, хватит… Света поднялась на ноги.

Эти песни действительно не для живых. Не ровен час, тут и сама кем-нибудь обернёшься и не заметишь… Она шагала по рядам напрямик, не обращая внимания на тени, подворачивающиеся под ноги. Путь заступил юноша в «аляске» — бесплотный, полупрозрачный, вскочивший со столь же призрачного стула. Исчезать от прямого взгляда юнец не собирался, и Света прошла сквозь него, как сквозь тугой порыв встречного морозного ветра: лёгкое сопротивление, мгновенный укус холода — и всё закончилось. Юноша не заметил — прыгал в такт музыке, беззвучно кричал…

Чуть позже, в дверях «своего» домика, Света оглянулась. Толстушка и юнец в «аляске» оказались первыми ласточками, и сейчас почти вся прогалина была заполнена полупрозрачной публикой.

У теней сегодня действительно праздник…

Она переступила порог и захлопнула за собой дверь.

Из-за окна доносилось:

Красное,

Красное,

Красное,

Красное-э-э

На чёрно-о-о-ом…

Она свалилась на кровать, решив, что возиться со сторожевой баррикадой у двери смысла нет, всё равно под громкие звуки концерта не уснуть… И тут же отключилась, едва лишь голова коснулась панцирной сетки.

Глава 16

ДЛЯ КОГО ТАНЦУЮТ НЕТОПЫРИ

Кемп был в бешенстве. Ему хотелось выдрать из глотки наёмника Грина его похабный, напоминающий хриплый лай смешок, выдрать вместе с кадыком и бросить собакам. Хотелось пойти к Шакиру и популярно, на пальцах, растолковать, чем наёмники, даже среднего уровня подготовки, отличаются от собачьего дерьма, растолковать, тыкая шаса рожей в эту самую субстанцию. А потом, не позволив Шакиру умыться, вылить в унитаз весь его запас знаменитого сорокалетнего коньяка.

Кемп понимал, что отчасти сам виноват в произошедшем, и оттого бесился ещё больше.

Ведь знал, знал, что Лора ненадёжен, что наёмник покидал пост, наблюдая за квартирой Мосийчука… Знал, но дал второй шанс ублюдку, хотя тот заслуживал в лучшем случае пинка под зад. Понадеялся, что напарник не позволит обормоту расслабиться, а в результате расслабились оба.

Зацепок почти нет, сработали незваные гости быстро и чисто: пришли, убили наёмников, забрали мальчишку, ушли. Ничего лишнего.

Кемп был в бешенстве, но, когда он оказался на месте, оно растаяло, оставив после себя злость и ощущение безнадёжности: у входной двери рыцарь почувствовал остаточное возмущение магического поля — здесь совсем недавно активизировали заклинание. То ли морок наводили, то ли вскрыли дверь артефактом — не важно, важен сам факт применения магии. Который означал, что шансов у расслабившихся наёмников всё одно не было.

— Пропало что-нибудь? — без особой надежды осведомился Кемп у Грина.

— Вроде всё на месте, хотя… — Командир наёмников огляделся. — Или он на кухне?

Грин на несколько секунд вышел из комнаты, вернулся и доложил:

— Ноут пропал. Лора новый купил днями, так не расставался с ним даже в сортире… Теперь нету.

С места убийства пропал ноутбук, для проникновения использовали магию, а в воздухе попахивает запахом виски… Шапки?

— Слушай новое задание, Грин. Собираешь всех оставшихся, и на двух машинах отправляетесь…

Он ставил задачу чётко, продуманно, конкретизируя важные моменты, а прочее оставляя на усмотрение исполнителей… Всё как всегда. С одним отличием: смысла в задании не было. Никакого. Смысл появится, когда Грин доложит Шакиру — глупо сомневаться, что такой доклад вскоре последует. Пусть шас хорошенько поломает голову над камнем, брошенным в кусты.

— Всё понял?

— Что ж не понять, хех, хех… А с этими что делать? С Лорой и Рубиком?

— Езжай. С ними я сам разберусь.

Кемп солгал — разбираться с трупами он ни секунды не собирался. Поваляются тут день да ночь, а потом всё станет не важным. Потом пусть Шакир занимается посмертным обустройством своих облажавшихся подручных.

Но сейчас, на эти сутки, Шакира необходимо любой ценой вывести из игры. Кемп опрометчиво пообещал ему, что в деле не будут замешаны Великие Дома, а поскольку на горизонте появились Красные Шапки, хитрый шас способен аннулировать их договоренность и стать помехой. Нужно с ним переговорить…

И Кемп, не откладывая, отправился в торгово-развлекательный центр «Пассаж на Балканской». Машину оставил в дальней части подземного паркинга, хотя свободных мест хватало и поблизости, но привычка — вторая натура, и правильные привычки дают шанс пожить подольше. Кемп в очередной раз убедился в справедливости этого высказывания, когда на том же уровне подземного гаража появилась кавалькада из трёх машин — припаркуйся он ближе к лифту из гаража, оказался бы сейчас в ловушке, потому что возглавлял кавалькаду эксклюзивный «Хаммер» комтура Санкт-Петербурга и Северо-Запада.

А сейчас Кемп просто отступил за одну из колонн, надеясь, что Тург и сопровождающие его маги ограничатся стандартными мерами безопасности и не станут сканировать дальние подступы к «Пассажу».

Надежда сбылась — почаще бы так, — и Кемп решил, что навестит Шакира позже.

К тому же сегодня — непонятно когда, но между рассветом и закатом, если верить Белой Даме, — состоится другой визит, уже к нему. Заявится похититель Меча, имея целью убить прежнего владельца.

Однако повода для лишних волнений Кемп не видел: придёт наверняка чел, и даже если он каким-то чудом инициировал Меч, рыцарь ему не по зубам.

…Возможно, если бы Кемп ехал чуть быстрее к «Пассажу» или припарковался бы поближе к подземному гаражу — короче говоря, если бы столкнулся нос к носу с прибывшими чудами, — его мнение о грядущем визите похитителя Меча могло бы коренным образом измениться.

Потому что комтур Тург де Бро направился к лифту, держа в руках некий крестообразный предмет, завёрнутый в чёрную шёлковую ткань. Судя по размерам, предмет удобно было переносить в футляре от музыкального инструмента — от альта или виолы.

* * *

Света проснулась от звуков музыки. И сразу, ещё не подняв головы, сообразила, что это не концерт.

Источник звука оказался рядом — на столе. Там горела свеча, наклонно стоявшая в пустой жестянке, плакала стеариновыми слезами о чём-то своём, миновавшем и канувшем в никуда сорок лет назад… А рядом пристроился магнитофон, на вид — ровесник свечи.

Света узнала угловатый громоздкий корпус — кассетный «Романтик», такой же валяется у них на даче, на чердаке: родители не выбросили в память о бесшабашной юности, а после их смерти у неё рука не поднялась — лежит и пусть лежит, всё-таки почти антиквариат, реликвия ушедшей эпохи.

Затем до неё дошло, и Света вскочила. Никакого «Романтика» в этой избушке не было, она заметила бы. Но отец… он рассказывал, что они с мамой — ещё не поженившись и даже в мыслях не планируя Свету, — ходили на концерты того, кто стал ныне Чёрным Бардом.

Ходили с тем самым кассетным «Романтиком», и пусть сделанная через встроенный микрофон запись получалась плохонькая, для них она была полноценной, позволяющей снова и снова переживать испытанные на концерте эмоции.

Света вскочила, потому что из древнего кассетника доносились записанные через встроенный микрофон звуки недавнего концерта. Записывал не Охотник, она бы заметила, значит, значит…

Она, толком не проснувшись, очумело огляделась. Родителей не было. Ни родителей, ни их тёмных силуэтов. Зато металась тень другая — реальная, порождённая светом реальной свечи, угловатая, резко очерченная, нечеловеческая.

Тень отбрасывал танцующий на полу Бэсс — нетопырь подпрыгивал и взмахивал крыльями в такт звучавшей мелодии.

«Он же не любит музыку, она для него адская какофония», — недоумённо вспомнила Света и тотчас же поняла, что запись звучит необычная.

Фонограмма недавнего концерта, сомнений нет, но как будто обработанная эквалайзером, совершенно на «Романтике» неуместном: срезаны все низкие частоты и даже средние, остались только высокие, самые верхние, стремящиеся в ультразвуковую область…

Что за ерунда? «Романтик» всегда отличался узким частотным диапазоном, воспроизвести на нём такую запись невозможно…

— Под землёй возможно всё, госпожа, — произнёс уверенный голос.

Она обернулась. За спиной появился масан. Только что его не было — и появился.

Изменения, произошедшие на концерте с лицом Охотника, никуда не подевались. Те же широковатые, резко очерченные скулы, узкий подбородок. И острые зубы-иглы.

Хуже того, сейчас, при свете свечи, она разглядела ещё одну неприятную деталь, не замеченную ночным зрением: глаза масана светились собственным красноватым светом.

— Госпожа, нам пора идти дальше. Сделать следующий шаг.

— Какой шаг? — машинально спросила Света — ей представлялось, что надо сделать ещё много шагов, чтобы выбраться, вернуться наверх.

Но мысли о возвращении вытеснила более актуальная мысль: «Бабушка, бабушка, зачем тебе такие зубы? И такие глаза?»

— Тот шаг, что делают челы разного пола после совместного посещения концерта или ресторана. Нам пора совокупиться, госпожа. Я очень давно не совокуплялся ни с кем, кроме Бэсса.

Он приближался, улыбаясь тонкими губами, подходил медленно, неторопливо. И столь же медленно увеличивались зубы-иглы — потихоньку, но вполне различимо глазом.

Света выставила вперёд оттопыренный мизинец и негромко скомандовала: «Фас!»

Глупо, но другая команда в голову не пришла…

Не помогло. Змейка осталась мёртвым куском серебра.

Охотник не то улыбнулся, не то оскалился:

— Забыл предупредить: мы, масаны, совокупляемся с попавшими под землю женщинами исключительно оральным способом. Вам пора узнать, госпожа, как это бывает. Рассвет близится, и вам пора…

Зубастая пасть надвигалась, рука масана протянулась, потрясла за плечо:

— Вам пора, госпожа…

Она вывалилась из кошмара, как парашютист из десантного люка. Резко отдёрнулась от иглозубого оскала и проснулась под жалобный визг панцирной сетки.

Охотник стоял, склонившись над ней. Выглядел нормально, как раньше: лицо прежнее, зубы прежние, глаза обычные.

— Пора двигаться, рассвет близок.

Бэсс примостился на своём насесте, никак не демонстрируя, что обладает танцевальными способностями. Магнитофон, разумеется, на столе не стоял. Свеча, потушенная сорок лет назад, не горела.

Фу-у-у… Мерзкий сон… Ну так вольно ж было засыпать в таком месте…

Двинулись в путь сразу. Без завтрака, без чашечки кофе, без посещения ванной. Она поднялась, и они пошли. Света не возражала — главное, оказаться наверху, всё остальное не важно.

Свернули в один из боковых отростков пещеры, замеченных Светой накануне. Путь был иной, но походил на тот, что привёл сюда: земляной, ничем не укреплённый ход сменился лабиринтом старых, разрушающихся бетонных труб. Масан ориентировался в нём свободно, без сомнений сворачивая на развилках.

Быстрая ходьба разогнала остатки сна, прояснила мысли. Света вспомнила концерт-и подумала: ладно Бард, никогда его не любила, но вдруг, например, Элвис до сих пор бродит в катакомбах под Мемфисом и даёт концерты, не предназначенные для ушей живых?

Охотник высказанную догадку немедленно опроверг:

— Нет-нет, госпожа… Я говорил, что Бард — единственный и неповторимый, и это не преувеличение и не комплимент поклонника, но констатация факта. Все остальные ушедшие ушли, а он не смог…

— Почему?

— Гиперзаклинание. Простейшее, примитивное, но невиданной силы. Когда многие миллионы губ твердят, что мёртвый жив, и миллионы рук пишут то же самое, то…

Масан говорил мечтательно, с явно ощущавшейся ностальгией, потом вдруг сбился и резко изменил тон:

— В общем, не ушёл. А мы пришли. Этот колодец ведёт наверх. Люк на нём лёгкий, пластиковый, вам вполне по силам отодвинуть его, госпожа.

Пора было прощаться, но Света не находила прощальных слов.

— Я не знаю, как вас благодарить… — неуверенно начала она.

— Зато знаю я.

Света вздрогнула. Лицо масана неуловимо изменилось. Мгновенно превратилось в маску монстра из сновидения: красные глаза, зубы-иглы.

«Сейчас потребует благодарности в виде орального совокупления…» Мысль была вялая, заторможенная, словно думала Света не о себе, о ком-то далёком и совсем не интересном…

— Но сначала позвольте выразить мою благодарность, госпожа. На концерте я… в общем, немного увлёкся, что случается со мной крайне редко. Но всё же почувствовал ваш взгляд, и понял его значение, и благодарен за то, что вы измеряете каждого правильной мерой и взвешиваете на правильных весах — по делам его, а не по внешности, подаренной природой.

Масан склонил голову в коротком поклоне. После паузы продолжил:

— Отблагодарить же меня, госпожа, вы можете просто: дозвольте облобызать кольцо, украшающее ваш палец.

Света с сомнением посмотрела на иглообразные зубы.

До сих пор Охотник никак и ничем не проявил агрессивности, хотя времени для того имел с избытком. Наверное, не стоит судить о людях по их прикусу, даже если они не совсем люди…

Она протянула правую руку.

И тут Охотник сумел удивить. Света думала, что неспособна уже ничему удивиться, что лимит удивления исчерпан на долгие годы вперёд, но он сумел. Опустился на одно колено, взял её руку, приложился губами к кольцу. Губы были холодны как лёд, без метафор и преувеличений, — Свете показалось, что кожи на мгновение коснулся выстуженный на морозе металл. Но изумилась она не оттого.

Охотник взял её левую руку! И поцеловал кольцо на ней!

Обручальное кольцо, когда-то подаренное Виктором.

* * *

Бориса Вениаминовича Сидякина давненько никто не называл по имени-отчеству и просто по имени и по фамилии. Называли его Сидюком, а ещё чаще — созвучным прозвищем, вовсе уж нецензурным.

В иерархии бомжей Софийской промзоны Сидюк занимал одно из последних мест, поэтому всегда старался устроиться на ночлег в сторонке от коллег. Это имело свои плюсы — никто не мог обидеть Сидюка и покуситься на плоды его нелёгких дневных трудов, но имелись и минусы — некому было предупредить о приближающейся полицейской облаве.

В то утро Сидюк проснулся рано, на рассвете. Он бы подрых ещё, но организм настойчиво требовал: а) облегчиться; б) опохмелиться; и игнорировать его требования не было никакой возможности.

Сидюк на четвереньках выполз из норы, где спал, прижавшись к горячей трубе с собственноручно ободранной теплоизоляцией, кряхтя, поднялся, расстегнулся и помочился на бетонную стену, привычную к утренним моционам.

Пункт «а» выполнен.

А вот с пунктом «б» всё сложнее, значительно сложнее.

Нажрался Сидюк накануне от щедрот Груздя, своего коллеги, нехило приподнявшегося в тот день на цветных металлах. Заработанные Груздём деньги превратились в большое количество спиртосодержащей жидкости «Снежинка», а та, в свою очередь, превратилась в жестокое похмелье Сидюка.

Очень тяжёлое.

«Снежинка» у Груздя оставалась, Сидюк сам видел, как тот заначил несколько флаконов от гулеванящей компании, но ведь не нальёт, падла, ни за что не нальёт. Во-первых, вредный. Во-вторых, потому что вчера Сидюк снова заявился на попойку без доли, на шару, и за крысятничество его слегка побили.

Не нальёт.

Тяжко вздохнув, Сидюк поковылял в сторону Фрунзенской овощебазы. Любой физический труд ему претил, но иных выходов не просматривалось: фуры и вагоны на базу приходят круглосуточно, и, соответственно, круглосуточно нужны грузчики.

Однако далеко Сидюк не ушёл: едва завернул за угол бетонного забора, как открывшееся глазам зрелище мгновенно вымело из его головы мысли об овощебазе и тяжком похмельном труде на ней.

Перед Сидюком находился канализационный колодец, его зелёный пластиковый люк валялся в стороне — люки здесь все были пластиковыми, благодаря стараниям Сидюка и его коллег по сбору вторсырья, — а из колодца вылезала мочалка. Вполне приличная, по мнению Сидюка, мочалка. Помятая, конечно, и грязная, но…

Но Груздь вчера громко и долго тосковал от отсутствия бабы в их компании. Хотелось Груздю бабу, хоть ты тресни, и даже на Цыпу, самого молодого из собутыльников, он поглядывал с нездоровым интересом.

Бабы — так уж вчера получилось — не было никакой, и вот, пожалуйста, с утра пораньше объявилась.

Выбравшись на твёрдый асфальт, мочалка пошатнулась, и Сидюк сообразил, что трубы у неё тоже горят. И если они заявятся к Груздю вдвоём, тот наверняка нальёт, пусть попробует не налить…

— Слышь, подруга, тема есть, — позвал он и оскалил остатки зубов в улыбке, которую сам считал дружеской и обаятельной.

Излагал свою «тему» Сидюк, всё более теряя энтузиазм по ходу речи… Всё шло неправильно, и мочалка слушала заманчивое предложение без малейшего интереса. А отреагировала и вовсе неадекватно. Двумя словами:

— Сгинь. Убью!

Сказано было так, что Сидюк немедленно сгинул, поскольку чутьём на грядущие побои обладал незаурядным.

Он уже понял, что ошибся, что не бомжиха вылезла из канализации, а цивильная баба, просто изгваздалась под землёй дальше некуда, но… но какого хрена её понесло в канализацию?

Сидюк размышлял так и этак и всё больше склонялся к выводу, что баба там что-то искала… Что-то ценное. Шла, например, а тут серёжка из уха выпала. Или колечко с пальца свалилось — покатилось и усвистело в вентиляционное отверстие люка. И она полезла искать.

Но не нашла. Потому что рожа у вылезшей бабы была убитая. Найдя золотое кольцо или хотя бы серёжку, с такими рожами из люков не вылезают.

Значит, кольцо ещё там.

«Вот она — опохмелка!»

Сидюк опрометью бросился к своему логову, вернулся с несколькими газетами и решительно направился к колодцу.

Там, где дно было освещено падающим сверху светом, Сидюк не задержался — наверняка тут баба всё исползала. А вот дальше, в тёмной трубе… Кольцо вполне могло укатиться туда, а искала его мочалка вслепую, на ошупь. Откуда у неё быть фонарю, в самом деле…

«Наверняка золотое!»

Он запалил импровизированный факел и полез в глубь трубы. Низко склонился, часто моргал — глаза сегодня особенно слезились, и аккуратно водил по земле рукой. Кольцо представлялось ясно и зримо: массивное, тускло поблескивающее, готовое обернуться полной сумкой «Снежинки» и множеством иных замечательных вещей.

И он увидел его — когда уже почти отчаялся. Разогнулся и поднял взгляд: далеко впереди что-то блеснуло тусклым золотым блеском, именно таким, как представлялось… Надо же, куда закатилось.

Сидюк поспешил вперёд, удаляясь от колодца. Из трубы ударил порыв ветра — неожиданный, резкий — и сбил пламя с факела. Сидюк зажмурился — клочки тлеющей бумаги летели ему прямо в лицо, а когда поднял веки, увидел впереди две пары светящихся глаз. Светящихся красным. Что это значит, Сидюк не успел обдумать и понять: одна пара прочертила темноту стремительным зигзагом, он почувствовал, как что-то лёгкое и упругое мазнуло по лицу, и тут же ощутил боль в шее, ниже уха — короткий и болезненный укол.

Дальнейшей боли Сидюк не чувствовал, поскольку слюна южноамериканских летучих мышей-вампиров прекрасный и мгновенно действующий анестетик. Что он упал на спину, Сидюк тоже не почувствовал и не понял. Ему было хорошо. Он шёл из магазина, в руке позвякивала «Снежинками» сумка, а карман приятно грела пачечка купюр — кольцо оказалось тяжёлым и дорогим…

— Наелся, малыш? Тогда позволь и мне…

Даже если бы эти слова прозвучали в привычном человеческому уху диапазоне, Сидюк бы их не услышал.

Для него всё закончилось.

* * *

— Что это?

Вопрос Турга де Бро прозвучал тяжело и неприязненно. И столь же тяжело ударился о стол Шакира Турчи принесённый комтуром предмет, с которого как раз соскользнула чёрная шёлковая ткань.

— Хм… — задумчиво произнёс Шакир и подумал, что от коньяка этот визитёр откажется, даже бутылку доставать не стоит.

На столе лежал меч: широкое перекрестье гарды, относительно короткий клинок, большой красный камень-самоцвет на рукояти — или же стекляшка, самоцвет имитирующая.

— Что это? — повторил комтур, добавив в голос металла.

— Сейчас разберёмся, — сказал шас, осторожно взяв оружие в руки. — Вы присаживайтесь, лейтенант, присаживайтесь, в ногах правды нет.

Тург де Бро фыркнул и остался на ногах.

Однако сцена затягивалась. Шакир изучал меч самым дотошным образом, даже достал из ящика стола налобную лупу, и комтур почувствовал, что теряет достоинство, вытянувшись перед торговцем, как школьник перед учителем, уселся в кресло, сделав вид, что сел исключительно по собственной воле, а не по приглашению Шакира.

— Дешёвка. — Именно в этот момент вредный шас завершил осмотр, заставив едва устроившегося де Бро податься вперёд. — Челу можно повесить на стену у камина, а вот приличный чуд над такой дрянью только посмеётся. Клинок тупой, как налоговая политика Ордена, заточке не подлежит, поскольку из такой стали лучше делать молотки. Крепление рукояти слабое, вместо бронзы — алюминий с покрытием, которое скоро облезет. Камешек, правда, не совсем стекло — искусственный рубин, испечённый… Но если с вас, лейтенант, взяли за это барахло больше полусотни — сочувствую, продавец вас обманул.

— Продавец — ты, Шакир!

— Полноте, лейтенант… Я готов поклясться вам чем угодно, что впервые вижу эту поделку и впервые держу её в руках.

— Вот чек. Из твоего магазина.

— Хм… — Шас вновь пустил в ход налобную лупу, изучая бумажку с таким тщанием, словно именно на ней были напечатаны знаменитые, легендарные, никогда никем не виданные «Откровения о благотворительности» знаменитого Пегера Томбы.

— Ты ведь не станешь отрицать, что именно с твоего склада был поставлен в твой магазин этот, с позволения сказать, товар?

— Чек настоящий, — признал шас минуту спустя. — И цена справедливая, сто десять… Не вижу поводов для претензий.

— Не видишь? — спросил комтур с тихой яростью. — И что продаёшь, не видишь тоже? Так и ведёшь дела — с закрытыми глазами? Может быть, они тебе вообще не нужны, а, Шакир?

Шас отбросил наигранную любезность, заговорил жёстко и холодно:

— Лучше лишиться зрения, чем иметь мозг и не уметь им пользоваться, но у вас, господин де Бро, и голова, и зрение в порядке. И вы, без сомнения, понимаете, что из товаров сотен и тысяч наименований, проходящих через мои магазины, я вижу и держу в руках лишь немногие.

Шакир поднялся, недвусмысленно давая понять, что дальше говорить не о чем.

Комтур сообразил, что чересчур пришпорил лошадь и надо сдать назад, иначе разговор действительно завершится прямо сейчас.

— Извини мою горячность, Шакир. Дело настолько серьёзное, что я немного… немного поспешил с обвинениями.

— Извинения приняты, — произнёс шас с прежним холодком. И вернулся в кресло. — Но, может быть, вы, лейтенант, объясните суть своего дела, и мы подумаем над ним вместе?

— Суть проста. Ты, без сомнения, знаешь историю Кемпиуса де Шу?

Шас утвердительно кивнул.

— Так вот, он сейчас в Петербурге, — продолжал комтур. — И мы получили приказ прервать его странствия.

— Арестовать?

— Ага.

— И отправились в мой магазин вооружиться? Уважаемый Тург, для этого надо было…

— Мы не собирались вооружаться в твоём магазине.

— Серьёзно?! — Изумлению шаса, казалось, не было предела.

— У нас достаточно оружия.

— Тогда в чём причина вашего неудовольствия, комтур? Я решил, что качество меча…

Оскорбительное предположение, что они, воины Комтурии, явились в торговый центр в надежде раздобыть подходящее для отлова беглого авантюриста оружие, едва не вызвало у Турга следующий приступ бешенства.

Сдержаться удалось с огромным трудом.

— Сегодня рано утром, во время очередного сканирования…

— Вы уже оплатили ремонт пеленгатора? — невинно перебил лейтенанта шас. — Или я уже спрашивал?

Де Бро поднял левую бровь. Турчи заглянул в соседний файл и вздохнул:

— Не оплатили.

После чего состроил на лице деликатно-вопросительное выражение. Левая бровь комтура слегка задёргалась.

— Банки по ночам не работают. Мы перечислим плату до полудня.

— А ведь были времена, когда подобные вопросы благородно решались благородным золотом… — Теперь Шакир смотрел на де Бро так, словно намеревался извлечь из него наличные прямо сейчас. Если понадобится — с помощью тупого, как налоговая политика, меча.

Рыцарь, надо отдать должное, выдержал взгляд шаса с достоинством запечатанного сейфа, всем видом дав понять, что извержения купюр не будет, и Турчи с тоской вернулся к скучной текучке:

— Так о чём мы говорили?

— О том, что сорок минут назад мои маги засекли Меч. На Петроградскую сторону немедленно выехала группа и нашла там вот эту подделку, — Тург презрительно указал на меч. — Затем последовало ещё три срабатывания на купленные у тебя игрушки. Мои рыцари сбились с ног, впустую колеся по городу. Я жду объяснений, Шакир. И очень надеюсь, что они будут исчерпывающими.

— Поднимем документы и разберёмся, — пообещал шас. — Не зря ведь и бухгалтерия, и бюрократия начинаются на одну букву.

— Что? — не понял комтур.

— «Б», — уточнил Турчи, поднеся к уху телефонную трубку. — И бухгалтерия, и бюрократия начинаются на букву «Б» — вторую букву русского алфавита. Легко запомнить: «Два» означает «Б»… — Мило улыбнулся, продиктовал кому-то код товара с чека. И продолжил общение с красным, как знамя ложи Мечей, комтуром: — Информация поступит со всей возможной быстротой, лейтенант. Но мы узнаем поставщика товара, закупочную цену, дату поступления и другие подробности, не дающие ответа на главный вопрос: как эта игрушка, в которой нет ни на йоту магии, смогла обмануть пеленгатор? Да ещё не один раз? Что говорят ваши сотрудники?

— Что говорят… Говорят много и непонятно. Если отжать воду, получается вот что: эта стекляшка, — комтур брезгливо указал на камень-самоцвет, — способна отзываться на сканирование так, что отметку не отличить от отметки Меча. И мне крайне интересно узнать, почему так получается.

— Может, совпадение? Случайно получилось, что структура искусственного кристалла…

— Прекрати, Шакир. Я бы мог допустить эту версию — лишь допустить с малой вероятностью, — если бы стекляшка была вставлена в брошь, в кулон, куда угодно, только не в предмет, скопированный с нашего Меча! Это плевок в лицо, это вызов, и я хочу знать, кто это сделал!

— ООО «Инжекон», город Москва, — сообщил Шакир, глядя на экран, куда начали выводиться запрошенные им данные.

— Что?

— Поставщик называется ООО «Инжекон», — невозмутимо растолковал шас. — А уж сделал ли он ваши мечи или закупил и перепродал, мне неведомо. Поставщик случайный, сделку вёл один из моих менеджеров, прельстился хорошей ценой и закупил… Я распечатаю для вас данные «Инжекона», и вы, лейтенант, сможете всё выяснить самостоятельно. Направьте соответствующий запрос в Замок или слетайте в Тайный Город в командировку…

— Ты понимаешь, Шакир, что будет, если след от «Инжекона» приведёт нас к… — Комтур не закончил фразу, но многозначительно похлопал ладонью по рукояти псевдомеча. — Ничего не хочешь добавить?

— Только одно, — невозмутимо ответил Турчи. — Мне доводилось водить за нос аудиторов Торговой Гильдии, так что не надо угрожать мне раскапываниями следов.

— Следы не раскапывают, — машинально поправил шаса чуд. — По ним идут.

— В этом случае вы вообще ничего не найдёте. — Шакир зевнул. — На нас надо копать. — На экране появились новые данные, и Турчи немедленно передал их комтуру: — Товар поступил вчера, в количестве семидесяти двух экземпляров, был развезён по точкам и быстро начал расходиться: цена небольшая, а мои продавцы знают дело…

— Прекрати продажи, Шакир. Я выкуплю все остатки. По шестьдесят.

— По сто. И только из уважения к вам, лейтенант.

— Шестьдесят пять.

— Сто четыре.

— Ты не идёшь навстречу.

— Вы слишком медленно поднимаете цену.

Рыцарь припомнил, какую цену дал ушлый шас в начале разговора, затем — цену на чеке, и примерно понял, какой нормой прибыли удовлетворится носатый:

— Восемьдесят?

— Вы хотите, чтобы мои дети плакали от голода? Хорошо, я согласен, но их слёзы будут на вашей совести. Однако мне кажется, что ваши маги, когда и если починят пеленгатор, ещё долго будут натыкаться на ложные следы… Вот список покупателей…

И шас начал зачитывать с экрана:

— Ресторан «Айвенго»… частное лицо… частное лицо… НИИ хирургии и имплантологии, хм… им-то зачем… частное лицо… оргкомитет конвента «Странник»… частное лицо… частное лицо… частное лицо… И ещё с десяток пунктов, в основном частные лица. Список я вам тоже распечатаю.

— В нём будут подробные данные частных лиц?

— Откуда? Мы не спрашиваем у покупателей паспорта…

* * *

Она пересекла по диагонали Парк Интернационалистов и вышла на Бухарестскую. Ног Света не чувствовала. Ног просто не было — шевелились внизу какие-то подпорки, делали шаг за шагом…

Действие коктейля «Бодрость» давно миновало. Голова отказывалась думать, тело — двигаться, суперпамять пожелала всем не скучать и отчалила в неведомом направлении…

Свете неимоверно хотелось присесть на скамейку здесь, в парке, передохнуть хотя бы несколько минут, но она не могла. Знала — тут же отключится, как тогда, в Деревне Теней.

Единственное чувство, на которое Свету хватало, кроме дикой усталости, — столь же дикое разочарование. Её подземная одиссея завершилась неправильно… Она сама не понимала, чего подсознательно ждала в своих блужданиях. На что надеялась. Найти и завалить босса уровня? Разыскать магический артефакт, который поможет решить все проблемы и даст ответ на все загадки?

Ничего не разыскала. Поблуждала, поблуждала — и выбралась. Да и то не сама, вывели за руку…

Хотя нет… кое-что она всё-таки приобрела… довольно странную вещь: способность втиснуть в голову совершенно несовместимые понятия. Она до сих пор не верила в существование призраков умерших людей. Но знала, что они есть, что существуют, скользят тенями по стенам и полу огромной пещеры без единого источника света. Она не верила в крыс с фокстерьера размером — но знала, что там, внизу, лежит, по меньшей мере, одна такая. Она не верила в оживающие псевдоразумные кольца — но знала, что одно такое носит на пальце.

Знание и неверие уместились в одной голове, притаились, прижавшись к противоположным стенкам черепа, как два паука в банке, выжидающие момент, чтобы броситься в смертельную схватку и выяснить, чей сегодня день и кому суждено сожрать другого.

Дорогу Света не выбирала, ноги сами несли к дому. Ноги и одна фраза, услышанная под землёй, целую вечность назад. Фраза, сказанная о Кирюше: «Через два часа он будет дома, хочешь верь, хочешь нет».

Она не верила. Но, не будь этой фразы, спала бы сейчас на скамейке в Парке Интернационалистов.

Дошла. Потом неимоверно медленно поднималась на шестой этаж пешком. Чугунная голова не вспомнила о существовании лифта. Потом, у двери, долго искала в карманах ключи. Связка лежала сейчас на берегу Волковки, или в бесконечных подземных лабиринтах, или… Ключи нашлись во внутреннем кармане. Сил обрадоваться не осталось.

Кирюши дома не было.

Она не удивилась. Надо идти в полицию. Ноги обречённо двинулись к двери, но тут голова, в краткий миг просветления, вспомнила о существовании телефона.

Она сняла трубку с городского аппарата. Подержала в руках и положила обратно. Бесполезно. Предложат прийти и написать заявление. Она придёт, дежурный попросит подождать, и… Нет, он сразу может определить её в «обезьянник». В зеркало Света специально не смотрелась, но факт, что бомж принял её за своего поля ягоду, говорил сам за себя.

«Интеллигент», — шепнул на ухо застенчивый голос. Чей, она не задумалась. Может, заговорила электрическая розетка? Всё равно. Не важно.

«Кто-кто?» — не поняла Света.

«Добрый следователь», — подсказал утюг.

Визитка нашлась сразу. Но добрый следователь Кривецкий наверняка ещё спал. Пусть поспит ещё немного.

Душ. Контрастный. Ледяной, затем горячий, обжигающий, снова ледяной.

Две чашки крепчайшего кофе. Эх, Наташка, где ж твой кофеин…

«Самой не хватает, — сказала эгоистка Наташка. Этого экзамена у меня нет, выкручивайся сама…»

Она выкрутится. Главное — сохранять вертикальное положение. Не присаживаться. Тем более не ложиться. Кофе пила стой.

Вновь телефон. Номер, удачно набранный лишь с третьей попытки.

— Кривецкий слушает. — Голос заспанный, недовольный.

— Это Светлана Кузнецова, помните?

— И?

Не помнит…

— Яблоневый сад… Мотоциклисты… Морг…

— А-а-а… — вспомнил Кривецкий. — Что стряслось?

И она наконец-то произнесла слова, которые должна была бы сказать этому человеку ещё много часов назад:

— У меня украли сына.

Глава 17

КАК ТОНУТ КОНТИНЕНТЫ

Звонил городской телефон — резко, громко, требовательно, а в промежутках между его трелями слышалось деликатное мурлыканье мобильника.

Света тут же вскочила — спала не раздеваясь, ждала звонка от Кривецкого, даже во сне ждала, — но, очевидно, пробудилась не сразу: пока соображала, за какой телефон схватиться, замолчали оба.

Потом она стояла над городским, держа в руке мобильник — ну, перезвоните хоть кто-нибудь, что такое, то густо, то пусто, — не дождалась, решила перезвонить сама по мобильному, открыла список пропущенных вызовов, и тут зазвонил городской.

— Слушаю! — выкрикнула она, сорвав с рычага трубку.

— Почту проверь, — произнёс незнакомый голос.

И тотчас же запиликали короткие гудки.

Света возмутилась — вот выбрал же, козёл, время для телефонных шуток! — а потом сообразила и бросилась к компьютеру.

Голос явно не принадлежал похитителю, звонившему вчера несколько раз — тембр иной, и чувствуется акцент, глубоко-глубоко упрятанный… Но это ничего не значит. В туннеле переговоры тоже вёл кто-то другой.

Проклятая железяка загружалась бесконечно и томительно. И это стало пыткой. Почти такой же мучительной, как недавний визит в полицию.

Тот визит обернулся адом. Вообще-то и в нормальном состоянии общение с полицией райского наслаждения не доставляет. А уж в её тогдашнем…

Она почти не понимала, что делает, и все поступки за неё совершала какая-то другая женщина — находившаяся в том же теле, но другая. Другая отвечала на вопросы Кривецкого и ещё двоих людей, ни имена их, ни звания в голове не отложились. Другая не сумела написать заявление о похищении — они сочинили сами и дали на подпись. Пришлось подписывать ещё много бумаг — другая рисовала на них Светину подпись, не читая, она не умела читать, буквы и слова прыгали перед глазами и сливались в бессмысленную абракадабру. Лишь на пару мгновений Света перехватила управление на себя, успела возмутиться строчками о двух инъекциях «неизвестного мне наркотика», но спорить сил не было, а другая уже выводила автограф.

Самое страшное — она не помнила, что говорила людям в штатском и людям в погонах. Зрительные образы в голове задержались, но звукоряд отсутствовал.

Потом её куда-то везли на машине, опять на заднем сиденье, и она отключилась. Потом — сразу, без перехода, — был кто-то в белом и шприц, медленно наполнявшийся венозной кровью. Потом, как-то сразу после шприца, она очутилась дома, раздираемая противоположными стремлениями: упасть и уснуть, а ещё лучше умереть и не спать и дождаться звонка от Кривецкого. Она умудрилась и исхитрилась сделать и то и другое разом: спала и видела сон, что ждёт звонка. Несколько часов полусна, полубреда. Потом зазвонили телефоны, и во сне, и наяву. Сразу оба.

Компьютер наконец-то загрузился. Почтовый ящик порадовал десятком новых писем: сплошь ерунда, типа, «Пользователь Имярек добавил Вас в друзья», но одно выделялось незнакомым адресом и темой, написанной капсом: ВАЖНО!!

К важному письму был прицеплен видеофайл.

Она долго медлила. Гораздо дольше, чем загружался компьютер. Она боялась. Боялась увидеть и услышать что-то очень страшное, такое, о чём даже думать себе запрещала…

Потом всё-таки пустила файл на воспроизведение.

На экране появился Кирюша. Живой. На вид целый и невредимый. Несколько секунд смотрел молча в камеру, потом заговорил:

— Мама, я очень скучаю! Дядя… очень хороший, у него много игрушек, и он обещал мне железную дорогу, маленькую, но настоящую, там пассажиры очень маленькие, но живые. И машинист! Машинист на паровозе живой и гудит. Но я всё равно скучаю. Когда ты придёшь? Ты обещала, что скоро придёшь, и не идёшь. Дядя… сказал, у тебя дела, но ты приходи скорее, ладно? Здесь хорошо и весело, но я скучаю. А ещё дядя… сказал, что мой папа мог не совсем погибнуть и, может быть, он…

Запись оборвалась на полуслове. Файл закончился.

Она просмотрела снова. Внимательно. Ловя каждый звук, каждое мимическое движение. Заметила, что Кирюша трижды произнёс «дядя», и каждый раз наблюдался небольшой скачок и звука, и изображения. Кирюша называл имя… И кто-то его вырезал.

Но это не важно… Гораздо важнее, как произносит Кирюша раскатистое «р»: дорррога, — ему совсем недавно поставили «р» у логопеда… И как топорщатся его вихры, плохо поддающиеся расчёске…

По щекам катились слёзы, крупные, как горошины. Света не вытирала их. Не важно… Кирюша жив. Вот главное.

«Был жив, когда снимался ролик», — уточнил холодный голос, похожий на голос Виктора.

Она убила бы его, если бы могла дотянуться.

Лихорадочно полезла в почту: письмо пришло два часа назад. Сунулась в свойства видеофайла: автором ролика оказался «неизвестный пользователь», дата создания — нулевое число нулевого месяца нулевого года, время — 00.00.

Когда позвонил Кривецкий, Света смотрела ролик в восьмой или девятый раз. И рыдала во весь голос.

* * *

Кемп занимался важным делом, даже двумя важными делами одновременно: во-первых, сочинял прощальную записку для Марии; во-вторых, ждал, когда его придёт убивать похититель Меча.

С запиской не заладилось. Де Шу не любил расставаться лицом к лицу, терпеть не мог наблюдать за слезами, соплями и истериками. Прощальное письмо — это красиво и стильно, если найти правильные слова… Но слова, увы, пока не находились. Он скомкал и сжёг в пепельнице три черновика и подумал: может, это судьба? Возьмёт Марию с собой, покидая Питер, расскажет о себе всё, придумает с ней жизнь… Потом разозлился: что за сопли в сиропе? Правило есть правило: новая жизнь — новая женщина. Точка. Обсуждению не подлежит.

И судьба тут ни при чём — просто слишком долго жил среди челов другой языковой группы, только и всего. Де Шу набросал прощальное письмо на французском, одобрительно цокнул — получилось достойно. Перевёл на русский… звучит похуже, но сойдёт.

Положил на видное место перевод, скомкал французский оригинал…

Зазвонил мобильник. У Кемпа немедленно мелькнула шальная мысль: вдруг вор узнал как-то секретный номер? Но нет, звонил Джу, усатенький полиглот-недомерок, и у рыцаря мелькнула шальная мысль номер два: вдруг Джу и есть вор?

Смешно… Куда ему, малахольному. Мелковат. Не тот калибр. Похититель был и выше, и шире в плечах.

Говорил Джу, для разнообразия, в этот раз на английском. Манера разговора от смены языка не изменилась: трещал и тарахтел, как сломанная кофемолка, и Кемп, привычно фильтровавший трескотню недомерка, уловил главное: заказанное им оборудование готово и ждёт. Можно забирать.

Где? Джу продиктовал адрес, получилось «почти в Караганде». Почему так далеко? Если бы вы носовые платки заказали, передал бы в черте города, а ящик С4, уж извините, только там, подальше от полиции. Взрывчатка требовалась для нового плана де Шу, однако заказывать её у Шакира он не стал, не желая лишний раз нервировать партнёра, обратился к Старку, и тот добыл нужное уже на следующий день.

Что ж, отлично.

Покидая таунхаус, Кемп понял, что не вернётся сюда никогда, и на мгновение задержался, глядя на фотографию Марии. Ещё одной перевёрнутой страницы. Интересно, вспомнит он её через полгода? А через год?

Как его найдёт похититель, Кемп в голову не брал. Предречено, значит, разыщет, Меч приведёт: даже если вор провёл инициацию, связь оружия с недавним владельцем будет сохраняться ещё очень долго.

Садясь в машину, де Шу вспомнил, что так и не сжёг французский черновик прощального письма, отвлёкшись на звонок Джу, но возвращаться из-за такой ерунды не стал — примета нехорошая. Всё равно Мария по-французски не читает. Уехал, даже не обернувшись.

Навсегда.

Место, назначенное Джу для встречи, называлось спортивно-оздоровительным комплексом «Атлантида», состоящим из бассейна и всего, что к бассейну прилагается. Кемп ещё подумал, что надо обладать довольно извращённым воображением, чтобы назвать место, где челы плавают, именем континента, ухнувшего на дно морское и утопившего всех своих обитателей. И повторил мысль, когда выяснил, что «Атлантида» оздоровительная повторила судьбу тёзки-материка — ухнула на дно. Разорилась.

Комплекс не функционировал, потихоньку растаскивался мародёрами, и потому внутрь Кемп попал без труда. И не обнаружил там ни одного атланта. Орды варваров, грабящих развалины древней цивилизации, здесь уже прокатились и схлынули, утащив всё, что смогли, а вот атланты даже следа не оставили.

Кемп прошёл к осушенной чаше бассейна, именно там намечалась встреча, посмотрел на часы — пунктуальный недомерок явится через шесть минут — и огляделся.

Пересохший бетонный водоём выглядел уныло, а его кафельное покрытие во многих местах отвалилось, открыв серые проплешины. Кто-то и зачем-то начал зашивать чашу досками, перекинув настил от борта до борта, — но забросил выполненную на четверть работу. Настил прикрывал лишь самую глубокую часть бассейна, расположенную под вышкой для прыжков в воду.

И там, на досках, усеянных мелкими обломками штукатурки, стоял объёмистый ящик, выглядевший новым, чужеродным здесь, недавно появившимся. Ни единой крошки штукатурки на крыше ящика не было.

«Посылка от мистера Старка?»

По размеру подходит — взрывчатки де Шу заказал много, — но где Джу? Отлучился? Не хочет стоять рядом с опасным объектом?

— Джу!

А в следующий миг по глазам ударила ярчайшая вспышка. И страшный удар — по всему телу. И это стало последними ощущениями Кемпиуса — грохот взрыва он уже не услышал. С потолка хлынул дождь штукатурки, со стен и бортов чаши — лавины кафельной плитки. Доски настила рухнули вниз вместе с деревянными конструкциями, их подпирающими, а следом полетел и чуд. Спиной на бетонный пол, с двадцатифутовой высоты.

Любой чел, очутившийся на месте де Шу, был бы мёртв. В лучшем случае находился бы в состоянии, требующем немедленной госпитализации. Чел получил бы от ударной волны взрыва тяжелейшую контузию с потерей сознания и со множественными повреждениями внутренних органов. Наверняка заработал бы тяжёлые травмы черепа и позвоночника при падении. Разорванные в клочья барабанные перепонки чела привели бы к длительной глухоте… Или не очень длительной, окажись прочие повреждения несовместимыми с жизнью.

Однако организм чудов гораздо устойчивее к внешним воздействиям. Кемп потерял сознание, но очнулся почти мгновенно. Без контузии дело тоже не обошлось, но она была куда слабее, чем в случае с представителем господствующей расы. Падение обернулось ушибами и, возможно, сотрясением, а вот кости уцелели, хотя насчёт треснувших рёбер де Шу бы не поручился. Вопрос с барабанными перепонками оставался открытым: либо после взрыва в «Атлантиде» царила абсолютная тишина, либо слух он всё-таки потерял.

Ревизию состояния организма рыцарь проводил, не шевелясь и не открывая глаз. Понял, что досталось ему крепко, но не смертельно, и эрлийские снадобья, которые можно достать через Шакира, быстро поставят его на ноги.

Но до снадобий ещё надо добраться.

Потому что тот, кто расставил ловушку, должен лично оценить результат, должен появиться. Сил на длительную схватку у де Шу не было, поэтому он продолжил лежать без движения, надеясь, что убийца подойдёт на расстояние удара.

Смертельного удара.

Надежда, как это бывает, оказалась напрасной.

— Хватит притворяться, Кемп! Не надо изображать, что такая малость способна тебя прикончить!

Он почти не сомневался, что взрыв — дело рук Джу, и всё равно не сразу узнал голос недомерка. Очень уж изменилась манера речи. Джу теперь не частил, не тараторил, не производил впечатление суетливого, неуверенного в себе существа. Говорил размеренно, с чувством собственного превосходства.

Де Шу мысленно постановил, что умирать недомерок будет медленно, но по-прежнему не шевелился и не открывал глаза.

— Оживай, оживай! — настаивал Джу. — Посмотри на то, что никогда уже не будет твоим!

И Кемпиус почувствовал… Он и раньше мог бы почувствовать, но последствия взрыва и падения помешали.

Он рывком распахнул глаза, с коротким стоном сел и поднял голову вверх.

Джу стоял на краю бассейна.

В руках его поблёскивал Меч.

Не имитация и не подделка — настоящий Меч.

Предсказание сбылось.

* * *

Дежа вю… Света снова ехала на заднем сиденье полицейской машины, всё того же «Форда» с теми же синими номерами, снова стиснутая между двумя мужчинами, между злым и добрым, между Соломко и Кривецким.

Круг замыкался, и змея кусала свой хвост. Всё возвращалось к истокам.

На это раз Кривецкому отмолчаться не удалось, поскольку всю дорогу она терзала его вопросами, демонстративно игнорируя Соломко. Пусть отдувается, раз уж выбрал роль доброго следователя. Но отдуваться майор не желал. Отвечал кратко и неохотно, каждое слово приходилось вытягивать клещами.

Нет, Кирюшу пока не нашли. Да, ищут. Да, привлечены все силы. Да, были объявления в СМИ. Награда? Нет, это не наша компетенция. Перекрыты ли выезды? Девушка, кто здесь вообще профессионал? Результаты анализов? Поступили. Нет, однозначного ответа медики не дают, сложная смесь веществ, частично распавшихся. Вызывает ли галлюцинации? А сами как думаете? Трупы на берегах подземной реки? Это служебная информация. Тело бывшего мужа? И это служебная. Куда едем? На следственное мероприятие. Какое? Доедем — узнаете.

И так далее, в том же духе…

Соломко подал голос однажды. Поинтересовался, в своей грубоватой манере, не случалось ли со Светой на работе чего-либо необычного, ещё до всех происшествий, ставших причиной обращения в полицию? Света отвергла предположение: ничего не случалось. Но подумала, что Соломко — на вид дурак и хам, на самом деле только хам.

Машина выехала за город, однако Света, увлечённая словесным пинг-понгом с Кривецким, не обратила внимания, куда они едут, и опомнилась, лишь когда «Форд» остановился у металлических раздвижных ворот. К воротам примыкала серая коробка КПП, и на ней красовалась вывеска: скупая, серьёзная, без рекламной мишуры — тёмно-красный фон, серебристо-серые буквы. И, прочитав их, Света почувствовала нестерпимое желание нарушить все законы и статьи УК, защищающие неприкосновенность, честь и достоинство правоохранителей, исполняющих служебные обязанности. Проще говоря, она захотела вцепиться ногтями в интеллигентное лицо доброго следователя, потому что крупные серебристо-серые буквы извещали, что приехали они в Региональный госпиталь МВД. Буквы, размером поменьше и помещённые в скобочки, конкретизировали: в психиатрическое отделение.

Кое-как Света сдержалась… с трудом, стиснув кулаки и плотно сжав губы. Потому что наружу рвались слова, весьма оскорбительные для чести и достоинства лиц при исполнении.

Странно, в последнее время она не раз задумывалась о состоянии своей психики, и даже приходила порой к выводу, что весьма желателен контакт со специалистами соответствующего профиля, но едва такой контакт наметился, была готова вцепиться в рожи двум идиотам, посчитавшим её сумасшедшей.

Ворота раздвинулись, машина проехала внутрь.

Оставь надежду, всяк сюда входящий… Въезжающий на «Форде» с синими номерами — тоже.

Региональная полицейская психушка состояла из комплекса зданий, раскинувшегося на обширной территории. Наверное, летом здесь неплохо: зеленеют лужайки и рощицы, птички поют… Красивый вид, особенно если смотреть на него сквозь зарешеченное окошко.

Здания же являли собой полную противоположность ландшафту. Если принять на веру тезис о том, что архитектура — это застывшая музыка, то творец регионально-психиатрической архитектурной композиции был напрочь лишён слуха, и получилась у него какофония. Сумбур вместо музыки. А если отбросить метафоры, можно сказать проще: выглядела психушка уродливо.

Созерцание унылых и угрюмых серо-кирпичных зданий едва ли способствовало излечению от душевных болезней, скорее наоборот.

Но к зданиям они не поехали. Повинуясь приказу Кривецкого, «Форд» остановился в полусотне ярдов от КПП, майор открыл дверцу, вышел, пригласил выйти Свету. Она покинула салон, всё ещё готовая рвать идиотов на клочки, летящие по закоулочкам, отошла вслед за Кривецким от машины, и тут майор её сразил… Наповал, как боксёр-профи сбивает с ног новичка, впервые вышедшего на ринг. Чистый нокаут на второй секунде поединка.

— Скажите, Светлана Павловна, у вас точно есть сын?

Света открыла рот и закрыла, ничего не сказав. В голове вертелась мысль, что Кривецкий приехал по правильному адресу: неплохо бы ему тут полежать, отдохнуть, таблеточек покушать, курс процедур пройти.

Майор же смотрел на безмолвную мимику Светы задумчиво и внимательно. Казалось, что он только что отвесил ей хук левой — без всякой злобы, исключительно с исследовательскими целями, — и теперь изучает реакцию подопытной.

Какая-то провокация… Психологические следовательские штучки. Не поддаваться, ни в коем случае не поддаваться…

— У меня. Есть. Сын, — произнесла она раздельно и чётко.

— А муж действительно был? — тут же последовал хук правой.

Но она уже была готова ко всему — эффект неожиданности хорош только для первого удара. Давай, провоцируй, старайся…

— Не было, — легко призналась Света. — Я забеременела от аиста.

— Редкий случай, можно сказать — уникальный, — в тон ей сказал майор. — Однако придётся принять его за рабочую гипотезу, потому что ЗАГС Фрунзенского района не регистрировал ваш брак с Виктором Лесковым. Не отражён факт бракосочетания в их архивах. И в городе Вельск Архангельской области Виктор Лесков не рождался в названный вами день. Раньше или позже тоже не рождался. И в ЗАО «Спецперевозки-СЗУ» никогда не трудился, да и не мог, за отсутствием организации с таким названием. И границу, выезжая за рубеж, не пересекал. И обратно не возвращался. Не получал ни высшего, ни среднего образования, нигде и никогда. Не служил ни на флоте, ни в армии, ВВ или погранвойсках. Он вообще не существовал. Никогда. Так что остаётся только аист…

Она хотела перебить, крикнуть, когда речь зашла о ЗАГСе: «А как же штамп в паспорте?» Но вовремя вспомнила: нет никакого штампа, ни о браке, ни о разводе… Три года назад она получила новый паспорт, посеяв где-то старый, и соответствующая страничка оказалась девственно чиста.

Но как эти двое успели всё так быстро раскопать… Хотя в век повальной компьютеризации — не проблема, наверное.

— Базы… — произнесла на медленно. — Электронные базы данных… можно…

— Хакнуть и стереть все упоминания о человеке? — подхватил Кривецкий. — Теоретически можно, хотя объём работы колоссальный, у каждого ведомства базы свои… Но во Фрунзенском ЗАГСе мы проверили заодно бумажный архив, благо рядом. К сожалению, ваше бракосочетание в нём никак не отражено.

Свадьбы не было… Не было цветов, подарков, гостей… Не было пенной струи шампанского, угодившей невзначай на костюм Виктора… Белого платья, удачно скрывавшего намечавшуюся беременность, не было тоже.

Было! БЫЛО!!

Он лжёт.

Или она сошла с ума. Причём уже много лет назад…

Света вдохнула, медленно выдохнула и произнесла размеренно, даже монотонно:

— Я не могу ничего утверждать о Вельске, об учёбе и прочем, он мог всё наврать, но свадьба у нас была. И регистрация во Фрунзенском ЗАГСе — тоже. Почему вы не верите?!

— Я верю, что вы не лжёте.

Майор отошёл на несколько шагов в сторону, вновь повернулся к Свете. Выудил из кармана портсигар. Сигарета сломалась в пальцах, майор раздражённо откинул её в сторону.

— Свадебный альбом у вас остался?

— Нет.

Наверное, она погорячилась, выкинув альбом после развода. Знала бы, как всё обернётся, припрятала бы.

— Гости?

— Это была студенческая свадьба, очень скромная. Гостей всего четверо…

— И они всё подтвердят?

Света задумалась. Садовские сейчас в Америке. Вроде бы, поскольку связь давно потеряна. Костик просто исчез с горизонта. Остаётся Наташка. Дозвониться до которой уже три дня не удаётся.

Она объяснила ситуацию, Кривецкий тяжело вздохнул:

— А его вчерашний приход кто-то видел? Хоть кто-то может подтвердить?

Соседей они не встретили, в детский садик Виктор не заходил. Прохожие проходили мимо, когда они сидели вдвоём на лавочке, но пойди найди тех прохожих.

— Парень! — радостно вспомнила Света. — Который пригнал машину! Не знаю его имени, но по номеру можно… Вы нашли машину? Там, где мы её оставили?

— Нет, машины там не было. Номер помните?

Она не помнила… И больше ничего в голову не приходило. Они помолчали, не глядя друг на друга, после чего майор заговорил совсем другим тоном, печально и задумчиво:

— Ну что за напасть, Светлана Павловна? Вокруг вас и так роятся трупы, как мотыльки вокруг свечки, а вы мне подсовываете несуществующего мертвеца. Как будто вам мало «двухсотых»: в саду, на работе…

— На работе?! Манасов?

— Почему вы так решили? — насторожился полицейский.

Пришлось выкручиваться:

— Ну… он мой научный руководитель… Первый, о ком подумала…

Майор, похоже, не поверил, но копать в этом направлении не стал. Рассказал сухо:

— Уборщица Завалихина совершила самоубийство вчера вечером. Прямо на рабочем месте.

— Жанна Степановна?

— Семёновна, — поправил Кривецкий.

— Она… она бросилась с высоты? — спросила Света, вспомнив гибель слесаря из реставрационных мастерских.

— Она убила себя шваброй.

— Чем?!

— Шваброй. Засунула черенок в радиатор батареи, обломила. И острым обломком — в область сердца. Три проникающих удара.

— Три?! Это не самоубийство. Вы же должны понимать…

— Должен. Понимаю. Но суицид произошёл под объективом камеры наблюдения… — Кривецкий сломал ещё одну сигарету, едва слышно выругался и убрал портсигар в карман. — А вашего научного руководителя два дня не могут найти. Нет ни дома, ни на работе… Ладно, Светлана Павловна, пойдёмте. Нас ждут.

Ей показалось, что последние предложения майор произнёс с грустью, и она жалко улыбнулась:

— Вы говорили, что мне верите, и всё равно упекаете в психушку?

У полицейского заходили желваки.

— Нет. Я сказал, что вы не лжёте. Из чего не следует, что всё происходило именно так, как вы рассказываете. Всё очень просто. Или мне пора менять работу, потому что я разучился разбираться, когда мне врут, а когда нет. Или…

Он закончил свою мысль жестом: указал сначала на Свету, потом на серые унылые здания.

— Пойдёмте. С вами побеседует очень хороший специалист, я его много лет знаю. Он разберётся.

Глава 18

КАКИМИ БЫВАЮТ БЛИЗНЕЦЫ

— Утешайся мыслью, что Меч унаследует твой троюродный брат, — высокомерно произнёс Джу. Выждал пару секунд, не дождался удивлённого или вопросительного восклицания и ответил на неуслышанное: — Да-да, не удивляйся, Кемп, если бы в нашем мире была справедливость, я носил бы имя Гарт-Джуниор де Файлитенг.

— Ты — Файлитенг? — прищурился чуд. — Саламандра или Дракон?

— Дракон.

— И чего такой мелкий? В детстве по голове получил?

Почти полминуты Джу смотрел на валяющегося внизу рыцаря с такой яростью, что, казалось, их разговор вот-вот закончится. Но сдержался. Выдавил ухмылку и осведомился:

— Теперь тебе легче умирать?

Кемп подумал, что недомерок наверняка лжёт либо ему самому солгали о его родословной, поскольку чудской крови он в Джу не чувствовал. Совсем не чувствовал. Может быть, этот несостоявшийся Файлитенг — бастард во втором или третьем поколении?

— Я мог бы сразу распылить тебя на атомы, Кемп, положив в ящик чуть больше взрывчатки, но я не хотел, чтобы ты умер, ничего не поняв. И ты поймёшь, Кемп, ты поймёшь. Ты лежишь на дне бетонной могилы, а я наверху. Но много лет было иначе, совсем иначе. Ты был наверху и даже не смотрел вниз. И как тебе нравится изменение точки зрения?

Де Шу не отвечал. Он рассчитывал траекторию полёта обломка доски, лежавшего у его правой руки, — так, чтобы острый расщеплённый конец воткнулся в глаз Джу. Но задачка, похоже, не имела решения. Недомерок настороже, Меч у него в руках, и даже если бастард не среагирует, инициированное оружие защитит хозяина, заставит совершить правильный выпад и отбить доску, с какой бы силой ни метнул её Кемпиус. А сил немного. Организм отходил от последствий контузии, но отходил слишком медленно.

— В гордыне своей ты даже представить не можешь, насколько тяжела доля парии, несчастного юноши, знающего о чудесах Тайного Города, но не имеющего возможности ими пользоваться.

— Ну почему же…

— Что?

— Я, к примеру, знаю о Тайном Городе, но в нём не живу, — сообщил де Шу, пытаясь выиграть время. — Мы с тобой похожи, Джу, ты и я. Мы оба отверженные…

— Идиот, — прошипел недомерок. — Ты сам, сам, сам!! — Его затрясло. — Ты сам отказался от величайшей возможности жить среди магов и колдунов. Ты отринул то, о чём я не могу мечтать. Но ты заплатишь…

— За что? — удивился чуд.

— За гордыню. За то, что издевался надо мной всё это время… Ты заплатишь сполна, гнусный Кемп. Я уничтожу твоё семя и твою кровь. Мерзость, которую ты посеял на Земле. Я сотру память о тебе!

— Это ты украл Кирюшу! — взревел де Шу. — Ты!

Он едва не бросился в драку. Неподготовленный в неподготовленную драку. На верную смерть. Едва не бросился, потому что догадка привела Кемпиуса в дикое бешенство.

— Ты!!

— Я, — с удовольствием признался Джу. Сейчас он получал от разговора наивысшее наслаждение. — Мои ребята засекли твоего наёмника. Лору, я велел за ним последить… Представь, как я удивился, когда узнал, что ты похитил собственного сына. Кстати, зачем?

— Не твоё дело.

— Тут ты прав — не моё. — Джу улыбнулся. — Я пригнал сюда Шапок не только в качестве помощников, мне были нужны убийцы. Они должны были убить твою жену, потом сына… Я слаб, я не мог сам… Но теперь… — Он едва не облизнул Меч. — Теперь я стану убивать сам. Твою жену… — Глазки недомерка вспыхнули. — Твоего сына…

— Ему ты тоже завидуешь?

— Его я тоже ненавижу, — объяснил Джу. И прикоснулся пальцем к алому камню. — Я прочитал тысячи книг, так или иначе касающихся магии, я узнал массу всего, но не мог применить свои знания на практике. Я выл. Я рыдал. Я… я встретил тебя. Дерзкого, вызывающе наглого обладателя Меча… Я сразу решил, что заберу его, но ты был осторожен, чувствовал и Шапок, и челов, ты убил массу моих посланцев, Кемп.

— Было за что.

— И попался на крючок мелкого воришки…

— Извини, что разочаровал.

— Ты разочаровал меня раньше.

— Как ты узнал о похищении Меча?

— Мои помощники всегда шли рядом с тобой, Кемп, по всему Питеру. — Джу выдержал паузу. — Ты не представляешь, как я хохотал тогда.

— Пожалуйста.

— Неуловимый Кемп облажался самым постыдным образом! Неуловимый Кемп лишился Меча! Я немедленно пустил Шапок по следу…

Джу говорил, говорил и говорил… И не замечал, как с лезвия Меча срываются крохотные алые капельки, в начале разговора — одинокие, теперь — почти слабой струйкой; не замечал, потому что не был магом, даже таким слабым, как де Шу. А капельки не просто стекали с Меча: они свивались в жгут и тянулись к лежащему на дне бассейна Кемпиусу. К бывшему хозяину, связь с которым артефакт ещё не прервал.

— Воришка оказался глупцом, совершил все ошибки, какие только можно было совершить, и заслуженно…

Вздрогнул.

Потому что в следующий миг де Шу прыжком оказался на ногах.

Тело запротестовало, откликнулось болью, но позаимствованная у Меча энергия позволила игнорировать и протест, и боль.

Джу замолчал на полуслове и попытался взмахнуть оружием…

Не получилось. Клинок остался неподвижен. Казалось, воздух стал твёрдым, будто камень, и Меч застрял в нём, намертво заклинился, ожидая своего Артура.

И де Шу рванул с высокого старта, сначала по наклонной поверхности, соединявшей глубокую часть бассейна с мелкой, а затем прыгнул вверх — мышцы и кости завопили от дикой боли. Растерявшийся Джу слишком поздно схватился за менее своенравное оружие — когда Кемп уже оказался на бортике бассейна. «Кольт-питон» громогласно рявкнул, но де Шу в нырке разминулся с пулей, выдрал револьвер из руки Джу, сломав тому указательный палец, а ещё через секунду завершил схватку пулей в лоб недомерка.

Отбросил «кольт» в сторону и с наслаждением прикоснулся к рукояти всё ещё висящего в воздухе Меча:

— Здравствуй, дорогой…

Артефакт напоминал сейчас сильно расстроенную скрипку — звучит, но концерта не сыграешь, — однако старого владельца слушался, а это главное. Всё остальное поправимо.

— Я по тебе соскучился… — Кемп осторожно провёл пальцами по лезвию, после чего посмотрел на мёртвого «родственника».

«Кирюша?!»

Дурацкая привычка бить насмерть сыграла с рыцарем злую шутку.

* * *

Торнадо стоял на просёлочной бетонке, тянувшейся между двух рядов берёз, держал Меч обеими руками и орал, дерзко задрав голову к небу:

— Я главный! Я номер один!! Я властелин мира!!

Он чувствовал, как хлещущая из Меча сила переполняет его, но не понимал, что она же и убивает.

Ему было хорошо.

Прикончив Красных Шапок, Торнадо окончательно запустил процесс, с которым не смог бы совладать, даже имея представление о его природе. Образно говоря, он пытался подставить стакан под ревущий водопад, уверенный, что напьётся вдосталь. Стакан был выдран из рук и разлетелся на мелкие осколки.

Торнадо горел.

Горел в полном смысле слова — заживо и изнутри, без видимых глазу дыма и пламени. Горел, но не чувствовал этого в диком экстазе победы. Тончайшие струйки пара вырывались из пор — он не замечал; кожа высыхала, становилась ломкой, потом лопалась, покрывалась трещинками — не видел.

Торжествующие крики стихли, лишь когда обуглились лёгкие и трахея, но даже тогда Торнадо не заметил смерти. Ему показалось, что он воспарил над землёй в коконе чистой энергии и его громогласное ликование сотрясает мир до самых основ.

Торнадо умер. Но умер властелином.

Под берёзами стоял осиротевший байк и валялись тела Красных Шапок. Рядом тонкий слой мелкого пепла повторял контур человека, вытянувшего вперёд руки. Бесплотные, сотканные из пепла пальцы до сих пор смыкались на рукояти Меча. А алый самоцвет на его рукояти пылал: процесс не завершился, энергия искала выход, искала хозяина…

И в этот момент Меча коснулась рука Джу.

Прочитавший тысячи книг недомерок знал, как не повторить судьбу испепелённого дурачка, и поспешил к ближайшему месту, где побочные эффекты инициации не грозили сожжением заживо — к невысокому каменному холму, наречённому одним из местных жителей Чёртовым Курганом…

* * *

«Очень хороший специалист» — профессор и доктор медицинских наук Нейман — Свете не понравился. Был он немолод, лет шестидесяти на вид, и весь какой-то… безукоризненный.

Безукоризненная стрижка, волосы, чёрные когда-то, сейчас отливали благородной сединой. Безукоризненно сидящий костюм под распахнутым белым халатом. Безукоризненно повязанный галстук. Безукоризненная улыбка, свидетельствующая, что на визитах к стоматологу профессор не экономит. И всё-таки что-то с ним было не так… Что-то настораживало, что-то отталкивало… Но что именно, Света никак не могла понять.

Разумеется, он был безукоризненно вежлив и ни разу не усомнился в Светином психическом здоровье. Но ведь проблемы случаются и у здоровых людей, даже у него, профессора Неймана, так почему бы им, двум совершенно здоровым людям, не побеседовать о досадной ерунде?

Света держалась настороже, была скована, сразу же мысленно затабуировав целый ряд тем, поскольку понимала, что, если рассказать о том, что в действительности случилось с ней под землёй или возле колбы с «монструзом», она останется здесь навсегда. Или на долгие годы.

Но Нейман знал своё дело. Разговор вообще не касался недавних событий, никаких — профессор зашёл издалека, с детства Светы. Нейман держался благожелательно, вопросов с подковырками не задавал, ответы слушал внимательно, и Света постепенно расслабилась, тем более что никаких запретных тем в её детских воспоминаниях не было.

Потом беседа плавно свернула на более зрелые годы. Света отвечала столь же охотно, пока не сообразила вдруг, куда клонит профессор.

Очень захотелось сказать: «Да, да, всё именно так и было: когда родители погибли в автокатастрофе, я осталась одна, совсем одна в целом мире в двадцать лет, одна в пустоте, и лихорадочно искала точку опоры, и залетела от случайной связи, а затем выдумала себе мужа и сама поверила, что он действительно был. Но теперь я всё поняла, всё осознала, профессор, благодаря вам. Короче говоря, исцелилась, и мне пора домой. Можно я пойду?»

Произнести такое она не рискнула. Но замкнулась, отвечала односложно: да, нет, не знаю, не помню.

Профессор так и этак пробовал восстановить былой тон беседы, но не преуспел и в конце концов сдался. Однако держался по-прежнему безукоризненно, поблагодарил за плодотворную совместную работу и сказал, что фундамент они заложили, но необходимо продолжить начатое, и когда Света, оправившись от недавних потрясений, вновь пожелает пообщаться, он готов её принять в любое время дня и ночи.

«Не дождёшься!» — подумала Света и произнесла вслух:

— А теперь я могу уйти?

— Ну разумеется, Светлана Павловна. Вас проводят.

Провожатых оказалось двое. Высоченные и необъятные: мощные торсы бугрились мышцами, хоть и подзаплывшими жирком, и руки бугрились, толщиной с ногу взрослого мужчины, а воротники не сходились на коротких и толстых шеях. А вот глазки у обоих оказались крохотными, поросячьими.

Были эти двое из ларца не просто похожи — наверняка братья, однояйцовые близнецы. Либо в региональным госпитале МВД научились решать кадровые проблемы, клонируя санитаров.

Смеркалось. Выйдя на улицу, Света повертела головой, но нигде не увидела полицейский «Форд». Уехали, не дождавшись конца затянувшейся беседы. Ладно, доберётся сама, не маленькая. Она шагнула в сторону КПП, и тут же огромная лапища ухватила за плечо и развернула, чуть не сломав кость.

— Не балуй! — строго произнёс близнец-1 утробным и гулким голосом, словно доносящимся из пустой цистерны. — Не туда.

И Света всё поняла…

Она шагала по дорожке, уводящей в глубь больничного комплекса, под конвоем двух человекообразных гиппопотамов и на ходу слушала объяснение новых правил игры.

— Если не будешь дрыгаться, — растолковывал близнец-1, — щас примем тебя, оформим, переоденешься, помоешься… Всё путём, даже телик ввечеру поглядишь. Ну а дрыгнешься…

— Плохо будет, — вступил в разговор близнец-2. — И больно будет. Знаешь, что такое «раскладушка»? Не, ты не знаешь, это не та, где спят, это из тебя «раскладушка».

Дорожка раздваивалась, и вновь Свету повернули на нужный путь без слов, и вновь грубо, до треска в кости. Близнецы делали всё, чтобы Света возненавидела их с первых секунд общения, чтобы страстно желала повидаться с благожелательным Нейманом.

Когда близнец-1 распустил руки в третий раз, она представила, как серебряная молния срывается с её мизинца, увеличивается в полёте, как захлёстывается на необъятной шее, как багровеет лицо и вылезают из орбит поросячьи глазки.

Видение было настолько ярким, что Света даже выставила мизинец в сторону обидчика, но кольцо, ни разу себя сегодня не проявлявшее, не отреагировало и на этот жест.

Зато отреагировал близнец:

— Ты колечко-то лучше прямо щас сними и отдай. И вон то отдай.

Его однояйцовый родственник соизволил пояснить:

— Потому как тут людям всяко живется. Кому-то плохо, а кому-то ещё хуже. Просекла? Ты ж не хочешь хуже?

В разговор вступил третий голос, и Света, испепелявшая в тот миг санитара гневным взором, вздрогнула, едва его услышав:

— Рад приветствовать вас, госпожа.

Впереди стоял знакомый незнакомец — человек, вручивший ей серебряную змейку. Давным-давно вручивший, целую вечность назад. Не было его — и появился. А неподалёку маячила фигура старого.

Света остановилась. Слонопотамы тоже застыли, переминаясь с лапы на лапу.

— Вы что здесь делаете? — строго спросил у них человек.

— Мы-ы-ы… — сказал близнец-1.

— Это… — сказал близнец-2.

— Вы шли… Куда же вы шли-то?.. — Псих почесал в затылке и придумал здоровякам работу на ближайшее время: — Вы шли в бельевую, за бельём для третьего блока.

— Мы шли, — согласился близнец-1.

— За бельём, — не стала спорить его копия.

— Ну так идите, чего застыли? Бездельники!

Близнецы синхронно развернулись, словно выполняя команду «Кру-у-у-гом!», и потопали обратно. За бельём.

А псих с улыбкой посмотрел на молодую женщину:

— Пойдёмте, госпожа, нам необходимо о многом поговорить, а времени осталось мало.

Да, поговорить им было необходимо.

— Вы здесь работаете? — спросила Света первым делом.

Она хотела определиться с собственным статусом. Кто она: больная, ускользнувшая из-под конвоя санитаров, или…

— Я здесь живу, госпожа, и работаю тоже здесь.

— Как вас зовут?

Манера общения незнакомца напоминала речи встреченного в подземелье масана, и Света заподозрила, что псих тоже не назовёт имя, сославшись на какие-то веские причины.

Не угадала.

— Меня зовут Питер. Правда, не все… Хотите воды?

Псих протянул Свете пластиковую бутылочку, и та сделала несколько жадных глотков.

— Однако не стоит беседовать здесь, госпожа. Скромная обитель совсем рядом, надеюсь, вы не откажетесь воспользоваться моим гостеприимством?

Сойдя с дорожки, они пошли напрямик, через небольшую рощицу. Света взглянула через плечо — старый был неподалёку и двигался в том же направлении.

— Скажите, он всегда рядом с вами?

— Всегда… Дело в том, что мы в некотором роде близнецы.

— Вы слегка не похожи… — сказала Света, ни на секунду не поверив.

— И тем не менее… Мы, по сути, именно сиамские близнецы. Но не физические… если вы понимаете, о чём я.

— Не понимаю.

— Оно и к лучшему.

«Ну и день выдался, близнец на близнеце сидит, близнецом погоняет…

Но один из близняшек, есть такое подозрение, здесь не работает… Он здесь лечится…»

* * *

Выследить «корову» оказалось легче лёгкого.

Стойло у неё было в таунхаусе на Кузьминском шоссе, в семи минутах езды от Аграрного университета, где корова зарабатывала себе на комбикорм. По прямой, один поворот, снова по прямой — приехали. Ребёнок бы справился.

Сложилось всё как нельзя лучше: в апартаменты отдельный вход с улицы, не придётся рыскать, отыскивая нужную квартиру.

Припарковавшись поодаль, Мишель разглядывала таунхаус и размышляла о чуть осложнившемся плане действий. Она не имела понятия, поджидал ли Лео корову в стойле или заявится позднее. Стоило бы, конечно, выждать, последить, но Мишель хотелось действовать немедленно. Решила: пойдёт и позвонит в дверь. Если откроет кобель, модус операнди понятен. Но если откроет корова… Тут не надо пороть горячку, надо выяснить, одна ли она дома, и если одна, извиниться и удалиться. Иностранка ошиблась адресом, обычное дело.

Мишель рассуждала логично, но сомневалась, что удержится, когда увидит довольную рожу коровы и её колыхающееся вымя… Может и не выдержать, врезать с порога.

Она позвонила, дверь открыли после долгой-долгой паузы, и всё сразу пошло не так. Лицо русской не выглядело ни довольным, ни даже нейтральным: красные припухшие глаза, влажные губы и нос, платок в руке — полное впечатление, что она только что горько рыдала, затем наспех вытерла слёзы и пошла открывать.

Мишель не успела ни ударить, ни приступить к разведке. Корова промычала что-то непонятное сдавленным голосом и убежала. Мишель, чуть помедлив, двинулась следом.

На первом ярусе располагались кухня, гостиная и санузел. В кухне — никого, из санузла доносятся рыдания. На низеньком столике гостиной горделиво возвышается нарядная бутылка водки, явно подарочная и явно только что открытая: колпачок отвинчен и лежит рядом с пустым стаканом, на донышке которого видны несколько капель. А с другой стороны стакана валяются две вырванные из блокнота страницы, две записки: одна гладкая, вторая — мятая, скомканная и затем расправленная.

И до Мишель начало доходить…

…Сорок минут спустя водка в бутылке болталась у самого донышка, а женщины сидели на диване и оживлённо беседовали, несмотря на то что одна не владела русским, вторая — французским, а английский же у обеих был на троечку. Но понимали одна другую они с полуслова.

— Ты очень красивая, Мари, настоящая русская красавица, — говорила Мишель. — Как он мог тебя бросить?! И как он мог бросить меня?!

— И ты красавица… — Всхлип. — Настоящая… — Всхлип. — Очень милая… А он урод, слепой урод…

Подарочная бутылка иссякла, но тут же на столе появилась другая, с мартини, после водки, конечно, не совсем то, но какой задушевный разговор возможен без налитого бокала?

Дзинькнул ноутбук Марии, извещая о поступившем письме, — не первый раз уже дзинькал, но собеседницы не обращали внимания, увлечённые разговором, а тут «русскую красавицу Мари» осенило:

— Давай напишем ему письмо?

— Электронное?

— Матерное.

— А это мысль!

Мария перенесла ноутбук за столик, открыла и недоумённо уставилась на экран.

— Э-э…

Мишель заглянула через плечо новообретённой подруги без всякого любопытства, всё равно ничего не понять в кириллических закорючках… Но, к удивлению своему, поняла. Всё поняла.

Три письма, вернее, три копии одного и того же письма, поступившие с десятиминутными интервалами, были озаглавлены одинаково: Pour Michelle Leroux.

Или, переведя на кириллические закорючки: «Для Мишель Леру».

* * *

— Почему вы называете меня «госпожа»? — спросила Света, с любопытством оглядываясь вокруг.

Помещение было невелико по размеру, ничем не напоминало палату психиатрического отделения и, похоже, предназначалось лишь для работы: нет ни кровати, ни дивана, ни иного предмета меблировки, на который можно прилечь. Зато есть два рабочих стола. Тот, что поменьше, буквально утонул в рукописях — увязанных в пачки и рассыпающихся отдельными листами, — настолько тонул, что старомодная пишущая машинка едва виднелась сквозь бумажные барханы.

А на большем столе поблескивала металлом любопытная конструкция.

— Я называю вас так согласно… Нет! Не трогайте!!

Света отдёрнула руку и недоумённо посмотрела на Питера: столь сильное проявление эмоций он позволил себе впервые.

— Что это?

— Да как вам сказать…

На столе стояла большая игрушка, которую Света не раз видела в офисах и дома у знакомых. Как та называется, запамятовала, а может, и не знала никогда, но суть проста: стоит на подставке маятник со вложенным в него гироскопом, маятник качается, гироскоп вращается, подшипники хорошие, сила трения минимальная, и приведённое в движение устройство качается-вращается очень долго, в безуспешной попытке изобразить вечный двигатель… Да, кажется, именно «вечными двигателями» как раз они и называются.

А людям предлагается медитировать и восстанавливать душевное спокойствие, наблюдая за монотонно движущимися деталями.

Примерно такая же игрушка стояла на втором столе, только в разы больше размером и на порядки сложнее. Множество маятников и гироскопов самого разного размера и вида… И ещё какие-то детали с неизвестными Свете названиями, тоже в большом количестве и ассортименте: всё это металлическое изобилие сверкало, вращалось, раскачивалось и приводило в движение соседние детали.

— Это вечный двигатель? В смысле — настоящий? — догадалась Света. — Его нельзя останавливать?

«Предположение логичное и здравое. Где же ещё обитать в наше время изобретателю вечного двигателя, как не в приюте для скорбных разумом?»

— Вечный двигатель невозможен, законы природы не позволяют, — отверг догадку Питер. — Это игрушка Старого, и лучше её не трогать.

— Обидится?

— Он не обижается… Ни на кого и никогда. Но лучше не трогать. — Питер мягко взял Свету за руку. — Случались нехорошие прецеденты. Давайте, госпожа, присядем вот здесь, подальше от неё.

Присели возле стола, заваленного бумагами.

Старый, словно речь шла не о нём и не его игрушке, даже не поворачивался в их сторону. Сидел на низенькой табуретке возле распахнутой печной дверцы и смотрел на языки пламени. Или не смотрел — сказать трудно.

— Почему он всегда в тёмных очках?

— Потому что он их никогда не открывает.

— Очки?

— Глаза. Люди этому обстоятельству удивляются, и, чтобы не плодить ненужные вопросы, я велел Старому носить очки.

Света поняла, что тонет и почти уже утонула, идёт ко дну, пуская пузыри. Тонет в бескрайнем и бездонном болоте вопросов и ответов, потому что каждый полученный ответ порождал два-три новых вопроса.

Она помолчала, сосредоточилась и сформулировала про себя три самых важных вопроса, три самых главных. Всё остальное можно отложить…

— Вы знаете, где мой сын и что с ним?

— Не знаю.

— Но… — Свете показалось, что её обманули, но с выводами она в очередной раз поторопилась.

— Можно посмотреть, — улыбнулся Питер. — У вас есть его снимок? Только на бумаге, цифровое изображение не годится.

Света покачала головой. Фотографию Кирюши она обычно носила в бумажнике, но сейчас он лежал или в райотделе полиции, вместе с остальными вещдоками, или в сейфе больницы.

— Тогда просто дайте мне руку.

— Правую? Левую?

— Всё равно… Вот так… Теперь не шевелитесь и ничего не говорите.

Пауза длилась секунд десять. Потом пальцы Питера отпустили её запястье.

— Он сейчас спит… В детской кроватке… Он здоров, накормлен, напоен, но скучает по вас, причём даже во сне. Рядом люди, которые не обидят его и не позволят обидеть другим. Вот, в принципе, и всё, что я могу сказать. Плюс мелкие подробности вроде цвета одеяльца.

Света почувствовала разочарование. «„Битва шарлатанов“, не пропустите новый сезон… Ладно, проехали. Хотя нет, можно и проверить».

— Всё правильно, — сказала она для проверки. — Он сейчас у бабушки, в Пскове.

— Нет, госпожа, это не Псков, это значительно ближе… Но конкретное место мне не определить. И кровных родственников рядом с мальчиком нет.

Света вспомнила объявления в СМИ, упомянутые Кривецким — информацию Питер мог почерпнуть оттуда, — и спросила:

— Как зовут моего сына?

— Не знаю… Из мыслей, чувств и визуальных образов трудно выудить имя.

Всё сказанное совпадало с видеороликом… Не то чтобы Света успокоилась, но… Как там говорил близнец-слонопотам? Кому-то плохо, кому-то ещё хуже? Ну так вот, когда она сейчас думала о Кирюше, ей было плохо. Но раньше от тех же мыслей становилось ещё хуже.

Она хотела видеть сына. Сейчас. Прямо сейчас.

Но пока не получается…

Света стянула с пальца серебряное кольцо — снялось на удивление легко — и положила на край стола, на крохотный пятачок, свободный от бумаг. И произнесла одно слово:

— Возвращаю.

Решение стало импульсивным. Только что вторым пунктом, среди самых важных вопросов, шёл вопрос о кольце. Но зачем? С кольца и со встречи с Питером всё началось. Просто вернуть — делу конец. Круг замкнётся. И всё станет, как было.

Питер покачал головой:

— Не получится.

— Это вы положили его мне в карман. — Света не спрашивала — утверждала.

— Не я — Старый… Но я, не скрою, тоже приложил руку… — Питер вздохнул: — Дело не в том, что это не моё кольцо, госпожа, его не должно быть у меня. Я не вижу его у себя, и вы, моя леди, сделаете так, чтобы его у меня не стало.

— Оно сейчас не у вас.

— Вот именно.

Становилось всё непонятнее, непонятнее и непонятнее.

— Как попало оно к вам? — тихо задала Света правильный вопрос.

— Да очень просто…

Глава 19

С ЧЕГО НАЧИНАЮТСЯ ЛОКАЛЬНЫЕ АРМАГЕДДОНЫ

Ехать к Шакиру не пришлось, поскольку все нужные препараты отыскались в валяющемся в машине рюкзаке — формируя предыдущий заказ, Кемпиус позаботился о лекарствах и сейчас вкушал сладкие плоды предусмотрительности.

Выбравшись из «Атлантиды» и доковыляв до машины, рыцарь, невзирая на достаточно прохладную погоду, разделся донага и тщательно обмазал всё тело бальзамом «Шрамы и кости», универсальным восстановителем общего действия. «ШиК» действовал слабее, чем бальзамы направленные, но в положении де Шу выбирать не приходилось.

Дожидаясь, пока мазь полностью впитается, чуд выхлебал целый пузырёк тонизирующей настойки «Радость горного тролля» — гадость редкая, а учитывая, что не было воды, чтобы разбавить густую жидкость, то гадость двойная, — откашлялся, вздохнул и взялся за стимуляторы, которые не рекомендовалось употреблять без «подушки» в виде «Радости». Ничего другого в рюкзаке не оказалось, но и этих препаратов было достаточно: на ноги они Кемпиуса поставили. К лекарствам добавилось хорошее настроение от возвращения Меча, и в итоге примерно через час де Шу был полностью готов к работе. К заурядной, в общем, работе, к которой он никак не мог приступить.

То одно мешало, то другое.

«Сколько нужно движений, чтобы вытащить жирафа из холодильника? Три: открыть холодильник, вытащить жирафа, закрыть холодильник…» Именно по такой схеме и собирался действовать рыцарь: не переусложнять. Исполнить контракт со всеми сопутствующими обременениями и свалить случившееся на действия заурядных челов.

Арсенал воровских артефактов Тайного Города позволял Кемпу украсть что угодно, хоть алмазы из хранилища «Де Бирс», хоть ядерные боеголовки с находящегося в боевом патрулировании «стратега», но режим секретности требовал в обязательном порядке внятно объяснить случившееся следственным органам и так ограничивал горячего рыцаря.

К счастью, де Шу давно придумал «легенду» — крупный хулиганский погром, а навело его на эту мысль дурацкое нападение на служебный вход в Кунсткамеру…

* * *

— Да очень просто: я его нашёл.

— Серьёзно? — нарочито легко, даже весело, переспросила Света. Она, разумеется, Питеру не поверила. — Просто нашли?

— Да, — остался на прежней версии псих. — Вам это кажется странным?

— Слишком простым.

— Сложности начались потом.

И тон, которым Питер произнёс последнюю фразу, заставил молодую женщину стать более серьёзной.

«Хорошо, допустим, пусть нашёл…»

— И где же? — осведомилась она.

— В Планетарии, — осторожно, словно опасаясь, что его снова перебьют, ответил Питер. — За три дня до нашей встречи мы со Старым оказались в Планетарии… Не помню, что нас туда потянуло… Просто стало очевидно, что нужно побывать в Планетарии, и мы отправились. И там оно, кольцо, и лежало. Прямо на полу.

— Таблички «Возьми меня» не было? — прохладно уточнила Света.

— Мы и без таблички поняли, что пришли за ним, — ответил Питер. — Старый взял его, подержал в руках, потом вернул мне и позже, уже здесь, дал в придачу коробочку.

— И вы стали искать, кому его подарить?

— Мы стали искать того, кто избавит нас от кольца, — поправил Свету псих. — Нашли вас.

— Я — избранная?

Вопрос вызвал у Питера обидную заминку. Секунд десять псих молчал, пристально разглядывая собеседницу, после чего сделал глоток воды, дёрнул плечом и повторил:

— Вы избавите нас от кольца. Навсегда.

И ни слова о том, что, согласно древнему пророчеству, сделать это может она, и только она. Жаль…

По губам Светланы скользнула грустная улыбка, а в следующий миг ей в голову пришла неожиданная мысль:

— Где вы нашли кольцо? В том зале, где звёздный купол?

— Именно там.

И выстроилась версия.

Дело было так: из Дружной Горки, со стеклозавода, к реставраторам привезли новую колбу, точную копию оригинальной, но вот беда: диаметр оказался на долю дюйма меньше. Допустимый допуск при таких размерах, но антикварный серебряный обруч не сидел на колбе плотно, как прежде. Сваливался…

Подгонкой занялся слесарь Серёжа Бойко, на все руки мастер. Подогнал, а заодно стал владельцем небольшой толики старого серебра, которую пустил на производство незамысловатой ювелирной поделки. Так появилась на свет змейка — кустарно выглядевшая, но с тонкой старинной гравировкой чешуек.

Потом Бойко падает, теряет змейку, и она оказывается у Питера и Старого, а от них — у неё. Что было потом, она знает, а сейчас, получается, докопалась до источника всего происходящего.

— «Монструз», — тихо произнесла Света.

Змейка и пожирающий землю доктор наук наконец-то встретились.

Питер вдруг улыбнулся, встал со стула и отошёл к окну. Старый поправил чёрные очки.

А в комнате… в комнате как будто стало холоднее. И даже Вечный Двигатель стал постукивать не так интенсивно, как минуту назад.

— Всё из-за него?

— Вам нужно идти, Света, — тихо сказал Питер. На подоконнике перед ним стоял хрустальный бокал, в который Питер стал медленно лить воду из маленькой пластиковой бутылочки.

— Из-за него?

— Все допускают ошибки. И часто бывает так, что исправлять ошибки выпадает другим.

— «Монструз» — ваша ошибка?

— Нет. Но мы со Старым не хотим его здесь. Мы не желаем. Мы его не видим.

— Так сами бы и избавлялись. — На глазах молодой женщины выступили слёзы. — При чём тут я?!

— Мы не можем.

Вода давно лилась через край бокала, но Питер не останавливался — продолжал лить. И маленькая бутылочка в его руке никак не иссякала…

Она не просто связала колечко и жрущего землю шефа, она пришла туда, где всё началось. Во всяком случае — для неё. И следующий вопрос Света задала, уже зная ответ:

— Вы украли Кирюшу?

— Нет.

— Врёте…

— Нет. — Просто нужно задавать правильные вопросы.

— Но вы знали, что его украдут?

— Да.

— Вы знали, что меня захотят убить.

— Да.

— Что змейка меня спасёт.

— Да.

— Что меня сочтут сумасшедшей и привезут сюда.

— Да.

— И вы заранее устроили себе уютный кабинет в этой больнице.

— Мы не в больнице.

— Но… — Она осеклась. Поняла, что ведёт себя глупо, и замолчала. Вздохнула и тихо спросила: — Я должна исправить чью-то ошибку?

— Для меня и Старого это очень важно, но для вас — ещё важнее. Мне очень жаль.

— Важнее потому, что только так я смогу спасти сына?

— Да.

Света поднялась на ноги, подошла к окну и заглянула в глаза Питера. В серые, словно камень, подёрнутые дымкой тумана глаза. Заглянула и не поняла, что видит.

Вода продолжала литься. Вода не заканчивалась.

— Куда я должна идти?

— А вы просто идите, госпожа, — неожиданно хрипло, словно успел простудиться, ответил псих. — Я думаю, вы окажетесь там, где нужно.

Так же, как Света очутилась здесь: шла с ними через негустую вроде бы рощицу, насквозь просматриваемую, и… и, сделав очередной шаг, оказалась здесь. Потому что в тот момент «где нужно» было здесь. А теперь оно будет там, где ей предстоит исправлять чужую ошибку.

— До свидания.

— Скорее — прощайте.

— Мы больше не увидимся?

— Никогда.

А в следующий миг неизвестно как подкравшийся Старый прикоснулся к её плечу — от неожиданности Света подпрыгнула на стуле — и указал на дверь.

— Прощайте…

Впереди была темнота. И сзади, и с боков — со всех сторон. Она оглянулась, пытаясь обнаружить дверь, в которую её выпихнули, но двери не оказалось.

Вокруг не было ничего, и сойти с ума от страха Свете мешало лишь понимание того, что скоро она окажется «где нужно».

* * *

В Северо-Западной Комтурии было неспокойно…

Нет, на самом деле Комтурия стояла на ушах, как Башня немного раньше, но изо всех сил делала вид, что всё идёт по плану, всё было учтено едва ли не десять лет назад — ха, ха, ха! — и все разговорчики о возможной смене власти не более чем глупые выдумки глупых сплетников. Ха, ха, ха! Ну а то, что из кабинета лейтенанта де Бро десять минут раздавались самые натуральные вопли, смешанные с рычанием и невнятными ругательствами, так то досадное недоразумение, лёгкая горячность и слуховые галлюцинации. Ха, ха, ха…

Выдав последнее «ха», рыцари морщились и уходили в сторонку, обсуждать происходящее со «знающими», и потому «незнающих» вскоре не осталось.

Местные ходили угрюмые, как будто их Дворцовым мостом раздвинуло, ребята де Лоу тоже не выглядели радостными — Трес присутствовал в кабинете комтура вместе с Тургом, и половина воплей, ругательств и рычаний предназначалась именно ему, — более-менее спокойными оставались лишь два плечистых — внимание! — командора войны! Которые прибыли в провинциальную Комтурию вместе — внимание, внимание, внимание! — с самим Гуго де Лаэртом, мастером войны Ордена и капитаном гвардии Великого магистра. Расшифровывались титулы просто: высший боевой маг Великого Дома Чудь. Точка.

Прибыл Гуго лично, тут же проследовал в кабинет и десять минут, почти не скрываясь, возил двух заслуженных лейтенантов, как нашкодивших щенков. Потому что заслужили…

Ах да, виной всему был несчастный Рене ле Коэн!

Серьёзных неприятностей за неправильные координаты ему удалось избежать, поскольку умысел не был доказан, толковых операторов не хватает, и вообще все увлеклись дуэлью и обсуждением оной наяву и в социальной сети. Рене получил свою долю ругани сначала от де Лоу, пообещавшего «не забыть, как неграмотный щенок едва не утопил его в болоте», а потом и от старшего де Бро, заявившего, что «подобные сотрудники компрометируют славную Северо-Западную Комтурию, известную своими традициями»… Ну и дальше в том же ключе, полчаса без перерыва. Де Бро сильно переживал из-за синяков на заднице племянника, вот и выместил неудовольствие на несчастном Рене. Кстати, настоящий «виновник торжества» — Эрл, уговоривший его совершить должностное преступление, — к Рене даже не подошёл, но молодой маг воспринял поведение приятеля как должное. В конце концов, не каждый день тебя в прямом эфире дураком выставляют — надо спрятаться и пережить позор.

В общем, ле Коэн остался в строю, занялся прочёсыванием города в поисках поддельных мечей, а поскольку считался «получившим взыскание», то де Бро запретил несчастному пользоваться порталами, отправив прямиком в питерские пробки. Дышать выхлопными газами, скучать на переполненных улицах, проклинать судьбу и… В общем, наслаждаться всеми прелестями жизни заурядных челов. И надо же такому случиться, что именно Рене, переезжая с Петроградской стороны на Невский, обнаружил неясное, скрытое, но весьма и весьма подозрительное возмущение магического поля в районе Кунсткамеры.

По возвращении в Башню доложил. Де Бро сначала посмеялся: «Небось Кемпиус воровские артефакты расставил, решил мартышек заспиртованных контрабандой вывезти…», — однако велел проверить. Маги запустили полное сканирование и…

Дело оказалось не в артефактах.

А в том, как метко заметил примчавшийся Гуго, что «увлечение древними пеленгаторами, поисками беглых авантюристов и потешными дуэльками, на радость туповатым обитателям социальных сетей, заставило вас, комтур, позабыть о служебных обязанностях»! В действительности фраза де Лаэрта звучала раза в четыре длиннее, но если выбросить из неё нецензурные ругательства, эмоциональные междометия и связующие предлоги, получалось именно так.

Охотясь за де Шу, Комтурия проспала активизацию чего-то странного, древнего, непонятного, наверняка опасного и уже набравшего силу. А недолюбливающие друг друга Трес и Тург в обнимку сели в лужу.

В глубокую, холодную и грязную лужу.

* * *

— Очень хорошо… — Кемпиус ещё раз оглядел «заготовки» и удовлетворённо хмыкнул: — Всё-таки я — мастер.

И как бы кто ни относился к де Шу, оспаривать это утверждение он не стал бы — Кемпиус действительно был превосходным вором, с необычайной ловкостью использующим в своей работе магические устройства. Причём не только «прямого действия» — взрывающие, пробивающие стены, наводящие морок, — но и «формирующие» артефакты, оставляющие нужные, но совершенно бесперспективные для полиции следы. В некоторых аспектах Кемп считался настоящим художником и не забывал продемонстрировать не только воровскую ловкость, но и хороший вкус.

По замыслу де Шу «злоумышленники» ворвались в Кунсткамеру через всё тот же многострадальный служебный вход. При этом усиление охраны, принятое после прошлого «налёта», рыцаря ничуть не смутило. Согласно плану, сначала «злоумышленники» подключились к компьютерной сети музея, дабы передавать на пульт мирную картинку и не позволить находящимся в Кунсткамере челам вызвать подкрепление. Следы «хакерского взлома» подготовлены и нетерпеливо ждут следователей. Затем «злоумышленники» пустили внутрь помещения усыпляющий газ — сильнодействующий, но безвредный, усыпивший всех, но не причинивший вреда ни одному охраннику. И уже потом дали волю своим страстям.

Потому что «злоумышленники» оказались не грабителями или ворами, а вандалами. Дикарями.

И именно эту часть «вторжения» Кемпиус прорабатывал с особенной тщательностью: подрыв двери, следы паяльной лампы на стенах, следы грязных сапог, окурки, разбитые витрины, люстры, разбросанные экспонаты… Повреждения будут выглядеть страшно, наиболее впечатлительные сотрудники наверняка схватятся за сердце, но в действительности де Шу ни в коем случае не собирался перегибать палку: все экспонаты подлежали восстановлению без особого труда и особенных затрат.

Все, кроме одного.

Кроме старинного уродца в перетянутой серебряным обручем колбе, который отчего-то приглянулся мистеру Старку. «Монструз», к сожалению, погибнет, оставив после себя полагающиеся осколки колбы, следы формалина и куски разлагающейся протоплазмы. Серебро, естественно, исчезнет — вандалы вандалами, но от грабежа и мародёрства они никогда не зарекались, и потому исчезновению металла никто не удивится.

Де Шу прогнал на планшете видеоимитацию срабатывания артефактов, кивнул себе:

— Да, всё продумано.

И прищурился, почувствовав едва заметное дрожание Меча — оружие предупреждало владельца об опасности.

* * *

На огромный город давно опустилась ночь. Ночь, но не тьма. Тьма таилась наверху, отгоняемая освещением набережных и моста, подсветкой Адмиралтейства и Зимнего дворца. Величественная панорама ночного Санкт-Петербурга открывалась чудам, однако Гуго де Лаэрта она не восхищала.

— Активность?

— По-прежнему нулевая!

— Плохо…

Де Лаэрт щёлкнул пальцами. Нет, конечно, хорошо, что область магического возмущения пока никак себя не проявляет, глядишь, и окажется, что заработал какой-нибудь старинный артефакт, купленный петровскими боярами да позабытый в погребах Кунсткамеры, — и такое бывало. В этом случае все посмеются и разойдутся с миром, но… но мастер войны подозревал, что внутри магического возмущения могут идти скрытые процессы, характер которых — из-за мощной маскировки — определить невозможно.

— Керк?

— Ничего не вижу.

— Стефан?

Второй командор войны отрицательно покачал головой.

Изучив странное возмущение с расстояния и не обнаружив признаков угрозы — возмущение было сильным, но локальным и абсолютно пассивным, концентрируясь вокруг Кунсткамеры, — де Лаэрт распорядился перенести действия непосредственно к Васильевскому острову, а заодно подготовиться к блокированию — в случае необходимости — Стрелки и Кунсткамеры.

Первая группа — под командованием Турга де Бро — расположилась на набережной Макарова, готовясь отрезать Биржевой мост. Вторая, возглавлял которую Эрл де Бро, взяла под контроль Менделеевскую линию. Третий отряд — Треса де Лоу — встал на Адмиралтейской набережной. И, наконец, сам де Лаэрт и два его командора вышли на Дворцовый мост, но остановились примерно на середине, продолжая изучать возмущение с расстояния.

Подкрепление из Тайного Города Гуго не вызвал, решив сначала точнее определить причину магического возмущения и его свойства, зато подбросил в Башню дополнительную аппаратуру и посадил за неё Рене.

Именно с ним говорил де Лаэрт, и именно ле Коэн сообщил об изменениях на несколько мгновений раньше, чем их почувствовали маги:

— Возмущение усиливается!

— Каким образом?

— Растёт внутреннее напряжение. Оно берёт всё больше энергии и тратит её на маскировку, поэтому я понятия не имею, что происходит внутри, но…

— Откуда оно сосёт энергию?

— От нас, — через секунду доложил Рене. — Оно опустошило почти весь запас Комтурии.

А поскольку Источники у Великих Домов были разные и пользоваться чужой энергией представители Чуди не могли при всём желании, то следующий вопрос де Лаэрта был очевиден:

— Хочешь сказать, что в Кунсткамере сидит нечто, придуманное Орденом?

— Нет! Оно захватывает энергию и преобразует её странным образом…

Пауза.

— Каким?!

— Площадь возмущения увеличивается! — едва сдерживая нервозность, доложил Рене. — От Кунсткамеры пошёл выброс в сторону Стрелки.

Рыцари, как по команде, посмотрели на Ростральные колонны.

— Визуального контакта нет, — машинально доложил Стефан сказалась выучка.

— Внутреннее напряжение растёт очень быстро.

— Кажется, оно всё-таки враждебно, — пробурчал де Лаэрт. — Чем бы оно ни было.

— Если мы не начнём атаку в ближайшее время, у нас возникнут проблемы, — произнёс Керк. Помимо высоких боевых качеств, этот командор войны обладал прекрасными способностями к предсказанию.

— А если начнём? — уточнил Гуго.

— Возникнут, но не такие сильные.

Но кого атаковать? Характер возмущения до сих пор неясен, очевидного противника нет, всё происходящее глубоко замаскировано, какие меры принимать — не ясно.

— Передайте в Замок, что мне необходимо подкрепление, — приказал мастер войны. — И… и пусть перебросят сюда менеджеров Службы утилизации. Есть ощущение, что здесь придётся много чего утилизировать.

— Слушаюсь, — отозвался Рене.

— И перекрывайте Васильевский.

Поскольку запас магической энергии стал стремительно уменьшаться, перекрыть остров мороком, как планировалось изначально, у чудов не получилось. Но они были готовы к такому развитию.

Не прошло и трёх минут после отдачи приказа, а Дворцовый и Биржевой мосты стали подниматься, прекращая всякое сообщение с питерскими берегами, а ведущие к Кунсткамере дороги были перекрыты одетыми в настоящую полицейскую форму мужчинами, с почти настоящими документами.

— Магическое поле усиливается, — проворчал Стефан.

— Неудивительно, учитывая, сколько энергии высосано из Комтурии. — Керк внимательно посмотрел на боевой перстень и усмехнулся: — Пуст и бесполезен.

Десять минут назад перстень был заряжен на три «Эльфийские стрелы» четвёртого уровня.

— Хорошо ещё, что эта сволочь неспособна опустошать заряженных магов, — буркнул Гуго.

— Из Замка попытались сделать портал, но его скрутило, — печально доложил Рене. — Нечто высасывает энергию отовсюду, докуда может дотянуться. Даже непостроенные заклинания разрушает.

Значит, в ближайшее время помощи можно не ждать.

— Сейчас наши опытным путём устанавливают предельную дистанцию для построения портала.

А ведь магам ещё нужно добраться до Стрелки…

— Похоже, господа, разбираться с этой дрянью придётся нам, — усмехнулся де Лаэрт.

— Разберёмся, — пообещал Стефан.

— Оно ещё пожалеет, — добавил Керк.

Ничего другого Гуго от своих не ожидал.

— Южная Ростральная колонна, — доложил Рене. Почти выкрикнул: — Сейчас!..

— Опять колонна…

На первый взгляд творение Тома де Томона выглядело, как обычно: торчали из гранита ростры боевых галер, смотрели в разные стороны аллегорические фигуры из пудожского камня… Не было разве что туристов, но ведь ночь. И меры, принятые чудами для безопасности гражданских.

— Что колонна? — не выдержал Стефан.

— Резкое усиление магического поля, — ответил ле Коэн. — Ждите.

— К чему готовиться?

— К тому, чтобы остаться в живых, — хмыкнул Керк.

— Удачи, братья, — процедил Гуго. — Она, я уверен, нам понадо…

Понадобится.

По Стрелке прокатилась судорога — словно произошёл сейсмический толчок, никоим образом здесь невозможный. Гранит пришёл в движение, и глубоко укрытая под ним почва острова тоже. Заскрежетали гранитные блоки, а через секунду в какофонию вплёлся новый, очень звонкий звук — в здании Зоологического музея одно за другим вылетали оконные стёкла. По его фасаду поползли глубокие трещины. Биржа, построенная более основательно, пока держалась. Раскололся асфальт… Затрепетал Дворцовый мост… Да так затрепетал, что Гуго и командоры едва удержались на ногах.

— Мастер, у нас раненые! — Это завопил кто-то из де Бро.

— Машина с челами рухнула с набережной, — спокойно доложил Тург. — Достаём.

— Потерь и происшествий нет, — пришёл доклад Треса.

Но Гуго, если честно, было плевать на сообщения от групп.

Сейчас — плевать.

Гуго, Стефан и Керк смотрели на Южную Ростральную и не могли оторваться.

Смотрели, как меняет она форму и пропорции, словно громадная толстая свеча, установленная на раскалённую сковороду: становится заметно ниже и одновременно расплывается в стороны… А поверхность вокруг неё перестает быть ровной, горбится и вспухает гигантским нарывом. Край растущего нарыва достигает гранита набережной, и с набухающим холмом происходит метаморфоза: форма его тоже меняется, начинает напоминать пародию на громадное лицо с широко распахнутым ртом. Многотонные гранитные блоки проваливаются в прожорливую пасть, исчезают без следа, и де Лаэрту кажется, что квазичеловеческую физиономию кривит довольная ухмылка. Проявляются гигантские, сложенные из гранита, лапы с кварцевыми когтями, а морда, только что сожравшая несколько блоков, поворачивается к Дворцовому мосту и… И если бы рядом с ошарашенным де Лаэртом стояла сейчас аспирантка-заочница Светлана Кузнецова, она наверняка распознала бы знакомые черты в явившемся на Стрелку Каменном госте.

В общем, доктор исторических наук Аркадий Орестович Манасов наконец-то наелся кремния.

Глава 20

ГДЕ СХОДЯТСЯ ДОРОГИ

Его вырвало в коридоре. Потом ещё раз — на лестнице, потом снова в коридоре, но уже запасника Кунсткамеры. Он не отравился, он просто оказался в центре магического возмущения невиданной силы… Словно вышел к Источнику Великого Дома…

Нет, у Источника его сожгло бы заживо, мощность Источника огромна, но тут тоже хватало. Кунсткамера была переполнена невидимыми глазу торнадо, в ней бушевала магическая буря дикой силы, и Кемпиус периодически материл братьев-чудов из Северо-Западной Комтурии, которые прозевали сей дикий ураган…

Придурки.

В следующий раз вывернуло наизнанку в темноте. Потянулся включить свет и тут же скорчился, выплёвывая на пол последние остатки желудочного сока.

Голова болела так, словно её пинала сотня одетых в раскалённые бутсы Кержаковых — сильно, безжалостно и безо всякого смысла. Голова грозила сплющиться в сожжённый блин и взорваться изнутри и ещё мечтала обожраться обезболивающим, но таблеток, увы, не было.

Ничего не было.

Идти Кемпиус мог с большим трудом, опираясь на стену, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание. А самое главное заключалось в том, что все его хитроумные артефакты, включая Меч, оказались напрочь разряжены — энергию из них буквально выдернуло.

«Надо было бежать…»

Надо было бежать раньше, пока не разрядился артефакт портала. Плюнуть на всё и уходить, но он остался. Он должен был остаться, но даже представить не мог, что будет так плохо. Да и кто мог…

Как это кто? Белая Дама! Наверняка всё видела, старая перечница, но промолчала…

Белая Дама получила свою порцию проклятий и, наверное, икнула. Но что ему с её икоты? Позлорадствовать? Разве что…

Разряженный Меч неимоверно давил, задерживал, не позволял делать широкие, мощные шаги, не позволял дышать полной грудью, мешал жить. Бесполезный Меч следовало бросить, но де Шу упрямо прижимал оружие к себе. И продолжал брести по коридору запасника в дальнюю комнату, где до сих пор стояла колба с «монструзом».

* * *

Опять подземелье, сколько же можно?

Заколдованный круг никак не желал разрываться и постоянно вёл её вниз, в никуда, словно собрался оставить под толщей земли. Словно тут её место…

Но через несколько секунд, когда глаза привыкли к полумраку её нынешнего «где нужно», Света поняла, что оказалась в запаснике Кунсткамеры, в той самой комнате, где работала высокая Комиссия по приёмке экспонатов и где до сих пор стояла колба с «монструзом».

Она светилась — флюоресцировала наполняющая её жидкость, и потому свет был не ярким… но и неприятным — ядовитого жёлто-зелёного оттенка. Обитатель колбы находился в шаге, на расстоянии вытянутой руки, и его широко распахнутый третий глаз таращился прямо на Свету.

Злобно таращился. Обещая массу плохого в ближайшем будущем, когда он, «монструз», выберется на свободу и вернёт себе былую силу.

— Господин. — Молодая женщина опустилась на колени.

«Где он?»

«Он»? Света лихорадочно перебрала в памяти всех, кого Господин мог назвать «Он», и лишь через несколько мгновений поняла: «Ребёнок!»

— Его похитили.

В памяти всплыла горькая обида, разочарование, которые она пережила в тот день. В тот вечер… в ту ночь она должна была привести Кирюшу сюда, к Господину, но проклятые разбойники всё испортили.

«Ты сдохнешь, тварь!»

— От вашей руки — что угодно.

Света поцеловала пол.

Маленький, но необычайно сильный ребёнок — куда мощнее заурядного чела, — сразу же привлёк внимание пробуждающегося урода. Он почувствовал Кирюшу через мать и понял, что видит идеальную жертву, идеальную кровь для обряда Возвращения — молодую, ещё невинную, неиспорченную… Но похищение перечеркнуло план…

«Где он?»

Урод почти паниковал.

Коготки передних конечностей скребли по стеклу, не оставляя следов. Ножки и хвост активно работали, пытаясь протолкнуть тело сквозь прозрачную преграду. Крылышки тоже трепыхались, тоже участвовали в бесплодных попытках. Глаз, не отрываясь, смотрел на Свету.

А она чувствовала необычное, удивительное и очень странное смешение чувств: радость от общения с Господином и предвкушение скорой смерти от его руки, горечь от того, что подвела, неимоверную любовь к нему, стыд, восхищение, ненависть к тем, кто осмелился заковать Господина…

— Двусмысленная поза, Светик, — хрипло произнёс де Шу. А когда молодая женщина обернулась, усмехнулся и добавил: — Ничего, что я так, по-свойски?

— Виктор?!

* * *

Чудовище вытянуло из недр Стрелки третью лапу и резко опустило её на несчастный остров. Удар. Громадная суставчатая конечность топнула так, что толчок сотряс всю Биржевую площадь, трещины на здании Зоомузея стали глубже, посыпались камни облицовки, строгая колоннада, опоясавшая Биржу, разом потеряла две колонны, и дорический портик стал удивительно похож на щербатый рот растянувшийся в ехидной усмешке. А по весенней Неве пробежала волна.

— Что делать?! — Керк бросил взгляд на Гуго. — Как его уничтожить?

Огонь? Что он сделает камню? Расплавит? Нет, настолько мощное заклинание нам сейчас не по зубам… Заморозить? «Дымом ледяных вершин»? Ну, будет у нас не Каменный гость, а Каменный в ледяной оболочке…

— Сейчас эта дрянь выкопается и начнет буянить по полной. — Керк нервно оглядел «открыточную» панораму старой имперской столицы. — Хороший был город.

— Только климат дурной, — заметил Стефан.

— Климат как раз останется.

Ещё один удар.

— Похоже, Службе утилизации придётся имитировать землетрясение.

— Да уж, правду не расскажешь, — протянул Керк. — Даже приукрашенную.

Жуткая тварь являла собой эклектичное смешение мёртвого и псевдоживого: на каменной башке виднелись огромные немигающие глаза, а между ними нелепо торчала аллегорическая фигура из пудожского камня, перевёрнутая вверх ногами. Клыки были образованы рострами боевых галер, но тем не менее с них тянулись липкие нити не то слюны, не то яда… И в то же время процесс пожирания кремния не останавливался ни на секунду. Здания Биржевой площади, сложенные из камня-известняка, чудовище не интересовали — примеси кремния в известняковых породах ничтожны, — а вот гранитная облицовка набережной исчезала на глазах. И следующей целью наверняка станет Северная Ростральная колонна…

«Почему он жрёт исключительно гранит? — пронеслось в голове Гуго. — Что особенного в граните?»

— Как насчёт «Серой пыли»? — нервно спросил Керк. — Превратим его в большую кучу отходов.

— Не потянем, — ответил де Лаэрт. — «Пыль» требует слишком много энергии, а мы располагаем только тем, что есть в нас.

«Гранит в основном состоит из шпатов… Кремний?»

— Надо врезать молниями по суставам, — предложил Стефан. — Суставы — слабое звено. Обездвижим придурка, а потом решим, как добить.

Для сложной «Пыли» магической энергии у чудов не хватало, а вот на куда более простые «Эльфийские стрелы» — в самый раз, поскольку командоры войны накапливали её в приличных количествах. Но Гуго понимал, что тварь, которая обжирается сейчас на Стрелке, они смогут ударить всего раз. Сейчас она спокойна, потому что к ней никто не лезет, но если врезать — тут же последует ответ, и это для них будет означать верную смерть.

А значит, врезать надо так, чтобы ответить чудовище не сумело.

«Что выбрать? Суставы? Или…»

Мастер войны прищурился, а через секунду зло усмехнулся — тварь откусила треть Северной колонны — и принял решение.

— Придурок любит гранит, — произнёс Гуго. — Господа, нам придётся вспомнить школьный курс алхимии…

* * *

— Где мой сын? — спросила Света, резко поднимаясь на ноги.

— Наш сын, — поправил Кемп. — Но ты могла бы для начала изумиться моему чудесному воскрешению.

В комнате де Шу сразу почувствовал себя хорошо — исчезло напряжение магических полей, и организм мгновенно пришёл в норму, — видимо, «монструз» экранировал свой кабинет.

— Где её сын? — поинтересовался рокочущий бас.

Не из колбы — отовсюду. Но ясно, что из колбы, потому что больше неоткуда: бывшая говорила обыкновенным голосом, хоть и немного «деревянным», а кроме неё, в комнате никого не было.

— Это он похитил Кирюшу, — процедила Света, делая маленький шаг к Виктору. Змейка слегка сдавила мизинец. Но не предупреждая об опасности, а докладывая о готовности.

— Где её сын?

«Монструз» очень хотел уставиться на рыцаря третьим глазом, но пока не получалось: Кемпиус смотрел только на Светлану и очень чётко контролировал боковое зрение, не позволяя даже намёка на взгляд в сторону колбы.

«Подцепит сразу, — сказал тогда Питер. — Пальцами щёлкнуть не успеешь, как будешь ему сапоги лизать. Так что никаких взглядов, рыцарь, даже полвзгляда нельзя. А простым гипнозом, только нашёптывая, он до тебя не доберётся — древние расы ему не по зубам».

— Где её сын?

— Ты мне сразу не понравился, — сообщил де Шу, делая плавный шаг назад и сохраняя, таким образом, дистанцию до бывшей жены. — Как только фотографию твою увидел — сразу понял, что от тебя будет много проблем, чучело трёхглазое. Но не ожидал, что столько.

— Где её сын?

— Ты украл его! — Света не спрашивала.

— Украли по моему приказу, — уточнил Кемп.

— Зачем?

— Затем, что консерва, перед которой ты землю целуешь, собирается использовать моего сына в качестве жертвы.

— В этом его предназначение!

Кемпиус хотел возразить, но, увидев пустые глаза бывшей, передумал — бессмысленно. И полностью сосредоточился на том, чтобы своими манёврами Светлана не поставила его лицом к колбе. В которой крутился и царапал коготками толстое стекло трёхглазый уродец.

— Наш сын должен был умереть.

— И умрёт, — глухо, но веско подтвердил «монструз». — Ты не выйдешь из комнаты, рыцарь. И скоро расскажешь, где прячешь мальчика.

— На волю захотелось? — Кемп удобнее перехватил Меч. — Не получится.

А в следующий миг последовал удар.

От Светы.

* * *

Чудовище оказалось не таким увальнем, как надеялись чуды.

Продолжая отламывать и пожирать куски гранитной набережной, тварь в то же время принялась топтаться, разрушая выходящие на Стрелку строения и явно собираясь продолжить завтрак на другом берегу Невы.

Блокирующие остров группы работали из последних сил, задерживая челов и не позволяя им ни приблизиться к происходящему, ни увидеть его, но морок требовался объёмный, мощный, раскинутый на большую площадь, видимый издалека, и если не подойдёт помощь, долго чуды не продержатся. Тем более что созданный морок тут же поглощался странным возмущением с центром в Кунсткамере, и всё приходилось начинать сначала.

— Минуты три, — прохрипел в микрофон Трес де Лоу. — Потом челы увидят то, что осталось от Стрелки.

— Три минуты — это весьма оптимистично, — бросил комтур. — У меня куча раненых! И ещё ни одна «Скорая» не приехала.

— Что будешь рассказывать врачам?

— Не знаю.

Васильевский сотряс ещё один удар, и Биржевой мост пошёл двумя широченными трещинами.

— Держитесь! — только и смог ответить Гуго. — Это приказ.

Следующий удар изрядно подросшего чудовища — гранит эта тварь поглощала не просто так, а ради увеличения размера, — пришёлся в центр Стрелки, но он был так силён, что де Лаэрт оказался на земле. Но никто не засмеялся. Тург и Трес не увидели позорного приземления капитана гвардии на пятую точку, а Керк и Стефан были слишком заняты формированием сложного и мощного заклинания — их единственной надежды.

— У нас три минуты, — сообщил поднявшийся на ноги Гуго.

И в этот миг чудовище повернулось к трём рыцарям. Словно подслушало их разговор и поняло, кто представляет главную для него опасность.

— А может, и меньше, — философски уточнил де Лаэрт, торопливо присоединяясь к построению аркана. — Намного меньше…

* * *

Перед мысленным взором мелькали яркие, живые картинки — и прошлые, и совсем недавние, — мелькали и уходили в никуда… И звуки мелькали, и запахи, и другие ощущения… Мелькали и уходили.

Всё завертелось странной каруселью, и Света вдруг перестала понимать такое ясное до сих пор происходящее.

Вот враг, злодей, мерзавец. Она его любит. Она должна его убить. Он украл её сына. Но не сделал ему ничего плохого. Убить. Господин так хочет. Господин хочет сына. Убить. Она любит врага и Господина. Она виновата в том, что потеряла сына. Она недостойна жить, но сначала должна отдать Господину сына, чтобы он принёс его в жертву. Враг украл сына. Убить. Враг не хочет убивать сына.

Карусель вертелась всё сильнее и сильнее, голова, кажется, вертелась в три раза быстрее, накатывала тошнота, и Света отыскала идеальный выход из положения — ударила.

Серебряная змейка слетела с мизинца и — мгновенно увеличившись — ударила в Кемпиуса… Хотела ударить. Но на этот раз кольцу противостояли не крысы, не бестолковые Шапки, а подготовленный по всем правилам воин Тайного Города, Меч которого — пусть и разряженный — без труда отбил атаку в лоб. Серебряное копьё долбануло стену, на несколько мгновений «расплавилось», превратившись в подвижную змею, зашипело и снова метнулось к де Шу. И снова было отбито. Через секунду Кемп совсем не по-рыцарски засветил в левый глаз подскочившей Свете, отбросил её в сторону, сманеврировал, вновь отбил атаку серебра и оказался в другом углу комнаты, едва не споткнувшись о стул.

Замер, готовый отразить очередную атаку и по-прежнему стоя спиной к проклятой колбе. Замер и услышал:

— Убери ЭТО! — басом потребовал урод.

— Сейчас уберу, — пообещала Света, думая, что речь идёт о бывшем. — Сейчас…

— Убери ЭТО немедленно! — завизжал «монструз», указывая когтём на серебряное копьё. — Убери ЭТО отсюда, тварь! Как ты посмела?!

Де Шу усмехнулся.

* * *

— Не более минуты! — заорал Трес де Лоу.

— Подмога рядом! — выкрикнул Рене. — Они успеют.

— Не к нам, — проворчал Керк. — Не к нам.

Прилетевший камень разбил командору войны голову, кровь заливала лицо, глаза, но рыцарь продолжал плести аркан. А заодно — считать удары лап. По земле. Пока — по земле. Но замершие на Дворцовом мосту чуды знали, что тварь движется к ним, что уходить им некуда, и отчаянно доделывали заклинание, призванное спасти их жизни.

Подсчитывая секунды, растянувшиеся в часы.

Чудовище повернулось — первый удар лапы, приближающий его к жертвам, падают ещё три колонны Биржи. Следующий шаг — рушится фасад Зоологического музея. Волна идёт по Неве, докатывается до стен Петропавловки, поднимает брызги на Дворцовой набережной, и Зимний, кажется, вздрагивает от удара.

Третий шаг…

Его не будет.

Нет, он будет, но не для рыцарей на мосту. Третий шаг станет их приговором. Третий шаг обрушится на них. Третий…

Чудовище заносит лапу.

— Сейчас, — шепчет Стефан.

— Спасайтесь, — шепчет Трес.

— Давай, — бормочет утирающий кровь Керк.

И Гуго де Лаэрт даёт. Сейчас. Спасает.

Он завершает сложнейшее заклинание, и три мага резким движением соединяют правые руки, создавая алый меч, волшебный клинок, колдовскую пушку, которая выстрелит снарядом-заклинанием, использовав всю, до капли, энергию трёх боевых магов.

— На!

В морду задравшего лапу чудовища влетает ярко-красное облако. Нет… Туча! Нет! Чудовище окутывает алый туман! Аркан тумана на глазах превращается в сеть, окутавшую замершую тварь, впитывается, проникает, просачивается внутрь и превращает кремний в…

— Кислород! — удивлённо восклицает Стефан.

— Первое, что пришло в голову, — пожимает плечами де Лаэрт. — Кислород растворится в атмосфере, не оставив следов. А если бы я превратил кремний в алюминий, мы засыпали бы им всю Стрелку…

Керг начинает хохотать.

* * *

— Отдай мне сына!

— Тебе! Не ему!

— Убери ЭТО, тварь!

— Я убью его, Господин!

— Я и есть он!

— Борись, — предложил Кемпиус, следя за тем, чтобы бывшая не оказалась слишком близко. — Он не изменил тебя, а затуманил. Внутри…

Бамс! Де Шу с трудом отбивает пулей вылетевшую змейку, отталкивает Свету, снова наподдаёт змейке и почти прижимается спиной к колбе. Изнутри по стеклу скребутся когти, прожектором светит третий глаз, доносятся истошные вопли, но сейчас они для Кемпиуса — лучшая музыка. Поскольку он видит, что бывшая не понимает, чего от неё хочет урод, не осознаёт, что его напугало…

— Внутри ты осталась прежней, той самой Светой, которая обожает сына и которая…

Но она не слышит бывшего, она бросается на него, как зомби, — вытянув руки и оскалив рот. Бросается одновременно со змейкой. Обезумевшая женщина и жаждущее крови серебро должны были одновременно ударить Кемпиуса, и он понял: «Пора!»

И выставил перед собой Меч, одновременно наполняя его скудными каплями собственной энергии. Всё, что было у него внутри, де Шу отправил в свой артефакт, и произошло это настолько быстро, что «монструз» попросту не успел высосать драгоценную энергию.

Алый камень вспыхнул. Заряженный Меч встал на пути змеи.

Но не для того, чтобы убить, нет. Убить серебро невозможно. Так же, как нельзя прикончить сидящую в колбе тварь. И ещё заряженный Меч встал на пути змеи не для того, чтобы отбить ее, — время фехтования закончилось. Меч встал, чтобы прикоснуться и уйти, потому что одного-единственного прикосновения хватило, чтобы блестящее копьё расплавилось, на лету вернулось к настоящему своему размеру, превратилось в маленькую каплю жидкого металла, которая вонзилась в сердце…

Должна была вонзиться в сердце Кемпа. Но в самый последний момент рыцарь элегантным финтом ушёл от столкновения, и не успевшая отвернуть капля влетела в серебряный обруч. Туда, откуда её срезал Бойко. Влетела в свой дом, вновь сделав его цельным.

— НЕТ!!

Это был не вопль — вой. Жуткий, тоскливый, мощностью в миллион децибел вопль проигравшего урода. Змейка на мгновение замерла на поверхности, показавшись блестящей каплей на матовом теле обруча, а затем растворилась в нём, слилась без остатка, закончив свои странствия и намертво запечатывая в колбе почти освободившегося «монструза».

— НЕТ!!

Вопль потряс Васильевский ненамного слабее, чем шаги кремниевого монстра, заставил вздрогнуть чудов и упасть в обморок Свету. Упасть в шаге от де Шу, и рыцарю ничего не оставалось, как подхватить бывшую на руки, выронив ради такого дела драгоценный Меч.

Эпилог

— Откуда он взялся? — негромко спросил Кемпиус. — Я здесь больше недели и видел только чистую воду.

— Ладожский лёд, — невозмутимо объяснил Питер. Старый утвердительно кивнул. — Он всегда бывает в апреле, а после особо холодных зим даже в начале мая, год на год не приходится… Нева уже чистая, а на Ладоге лёд ещё лежит, медленно подтаивает, разрушается, и в один прекрасный день вся эта масса устремляется в Неву.

Ледяные поля, втискиваясь после озёрного простора в речную тесноту, крошатся, ломаются на льдины, те наползают одна на другую, — и многослойная ледяная лента со скрежетом и грохотом несётся к городу, а через город — в залив. И сейчас Неву сплошь, от набережной до набережной, заполонило движущееся белое. Льдины скрежещут о береговой гранит, об опоры мостов, бьются, словно злятся, одни торопятся, другие, наоборот, слегка притормаживают, словно надеясь остаться, но надежды их тщетны. Белое идёт в залив.

Навсегда.

— Красиво, — задумчиво прокомментировал рыцарь.

— Да, неплохо. — Питер повертел в руке маленькую бутылочку. — Хочешь воды?

— Давай. — Кемпиус приложился к простенькому угощению, но не поблагодарил.

Говорить не хотелось. Ничего не хотелось. Он просто стоял, небрежно облокотившись на ограждение Троицкого моста, смотрел на идущее в залив белое и не хотел ни о чем думать.

Стоял один. Как привык. И как сейчас ему было противно. Свободный, как такси с зелёным огоньком. Никому не нужное такси.

И потому де Шу обрадовался появлению парочки, хотя виду не показал.

— Как твой контракт? — осведомился Питер.

— Братья-чуды отдадут мне копию «монструза», — после паузы ответил рыцарь. — Я отдам её Старку и получу гонорар. Спасибо, что спросил.

— Мы благодарны за то, что ты поверил, — серьёзно произнёс Питер. — И ещё больше за то, что не рассказал о нас братьям. Ты поступил благородно.

— Отдашь при случае, — равнодушно ответил Кемп, вертя в руке бутылочку с водой.

— Мы не планировали встречаться с тобой снова, — заметил Питер.

— Я тоже не планировал рисковать жизнью и спасать всё это от древнего дерьма, — де Шу кивнул на разнесённую Стрелку. — Так что звони иногда, спрашивай, не нужно ли мне чего.

Несколько секунд Питер обдумывал предложение, затем осведомился:

— А если я откажусь?

— Не откажешься, — хмыкнул чуд. — В отличие от Светы, я знаю правила. Ты должен. И ты отдашь.

— Да, ты знаешь правила, — констатировал Питер. — Прощай.

— Увидимся.

* * *

В то, что его сын выбран жертвой, де Шу поверил сразу.

Не потому, что предчувствовал или ждал плохого, просто не увидел других причин, по которым странная парочка могла к нему обратиться. Знал, как рискуют они, подходя к чуду, и потому поверил.

И организовал похищение, разделив Кирюшу и попавшую под «обаяние „монструза“» Светлану. А чтобы бывшая не помешала, отправил её в увлекательное путешествие, с чем ему здорово помог давний знакомец масан Трофим, доживающий последнее столетие в местных подземельях. Причём первая часть приключений — встреча с похитителями, перестрелка и смерть бывшего мужа — в реальности не существовала и образовалась в памяти Светланы благодаря жёсткому воздействию амулета Апикрены, дальше же за дело взялся Трофим…

Де Шу волновался, что «монструз» нивелирует влияние амулета, но к тому времени уродец ещё не набрал должной силы и «терял» Светлану, когда она удалялась на милю-две от Кунсткамеры.

Кемпиус сделал всё, что должен был сделать, а потом отправился исполнять контракт. Как на обычное дело.

«То есть я прихожу в Кунсткамеру и сразу иду к колбе…»

«Ни в коем случае. Он хитрый, он сразу поймёт, что является целью, и не подпустит тебя к себе. Поэтому не торопись, занимайся своими делами, готовься действовать так, как собирался — грабить музей, а уж потом иди в запасник».

Они боялись ублюдка… Нет. Поправка: они боялись того, что тот мог натворить. И де Шу не презирал их за это. Потому что сам боялся — за сына. Они все боялись во время этого спектакля, но Питер и Старый остались в стороне, а он пошёл действовать.

Хоть и боялся.

* * *

— Скучаешь?

— Воду пью.

— Угостишь?

— Купи.

— Иногда мне кажется, Кемпиус, что у тебя в роду не обошлось без двух-трёх добрых шасов. — Шакир взял из руки рыцаря бутылочку и залпом допил остававшийся в ней глоток. Скривился: — Местная?

— Ага.

— Экономишь?

— Экспериментирую.

— Да уж… — Шас убрал опустевшую бутылочку в карман, принял точно такую же позу, как рыцарь, и негромко поинтересовался: — Вернуться предлагали?

Турчи видел, что прежде, чем покинуть Стрелку, Кемпиус имел не очень долгий, но весьма эмоциональный разговор с де Лаэртом, и поспешил ознакомиться с последними новостями.

— Ага, — подтвердил рыцарь.

— А ты?

— Сказал, что подумаю.

— А сам?

— Уеду.

— С тобой было весело. — Шакир улыбнулся: — С тобой всегда весело.

— Так поехали со мной, — равнодушно предложил де Шу. — Повеселимся.

— У меня бизнес, — вздохнул шас. — Доходы, расходы, ответственность, налоги…

— Интересная, одним словом, жизнь.

— Да пошёл ты! — беззлобно ругнулся Шакир, с удовольствием припоминая физиономию де Бро, обнаружившего разбросанные по всему Питеру фальшивые мечи.

А следом перед глазами всплыло другое лицо, не злое, а помертвевшее от шока лицо Кемпиуса, у которого Шапки увели сына.

«Подымай всех, Шакир, делай что хочешь, обращайся к кому хочешь, но отыщи этих сволочей!»

Старый шас не ожидал, что бесшабашный авантюрист будет так беспокоиться о бастарде, полукровке, которого прижил с человской девчонкой, растерялся настолько, что даже не оговорил стоимость услуг. Бросился звонить в Цитадель, кое-как объяснил навам, что красноголовые похитили ребёнка его сотрудника, попросил скорее помочь, тёмные переговорили с Великим фюрером дикарской семейки — как именно проходили «переговоры», Шакир не знал, но догадывался, — и через два часа дикари доставили в особняк шаса спящего мальчугана. И долго униженно извинялись, указывая, что «ва-аще не разбираемся в ваших питерских понятиях, в натуре». Шакир извинения принял, выделил мальчику отдельную комнату, пошёл заваривать себе чай — раз уж сон перебили — и там, на кухне, неожиданно понял причину волнения Кемпиуса.

Понял, что кроме этого рыжего бастарда у бесшабашного авантюриста больше никого нет. На целом свете. Во всяком случае — пока.

— Света и Кирюша побудут у меня, — сообщил Шакир. — Мы договорились с Гуго, что завтра он приедет и всё им расскажет.

— Зачем?

— Во-первых, она много видела. А во-вторых… — Шас помолчал. — Твой сын — маг. Будет магом.

Большая льдина ударила товарку с таким мощным хрустом, словно под Троицким мостом только что переломился хребет мамонта.

— Я тебе должен, — неожиданно произнёс Кемпиус, по-прежнему глядя на идущий лёд.

И Шакир, к собственному изумлению, ответил:

— Забудь.

— Должен, — ровно повторил де Шу. — Я знаю правила. Так что звони.

Шас улыбнулся.

* * *

Участники ночных событий разошлись…

Нет, не все, конечно, некоторые остались. По разнесённой Стрелке бегали агенты Службы утилизации, хватались за головы, прикидывали сметы и сроки, ругались и ругали чудов. И всяких древних ругали, которым приспичило, но в первую очередь — чудов, которые не столкнули чудовище в какой-нибудь портал куда-нибудь в Антарктику, где ликвидировать последствия было бы куда проще. Но, несмотря на ругань, агенты времени не теряли: на Стрелке появилась строительная техника, ограждения, биотуалеты, прожектора и огромные плакаты, сообщающие о предстоящей реконструкции. Нужные городу мосты пришлось чинить задорого — магией, а всё остальное может и подождать. Рядом с агентами бродили наблюдатели от Великих Домов — изучали. Ещё больше наблюдателей толклось сейчас в запаснике Кунсткамеры, но её с Троицкого не видно, так что тамошние события проходили мимо де Шу.

«И пёс с ними!»

Кемпиус вдруг поймал себя на мысли, что был бы не прочь оказаться там, на Стрелке, среди своих. И не просто оказаться, а заняться чем-нибудь…

«Заткнись!»

…чем-нибудь полезным. Нужным не только ему, но и другим.

И ещё де Шу подумал, что занялся бы этим с удовольствием, как тогда, несколько дней назад, когда Питер внятно растолковал ему важность предстоящего дела. Как много оно значит для окружающих, для знакомых и тех, кто не знает и никогда не узнает о существовании рыжего рыцаря-авантюриста. Для всех.

«Достаточно альтруизма. Ты одиночка, Кемп, одиночка навсегда!»

«С чего бы это?»

«С того…»

— Вот уж не думала, что отыщу тебя здесь, Лео!

Задумавшийся чуд повернулся и увидел Мишель.

— Тебе привет от Мари, мерзавец. И от меня.

На миг Кемпу показалось, что она поднимает пистолет, но тут же понял — ракетница, сигнальная ракетница с яхты.

«Огненный шар…» — вспомнил он предсказание Белой Дамы и улыбнулся — его всё-таки достали.

А в следующий миг мир взорвался, превратившись в яркую, жаркую, испепеляющую вспышку, и де Шу свалился в неё. И полетел в огненную бездну, продолжая крепко держать в руке Меч. Своего единственного друга, не оставившего хозяина даже сейчас…

Content

Вадим Панов
Виктор Точинов
ДУРАКИ УМИРАЮТ ПЕРВЫМИ

Пролог

Глава 1 КТО ХОДИТ В ГОСТИ ПО НОЧАМ

Глава 2 ЧЕМ ГРОЗЯТ УТРЕННИЕ ПРОГУЛКИ

Глава 3 ДО ЧЕГО ДОВОДИТ ЛЮБОВЬ К АНТИКВАРИАТУ

Глава 4 КАК ЖИВУТ УТОНУВШИЕ В СПИРТЕ

Глава 5 К ЧЕМУ ПРИВОДИТ ПОТРЕБНОСТЬ В КРЕМНИИ

Глава 6 ЧТО СЛУЧАЕТСЯ В ЯБЛОНЕВЫХ САДАХ

Глава 7 ЧЕМ ПОЛЕЗНЫ СОЦИАЛЬНЫЕ СЕТИ

Глава 8 КАК РАБОТАЮТ СТАРЫЕ СПОСОБЫ

Глава 9 КАКИЕ ТРУДНОСТИ ПОДСТЕРЕГАЮТ ОДИНОКИХ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ

Глава 10 К ЧЕМУ ПРИВОДИТ РАЗДВОЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

Глава 11 ТАК УМИРАЮТ ВО МРАКЕ

Глава 12 КАК ВЫЖИВАЮТ ВО МРАКЕ

Глава 13 ЧЕМ ПИТАЮТСЯ ВО МРАКЕ

Глава 14 ТАК УСЫХАЮТ ВО МРАКЕ

Глава 15 КОМУ ПОЮТ МЕРТВЕЦЫ

Глава 16 ДЛЯ КОГО ТАНЦУЮТ НЕТОПЫРИ

Глава 17 КАК ТОНУТ КОНТИНЕНТЫ

Глава 18 КАКИМИ БЫВАЮТ БЛИЗНЕЦЫ

Глава 19 С ЧЕГО НАЧИНАЮТСЯ ЛОКАЛЬНЫЕ АРМАГЕДДОНЫ

Глава 20 ГДЕ СХОДЯТСЯ ДОРОГИ

Эпилог