Фаусто Брицци

100 дней счастья

Посвящается Клаудии, которая для меня всё

Будь я богат, проводил бы почти целый день в мягком кресле и думал о смерти. Но я не богат, и думать о ней я могу только урывками или тайком.

Чезаре Дзаваттини

«100 GIORNI DI FELICITA»

by Fausto Brizzi

Перевод с итальянского Татьяны Быстровой

Публикуется с разрешения автора и литературного агентства Kylee Doust Agency.

© 2013, Fausto Brizzi

© Быстрова Т., перевод, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

В моей жизни было три решающих дня. Дабы не умалять важности ни одного из них, я расскажу о каждом в строгом хронологическом порядке.

День первый – пятница, 13 октября 1972 года. Пятница, тринадцатое.

В тот самый день «Фоккер» падал на Анды, увлекая за собой сорок пять пассажиров, которым предстояло пожрать друг друга, чтобы не умереть с голода, а Антонио и Карла, мои родители, которым тогда было по восемнадцать, занимались любовью в тесном бежевом «даяне». Парочка припарковала драгоценное транспортное средство, уже в те времена считавшееся раритетом, на окраине города на маленькой площади, специально предусмотренной планом городской застройки города Рима для таких вот влюбленных. Они словно оказались в открытом космосе: несколько продрогших скучающих холодильников, печальная икающая лампочка да скупщик подержанных авто, вокруг которого сгрудились безропотные машинки, а больше – ничего.

Шикарные декорации для начала любовной истории.

Антонио и Карла познакомились в тот же день на вечеринке в честь дня рождения некоего Манрико, толстого, вечно потного зубрилы из Фраскати, который был безнадежно влюблен в мою маму с шестого класса. Карла как раз послала его подальше, едва он пригласил ее потоптаться под томные аккорды раннего Элтона Джона, как вдруг подняла глаза и увидела папу. Антонио посмотрел на нее издалека и чуть было не подавился бутербродом с тунцом, помидорами и майонезом. Высокий, стройный и ушлый, папа играл на электрогитаре и сочинял мелодии в стиле рок, надерганные из малоизвестных композиций «Роллинг Стоунз». Просто один в один Шон Коннери, но на папиной щеке красовался шрам, благодаря которому он казался еще загадочнее и мрачнее агента 007. О шраме Антонио мог рассказывать часами. Все зависело от слушателей. Одним предлагалась версия, что шрам был получен в страшной драке на рынке города Мехико, другим подавалась история о том, как его задел ножом ревнивый регбист из Бергамо, третья версия гласила, что его полоснул бутылкой сам Фрэнк Синатра, который безумно завидовал папиному голосу.

Папа, профессиональный раздолбай, был настолько далек от общепринятых стандартов, что, если б только захотел, легко мог бы заменить председателя Совета министров. Правду знал только я один, ее мне доверила опасная шпионка – тетя Пина из Апулии: когда папе было три года, он упал с трехколесного велосипеда прямо на тротуар. Как бы то ни было, но каждый вечер в «даяне» красавца Антонио сидела новая пассажирка. Настала и мамина очередь быть соблазненной, однако Антонио ее не бросил, потому что в самый ответственный момент в машину, где находились мои будущие родители, врезался красный «фиат-500». За рулем находились двое нетрезвых двадцатилетних типов из Фрозиноне, которые, сами не ведая того, вложили серьезную лепту в процесс моего появления на жизненной сцене, поскольку благодаря вышеупомянутому столкновению презерватив порвался в самый неподходящий момент. Парни, где бы вы ни были, в своем Фрозиноне или на Марсе, благодарю вас от всей души!

В ту самую пятницу, тринадцатого я незваным гостем появился на планете Земля, что, в общем-то, не помешало Антонио и Карле любить меня изо всех сил, пока они не расстались. Впрочем, это уже другая история, грустная и печальная. Если представится случай, я поведаю ее чуть погодя.

Еще одним важным днем моей жизни стало 11 сентября 2001 года. Пока все уткнулись в телеэкраны и наблюдали за двумя «боингами-767», которые неслись прямо на нью-йоркские башни-близнецы, порождая новые вопросы для мирового сообщества и нового врага для американского государства, я сидел в ресторане на морском берегу в компании лучших друзей и любимой женщины, Паолы. Вроде бы обычный ужин, какие часто устраиваешь с друзьями, когда лето подходит к концу, но штука в том, что я не просто хотел заказать рыбку на гриле и разделить ее с присутствующими, – нет, я хотел попросить Паолу выйти за меня замуж, а она этого даже не подозревала. Как и мои друзья.

Я подговорил пожилого официанта и подготовил банальную и романтичную сценку. Всего за двадцать евро в условленный момент официант должен был потушить свет, поставить нашу любимую песню (для истории сообщу, что это «Always in my mind» в исполнении вечно юного Элвиса Пресли) и торжественно внести огромный торт-мимозу, в центре которого на завитке темного шоколада красовалось обручальное кольцо.

Все складывалось как нельзя лучше: ночь была звездной, и казалось, что мы находимся в самом центре рождественского вертепа, друзья были теплы и душевны, точно персонажи рекламного ролика, ветерок дул так нежно, словно его сотворил сам Господь Бог. Все идеально. Ну, или почти идеально.

Я забыл про Умберто.

Умберто – мой лучший друг, работает ветеринаром. Я еще не раз упомяну его на страницах этой книги.

Когда подали торт, он встал, задорно подхватил шоколадный завиток и воскликнул:

– А это для меня, ребятки!

И в результате сломал зуб об обручальное кольцо.

Приехала «скорая помощь», а незабываемый романтический вечер растаял в ночи, словно и не бывало.

Несмотря на эту жалкую сцену, Паола согласилась стать моей женой.

В начале следующего года мы поженились в маленькой готической церквушке неподалеку от Милана. И это один из немногих поступков, о которых я ни разу не пожалел.

Паола – главная героиня моей жизни. Она такая неподражаемая жена, что, несомненно, заслужила уже не один «Оскар».

Надеюсь, вы не возражаете, если я расскажу о ней поподробнее.

Третий важнейший день в моей жизни – воскресенье, 14 июля 2013 года. Прошла всего неделя с тех пор, как мне исполнилось сорок.

Мне следовало бы сразу понять, что это особенный день. Никаких тебе терактов, никаких самолетов – сцена принадлежала мне, и только мне.

Воскресенье выдалось жарким и скучным, ничего интересного за весь день так и не произошло. Если не считать того, что в 13:27 я глубоко вдохнул и ушел из жизни.

Понимаю, я уже рассказал вам, чем все закончится, и читать книгу до конца больше не имеет смысла. Процесс чтения безнадежно испорчен, но книгу-то вы купили, и бросать ее в самом начале несколько преждевременно, поэтому я сообщу вам имя моего убийцы. Да, убийца все-таки есть, хотя роман написала совсем не Агата Кристи. Его спокойно можно назвать серийным, потому что он убил не меня одного, а несколько миллионов человек. Гитлер и Ганнибал Лектор могли бы ему позавидовать. Ежегодно от его рук умирает примерно каждый третий человек на земле. Согласно статистике, это – одна из причин, почему вымирает Европа. Словом, я оказался в отличной компании. Фамилии у моего убийцы нет, а имя довольно короткое. Так называется одно из созвездий. Это печальное слово – рак. Некоторые предпочитают говорить «опухоль» («tumor» в переводе с латинского означает «вздутие» – вот для чего нужна латынь), врачи же называют его «неоплазия» (что в переводе с греческого означает «новообразование» – вот для чего нужен греческий). А я назвал его «дружище Фриц». Звучит не так угрожающе и как-то дружелюбнее.

Эта история о том, как я прожил последние сто дней своей жизни на планете Земля в компании дружищи Фрица.

И еще о том, как, вопреки всякой логике и предсказаниям, эти сто дней оказались самыми счастливыми в моей жизни.

Краткое содержание предыдущих серий

Давайте вернемся на шаг назад и посмотрим, как я жил до недавнего времени, а иначе вам будет непросто разобраться в событиях моей истории, ведь это все равно что смотреть сериал «Остаться в живых» с шестого сезона.

Не стану слишком надоедать. Для начала я расскажу о главных событиях собственной жизни, потом представлю действующих лиц, и, наконец, если позволите, подведу итоги и выскажу кое-какие разрозненные соображения. Так что давайте поскорее перейдем к сути дела и обратимся к тому дню, когда дружище Фриц постучал в мою дверь.

Зовут меня Лучио. Среди самых ужасных имен это занимает седьмое место в хит-параде после Пино, Рокко, Фурио, Руджеро, Джино и недосягаемого по отвратительности Дженнаро. Моя мама фанатела от старика Баттисти, «Солнечная песня» которого в те самые годы раздавалась из всех музыкальных автоматов, так что словосочетание, которым мне предстояло подписываться всю жизнь, оказалось предопределено: Лучио Баттистини. Теперь дошло? Да, да, в том-то и штука, что по иронии судьбы фамилия моего отца была Баттистини. Сейчас-то вы понимаете, почему моя жизнь неуклонно шла в гору, а не под горку? Представьте себе парнишку из семидесятых, прыщавого жиртреса в очках с толстенными стеклами, которого зовут почти один в один как самого знаменитого итальянского барда, и сознайтесь, что вы сами не устояли бы перед искушением его подразнить.

Признаюсь, я рос несчастным и закомплексованным неудачником. Сегодня меня совершенно точно, и чуть ли не ласково называли бы «обычным лохом». Я обладал всеми данными, чтобы девушки разбегались от меня, как от мандзонианского чумного: обожал комиксы, триллеры и песни бардов, покончивших с собой.

Судьба предлагала мне два варианта: стать компьютерным гением, придумать новую оперативную систему, сидя в отцовском гараже, и заработать миллиарды или схватить автомат, завалиться в ближайший супермаркет и устроить там заварушку. Увидев мое лицо в выпуске новостей, родственники, друзья и соседи воскликнули бы в один голос: «Да, странный был тип, очень уж странный!»

Но я выбрал третий вариант и превратился из гадкого утенка в прекрасного лебедя. Конечно, не такого крутого, как в сказке, но вполне себе сносного, полноценного лебедя. В четырнадцать я уже похудел на двадцать килограммов, в основном благодаря стремительному росту гормонов, прикупил контактные линзы (произведенные, хоть никто об этом и не догадывается, угрюмым немецким окулистом по имени Адольф Гастон Юджен Фик, непревзойденным гением двадцатого века, но изобретенные за четыреста лет до него его светлостью Леонардо да Винчи). Спустя три года, в семнадцать лет, я стал самым молодым чемпионом Италии по водному поло в серии А, а это не шутки. На самом-то деле я был запасным вратарем и добрую часть игр проводил в халате на лавочке, но пару раз я все-таки встал на ворота и даже отразил штрафной, так что титул вполне заслужил.

Мне всегда нравилось плавать, особенно я любил «баттерфляй», который все дети из природного чутья называют «дельфинчиком», поскольку и дураку ясно, что бабочки плавать не умеют. В школе я избегал конфликтов интересов, умудрился не превратиться в изгоя и нежно лелеял в себе большое и вполне разделенное чувство: любовь к бутербродам с маслом и джемом. 110 калорий в кусочке хлеба, плюс 75 – масло и еще 80 – джем, итого 265. Силы оказались неравны.

Примерно десять лет я изо всех сил старался удержать кубики в районе пресса, но когда мне исполнилось двадцать шесть, я прекратил истязать себя, поскольку стал жертвой несчастного случая с участием скутера «веспа», в результате которого повредил связки колена, а заодно и заметно прибавил в районе талии. Если верить противным весам, двадцать килограммов, потерянных в годы взросления, вернулись, а с ними явились и другие. В результате, я вырос в этакого Шрека под метр девяносто весом сто десять кило. Так что не нервируйте меня, а лучше читайте дальше.

Я закончил классический лицей, получил диплом Высшего института физвоспитания (для посвященных «ВИФ»). В двадцать восемь лет устроился на работу в спортзал. Не в надраенный до блеска идеальный фитнес-клуб из фильма Траволты, нет в самый обычный местечковый спортзал, ютящийся в подвальном помещении грустного кондоминиума середины пятидесятых. В спортзале располагался небольшой бассейн, уложенный поблеклой голубоватой плиткой, которая мечтала о том, чтобы возродиться к жизни и послужить верой и правдой новому бассейну «pool infinity». Теперь я – тут звук фанфар: та-дам! – спасибо, спасибо – инструктор по плаванию, аэробике и НЖЯ (курс «ноги-живот-ягодицы»), а главное, по аквааэробике. Иногда еще подрабатываю личным тренером, если кто-то попросит, а просят обычно роскошные домохозяйки. Роскошные в том смысле, что их формы уже не влезают ни в один купальник, но они не сдаются. В общем, пытаюсь заработать на хлеб своими руками, насквозь пропахшими хлоркой. Кстати, вы знали, что типичный запах хлорки (вроде бы, это известно всем с раннего детства) – не что иное, как химическое соединение собственно хлора и мочи тех, кто плескается в бассейне? Чем сильнее пахнет, тем меньше вас должно тянуть окунуться в бассейн. Не говорите потом, что я вас не предупреждал.

В общем, пока я мечтал об олимпийской медали, которая бы упокоилась на моей груди, представлял, что слышу громкие звуки итальянского гимна, и чувствовал, как по коже вот-вот забегают мурашки волнения, приходилось перебиваться работенкой, уготованной самой жизнью. Я проводил шесть часов в день в полуподвальном спортзале, где запах пота волшебным образом смешивался с запахами, доносившимися из ближайшего вьетнамского ресторана. В свободное время я умудрялся приблизиться к своей мечте: тренировал юношескую команду по водному поло. Ребята лет по четырнадцать-пятнадцать: хуже возраста не придумаешь. Я отобрал их в лицее, где преподавала моя жена, и тренировал в местном бассейне пару раз в неделю. По правде говоря, результаты особо не радовали. Столько труда, сколько пропущенных голов. На местном чемпионате в своей категории мы заняли почетное предпоследнее место, к счастью, скатиться ниже нам не удалось, потому что ниже этой серии не бывает. В этом году мы висели где-то посередине таблицы – ни тепло ни холодно. Но что я все жалуюсь – нет в мире лучшей судьбы, чем судьба человека, который хочет заложить в детское сердце любовь к спорту.

Так складывалась моя карьера. Осталось поведать о другой, куда более важной стороне моей жизни: семейной. С Паолой я познакомился, когда мне было двадцать, в пивном баре. Она дружила с одной девицей, которая, в свою очередь, была подругой моей знакомой по ВИФу. Обычно подруги подруг моих знакомых по ВИФу – безвкусные и неуклюжие шпротины. Но когда Паола вошла в забегаловку, она настолько отличалась от всех остальных девчонок, словно ее покрасили фосфоресцирующей краской. Как будто контуры фигуры обвели желтым, подчеркивая эту девушку, чтобы ты никогда ее не забыл. Так навсегда остается в памяти однажды выученное стихотворение. Через десять минут я осмелился пригласить ее посмотреть, как я играю в водное поло (после чего на коленях умолял тренера выпустить меня хотя бы на пару минут). В те годы я еще чего-то стоил, а она работала в маленькой родительской булочной – печальный факт, который за несколько лет оказался решающим для моей физической формы, точнее, ее полного отсутствия, и окончательно стер с пресса следы кубиков. Фирменное блюдо нашей семейной булочной – жареные пончики с сахарной пудрой. Мягкие, ароматные пончики – вкус детства. Традиция их приготовления сохраняется в семье более тридцати лет. Оскар, мой тесть, в два часа ночи уже приоткрывает ставни в булочной, чтобы шалопаи и бездельники района Трастевере могли вгрызаться в теплые маслянистые пончики. С тех пор, как его жена умерла, он крутится в булочной один. Ему помогает сенегальский парень, который постоянно хохочет. А Паола закончила филологический факультет и после нескольких временных подработок получила постоянное место в лицее.

Через пару месяцев горячей любви (первые два месяца – это самый сок, кто станет отрицать?) я ловко подстроил все так, чтобы Паола меня бросила, как всегда делают парни, если хотят избавиться от пассии. И все ради того, чтобы пофлиртовать с некоей Моникой, девицей из Марке, которая училась на психолога и не брила подмышки.

Потом мы не виделись почти десять лет. В любви все должно быть синхронно, а в то самое время у нас все было ровно наоборот: Паола уже мечтала о семье, в то время как я думал только о том, чтобы перепихнуться со всеми женщинами планеты, и не важно, бреют они подмышки или нет. Такие противоположные наклонности было бы сложно удовлетворить одновременно.

Однажды судьбе было угодно свести нас снова в очереди к кассе супермаркета. На самом-то деле, поскольку Паола превратилась из длинноволосой блондинки в обладательницу каштанового каре, поначалу я ее даже не узнал и проговорил с ней добрых десять минут в твердой уверенности, что говорю с внучкой одной из подруг моей бабушки. Но я так никогда и не признался в своей ошибке.

Я сразу пригласил Паолу на ужин и продемонстрировал ей свою проверенную годами технику чтения карт. Я поясню.

На площади Навона с давних пор работала старая гадалка, тетя Лоренца. Седые волосы собраны в пучок на затылке, изо рта – не заткнуть – потоком льются слова, в руках у тетушки – ветхая и потертая колода Таро. С предсказаниями будущего у нее, прямо скажем, было хуже некуда, и все же тетя Лоренца умудрялась обвести вокруг пальца любого, особенно если мухлевала. Я всегда пользовался ее услугами, чтобы произвести впечатление на девчонок. Работали мы следующим образом (если хотите, можете свободно пользоваться моим трюком, права свободны): я прогуливался с девушкой по одной из самых красивых римских площадей, мы разговаривали о том о сем, и когда проходили мимо лавочки старой ведьмы, я тихонько подкидывал ей скомканную бумажку. Развернув бумажку, моя сообщница получала необходимую информацию о жертве, читала о ее пристрастиях и тех немногих жизненных фактах, которые я успел разузнать. Когда мы шли в обратную сторону, я уже умудрялся аккуратно перейти к теме «паранормального», при этом изображал из себя скептика, если девушка верила в высшие силы, и разыгрывал увлекающегося сверхъестественным, если она считала, что все это чушь. Тут план переходил в следующую стадию: я предлагал ей пойти погадать на картах, так, смеха ради. Ни одна девушка ни разу не сказала «нет». И тут на сцену выходила тетя Лоренца, которая умудрялась невероятным образом воспроизвести всю жизненную канву потенциальной жертвы, коснувшись как прошлого, так и настоящего, и, разумеется, будущего. Прошлое и настоящее сообщал ей я, в то время как категория будущего оставалась за гранью видимости. Одним словом, результат был гарантирован, особенно эффектно звучало предсказание о том, что «имя мужчины твоей жизни начинается на Л». Л – то есть Лучио. И если девушка (подопытная свинка) уже верила в пятое измерение, этот вечер оказывался главным событием ее духовной жизни, если же нет, она долго пребывала в состоянии шока. В любом случае, мне было нетрудно воспользоваться ее состоянием: такой уникальный опыт контакта с паранормальным, как правило, единил не только наши души, но и тела. Не знаю, поняла ли хоть одна из них, что все это было подстроено, но работало на ура. И если кто-то станет утверждать, что паранормальное – это все чепуха, я с готовностью отвечу: «Что правда, то правда, будущего не знает никто… кроме меня, когда я в компании девушки отправляюсь на площадь Навона». В этом случае будущее мне прекрасно известно. Вот и с Паолой все прошло как по маслу. Но, смею вас уверить, это было в последний раз. В тот самый вечер, обласканные теплым ветерком, мы во второй раз обменялись первым поцелуем. Мы официально объявили о помолвке, и не прошло и трех месяцев, как мы уже жили вместе в однокомнатной квартирке напротив острова Тибертина. Классический случай вновь вспыхнувшего огня. На этот раз, наконец-то, мы оказались на одной волне и были безумно влюблены.

Как я уже сказал, мы поженились в небольшой церквушке мученика Святого Роха, что неподалеку от Милана, и таким образом наши римские знакомые были вынуждены предпринять не слишком близкое путешествие. Но такой странный выбор был сделан не случайно: примерно пятьдесят лет назад в той самой церкви поженились мои бабушка и дедушка (с маминой стороны), Альфонсина и Микеле, самые знаменитые консьержи. После исчезновения моих родителей (а они как раз-таки исчезли, в смысле, не умерли, а делись неизвестно куда, но об этом позже), бабушка и дедушка стали моей единственной семьей.

Как мне представляется, на седьмой день Бог вместо того, чтобы отдыхать, занялся созданием бабушек и дедушек. А когда создал, то понял, что это его самое гениальное изобретение, и решил устроить себе выходной, чтобы насладиться их компанией.

Я прожил с бабушкой и дедушкой пятнадцать лет, и наши вечерние бдения втроем за столом, на котором красовалась индейка в панировке или пюре с подтаявшей моцареллой, мне никогда не забыть. Даже сейчас, стоит закрыть глаза, я чувствую запах жареной индейки, который доносится с кухни, и слышу далекий бабушкин голос: «А ну-ка за стол, остынет!». Когда я прохожу мимо будки, где они работали и чуть ли не жили, мне до сих пор кажется, что я увижу их лица: дедушка нацепил очки и сортирует почту, а бабуля старательно поливает герани.

Альфонсина и Микеле были моими свидетелями. Наверное, это был лучший день в жизни обоих. Я никогда не видел, чтобы они так плакали от радости. Им было уже за восемьдесят. В какой-то момент священник, дон Вальтер, худой как швабра тип с сильным калабрийским акцентом, сделал им замечание, и пришлось даже прервать церемонию. Но все только посмеялись.

Несколько лет назад они ушли из жизни, сначала дедуля, а через несколько недель и бабушка. Оба умерли во сне, просто угасли, никого не побеспокоив.

Они не могли жить друг без друга. Дедушка и бабушка едва успели увидеть своих правнуков, Лоренцо и Еву.

Как несправедлива жизнь!

Дедушка и бабушка – как супергерои. Они должны быть бессмертны.

Спустя несколько месяцев я навсегда закрыл дверь их маленькой квартирки неподалеку от консьержной будки, но прежде обнаружил на антресолях огромный чемодан. С таким обычно уезжают в Америку, навсегда. В чемодане были фотографии. Сотни фотографий. Не какие-то дурацкие отпуска черт знает где, дни рождения неведомых знакомых и так далее, и тому подобное. Нет. Это были бабушкины фотографии. Дедушка фотографировал бабушку каждый день на протяжении шестидесяти лет. Каждый божий день. Не пропуская ни дня – на каждой фотографии была надписана дата. Черно-белые, цветные, из «полароида», и самые последние, снятые на цифровую камеру. Фотографии были сделаны в разных местах: в будке, на улице, на море, в булочной, в супермаркете, перед Сикстинской капеллой, на Народной площади, на колесе обозрения, на смотровой площадке собора Святого Петра, одним словом, куда бы ни забросила судьба. Я не мог от них оторваться. Я разглядывал юную бабушку, наблюдал, как у нее появляются первые морщины, как седеют волосы, как увеличивается талия, – только ее улыбка оставалась прежней. Меня поразило не то, как она стареет, нет, скорее, фон, на котором ее снимали. За бабушкиной спиной менялась Италия. Это была История. За ее фигурой можно было различить символы каждой эпохи: «фиат-1100», «ситроен-акула», шляпы с полями, панинари[1] и панки, афиши концертов Поля Анка, Шарля Азнавура и Робби Вильямса, скутеры «ламбретта» и «веспа», а потом и современные скутеры, Биг Джим, кубик Рубика, желтое такси и магазинные вывески, раскрашенные вручную. Печальное течение времени. Как здорово, что есть фотография! Какое все-таки потрясающее изобретение. Кстати, насчет фотографий. Первым фотографом был Жозеф Нисефор Ньепс, француз, непревзойденный гений XIX века. Как и в случае с линзами, Леонардо да Винчи, многоборец «ars inventandi»[2], начал экспериментировать с фотографией задолго до этого. Есть даже те, кто считает, что Туринская плащаница – не что иное, как зачаточный эксперимент с фотографической пластиной, проводимый тосканским гением. Потрясающее предположение.

Извините, я несколько отклонился от курса. После смерти в голове все так перемешалось, придется вам поверить мне на слово. Вернемся к тому, с чего начали.

Итак, персонажи этой истории.

Моя семья

Пять персонажей уже робко показались на сцене: моя жена Паола, мой тесть Оскар, мои дети Лоренцо и Ева и мой лучший друг Умберто, вечно голодный ветеринар, оставшийся без зуба. Не хватает Коррадо, моего второго близкого друга, который работает пилотом в компании «Алиталия». Он довольно предсказуемый тип и уже несколько раз разводился (типичный образчик очаровательного капитана, который соблазняет стюардессу за стюардессой).

Но сначала поговорим о Паоле. Паола. Паола.

Моя Паола.

Паола – невероятно красивая женщина. То есть для меня она – невероятная красивая женщина. Для остальных она просто симпатичная женщина. Это девочка с карими глазами, косичками и округлыми бедрами, что сидит за третьей партой и смотрит на тебя влюбленными глазами, пока ты глупейшим образом делаешь ставку на жеманную блондинку на первой парте. И пока еще не знаешь – а это уже не раз доказанное правило – что жеманные блондинки, сидящие за первой партой, всегда встречаются с второгодниками из одиннадцатого класса. И когда в одиннадцатом ты специально остаешься на второй год, чтобы вызвать интерес в ее глазах и получить хоть какую-то надежду, эта птица все равно проносится мимо.

Паола – итальянская Бриджет Джонс. Она любит посмеяться над собой, она такая светлая, сердечная, и грудь у нее четвертого размера. Такую женщину нечасто встретишь, снег на Мальдивах и то идет чаще. Она обожает читать и с жадностью глотает роман за романом. Например, ее любимая книга – «Маленький принц», Паола собирает издания этой книги на всех языках и любых форматов.

Как я уже сказал, она работает в колледже. Паола – просто Марадонна среди тамошней профессуры. Она преподает итальянский язык, латынь, историю, географию, и все у нее так хорошо получается, что сам Леонардо да Винчи ей в подметки не годится.

И это я говорю не потому, что Паола – моя жена. Она действительно особенный преподаватель.

Сейчас поясню.

Работа преподавателя (а это, пожалуй, важнейшая профессия на свете) не только не ведет к финансовому благополучию, но часто бывает довольно однообразной. Каждый год учитель истории рассказывает в сотый раз очередному потоку, что вот были такие финикийцы, или вот Вторая мировая война разразилось потому-то и потому-то, а учитель математики объясняет интегралы и производные, а учитель латыни объясняет, как просклонять существительные и как перевести поэмы Горация, и так далее, и тому подобное. Частенько преподаватели устают, и им становится скучно. И это делает их скучными для остальных, и потому их предмет уже не вызывает интереса. Другими словами, они уже не так хороши, как прежде. Паола, прекрасно понимая такую опасность, придумала оригинальный способ побороть скуку и монотонность профессии: каждый год она становится «новым» преподавателем. Да, для каждого курса она выбирает новую манеру поведения, начинает иначе одеваться и говорить и не выходит из роли, пока студенты не сдадут экзамены. Однажды она разыгрывала противную старую деву, в другой раз строила из себя спортсменку, потом изображала гиперактивную юморную девчонку и, наконец, злобную и капризную тетку. Студенты, видя, как она меняется из года в год, с ума от нее сходят. Преподавательница-актриса стала их кумиром, хотя и могла поставить на зачете не слишком хорошую оценку. Декан факультета завидует популярности Паолы у студентов и потому недолюбливает ее. Но Паола невозмутимо продолжает свою актерскую деятельность вот уже пятнадцать лет и добилась результатов, о которых мечтает любой актер: неизменного внимания и верного признания со стороны партера (в данном случае партер – около сотни студентов). Я хохотал, когда она приходила домой в образе сексуальной учительницы из фильмов 70-х годов или фройляйн Роттермайер. Я же сказал – гений, да и только. Если бы не любовь к студентам и предмету, она бы стала отличной актрисой. Страсть к преподаванию объединяет нас, хотя я могу научить только контрманеврам да брассу.

Паола – удивительная женщина, что отнюдь не помешало мне изменить ей всего несколько месяцев тому назад. Понимаю, вы уже были готовы проникнуться ко мне симпатией, а тут такое разочарование. Что я могу сказать в свое оправдание? Разве что показать фотографию той цыпочки, которая стала виной моего падения. Нет, боюсь, это только ухудшит дело. В общем, ребята, бессмысленно ходить вокруг да около: после одиннадцати лет совместной жизни я попал в банальную ловушку и изменил жене. Жаль, что так вышло, хотя есть кое-какие смягчающие обстоятельства. Но обо всем по порядку. Мы говорили о персонажах.

Лоренцо и Ева. Мои дети.

Волосы Лоренцо вечно торчат в разные стороны. Он ходит в третий класс, где его считают самым тупым. Учительница не знает, что с ним делать, и повторяет мне раз за разом классическую присказку: «На самом деле он может, но не старается». А кроме того, мой первенец еще и сорванец. Паола говорит, что это я виноват – вечно меня не бывает дома, то я в спортзале, то в бассейне. Я с ней соглашаюсь. Но правда заключается вот в чем: у юного Лоренцо совсем другие интересы. Ему нет ни малейшего дела до египтян и того, как они удобряли свою пустыню илом из Нила. Он знать не хочет, куда подевались вавилоняне и ассирийцы, – все время он посвящает своим любимым занятиям. У него их два: игра на фортепиано и разборка дорогих электроприборов. Два невероятно творческих занятия. Подчас довольно проблемных для окружающих.

Фортепиано принадлежало моим бабушке и дедушке, никто никогда на нем не играл, и они, разумеется, тоже. Возможно, оно досталось им по наследству невесть от кого.

Мы живем на окраине, от центра до нашего дома – целая вечность. Однажды в доме, где проживают две мирные семьи, послышались неуверенные звуки, отдаленно напоминающие аккорды. Звуки шли из подвала. Это Лоренцо решил попытать счастья и стать доморощенным пианистом. Сейчас он уже может воспроизвести на слух любую мелодию, доносящуюся из радио. Не стану утверждать, что в моей гостиной проживает сам Вольфганг Амадей Моцарт, но кое-какие надежды мальчик подает.

А вот его второе увлечение всерьез меня беспокоит. Едва научившись держать что-то в руках, Лоренцо принялся разбирать и производить вивисекцию, как заправский патологоанатом. Но свои вскрытия он обычно проделывает над теми предметами, которые еще можно прекрасно использовать. Он разбирает телевизор, посудомоечную машину, мотор моего автомобиля, ленту в столовой, по которой едут детские завтраки, – словом, все, начиная с миксера и кончая ближайшим к дому светофором. Ему действительно нравятся как механика, так и электроника. И вроде бы это полезное и поучительное увлечение, но основная беда как раз в том, что разобрать-то он разбирает, но не более того. Где бы он ни появился – после него остается ужасный бардак и полный хаос, а любой предмет становится деталями мебели ИКЕА, только вот инструкция не прилагается. Одним словом, очевидно, что времени на учебу не остается. Моя жена, как хороший и усердный педагог, очень обеспокоена. А я не очень. Гораздо больше меня тревожит (и очень огорчает), что Лоренцо до сих пор не умеет плавать – он до смерти боится воды. Его способность держаться на плаву не лучше, чем у затонувшего «Титаника». Едва он оказывается в воде, как тут же, без помощи со стороны айсберга, идет ко дну. Вот беда.

Веснушчатая Ева ходит в первый класс. Учителя ее обожают. Когда она вырастет, то запишется в «Гринпис». Она заставила нас взять кучу животных, и теперь мы радостно делим пространство с хромым и косолапым волкодавом (мы зовем его просто Волк), невоздержанным и кусачим белым хомячком (Аличе) и тремя ленивыми и совершенно бесполезными котами, подобранными на улице, которых, разумеется, зовут в точности так, как в диснеевском мультике: Мари, Берлиоз и Тулуз.

Ева – просто настоящий кладезь всевозможных слов. Она ни на секунду не умолкает. Перед тем как перейти к сути вопроса, она напичкает свою речь таким количеством «как» и «почему» и описанием подробностей и обстоятельств, что даже адвокат Перри Мейсон, персонаж известного детектива, не сможет составить ей конкуренцию. Столько пыли вокруг основной мысли не сможет пустить даже он. Уверен, что когда Ева вырастет, она станет политиком или телеведущей, что, в принципе, одно и то же. Ее любовь к природе проявляется во всем: она заставляет нас сортировать мусор настолько тщательно, что в итоге получается гербарий, в котором представлены всевозможные материалы, формы, запахи и цвета. Ева – чудесная, красивая девочка, но не умеет этим пользоваться. Она подключает свою неподражаемую улыбку и восхитительные голубые глаза цвета августовского неба только для того, чтобы убедить ближнего способствовать ее гражданским порывам. Вместо «чао» она обычно говорит «мяу», что дает ей право утверждать, что в прошлой жизни она была кошкой.

Иногда она все-таки вспоминает, что ей всего шесть с половиной, и залезает на меня, пока я лежу на диване, и ластится и смотрит мультфильмы. В такие моменты время замедляется и, наконец, останавливается совсем. Говорят, что никого на свете не любишь так, как собственного ребенка. Ради детей сворачивают горы, о них пишут песни. И это правда. Когда Ева бежит мне навстречу или залезает к нам под одеяло, потому что за окном гремит гром, мое сердце поет, морщины разглаживаются, и я снова чувствую себя, как двадцатилетний мальчишка.

Это лучшее лекарство на свете.

Еву обожает еще один герой этой истории. Самый внушительный герой. Мой тесть Оскар.

Несложно представить, как выглядит Оскар: он безумно похож на Альдо Фабрици[3] – те же округлые формы, та же походка, он точно так же ворчит и бормочет себе под нос. Его жизнь поделена на две половины: до и после несчастного случая. Лет десять назад его тишайшую и милейшую на свете жену, Витторию, сбил какой-то придурок. Она как раз вывела пописать вечно голодного домашнего любимца, лабрадора Джанлуку.

Оскар не может простить себе, что не отправился в тот вечер на прогулку сам: застрял перед телевизором, смотря футбольный матч, и, между прочим, Италия тогда проиграла Дании со счетом 2:0. Он часто об этом вспоминает.

С тех пор мой тесть сильно изменился. Первые несколько месяцев он сильно переживал, а затем стал более общительным, начал читать романы и превратился из обычного пекаря в настоящего философа, политика и проповедника. Каждый вечер он обращается к своим покупателям, точно кандидат в депутаты, выступающий с кафедры:

– Друзья мои! Я расскажу вам, как наладить нашу жизнь! Я понимаю, как поднять Италию с колен, лучше всяких политиков. Только дайте мне точку опоры, и я вам покажу. Пункт первый: упорядочим государственные счета. Все проще простого: захватим Сан-Марино и Ватикан. Это будет бескровное вторжение. Все равно у одних только-то и есть, что четыре солдата с гигантскими перьями на головах, а другие только и могут, что собирать марки. Вторжение займет всего пару минут: освободим собратьев и нацепим на купол Святого Петра итальянский флаг. Папе отведем роль представителя, придумаем для него какое-нибудь бесполезное министерство, вроде Министерства по религиозным делам. А сами конфискуем все Божье добро, что лежит в Ватикане. Немного поделимся со странами третьего мира – так мы станем популярней, – а остальное пополнит финансы нашей страны. То же провернем и в Сан-Марино. Оформим его в собственность и сбагрим китайцам. Собор Святого Петра выставим на аукцион и посмотрим, кто больше предложит. Представляете, сколько бабок заработаем? Но самое главное, чтобы Италия потом опять не села в лужу. Купим железные ошейники и будем их надевать на всех, кто не платит налоги. Так, глядишь, все и наладится. Потом перейдем к переустройству Рима. Непростой городишко, что и говорить. Сначала придется с пробками разобраться. Но и тут есть отличное решение – можно же Тибр заасфальтировать! И почему до сих пор никто до этого не додумался? Ведь это так просто! Сделаем хорошую дорогу да пустим вокруг Тибрского острова окружную, и все дела!

Посетители булочной хохотали. И уходили прочь, не обращая внимания на то, что милый Оскар, чистокровный и типичнейший итальянец, забыл пробить им чек.

Я постоянно с ним спорю. Хотя, когда речь заходит о смысле жизни и тесть начинает высказывать свои предположения, меня это так веселит, что я готов признать его своим гуру. Я совершенно уверен, что когда-нибудь его афоризмы войдут в школьные хрестоматии и студенты возненавидят Оскара так же рьяно, как и его коллег Платона и Сократа.

Его конек – жизнь после смерти. Оскар склоняется к мысли о том, что реальность, которая перед нами, – не более чем очередной круг карусели, на которой суждено прокатиться каждому из нас и которую принято называть «адом и раем». Кто в прошлой жизни вел себя хорошо – тот рождается в обеспеченной семье, здоровым, симпатичным и умным. Ну, а тот, кто вел себя плохо, приходит в этот мир уродливым, туповатым или больным, живет всю жизнь бедняком или заболевает и умирает, не дожив до старости. По теории Оскара, таким образом в мире все устроено справедливо: кому повезло, тот, значит, заслужил, а кому не повезло – сам виноват. По-моему, эту идею он заимствовал у традиционного детского праздника: хорошие дети получают от Бефаны конфеты и шоколадки, плохие – уголь, ни больше ни меньше. Я безумно веселюсь и стараюсь продлить разговор, слегка поддразнивая Оскара:

– То есть можно расслабиться и ничего не делать? Все уже предрешено?

Оскар качает головой, берет прихватку и достает из духовки пончики. Ему нечего ответить, он заставляет тебя сомневаться, ставит проблему, но ответов никогда не дает. Философ, что с него взять.

– Дорогой Лучио, смысл нашей жизни сводится к тому, чтобы откусить пончик, пока он еще горячий.

Я улыбаюсь и отправляю в рот пончик. Он прав, тут не поспоришь.

Маленькое отступление

Как вы уже догадались, я одержим всевозможными изобретениями, и поэтому прежде, чем перейти к описанию героев, я просто обязан раскрыть одну из важнейших тайн истории человечества, а именно: кто изобрел жареный пончик?

Неужели итальянец? Возможно, вездесущий Леонардо да Винчи? А вот и не угадали.

Леонардо и правда изобрел нечто весьма похожее по форме – спасательный круг. Но поскольку изобрести пластик он не успел, то круг и надувные рукавчики существовали только в его воображении.

История пончика сложна и противоречива. Известно, что в Нью-Йорк (в те времена он назывался Новый Амстердам) пончик прибыл из Голландии под именем «оликекс», что переводится как «масляная булка». Звучит не слишком аппетитно! Голландские булочки готовили из теста, замешанного с яблоками, сливами или изюмом. По легенде, как-то раз корова случайно опрокинула кастрюлю с горячим маслом и оно вылилось в тесто, приготовленное для булочек. Так и появился на свет жареный пончик.

За проявление творческой инициативы корова заслуживает памятника.

Отлично… но как насчет дырки?

В 1847 году некая Элизабет Грегори, мать молодого Хэнсона Грегори, капитана корабля «Новая Англия», изменила рецепт голландских булочек, добавив в тесто мускатный орех, корицу и лимонную цедру. Поскольку центральная часть всегда плохо пропекалась, она положила туда орехи.

В новой версии булочки оказались настолько вкусными, что, когда сыну пришла пора отправляться в долгое плавание, Элизабет напекла их на всю команду. Вместе с орехами появилось и другое название: с тех пор булочки называли «ореховыми», по-английски «dough-nuts». Они же наши любимые донаты.

Но вернемся к самому главному – дырке.

Похоже на то, что изобретению дырки в середине булочки, а вместе с ней и хорошо знакомой форме сегодняшнего пончика, мы обязаны как раз сыну Элизабет.

Рассказывают, что, хотя мама капитана не скупилась на орехи, Хэнсон их терпеть не мог и перед тем, как откусить булочку, выковыривал из середины все орехи, так что получалась дырка. Корабельному коку было приказано готовить булочки именно так: с дыркой посередине, которую он вырезал жестяной баночкой из-под перца.

Разумеется, такое изобретение не могло остаться незамеченным. В городке Клэм Ков, штат Мэн, есть памятная табличка в честь капитана Хэнсона Грегори, «изобретателя дырки в пончике», а в 1934 году на Всемирной выставке в Чикаго пончик провозгласили «невероятным прорывом в сфере пищевой промышленности XX века».

Как бы то ни было, факт остается фактом: всемирная слава пончика началась именно с появлением дырки.

Само собой, мы, итальянцы, и в особенности мой тесть Оскар, не можем примириться с подобной версией изобретения пончика. Как так? Пончики, или, как их называют в Неаполе, «граффе», изобрели не мы? Да быть не может!

Друзья мои, мне ужасно жаль, но и гениальная идея изобретения «граффе» тоже не наша. Эта заслуга по праву принадлежит румяной австрийской пирожнице Веронике Крапф, благодаря которой кулинарный шедевр и приобрел второе название – «крапфен». Вскоре классическая версия пополнилась многочисленными аппетитными вариациями: с кремом, с шоколадом, с мармеладом – ну и, разумеется, с дыркой посередине.

Конечно, эти две версии происхождения пончика противоречат друг другу, но такое нередко случается: вспомните хотя бы историю изобретения телефона.

Впрочем, какая из версий единственно верная, мы никогда не узнаем. А потому, прежде чем вы отправитесь на кухню, чтобы перекусить после такого аппетитного рассказа о пончиках, давайте вернемся к тому, с чего начали. Итак, персонажи.

Мои друзья

Мои лучшие друзья, Умберто и Коррадо, вполне разделяют мою страсть к пончикам. Мы познакомились еще в школе и с тех пор дружим, хотя Умберто и остался на второй год в одном из старших классов. Мы неразлучны: даже в отпуск вместе ездим и со скаутами выезжаем. Три мушкетера северного округа города Рима. Я полноват и потому выступаю Портосом, Умберто у нас в роли Атоса, а Коррадо, как охотник до женщин, изображает из себя Арамиса. Один за всех, и все за одного. Я знаю о мушкетерах абсолютно все: жизнь, смерть, разные там секреты, чудесные события – словом, все. Мы хохотали, дрались, ссорились из-за девушек, занимали друг у друга денег, обижались. В общем, пережили все, что переживают близкие друзья. И вот, двадцать лет спустя, прямо как заправские мушкетеры, мы все еще вместе.

Помимо того, что Умберто охоч глотать обручальные кольца, он еще и ветеринар. Сейчас он один, отношения с женщинами не складываются – никто не протянул больше года. И это очень странно, потому что из Умберто вышел бы отличный муж. Он всегда весел, умеет пошутить над собой, не слишком красив, но приятен и крепок, правда, бывает грубоват и слишком уж импульсивен. Но есть у него еще один существенный недостаток (если не считать римского акцента) – он слишком уж пунктуален. А в нашей столице это серьезный недостаток. Представьте себе дурака, который припрется на встречу, назначенную на час, ровно без пяти час? Да еще в ресторан. Такой купит билеты на всех и будет торчать у входа в кинотеатр, нервно шагая взад-вперед. Или еще лучше: ты пригласишь его на ужин, а он позвонит в дверь минута в минуту, пока ты в халате и в тапочках бродишь из комнаты в комнату.

Частенько Умберто бывает некстати, поскольку бо2льшая часть римлян отстает от графика примерно на полчаса. Я регулярно опаздываю, и Умберто постоянно тычет этим мне в нос. Он заявляет, что потерял год жизни, дожидаясь меня то там то сям. Вся его жизнь пронизана ожиданием, но он уже привык и пытается чем-то заполнить эти черные дыры. И тут приходит на помощь древнее, но проверенное средство: книга. Он постоянно таскает с собой разные комиксы, которые, как он подсчитал, как раз можно прочесть за те минуты, на которые я обычно опаздываю.

Умберто частенько проводит у нас вечера. Моя жена и дочь его ценят. Для Паолы он вроде брата, которого у нее никогда не было, она поверяет ему свои горести и подкармливает, под грохот сковородок и противней, баклажанами, запеченными в пармезане, или тирамису-убийцами. Малышка Ева зовет его дядей и болтает с ним о своей любви к природе. Нет смысла упоминать, что на нашей семейной ферме он выполняет и работу ветеринара. Иногда мы устраиваем ему нежданные встречи в темной гостиной с коллегами Паолы, но результатов пока не видать. Его женщина еще не показалась на горизонте.

Коррадо, как я уже упоминал, работает пилотом в компании «Алиталия». Он – просто воплощение идеального пилота: высокий, красивый, аккуратно подстриженная бородка, весь из себя джентльмен, ровные и блестящие белые зубы, красивое тело – одним словом, мечта любой стюардессы. Он уже дважды развелся, но наследников не завел. У него есть одна отличительная особенность: он умудряется зажечь сердце каждой встреченной женщины, но все это неизменно заканчивается еще одной несчастной возлюбленной, загнанной в глубокую депрессию. Он ненавидит женщин, его послушать, так это все из-за скандальных разводов. Он не сохранил о бывших супругах добрых воспоминаний и зовет их «спиногрызами», потому как вынужден содержать обеих.

Его любимое занятие – развлекаться и отдыхать. Он мог бы стать одним из персонажей фильма Джерми и Моничелли «Мои друзья»[4], которые постоянно подкалывали кого ни попадя в холодной Флоренции семидесятых. Коррадо еще со времен лицея любит статистику. Мы сидели за одной партой, но я в среднем получал шестерку, а он восемь или девять из десяти. Он говорил, что все дело в статистике. Учить он никогда ничего не учил, но умудрялся с точностью Нострадамуса предсказать день, когда его спросят и даже угадать конкретный вопрос. У него была отличная память: он обрабатывал данные, подводил итоги и неизбежно попадал в цель. Свои методы он применяет повсюду, в том числе и в отношениях с женщинами, которые, как вы уже поняли, являются его ахиллесовой пятой. Он еще хуже персонажа Генри Уилкнера, известного как Фонци[5]. К девушкам Коррадо подкатывает весьма своеобразно: оказавшись на чьем-нибудь дне рождения, он быстро оглядывает всех присутствующих дам, выбирает самую красивую и направляется к ней. Приняв наисерьезнейший вид, он спрашивает:

– Хотите переспать со мной сегодня ночью?

Никаких тебе ухаживаний, сразу к сути дела.

Почти всегда ему отвечают:

– Ты что, спятил?

Так он переходит к следующей, и к следующей, и, согласно статистике, добравшись до десятой или пятнадцатой по красоте, наконец, добивается заветного: «Почему бы и нет?».

Двое голубкой летят в первую же попавшуюся кровать, а я провожаю их печальным взглядом. Статистика, что поделаешь. Коррадо подсчитал, что на сто девушек как минимум тридцать с ним уже переспали. Чтобы добиться цели, он начинал с самой красивой и под конец довольствовался той, что попадется в расставленные сети. Впрочем, девушка все равно обычно симпатичная, до дурнушек дело пока не доходило. И все это много лет происходило у меня под носом, пока я отчаянно увивался за недоступной красоткой и получал самую мелкую карту после часов бесполезной болтовни, пытаясь показаться интересным и сексуальным.

Наконец, Коррадо – самый пылкий человек, которого можно себе представить, и отличный друг. Но я напоминаю читательницам, что от него лучше держаться подальше. Узнать его нетрудно: он вылитый Арамис.

Почти добрались до сути

Теперь у вас есть почти все необходимые ингредиенты, чтобы вкусить мою печальную историю и присутствовать при нашей встрече с дружищем Фрицем. Еще немного подробностей – и мы у цели.

До недавнего времени все мои дни были похожи как две капли воды. Я выходил из квартиры на Сан-Лоренцо примерно в семь сорок пять, сажал в машину домочадцев и развозил по школам, сначала жену, потом детей, а затем парковался на набережной в десяти минутах ходьбы от спортзала, потому что в районе моей работы пешеходная зона. Небольшая прогулка действовала не хуже чашечки кофе. Почти каждое утро я шел по району Трастевере и проходил мимо булочной Оскара, который выходил мне навстречу. Мы обменивались парой фраз на тему политики и погоды, и любимый тесть протягивал мне горячий ароматный пончик. Я никогда не просил его, но всегда знал, что когда я подойду, пончик уже будет ждать меня.

Я сидел за столиком, выставленным на тротуаре у входа в булочную, с сахарным пончиком в руке. Нелепо раскрашенный деревянный стол, который словно выставили сюда в пятидесятых, да так и не убрали. Это лучшие пять минут моего дня. Губы, измазанные в сахарной пудре, которая вот-вот будет слизана, упругость золотистой корочки, длящаяся долю секунды перед тем, как поддаться и позволить зубам жадно вонзиться в теплую мякоть, спешащие незнакомые люди, на которых я смотрю, как на актеров на сцене. И я не одинок. Еще через секунду неугомонный воробей планирует с неба на столик и собирает рассыпанные крошки. Тот самый, что был и вчера, мы давно знакомы. Еще не успели подружиться, но все к тому идет. Пока мы – добрые приятели. Я отламываю для него кусочек пончика, и пару раз он даже бесстрашно клевал его из моих рук. Воробей всегда молчит. Он уважает мою молчаливую сосредоточенность на кусочке пончика, скользящего в желудок. Он залетает на минутку, перекусить, а потом быстро смотрит на меня, точно хочет сказать: «Жаль, дружок, что ты не умеешь летать, ну, я полетел», – и взлетает ввысь, делая в воздухе два изящных пируэта. Его полет – как звонок будильника: начинается новый день.

«Время пончика» – наш секрет, о нем знаем только мы трое: я, Оскар и воробей. Паола придерживается строгой здоровой диеты, и я никогда не рассказывал ей об этом. Она бы не простила.

За десять лет мы пережили взлеты и падения, а несколько месяцев назад я коснулся самого дна из-за события, о котором я уже упомянул. Его можно было бы обозначить единственным упадническим словом: предательство. Я закрутил короткий роман с новой клиенткой спортзала, синьорой Морони. Коротенький роман. Коротенечкий. Мы виделись всего пару раз. Не больше пяти раз уж точно. Ну, максимум десять. Ну ладно, двенадцать раз. Но только секс, ничего больше. Для мужчин это большая разница. Надеюсь, это может выступить смягчающим обстоятельством.

Если читательницы еще не захлопнули эти книгу и не выбросили ее в ведро, попробую объясниться. Итак.

Синьора Морони.

Тридцать шесть лет, немного младше меня. Мне – сорок.

Размеры – идеал пятидесятых: 92-60-88 (я прочел это в ее анкете и хорошенько запомнил).

Лицо – как у мадонны Рафаэля, ну, губы немного подкачали – что ж теперь.

Белоснежная кожа с легкими брызгами веснушек.

Остроумна.

Давно замужем за музыкантом, который очень много гастролирует.

Когда она остановила свой выбор на мне, я сразу подумал: «Йес!»

Прекрасные женщины, чьи мужья вечно в разъездах, не должны свободно перемещаться по спортзалам, где работают бедные тренеры, женатые уже десять лет, и которым позволяется заниматься любовью не чаще двух раз в месяц. Хорошо бы запретить это законодательным путем. Купите себе тренажеры и крутите себе педали в гостиной, окей?

Поначалу я вел себя очень профессионально. Скажем, достаточно профессионально. На первых занятиях я разве что случайно коснулся ее бедра и немного пощупал мускулатуру: понятно, старо как мир, именно так вы сейчас и подумали. Как-то раз мы задержались в спортзале дольше обычного, все ушли, и мы остались одни. Я сказал девушке на кассе, что сам все закрою после того, как мы закончим разрабатывать упражнения для синьоры Морони. Если заглянуть в словарь, то мы действительно увидим такое определение: «Упражнение – это действие или серия действий, направленных на то, чтобы держать себя в физическом и умственном тонусе, стремясь в совершенстве овладеть дисциплиной».

Тем самым вечером мы выполнили целую серию упражнений, стремясь к совершенству в древнейшей науке на свете.

И продолжали упражняться несколько месяцев. Несколько месяцев бесконечного стресса и страха оставить следы. Обычно мы упражнялись у нее, когда муж-музыкант уезжал на гастроли, но несколько раз усердно занимались и в спортзале.

У меня этого не случилось ни разу. Я бы не посмел. Но это, я знаю, нисколько меня не оправдывает.

Самое ужасное, что Паола все узнала. Длинным февральским вечером у нее зародились сомнения. Я забыл на столе мобильник. Понимаю, глупое поведение, типичное для новичка. Но я ведь и был новичком. Пока мы наслаждались вкуснейшей курицей с рисом и соусом карри, телефон запищал. На экране появилась надпись: «Доктор Морони». Новичок, но ведь умно?

– Ты не ответишь? – спросила Паола.

– Нет, это ведь Морони, врач из спортзала. Скучнейший тип, только время зря терять, – сочинял я на ходу.

– Хочешь, я сама отвечу, скажу, что тебя нет дома?

– Не надо, милая, спасибо. Завтра сам ему перезвоню. Очень вкусно.

Я прокололся?

Выглядел неестественно?

Она стала что-то подозревать?

Не знаю.

Только через сорок восемь часов я понял, что ответы на эти вопросы выглядят так: нет – нет – да. И только-то. И что с тех самых пор моя жена превратилась в лейтенанта Коломбо, потому что когда она в чем-то сомневается, то не ослабит хватку до тех пор, пока не доищется до правды и не пригвоздит жертву к позорному столбу.

Вечер прошел тихо и мирно, и я расслабился. Мы посмотрели мультик «Красавица и чудовище», я поставил телефон на авиарежим. Никаких больше звонков. Ночью я не мог заснуть, пошел в туалет и удалил все компрометирующие сообщения воображаемого «доктора Морони».

Наутро я позвонил синьоре Морони и выяснил причину неуместного звонка: она надеялась на встречу после ужина, поскольку ее муж снова неожиданно уехал. Я еще раз напомнил ей, что женат и что мой брак, должно быть, счастливее, чем ее, и что я хочу порвать с ней, поскольку такие отношения ни к чему хорошему не приведут. В тот же вечер, незадолго до конца смены, прекрасная изменница явилась в спортзал в великолепном обтягивающем костюме, и кончилось тем, что мы упражнялись несколько раз подряд под душем в инструкторской. Я показал себя просто железным человеком. Скоро вы поймете, каким же я был идиотом.

На следующий день Морони пишет мне смс, из которого следует, что никакого разговора вроде и не было.

«Когда увидимся? Мне так тебя не хватает. Я не могу без тебя».

В растерянности я отвечаю, не придавая значения этому факту, и невольно попадаю в ловушку. Переписка и флирт продолжаются целый день. Забавные, провоцирующие и, главное, совершенно однозначные смски. Когда я возвращаюсь домой, Паола уже ждет меня в гостиной, точно Цербер, готовый порвать всякого, кто войдет в квартиру. Как только я вижу ее лицо, я все понимаю. На нем как будто написано: «Ты – полное дерьмо».

Я недооценил свою жену. После подозрительного вечернего звонка загадочного доктора Морони Паола позвонила в спортзал и тут же узнала от секретарши, что никакой доктор Морони у нас не работает, но есть клиентка Изабелла Морони, и именно я являюсь ее личным тренером. Смотрим фейсбук и выясняем, что Изабелла – очень красивая, если не сказать – вызывающе красивая женщина. Понятно, можно было записать ее в телефоне под вымышленной фамилией, но поздняк метаться, я и так уже думал, что превзошел сам себя. И что же сделала умнейшая женщина, на которой я был женат? Она взяла мой телефон, удалила номер пресловутой Морони и заменила его на свой. Теперь, получая смс от «доктора Морони», на самом деле я получал их от собственной жены, но отвечал, ничего не подозревая, погружаясь все глубже и глубже в бурное море лжи. Пока она посвящает меня в подробности своего расследования (лейтенанту Коломбо тоже такое нравилось), я судорожно пытаюсь вспомнить все смски, которые я посылал минувшим днем. Внезапно на меня нисходит озарение, и я пытаюсь защищаться: «Морони – одна клиентка, которая до смерти в меня втюрилась, и я пытался дать ей отпор, но так, чтобы не ранить бедную женщину. Я просто не хотел тебя беспокоить по пустякам».

Моя никчемная речь не продержалась на плаву и десяти секунд, и вот тогда, в порыве нелепого героизма, уличенный в предательстве, я решился воззвать к милосердию присяжных и поведал суду о своих преступлениях.

Еще один чудовищный промах.

Судья была готова четвертовать меня на месте.

Одним словом, трагедия, да и только. Наш брак стремительно шел ко дну, друзья и родственники пристально следили за катастрофой, в особенности Умберто и Коррадо, попавшие под подозрение в сообщничестве. На самом деле Коррадо был в курсе всех моих приключений, включая интимные подробности, а вот Умберто, поскольку считался близким другом Паолы, в данном случае оказался не у дел. Я ограничился разговором о поцелуе с клиенткой и заявил, что обрубил на корню опасную связь, грозившую перерасти в семейную катастрофу. Больше всего мне досталось от тестя, который в присутствии дочери утроил мне головомойку, точно в древние времена, расписывая значение попранных семейных ценностей и призывая Бога в свидетели оскорбленной чести. Он не дал мне произнести ни слова и выразил горячее участие, когда Паола выставила меня за дверь.

Так я оказался на диване в гостиной Коррадо. Лучше об этом не вспоминать. Его маленькая квартирка вечно захламлена всякой дрянью, остатками еды и грязными шмотками. Поле после рок-фестиваля и то чище.

Наутро я направляюсь в сторону булочной. Я в сомнениях: так хочется войти и объясниться, но смелости не хватает, и я отступаю. Мне вслед несется властный и громкий окрик, и первые слова говорят обо всем яснее ясного:

– Сволочь! Подонок!

Я оборачиваюсь. Оскар стоит передо мной. Римская натура проступила в нем во всей красе.

– Это ошибка, не больше. Я знаю, что… – пытаюсь я оправдаться, но договорить мне не дают.

– Я всегда говорил своей дочери, что ты придурок.

Его настрой мне ясен как никогда.

– Да, на самом-то деле…

– Только придурок может в таком признаться! – уточняет тесть. – Признаваться нельзя ни под каким видом. В браке это правило номер один, все остальное не в счет, но это должно соблюдаться. Имей ты хоть три любовницы, ничего, можешь забыть о дне рождения, о дате свадьбы – такое прощается. Но признаваться в измене нельзя ни за что. Хорошо бы священнику ввести в слова обряда и такие, и чтобы под ними расписались в присутствии свидетелей: «Клянусь быть верным, а если что и случится, то жена моя о том не узнает, а если узнает, то буду все отрицать!».

Я-то ждал очередной взбучки, а вместо этого услышал нежданные слова мужской поддержки.

– Лучио, каждый мужчина изменил жене хоть раз в жизни, кто в офисе, кто в подвале, кто еще где.

– И ты? – спрашиваю я.

– И я, само собой. Но не будем вдаваться в подробности. Это очень личное.

И все-таки он не может устоять перед искушением и выкладывает все, как на духу.

– Дело было с моей помощницей, украинкой. Ей было двадцать четыре, мне – сорок пять. Она и по-итальянски-то толком не говорила, но буфера были что надо. Кремы и песочное тесто делала не ахти, но до остального мастерица.

Я улыбаюсь и представляю себе Оскара, который пытается закадрить украинку на своем невозможном английском, пока она выкладывает на противень профитроли и эклеры. А Оскар продолжает меня просвещать:

– То, что мужчина неверен, – не порок, а врожденная особенность, которая заложена в ДНК любого самца человеческой расы с древнейших времен. Это как уши или нос. С этим ничего не поделаешь. Ты как компьютер, запрограммированный на неверность. Только вместо железа – мышцы и кости. Разница только в том, что не все умеют этим пользоваться: кому-то не представился случай, у кого-то нет времени, у кого-то денег. Но только теперь из-за этих ДНК тебе придется поспать на раскладушке. И кто знает, возможно, на ней и останешься.

Я очень ценю эту дружескую поддержку, но осмеливаюсь уточнить, что, хотя Паола и вспылила и выставила меня из дома, о разводе она пока не заговаривала. Пока. Но через два часа она звонит и говорит, что просит меня собрать чемоданы и навсегда исчезнуть из ее жизни. Немного утрированно, но возразить мне нечего. Оружия для борьбы в арсенале нет. Все правильно, я заслужил.

– А как же дети?

– Насчет детей разберемся потом, пока что я сказала им, что у тебя много работы и потому ты ночуешь в спортзале.

Логично. Я все еще надеюсь, что гнев сменится на милость, и поскольку я не миллионер, то думаю, что смогу временно перебраться к Умберто, так как жить у Коррадо, мягко говоря, невозможно. Но скоро выясняется, что мой друг-ветеринар частенько работает дома и таскает в квартиру то собак, то кошек, так что его сорок квадратных метров забиты до отказа. Очевидно, что лишнего места в квартире нет. Ничего не остается, как открыть ноутбук и заняться поисками скромной однозвездочной гостиницы рядом со спортзалом.

Помощь приходит от самого неожиданного друга, который по идее должен стоять по ту сторону баррикад: от Оскара.

Он предлагает мне пожить в комнатушке позади прилавка, пока Паола меня не простит. Чего она совсем не планирует, если быть честным. Разумеется, тесть приютил меня за спиною у Паолы, которая думает, что я поселился в дешевом хостеле в районе Трастевере.

И вот мои вещи свалены в сумке в углу, а я пытаюсь уснуть, пока помощник Оскара, здоровый сенегалец, ставит в печь крендельки, украшает торты и наполняет кремом эклеры. Я просыпаюсь помятый и грязный. Каждый день я собираюсь найти какое-нибудь более подходящее жилье, но поскольку отсюда до работы рукой подать и Оскар заботится обо мне, как родной отец, я остаюсь и продолжаю жить между подносами со слоеными булочками и мешками с мукой высшего сорта. Пару раз в неделю мне разрешается встретиться с детьми, я вижу их два вечера в неделю и в субботу днем, но продолжаю надеяться, что скоро все разрешится.

Как нельзя более подходящий момент для знакомства с моим новым другом по имени Фриц.

Дружище Фриц

На самом деле, первые звоночки раздались еще за год до истории с Морони, но я не придал им значения. Я хорошо помню первый привет дружищи Фрица. Я как раз был в бассейне и отрабатывал с ребятами схемы игры. Водное поло – тяжелая и совершенно мужская игра, и в моем случае задача тренера – достаточно посмотреть на фотографию моей худощавой команды – совершенно невыполнима. Как я уже упоминал, мы крутимся где-то посередине, изредка побеждаем у более слабых команд, собираем урожай голов от более сильных. Мой заслуженный вратарь, Алессио, по прозвищу Мыльница, не может поймать даже случайного мяча, а центральный нападающий, Мартино, наша основная атакующая сила, очень проворен, но страдает косоглазием. Мой помощник, Джакомо, тридцатилетний аутичный парень, помнит наизусть все игры в истории водного поло, но не может помочь поднять степень отдачи нашей несчастной команды. Но все его любят, и в этой нелепой армаде он смотрится как нельзя кстати. И это не метафора, потому что моя команда называется «Армия Бранкалеоне», как фильм Марио Моничелли. Имя – своего рода гарантия.

Когда я впервые почувствовал сильную резь в животе, я находился в воде и пытался научить Мыльницу как-то более осмысленно стоять в воротах, занимая нужную позицию. Я как раз сделал удар по воротам, как вдруг почувствовал острую боль, которая пронзила меня на несколько секунд. Я подумал, что неудачно повернулся и зажал мышцу или заработал мини-грыжу, и забыл об этом на несколько месяцев. Я никогда не болею, так что мне и в голову не пришло, что речь может идти о чем-то серьезном.

Приходилось такое слышать?

Но боли появляются все чаще и чаще, эпизодические перерастают в постоянные, и вот я уже не могу нормально плавать и пичкаю организм болеутоляющими и противовоспалительными, но думаю, что потянул брюшные мышцы или то, что от них осталось. Я говорю Паоле, что мне нехорошо, она настаивает, чтобы я сделал УЗИ брюшной полости, но я говорю, что такие боли бывали у меня не раз, когда я всерьез занимался спортом, и обычно все проходит само – время и отсутствие нагрузок, вот и все лекарства. Конечно, мои отношения с синьорой Морони отсутствием нагрузки не назовешь, но боль еще терпима даже во время таких упражнений. Я часто думаю об УЗИ, делать которое я отказался, и прокручиваю в голове сцены из фильма «Осторожно, двери закрываются».

Что было бы, пойди я и сделай УЗИ?

Прожил бы я на десять, двадцать, тридцать лет дольше?

Или же, сраженный страшной вестью, умер бы тут же, на ступеньках больницы?

Одна дверь закрылась передо мной в тот самый день.

Но я еще ничего не знал.

Постепенно я прихожу к выводу, что дело не в мышцах, а в маленькой и коварной грыже. Простейшая операция – и я снова в строю, но я выжидаю, наивно надеясь однажды проснуться здоровым как бык. Меж тем симптомов все больше: я чаще устаю, меня рвет, лихорадит две недели кряду. Но у меня на все готово логическое объяснение: «у меня стресс», «вчера я плотно поел», «в бассейне было холодно», «37,2 – это еще не температура». Я еще не расслышал звоночки единственного и смертельного врага.

Месяц проходит за месяцем, меж тем, как вы уже знаете, моя семейная жизнь летит под откос и я сплю в задней комнате в булочной тестя. Одним дождливым мартовским вечером я вызываюсь помочь Оскару поставить в печь шоколадные маффины, как вдруг нежданная и сильная боль сгибает меня пополам. Поднос падает на пол, а я кричу как сумасшедший. Оскар и сенегалец несутся ко мне, бледные как полотно, и помогают сесть на стул. Я говорю, что уже месяцев восемь, как у меня странные боли, и что давным-давно дурацкая грыжа не дает мне покоя. Слишком давно.

– Покажись врачу, – говорит Оскар.

– Спасибо, но, думаю, через пару недель все придет в норму.

– Послушай, это не предложение, это приказ, – отрезает тесть. – Покажись врачу. Точка, никаких вопросительных знаков. Ведь это может быть и язва. Ты знаешь, у меня был клиент, который умер от язвы, так что шутить с этим не стоит. Вчера он стоял у меня перед прилавком, жевал булку с изюмом и разглагольствовал о матче любимой команды, а на следующий день лежал в гробу на кладбище.

Я поражен и подавлен. Оскар, как всегда, выразился ясно и определенно. «Лежал в гробу» холодным душем обрушилось на меня и убедило сходить к врачу. Я уже был уверен, что у меня язва. Но сначала решил проконсультироваться с Умберто. Он хоть и ветеринар, но все-таки врач.

Зал ожидания у его кабинета полон.

Со мною рядом сидят старушка-кошатница с переноской на коленях, в которой возлежит персидский котяра, тринадцатилетний подросток с мамой и хамелеоном, суровый пятидесятилетний очкарик одетый по моде прошлого века с такой же суровой и противной колли, и красивая тридцатилетняя женщина с яркой татуировкой и загадочной корзиной.

Старушка рассматривает меня несколько минут, но не может сдержать любопытства:

– А у вас кто?

– У меня блохи, – отвечаю я с широкой улыбкой.

Она никак не поймет, шучу я или серьезно. Но пересаживается подальше, бормоча на ухо коту что-то о падении нравов и невоспитанности молодежи.

Я захожу последним. Спрашиваю Умберто, что было в корзинке татуированной дивы.

– Питон. Сегодня питоны в моде, – отвечает он как ни в чем не бывало. Потом спрашивает, зачем я пришел. Впервые в жизни я захожу в его кабинет не по личному делу.

Отвечаю, что уже месяцев восемь у меня рези в животе. Врачу я не показывался лет сто, поскольку врач, который мне полагается по страховке, уже лечит мою жену, а я не хотел ее беспокоить. Ведь они подруги, так что моих секретов она держать не станет, даже если к тому ее обязывает профессиональный долг. Я почти что уверен, что у меня язва.

Мой друг укладывает меня на спину и со знанием дела прощупывает живот. Резкая боль отдается там, где он надавил. Я вижу, что он обеспокоен.

– Здесь? – спрашивает Умбрето.

Ответ легко прочесть на моем лице. Именно здесь.

Я одеваюсь, а Умберто говорит, что, с его точки зрения, это не грыжа, не межреберная невралгия и уж тем более не язва.

– Там небольшое вздутие, – говорит он. – Между желудком и печенью, трудно понять после такого поверхностного осмотра, что именно это такое. Возможно, липома, то есть небольшое жировое образование. Тебе нужно срочно сделать УЗИ. С сегодняшней техникой тебе быстро и точно поставят диагноз.

– Да, Паола мне говорила об этом еще несколько месяцев назад.

– И была права, как, впрочем, и всегда.

Он отчитывает меня, как умеют только врачи и учителя. И он прав: мне следовало послушать жену и не дать двери захлопнуться.

– Я бы еще посоветовал сдать кровь. Вот увидишь, все обойдется, – заключает Умберто. – Ты не куришь, почти что не пьешь, спортом занимаешься.

Я понимаю, что он не хочет меня пугать.

Но его улыбка мне совершенно не нравится.

Я пропущу ненужные подробности и сообщу лишь то, что через два дня я получил результаты УЗИ, которое сделал в специализированной клинике. Пока жду врача, я читаю результаты и копаюсь в айфоне, чтобы посмотреть в Википедии, что все это значит. Я ищу два слова, напечатанные после фразы «у пациента обнаружена…» Эти два слова – «гепатоцеллюлярная карцинома».

Википедия, как всегда, приходит на помощь.

«Карцинома» – это злокачественная опухоль.

Опухоль. Злокачественная.

Каждое слово уже неприятно само по себе.

«Гепатоцеллюлярная» означает, что это касается печени.

Печени.

Еще чего не хватало.

Даже новорожденные знают, что хуже опухоли печени ничего не придумаешь.

Двумя строчками ниже обозначены размеры незваного гостя.

Шесть сантиметров.

В моем гостеприимном чреве поселилась гепатоцеллюлярная карцинома длиною шесть сантиметров и семь миллиметров в диаметре.

Это целый картофельный ломтик. И не маленький.

Даже новорожденные знают, что жареная картошка – это вредно.

У меня шестисантиметровая опухоль. Анализ крови тоже показывает наличие опухоли и сигнализирует о том, что у меня в организме поселился чужак. Сомнений нет.

Я не дожидаюсь врача, который с грустным лицом должен сообщить мне ужасную новость. Я ухожу.

У меня шестисантиметровая опухоль.

Я иду куда глаза глядят.

У меня шестисантиметровая опухоль.

Я повторяю вслух, как мантру.

У меня шестисантиметровая опухоль.

Я не могу остановиться.

У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль… У меня шестисантиметровая опухоль…

Вдруг я задумываюсь и перестаю подражать герою Джека Николсона из «Сияния». Проблеск сознания вспыхивает в моей голове. Я спрашиваю себя: «Шесть сантиметров – это много или мало?»

А может быть, шесть сантиметров – это начальная стадия и беспокоиться не стоит? Точно, так оно и есть, маленькая и беззащитная новорожденная опухоль. Иллюзия длится долю секунды – время, чтобы погуглить в телефоне. Ответ простой: шесть – это очень много. Не слишком, но много. Онколог, который смотрит мои снимки, тоже думает, что это много. Хорошенькая, крепкая опухоль. Он тут же велит мне сделать КАТ[6] грудной клетки.

Я записываюсь на процедуру, после чего всю ночь роюсь в интернете. Мне снова приходится вернуться к учебе, которую я ненавидел всю жизнь. Но ничего другого делать не хочется. Ни есть, ни спать, ни пить, только стучать по кнопкам слова «опухоль», «печень», «выздоровление» и так далее и тому подобное.

Через несколько часов я знаю про карциному все. Я даже знаю, что первые операции по удалению опухоли провел египетский ученый Имхотеп, отличавшийся самыми разными талантами (своего рода египетский Леонардо да Винчи). Он был способен как спроектировать пирамиду, так и вылечить массу болезней, за что его провозгласили отцом восточной медицины и даже богом. В те времена анестезии, понятное дело, не было, поэтому пациенты Имхотепа умирали прямо на операционном столе или сразу после операции от сильного кровотечения. Дальнейшие четыре тысячи лет истории медицины я благоразумно пропускаю и концентрируюсь на последних инновациях.

Вот что я читаю про себя с экрана компьютера:

«Гепатоцеллюлярная карцинома – наиболее распространенная опухоль печени».

То есть я и здесь ничем не отличился.

«Она развивается в клетках печени и повреждает соседние здоровые клетки».

Ясно.

«Постоянный рост больных клеток может спровоцировать злокачественную опухоль».

Отлично.

«Поначалу этот вид опухоли не доставляет ощутимых неудобств, вследствие чего ее сложно обнаружить на ранней стадии».

Черт побери.

«Когда опухоль становится больше, появляются следующие симптомы: боль в желудке, вздутие, потеря веса, тошнота, рвота, повышенная усталость, кожа и белки глаз желтеют».

Все налицо.

«Чаще всего подобная опухоль развивается у мужчин. В зависимости от стадии и вида опухоли следует подбирать соответствующее лечение. Если опухоль на начальной стадии и еще не проросла из печени, рекомендуется трансплантация органа или иное хирургическое вмешательство. Если опухоль достигла значительных размеров, химиотерапия или радиотерапия смогут продлить жизнь индивида, но не более того».

Не более того.

Эта фраза звучит для меня громче «ля» Паваротти. Я замирают перед экраном ноутбука и пялюсь на застывший экран.

Не более того.

Смо-гут про-длить, но не более то-го…

Все яснее ясного.

Со времен Имхотепа не изменилось ровным счетом ничего.

Я умру.

Этот глагол мы знаем с раннего детства. Умру, умрем. Какая знакомая форма. Но я-то умру гораздо раньше, чем думал.

Раньше, чем хотелось бы.

Раньше, чем нужно.

Я умру раньше. И точка.

Я до сих пор ничего не сказал Паоле. Отчасти постыдился, отчасти потому, что она не отвечает на мои звонки, а главным образом потому, что сам еще толком не верю. Не могу и не хочу.

За завтраком рассказываю обо всем двум другим мушкетерам, Умберто и Коррадо. Мы сидим в маленьком баре, в который ходим еще со времен лицея. Там никогда ничего не меняется: меню, обстановка – все то же. Я даже узнаю под стеклом прилавка близняшку булочки Луизоны из рассказа Стефано Бенни – жизнерадостную старушку-бриошь, обосновавшуюся на витрине в далеком 1979 году.

Это нелегкая встреча. Очень нелегкая.

Неплохо было бы издать специальное пособие «Как вести себя за завтраком, если близкий друг сообщает вам, что у него рак печени». Нет тяжелее разговора, чем тот, что следует после подобного признания. Главное – найти верный тон.

НЕУМЕСТНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ

– Друзья, у меня рак печени…

– Серьезно? У моего дяди тоже был в прошлом году…

– И как он?

– Умер!

НЕАДЕКВАТНАЯ РЕАКЦИЯ

– Друзья, у меня рак печени…

– Ну, слава богу, я уже думал, чего похуже!

– А что может быть хуже?

– Ну вот хоть… Дай-ка подумать… Если бы тебя парализовало, например.

– Спасибо. Теперь мне гораздо легче.

НЕЛОВКАЯ СИТУАЦИЯ

– Друзья, у меня рак печени…

– О боже! Ты был моим любимым мушкетером!

– Почему был?

НАИГРАННЫЙ ОПТИМИЗМ

– Друзья, у меня рак печени…

– Не переживай, ты сильный, ты справишься!

– А если не справлюсь?

– Даже в голову не бери!

В этот момент кто-то из нас, не сдержавшись, пускает слезу, и все горестно рыдают добрых полчаса.

Я хочу немного снять напряжение и отнестись к своей болезни с юмором. Я принимаю решение окрестить картофелину, что сидит у меня внутри, «дружище Фриц». Итальянцы частенько именуют так неверных друзей, если не хотят называть конкретного имени. С этого момента слово «рак» исчезает из моего лексикона.

Говорю Атосу и Арамису, что днем мне сделают КАТ и я смогу сразу получить результаты. Некоторые с таким диагнозом живут четыре года, а то и все пять. Теперь я знаю все о гепатоцеллюлярной карциноме. Я прямо-таки специалист в этой области.

Друзья сидят как громом пораженные и не могут выдавить ни слова. Да и я не лучше. В конце концов мы идем играть в бильярд, я встаю в пару с четырнадцатилетним сыном бармена. Щекотливой темы мы больше не касаемся. Но тема никуда не делась, она висит над нами, следит за нашей игрой, сверлит мне взглядом спину. Мы побеждаем 6:4, паренек лихо загоняет шары.

Наконец я иду делать долгожданную аксиальную компьютерную томографию. Три сложно произносимых слова, которые означают, что мое тело просветят лучами клетка за клеткой, слой за слоем, точно я – плавленый сырок.

Результат – самое страшное слово на свете после слова «война».

Это практически синоним «смерти».

Метастазы. У меня метастазы в легких.

Я уже прочел, что для рака печени характерны метастазы в легких.

Я – классический случай. Все как в учебнике.

Сколько осталось?

Теперь главный вопрос: сколько?

Сколько мне осталось?

За этим вопросом приходят другие.

Один из них тревожит меня больше всего: как?

Как я умру?

Пойму ли я, что умираю?

Буду ли страдать?

Будет ли у меня агония?

И в эту секунду я понимаю, что «агония», пожалуй, еще хуже, чем «смерть».

Вряд ли я пойму, за что мне этот кошмар, ответа нет, и потому я не задаю себе этот вопрос. По крайней мере, пока.

Сначала надо понять сколько.

Я записываюсь к онкологу, которого уже успел по-детски возненавидеть, словно он проколол мой мячик на пляже. Надо поговорить с Паолой. Мы встречаемся недалеко от школы. Наш разговор происходит под сломанным светофором – Паола припарковалась совсем рядом.

– У меня рак печени и метастазы в легких.

Паола смотрит на меня подозрительно, и я понимаю, что она думает, что я вру. Но все видно по моим глазам, да и в конце концов, актриса номер один у нас она.

– Давно узнал?

– Дней десять назад. Уже сдал все анализы. Это точно не ошибка.

Моя воительница опускает топор войны и принимает решение пойти со мной к онкологу. Нет, это не любовь, она меня не простила. У меня такое чувство, что это какая-то смесь страха и жалости. Но, может быть, мне только так кажется. Она говорит, что я могу вернуться домой. Меня мучают сомнения. Не так я хотел бы воссоединиться с семьей. Паола угадывает мои мысли и напоминает мне, что ничего не забыла. Она просто разрешает мне вернуться домой, поскольку я тяжело болен. Простить она не простила. Настала пора действовать, но сначала нужно понять как.

Паола держит меня за руку, но малоприятный врач не оставляет места надежде. Он смотрит на результаты анализов и компьютерной томографии и заключает:

– Синьор Баттистини, ваша опухоль очень большая, и, к сожалению, мы обнаружили ее слишком поздно. Опухолевые маркеры в вашей крови зашкаливают. Вот, посмотрите сами, тут все написано.

Я чувствую взгляд Паолы, который пронзает меня, точно тысячи кинжалов: «Ну, я же тебе говорила!»

– Компьютерная томография показывает, что у вас множественные и разветвленные метастазы в легких.

Я начинаю нервничать.

– Да, это мне известно… переходите к сути…

– При других обстоятельствах я бы посоветовал попробовать прибегнуть к операции и вырезать опухоль, но в вашем конкретном случае это очень опасно. Как и пересадка печени. Процент выживания после пересадки печени достаточно низок, а лист ожидания огромен, в вашем случае метастазы сильно усугубляют ситуацию. Простите за прямоту, но буду откровенен: вам уже ничего не поможет.

Долгое молчание.

Я оборачиваюсь на Паолу, которая не смеет поднять глаза.

Этот вопрос крутится у меня в голове уже минут десять, и я спрашиваю:

– Сколько? Сколько осталось?

– Сложно вот так сказать, синьор Баттистини…

Колеблется, подлец. Давай, возьми на себя ответственность, черт тебя подери! Ты продырявил мой мячик, давай же, скажи, когда на моем поле погаснут огни.

– Так сколько?

– Надо бы посмотреть вашу…

– Я спрашиваю – сколько?!

– Месяцев пять, возможно, четыре, – и уточняет: – все зависит от того, насколько силен ваш организм. И от лечения, которое вы выберете.

Долгое молчание.

– Но на практике бывают разные случаи, – говорит он. – Некоторые умудряются прожить даже пять лет.

– И сколько таких?

– Ну, скажем… Один на тысячу.

Один на тысячу. Прекрасный процент, очень утешительный прогноз.

Тогда я задаю следующий вопрос.

– И сколько я смогу чувствовать себя более-менее здоровым?

– Что вы имеете в виду? Вы уже больны, и тяжело.

– Это понятно. Но сколько времени я смогу вести нормальную жизнь?

– И в этом случае точно сказать не могу, все зависит…

– Приблизительно – сколько? – прессую я.

– Месяца три, чуть больше. Потом обезболивающие уже не будут действовать так хорошо, и вы перейдете к финальной стадии.

Примерно три месяца жизни, чуть больше. Нормальной жизни, если быть точным. Более-менее нормальной.

– Сто дней, – бормочу я.

– Что вы сказали?

– Мне осталось жить сто дней.

– Я же сказал, возможно, больше, если вы…

Но я его не слушаю. Сто. Эта цифра крутится в моей голове.

Тут вмешивается Паола.

– Что можно сделать, чтобы как-то продлить этот срок? Все что угодно.

– Химиотерапия, синьора. Это хорошая подмога. Она замедляет разрастание пораженных клеток. Но она, – говорит он мне, – вызывает многочисленные побочные эффекты, которые сделают повседневную жизнь довольно непростой.

Я возвращаюсь в реальность.

– Что за побочные эффекты?

Мне прекрасно известно, что от химии выпадают волосы, тебя постоянно тошнит, рвет, что ты вечно усталый. Кто этого не знает? Я видел не один фильм на эту тему. Кто из знакомых не наблюдал медленное угасание дедушки или дяди? Но когда это касается тебя, это страшно.

– Проблема в том, синьор Баттистини, что химия – глупая штука, она убивает как больные, так и здоровые клетки. Это своего рода яд, который мы закачиваем в тело, чтобы уничтожить врага, но по мере его воздействия в организме происходит настоящая катастрофа. Побочных эффектов много, гораздо больше, чем вы можете себе представить. Малокровие, проблемы с пищеварением, потеря аппетита и вкуса, температура, кашель, больное горло, мигрени, боль в мышцах, нервное напряжение, потеря слуха, утрата интереса к половой жизни и потеря способности к размножению.

И это все?

Если ничего не делать, я умру, и мои последние дни скрасят обезболивающие препараты. Если же я начну лечиться самым распространенным и эффективным методом, я все равно умру, возможно, чуть позже, но тем временем стану другим. Я уже не буду Лучио Баттистини, я превращусь в тень, в жалкое подобие себя. Я стану пленником телеэкрана, буду лежать на диване и щелкать кнопками, перескакивая с канала на канал.

Онколог спрашивает, готов ли я приступить к первому курсу химиотерапии. Я молчу. Я просто не знаю.

На выходе из больницы я крепко обнимаю Паолу и направляюсь в булочную, чтобы забрать свои жалкие пожитки. Чуть позже я возвращаюсь домой и ужинаю с женой и детьми.

Лоренцо и Ева.

При их именах у меня на глаза наворачиваются слезы.

Я пытаюсь ни о чем не думать. Подумаю потом.

Тесть внимательно слушает, когда я сообщаю ему о результатах похода к врачу. И подытоживаю: у меня осталось сто дней. Может быть, сто один, или девяносто девять. А потом настанет та самая «финальная стадия», о которой я даже думать не хочу.

Оскар задает мне пугающий, но законный вопрос.

– И как ты собираешься их провести?

У меня пока нет ответа.

Сто дней.

Если не работать, то это просто шикарно.

Немногие могут себе позволить такой длинный отпуск.

Жаль только, что я не в отпуске…

Сто дней.

Кто бы мог подумать.

О таком обычно никто не думает.

Что бы вы сделали, если бы вам осталось жить сто дней?

Пауза.

Повторяю вопрос.

Что бы вы сделали, если бы вам осталось жить сто дней?

Давайте помогу.

Ходили бы вы на работу или в университет?

Занимались бы вы любовью с любимым человеком по сто раз на дню?

Продали бы все пожитки, чтобы перебраться в тропики?

Молились бы богу, в которого верили всю свою жизнь?

Молились бы богу, если до того вы не верили в него ни единого дня?

Кричали бы что есть мочи, пока не оборвется дыхание?

Пялились бы в потолок в надежде на то, что он обрушится и погребет вас?

Оставлю пару пустых страниц, где вы можете записать свои мысли, прежде чем перейду к обратному отсчету. Не бойтесь испортить книгу своими пометками. Это же просто вещь. Пишите, пишите, я не обижусь.

– 100

Я просыпаюсь в четыре утра без будильника.

Паола спит. Она позволила мне вернуться в постель, но никаких приставаний.

Сто дней.

Это первое, о чем я думаю.

Сто дней.

Примерно сто, это вопрос статистики.

Не так уж и мало. 2400 часов, из которых примерно 800 пойдут на сон.

8 640 000 секунд. Восемь миллионов. В секундах кажется целая вечность.

Но сто дней звучит как-то веселей. От этого сочетания так и тянет чем-то игривым, мальчишеским.

Что-то вроде «Сто дней до выпускных экзаменов».

Чудное было время. Я разгуливал по улицам в карнавальном костюме (несложно догадаться, что это был костюм мушкетера), держа в руках обувную коробку с отверстием посередине, и клянчил мелочь. Потом мы отправлялись всем классом на традиционное пиршество в пиццерию за счет сердобольных прохожих, которые вспоминали свою юность и свои костюмы и не жалели монет.

Но эти сто дней – другие. Это все мое будущее.

Сто дней.

Я сажусь за письменный стол и достаю со дна ящика старую тетрадь. На обложке красуется Дино Дзофф, поднимающий к небу кубок чемпиона мира. Картинка не слишком хорошая, даже не фото. Это сокровище я заполучил в 1982 году, обменяв его на альбом с изображением футбольных игроков, между прочим, почти что полный. Думаю, обмен был не в мою пользу. Но мне было девять. Я так и не осмелился запятнать священную тетрадь своими каракулями. Мне казалось, что это уникальная тетрадь, которая с течением лет станет редкой и поднимется в цене. Наверное, я ошибся. Но теперь уже плевать.

Я открываю тетрадь и нумерую страницы.

От ста до нуля.

Даже не помню, когда я писал в последний раз. Теперь я могу изобразить разве что свою подпись. Даже цифры, и те ты обычно отмечаешь не ручкой, а клавишей, в телефоне. Я безграмотный дуралей, причем уже по второму кругу. Я пытаюсь написать хоть что-нибудь, наугад выбирая фразу из валяющейся тут же газеты. Почерк просто ужасен, чуть ли не клинопись, точно я всю жизнь проработал врачом.

Наверное, буду вести дневник.

А может, и нет.

Зачем вообще ведут дневник?

Читают ли чужие дневники? Кроме «Дневника Анны Франк» и «Дневника Бриджет Джонс», никаких других дневников в голову не приходит. Кто знает, сколько гениальных рукописей скрывается в тетрадках и ежедневниках, исписанных чернилами руками четырнадцатилетних гениев. Ведь именно в этом возрасте обычно ведут дневники. Женщины любят вести дневники куда больше мужчин. Интересно, почему.

Я никогда не вел дневник.

Я прикасаюсь маленьким шариком стержня к листу.

Задумываюсь.

Итак, что бы я хотел сделать за оставшиеся сто дней?

И тут же впадаю в ступор.

Классический случай писательского кризиса, синдром белого листа.

Я смотрю на ручку, которую держу в руке. «Bic blu». Новая, с резиновым держателем, сама в руке лежит.

Я не могу устоять.

Лезу в Гугл.

Запрос: «Кто изобрел шариковую авторучку?»

Шариковая авторучка изобретена венгерским журналистом Ласли Биро в 1938 г. В Аргентине, где многие годы жил журналист, такие ручки называются в честь него «биромами». Легенда гласит, что вдохновение посетило его, когда он смотрел на ребят, играющих во дворе в бочче, что-то вроде древнего боулинга. После дождя шары, вылетев из лужи, оставляли за собой темные полосы на сухой мостовой. Все гениальное просто. Ручка показала себя надежной и простой, ее не нужно было чинить, а изготовить стоило сущие копейки, так что за несколько лет она смогла занять место перьевой ручки. Можно с уверенностью сказать, что сегодня это изобретение является одним из самых распространенных, не считая колеса. В каждом доме на свете есть как минимум одна ручка. Как жаль, что бедняга Биро из-за финансовых трудностей был вынужден продать свой патент американской компании «Паркер», которая, как мы знаем, сделала неплохое вложение.

Но кто же на самом деле изобрел ручку?

Кто первым придумал ее почти за пятьсот лет до того, как вдохновение снизошло на Биро?

Какой очевидный ответ. Банальный. Само собой разумеющийся.

Леонардо.

Вы думаете, что этот тосканский Пифагоров Архимед смог пройти мимо одного из самых важных мировых изобретений? Как бы не так.

Именно он, родившийся в Винчи зубрила, сделал первые чертежи авторучки. Рисунок, содержащийся в одном из известных кодексов, представляет собой простую трубку, сужающуюся книзу, где она образует своего рода желобок, позволяющий чернилам течь к шарику, который находится в самом конце трубочки, что, собственно, и позволяет писать.

Как жаль, дорогой Биро, что ты оказался вторым.

…Я понял главное, что хочу делать в оставшиеся дни.

Я хочу игнорировать присутствие дружищи Фрица.

Я одеваюсь и отправляюсь в спортзал, как будто ничего не произошло. Я даже не дожидаюсь, когда проснется Паола. Я не знаю, что ей сказать, мне не нравится этот испуганный и растерянный взгляд. Прохожу мимо булочной тестя. Обычно я бываю здесь на пару часов позже. Мой утренний пончик еще горячий. Я сажусь за столик и смотрю, как один за другим открываются магазины. Я никогда не был здесь в такой час. В шесть утра тут показывают не тот фильм, что идет в восемь. Только вот воробей все тот же. Он садится у моей тарелки и смотрит. Если бы он мог говорить, он бы спросил:

– Ты что тут делаешь в такую рань? У тебя все нормально?

И я бы соврал в ответ:

– У меня все отлично, как сам?

– У меня дома не все гладко. Жена потеряла работу, а в гнезде ждут четверо голодных ребят. Ничего, если я отщипну немного пончика?

– Да ради бога.

Он клюет с надкушенной стороны и проглатывает небольшой кусочек.

– А кем работала твоя жена?

– Гуляла со старым вдовцом-дантистом из Прати, который каждое утро приходил на набережную и ходил взад-вперед. Они всегда вместе завтракали, прямо как мы с тобой.

– И почему она осталась без работы?

– Старик нашел себе молодую украинку и теперь завтракает дома. А моя жена осталась на бобах, причем без всякого предупреждения.

– Сожалею.

– Жизнь есть жизнь. Можно еще отщипнуть? Детишкам отнесу.

– Бери.

Он отковыривает довольно крупный кусок, благодарно глядит на меня и летит прочь, элегантно скрываясь за ближайшим углом.

Я доедаю пончик. Облизываю сладкие белые губы. Кричу суетящемуся Оскару «спасибо» и направляюсь в спортзал.

В кармане у меня уместилась та самая тетрадь.

Пока что она пуста.

– 99

Весь день я потратил впустую.

Не знаю почему, но обратный отсчет помогает мне не впасть в апатию. Статистика статистикой, а как будет на самом деле – никто не знает, но сегодня я совершенно не в состоянии думать о том, что случится после дня под номером ноль. Никто не может представить себе, как умрет. Мы стараемся игнорировать смерть. Мы уверены, что уж для нас-то сделают исключение.

Я залезаю в машину и вновь вылезаю. Не очень мне нравится эта машина.

Автомобиль соответствует тому или иному периоду твоей жизни, причем является своего рода символом: сначала ты ездишь на папиной машине, чтобы научиться нормально водить (в моем случае это была дедушкина «рено-4», самая лучшая машина на свете), потом покупаешь машинку б/у немного поспортивней, с двойным приводом, потом встречаешь девушку своей мечты и покупаешь удобную малолитражку с вместительным багажником, чтобы выезжать на романтические прогулки по выходным, а когда появляются дети, ты берешь «стейшн-ваген», самую грустную машину на свете для любителя быстрой езды. И вот я уже вступил в эту самую стадию и боюсь, до последних двух мне не дожить. А последние – это поюзанный «порш» лет в шестьдесят, когда ты тешишь себя мыслью о том, что все еще молод и ничем не хуже сынка миллионера, и, наконец, дорогущий винтажный автомобиль, который ты покупаешь на свое семидесятилетие. Как правило, это та самая модель, на которой ты учился водить. И вот ты залезаешь в машину со слезами радости на глазах и вдруг осознаешь, что гидроусилителя-то нет и что машина едет со скоростью коровы, бредущей по горной дороге. И что у нее нет ни магнитолы, ни навигатора, ни кондиционера, и что окна не открываются при нажатии кнопки, да и кнопки-то нет, и что она потребляет не меньше огромной фуры, а пыхтит, как паровоз прямиком с Дикого Запада, и что пружины сиденья давят в позвоночник и вот-вот продырявят тебя насквозь. Потом ты делаешь круг почета по двору и запираешь ее в гараже. Навсегда. К счастью, всего этого со мной не случится. Я понимаю, что могу думать только о прошлом или о будущем. Точно настоящее потеряло всякий смысл. Но ведь ни прошлого, ни будущего нет! У меня есть настоящее, и только оно. Но я не могу пересилить себя: нейроны снуют взад-вперед, порождая придуманные образы или проваливаясь в воспоминания, точно обезумевшие шарики в старой доброй игре. Но я не сопротивляюсь, я стараюсь не слишком трясти игрушку, ведь если мой мозг откажется работать, это конец. Я отпускаю мысли, и они свободно плавают в бассейне. Никакого контроля с моей стороны. Мой разум не слишком-то светел в последнее время. Вроде бы рака мозга не наблюдается, но мозг работает, точно старый компьютер. Если хорошенько присмотреться, можно разглядеть сообщение с мигающей бомбочкой. То бишь системная ошибка.

Каждый день я надеюсь проснуться и обнаружить, что это всего лишь долгий, нелепый и слишком уж подробный кошмарный сон, какие сняться, когда объешься на ночь, но ничего такого не происходит. Я не просыпаюсь.

Я аккуратно паркуюсь. Здесь, в районе Трастевере, меня уже трижды штрафовали – наверно, инспектор люто меня ненавидит. Ставлю машину в обычном месте, у булочной, где перекидываюсь парой слов с тестем, ни разу не упомянув Фрица, и ем любимый пончик. Мой воробьиный друг сегодня необычайно весел, а я уже иду в сторону спортзала знакомым маршрутом.

Каждая дырочка на тротуаре, каждый камешек мне знакомы. Я уже знаю, когда залает собака и когда на нее закричат из частного дома неподалеку. Я пытаюсь думать о том, что хотел бы успеть за эти девяносто девять дней. Но мне приходит в голову только одна мысль: надо помириться с Паолой.

Я останавливаюсь, достаю тетрадь и пишу:

помириться с Паолой

Потом все зачеркиваю, и снова пишу:

сделать так, чтобы Паола меня простила

Так будет точнее.

Я прихожу на работу и вижу там свою утреннюю группу: шесть грозно-грузных сорокалетних теток. Да, именно так я и хотел сказать. Думаю, вам несложно их представить. Полдюжины одиноких офисных работниц с малиновыми лицами, которые перед тем, как отправиться на работу, ходят в спортзал на мой знаменитый курс «ноги-живот-ягодицы». Они уже давно смирились с тем, что не могут позволить себе персонального тренера, как телеведущие, и довольствуются полноватым, но симпатичным бывшим спортсменом. Думаю, они даже считают меня сексуальным. А я искренне восхищаюсь силой воли, с какой они вкладываются в борьбу с быстротечным временем. Они потеют, но не сдаются. Пока без особых результатов, но их труд над собой вызывает уважение. Некоторые даже намекали мне, что если что, то они бы не прочь… впрочем, я уже и так наломал дров. И я, подобно Микеланджело, концентрируюсь на том, чтобы высечь их ягодицы из жирового камня. И вот сегодня утром я внезапно понимаю, что моя работа нравится мне еще меньше моей машины. Единственное удовлетворение – это тысяча шестьсот евро в месяц, в остальном же я толкаю вспотевшие спины, борюсь против заржавевших суставов и сопротивляюсь силе тяжести, заполняю таблицу упражнений, которые никто не собирается делать, болтаю о безуглеводной диете и сплетничаю. Типичная социально полезная работенка.

Прямо с порога я направляюсь к директору, Эрнесто Беррути. Он – бывший культурист, высоченный тип, напичканный анаболиками, который давит землю бессмысленным весом, занимая пространство, и сообщаю ему, что с конца месяца обрываю свое сотрудничество с чудесным фитнес-клубом «Радуга». Он пытается удержать меня, суля надбавку – тридцать восемь евро в месяц. Тонкий психологический ход. Я смотрю на татуированные в стиле «маори» бицепсы, на длинные седоватые волосы (предлагаю новый закон – запретить носить длинные волосы мужчинам за сорок, у которых уже проступает заметная лысина), на облегающую футболку с изображением «Iron Maiden», вышедшую из моды лет двадцать назад. Я всегда его презирал. Теперь это очевидно. Сто бессмысленных килограммов тупого мяса. Он распространяет в этом районе легкую наркоту, он – мелкий босс квадрата от порта Портезе до Тибра. До этого дня я терпел и старался не видеть, не слышать, не знать. Но сегодня сдерживаться нет сил.

– Тебе нравится работать в этой дыре?

Кажется, до него не доходит смысл моих слов.

– В смысле, когда ты был маленький, ты что, писал в сочинении: «Когда я вырасту, я стану дурацким директором дурацкого фитнес-клуба»?

У меня закрадывается подозрение, что ему обидно такое слышать. Но я продолжаю.

– Ты что, не понимаешь, что ты – как маска комедии дель арте?

Нет, до него не доходит. Я переборщил с заумными словами. Надо бы что-то попроще.

– На тебе все время одни и те же футболки, и все тебе малы, ты носишь хвостик, что давно запрещено во всем Евросоюзе как полное уродство, ты говоришь на сленге, да еще с кучей ошибок, которые даже сложно подсчитать, пожираешь таблетки с такой скоростью и в таких количествах, что через несколько лет станешь импотентом, а когда у тебя что-то спрашивают, ты никогда вовремя не отвечаешь и собеседник должен повторять вопрос снова и снова.

– Ты что, назвал меня импотентом? – взрывается мой работодатель. – Да что ты себе позволяешь?

Это все, что он понял из моей речи. Желая его оскорбить, я переоценил его мозги.

– Нет, – отвечаю я. – Я просто хотел сказать, что передумал и не собираюсь отрабатывать до конца месяца. Всем привет, будьте здоровы.

Я направляюсь к тренерской раздевалке с видом боксера, который проигрывал по очкам всю игру, а в последнем раунде вдруг отправил соперника в глубокий нокаут.

За спиной раздается рев:

– Неудачник! Собирай свои шмотки и проваливай куда подальше!

Милый и изящный способ, чтобы сообщить мне, что я уволен. Это лишь вопрос точки зрения: ведь ухожу-то я сам. Не могу больше терпеть запах пота, хлорки и «Мистера Мускула».

Не знаю, зачем я так. Точнее, знаю. Я всегда хотел это сделать. С тех самых пор, как подписал договор. Порою неприятности придают тебе сил, которых не было раньше. Когда я выхожу с сумкой на плече, секретарша впервые смотрит на меня с уважением. Сегодня я стал для нее героем. Я ухожу, а она остается на каторге. Надеюсь, что когда-нибудь и она сможет вырваться.

Направляюсь обратно к машине. Она удивляется, что я так рано вернулся. Я улыбаюсь и везу ее на мойку. Сегодня и для нее праздник, пусть насладится. Пока я дожидаюсь, когда круглые щетки покончат с грязной работой, я еще раз перечитываю то, что написал в тетради.

сделать так, чтобы Паола меня простила

Это будет нелегко.

– 98

В бога я не верю.

Ни в какого бога, ни одной религии.

Я ненавижу само понятие религии. Все они бесполезны, даже вредны. Продвинутое общество не может оставаться рабом древних суеверий.

Вообще-то я крещен, причащался и был миропомазан, волей-неволей, как говорится. Несколько лет назад я даже пытался узнать, нельзя ли раскреститься обратно. И узнал, что это не так-то сложно, нужно только заявить о своем решении и внести соответствующую запись в регистрационную книгу церкви, где был совершен обряд крещения. И если ты раскрещаешься, тем самым ты автоматом отменяешь и все остальные обряды. Но я так и не довел дело до конца, поленился.

Наверное, религия – это та самая тема, на которую мне пришлось рассуждать больше других. Я терпеть не могу всякого рода ритуалы, верования и вообще фанатизм в любой форме. А главное – не выношу магазинную атмосферу, окутывающую все официальные религии, и, собственно, непоследовательность, красной нитью проходящую по каждой из них. Мой дедушка Микеле был заядлый враг верующих – он звал их «дурачками», и, видимо, от него я и унаследовал свое враждебное отношение к религии. А вот бабушка Альфонсина верила в бога. Особенно яростно она почитала Святого Павла и Падре Пио. Ей всегда был свойственен невероятный религиозный оптимизм. Именно благодаря или, проще сказать, по вине бабушки я строил блестящую карьеру примерного верующего вплоть до обряда миропомазания. Мои дорогие предки очень трогательно спорили по этому поводу, и каждый старался перетащить меня на свою сторону. А я улыбался и менял тему.

Религия никогда не играла значительной роли в моей жизни. Вплоть до сегодняшнего дня. Сегодня вера во что-то, любой ее вид, даже самая мелкая и жалкая верушка, какая-нибудь мини-религия, которой не повезло распространиться дальше маленького островка, мне бы не помешала. Вера – это друг. Лучше собаки, даже, пожалуй, лучше лабрадора. Но судьба не уготовила мне такой подарок. Не верю, и все тут. Не то чтобы я атеист, скорее, агностик, что, если верить словарю, означает, что я не задаюсь теми вопросами, на которые не могут дать внятный и вразумительный ответ. Это все равно что пытаться решить уравнение с одними неизвестными. Мой любимый друг Леонардо да Винчи тоже был агностиком, но в его время это называлось «неверующий» или попросту еретик. Он держал свои убеждения при себе, чтобы не угодить на костер (что было бы довольно неприятно) и не потерять заказы на многочисленных мадонн и святых, которые составляли его основной доход. Во всех его текстах есть довольно жесткая критика католической церкви, священников и религии в целом. Так что я в хорошей компании.

Лоренцо и Ева продолжают ходить в школу, до конца учебного года осталось полтора месяца. Паола крутится со своими занятиями как белка в колесе, в апреле всегда начинается предэкзаменационная суматоха, из которой потом складываются итоговые оценки выпускников.

Я еще не сказал ей о том, что уволился. Мы особо не говорим. У нас все непросто, зачем мне скрывать от вас правду. В нашей кровати угнездился третий: клубок из горечи, обиды, привязанности, отвращения и общей неловкости. Мы никогда не остаемся наедине. Не знаю, как сделать так, чтобы достичь своей главной и пока что единственной цели.

– 97

Проигрывать против сильнейших команд – довольно банально. Слишком уж банально и вполне предсказуемо. Но иногда и поражение стоит отпраздновать. «Армия Бранкалеоне» сегодня проиграла со счетом 8:6 против опасной команды «Реал Туфелло», которой боятся все. Ее игроков даже называют «подводные убийцы». За две минуты до свистка мы держали 6:6 и шли на равных с фаворитами чемпионата. За семь дней до конца соревнований они уже почитали себя непобедимыми и спокойно скользили по волнам в сторону выхода в высшую лигу. Мы же сражались за выход в плей-офф, скромный турнир, в котором участвовали команды, висящие с третьего по десятое место. При первом же проигрыше команда выбывала. Мы были на двенадцатом месте, так что небольшая надежда оставалась. Играть бы всегда, как сегодня, и биться до последней секунды.

Биться до последней секунды. Именно так говорил мой первый тренер, похожий на Нанни Моретти[7], но без бороды и с чудесным южным акцентом. Когда-то он был центральным нападающим.

«Друзья, игра не закончена, пока она продолжается».

Как просто, но как точно. Бывает, что в последнюю минуту можно пропустить пять голов подряд, и тогда прости-прощай, и только чудо может спасти ситуацию. Но в спорте часто случаются чудеса. А вот в жизни не слишком. Несмотря на все усилия католической церкви, многочисленных святых и блаженных, чудес наука не признает. И я стану исключением, подтверждающим правило. В книгах на медицинские, религиозные и паранормальные темы будут писать: «Чудес не бывает, но одно все-таки произошло: Лучио Баттистини смог выздороветь, несмотря на гепатоцеллюлярную карциному в финальной стадии и метастазы в легких».

В своей тетрадке с портретом Дзоффа я зачеркиваю фразу про Паолу. Конечно, это тоже важно. Но не теперь. Сейчас есть кое-что поважнее.

То, что в конкретный момент важнее всего.

Записываю:

не сдаваться

– 96

Только с Умберто я могу разговаривать свободно и откровенно, с другими врачами не получается. Мы встречаемся в нашем излюбленном баре. Настроение ни к черту. Говорю с ним о химиотерапии. Чего я только не прочел на эту спорную тему и так и не пришел к единственному решению.

– Все уже давно пришли к выводу, – начинает Умберто, – что химиотерапия приносит больше вреда, чем пользы. Плюсы есть, но побочные эффекты слишком уж многочисленны. Иммунитет слабнет, человек чувствует усталость, организм теряет силы, которые нужны для того, чтобы побороть болезнь. На мой взгляд, такое лечение никуда не годится. Это все равно что выстрелить в ногу, чтобы удалить мозоль. Мозоли и правда не будет. А может быть, и ноги заодно. Я не советую хозяевам моих пациентов прибегать к химиотерапии. То, что точно гарантирует химия, так это что любимое животное, будь то собака, кот или кролик, уже не будет прежним, но будет без сил лежать на диване и потеряет всякий вкус к жизни. Станет живым трупом.

– Но я-то в полном порядке, мне кажется, я справлюсь. Ведь больше у меня ничего не болит, – спорю я с нетипичной решимостью.

– Тебе кажется, что все нормально, но анализы крови показывают, что ты никуда не годишься. Болезнь идет своим чередом.

– Я записался на повторную компьютерную томографию завтра.

– Но ведь ты делал ее две недели назад!

– Думаю, врачи могли ошибиться.

– Слушай, ты не можешь чуть что делать томографию, это же Х-лучи, от них тебе лучше не станет.

Но я не слушаю никаких аргументов. Мой глупый мозг, обманутый надеждой, верит в то, что все это окажется нелепой ошибкой, досадным промахом врачей.

«Господин Баттистини, простите мою ошибку и непрофессионализм наших лаборантов. Последние месяцы ваши анализы были в норме, а мы ошибались. Вы совершенно здоровы. Позвольте вручить вам чемоданчик, в котором вы найдете миллион евро. Путь это хоть немного загладит нашу вину».

Умберто наступает:

– Ну так что, ты хочешь начать курс химии или попробовать что-то еще, какие планы?

– Не знаю… – отвечаю я, точно боксер, которого внезапно ударили что есть силы.

Наверное, первый побочный эффект рака – это помутнение рассудка. Я хочу ответить, но не могу придумать связной фразы.

– А ты бы что делал на моем месте? – спрашиваю я с замиранием сердца.

– Мы друзья, а врачу не полагается дружить с пациентами.

– Это ясно, но все-таки, как бы ты поступил? – настаиваю я. Мне нужно, чтобы за меня решил кто-то другой.

– Давай дождемся новых результатов, а потом сходим к онкологу.

– Я его ненавижу.

– Понимаю, но не мне давать тебе советы, тут я не помощник. Не забывай, что я ветеринар, а ты все-таки не игуана.

– Какие планы на вечер? – спрашиваю я, пропуская слова своего друга мимо ушей.

– Свидание с зубной врачихой из Прати. Уже второе.

– А этим уже занимались?

– Пока нет. Надеюсь, сегодня все случится.

– Отменяй-ка ты это свидание. Зубные врачихи в постели скучны до безобразия. Давай-ка лучше позвоним Коррадо и пойдем в пиццерию.

Обычно, когда я диктаторски навязываю Умберто свою волю, он сразу сдается.

– Не хочу тебя разочаровывать, но Коррадо улетел в Токио и вернется только в понедельник. Если хочешь, можем пойти вдвоем.

Но я уже передумал. Безнадежные больные так непредсказуемы.

– Ну и ладно. Наслаждайся своей врачихой, а я пойду в кино, посмотрю Вуди Аллена.

– Кажется, его новый фильм еще не вышел в прокат.

Опять не срослось.

– Ну, тогда домой пойду.

– Кстати, как там дела с Паолой?

– Неважно. Она говорит только «да» и «нет».

– Сам виноват.

– Слушай, давай сегодня без проповедей. Спасибо за прием. Сколько я вам должен, доктор?

– Прием крупных животных – от ста евро и выше.

– Вот придурок.

– От придурка слышу.

Когда мы принимаемся спорить, мы за одну секунду переносимся во времена начальной школы.

Я хлопаю друга по плечу и поворачиваюсь к выходу. Умберто задает тот самый вопрос, который крутится в его голове последние несколько минут:

– Почему ты решил, что зубные врачихи скучны в постели? Тебе приходилось спать с зубной врачихой? Может быть, это тебе не повезло, а остальные ничего?

– Нет, мне лично не приходилось. Просто есть такое выражение: «скучна в постели, как зубная врачиха», – ты что, не слышал? Все так говорят.

– Кто это – все? Никогда не слышал.

– Все, кто пробовал. Все до одного.

Я выхожу из бара и оставляю Умберто счет и кучу сомнений. Само собой, это была шутка. Конечно, с зубной врачихой я спал. Горячая амазонка из Пьемонта по имени Каролина – такую штучку я порекомендовал бы кому угодно. В постели она была прекрасна, но как стоматолог никуда не годилась. Далекие времена, погребенные под метром песка, – чужая жизнь, не имеющая ко мне ни малейшего отношения.

Я прихожу домой и два с лишним часа играю с детьми под пристальным взглядом нашего Волка. Эффективнее такого лечения и не придумаешь.

– 95

– Я уволился с работы.

Лица Паолы, которая в эту минуту принимает душ, мне не видно, но я прекрасно его себе представляю.

Я молча лежу в кровати минуты три. Потом на пороге ванной появляется моя жена в халате. Против света я не могу разглядеть ее выражения лица, но мне несложно представить и его.

– С какой работы?

– С той самой, где мне платили, если ты намекаешь на это, – отвечаю я.

– То есть ты будешь бесплатно тренировать ребят, а с нормальной работы уволился?

– Именно так.

– И можно узнать почему? Тебе ведь прекрасно известно, что мы с трудом дотягиваем от зарплаты до зарплаты?

Я мог бы прочесть лекцию на тему «Психология безнадежно больного», но без публики как-то неинтересно.

– Я решил, что в оставшееся время буду делать только то, что мне нравится. Кажется, это единственное разумное решение.

– Разумное с твоей точки зрения.

– Поссориться хочешь? Я и так уже завелся, лучше не провоцируй.

– Кто тебя провоцирует, кто? Ты сам сказал, никто за язык не тянул. Точка.

– Я не специально. Просто так вышло.

– Ладно, не злись. Как ты?

– Спасибо за беспокойство. Не считая постоянной боли в желудке, затрудненного дыхания и дерьмового настроения, все отлично.

– Сходим к другому онкологу, поговорим?

Я знал, что рано или поздно она это скажет. Это называется «пойти по спирали», то есть сначала идешь к одному врачу, потом к другому, и так далее, и каждый ставит тебе диагноз и назначает совершенно разное лечение. Из этой спирали не выбраться, она держит тебя, как персонажей картин Маурица Эшера.

Почти все семьи на свете попадали в эту бессмысленную и унизительную спираль. Вокруг тебя кружится хоровод лекарств, больницы и аптеки обогащаются, врачи берут пациента за руку и отправляют на тот свет, но сначала обдирают как липку. Но я не дамся. Я обещаю себе, что не дамся.

– Сегодня у меня еще одна томография. Тогда и решим.

Я говорю во множественном числе, намекая Паоле, что понятие «мы» для меня важно и даже фундаментально. Она молчит. Очевидно, что я обидел ее куда сильнее, чем мог предположить.

Я беру тетрадь с портретом Дзоффа и снова пишу ярко-красным:

сделать так, чтобы Паола меня простила

Пусть будут две главных цели. Если даже я вылечусь, а Паола меня не простит, это будет уже не жизнь.

– 94

Результаты компьютерной томографии готовы.

Посмотреть не хватает смелости.

Я выхожу на улицу.

Я направляюсь к Роберто, еще одному другу, который работает продавцом в книжном магазине. Нет, пожалуй, «друг», это я загнул. Он просто приятель. Но хороший приятель. Мы не виделись уже несколько месяцев, я был занят своими хлопотами, о которых читатель уже в курсе.

Роберто добрых пятьдесят пять лет. У него маленький магазинчик на углу позади Кампо-деи-Фиори, где он продает книги и комиксы. Настоящая дыра. Пыльная витрина, на которой угадываются очертания последних бестселлеров, начиная с «Я убиваю» Фалетти и заканчивая книгами Дэна Брауна, а рядом сгрудились состарившиеся и пожелтевшие классики. Несколько лет назад благодаря Роберто мне удалось собрать все выпуски любимого комикса «Дьяволик». Роберто продает книги по цене, написанной на обложке. Даже если книга вышла лет пятьдесят назад и на ней написано «150 лир», он переводит лиры в евро и выдает тебе сдачу с точностью до цента. В углу у него особая полка. На ней стоят романы, которые написал сам Роберто за последние тридцать лет, когда на работе выдавалась свободная минутка. С десяток книг. Они напечатаны на машинке и сшиты спиральной пружинкой. Каждая книга существует в единственном экземпляре. Цена каждой – двадцать евро. И если одна продается, то для автора она утеряна навсегда. Когда Роберто рассказал мне об этом, я думал, он шутит.

– Ты написал кучу романов и продаешь их, не оставив себе даже копии?

– А зачем?

– Ну, не знаю, чтобы не потерять. Чтобы заработать.

– Да кому нужны эти деньги. Я писал, и процесс доставлял мне удовольствие. Я уносился в другой мир. И этого мне вполне достаточно. А двадцать евро беру, чтобы окупить бумагу и чернила.

Мне всегда казалось, что Роберто – романтичный безумец. Ему нравится писать для собственного удовольствия, он не мечтает о славе, не надеется выиграть премию, не хочет участвовать в конкурсах, попасть в лидеры продаж.

Сегодня я пролистал книжку в синей обложке – типичная приключенческая история в стиле Жюль Верна. Потом вторую – замысловатые любовные перипетии на фоне событий Первой мировой войны, как в романах Негретти. За свою писательскую карьеру Роберто опробовал себя во всех жанрах, в зависимости от настроения и желания он писал то одно, то другое. Книги, о которых не узнает никто. Они никогда не станут золотой классикой. Лишь немногие «избранные», которым посчастливилось их купить, смогут насладиться чтением. За свою жизнь я купил с десяток романов Роберто и, надо сказать, прочел их с большим удовольствием. Не шедевры, признаться, но читаются быстро, а кроме того, тот факт, что ты единственный читатель (и обладатель) этого романа, оставляет в душе ни с чем не сравнимое чувство.

Сегодня Роберто собрался начать новую книгу – о крушении корабля вблизи неизвестного острова, не указанного на картах, где живут злобные каннибалы. В отличие от Дефо, Роберто собрался отправить на корабле не Робинзона Крузо, а юную и вечно ссорящуюся пару молодоженов. Идея не то чтобы слишком оригинальная, но суть не в том.

Некоторое время я слушал, как стучит печатная машинка «Оливетти» и завороженно следил за движениями Роберто, точно слушал концерт, исполняемый самим Шопеном. Затем попросил иметь меня в виду, когда новый бестселлер появится в продаже. Весь тираж разойдется в одно мгновенье – вот это успех, так успех.

Потом я немного прогулялся и вернулся домой. Там я наконец-то открыл папку с анализами, устроившись так, чтобы Паола меня не заметила.

Новости плохие.

Даже очень.

Метастазы активно развивались. Они пожирали меня, точно убийца, пытающий жертву, выпускающий кровь капля за каплей. Я смотрю на черные пятнышки, которые живут во мне, и невольно улыбаюсь. Мои легкие похожи на игру в детском журнале, где надо соединить точки, чтобы получился рисунок. Наверное, чувство юмора – тоже один из побочных эффектов рака. Оно возникает не к месту и не ко времени.

– 93

– Послушай, что если мне попробовать химию? Один пробный цикл. Что скажешь? – спрашиваю я Паолу, пока она сливает воду из кастрюли с макаронами.

– Почему ты передумал?

– Сам не знаю. Нельзя же ничего не делать.

– Ты помнишь, как было с отцом Джиджи?

Джиджи, то есть Джанлуиджи – близкий друг Паолы, известный энолог. Его отец умер от рака кишечника несколько лет назад. Он был известным телеведущим, но последние годы его отправили вести телемагазин. Жизнерадостный, энергичный, веселый мужчина. Мы все наблюдали, как он медленно угасал, как будто химия высасывала из него все силы. Накануне своей смерти он был совершенно не похож на того веселого человека, в которого валом влюблялись итальянки семидесятых.

– Плохой пример, – решительно парирую я. – Отец Джиджи перевалил за семьдесят, курил, пил не просыхая, кутил всю жизнь, не занимался своим здоровьем. А я спортсмен. Ну, или почти спортсмен. Черт побери, со мной все будет не так!

– Не ругайся при детях.

– Дети ругаются похлеще меня, Лоренцо может экзамен по ругательствам сдавать.

– Еще бы, ты хорошо постарался.

– Милая, брань летит отовсюду – только ее и слышишь на улице, в кино. Пытаться бороться с ругательствами – это все равно, что стараться не промокнуть во время грозы. Не расстраивайся!

– У тебя на все оправдание найдется.

Как несложно догадаться, все наши ссоры начинаются именно так. Из ничего. Для них даже не надо искать причину. Мы начинаем спорить, разговор теряется в подробностях, мысль цепляется за слово, и костер разгорается так, что не остановить.

К счастью, Паола придумала прекрасное средство, чтобы не продолжать эту серию пререканий. Она внезапно подносит ладони к макушке, делая своеобразные «ушки» и говорит: «Я кошка, я кошка. Я не понимаю ни слова». Я смеюсь, и ссора сходит на нет. Гениальный способ снять напряжение. Жаль, что после истории с Изабеллой Морони Паола больше не прибегает к нему. Наши разногласия перерастают в настоящие ссоры, иногда до крика, а пару раз дошло даже до битья посуды. Какой пример детям! У каждого из нас есть свои причины злиться и напрягаться, так что результат обеспечен.

На этот раз я беру все в свои руки и обрываю ссору. Выхожу на улицу и звоню онкологу.

– Я принял решение. Я хочу начать курс химиотерапии.

– 92

Мой пес меня терпеть не может. Не переносит на дух.

Не знаю, как такое возможно, но Волк никогда меня не любил. Когда Паола или дети приходят домой, он радостно машет хвостом и прыгает. Когда возвращаюсь я, он даже головы не поднимет. А ведь это я спас его из приюта, и я же гуляю с ним, чтобы он сделал свои делишки, как рано утром, так и поздно вечером. Даже когда я кладу в его миску обед или ужин (между прочим, роскошный – натуральная курица с овощами, купленными у знакомого фермера), пес меня игнорирует, не жалуя даже взглядом, даже лаем, и лапу не дает. Ну и пусть. Для Волка я совершенно чужой человек, который живет у него в доме и обслуживает его нужды. Что-то вроде мажордома, или нет – пожалуй, «раб» будет точнее. Мне кажется, он думает, что является законным собственником нашей недвижимости. Хозяином, мужем и отцом моих детей. А я просто жалкий слуга, которого приходится терпеть, потому что от него есть определенная польза. Но лучше держаться с ним построже.

Но с тех пор, как мне стало хуже, Волк изменился. Он часто подходит к дивану, на котором я сижу, и трется о ноги, как кот. Он будит меня по утрам, облизывая мне лицо. Словно шестое чувство подсказывает ему, что мое рабство вот-вот закончится. Точно он понял, насколько мое присутствие важно для его повседневной жизни. Сегодня с утра он смотрел на меня и не отводил глаз. Он уставился мне прямо в зрачки, точно хотел передать телепатически то, что не мог сказать словами.

«Я знаю, что ты скоро уйдешь, и мне немного жаль. Конечно, как раб ты не идеален, немного резко тянешь поводок, когда я хочу покрасоваться перед девчонками в парке, с маслом в рисовой каше тоже перебарщиваешь, редко стираешь мое покрывало и никогда не покупаешь пищащие мячики, которые я обожаю, но в целом ты ничего. Ты смешной. Особенно смешно, когда ты изображаешь из себя вожака – ведь настоящий вожак-то я, смешно, когда ты играешь с моими детьми или стараешься подкатить к моей Паоле. Частенько за эти пять лет я думал о том, чтобы бросить тебя на дороге подальше от дома, но потом понимал, что Лоренцо и Ева к тебе привязались, и сдерживался. Теперь ты болен, я это знаю. Хочешь, я завалю тебя, как тот тип, что завалил свою лошадь?»

Этот воображаемый разговор ранит меня, как удар под дых.

«Хочешь, я тебя завалю?»

Больных или раненых лошадей пристреливают, чтобы они не страдали, это известно всем с раннего детства. Но с людьми не так. Их пытаются вытянуть что есть силы, пока горит хоть маленький огонек жизни, они вынуждены страдать до конца. Словно заслужили наказание. Эти слова еще долго крутятся в моей голове.

«Хочешь, я тебя завалю?»

«Завалить» – подходящий глагол. Нам стыдно сказать «Марио убил больную лошадь», чащи мы говорим «завалил». Или «был вынужден завалить».

Я смотрю на Волка, который не спускает с меня глаз, и улыбаюсь. Он игнорирует мое присутствие и уходит, тем самым как бы говоря: «Не думай, что этот разговор что-то значит для меня, жалкий ты раб».

От его скромной ласки мне немного полегчало.

Если бы я был лошадью, меня бы уже пристрелили.

Вот что значит рассматривать полупустой стакан как наполовину полный.

– 91

Я поехал в аэропорт, чтобы встретить Коррадо. Он вышел с обнимку с весьма впечатляющей стюардессой, которая, по всей видимости, согревала его холодными японскими ночами. Из каждого полета он возвращался с новой жертвой. Но счастья ему это не приносит. Я вижу по глазам.

Мы садимся в ресторане под соломенной крышей прямо в аэропорту Фьюмичино и заказываем рыбу. Это своего рода традиция, мы обедаем здесь раз в году, а то и чаще. Вдвоем, только я и Коррадо. Только здесь мы можем поговорить по душам, не опасаясь морального осуждения и проповедей со стороны нашего дорогого ветеринара. Я рассказываю о том, что скоро начну химиотерапию, Коррадо повествует о неотразимой стюардессе, упомянутой выше, которая только что сообщила ему, что беременна.

– От кого?

– От кого, от кого. От меня. Это случилось после ужина в отеле, в том самом, где снимали «Трудности перевода». Помнишь?

– А то. Скучнейший фильм, но концовка гениальна. Продолжай.

– Там такие суши! Лучше я не ел нигде и никогда. А тэмпура – просто слюнки текут!

– Так, хватит ходить вокруг да около, переходи к делу.

– Мы уже почти доели, как она вдруг выдает ни с того ни с сего: «Я беременна».

– А ты?

– Я что? Я давлюсь и чувствую, что стал старше лет эдак на десять. Потом спрашиваю ровно то же, что и ты: «От кого?» А она отвечает: «От кого, от кого – от тебя!» Я чувствую, как мое сердце сжимается, прошу принести счет. А счет немаленький.

– То есть ты станешь отцом?

– Я еще не закончил. Мы два часа проговорили, где ей лучше рожать, где мы поселимся, о том, что ей надо подыскать другую работу. Я почти все время молчал, словно меня оглушило, никак не мог прийти в себя.

– Но она-то тебе нравится?

– Ты же видел, какая она. Красивее не найдешь, просто Мисс Мира, все пилоты мечтают о ней, и неглупая. Но вот с головой у нее не все в порядке.

– Ну, так вы два сапога пара.

– Ты не понял. На следующее утро за завтраком она мне радостно сообщает, что насчет беременности пошутила. Она просто хотела посмотреть на мою реакцию.

– Какая женщина!

– Вот-вот. К счастью, я еще не успел позвонить маме. Если бы она узнала, что все это шутка, она бы выбросилась из окна.

Мы заказываем рыбную поджарку. Сегодня в нас влезает как никогда много.

– Но знаешь, что самое странное? – продолжает Коррадо. – Не могу сказать, чтобы эта новость так уж меня ужаснула. Еще год назад я сел бы на первый же самолет и дернул со страху в Австралию.

– Мне кажется, это отличная новость. Ты растешь, Арамис.

Коррадо улыбается.

– Никому не говори, – шепчет он мне на ушко. – А то репутацию испортишь. Знаешь, чего я никогда тебе не говорил? Я никогда тебе не завидовал, но в том, что касается детей… В этом – да. Когда я вижу вас вместе, я всегда думаю, что тебе повезло больше, чем мне.

Я улыбаюсь.

– Очень скоро у тебя будет своя Паола.

Это моя мечта: увидеть, что жизнь друзей устаканилась. Нет, «устаканилась» звучит как-то неточно и устарело, правильнее: «наладилась». Такого мне наблюдать еще не приходилось. Умберто вечно страдает от собственной вежливости и закрытости, Коррадо ищет очередных приключений. Они такие разные и в то же время так похожи своей неустроенностью. В эту секунду я понимаю, что наша дружба получила новый статус, что произошел некий апгрейд. Теперь мы уже не друзья. Мы братья.

– 90

Ненавижу иголки. Не все, конечно. Против сосновых я ничего не имею, но те, которые впиваются в палец или в вену – ненавижу. «Уколки», – как называла их бабуля. Я никогда не любил сдавать кровь, делать прививки и терпеть не мог самые обычные уколы, когда колют антибиотики.

Но мой ненавистный онколог назначил внутривенную химиотерапию. Процедура минут на десять, не больше. Сижу в маленькой комнатке, подсоединенный к капельнице. Намешанный коктейль из лекарств вливается в мои вены и несется уничтожать все формы жизни, как вредные, так и полезные. Я представляю себя изнутри и вспоминаю старый фильм Джо Данте «Внутреннее пространство», ремейк «Фантастического путешествия» Флайшера, где в Мартина Шота по ошибке внедряют маленькую подводную лодку. Но лодка, что путешествует по моему организму, бесшумна, и у нее нет связи с внешним миром. Я откидываю голову на спинку кресла и закрываю глаза. Могли бы поставить сюда телевизор, положить немного медицинских журналов, а еще лучше тех, какие кладут в парикмахерских, и включить фоном какую-нибудь попсу. У меня возникает подозрение, что, когда ты болен раком, ты становишься вроде чемпиона, чья карьера подходит к концу, одним из тех, кого хлопают по плечу, вспоминая прежние времена, но кто уже потерял все привилегии и права вип-персон.

Десять минут с иголкой в вене кажутся бесконечными. Мысли бродят туда-сюда. Я отключаюсь от мира. И оказываюсь в том, который мне так хорошо знаком.

– Кто это сделал?

Громовой голос Карабаса-Барабаса раздается по всей повозке. Подвешенные с обеих сторон куклы-марионетки притихли и затаились.

Карабас выходит вперед, куклы качаются в разные стороны, он хватает Арлекино и что есть силы запускает в стену. Огромный детина устраивается в самом центре царства марионеток.

– Ну? Кто это был? – кричит он, вращая горящими, как угли, глазами.

Арлекино удается встать на ноги, он замирает и переводит дыхание. Остальные вопросительно поглядывают друг на друга, пытаясь не привлекать к себе внимания.

Карабас нервно дергает рукой, в которой сжимает огромную жареную баранью ногу.

– Кто это был? Признавайтесь! Я ничего вам не сделаю…

«Ага, как же, – думает Пульчинелла, – мы тебя знаем, и очень даже хорошо…»

– Что это значит? – кричит Карабас, и резко оборачивается, да так, что коляска накреняется набок.

«Он что, уже читает мои мысли?» – Пульчинелла дрожит от страха.

– Вы так до сих пор и не поняли, что все ваши мысли – это мои собственные мысли, я сам вас сделал, а вы – только куски дерева, не больше не меньше. Никаких мыслей у вас нет. Усвоил, Пульчинелла?

Бородач приближается к тихой и неподвижной кукле в белом костюме.

– Но не все в точности так, как я думаю… И кое-кому из вас это прекрасно известно.

Пульчинелла съежился и дрожит.

– Не бойся, мой мальчик. Я зол не на тебя.

Тишина.

– Как я сказал, так и будет. Если виновный признается, я ему ничего не сделаю.

Из предосторожности Пульчинелла решает воздержаться от мыслей.

Карабас медленно пятится вдоль стенки в проеме между баулами, занавесами, пыльными декорациями. Он пристально всматривается в каждую из кукол: Пульчинелла, Бригелла…

– Я отлучился буквально на пару минут, и что же…

…Панталоне… Джандуйя…

– Сел вон там, и знаете, что я обнаружил на столе?

…Доктор Баландзоне… Коломбина…

– Нет, не знаете. Но можете себе представить. На столе лежала вот эта жареная нога… И прямо в центре красовался след от укуса!

С этими словами он подошел к Арлекино так близко, что борода почти касалась куклы, левой рукой он принялся протирать жирное пятно в уголке нарисованного рта.

– А я ведь еще не притрагивался к этой ноге! – сказал Карабас, пристально глядя в нарисованные коричневые глазки.

– Очень кушать хотелось… – пробормотала разноцветная кукла тонюсеньким голосом с заметным венецианским акцентом.

Остальные куклы в изумлении уставились на него: Арлекино заговорил!

– Я знал… я знал, – сказал Карабас-Барабас, снимая куклу с крючка под потолком и сажая ее на мешок. …Я ведь знал, что это ты… Ты что ж это, думал, я не заметил, как ты шатался здесь, пока я отлучился?

Арлекино не пошевелился. Он лежал, опутанный нитками, там, где его положили.

– И что собираешься делать? Что притих? – Карабас уселся напротив него, подняв облако пыли. – Не бойся. Я совсем не злюсь на тебя. Отчего же мне злиться? Я должен был это предвидеть. С тех пор, как я выпустил Пиноккио, вы изменились… Мои дорогие. Наверное, время деревянных кукол прошло, а может, не только кукол, но и кукловодов. И ты, Арлекино, всего лишь первая ласточка… Я понял… Все вы рано или поздно от меня уйдете, один за другим… Апчхи! Чертова простуда… С тех пор, как я расчихался из-за этого Пиноккио, никак не могу перестать… Старею, похоже? Что скажешь, Арлекино, дружок? Когда я увидел, что нога надкушена, я тут же понял, что все кончено. Наверное, все дело в дурацкой фее, о которой мне говорил Пиноккио. Она уже сделала его ребенком, и вы все тоже станете детьми… мои дорогие куколки. Вот где источник заразы.

Пульчинелле было показалось, что на глазах Карабаса мелькнула слеза, однако, не смея верить собственным глазам, он решил, что ему показалось.

– Ты не ошибся, Пульчинелла, – пробормотал великан, утирая лицо лапищей. – Вы думаете, что я и заплакать-то не могу… Нет, это я не специально. Слезы сами так и льются… Апчхи!..

Арлекино протянул ему кусочек цветастой ткани. Карабас схватил ее и как бы случайно задел руку куклы: она была теплой.

Он поднял глаза и увидел перед собой, среди завалов рулонов ткани и ниток, крепкого мальчишку с плутовским выражением лица.

– Я знал, я знал… – прошептал Карабас, утирая слезы. – Это жуткая человекоэпидемия… Еще несколько дней, и мой «Большой кукольный театр» исчезнет с лица земли… А с ним и я… Куда деваться кукольнику без кукол… Это все равно что коляска без колес. С места не стронешь.

Карабас встал и аккуратно поправил кукол.

– Люди заплатили за билеты, мы не можем их разочаровать. Пока можем выступать – будем!

Карабас, схватив под мышку всех кукол, направился к двери. Он уже начал спускаться по ступенькам, как вдруг обернулся к Арлекино, который так и сидел на мешке.

– Там я тебе немного мяса оставил. Ешь сколько хочешь, потом еще пожарим. И не отходи от коляски… Вернусь через час… Если спать захочешь, ложись прямо здесь… Но не забудь прикрыться, ты уже не деревянный, простудишься.

С этими словами, не дожидаясь ответа, великан спустился по скрипящим ступенькам и исчез в тумане. Жалкие домишки едва виднелись в белой пелене.

Арлекино немного посидел, не шевелясь.

Он не знал, приняться ли ему за мясо или поспать.

Выбрать не так уж сложно.

Но он еще не привык быть человеком.

– Синьор Баттистини?

На мгновение мне кажется, что это Карабас-Барабас.

– Синьор Баттистини! Проснитесь!

Нет, это не он. Но суть одна. Это болтливая медсестра, что встретила меня на входе. Она уже извлекла из вены иглу. Я заснул. Какой детский сон.

Как давно мне не снились подобные сны.

– Посидите несколько минут, – говорит она. – У вас может быть головокружение.

Я киваю и покорно сижу.

Глаза открыты, но мысли унеслись прочь.

«Приключения Пиноккио» – моя любимая сказка. Наверное, это первая книжка, которую я прочел. Сравниться с ней может только «Остров сокровищ», где куча пиратов. Интересно, почему я подумал об этой сказке именно сейчас? Кто знает, быть может, мой сон пригодился бы Коллоди для сиквела.

Я всегда с любовью относился к Коллоди, для меня он – король среди писателей, что прославились единственной книгой. Написали-то они куда больше, но только одна книга прогремела на весь мир и оказалась так хороша, что заслонила собой все прочие.

Данте – «Божественная Комедия».

Свифт – «Путешествие Гулливера».

Дефо – «Робинзон Крузо».

Мандзони – «Обрученные».

Антуан де Сент-Экзюпери – «Маленький принц».

Коллоди – само собой, «Приключения Пиноккио».

Эта книга начинается совершенно незабываемо.

Просто шедевр металитературы, а до чего кратко и весело!..

– Жил-был…

– Король! – тотчас же воскликнут мои маленькие читатели.

– Нет, дети, вы не угадали. Жил-был кусок дерева.

На фоне этого «Земную жизнь пройдя до половины» или «Тот рукав озера Комо, который тянется к югу» кажутся какими-то дилетантскими зачинами, написанными поэтами-графоманами.

Коллоди побеждает Данте и Мандзони, один – ноль. Ручку по центру.

Непредвиденный побочный эффект химиотерапии: у меня в голове кто-то переключает каналы.

Я думаю о бессмысленных пустяках, мне сняться апокрифы из «Пиноккио» и я начинаю сравнивать наших классиков, точно это футбольные клубы. Для начала лечения совсем неплохо.

Я выхожу из больницы. Иду. Мне не лучше, не хуже. Хотелось бы наконец-то проснуться и обнаружить, что все это просто сон. Очень страшный и совсем не детский.

– 89

Я жду, когда проявятся побочные эффекты химиотерапии, как ждут опоздавшего гостя. Гостя, видеть которого не слишком-то хочется. Стол давно накрыт, ризотто стоит на плите, горят свечи, но гость все не идет и на звонки не отвечает. Ты уже думаешь, что он никогда не придет. И вот, когда рис уже подгорел и погасли свечи, а ты облил вином белую рубашку и обнаружил, что молоко, которое ты добавил в ризотто, давно прокисло, наконец-то раздается долгожданный звонок.

– Прости, дружище, понимаю, что я непростительно задержался, никак не мог припарковаться!

Кажется, я отвлекся чуть больше, чем позволительно. Перейдем к перечислению побочных эффектов. Я помню их наизусть, как стихотворение, выученное в начальной школе.

«Усталость, проблемы с пищеварением, рвота, утрата аппетита и изменение вкуса, температура, кашель, боль в горле, головная боль, тяжесть во всем теле, раздражительность, ослабление волосяных луковиц и утрата интереса к сексу».

Медленно и постепенно, маленькими дозами, все они дают о себе знать.

Утрата аппетита.

Только сегодня я понимаю, что со вчерашнего дня ничего не ел. А ведь я никогда не пропускаю встречи с обеденным столом.

Первый симптом – есть!

Изменение вкуса.

Я с трудом заставляю себя съесть яблоко. Оно кажется горьким. Нет – это мой рот его не распознает.

Второй симптом – есть!

Кашель не в счет. Я и до этого кашлял. Но в любом случае, симптом налицо!

Проблемы с пищеварением.

Яблоко уже просится обратно.

Есть!

Боль в горле.

Вам знакомо такое пощипывание? Оно говорит о том, что завтра ты проснешься осипшим.

Есть!

Головная боль.

Шестьсот миллиграммов ибупрофена – и ее как не бывало. Но скоро она вернется.

Есть!

Утрата интереса к сексуальной жизни.

И в самом деле, я уже не слишком одержим сексом. А раньше думал о нем по сто раз на дню, как любой нормальный мужчина.

Есть!

Только сейчас, когда я начал записывать симптомы, я обнаружил, что у меня снова радикулит. Радикулит – это жуткая вещь, хуже, чем звонок в домофон в три часа ночи.

И это есть!

Раздражительность.

Да я как вулкан, который вот-вот начнет извергаться.

Есть!

Тошнота.

Есть!

Рвота. А вот и яблоко.

Есть!

Усталость.

По сравнению со вчерашним днем ничего не изменилось.

А вот чего вроде бы нет.

Ослабление волосяных луковиц.

У меня огромная шевелюра и ни единого седого волоса.

Стало быть, нет.

Коллекция побочных эффектов еще не собрана. Я провожу весь день, сидя на террасе. Я даже не иду на тренировку команды. И вру Оскару.

– Как дела, Лучище?

– Нормально, по крайней мере, пока. Химия пошла вместо завтрака.

– Отлично. Увидишь, ты это осилишь!

«Увидишь, ты это осилишь!»

От этой фразы за версту несет жалостью и состраданием. Кажется, тебя вроде бы ободряют и в то же время как будто эпитафию зачитывают. «Увидишь, ты это осилишь!» И рифма имеется.

Мы болтаем о том о сем, и я кладу трубку. Пытаюсь делать зарядку. Я совершенно уверен: завтра мне станет лучше.

– 88

Завтра уже сегодня.

Пополнение в списке побочных эффектов.

Я даже встать не могу. Я совершенно измотан и скольжу в кровати, не в силах выбрать правильное положение, чтобы подняться. Не так уж это и сложно: левую ногу скинуть с кровати, тело выпрямить, правую ногу скинуть с кровати, оттолкнуться руками, и вот уже я стою. Точно робот без батареек.

Усталость.

Есть.

Ползу в туалет, умываюсь.

Вдруг вижу в раковине несколько волосков. Я провожу ладонью по голове, и прядь волшебным образом остается в руке.

Ослабление волосяных луковиц.

Есть.

Коллекция собрана.

Трудно сказать, какие из этих симптомов настоящие, а какие возникли в результате самовнушения. Все последнее время я сидел за компьютером и читал о своей болезни. Я просто одержим ею и потому ужасно скучен: только об одном и говорю, прямо как молодая мамаша, которая достает друзей рассказами о том, как она мешает кашку и меняет подгузники.

Но факт остается фактом: мне и правда плохо.

Паола это замечает и впервые с тех пор, как я вернулся домой, проявляет какое-то участие. Она помогает мне сесть на диван перед телевизором, где крутят повтор легендарного финала Уимблдона 1980-го года, готовит кус-кус с овощами и ставит передо мной тарелку на подносе. Потом садится рядом со мной и смотрит пятый сет, во время которого неостановимый Борг побеждает гениального Макинроя. Она не особо увлекается теннисом, ей скучно, и я понимаю, что, сидя со мной, она пытается тем самым сказать, что любит меня. Я как раз доедаю кус-кус, когда арбитр кричит: «Гейм, сет и матч-болл выиграл Бьорн Борг». Я понимаю, что сидящая со мною Паола нечаянно уснула. Я встаю и иду посмотреть, что происходит в детской: очень уж подозрительно тихо.

Оказывается, Лоренцо разобрал вентилятор и с помощью младшей сестры пытается собрать его обратно. Я остаюсь незамеченным и наблюдаю за детьми. Так трогательно, когда Ева произносит: «Давай скорее, пока папа не заметил!»

Кто знает, что они там обо мне воображают. Я всегда думал, что в нашей семье мне отведена роль доброго полицейского, но очень может быть, что в глазах детей все совсем не так. Я выдаю свое присутствие нарочитым шумом, и двое заговорщиков, пойманных на месте преступления, испуганно оборачиваются. Первая фраза, которую произносит Лоренцо, просто гениальна:

– Пап, клянусь, я новый куплю!

– И на какие же деньги? – серьезно спрашиваю я.

– На свои, на карманные, – серьезно отвечает он.

– Пять евро в неделю? Боюсь, что вентилятор стоит все пятьдесят, – целое лето придется копить.

– Я ему помогу, – вмешивается Ева.

Обожаю, когда они объединяются в команду. Отцу всегда приятно видеть, что дети – одна команда.

– Да, твои три евро очень помогут Лоренцо накопить на вентилятор быстрее.

Оба молчат. Они поняли, что на этот раз им волшебным образом удалось избежать наказания.

И только через несколько секунд я понимаю, что, кроме вентилятора, Лоренцо успел разобрать и мой проигрыватель для пластинок. Я считаю до трех, глубоко вдыхаю и направляюсь в гостиную. Не хочу, чтобы они вспоминали меня, как отца-злодея, наказывающего детей за проявление креативности. Но это был мой любимый проигрыватель. Его подарил мне дедушка на семнадцатилетние, и то, что он до сих пор работал, было настоящим чудом, хотя пластинки слегка подмяукивали, когда крутились. Не знаю почему, но тут мне приходит на ум новелла Джованни Верга «Богатство», которую нынче от тринадцати и старше никто и читать-то не станет. Бросайте скорее эту книгу и читайте Верга – вот настоящее чтение для взрослых. В интернете ее нетрудно найти. Сицилийский писатель рассказывает о некоем крестьянине по имени Маццаро, который сделался очень богат и был настолько привязан к своему богатству, что когда настало время умирать, он огорчился только потому, что ему предстоит расстаться со своим богатством. Такой простой жизненный урок всего на нескольких страницах стоит гораздо больше, чем длиннющий роман Верга «Семья Малаволья».

Долгие годы жизни я вел себя, как этот Маццаро: покупал всякие бесполезные вещи, собирал комиксы и диски, накопил футболок и плавок. Наверное, я еще не совсем изменился и все еще немного Маццаро, потому что мне ужасно жаль расставаться со своим «богатством». Но, кажется, медленный процесс отстранения от вещей уже запущен, прогресс очевидно есть. Я ловлю себя на том, что, читая комиксы, я нещадно сгибаю журнальчик и вовсе не трясусь над ним, как всего пару месяцев назад. Я вдруг понимаю, что люди не делятся на плохих и хороших, умных и глупых, тех, кто живет на севере, и тех, кто приехал с юга, и все в таком роде – мы ведь придумали тысячи различий, чтобы внести оживление в собственное существование. Люди делятся на тех, кто нещадно сгибает переплеты, и тех, кто этого не делает. Первые уже счастливы. Вторые тоже имеют все шансы стать счастливыми.

– 87

Мне приснились родители. Теперь я глотаю ибупрофен в огромных количествах, чтобы успокоить боль, и сплю очень крепко. Мне часто снятся сны, и утром, когда я встаю, я прекрасно помню все, что происходило ночью в моей голове. Все сны совершенно детские.

Сегодня мне снилось, что мы на борту красного катамарана на море в Ладисполи. Мне – два, папе – шестьдесят, а маме – шестнадцать. Полный временной хаос и сюр, ведь я никогда не видел своих родителей в таком возрасте.

В какой-то момент катамаран накреняется от волны, которую подняла огромная белая акула, пронесшаяся в трех метрах от нас, точно моторная лодка. Мы едва не падаем в воду. Даже если это всего лишь сон, все равно пятидесятиметровая белая акула в водах близ Ладисполи выглядит довольно-таки неправдоподобно. Кроме того, она не одна, их там целая стая. Нас окружают двадцать акул, они нападают на катамаран и хотят нас сожрать! Они показывают зубы – огромные мясорубки, острые, как скалы, готовые принять, пережевать и переварить всех троих. Папа героически отбивается веслом, и его съедают первым (вместе с веслом). Мама бросает меня, не раздумывая ни секунды, прыгает в воду и пытается спастись вплавь. Огромная акула заглатывает ее, точно таблетку аспирина из человеческого мяса. Она не успевает сделать даже десяти взмахов руками. Теперь я один, и все это похоже на сиквел «Жизнь Пи», где я играю роль Пи, а вместо тигра, чтобы разгуляться на спецэффектах, – с десяток белых акул, и каждая размером с Годзиллу. Кричу. От страха мой голос вырывается наружу громким и чистым свистом, и этот чуть ли не ультразвук становится убийственным оружием. Я вижу, как зубы акул крошатся, точно стекло под ударами Халка. Все уплывают прочь, спасаясь от моего взрывоопасного крика, точно от пиратского галеона. Я победил! Я ликую, но уже через две секунды теряю равновесие и падаю в воду, где меня тут же атакуют пираньи. В моем сне они обитают в соленой воде, причем у побережья Ладисполи. Когда я просыпаюсь, они уже обглодали мою правую ногу.

Родители не снились мне вот уже много лет. Мне сильно их не хватает. И я безумно их ненавижу. Я говорил в начале, что расскажу о них, когда захочу. И вот теперь захотел. Так что настала ваша очередь их ненавидеть.

После того, как мама случайно залетела, родители прожили пару лет в доме у бабушки и дедушки, с которыми вы уже познакомились. Мой отец нашел работу диск-жокеем (когда-то так назывались ди-джеи) на танцплощадке в Лидо-ди-Остии, смог немного заработать и снять квартиру, куда переехал вместе с мамой и мной. Случилось так, что всего в два года и три месяца я оказался вместе с двадцатилетними подростками в однокомнатной квартирке города Остия, где летом отлично, а зимой – полный кошмар. Мама постепенно полнела и летом подрабатывала уборщицей в домах, что стояли на берегу. К вечеру она так уставала, что засыпала вместе со мной именно тогда, когда папа отправлялся на работу.

Когда мне было примерно три года, я вдруг осознал самую печальную истину, какую только может осознать ребенок: родители не любили друг друга. Они жили вместе только из-за меня – ни любви, ни взаимного уважения между ними не было. Искра любви так никогда и не вспыхнула. Закон об абортах вышел только в 1978 году, так что выбора у них не было. Им пришлось смириться с моим нежеланным появлением на свет. В три года понять, что родители тебя не хотели – не слишком-то здорово, уж поверьте. Они постоянно ссорились, я стал козлом отпущения, причиной всех несчастий. Если бы мне было пятнадцать, я бы собрал пожитки и убежал, но мне было всего три, и, кроме того, я был не слишком-то храбрым ребенком.

Как-то раз папа заявил, что нашел работу на круизном лайнере. Его нанимали на шесть месяцев аниматором, лайнер шел на Карибы. Мы даже в аэропорт не поехали. Быстро попрощались на кухне – и привет. Я видел из окна второго этажа, как он сел в такси. И больше он не вернулся. Мама проплакала месяцев шесть. Потом мы опять переехали к ее родителям, и я стал гораздо счастливее. Бабушка и дедушка были моим единственным якорем. Следующим летом моя мама, которая становилась все мрачнее и все больше походила на фрика, отправилась с подружкой в Индию, чтобы найти себя. Дочерней любовью она никогда особо не отличалась. С тех пор бабушка и дедушка заменили мне обоих родителей во всех смыслах этого слова. Они стали для меня всем. Теперь вы понимаете, почему я не хотел слишком распространяться о своих чудесных родителях?

– 86

В воскресенье булочная Оскара закрыта, он приходит только в два часа ночи и начинает готовить вкусности к следующему утру. По воскресеньям тесть скучает. С тех пор как он остался вдовцом или, как он выражается, повторно стал холостяком, он возвращается домой, только чтобы поспать. Раньше, когда теща была еще жива, они часто приходили к нам в гости поужинать, а мы заходили к ним. Теперь же Оскар остается в Трастевере, как привязанный теленок, садится в баре и смотрит игру любимой команды, цепляясь за любого, кто может поболтать с ним хоть четверть часа.

– Знаешь, что я делал в прошлое воскресенье? – спрашивает Оскар, и в его голосе слышится незнакомый вызов.

– Нет, что? – отвечаю я, точно герой киносценария.

– Пока я гулял, я вдруг увидел, как из метро выходят стаи туристов: нордического вида школьники, кортеж японцев всех возрастов, причем каждый с фотоаппаратом, и ватага немецких пенсионеров в нелепых шортах. И знаешь, что я сделал?

– Нет. И что же ты сделал? – я ненавижу, когда он спрашивает вот так, чтобы привлечь внимание публики, роль которой в данном случае выполняю я.

– Прибился к немцам. Они пошли смотреть Колизей, собор Святого Петра, а потом музеи Ватикана. Их гид, некая Мартина, вообще-то чистая итальянка, но с ними, понятное дело, она говорила по-немецки, так что я не понял ни слова. И что же я сделал?

– Что ты сделал? – покорно спрашиваю я.

– Я притворился глухонемым. Это лучший способ всем нравиться.

Я улыбаюсь, представляя, как Оскар ест бутерброд с квашеной капустой, который ему протягивают крепкие восьмидесятилетние мюнхенцы, посмеивается в ответ на их подтрунивание, не понимая ни слова, взбирается по лестнице на смотровую площадку собора Святого Петра и фотографируется на память с немецкой группой.

– И что, гидша ничего так и не поняла?

– Не-а. Она такая ничего себе. Я слышал, как она говорила по-итальянски, видимо, с дочкой. Выяснилось, что она вдова и что работать гидом – это у нее типа хобби.

– Она тебе понравилась?

– Мы все время молчали. Я же был вроде как глухонемой, да еще немец.

– А, ну да.

– Понравилась, если честно. А то бы я не торчал с ними весь день, – подмигивает мне тесть.

– Ты проторчал с ними весь день?

– Я даже поужинал с ними в ресторанчике неподалеку от Кампо деи Фиори. А потом, когда автобус доставил нас в гостиницу, сделал вид, что иду в номер, а сам тикать. Я проследил за Мартиной до самой парковки. Хотел перехватить ее и во всем признаться. А потом пригласить куда-нибудь.

– Но тут…

– Откуда ты знаешь про «но»?

– Всегда есть какое-то «но». Продолжай.

– Но за ней приехал какой-то парень. Наверное, внук. Она села в машину и исчезла в ночи.

– Хочешь ее разыскать?

– Я уже позвонил туроператору, но оказалось, что Мартина у них не работает. А, кроме того, мне пропели целую балладу про незаконное распространение личных данных и все в таком духе.

– Может быть, Мартина – это ее псевдоним.

– Чтобы работать гидом?

– А есть у нее какие-нибудь приметы?

– Вот.

И Оскар показывает мне фотографию, на которой он стоит напротив Колизея с веселой семидесятилетней старушкой, похожей на мисс Марпл.

– Красотка?

Вопрос риторический. Я лишь киваю в ответ. С тех пор, как умерла моя теща, мне не приходилось видеть, чтобы Оскар так интересовался женским полом, за исключением случая, когда в его булочную случайно заглянула Катрин Денев. С тех самых пор он обожал рассказывать о ее визите, и рассказ всегда начинался со слов: «Я и Катрин». Так что найти Мартину или как ее там – это действительно важно.

Я отправляю фотографию себе на ящик, возвращаюсь домой, беру тетрадку с портретом Дзоффа и пишу:

разыскать мисс Марпл

– 85

Как найти человека, если у тебя нет ничего, кроме фотографии?

Идею подает Умберто.

– Давай я размещу фотку на фейсбуке и напишу, что это моя бабушка и что она потерялась. Собак иногда так находят.

Мы выкладываем фотографию на страницу моего друга, где бывает немало народа, и уже через час получаем с десяток сообщений. Кто видел ее на Яникульском холме, кто на пьяцца Трилусса, кто в супермаркете в центре Прати, кто на Фиджи, а кто-то и в караоке города Токио. Чтобы проверить все версии, потребуется целая жизнь, да еще хорошо бы иметь поддержку Интерпола.

– Добрый день! Это Интерпол? Я звоню вам из Рима. Понимаете, мой тесть овдовел, и мне бы хотелось найти его новую пассию, не могли бы вы быть так любезны и оказать содействие в поисках, поскольку ее имя мне неизвестно?

Очевидно, что меня ждет поражение. Единственное, что может помочь, – это чудо. Я делаю копии фотографии и расклеиваю в нескольких барах, в том числе и в нашем любимом. Под фотографией я пишу загадочную фразу: «Позвоните по этому номеру, для вас есть срочное сообщение!» Посмотрим.

Меж тем наше расследование уже дало кое-какие интересные результаты: я хоть немного расслабился. Завтра я снова иду на химиотерапию. Побочные эффекты попритихли, но теперь-то я профессионал в этом деле и знаю, что каждый раз они будут проявляться все острее и настойчивее. Я отправляюсь за Паолой в колледж, совершенно забыв, что сегодня она не работает. Как дурак, я жду ее у выхода, пока учителя один за другим выходят из дверей. Наконец, появляется последняя учительница, которая меня узнает:

– Господин Баттистини!

Я не помню ни кто она, ни как ее зовут, но делаю вид, что мы лучшие друзья.

– Добрый день, как приятно вас видеть!

– Какими судьбами? Ведь у вашей жены сегодня выходной!

– Тут за углом есть отличная булочная, я как раз направлялся туда.

– Но разве ваш тесть не работает в булочной?

Ненавижу таких настырных учителей.

– Конечно, работает, но у него, к сожалению, нет сицилийских десертов. Жена как-то изменила ему с рыбаком из Кальтанисетты, и он совсем их не делает, а мне так захотелось сегодня чего-нибудь сицилийского, и вот я здесь.

– С рыбаком из Кальтанисетты? Но там же нет моря!

Сейчас я задушу ее голыми руками прямо посреди дороги.

– Да, действительно, потому-то он так и не смог найти работу.

Кажется, она не слишком-то мне верит. Я пытаюсь сорваться с крючка, но она снова забрасывает удочку:

– Я узнала о вашей болезни, мне так жаль…

Ненавижу учительниц, которые знают о том, что я болен.

– Да, приболел было, но теперь я уже в норме, – выкручиваюсь я с несвойственной легкостью.

– А, ну, слава богу. Вы знаете, у меня ведь и дядя, и брат умерли от рака… Да и коллега вот тоже – он преподавал математику в нашем колледже.

Ненавижу такие разговоры.

– Извините, я с удовольствием проговорил бы с вами весь вечер, но боюсь, что сицилийские трубочки разберут. Позвольте откланяться.

Я прохожу вперед, обрываю разговор и растворяюсь в пространстве.

Теперь понятно, что опухоль – это почти как похороны. Все спешат выразить соболезнования. Но поскольку ты еще не отошел в мир иной, вместо вдовы и детей их выражают напрямую тебе как будущему покойнику. Если я еще раз заболею раком, клянусь, скажу всем, что у меня обычное воспаление миндалин.

Пока я иду домой, звоню жене.

– Милая, ты где?

– В парикмахерской.

– Хочешь, я за тобой заеду?

– Я на машине.

– Ну ладно. Тогда я заеду за детьми?

Дети остаются в школе на продленке. Какое все-таки замечательное изобретение продленка, очень способствует сохранению семьи!

– Спасибо, давай.

– Послушай… Завтра я снова иду на химию.

– Я с тобой. До скорого.

Разговор окончен. А теперь скажите, заметили ли вы в этом сухом обмене репликами хотя бы намек на чувства с ее стороны?

Я, к сожалению, нет.

– 84

Второй сеанс химии. В зале ожидания я сталкиваюсь с болтливейшим типом примерно моего возраста, который не без гордости сообщает, что проходит уже третий курс. Через двадцать секунд он говорит это снова. Кажется, лечение не пошло ему на пользу. Из кабинета выходит другой пациент, которого поддерживает жена или вроде того. Ему и пятидесяти нет, но он еле ходит, тощий как палка, и взгляд потухший.

Теперь моя очередь. Медсестра, похожая на Карабаса-Барабаса, выглядывает в проем и зовет меня. Паола остается в зале ожидания, а я захожу в кабинет, с которым уже хорошо знаком. Через две минуты я вновь сижу с иглой, воткнутой в вену, а в голове роятся тысячи мыслей.

Когда я был маленький, мне нравились три профессии.

Своим первым призванием, как повествуется в историческом сочинении на тему «Кем я хочу стать, когда вырасту», которое бабушка бережно хранила в шкафчике комода, я считал профессию технического смотрителя в луна-парке. Как всякий смышленый ребенок, я хотел сочетать приятное с полезным. Ведь должен же существовать человек, который скажет: «Эта карусель надежна, работает отлично, и кататься на ней весело, так что открывайте ее поскорее». В моем воображении у него была бесплатная карточка на все аттракционы, которой он мог пользоваться, когда пожелает.

Вторая профессия, которая пришлась мне по душе (и тут мы оказываемся в поле уголовного права) – бандит. Наверное, все дело было в моей любви к «Дьяволику»: я частенько подумывал о том, чтобы пробраться посреди ночи в ювелирную лавку и вынести все, что смогу. Однако этому призванию не дано было проявить себя в полную мощь, хотя, признаться, не одна гостиница лишилась халата после того, как я там останавливался.

Третья профессия, к которой лежала моя душа, и здесь я опередил тенденции своего времени, была профессия так называемого «лайф-коуч мастера», или, если выражаться легче и точнее, советника. Я представлял себе человека, который наставляет клиентов в самые решительные моменты их жизни, что-то вроде Мазарини или Ришелье при Людовике XIII.

«Как вы думаете, подходит ли мне девушка, с которой я начал встречаться?»

Бац! Появляется советник и решительно отвечает.

«Что мне делать, принять ли это предложение о работе?»

Бац! А вот и советник, всегда готов помочь сделать правильный выбор.

Но ни одной из этих профессий освоить мне так не пришлось. Я не работаю в луна-парке, не ворую и никому не даю советов. Я даже себе помочь не могу.

Вдруг я почувствовал себя полным лузером.

Меж тем игла закончила свою грязную работенку, впрыснув в меня положенную дозу яда. Не знаю, правильно ли я поступаю.

– Как дела, господин Баттистини? – спрашивает медсестра.

С недавних пор у меня всегда готов ответ.

– Спасибо, плохо.

Я выхожу их малюсенькой комнатушки и сталкиваюсь в зале ожидания с тем самым болтливым типом, который спешит сообщить мне, что проходит уже третий курс химии. На его месте я бы воздержался от четвертого. Я цепляюсь за руку, которую протягивает мне Паола, и мы выходим на улицу. Я чуть не плачу.

– 83

Не ходить на работу – довольно странное чувство. Теперь я гуляю в парке виллы Боргезе в весьма непривычный час – 11:30 утра. Я чувствую себя особым гостем. В голову приходит латинское слово, которое обычно используют, рассказывая про Колизей и смертельные схватки гладиаторов с дикими львами: morituro, обреченный на смерть, стало быть. Отличное словечко. Точное, запоминающееся – от него ностальгически веет школьным учебником. Итак, я – обреченный гладиатор. Мне нравится. Я уже чувствую себя героем, готовым к последней битве на глазах у ликующей публики. Имя голодного льва – Фриц. Лев с таким именем не кажется слишком опасным. Беззащитный котенок, и только.

Мне уже лучше.

Обреченный.

Я – обреченный гладиатор.

Неплохо бы смотрелось на визитке: Лучио Баттистини, обреченный гладиатор.

Я иду вниз до площади Фламинио, перехожу Пьяцца-дель-Пополо, лавирую между застрявших на площади туристов в коротких шортах. Останавливаюсь, чтобы разглядеть фигуру уличного артиста, изображающего статую свободы: белый грим, на голове – шляпа с лучами. Он неподвижно замер у подножия обелиска, с лица стекает грим: жарко. Сажусь на ступеньки поблизости. Лоботрясничать у меня выходит идеально.

Потом я направляюсь в сторону пьяцца Венеция, зигзагами кружа по переулкам. Вдруг я замечаю маленький магазинчик, которого здесь раньше не было. Вывеска совсем новая. Название – «Поболтаем» – кажется мне интересным, и я вхожу. Меня встречает Массимилиано, когда-то он работал в полиции, а теперь вышел на пенсию. В магазинчике уютно: потухший камин у одной стены, напротив широкоэкранного телевизора стоят два дивана и кресло, неподалеку – холодильник, кухонный уголок с электрическим чайником и столик. Комната похожа на старомодную гостиную частного дома: такую мебель продают на блошиных рынках. Да нет, это и есть настоящий дом.

Массимилиано уже за семьдесят. Он старый холостяк, никаких тебе родственников. Он умен и хорошо образован. Он говорит, что, выйдя на пенсию, быстро заскучал, сидя дома, пересматривая старые фильмы и готовя новые блюда. Этого оказалось недостаточно. Он чувствовал себя бесконечно одиноким, а на пенсию особо не попутешествуешь. Тогда он сделал вывеску «Поболтаем» и повесил у входа в свой дом, заменив дверь и окна на стеклянную витрину. И принялся ждать, когда кто-нибудь клюнет.

– Все очень просто, – объясняет он. – В мой дом заходят незнакомцы, я наливаю им чая, предлагаю печенье, мы болтаем о том о сем, смотрим телевизор, все такое. В общем, проводим время в хорошей компании.

Магазинчик, где можно поболтать. Гениально и просто. Даже Леонардо до этого не додумался. Дружба, которая продается.

– Прежде чем уйти, – добавляет хозяин, – гость оставляет какую-нибудь мелочь на чай или печенье, обычно евро пять, не больше.

– И как идут дела?

– Отлично. У людей сегодня есть все, но никто не хочет их выслушать. У меня почти весь день теперь занят, часа свободного нет.

– А кто клиенты?

– Разные люди. Отвергнутые влюбленные, пенсионеры, менеджеры, выскочившие на обед, которые хотят расслабиться «в гостях у дедушки», – улыбается он.

Своими веселыми разговорами и вкусным печеньем Массимилиано смог привлечь немало клиентов из своего района. Часа полтора-два в его компании помогают расслабиться куда лучше, чем разные там массажи или антидепрессанты, так что всем советую посетить его заведение. Пожалуй, рано или поздно какой-нибудь ярый предприниматель украдет его идею и откроет международную сеть «Fast-friends» со слоганом «Купи себе друга!».

Я провожу с Массимилиано часа два. По спутниковому каналу показывают сериал «Счастливые дни», мы смотрим одну серию, я рассказываю о своей болезни и о том, что начал курс химии. В эту минуту я понимаю, что не хочу возвращаться в больницу, чтобы вставлять в вену иглу и медленно чахнуть. Химия, прощай навсегда. При мысли об этом я чувствую себя гораздо лучше.

Массимилиано говорит, что он много лет не ест мяса.

– Вегетарианство помогает в борьбе с раком, – объясняет он. – Я, конечно, не специалист, но почему бы тебе не поискать другое решение? Обратись к кому-нибудь, кто помогает природными средствами, но опасайся шарлатанов. Поговори с каким-нибудь натуропатом.

– А чем он поможет?

– Он просто направит тебя на путь здоровой жизни. Натуропат – это что-то среднее между психологом и диетологом.

Я мотаю на ус, и мы переходим на другие темы.

Перед тем как уйти, я кладу на стол десять евро.

Мне гораздо лучше. Я еще вернусь.

– 82

– Опухоль можно побороть двумя способами, господин Баттистини: традиционным и так называемым «альтернативным». Но слово «альтернативный» мне не нравится. Альтернативный чему? Я предпочитаю называть его естественным, природным, ведь он основан на законах природы.

Я внимательно слушаю доктора Дзанеллу – пятидесятилетнюю женщину-натуропата. Внешне она просто копия Мадонны.

– Первый способ направлен собственно на болезнь, – распинается поп-звезда, – второй же – на всего человека, то есть воздействует на организм целиком.

Пока что я никак не пойму, кто же передо мной – шарлатанка, Мадонна или просветленная знанием гуру.

– При традиционном подходе, – продолжает она, – пытаются восстановить здоровье человека лекарствами, порошками, наркотическими средствами, химио– и радиотерапией, но образ жизни и питание пациента остаются неизменными. Как же они хотят спасти уже и без того ослабшее тело больного, пичкая его таблетками и отравляя все больше и больше? Не зря слово «фармацевтика» и его производные происходят от греческого pharmakon, что означает «яд».

Выходит, если бы в школе я уделял больше внимания урокам греческого языка, моя нога никогда не ступила бы на порог аптеки.

– В большинстве случаев опухоль состоит из разросшихся клеток, которые размножаются под влиянием вредных веществ, скопившихся внутри. Грязный воздух, алкоголь, никотин, выхлопные газы, пестициды, вредная пища – все это скопилось в организме и превратилось в яд. Мясо, молочные продукты, сахар – все это вредно для человека.

– Простите, я не совсем вас понял… Молочные продукты, мясо и сахар – вредны?

– Очень, очень вредны, на то есть много причин. Вот вы – как вы питаетесь?

– Нормально, как все. Средиземноморская кухня: паста, помидоры, мясо, сыры.

– Кошмар. А что на завтрак?

Я колеблюсь, стоит ли отвечать.

– На завтрак у меня обычно… пончик.

– Жареный?

– Да, классический жареный пончик с сахарной пудрой. Мой тесть – владелец булочной.

Мадонна смотрит на меня так, как будто я только что признался, что поедаю на завтрак младенцев.

– Позвольте пояснить, господин Баттистини. Из чего состоит пончик? Из муки высшего сорта, в которой нет ни капли витаминов, поскольку на заводе ее выбеливают. Мука, как и любой рафинированный продукт, способствует развитию гликемии и, как следствие, увеличению количества инсулина, а это значит, ослабляет организм, который оказывается беззащитен перед лицом болезней, в том числе и опухолей.

Я не понимаю, шутит она или говорит серьезно. Она пытается разрушить опоры моего питания.

– Затем вареные яйца. При воздействии высоких температур вареные яйца, как и ваши любимые пончики, могут стать токсичными. Не говоря уже о том, что в булочных обычно используются яйца кур, выращенных в инкубаторах, а это означает, что их пичкали всякими антибиотиками и всевозможными подкормками.

Мне уже противно, но Мадонна не сдается.

– Подумайте о молоке. Коровье молоко не предназначено для человеческого организма, оно вырабатывается для кормления телят. В нем слишком много казеина, сложносоставного белка, а кроме того, люди не переносят лактозу. Чем старше человек, тем меньше у него ферментов, помогающих ее переваривать.

– Но ведь в некоторых случаях молоко все-таки полезно! – пытаюсь возразить я. – Это источник кальция.

Лучше бы я этого не говорил. Мадонна встает в оборону.

– Господин Баттистини, молоко не вырабатывает кальций, как вы наивно полагаете, а как раз наоборот. Белок, содержащиеся в молоке, настолько повышает кислотность среды в желудке, что организм, чтобы ее нейтрализовать, вынужден использовать минералы, а значит забирает кальций из костей. Кроме того, в молоке слишком много насыщенных, а значит вредных жиров, что повышает уровень холестерола в крови и угнетает иммунную систему. Хватит или продолжать?

Молоко повергнуто и быстро идет ко дну.

– Возьмем сахар. Сахар невероятно токсичен, его отбеливают химическим путем диоксидом серы, а затем обрабатывают угольной кислотой и другими химическими веществами. Проникнув в тело человека, сахар уничтожает витамин В. Ситуация ухудшается еще и тем, что при жарке пончика используется растительное масло. Все масла, доведенные до высоких температур, необходимых для жарки, начинают выделять многочисленные токсины и канцерогенные вещества. Кан-це-ро-генные, – словно смакуя слово, она повторяет его еще раз. – Нет хуже врага, чем пончик на завтрак!

Я совершенно шокирован. Наверное, так сильно я удивлялся всего дважды: когда сбежали мои родители и когда Италия проиграла чемпионат мира по футболу в 1994 году. Пончик вреден для здоровья. Я спрашиваю, можно ли выйти в туалет. На самом-то деле я выхожу за дверь и тихонько гуглю в телефоне. Надо узнать правду. Во мне проснулась жажда знаний.

Гугл, как всегда, рад помочь. Натуропат права. Все, что она сказала, имеет научное подтверждение. Но почти никто об этом не знает.

Я возвращаюсь к доктору Дзанелле и прошу ее ответить всего на один вопрос. Единственный и ставший уже привычным вопрос:

– У меня еще есть время?

– Все может быть. Ведь тело начинает болеть, потому что его травили много лет. Травили токсичной едой, таблетками, алкоголем, наркотиками… Отрицательные эмоции тоже влияют на здоровье.

– Но я не пью, не курю, наркотики не принимал, не считая нескольких месяцев курения травки.

– Но вы ели пончики. И кто знает, что еще.

Я чувствую себя шестиклашкой, которого вызвали к доске.

– Видите ли, лечение рака требует полной смены рациона питания и стиля жизни и включает в себя употребление сырых продуктов, овощных соков, пребывание на солнечном свету, дыхание по особой системе и полный отказ от привычной пищи, таблеток и канцерогенных продуктов. И если опухоль не запущена, ее развитие можно остановить или регрессировать.

– И что мне делать?

– Начнем с двухдневной голодовки. Рак – это паразит, который живет в вашем теле. Если не питаетесь вы, он тоже не получает пищу. Но у вас больше шансов выжить, чем у него.

У меня возникает естественный вопрос.

– Тогда почему же все так не лечатся?

– Ответ простой: фармацевтический бизнес. Этого достаточно? Если бы каждый знал, что отвар из крапивы очищает кровь лучше всего на свете, что бы тогда продавали в аптеках? Подумайте только, что гомеопатию придумали специально затем, чтобы втюхивать людям за безумные деньги то, что не оказывает ни малейшего эффекта.

– То есть два дня я на диете? – испуганно спрашиваю я.

– Не на диете, а голодаете. А уж когда организм немного отдохнет, начнется диета. Питание, которое назначается для того, чтобы опухоль регрессировала, состоит из свежих сырых овощей и фактически похожа на голодовку.

Доктор продолжает перечислять, что мне можно и чего нельзя. Обычная веганская диета:

– Перед сном рекомендуется сделать припарку из листьев капусты или термальной грязи в области печени и груди на уровне легких.

Тут я осмеливаюсь перебить. Во всем этом гастрономическом разнообразии неясно только одно.

– Доктор, я могу выздороветь?

– Буду откровенна. Если бы вы пришли сюда год назад, когда опухоль была в зачаточном состоянии, до того, как вы прошли курс химиотерапии, я бы сказала, что наши шансы – девяносто девять из ста. Но на той стадии развития болезни, какая наблюдается у вас сегодня, шансов крайне мало. Однако остается возможность улучшить качество вашей жизни в оставшееся время, стать сильнее, обрести второе дыхание… а потом… трудно сказать. Наш организм настолько сложен и непредсказуем… Он изначально настроен на выздоровление и не устает нас удивлять.

Последние слова звучат так, точно она сказала их специально, чтобы я не впал в депрессию.

– Хотите попробовать? – спрашивает меня псевдо-Мадонна, наконец-то улыбаясь.

– А что, есть выбор? – отвечаю я.

Ответное молчание говорит о том, что выбора нет.

– 81

Первый день голодания.

В двенадцать часов у меня уже кружится голова и бурчит живот. К счастью, это временно. Как только организм понимает, что пищи не будет, он успокаивается и перестает подавать сигналы тревоги.

Я возвращаюсь в магазинчик «Поболтаем». Надо же рассказать Массимилиано, что я послушался совета.

– Вот и хорошо, я очень рад, – отвечает он, заваривая травяной чай.

– Лучше поздно, чем никогда, хочу попробовать все, что можно.

– Мне кажется, ты сделал правильный выбор.

Я с неподдельным интересом смотрю на печенье, которое в прошлый раз мы так мило макали в чай, и чувствую, что у меня вот-вот потекут слюнки. Прямо как у волка, пока он шпионил за тремя поросятами. Я прошу Массимилиано убрать печенье. От греха подальше.

– Вот увидишь, – говорит Массимилиано, убирая лакомое печенье в сервант и запирая его на замок, – что если ты будешь есть меньше и лучше, это поможет тебе набраться энергии.

– Очень надеюсь, потому что я устаю, еще не успев толком проснуться.

В эту самую минуту раздается звонок, и на пороге появляется новый клиент: худосочный тип лет пятидесяти с весьма подавленным видом. Я уже и забыл, что я в публичном месте, а не в квартире у друга.

– Не мог бы ты зайти через полчаса? – спрашивает Массимилиано у вновь пришедшего. – Или проходи и посмотри с нами телевизор.

Худосочный соглашается. И вот мы втроем сидим и смотрим «Счастливые дни». Ту самую незабываемую серию, в которой Фонци на водных лыжах на спор прыгает над белой акулой.

– Это настолько бредовый эпизод, что в Штатах даже появилось выражение «прыгать через акулу», – поясняет Массимилиано. – Оно используется, когда хотят сказать, что сценаристы сериала несколько переборщили в попытках высосать сюжет из пальца.

– А мне всегда нравилась эта серия, – подает голос худосочный, которого, как выяснилось, зовут Джанандреа. Наверное, он такой грустный оттого, что ему досталось такое имя.

– Мне тоже, – говорю я.

– Она нравилась всем. Тогда мы на все смотрели другими глазами.

Когда фильм заканчивается, я вынужден признать, что американцы попали в точку: несмотря на непревзойденного Фонци, который гоняет на водных лыжах в меховом жилете, история дурацкая и совсем неправдоподобная. Но по крайней мере, я ненадолго забыл о пожирающем меня недуге. Я прощаюсь с Массимилиано и Джанадреа, и направляюсь домой.

Звонок Умберто застает меня врасплох.

– Она мне ответила в фейсбуке!

– Кто?

– Как кто? Мартина, гид. Ну, наша мисс Марпл!

Я бегу к нему. Мне не терпится сообщить новость Оскару. Но для начала надо придумать ответ на не слишком-то любезное сообщение пожилой синьоры.

«Добрый день. Я – Мартина Анзалоне, женщина с фотографии. Я никогда не была вашей бабушкой и не понимаю, к чему этот нелепый розыгрыш. Если вы немедленно не удалите мою фотографию со своей страницы, я буду вынуждена обратиться в полицию».

Не очень-то удачное начало для любовной истории.

Решаю рассказать ей все как есть. Пишу, что мой тесть – полный глухонемой немец, которого она сопровождала две недели назад, и что он мечтает встретиться снова. Мы попытались найти ее через туроператора, но Мартины там не оказалось. Синьора тут же отвечает.

«Да, я там не работаю, я лишь изредка заменяю свою внучку. Туроператор даже не в курсе. Передайте своему тестю, что его игра была мною раскрыта и что я с удовольствием приму от него приглашение на ужин. Он может написать мне на этот адрес. Спасибо».

Двумя часами позже назначается свидание на послезавтрашний вечер в одном из ресторанов Трастевере. Оскар рассыпается в благодарностях и терзает меня вопросами, что же ему надеть.

Как Купидон я заслужил пять с плюсом.

– 80

Мыльница, наш ненадежный вратарь, подходит ко мне в раздевалке и задает очень неожиданный вопрос:

– Ну как вы, тренер?

– В каком смысле?

Никто из игроков ни разу не интересовался моим здоровьем, разве что я иногда спрашиваю, как там у них дела. Обычно это случается после тренировки или перед очередной игрой.

– Я заметил, вы часто кашляете.

Я не хочу, чтобы новость о моей болезни просочилась в команду. Пока что никто ничего не знает. Я рассказал обо всем только своему помощнику Джакомо, но потребовал, чтобы он держал язык за зубами. Некоторая заторможенность парня служит гарантией того, что мой секрет никто не узнает.

– Спасибо, у меня обычный бронхит.

– Кажется, вы простудились. Какие будут указания насчет сегодняшней игры?

– Указание только одно: отбивай мячи, которые летят в наши ворота. Проще простого, согласен?

Сегодня мы встречаемся с самой слабой командой. Официально она называется «Дружба», мы же прозвали ее «Дуршлаг». В среднем они пропускают по пятнадцать мячей за встречу. Еще ни разу не сыграли даже вничью.

Мои ребята спокойно и уверенно спускаются в воду. Все знают: мы лучше. Но в конце третьего тайма счет уже 8:7 в пользу «дуршлагов». Я неистовствую на скамейке. Кричу и взываю к ребятам, чтобы показали себя мужиками. Если мы проиграем – прощай, плей-офф, прощай, надежда. Даже Джакомо, обычно такой спокойный и по-английски бесстрастный, срывается с цепи и сыплет ругательствами.

Последний тайм начинается жестко, что нам совсем не свойственно. Мы побеждаем с минимальной разницей, забив гол на последней секунде, но особой радости никто не испытывает. Я вне себя от злости. Мы недооценили соперников и рисковали вылететь на целый сезон. В раздевалке я устраиваю команде незабываемую головомойку. Вдруг у меня темнеет в глазах, и я теряю сознание.

Очнулся я в нашем крошечном травмпункте. Надо мной склонились Джакомо и молоденькая тренерша.

– Лежи спокойно, – сказала она. – Мы уже вызвали «скорую». Ты ненадолго потерял сознание.

Я не хочу ехать в больницу.

– Давление скакнуло немного, – и с этими словами я встаю с кушетки. Но в глубине души боюсь, что истинная причина – это моя голодовка или последняя химия. А может, и то, и другое.

Выйдя из травмпункта, я вижу ребят, которые скучились в холле. Все подозрительно смотрят на меня. Для тренера, как и для полководца, нет ничего хуже, чем проявить слабость на глазах у солдат. Моя карьера тренера без страха и упрека сегодня пошла под откос. А может быть, это только начало?

– 79

На Рим опустились первые вечерние тени, мой тесть Оскар готовится к свиданию, а я, точно приговоренный к повешению, направляюсь на собрание совета жильцов.

У меня возникает вполне уместный вопрос: почему человек, которому осталось жить всего семьдесят девять дней, должен терять драгоценное время на собрании жильцов?

Этот вопрос тут же сменяется другим: кто вообще их придумал, эти собрания?

Я подозреваю, что обвинять Леонардо на этот раз нет никакого смысла. Было бы неплохо объявить в международный розыск ответственного за это безобразие, посадить его за решетку и гильотинировать на площади, под громкие аплодисменты ликующих жильцов. Я здороваюсь с соседями, провидя в их лицах проблеск будущей потасовки, которая разразится здесь через какое-то время. Минутой позже я принимаю решение провести вечер иначе и воздержаться от участия в битве. Звоню Умберто и Коррадо, а потом в ресторан. Тот самый, куда через полчаса отправятся Оскар и мисс Марпл.

Когда Оскар появляется в зале, с нетипичной для него галантностью прокладывая дорогу престарелой Мартине, мы уже весело шутим за соседним столом. Оскар с ненавистью косится на нас.

«Какого черта?» – точно спрашивает он.

Я слегка улыбаюсь. Не мог же я пропустить такое событие.

Заказываю овощи. Друзья, жадно уставившиеся на свои бифштексы на гриле, с отвращением косятся в мою тарелку. Весь вечер мы подслушиваем всякую чушь, которую на ходу выдумывает Оскар, чтобы произвести впечатление на свою симпатичную даму. Мы наслаждаемся его рассказами о том, как он был волонтером в Африке аж целых два года, и узнаем, что он полноват только потому, чтобы поддерживает нужный имидж, поскольку «кондитер никак не может быть худым, ведь что тогда подумают клиенты!»

Уже с первых секунд я вижу, что старушка купилась на красивые слова и что таким вот нелепым образом мой тесть обрел новую подругу жизни. Когда он оплачивает счет и направляется к выходу вместе с Мартиной, мы остаемся сидеть. На выходе Оскар слегка кивает в мою сторону, а мы продолжаем шутить и хохотать.

Вернувшись домой, я целую заснувшую перед телевизором Паолу. Оскар просил держать в тайне его похождения. Достаю тетрадку и вычеркиваю пометку «Разыскать мисс Марпл». Потом принимаю душ. Сегодня я ел только овощи, и теперь мне немного лучше. Я полон сил и оптимизма. А главное, мне очень хочется заняться любовью. Уже больше трех месяцев мы не занимались любовью. Своего рода рекорд. Даже когда Паола была беременна, такого никогда не случалось. Она приходит в спальню минут через десять после меня с чашкой чая в руке. Я делаю вид, что сплю. Потом поворачиваюсь, и пытаюсь поцеловать ее плечо. Она отстраняется.

– Лучио, ну прекрати.

«Лучио, ну прекрати».

Проведем логический анализ.

«Лучио» – обращение. Она не называет меня ни «любимый», ни «милый», что указывает на холодность и отстранение. Паола почти никогда не называет меня по имени.

«Ну» – весьма распространенное междометие. Обычно мы используем его, когда в чем-либо сомневаемся (ну, я не знаю), когда хотим усилить фразу (ну, не надо) и тому подобное. Употребленное вместе с глаголом «прекрати», оно приобретает весьма недвусмысленное значение, указывающее на недовольство (а ну-ка немедленно прекрати!) или просьбу (ну пожалуйста, прекрати). В моем случае и первое, и второе. Я противен своей жене. Если бы не дружище Фриц, боюсь, вместо больниц мы бы сейчас таскались по судам.

Я отворачиваюсь и думаю о том дне, когда мы снова сможем заняться любовью.

Когда проснусь, сразу же включу этот день в список важнейших дней моей жизни.

– 78

– Лучио, я влюблен.

Само собой, я процитировал Оскара. В партере помимо меня есть еще один зритель – сенегалец, который тем временем аккуратно готовит тирамису.

– Отличная новость.

– Да, но есть и ужасная новость.

– Какая?

– У нее есть жених.

Слово «жених» по отношению к Мартине Марпл вызывает у меня улыбку.

– Какой-такой жених? Разве она не вдова?

– Вдова-то вдова, но и жених имеется. Бывший инженер из Милана, пенсионер. Они встречаются где-то раз в месяц.

– И это значит?..

– И это значит, что вчера мы поцеловались, но потом она пустилась наутек. А сегодня прислала мне смс. Пишет, что я ей нравлюсь и что она не знает, что делать.

Дело стало принимать непростой оборот. Все это похоже на любовные разборки подростков.

– Классический ход. А ты что ответил?

– Я, естественно, написал то, что думаю: «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. БРОСАЙ ЖЕНИХА».

– Отлично, так и надо, решительно, по-мужски. А она?

– Она ничего не ответила, у нее закончились деньги на телефоне. Но потом перезвонила с телефона внучки.

Способность Оскара создавать напряжение по ходу рассказа мне давно известна. Я предчувствую, что он будет растягивать удовольствие как можно дольше.

– Оскар, давай уже переходи к сути.

– В общем, мне предстоит пройти испытание. Нужно переплюнуть этого инженера, обойти его.

– Обойти?

– Ну да. Она не может решиться, говорит, что мы едва знакомы, что она неспособна бросить человека, с которым общается два года вот так, из-за случайной встречи. Кроме того, непонятно, удастся ли нам найти общий язык в постели.

– Так она и сказала? – спрашивает заинтересовавшийся пикантными подробностями помощник.

– Ты занимайся своим делом и давай-ка работай! – прикрикивает на него Оскар. – Она сказала, что готова заняться со мной любовью, но не может предать жениха.

– Этой уловкой пользуются с древнейших времен. Нужно только немного приударить за ней, и вся спесь сойдет.

– Да я и сам знаю. В субботу вечером мы идем в кино. Посмотрим, что будет. Надеюсь, Паола не в курсе?

– Молчу как рыба.

– Посмотрим, как оно пойдет, пока рано ее беспокоить. Не знаю, как она отнесется к тому, что у меня другая женщина.

– Насколько я знаю Паолу, она будет только рада.

– Надеюсь, очень надеюсь. А ты?

– Я переживу, – отвечаю я с натянутой улыбкой.

– Я могу что-нибудь для тебя сделать?

– К сожалению, нет.

Какое-то время мы смотрим друг другу в глаза.

– Это несправедливо! Лучше бы это случилось со мной. Я уже прожил свое, мне уже за семьдесят. Если бы я только мог, я бы с радостью тебя заменил.

Я знаю, что это так. Мы обнимаемся. Мне еще не приходилось обниматься с тестем. Я проваливаюсь в его объятия. В них я как дома.

– 77

Мое сердце отстучало примерно полтора миллиарда раз. Это важная цифра, поскольку, согласно статистике, наш главный жизненный орган, прежде чем перестать биться и выключиться, успевает сделать примерно три миллиарда сокращений. У него четкий запас энергии, прямо как у батареек, это – одна из причин, по которой спортсмены живут меньше: сердце при нагрузке стучит чаще, а энергии потребляется больше. Мое сердце прожило почти сорок лет, а именно 14 540 дней (с учетом високосных лет), что, в принципе, немалая цифра.

За эти годы я спал 116 320 часов, 31 410 часов смотрел телевизор, съел 2243 килограмма хлеба, 9452 банана и, к моему сожалению, 11 234 пончика.

У меня было 4 машины, 6 велосипедов и 7 скутеров.

Я прочел 342 книги, тысячи комиксов, прослушал 58 виниловых пластинок и 153 CD-диска.

Я звонил по телефону примерно 25 000 раз.

Я 327 раз подстригал волосы (однажды даже под ноль).

Я посмотрел 2316 фильмов и посетил 288 спектаклей.

Я напивался 4 раза, один из них даже в Париже.

Я желал жену ближнего моего каждый день своей жизни.

Я занимался любовью с 43 женщинами. При этом с Паолой мы занимались любовью 600 раз – абсолютное и непревзойденное первенство.

Я побывал на 9 похоронах близких родственников и друзей и на 31 свадьбе.

…За этими подсчетами прошел почти весь день. Как так получилось – сам не знаю. Началось с того, что я решил «подвести итоги прожитой жизни», а закончилось таким вот развлечением. Так я понял, что если свести мою жизнь к безликим цифрам, получается довольно-таки печальная картина.

Осталось всего 77 дней, один из которых я потерял на подсчеты. Ведь сейчас эти 77 дней – единственное, что важно. Благодаря диете я уже заметно похудел и чувствую себя, как настоящий тигр. Хоть и раненый, но все же тигр.

– 76

– Лучио! Я его сделал! – кричит мне в трубку Оскар. – Мартина бросает миланца и будет со мной.

– А как же гармония в постели? – спрашиваю я с сальным любопытством.

– Вчера мы провели эксперимент. Гармония есть, – взволновано отвечает мой тесть.

Я улыбаюсь. Я рад за него. Это правда.

– Послушай, – продолжает он. – Как думаешь, что, если я приду к вам на ужин с Мартиной? В полночь выпьем за день рождения Паолы, ведь это отличный подвод для знакомства.

Завтра у моей жены день рождения. Раньше я всегда устраивал что-то особенное. А сегодня не знаю, что делать.

– С большим удовольствием. А что сказать Паоле?

– Скажи, что я приду с подругой. Нагони неопределенности.

– У Мартины есть какие-то предпочтения в еде?

– Слава богу, она всеядна.

– Ну и отлично. Удивимся вечером в девять.

Я кладу трубку и сообщаю Паоле о предстоящем визите. Стараюсь нагнать неопределенности, но она сразу понимает, в чем дело, и забрасывает меня вопросами.

– Что еще за Мартина? Чем она занимается? Симпатичная? Ты ее знаешь?

Она ведет себя, как обеспокоенная мать подростка, в то время как речь о ее престарелом отце. Приятно лишь то, что, кажется, она хорошо восприняла новость о том, что у Оскара теперь есть подруга. Несмотря на то, что ее мать умерла уже десять лет назад, реакция Паолы была не так очевидна.

В девять вечера мы с нетерпением ждем прибытия двух голубков. Мы накрыли праздничный стол, достали специальный гостевой сервиз, расстелили льняную скатерть. Я приготовил курицу карри, заслуживающую первого места в кулинарном поединке, и овощи на воке. Легкий ужин, подходящий для меня самого, а главное, от которого Оскар не впадет в летаргический сон, как обычно происходит ближе к десерту. Дети, которые, к сожалению, не успели познакомиться с родной бабушкой, стоят на ушах от обилия эмоций. Будущая гостья была им представлена как «дедушкина невеста», и, хотя они еще ни разу ее не видели, они тут же ее полюбили. Ева спрашивает, любит ли Мартина животных, а Лоренцо интересуется, будет ли новая бабушка дарить подарки на Рождество.

Когда раздается звонок, мы уже выглядим сплоченной командой, готовой выйти на поле и показать, на что мы способны. Когда я подхожу к двери, я с трудом сдерживаю смех при виде Оскара, нацепившего галстук, и Мартины, которая по случаю прихорошилась и так напшикалась духами, что запах чувствуется уже на всей лестничной клетке.

Ужин проходит весело и непринужденно. Мы узнаем, что Мартина преподавала историю искусства и иногда (впрочем, я уже в курсе) заменяет свою внучку Клаудию, которая подрабатывает гидом. У нее двое детей и четверо внуков, а покойный муж был офицером налоговой полиции.

– Представьте себе, я даже обнаружил, что муж Мартины назначил мне налоговую проверку в 1991 году, потому что я не выдавал клиентам чеки. То есть выдавал, но не всем. Я обнаружил у себя повестку с его подписью.

Такое забавное совпадение ужасно развеселило Оскара и немного смутило Мартину, которая заметно страдала при упоминании о покойном. Я сменил тему, и пару часов вечер продолжался на самой добродушной волне. Лоренцо и Ева показали Мартине свою комнату, малышка болтала не переставая, так что Паоле пришлось прийти Мартине на помощь.

– Что думаешь? – спросил Оскар, когда мы остались одни.

– Кажется, она очень милая.

– Не кажется, а она такая и есть. Ты не можешь себе представить, как она хороша в постели. Пантера, а не женщина.

Я смотрю на мисс Марпл, которая показалась в конце коридора. Мне трудно представить ее с хлыстом в руке и в сетчатых чулках.

– Она сказала, что пожениться мы не сможем, – продолжает мой тесть, – потому что тогда ей перестанут платить пенсию за умершего мужа. Оно и к лучшему.

Мне нравится, когда Оскар смешивает несколько тем и обобщает сказанное.

Остаток вечера мы играем в шарады, мужская команда против женской, капитаны – Лоренцо и Ева. Моя команда проигрывает, потому что Лоренцо и Оскар не могут угадать рядового Райана, хотя я изображаю его просто блестяще.

В двенадцать ночи Паола задувает свечи на огромном фруктовом торте, который принес Оскар. Дети хлопают в ладоши, я снимаю видео на телефон. Проще говоря, мы счастливы. Темная тень, накрывшая нашу семью, этим вечером отступила.

Когда двое престарелых голубков отправляются домой, а Паола пытается уложить спать наших непоседливых наследников, я иду убираться на кухне. Проглатываю остатки торта, нарушив свой ограниченный диетный режим. Потом сажусь за стол. Глубоко вдыхаю. Легкие точно обжигает огнем. Я не могу сдержать слез. Какой хороший вечер. И от этого еще больнее.

Чуть позже я иду в постель, Паола уже легла. Я забираюсь под одеяло и вдыхаю аромат ее тела. Я так люблю этот запах. Но не прикасаюсь к ней. Еще не время. Подожду до завтра. Завтра я задумал особенный вечер. И все получится.

– 75

Мои романтические планы были загублены на корню уже за завтраком, когда Паола сообщила, что собирается ужинать с подругами. Она намерена отмечать день рождения с ними. Я чувствую себя просто ужасно и думаю, как бы обернуть поражение в свою пользу. Меня осеняет. То что надо: такой подарок повергнет ее в шок, когда она вернется домой.

Я выхожу на улицу и направляюсь к магазину Роберто, писателю, ставшему таковым ради собственного удовольствия.

– У тебя есть «Маленький принц»?

– Еще бы!

– Но не обычный, а старый, особенный. Из тех, что попадаются в букинистах.

– Есть один экземпляр как раз для тебя.

Я даже не сомневался.

Роберто скрывается в чулане, полном книг, откуда доносится такой приятный запах свежей бумаги и клея. Через несколько минут он выныривает с пожелтелой и немного раздувшейся от времени книгой.

– Первое издание 1943 года, на французском. Вышло всего через несколько дней после публикации английского перевода. Но поскольку сам автор – француз, то по мне, так это и есть оригинал. Дарю.

Я хочу заплатить, но Роберто не слушает. Он понял, что речь идет об особенном подарке. Так оно и есть.

Я соглашаюсь принять этот дар с условием, что свожу его куда-нибудь позавтракать. А кроме того, оставляю ему пять евро в нагрузку к двадцати, которые отдаю за новый, только что завершенный роман. Он называется «Безумная любовь» и представляет собой грустную историю любви между черным рабом и юной дочерью хозяина ранчо. Хоть сюжет и оставляет впечатление дежавю, но мне вполне подойдет.

Я с нетерпением жду, когда Паола вернется домой. Я завернул книгу в оберточную бумагу, завязал красным бантом и положил на подушку.

Когда она наконец появляется, то валится от усталости и десять минут даже не замечает подарка. Только оказавшись в кровати, она понимает, что на подушке что-то лежит.

– Это что еще?

– Для тебя. С днем рождения, любимая.

Паола остается невозмутимой. Разворачивает обертку. Смотрит.

Уверен, что ее сердце замирает от радости.

Я жду, что сейчас она скажет:

– Милый, какой прекрасный подарок, где ты его откопал?

Но она говорит:

– У меня уже есть это издание, и сохранность куда лучше. Придется тебе сдать книгу обратно, надеюсь, чек ты не выкинул?

И, выдавив из себя каменным голосом «доброй ночи», засыпает.

Женщина с характером, как говорится.

За это я ее и выбрал.

– 74

И все же я не могу как следует загрустить. Хотя стараюсь изо всех сил.

Но ощущаю скорее безразличие, чем грусть. Как будто эта ужасная история происходит не со мной.

Сегодня я вышел на террасу и разложил шезлонг. Отключил телефон. И лег загорать прямо в шортах и в майке. Я пристально смотрел на облака, которые обнимали небо белоснежными пятнами, так что оно напоминало лицо Роршаха[8] из комикса, а затем таяли.

Так я лежал часа четыре или больше.

Неподвижный, точно корабль, потерпевший крушение.

Я мог бы пролежать так всю жизнь.

Кажется, я впал в законную депрессию.

– 73

Сегодня Лоренцо и Ева отправляются ужинать к дедушке и останутся у него на ночь, а Паола идет в кино на авторский фильм с двумя старыми подругами. Я остаюсь дома один. Такое случается нечасто.

Звоню Умберто и Коррадо и приглашаю их на суперспагетти, как в старые добрые времена. Килограмм карбонары на троих. Я знаю, что в спагетти содержится мука высшего сорта, яйца и бог знает, что еще. Но отказаться нет мочи. Карбонара – как давняя любовница, с которой иногда приятно встретиться снова. Она хороша как до, так и во время и после, поскольку непростой процесс переваривания этого месива вкуса одурманивает мозг и затормаживает мысль наподобие марихуаны. Мы лежим на диванах в гостиной и болтаем, как когда-то давно. Фоном звучит тихий джаз и мой периодический кашель.

– Почему во время полетов нельзя пользоваться телефоном? Он и вправду мешает связи? – спрашивает Умберто у нашего доверенного пилота.

– Если бы это было действительно опасно, то вместо того, чтобы вежливо просить выключить телефоны, их давно запретили бы брать на борт, – отвечает Коррадо. – Суть в том, что самолет летит с такой скоростью, что телефон постоянно ловит разные сети, а связь то и дело прерывается, создаются помехи на линиях, и только. Кто знает, возможно, в будущем все будет иначе. Некоторые компании уже разрешают использовать Wi-Fi на борту самолета, так что со скайпа можно звонить.

Я помалкиваю, будущее телефонных сетей меня ничуть не интересует. Я постоянно кашляю.

– Как дела, сильно болит? – спрашивает Умберто.

– Побаливает. Я опять сдал анализы. Ситуация с легкими хуже день ото дня. Я решил забить на диету. Ну, или, по крайней мере, не придерживаться ее так уж строго.

– Верное решение, – одобряет Коррадо. – Насколько я понял, это все равно не поможет.

Мы договорились, что будем говорить о моей болезни прямо, без всяких метафор.

– Я обречен, это факт. Вопрос времени, и только. Так что могу есть, что захочу. Кстати, это еще не все мои новости.

– Что случилось? – спрашивает мой верный ветеринар.

– Я в депрессии. Вообще-то, со мной такое впервые, но, кажется, симптомы налицо.

– Когда у моей матери после смерти отца случилась депрессия, – говорит Коррадо, – я старался занять ее разными делами. В таких случаях только это и помогает.

– Дел у меня полно, только вот делать ничего не хочется.

– Могу я дать тебе один совет? – вмешивается Умберто.

– Конечно.

– Сходи к психологу. Доктор Санторо – настоящий гений.

– И что мне там делать? Позволить ограбить себя на двести евро за вечер?

– Во-первых, он берет не двести, а сто тридцать и выписывает счет-фактуру, с которой ты можешь вернуть налог, а кроме того, этот человек действительно может помочь. Во всяком случае, мне помогает.

– И давно ты к нему ходишь? – недоверчиво спрашиваю я.

– Почти десять лет, – гордо отвечает мой друг.

– Подумать только, что бы с тобою было, если бы ты не ходил к нему! – иронизирует Коррадо, опережая меня на долю секунды.

Я напоминаю Умберто, что всегда считал психологов бесполезными людьми, они не лучше политиков. Ни у тех, ни у других нет настоящей профессии.

– Поступай, как знаешь, – парирует мой друг. – А лично я думаю, что поговорить тебе пошло бы на пользу.

В этот момент возвращается Паола. Она вся на взводе.

– Поговорить с кем?

– Умберто советует мне посетить своего психоаналитика.

– Отличная идея, – с этими словами Паола улыбается Умберто, а он улыбается ей.

Она во всеуслышание объявляет, что с тех пор, как я узнал, что болен, то потерял интерес ко всему и даже бросил работу. Как если бы меня не было в комнате.

Меня одолевают разные мысли. Психолог… Мда…

– 72

Знаете ли вы, что в семидесятые кто-то предложил отказаться от названия зодиакального знака «Рак», чтобы при его упоминании не возникало неприятных ассоциаций с одноименным заболеванием? Вместо «Рак» было предложено название «дитя луны».

Когда проводишь все свободное время в интернете, набирая одни и те же слова, то заканчиваешь тем, что читаешь гороскоп на неделю.

Знаете ли вы, что согласно исследованию, проведенному учеными отделения климатологии Университета Дуйсбург-Эссена, самое канцерогенное место на свете – церковь? В церкви сосредоточено огромное количество микрочастиц сажи, которые возникают из-за постоянно горения свечей и ладана. Концентрация данных частиц в церкви настолько велика, что в восемь раз превышает норму и остается таковой даже на следующий день после проведения службы.

Знаете ли вы, что существует специальный бюстгальтер, способный диагностировать рак? Чудо-изобретение уже прошло клинические испытания и показало результат 92 %. Сенсоры лифчика фиксируют изменения температуры клеток, что позволяет выявить опухоль на ранней стадии развития – вплоть до шести лет до того, как она проявит себя.

Знаете ли вы, что занятия оральным сексом могут вызвать рак? Опухоль гортани в последние годы встречается все чаще. Презерватив может снизить риск инфицирования, но не сводит его на нет.

…Знаете ли вы, что марихуана помогает бороться с раком? Парадоксально, но факт: каннабидиол, содержащийся в марихуане, помогает уменьшить боль, тошноту и замедляет рост раковых клеток, однако дым, который выделяется при курении, содержит оксид азота, цианистый водород и нитрозамины – то есть потенциальные канцерогены. Классическая змея, кусающая себя за хвост.

Однако самая главная новость, которую я ищу вот уже целый месяц, никак не находится: «Японские ученые разработали новое и гарантированное средство лечения рака».

Но я не сдаюсь, ведь где-то же есть новый Леонардо да Винчи, который однажды утром проснется и скажет: «Ребятки, я понял: чтобы справиться с раком, достаточно перед едой принять пару таблеток на базе толченого имбиря, тимьяна и чеснока». Кто знает – быть может, лекарство было у нас под боком, а мы его не замечаем? Как в рассказе «Похищенное письмо» Эдгара По.

С тех пор, как я заболел, если я не сижу за компьютером, то часто гуляю. Чем ближе лето, тем больше Рим снова становится похож на себя. Я брожу по гетто, спускаюсь по лесенке, ведущей к Тибру. Сажусь и смотрю на грязную реку, текущую по моему любимому городу.

И довольно скручиваю косячок.

– 71

Я всегда имел обыкновение подшучивать над друзьями, если они ходят к психологу. И вот я сам докатился до этого: сижу в кресле перед доктором Санторо, маленьким человечком, похожим на диснеевского енота, который молча глядит на меня и что-то пишет в блокноте. Я чувствую себя так, точно попал в одну из серий сериала «Пациенты», которую недавно смотрел. Поскольку терапия предусматривает, что я говорю, а доктор молчит, я вынужден болтать без умолку, хотя у меня нет ни малейшего желания говорить.

Почему-то я медлю и не перехожу к теме рака, начиная издалека:

– Впервые я испытал страх смерти в 1993 году, мне было двадцать. Тогда еще можно было ездить на скутере без шлема, и я весело рассекал римские улицы в седле своего скакуна по прозванию Чао. Я был непобедим до тех пор, пока какой-то придурок не открыл дверцу припаркованной у тротуара машины и я не врубился в нее со всего размаху. Скутер замер на месте, а я полетел. Совершив в воздухе нечто наподобие сальто, я приземлился на асфальт. Я не помню самой аварии, восстановленной позже дорожной полицией, поскольку очнулся только через десять секунд. Я лежал на земле, а надо мной возвышалось около десяти фигур, и их голоса долетали до меня откуда-то издалека, точно уши были набиты ватой.

– Он умер!

– Нет, вот он моргнул.

– Вызовите «скорую».

– Смысла нет, еще пару минут, и он не жилец.

Почему они были так уверены в том, что говорили? Я не чувствовал боли. И все же меня стали терзать сомнения, я поднял руку и потрогал макушку. Волосы были мокрыми от крови. Моя голова лежала на асфальте в луже красных телец.

«Мне конец», – подумал я.

Каждый человек хоть раз в жизни должен испытать это ощущение: жизнь сейчас оборвется.

Я лежал на земле, купаясь в собственной крови, и чувствовал себя легким. Все вдруг обрело свой истинный вес. Я даже не мог вспомнить, куда так спешил. На тренировку? В пивную? Не знаю.

Через десять минут, лежа в «скорой», я выяснил, что на голове у меня глубокая рана, что останется шрам, но жить я буду. Поскольку на голове расположено множество кровеносных сосудов, у меня создалось впечатление, что ситуация гораздо хуже, чем было на самом деле. Десять дней с повязкой, и вот я уже как новенький.

Доктор Сантуро слушал меня с показным вниманием, периодически что-то карябая в блокноте. Я поймал себя на том, что осталось всего двадцать минут, и продолжил рассказ. На этот раз я решил придумать кое-что похлеще.

– Впервые я убил человека, когда учился в восьмом классе…

Енот и бровью не повел. Или он уже спит с открытыми глазами, или его нисколько не удивляет моя история. Продолжаю.

– Моей жертвой оказался школьный привратник. Он был не из тех, кто помогает ребятам, нет. То был язвительный, злой человек, неудачник, который ненавидел молодежь во всех ее проявлениях…

Уж не знаю, то ли этому психологу кто-то нарисовал мультяшные глаза, то ли он уставился на меня с леденящей ненавистью. Он даже перестал карябать в блокноте. Он был очень похож на восковую фигуру из музея мадам Тюссо.

– Я дождался конца уроков и ударил его стулом по голове. Поскольку он умер не сразу, пришлось добивать, и при этом он дико кричал. Его крики привлекли внимание старой консьержки, пришлось пришить и ее…

Психолог хлопает глазами. Живой, стало быть.

Я продолжаю рассказ, осталось всего несколько минут.

– На следующий день школу закрыли – велось расследование по факту убийств. Через неделю уроки возобновились, но меня никто не подозревал. Кроме моего близкого друга, Умберто, который теперь работает ветеринаром. Я открылся ему, и до сегодняшнего дня он продолжает меня шантажировать, хотя прошло много лет.

При упоминании имени своего пациента доктор вздрогнул.

– Так значит, Умберто… все знал?

Я вижу, что его скрутило от страха. Доктор поверил всему до последнего слова, и не прошло и пяти минут, как он уже считал меня сумасшедшим убийцей. Хорошенький психолог. Глупее не придумаешь.

– Вы не возражаете, если мы закончим немного раньше? – спрашиваю я, кладя на письменный стол положенные сто тридцать евро.

– Нет, – скованно отвечает тот.

Он весь в моих руках, и даже не понимает, кто перед ним – человек, у которого депрессия, или маньяк-убийца.

Я выхожу из кабинета и покупаю рожок мороженого.

Три шарика: фисташковый, шоколадный и кремовый.

По мне, так это куда полезней и гораздо дешевле, чем ходить к психологу.

– 70

Тетрадь с портретом Дзоффа наполнилась заметками, рисунками, планами… Теперь это верный товарищ в моей печали. Я смотрю, как дни грустно пролетают, и веду обратный отсчет на этих бумажных листах. Это имеет одну единственную цель: статистика. Так было до сегодняшнего дня.

Первым новость узнает Массимилиано, мой новый друг, держащий магазин, где можно поговорить. Ему теперь я поверяю больше, чем кому бы то ни было. Он почти ничего обо мне не знает, а значит, является куда лучшим советчиком, нежели Коррадо или Умберто, которым мешает эмоциональная вовлеченность.

Первое, что я ему сообщаю, выразительно уже само по себе.

– Я решил покончить с собой.

– Что ты такое говоришь?

– Не бойся, я не выброшусь из окна и не повешусь на люстре прямо в твоем магазине. Отправлюсь в Швейцарию, там с этим помогают. Я уже нашел все, что нужно. В Лугано есть подходящая клиника.

– Но почему? – грустно спрашивает мой друг.

– Причин не счесть, их тысячи. Главная – я не хочу наблюдать, как медленно разлагаюсь, и совсем уже не хочу, чтобы это наблюдали моя жена и дети. Мне хочется, чтобы меня запомнили сильным и бодрым. Кажется, я имею на это право.

– А как там диета?

– Диета помогла. Я похудел, что значительно облегчает боли. Но опухолевые маркеры в крови неуклонно растут. Недавно я снова сдал анализы. Я слишком поздно обнаружил Фрица.

– Фрица?

– Так я его назвал. Мило, не находишь?

– Действительно. Надеюсь, что ты передумаешь.

– Не передумаю. Я уже месяц готовил себя к этому решению. Единственно возможному, между прочим. Не хочется гнить, лежа в кровати.

– А жене сказал?

– Нет, у нас все плохо, ты же знаешь.

Массимилиано наливает мне холодный персиковый чай. Он делает его сам из минеральной воды и персиков. Такой чай оценила бы сама Богоматерь.

Через минуту к нам присоединяется мрачный Джанандреа, который тоже стал постоянным клиентом. Сегодня я узнаю, что он работает портным и что его жена сбежала с заправщиком из Удине.

Мы режемся в карты. «Сорок» – известная игра, в которую я не играл с незапамятных времен. Я даже не могу вспомнить правил. Моя новая и такая короткая жизнь мучительно вынуждает меня делать давно забытое или то, чего я не делал вовсе. Хоть что-то позитивное есть в моей болезни.

– 69

Мы с Коррадо отправляемся за Умберто в его больницу. Нас ждет отличный аперитив в центре города.

Я еще не сообщил друзьям о своем решении.

После первого коктейля я заявляю:

– Через шестьдесят девять дней я еду в Швейцарию.

– Отлично, путешествие задумал? – до Коррадо пока не доходит. Я слишком обтекаемо выразился.

– Я заказал место в клинике, где помогают покончить с собой.

После слов «покончить с собой» наступает нереальная тишина. Несколько минут не слышно ничего, кроме раздающейся вдалеке песни группы «Oasis». Даже мой кашель не осмеливается вырваться наружу.

– Но почему через шестьдесят девять? – спрашивает Умберто, чтобы прервать тишину.

– Я считаю дни. Веду обратный отсчет от ста до нуля. Символично, конечно, но имеет и статистическую ценность. Когда дело подойдет к нулю, я впаду в последнюю стадию. И буду крайне жалок. Поэтому я решил, что последним днем будет тот, который я обозначил нулевым. Решено.

– Ты что, сдаешься? – не верит своим ушам Коррадо.

– Да нет, просто не хочу наблюдать свое физическое разложение. И не хочу, чтобы дети вспоминали увядшего отца, ставшего пленником инвалидного кресла.

– А Паола знает?

– Пока нет.

– Скажи, что ты пошутил! – требует Коррадо, у которого сказанное не укладывается в голове.

– Мне и самому бы хотелось. Неплохо было бы, а? Друзья, у меня нет никакого рака, я вас разыграл, чтобы вы меня немного побаловали. Но все так, как оно есть. Я хочу насладиться двумя месяцами жизни и тем, что мне осталось.

– Что нам осталось, – грустно уточняет Коррадо. Мушкетеров ведь трое.

– На самом деле их было четверо. Самым главным был д’Артаньян, – уточняет Умберто.

Мы погружаемся в спор о совсем неподходящем названии, которое выбрал Дюма для своего романа и радостно вспоминаем своего старого лицейского друга Андреа, который был у нас за д’Артаньяна, но давным-давно переехал в другую страну. Мы были непобедимой четверкой. Потом мы выпиваем еще по коктейлю и обсуждаем круглую попку девицы, облокотившейся на стойку так, что можно разглядеть трусики. Наш разговор уходит в другую сторону, словно мы стараемся держаться подальше от Фрица. Фриц рифмуется с только что выпитым нами «Спритцем», но второй куда лучше первого.

– 68

– Через шестьдесят восемь дней я покончу с собой.

Паола замирает.

– Что ты несешь?

– Дружище Фриц побеждает. Мне хуже день ото дня. Если верить врачам, то уже через пару месяцев я буду лежать, обколотый обезболивающими, после чего перейду в финальную фазу. Не слишком приятное зрелище. Я хотел бы уйти до этого. Так поступают слоны. И я.

– Я что-то не понимаю…

Паола подавлена. Но как сказать это по-другому, я так и не придумал.

– Я заказал себе место в больнице Лугано.

– Ты заказал эвтаназию?

– Если быть точным, то я обратился за помощью, чтобы избавиться от страданий.

– И когда ты принял решение?

– Неделю назад.

– А почему ничего не сказал?

– В последнее время как-то не выходит поговорить.

– Ты сумасшедший.

Довольно долгое время мы просто молчим. Потом Паола берет сумочку и уходит.

А я остаюсь.

Остаюсь оплакивать наше былое взаимопонимание.

Из-за этой истории с синьорой Морони я потерял сразу нескольких человек: жену, подругу, любовницу, соратницу, поклонницу – одним словом, всех. И всех в одном лице.

Я потерял мое все.

Паола – мое все. Вот самое точное определение.

Но что я для нее теперь?

Балласт, сосед, предатель, отец ее детей.

Я знаю, что она все еще любит меня, я это чувствую.

И это сила, которая заставляет меня двигаться вперед.

В тетради с портретом Дзоффа написано:

сделать так, чтобы Паола меня простила

– 67

Пока я еду в бассейн, в машине вдруг начинает что-то жужжать. Она пытается вскарабкаться на холм, точно выдохшийся велосипедист в Доломитовых Альпах. Наконец, из-под капота вырывается облако черного дыма, и машина затихает и замирает. Ну и хорошо.

Я тихонько подаю назад, воспользовавшись наклоном, а затем пешком спускаюсь по лесенке, ведущей вниз, к реке. Я направляюсь в мастерскую, где уставший восемнадцатилетний механик заявляет, что мою машину «поедут забирать, когда вернется главный». Я доверчиво оставляю ему ключи и присаживаюсь за столик в соседнем баре. Это тихий уголок в районе Трастевере, я здесь никогда не бывал. Нино, бармен, сразу мне понравился. Неподалеку от главного входа большая стена без единого окна тянется вдоль тротуара, а на ней красуется необычное граффити, придуманное Нино. Стена поделена надвое: на одной стороне красной краской написано «ЛЮБЛЮ», на другой темно-синим цветом провозглашается «НЕНАВИЖУ». Нино хотел создать своего рода «общественный дневник», чтобы все, кто пожелает, записывали в нем то, что им нравится или не нравится. Тут же Нино обозначил несколько правил «заполнения» стены: избегать оскорблений или ругательств, не упоминать футбольные команды и политические партии, на остальное – никаких ограничений. Я заказываю ананасовый сок и иду читать надписи. Стена заполнена всевозможными признаниями всех размеров и цветов, иные подписаны, иные нет.

Обозначу те, что показались мне самыми симпатичными.

В разделе «ЛЮБЛЮ»:

Когда бабушка трет для меня яблоко.

Ренато

Когда Фонци бьет по музыкальному автомату, а тот поет.

Лоренцо

День смерти моей свекрови.

Даниэла

Гром

(без подписи)

Улыбающиеся титьки Марисоли.

Гвидо

Жену Луизу.

Антонелло

Джорджио Габера и Энцо Джанначчи.

Лорис

Потрескивание костра.

К.

Зимнее море.

Энрико

В разделе «НЕНАВИЖУ» моими фаворитами становятся:

Ненавижу Умберто.

Марио

Тех, кто ездит по Риму на джипах и внедорожниках.

Мартина

Всех.

Джанлуиджи

Придурков, что снимаются в «Большом брате».

(без подписи)

Свои ляжки.

Лоредана

Оценки.

Пятый Б

Того, кто спер мой скутер.

Фабио

Своеобразное столкновение мнений, точек зрений на окружающий мир, суждений: иные поверхностные, другие же отражают взвешенный и глубокий взгляд. Кто-то должен сфотографировать эту стену и оставить память о ней для потомства. Через сто лет стена Нино расскажет о сегодняшней Италии куда лучше, чем учебник истории.

Я допиваю сок и пишу на стене:

Люблю: жизнь.

Ненавижу: смерть.

Банально, но так оно и есть.

Оставлю вам две страницы (стены), чтобы вы могли написать о том, что любите и ненавидите. Когда вы через двадцать лет наткнетесь на эту книжку на полке, вы перечтете свои пометки с чувством легкой грусти и, может быть, поймете, что до сих пор любите и ненавидите то же, что и двадцать лет назад.

ЛЮБЛЮ

НЕНАВИЖУ

– 66

Сегодня я преисполнен оптимизма. Стараюсь не думать о смерти.

Само собой, ничего не выходит.

Осталось два месяца. Куча времени. Могло быть и хуже. Вообразите себе, что некая вежливая служба сообщает вам о том, что вы умрете, всего за десять минут до собственно смерти. По смс или с курьером на скутере, который звонит вам в дверь.

– Добрый день, позвольте сообщить вам, что через десять минут вам предстоит умереть!

– Большое спасибо. Черт подери, я как раз поставил вариться пасту. Она будет готова только через тринадцать минут.

– Похоже, вы не успеете ее попробовать. Разве что немного недоваренную, как говорится, «аль денте».

– Дело в том, что я предпочитаю хорошо проваренную пасту. Вы думаете, я успею принять душ?

– А это надолго?

– Ну, кто знает, что может случиться на том свете, хотелось бы все-таки помыться…

– Вы уж меня извините, если я избавлю вас от детских иллюзий, но никакого «того света» не существует, его придумали церковники. Так что наслаждайтесь оставшимися девятью минутами и варите свою пасту.

– Но как же так? Ведь я не воровал, не желал жену ближнего моего, не произносил имя Господа всуе, а теперь… Что, никакой награды?

– Извините, но вы ничего не заслужили.

– То есть как это «извините»? Одним «извините» тут не отделаешься! Я требую возмещения ущерба! Знаете, сколько жен ближних я мог бы соблазнить за эти годы? Сколько раз я мог проявить неуважение к отцу и матери? Есть там у вас офис, куда можно подать жалобу?

– Да, вы можете отправить заказное письмо на адрес компании ООО «Планета Земля», но должен вас предупредить, что мы не успеваем рассмотреть жалобы, поступившие несколько веков назад, так что до вас очередь дойдет году этак в 2200-м…

Пока продолжается этот увлекательный диалог, я засыпаю.

Как я уже сказал, сегодня я преисполнен оптимизма.

– 65

Я уже изрядно помял свою тетрадь. На шестьдесят пятом дне виднеется пятно от томатной пасты, ну или чего-то в этом роде. Красноватое, одним словом. Может, вишневое варенье.

Время несется без всякого смысла. Я никак не могу понять, как правильно поступить, что делать, а что не делать. Я пустил все на самотек. Я продолжаю тренировать команду, которая борется за место на чемпионате, помогаю Лоренцо и Еве делать уроки, играю с Волком, который принял меня в семью, поскольку считает теперь безобидным соперником. Паола стала немного спокойнее и полностью погрузилась в работу и занятия с детьми.

Несколько дней назад я заказал Роберто роман про пиратов. Точнее, про корсаров. Не знаю почему, но мне ужасно нравятся романы, в которых пиратские галеоны и малазийские шхуны плавают в Карибских морях. Одним словом, «Черный корсар» нравится мне куда больше, чем «Сандокан»[9]. Я радостно прихожу за романом. Чувствую себя Лоренцо Великолепным, покровителем искусств и меценатом, финансирующим незабываемые шедевры любимых художников и писателей. Как вы уже знаете, Роберто далеко до Пруста, но его авторская посредственность вполне компенсируется тем, что все его романы существуют в единственном экземпляре. Это единственный в мире писатель, которого можно поставить в один ряд с художником или скульптором, поскольку каждое его творение уникально.

Я плачу двадцать евро, жадно хватаю еще горячий роман под названием «Галеон мечтаний» и несусь прочь. Бегу на виллу Боргезе и устраиваюсь на травке в лучах солнца. Открываю первую страницу:

«Пиратский галеон бороздил упрямые волны, дул мягкий пассат, а это означало, что оторваться от испанских бригантин не удастся. Вдали прогремел пушечный выстрел, в районе моста раскатился звук взрыва».

Я сразу же живо представляю себе эту сцену. Два часа я беру корабли на абордаж, охочусь за сокровищами, спасаюсь от каннибалов, предателей и расстрела – одним словом, передо мной типичный приключенческий роман. На этот раз сюжет не украден у Эмилио Сальгари. Главный герой – проклятый галеон, который запирает в собственном трюме мечты своих пассажиров, так что, спустившись на землю, они утрачивают волю к жизни. Пиратская версия ящика Пандоры и тому подобных историй.

Когда я заканчиваю читать, то понимаю, что, сам того не желая, Роберто отлично описал мое сегодняшнее состояние. Болезнь (галеон) похитила мою волю к жизни, уничтожила мои мечты, замедлила ритм моей жизни. Вместо того, чтобы действовать, я еще больше обленился. Правда в том, что, несмотря на благие намерения, я никак не могу научиться наслаждаться оставшимся временем.

С сегодняшнего дня пора перевернуть страницу.

– 64

Я набираю очень короткое сообщение: «хохма», – и отправляю смс Коррадо и Умберто. Это наш секретный призыв к оружию, который означает, что настала пора прикалываться напропалую, как герои уже упомянутого фильма «Мои друзья». Давненько такого не случалось.

Любимая хохма нашего непревзойденного предводителя Коррадо, когда он работает без помощников, – прилететь в аэропорт Фьюмичино, переодеться в обычную одежду и затеряться в толпе вновь прибывших международными рейсами. Он впивается глазами в таблички поджидающих клиентов таксистов – «Мистер Кеблер», «Отель “Гельвеция”», «Джейсм Хельсенер», «Международный семинар Farles», и так далее. Наконец, Коррадо выбирает цель, например, «Мистер Кеблер», делает серьезное лицо и на ломаном итальянском, разбавленным английским акцентом, представляется Кеблером. Срабатывает в девяти случаях из десяти: несчастный таксист знать не знает мистера Кеблера и не раздумывая провожает гостя до машины. Вот тут-то для Коррадо и начинается настоящее приключение: куда же направляется загадочный мистер Кеблер? Возможно, его ждут на международном конгрессе, где он должен сделать доклад? Или он остановится в президентском номере роскошного отеля, чтобы отправится на кинопремьеру? Или же его ждут за столиком типичного римского ресторана? А может быть, его пригласил кто-то из римских знаменитостей на частную вечеринку? Как правило, прежде чем обман раскрывается (и в этом случае Коррадо всегда готов быстро исчезнуть), наш герой уже успевает поесть, выпить и покутить от лица мистера Кеблера. Конечно, бывает, что обман раскрывается уже на парковке аэропорта, но часто Коррадо попадает в самую точку. Однажды ему даже удалось провести ночь в шикарном отеле под видом настоящего постояльца (он притворился, что потерял документы), а в другой раз оказаться в постели с белорусскими близняшками, причем все было уже оплачено.

Умберто и Коррадо присоединяются ко мне в нашем условленном баре. Коррадо только-только прилетел из Лондона, а Умберто закрыл свой кабинет, отправив домой престарелую клиентку, которая твердо верит, что ее крольчишка страдает клептоманией.

Все знают, что хохмы должны быть перчеными и горяченькими.

Мы сидим перед тремя стаканами фруктовых молочных коктейлей и думаем, что бы такое сотворить. Умберто, как всегда, осторожничает, он мучается моральной и уголовной ответственностью, но в конце концов не отступает.

Сегодняшнюю хохму предлагаю я, члены команды меня поддерживают единогласно.

На повестке одно лишь слово.

– Ватикан.

Через час мы уже высаживаемся из «мерседеса» Коррадо возле известного и дорогущего ресторана «Аль Виколетто» неподалеку от стен Ватикана. Нас с распростертыми объятиями встречает хозяин с сильным местным акцентом.

– Прошу вас, ваше преосвященство.

Приветствие обращено к Коррадо, который одет в кардинальское платье, взятое напрокат в магазине театральных костюмов, где работает его знакомый. Нам с Умберто отведены роли помощника и водителя. Как говорится, «ряса делает монаха», в данном случае – кардинала, несмотря на слишком уж юный для такой должности возраст. Красавец Коррадо, обычно выглядящий настоящим мушкетером, кажется истинным Ришелье, надменным и отстраненным. В ресторане ему оказывают все подобающие почести. Мы заказываем закуски, поскольку прекрасно знаем, что сырые морепродукты – местная гордость. Пробуем устрицы, морские черенки, за которыми с триумфом следуют огромные мидии и белые ракушки. Коррадо заказывает самое дорогое вино и дважды требует его заменить, замечая, что оно отдает пробкой. Никто не осмеливается возразить его высокопреосвященству. Мы не отказываемся ни от первого, ни от второго – ни пост, ни диета нам нипочем. Заканчивается наше пиршество финиковым шербетом домашнего приготовления, прославившим ресторан. Объедение. Когда хозяин приносит нам счет на шестьсот двадцать евро, мы и бровью не ведем. Я беру счет и пишу на нем номер телефона моего тестя, а затем с улыбкой протягиваю его хозяину.

– Прямой номер администрации Святого Престола. Сообщите данные вашего счета и сумму, мне позвонят перед тем, как провести платеж, и через несколько минут деньги поступят на ваш счет. Обычно задержек не бывает.

Коррадо мудро присовокупляет пятьдесят евро чаевых.

– Для ваших ребят.

– Спасибо, ваше преосвященство, вы очень любезны.

– Офис откроется примерно через час, вы можете позвонить прямо сегодня, – добавляю я для верности. Впрочем, никто не подвергает мои слова ни малейшему сомнению.

– До свидания, – и вот уже Коррадо протягивает руку с безвкусным кольцом, которое он раздобыл невесть где, и собирает поцелуи.

Через пару минут мы уже в машине и хохочем как сумасшедшие.

– Семнадцать евро с каждого, парни. Считай, в пиццерию сходили, – Коррадо в роли кардинала был просто великолепен, сцена по нему плачет. Мы на вершине блаженства. Особенно я, ведь на пару часов я смог укрыться от жестокой реальности. Мы спешим на второй акт спектакля и направляемся в булочную Оскара, чтобы посмотреть, что будет, когда несчастный хозяин позвонит моему тестю в уверенности, что это администрация Ватикана. За эти годы кому только мы не давали телефон Оскара, и он пребывает в уверенности, что его телефонная линия постоянно сбоит. Когда раздается звонок, мы уже на месте. Оскар пытается объяснить, что хозяин ошибся номером, из трубки слышатся проклятия на чистом римском языке, расточаемые владельцем заведения, в которое мы уже никогда не вернемся. Он вне себя и сыпет оскорблениями до тех пор, пока побледневший Оскар не вешает трубку.

– Рим просто кишит полоумными.

К счастью, Оскар не замечает забавного совпадения: каждый раз, когда мы втроем зависаем в его булочной, ему звонят психопаты и требуют денег.

Всему приходит конец. Не утолив свой пантагрюэлевский голод калорийной пищей, мы жуем яичную пасту. Мы отвратительны, понимаю. А кроме того, я снова коплю жиры, в то время как мои друзья переваривают калории и, если верить зеркалу, на них это никак не сказывается. Если бы меня сейчас видела доктор-натуропат!.. Но, к счастью, она меня не видит, жить мне осталось всего два месяца, так что еще одна паста спокойно влезет.

Заметив на стене фотографию Оскара в обнимку с Паолой, на какую-то секунду я мрачнею. Еще несколько лет назад она тоже принимала участие в наших хохмах, блистала в разных ролях и прекрасно разыгрывала комедию. Потом Паола перестала составлять нам компанию: дети росли и отнимали время и силы, да и сама она выросла. Только теперь я понимаю, что мы, играя в мушкетеров, изо всех сил старались остановить бег времени и хотя бы чуть-чуть оставаться мальчишками-сорванцами.

Сорванцами… Как давно мне не приходилось употреблять этого слова. Нежное и подтрунивающее «сорванцы» звучит куда точнее, чем «ребята» или совсем уж кошмарные «подростки». Кто-нибудь резонно заметит, что мы отнюдь не «сорванцы», а просто инфантильные сорокалетние придурки. Но мне есть что ответить: мы в выигрыше, а вот все остальные проиграли. Оставаться немного детьми – не стоит ли за это биться всю свою жизнь? Джованни Пасколи тоже писал что-то в этом духе. Стоп! Только теперь я вдруг понимаю, что начал переоценивать поэтов и писателей, ненавидимых и презираемых мной в далекое и грустное время школьной каторги.

Что это значит?

Я откладываю эту мысль на потом, приписывая сей факт побочным эффектам болезни, и перестаю задаваться этим вопросом.

– 63

Осталось три игры до конца чемпионата. Нам нужны эти очки, нам нужно забивать голы, чтобы выйти в плей-офф.

В раздевалке я смотрю в глаза своим парням, стараясь их подбодрить. Последними стоят наш вратарь и Мартино, единственный приличный нападающий, который берет скорее храбростью, чем точностью. Мы сможем! Это, конечно, не Олимпийские игры, но надо вложиться в игру всем сердцем. Сегодня у нас встреча с командой, равной по набранным очкам. Поначалу, играя у них, мы проиграли. Это поражение взывает к отмщению. Лоренцо, Ева и Умберто сидят на трибуне. Издали я вижу, как они во что-то играют. Мой друг прекрасно находит общий язык как с животными, так и с детьми.

На этот раз все идет отлично. Мы сразу же забиваем два гола и умудряемся удержать преимущество до финального свистка. Твердая победа, не придерешься. Если бы мы всегда так играли, то могли бы и чемпионат выиграть. В раздевалке я поздравляю ребят, а потом иду на парковку, где меня ждут Умберто и дети.

– Молодец, папа! – кричит мне бегущая навстречу Ева.

– Вы суперски играли. Даже коротышка Мартино казался гигантом, – уточняет Лоренцо.

Я никак не реагирую на такую нелестную похвалу и загружаю компанию в машину. Не хотелось бы надоедать повторением одного и того же, но моя повседневная жизнь несколько меня тяготит. Опухоль все больше воздействует на другие органы, я чувствую себя атлетом на длинной дистанции: сначала начинает болеть селезенка, потом печень, то одно, то другое сигнализирует о том, что силы на исходе. Дышать становится все сложнее, но кашель уже не такой частый, он сменился чем-то наподобие астмы, которая сжимает легкие, превратившиеся в высушенные солнцем губки.

Мы отправляемся в кафе-мороженое. Рядом с единственной римской пирамидой находится знаменитое «Cafе2 du parc», где делают замечательное мороженное. Однажды я даже встретил там Нани Моретти, который с упоением лизал рожок. Должно быть, страсть к мороженому объединяет профессионалов водного поло.

Дети обожают шарики со вкусом инжира, найти домашнее инжирное мороженое не так-то просто. Они не знают о том, что я болен. Я им не скажу. Я еще не решил, что буду делать, когда придет нулевой день. Я понимаю, что хочу проводить как можно больше времени с детьми, друзьями и, разумеется, женой. Мне кажется, что это единственное, что имеет значение.

Вернувшись домой, я записываю в тетрадке с Дзоффом одно единственное слово:

мороженое

Обещаю себе, что однажды вернусь сюда с Паолой.

– 62

Я наблюдаю за своей женой, пока она на террасе поливает цветы. Я видел эту сцену тысячу раз, но не могу оторвать глаз. На Паоле серый комбинезон, который я сам когда-то носил, и выцветшая футболка. Волосы собраны, руки в садовых перчатках. Время от времени Паола ставит лейку на пол и обрывает засохший листик, поправляет ветку бугенвиллеи, собирает листья, скопившиеся в горшках, которые закрывают доступ воздуху. Умелые, привычные жесты, почти что дзен. Заниматься цветами на террасе для Паолы – все равно что йога.

Я беру уже прилично помятую Дзофф-тетрадь и сажусь в кресло, откуда сквозь прозрачную занавеску можно наблюдать, как Паола колдует на террасе.

Записываю сегодняшнюю тему:

Паола и то, чего мне будет не хватать.

Грушевого торта с изюмом и корицей по воскресеньям.

Того, как она ест черешню и стучит косточками, точно крошечными кастаньетами.

Тихонько подсматривать, как она одевается перед тем, как выйти из дома, – она никогда собой не довольна.

Смотреть в ее усталые закрывающиеся глаза, пока она, облокотившись на подушку, читает книжку.

Ее девчачьих косичек, которые она заплетает, когда наступает лето.

Ее спокойного голоса, раздающегося из детской, когда она читает сказку. Я часто под него засыпаю.

Наших споров по поводу того, что нужно купить, когда я набиваю тележку всякой ерундой, а она выкладывает все обратно.

Рождественской елки. Она надевает на ветки стеклянные шары, дети – цветные банты, а я разматываю лампочки.

Шерстяных одеял, которыми она зимой застилает нашу кровать, потому что все время мерзнет.

Смотреть, как она бежит по песку в шелковом цельном купальнике без бретелек, и у нее открыты плечи.

Вечерних посиделок на диване, когда она кладет заледеневшие ступни в мои ладони, чтобы я их растирал.

Запаха ее теплой шелковой кожи после дня, проведенного на пляже. Она пахнет чем-то необъяснимо прекрасным, чем-то вроде шоколадного печенья, которое только что вытащили из духовки.

Когда во время наших разгоряченных дискуссий (это вы уже знаете) она вдруг замирает и серьезно говорит, что теперь она кошка и не понимает ни слова из того, что я говорю. И тогда наша ссора вдруг обращается в шутку, и мы смеемся.

Ее истинно итальянской попки.

Когда она хочет принять решение и трогает пальцами нос, словно кусочек пластилина.

Нашего стола, заваленного домашними заданиями студентов, которые она читает и правит с почти священным вниманием.

Ее искренних слез, когда она смотрит телевизор и слышит о несправедливости, насилии, маленьких пенсиях и несчастных безработных.

Ее фанатизма по Ренато Дзеро[10].

Ее смеха, подчеркивающего милые ямочки на щеках.

Когда мы тушим свет, и за минуту до того, как заснуть, она, точно коала, обвивает мою руку.

Ее тонких и крепких ног, которые, к сожалению, слишком часто скрываются за длинными юбками.

Когда по утрам, прежде, чем идти на работу, она говорит мне «пока, любимый», как бы напоминая, что «любимый» – это я и никто другой. Такого уже давно не случалось. Я сам виноват. Случится ли это снова?

Продолжать можно бесконечно. Я даже не думал, как многое мне нравится в Паоле. Я выучил ее почти наизусть, но моя любовь не угасла. Ведь исследователи Данте умудряются выучить наизусть всю «Божественную комедию» и начинают ценить ее еще больше.

Паола – моя «Божественная комедия».

Надеюсь, что рано или поздно она позволит мне выйти из Чистилища, в которое я себя загнал.

– 61

Теперь я сплю не больше пяти часов.

Беспокойство и бессонница играют мне на руку, ведь я веду обратный отсчет. Три часа каждый день – набегает немало. Само собой, поскольку обычно речь идет о часах с четырех до семи утра, то я провожу их в одиночестве.

Книги. Я составил список книг, которые купил, но так и не прочел. Я начинаю читать, и через десять страниц бросаю. Литературная апатия – хронический и окончательный диагноз. Я могу сосредоточиваться на чтении недолго – ровно столько, сколько нужно, чтобы прочесть историю Дьяволика.

Фильмы. Я пересматриваю Хичкока, Кубрика и Спилберга. Все остальное – ерунда, которую можно смотреть только от нечего делать или по работе. Вчера настала очередь фильма «Дуэль». Как много совпадений, я сразу отождествил себя с героем. Это я, я пытался бежать от дружищи Фрица, а он преследовал меня, устроившись за рулем грузовика-убийцы.

Когда начинает светать, я снова сижу за компьютером и лазаю в интернете.

И гуглю, гуглю одни и те же страшные слова.

Сегодня я узнал, что в мире каждый день рождается примерно 365 000 детей и умирает около 155 000 человек. То есть каждый день нас больше на 210 000 человек, что почти вдвое больше, чем жителей города Латина. Жизнь – как остановка метрополитена: кто-то спускается на станцию, кто-то поднимается вверх, кто-то заходит, кто-то выходит. А народа все больше и больше, пока в один прекрасный день станцию не разорвет. Дурацкая, но точная метафора.

Еще я нашел отличный сайт, который позволяет с абсолютной точностью рассчитать день твоей смерти, и все благодаря статистике. Нужно заполнить анкету, указав дату рождения, город проживания, работу, количество пережитых операций, болезней, наличие аллергии. Потом добавить даты смерти всех близких родственников, о которых есть данные, и причины их смерти.

Ввожу свои данные и нажимаю «энтер».

Жду.

Вот и дата моей предполагаемой смерти.

2 июля 2038 года.

Дурацкий сайт.

Я замираю, уставившись на экран.

Гугл.

2 июля 2038 года.

Год чемпионата мира по футболу. Как раз отыграют четвертьфинал. Я не смогу посмотреть полуфинал и финальную встречу. Это никуда не годится.

К счастью, я до этого не доживу.

– 60

Коррадо решил уговорить нас с Умберто прыгнуть с парашютом. Сам он прыгал уже более ста раз, у него есть свидетельство инструктора, хотя он этим и не занимается. Я соглашаюсь. Умберто – нет. Он будет ждать нас на земле и снимать на камеру, как мы приземлимся. Коррадо объясняет, что прыгать мы будет вдвоем, в связке. Он обращается со мной, как с заболевшим ребенком. Мне это совсем не нравится. Я выговариваю ему, и он обижается.

– Мне хотелось, чтобы ты провел день по-новому!

Я подтверждаю свое намерение сигануть в пустоту. Спрашиваю, не хочет ли Паола присоединиться, но ей нужно проверять работы студентов. Она бы все равно не поехала. С тех пор как я прокололся с синьорой Морони, она не выносит Коррадо.

Перед тем, как отправится на поле, я задаюсь резонным вопросом: кто изобрел парашют?

Мог бы и догадаться: Леонардо.

В «Атлантическом кодексе» мой любимый изобретатель записал, что «если у человека есть шатер из льняного полотна шириной и высотой в двенадцать локтей (примерно семь метров) с четко зафиксированной базой, которая позволяет куполу оставаться раскрытым, то человек сможет бросаться с любой высоты без опасности для себя».

Прыжок, который Коррадо заказал для меня, предназначен для начинающих и называется «тандем», потому что я буду прыгать вместе с инструктором. Сначала мы поднимемся на «Турбо-Финисте» на высоту 4200 метров, а потом прыгнем. Минута свободного падения, после чего Коррадо раскроет парашют, примерно в 1500 метрах от земли.

Страшно. Само описание процесса уже пугает.

Пока мы залезаем на борт крошечного самолета, Коррадо старается меня подбодрить.

– Прыгать с парашютом – это все равно что заниматься любовью с небом.

– Спасибо, дружище. Я ценю твои усилия придумать красивую метафору, но от страха это не спасает.

– Кончай, мы уже на борту.

Аэроплан летит до нужной высоты всего пятнадцать минут.

Пока мы готовимся, кто-то распахивает дверь.

Без малейшего предупреждения Коррадо сталкивает меня в пустоту. Клянусь: если выживу, задушу его голыми руками.

Через секунду я понимаю, что происходящее словами не описать. «Лететь вниз» совсем не то, что «падать», как можно подумать. Скорее, это как «плыть». Я даже могу передвигаться в воздухе и кружиться, прямо как под водой. Коррадо что-то кричит, но я не слышу. Шестьдесят секунд полного транса. Я – небесный пловец, мне нравится кружиться, кувыркаться, и мой сиамский близнец-инструктор вынужденно следует за мной. Потом Коррадо раскрывает парашют, магия заканчивается, и начинается совсем другое. Все мы привыкли видеть землю сверху из иллюминатора самолета, но без этого фильтра она совсем другая. Мы медленно скользим все ниже и ниже, мой опытный друг управляет полетом, мы совсем рядом с аэропортом, от которого стартовали.

– Ну как? Тебе понравилось?

– Почему ты раньше никогда меня не звал? – спрашиваю я с довольной миной.

– Потому что ты жуткий трус!

И это правда. Я вдруг понимаю, что всю жизнь только и делал, что трусил. Потом Коррадо показывает мне фильм, снятый камерой, которая была закреплена на мне и снимала мое лицо. На записи я целую минуту смеюсь. А я и не заметил. Я плаваю в небе и смеюсь, как младенец, когда его щекочут.

– 59

Представьте себе бессмысленный майский день, когда небо готово обрушить на землю целое море тропических слез. Сегодня именно такой.

Сегодня я не пошевелил и пальцем и весь день проторчал в кресле, размышляя о смерти.

– 58

В честь Джузеппе Гарибальди напечатали марку. Возражений у меня нет. Свои марки есть у Святой Катерины, Карло Гольдони, Пьетро Меннеа, Федерико Феллини, Эмилио Сальгари, Примо Леви, Эннио Флайано, Алессандро Мандзони, Микеланджело, Массимо Троизи, у Смурфиков, у Энрико Карузо, Альберто Сорди и, само собой, Леонардо да Винчи. А вместе с ними у целой кучи святых, поэтов, мореплавателей и так далее.

А у меня нет – и не будет. После моей смерти филателия проигнорирует мое существование. Ну да ничего. Когда я был маленький, то коллекционировал использованные марки, аккуратно отклеивая их от конвертов, найденных в дедушкиной будке, с помощью пара. Я надеялся, что найду какую-нибудь редчайшую марку, стоящую целое состояние. Но в филателии «Болаффи» меня постигало неизбежное разочарование: ни одна марка из моей коллекции не стоила больше ста лир. Я утешался тем, что надеялся однажды увидеть свой бессмертный лик на маленьком зубчатом квадратике с надписью «60 лир». Нет, ничего не вышло. Даже самую маленькую улицу не назовут в мою честь. Представляю себе мраморную доску: «Лучио Баттистини. 1973–2013. Игрок в водное поло». Звучит неплохо. Уж хотя бы самую маленькую площадь могли бы назвать в мою честь, этакую самую второстепенную немощеную площадочку за домом, где не развернется ни одна машина.

Но нет.

Известной песни я не написал, знаю.

Не открыл никакого лекарства.

Не совершал чудес.

Не побеждал на Олимпиадах.

Не снял шедевр мирового кино.

Не спроектировал ни купола, ни церкви.

Не написал «Обрученных».

И у меня нет врага по имени Гаргамель[11].

Я ничем не заслужил, чтобы меня помнили. Не заслужил мраморной доски, глядя на которую туристы бы восклицали: «Это что еще за Баттистини? Дай-ка погуглю!»

И все же у меня есть жена и дети, и я люблю их. У меня есть мои прекрасные друзья, есть команда ребят, которые готовы отдать за меня жизни… Да, я ошибался и буду ошибаться еще, но я тоже жил, я тоже был приглашен на праздник на планету Земля. Я был. Сидел в уголке, вдали от именинника, но все-таки присутствовал. Жаль только, что для того, чтобы начать жить, нужно было узнать, что скоро умрешь. Как поется в старой песне, которую я впервые услышал в исполнении Джиджи Пройетти: «Я рад умереть, но немного жаль. Мне жаль умирать, но я рад умереть». Забавно, но факт.

Я рад умереть, но немного жаль.

Мне жаль умирать, но я рад умереть.

С сегодняшнего дня это станет моим девизом.

– 57

Самое удивительное чувство в моей жизни – когда я впервые взял на руки Лоренцо. Прошло всего пять минут, как он родился, ему только что обрезали пуповину, обмыли и положили на руки Паоле. Потом она передала его мне, и я почувствовал всплеск адреналина.

Когда ему было три с половиной, мы научили его читать по комиксам «Микки и его друзья», а писать он стал уже в четыре. В четыре с половиной он строил домики из «лего», в пять катался на двухколесном велосипеде, в восемь мог приготовить пасту с томатно-базиликовым соусом. Единственное, о чем я сокрушался, как вы уже знаете, – что Лоренцо так и не научился плавать и совершенно не загорелся любовью к водному поло. Я испытываю к сыну смешанные чувства: смесь нежности, зависти и желания оберегать.

Сегодня утром я застаю своего первенца в процессе починки посудомоечной машины, из которой течет вода. Он внимательно рассматривает ее минут пять, после чего поворачивается ко мне.

– Пап, тут с прокладкой небольшая проблема. У нас модель B60, можно найти в скобяной лавке, что за углом, там точно есть. Если купишь, через десять минут будет как новая.

Я молча подчиняюсь и отправляюсь за резиновой прокладкой. По дороге я думаю о том, чего мне будет не хватать, если я больше не увижу моего маленького изобретателя.

Его «это не я», в то время как шоколад на губах говорит сам за себя.

Его манеры мрачно глядеть на тебя с хитрым выражением лица.

Его крепкого сна: чтобы его разбудить, надо приложить немало усилий.

Его привычки подчеркивать в книгах красным и синим, точно это конспекты лекций.

Его безграничной любви к фисташкам.

Его коллекции «страшилищ» – фотографий, которые он незаметно делает в школе или на улице.

Того, как он пытается разжечь камин моим «Дьяволиком».

Его подробнейших писем Деду Морозу.

Его радости, когда мы вдвоем отправляемся в кино смотреть фильм про супергероев.

Его откровенной ненависти к школе.

Его попытки приручить нашего хомячка.

Его пижамы Человека-паука, которая мала ему на два размера.

Его отличного, по сравнению с моим, английского.

Того, что он в сотый раз заставляет меня пересматривать «Гарри Поттера».

Творческого беспорядка в его комнате.

Того, как он залезает в шкаф с фонариком и книжкой, чтобы никто не отвлекал.

Как он затопляет квартиру, проводя непонятные сантехнические эксперименты.

Того, как он прощается с сестренкой перед сном.

Его сочинений, в которых он пишет, что его отец – «несостоявшийся спортсмен» или что он хочет «изобрести машину, которая бы делала за него домашние задания».

Того, как он втихаря примеряет мои вещи.

Его навязчивого нытья, когда он не получает того, что хочет.

Того, как он по три дня с нами не разговаривает, обижаясь за то, что его наказали.

Того, как он собирает мячи, когда мы с Умберто играем в теннис.

…Может ли не хватать того, чего ты еще не лишился? На меня напала бессмысленная тоска, страх пустоты, который опередил время. Я возвращаюсь домой с прокладкой и смотрю на юного изобретателя, которого я породил, дабы он чинил посудомойки. Мне не хочется пропустить ни мгновенья его жизни. Я и так уже потерял слишком много времени.

– 56

Сегодня мы сыграли вничью. Осталась одна игра. Есть еще возможность побороться за выход в плей-офф. Как тренер я не так уж и плох. А вот как больной – хуже некуда. Мне как-то не удается быть правильным больным. Паола осыпает меня упреками, и я молча соглашаюсь. С ее стороны это знаки внимания. Я никогда не забываю, что моя главная цель – заслужить прощение. Но я не хочу, чтобы она простила меня только потому, что я болен.

Только теперь я понимаю, что нас как будто отбросило на десять лет назад. Мне снова приходится ее завоевывать. И я это сделаю, обещаю.

– 55

Магазинчик «Поболтаем» стал для меня своего рода убежищем, прямо как дом на дереве для диснеевских утят. Я бываю здесь часто, захожу, как только появляется возможность. Сегодня я пришел с друзьями. Представил их Массимилиано и грустному Джанандреа. Когда мой друг пилот не работает, у него много свободного времени, а ветеринар раньше заканчивает прием, чтобы проводить со мной больше времени. Я это очень ценю.

День принимает неожиданный оборот, потому что Массимилиано достает из кладовки настольный футбол. Одно только слово «Саббатео» заставляет сердце каждого сорокалетнего итальянца биться сильнее. У женщин всех возрастов оно вызывает лишь чувство жалости, что явно свидетельствует об их превосходстве над так называемым сильным полом.

Перед «Саббатео» ни один сорокалетний итальянец не устоит.

Мы разворачиваем поле на полу, составляем список встреч. Играть впятером будет непросто, нужно аккуратно вести классификационную таблицу и прорабатывать схемы. Мы играем три незабываемых часа, в результате которых я побеждаю с помощью штрафного в решительной встрече с Джанандреа, который, как оказалось, просто гений картонного поля.

Чем больше времени позади, тем больше я понимаю, что те немногие деньги, которые я успел скопить, мне уже не нужны – они пригодятся лишь для того, чтобы обеспечить спокойное будущее Паоле и детям. Ведь мне достаточно простой игры. А это, к счастью, бесплатно.

– 54

Ева.

Все мои друзья убеждены, что я назвал свою дочь в честь первой женщины, той самой жены Адама, небезызвестной матери приятнейших братьев Каина и Авеля.

Как бы не так.

Я назвал ее в часть Евы Кант, прекрасной подруги Дьяволика.

Мне она всегда нравилась. Кажется, первые проявления подростковой любви я испытал именно к ней, к этой соблазнительной белокурой воровке из Клервиля.

Я смотрю на маленькую Еву, играющую в гостиной. Она собирает из «лего» брата домик: внутри много комнат – настоящий профессионал. Потом берет лак и красит серебристые пластинки крыши.

– Это солнечные батареи, – поясняет она. – Дом, который не вредит природе.

Я улыбаюсь.

Я наблюдаю, как она сооружает свою экологически чистую конструкцию.

Мне будет так многого не хватать.

Ее трудных и точных вопросов.

Ее «мяу» вместо «чао» (об этом вы уже знаете).

Ее запаха, напоминающего запах ее матери.

Ее немного курносого носика, который, к счастью, совсем не похож на мой.

Ее бесконечной болтовни, когда она изображает ведущую на радио.

Ее экологически чистого салата, который она выращивает на террасе и иногда заставляет нас поедать.

Ее ссор с братом, когда он отказывается сортировать мусор.

Ее настойчивых просьб купить одеяла для собачьих приютов.

Ее врожденного чувства справедливости.

Ежедневника, где она записывает, что хочет сегодня сделать.

Ее довольно странной манеры закручивать спагетти в обратную сторону.

Ее «папа», которое она произносит немного в нос.

Ее богатого словарного запаса.

Ее любимой куклы Миллы, ставшей со временем грустной и мрачной.

Ее необъяснимого интереса к выпускам новостей.

Когда она играет на полу с нашими котами-аристократами.

Ее любви к воску, который мы обнаруживаем в самых невероятных местах.

Ее милых ямочек от улыбки, которая появляется всякий раз, когда она меня видит.

Ева.

Моя маленькая женщина.

Однажды она задала вопрос, который поверг меня в полный нокдаун: «Пап, а почему кошкам не делают еду со вкусом мышек?»

И правда – почему? Ведь это странно.

Я так и не нашелся, что ответить.

Ева.

Я бы хотел ответить на тысячи тысяч твоих неуместных и занятных вопросов. И я буду на них отвечать. Буду, пока пламя не погаснет.

– 53

Лето 1978 года. Кто знает, почему мои мысли вернулись к тому далекому июлю, когда мои бабушка и дедушка уже взяли на себя обязанности моих родителей, а сам я был толстеньким и счастливым карапузом, и Джон Леннон был еще жив, и не образовалось еще озоновых дыр.

Мы отдыхали в Ладисполи. Кто не знает, Ладисполи – это вам не Сан-Тропе. Город прославился праздником в честь римского артишока, а побратимом Ладисполи является испанский Беникарло, поскольку там тоже любят выращивать этот симпатичнейший овощ (это называется «избранное гастрономическое сродство»). Особенность пляжей Ладисполи – странный смолисто-черный песок, что вызвано высоким содержанием железа.

Одно из моих первых эротических воспоминаний: Стелла.

Ей пять, как и мне.

У нее рыжие волосы.

Обворожительная улыбка (одного зуба уже не хватает).

Она – богиня.

Моя первая любовь.

Наверное, я и теперь ее люблю.

Я помню то ужасное утро, как сейчас.

Стелла играла у берега с другой малышней, среди которой был и я. Наш песочный замок рос, и хотя он немного заваливался, но пару часов до прилива должен был выстоять. Франка и Уго, родители Стеллы, работали в министерстве. Оба лежали в нескольких шагах от нас под пляжным зонтом. Он читал «Спортивные новости», она – роман Эллери Куина. Под соседним зонтом расположились мои бабушка и дедушка. Дедушка прикорнул, лежа на шезлонге, бабушка разгадывала кроссворд.

Около одиннадцати часов настало время искупаться. Синьора Франка точно засекала три часа, которые требовались, чтобы завтрак переварился, прежде чем лезть в море. Она взяла маленький детский круг и стала искать взглядом дочку.

– Стелла!

Но девочки не было видно. Она посмотрела по сторонам. Ничего. Синьора позвала на помощь мужа, и оба ринулись вдоль берега с криками «Стелла, Стелла!» Друзья девочки видели, как она встала и куда-то пошла, но больше ничего не знали. Не знал и я. Несколько минут никто ее не видел.

Родители были в панике.

Мы искали ее по всему пляжу. Побежали за громкоговорителем и кричали в него.

«Стелла Мартани, твои родители ждут тебя в баре на пляже!»

Никакого толка.

Стелла исчезла.

Кто-то сказал, что видел, как девочка заходила в воду.

Другие утверждали, что видели, как она выходила из бара.

Кто-то рассказывал, что она разговаривала с каким-то иностранцем.

Выдумщики, которым напекло голову.

Единственное, что можно было сказать наверняка – это то, что моя единственная и самая большая любовь просто растворилась в воздухе.

Через час родители отправились в полицию и заявили об исчезновении девочки. Но ее так и не нашли. Стелла исчезла за две минуты, с 10:58 до 11:00. Случай, достойный «Секретных материалов».

Сегодня ей было бы уже сорок. Как мне. Кто знает, возможно, не «было бы», а «есть»? С тех пор ни Уго, ни Франка, уже вышедшие на пенсию, так и не получили о ней ни одной весточки. Один спасатель, работающий на пляже с незапамятных времен, рассказывал мне, как они каждый день приходили на пляж, точно одержимые, и бессмысленно бродили взад-вперед (по своей черствости, он еще добавлял, что это было довольно глупо). Сегодня пляж весь зарос водорослями и выглядит неказисто. Они приезжают и садятся на лежаках, которые привозят с собой. Они смотрят на море и ждут. И каждый раз, когда они видят этот берег, они тешат себя иллюзией, что вот-вот увидят девочку, которая бежит им навстречу и улыбается обворожительной беззубой улыбкой.

«Мама, папа, это я! Пойдем купаться! Уже прошло три часа?!»

Они мечтают о том, чтобы искупаться втроем, там, тогда. Они отдали бы все, только бы Господь немного забылся и повернул время вспять, чтобы им вновь очутиться в том дне 1978 года. Но Господь не забывается, и все это знают.

Когда солнце заходит за линию горизонта, Уго и Франка складывают шезлонги и направляются домой, держась за руки.

Сегодня я ездил на пляж и тихонько наблюдал за ними. Уходя, они прошли мимо меня. Они меня не помнят, ведь мне было всего пять. Уго посмотрел на меня так, точно я – пустое место. Франка немного помедлила и поймала мой взгляд. Она меня узнала, я чувствую. Ведь у женщин есть шестое чувство. Или они умнее мужчин. Но я не осмелился их задерживать. Я даже не знал, что сказать.

Я подвернул брюки и вошел в воду. Солнце уже перевалило за горизонт. У меня оставалось еще пятнадцать минут, чтобы достроить тот самый песочный замок, который я так и не достроил тогда. Мои архитекторские способности к строительству песочных замков остались нереализованными. Я уже почти закончил, когда огромная волна накатила на берег и смыла мой замок, смяв его почти до основания безразличным языком.

Видимо, то, что я ничего не доделываю до конца, – это судьба. Даже, если дело касается песочных замков.

– 52

Вечер я провожу с друзьями на острове Тиберина. В последний момент к нам прицепился и Оскар. С тех пор как он нашел девушку, он стал одним из нас, хотя в нем на тридцать лет и на тридцать килограммов больше. Сегодня он воспользовался свободным вечером, потому что Мартина подменяет внучку на поздней экскурсии.

Первый вечер римского лета. Сначала мы пошли и посмотрели отреставрированный фильм «Злоумышленники, как всегда, остались неизвестны», а потом устроились у белокурого Тибра, который давным-давно не так уж белокур, а скорее грязен, за столиком романтического ресторанчика, в котором якобы кормят экологически чистой едой. Пока нам подают вегетарианскую лазанью и мы приправляем ее маслом с уксусом и перцем, Оскар выкладывает свою последнюю теорию о том, как наладить жизнь итальянцев. Сначала он говорит о правах: надо бы каждые десять лет менять их вид и выдавать новые. Остроумный пекарь придумывает обновления для всех областей жизни, чтобы гарантировать качество предоставляемых услуг. При этом он приводит весьма разумные доводы.

– Пошли бы вы к врачу, зная, что он закончил институт в 1962 году? Отдали бы вы свою машину механику, который учился ремеслу на «фиатах» модели 1100? Доверили бы вы свое дело адвокату, который изучал право в середине прошлого века?

Разумеется, нет, но мы все трое вынуждены признать, что такое случается с нами чуть ли не каждый день.

Оскар продолжает нагнетать:

– Опыт, ребятки, это еще не все. Медицина, наука, искусство, да и само общество движутся вперед. Так что обновление и курсы повышения квалификации должны быть обязательны для всех раз в десять лет, а иначе надо закрывать заведения тех, кто не прошел проверку.

– Да, – подает голос Коррадо. – Нас постоянно заставляют учиться.

– Вот видишь! – радуется Оскар и обращается к Умберто. – А вас?

– Нас… У нас есть курсы повышения квалификации, но экзаменов мы не сдаем.

– Слыхали? Я бы сделал это обязательным, все надо пересдавать, даже школьные экзамены. Каждый год надо пересдавать экзамены, чтобы знать, помним ли мы еще что-нибудь или уже все позабывали.

Я думаю о его словах. Каждый год, когда я наблюдаю за школьниками, спешащими на выпускные экзамены, я понимаю, что не смогу сдать ни одного и не потяну ни латыни, ни математики. «Логарифм» превратился для меня только в смешное слово, засевшее в голове, а при словосочетании «таблица химических элементов» в памяти возникает какая-то схема, похожая на клетки лотерейного билета.

Оскар разражается новой речью в защиту своего предложения. Он встает и громко обращается ко всем, кто находится в ресторане.

– Поднимите руки те, кто помнит, почему началась Первая мировая война?

Поднимается одна рука: тринадцатилетний подросток, у которого учение еще не успело выветриться из головы.

– Из-за убийства эрцгерцога Франца Фердинанда и его жены Софии. По крайней мере, такова была официальная версия.

– А что такое «производная»? И каковы особенности сложного будущего времени?

Таким образом, вечер завершается своего рода викториной «Кто хочет стать миллионером?», все воодушевлены и жаждут продемонстрировать боевой дух. Наконец, мы привлекаем внимание всех, кто находится в данный момент на острове. Возвращаемся домой в два часа ночи, точно пятнадцатилетние подростки, и по дороге продолжаем задаваться вопросами о том, кто входил в группу «Ребята с улицы Панисперна»[12] и куда подевались ассирийцы и вавилоняне.

– 51

Двойняшка Мадонны, мой натуропат, смотрит на меня с подозрением.

У меня такое чувство, что я пришел на исповедь.

– Вы давно не появлялись.

– Знаю, – говорю я, поджав хвост.

– Как ваша диета?

– Ну… В общем… Несколько раз я ее нарушал, но похудел на пять килограммов.

– Срывы помогают не сдаваться. Я всегда советую своим пациентам отпустить себя и немного расслабиться примерно раз в месяц.

Я признаюсь, что срывался гораздо, гораздо чаще, и даже съел несколько пончиков в булочной тестя.

Тогда доктор Дзанелла спрашивает, зачем я пришел. Я пытаюсь объяснить, что моя болезнь прогрессирует так быстро, что мне непросто держать себя в руках, но ее советы по поводу питания очень помогают, я чувствую себя лучше и сплю спокойнее. Хотя опухолевые маркеры продолжают расти.

– В сорок лет переходить на вегетарианство непросто, – замечаю я.

– Да, это так.

После этих слов доктор убеждает меня продолжить диету и употреблять только фрукты.

– Фрукторианцы, как правило, живут очень долго. И это не случайно.

При слове «фрукторианцы» я улыбаюсь.

Я признаюсь, что, по правде говоря, я пришел сюда по другой причине, не касающейся меня лично.

– Знаете, у меня двое детей, мальчику девять, а девочке шесть. Я бы хотел, чтобы вы посоветовали, как им лучше питаться. Мне бы хотелось разработать для них такой режим питания, чтобы они не повторяли моих ошибок и смогли прожить дольше, чем я. Ведь, к сожалению, они унаследовали мою несовершенную ДНК.

Доктор улыбается. Под ледяным панцирем бьется горячее сердце.

Два часа мы разговариваем о разных режимах питания. Я записываю. Ведь Лоренцо и Ева – это вся моя жизнь. И мне бы не хотелось, чтобы они повторили мой путь. Этого не будет. Никогда.

– 50

Я на середине пути.

Хорошо бы отпраздновать.

После ужина мне удается уговорить Паолу и детей пойти погулять. Я приглашаю Оскара и Мартину, которые уже стали неразлучной парой. Надо показать жене одно место, где я так люблю бывать.

Такое простое, вкусное и летнее словосочетание.

Кафе-мороженое.

– 49

Воскресное утро.

Я лежу на животе, лицом в подушку.

Тихие отзвуки колоколов.

Церквушка Святого Григория, что в ста метрах от нашего дома, возвещает о начале службы. Я уже лет десять не был на службе. С тех пор, как женился. Я согласился на венчание из-за Паолы. После обряда миропомазания я больше не появлялся в церкви и ни разу не молился. Я агностик. Это я уже говорил. Немного сонный агностик.

Не шевелясь, открываю один глаз. Паола лежит рядом со мной, она услышала шорох.

– Ты кашлял всю ночь, – сообщает она мне, не поворачиваясь.

– Прости, завтра лягу на диване.

– Да нет, я только прошу: следуй предписаниям врачей, займись спортом… Это помогает наполнить легкие кислородом, заставь их дышать.

– Ты знаешь, мне уже тяжело плавать. Мне больно двигать руками.

– Но спорт – это не только плавание. Возьми велосипед в гараже, прокатись.

Ненавижу кататься на велосипеде.

Рим – это сплошные холмы, велосипед в нашем городе – самый бессмысленный транспорт. К тому же опасный. Да и как спорт он ничем не интересен: гола не забьешь, через сетку не перекинешь – скукота. Представьте себе велогонку на несколько часов, где все гонщики болтают, точно велотуристы:

«Как поживает жена?»

«Твоя сестра уже родила?»

«Ты починил кран в туалете?»

«Ты собираешься продавать свой внедорожник?»

И наконец, за несколько километров до финиша, все будят единственного спринтера, затесавшегося где-то посередке, и говорят: «Настало твое время». Если надо ехать в горку, то будят любителя подъемов, своего рода альпиниста среди велогонщиков (обычно это такой худощавенький, неприятный и занудный тип), и отправляют его в атаку. А остальные продолжают спокойненько крутить педали, болтать или отгадывать слова.

Ну что это за спорт?

По мне, так если мяча нет, то и спорта нет. Ну, хоть какой-то мяч должен быть. Но я уже открываю гараж. А вот и мой старый велосипед марки «Бьянки». Ему уже лет двадцать. Висит себе на стене в глубине гаража: я не доставал его уже несколько лет.

Тут же у меня возникает законный вопрос: а кто изобрел велосипед?

На этот счет несколько версий, имеется много прототипов двухколесных транспортных средств, использовавшихся в Европе, начиная с конца XVIII века. Согласно проверенным источникам, первый велосипед был изобретен бароном Карлом фон Дрезом, курфюрстом и лесничим великого Баденского герцогства, что в Германии. Карл Дрез придумал так называемую «машину для ходьбы», этакий «быстроход», в 1817 году. Самым важным достижением по сравнению с предыдущими версиями стало наличие руля управления. Говорят, что интерес барона к альтернативным видам транспорта проявился после того, как в результате гибели урожая 1816 года пало множество лошадей. 1816 год даже прозвали «безлетним годом», поскольку в апреле 1815 в Индонезии произошло извержение вулкана Тамбора на острове Сумбава, после чего весь мир накрыло пепельным облаком. Звучит впечатляюще. Но так кто же все-таки изобрел велосипед?

Ответить проще простого.

Однако на этот раз хочется кое-что уточнить.

На странице 133 «Атлантического кодекса» Леонардо да Винчи сделал рисунок транспортного двухколесного средства, в котором вы без труда узнаете современный велосипед.

И снова он? Ну да, многозадачный тосканец изобрел все на свете, включая велосипеды.

Я возвращаюсь к своему неблагодарному занятию и пытаюсь вытащить из гаража потрепанный быстроход, от которого меня отделяет накопившийся за годы хлам. Я натыкаюсь на два мешка, в которые сложена одежда моих стариков, потрепанную стопку автомобильных журналов, несколько коробок с позабытыми и брошенными лицейскими книжками, проколотую автомобильную камеру (наверное, еще от «фиат-500»), кресло, в котором успели поселиться очаровательные клопы, коробку с пультами для телевизора и кто знает чего еще. Здесь есть и старое оборудование для пластинок, которое я прикупил, когда хотел стать диск-жокеем, ужасная вешалка (удачнее определения не придумаешь), две пыльные люстры с хрустальными подвесками. Чтобы подойти к велосипеду, надо преодолеть целую свалку мусора моей прошлой жизни, продраться сквозь дебри гаража, превратившегося в кладбище забытых вещей, которые я так и не осмелился выбросить. И вдруг я принимаю решение. Я отодвигаю коробки и мешки, чтобы откопать дорожку к велосипеду. Складываю ненужности одну за другой в соответствующие мусорные контейнеры: журналы в контейнер для бумаги, люстры в тот, что для стекла, пульты и камеру в смешанный мусор. И вызываю службу вывоза мусора. Пора все это выкинуть. Я хочу освободить гараж. Там полно ненужных вещей. Таких же ненужных, как и велоспорт.

Наконец, я добираюсь до старого велосипеда. Он все еще на ходу. Надо только смазать цепь, протереть корпус, надуть шины – и он готов покорять пространства. Лучше ехать по ровному склону, где нет щебенки. Квартал Всемирной выставки как раз подойдет. Поеду к морю, по улице Христофора Колумба. Засовываю в уши наушники. Тщательно выбираю треки – дэнс семидесятых. И качу прочь под знакомую мелодию Донны Саммер.

Я кручу педали в ритм музыке, такой же однообразной, как и мои мысли. Проезжаю мимо церквушки: четверо юных могильщиков засовывают в «мерседес» гроб красного дерева. Вокруг толпятся двадцать старичков, на глазах слезы. Нет ничего грустнее, чем похороны, на которые пришло слишком мало людей. Это все равно, что концерт позабытой звезды, куда приходят только заядлые фанаты. Избежать такой печальной судьбы можно лишь одним способом: умереть как можно раньше. Если умрешь преждевременной смертью – гостям стульев не хватит. Слабое утешение.

Я никогда не думал о своих похоронах. Никто об этом не думает. И все же это последнее представление, где мне суждено предстать в главной роли. Так что имеет смысл уделить размышлениям о похоронах хотя бы минут пять, чтоб не опозориться.

Прежде всего, необходимо продумать саму церемонию.

Вариант первый: похороны в итальянском стиле. Это когда все толпятся в церкви, а скучный священник что-то бубнит. Все рыдают, а близкие друзья произносят пламенные слова, а потом все идут на кладбище и наблюдают за погребением (если только у могильщиков не аврал и на кладбище хватило места). Наконец, все отправляются в гости к ближайшим родственником усопшего и плачут до поздней ночи, поедая остывшую еду из соседней закусочной.

Вариант второй: похороны в американском стиле. Это обычные гражданские похороны на приятном кладбище, где есть зеленый луг, похожий на поле для гольфа. Гости поют песни и читают стихи, а потом собираются на поминки в доме усопшего, где устраивается шикарный фуршет, а группа музыкантов играет любимые песни покойного. Вдова даже может сплясать рок-н-ролл с акробатическими элементами, в паре с дядей-танцором.

Можете думать, что я богохульник, но мне куда милее второй вариант.

Пусть мои похороны станут праздником. Жаль, что я смогу участвовать только в лежачем положении.

– 48

У Лоренцо сегодня день рождения. Празднество с участием многочисленных друзей именинника состоится в игротеке Сан-Лоренцо, специально обустроенной на радость тем, кому еще нет десяти. Единственные допущенные взрослые – я и Паола, плюс несколько особенно боязливых мамаш. Творится настоящий ад: дикие крики и бесконечный гвалт, двое аниматоров в костюме клоунов с трудом сдерживают ребят, а те яростно потешаются над ними. Как ни стараются несчастные завоевать симпатию и доверие детишек – ничего не выходит.

Я стою немного поодаль и жую попкорн и соленое печенье. Я предложил было поиграть, но все мои идеи с презрением отвергли. Я понимаю, что девятилетние дети видят во мне занудного и несчастного старикашку.

Я смотрю на Лоренцо, который, запыхавшись, бежит по лестнице во главе группки друзей. Я подарил ему огромную коробку красок, которыми можно рисовать без кисточек, прямо пальцами, и его ответная улыбка на миг подарила мне ощущение, что я совершенно здоров. Только теперь я понимаю, что есть кое-что важное, для чего у меня не остается времени и что я всенепременно должен сделать.

– И что же? – спрашивает Умберто.

– Подарки. Мне нужно купить своим детям подарки на много дней рождения вперед. Я же не могу оставить их без папиных подарков.

– Но как ты это сделаешь?

Но я не даю ему времени опомниться.

– Проще простого. Я выберу подарки, ты их купишь и подаришь моим детям.

– Ого!

– Не отказывайся.

– Я просто сказал «ого»!

– Я составлю тебе список на каждый год. Если ты поймешь, что что-то вышло из моды или совсем никуда не годится, можешь заменить. Думаю, до восемнадцати дотянем.

– Хочешь знать мое мнение?

Я киваю и жду, что скажет мой друг. Гул в баре затих, как будто все ждут его ответа.

– Мне кажется, это отличная идея.

Я с облегчением улыбаюсь. Я понимаю, что оказался слишком настырным, но времени осталось мало и порою эмоции меня захлестывают.

– Спасибо тебе.

С этими словами я кладу руку на плечо друга. Сегодня живот болит как-то резче обычного. Я сходил к онкологу, и мы обсудили последние анализы. Маркеры все выше и выше. Мой организм, несмотря на более здоровый режим питания и отказ от дурных привычек, никак не справляется. Этот мотор слишком нещадно эксплуатировали. С сегодняшнего дня боль будет моим постоянным спутником, а чтобы с ним справляться, понадобятся мужество и анальгетики. Я готов.

– 47

Я закончил список подарков для моих дорогих ребят. Работал целую ночь. За завтраком встречаюсь с Умберто в нашем баре и уточняю, все ли понятно. Ведь это писала дрожащая рука взволнованного отца.

– Я записал по годам, – поясняю я.

Умберто разворачивает листок и громко зачитывает.

ЛОРЕНЦО

10 – Профессиональный набор инструментов.

11 – Моя акустическая гитара. Заменить струны на новые.

12 – Стол для работы, поставить в гараже.

13 – Горный велосипед.

14 – Три джокера «Никаких упреков» за плохие оценки. Можно разыграть их в течение всего года.

15 – Три джокера «Отсутствовал по уважительной причине» на случай, если он не захочет идти в школу. Так ему не придется врать, что у него температура, как в свое время приходилось мне.

16 – Выходные дома с друзьями без мамы и Евы. Можно пригласить друзей. Подари ему упаковку презервативов.

17 – Моя коллекция комиксов про Дьяволика. Если хочет, пусть продаст на Ebay. Но сначала пусть хотя бы один прочтет. Может, понравится.

18 – Подержанное, но надежное авто. Можно даже со следами аварии, так ему не будет обидно, как мне, когда я врезался в дверь гаража на дедушкиной машине.

P. S. – Не разрешай Паоле дарить ему скутер на четырнадцать лет. И уговори ее согласиться на «нестандартные» подарки.

Умберто немного удивлен.

– Я бы не отказался от таких подарков, – признается он.

– А тебе что папа дарил?

– 50 000 лир.

Отец Умберто, умерший несколько лет назад после долгой болезни, был не слишком эмоциональным человеком. Хуже, пожалуй, только Адольф Гитлер. Я уже десять лет дружил с Умберто и приходил к нему в гости, а он все не знал, как меня зовут. Он называл меня «тот, что живет с консьержем».

Мой друг отгоняет грустные воспоминания об отце и читает вторую часть списка:

ЕВА

7 – Вечнозеленое растение в большом горшке, которое можно высадить в саду у дедушки.

8 – Мороженица. И много-много фруктов.

9 – Выходные в дельфинарии. Сеанс плавания с дельфинами.

10 – Маленький вертикальный огород, который можно установить на балконе.

11 – Собака из приюта. Если Волк к тому времени умрет, то пойдите и возьмите собаку сразу же, а на день рождения придумай что-нибудь еще.

12 – Два красивых платья. Заставь ее отказаться от спортивных костюмов а-ля рабочий на стройке.

13 – Отведи ее в магазин Массимилиано, если он еще не прекратит свое существование. Пусть сходит туда десять раз, я оплачу. Ей это не помешает. Тринадцать – непростой возраст. Объясни это Паоле.

14 – Закажи Роберто книгу о девушке Еве, которая сотрудничает с «Гринпис». Мало у кого есть книга о нем самом.

15 – Три джокера «Отсутствовала по уважительной причине» на те дни, когда она будет принимать участие в акциях протеста. А она точно будет. Срок действия джокеров – до конца учебы в лицее.

16 – Выходной дома с друзьями без мамы и брата. Презервативы не забудь.

17 – Джокер «Все включено» для поездки на выходные с парнем в какой-нибудь кемпинг.

18 – Машина «смарт» (б/у). Бойкие женщины почему-то всегда плохо паркуются.

P. S. – Присматривай за ней. Ради своих идеалов она способна на все. Если тебе кажется, что что-то не так – позвони Оскару. Его она послушает.

Умберто заканчивает читать и смотрит на меня.

– Ни разу не встречал таких …эээ… странных подарков.

Но я не даю ему времени опомниться.

– И последнее… Когда им будет тринадцать, четырнадцать, пятнадцать… Поговори с ними о сексе.

– Это я-то?

– Уж лучше ты, чем Коррадо, не думаешь?

– Это точно. Но не знаю, смогу ли я…

– Уговори Паолу отправить их на лето в Штаты в языковую школу.

– Ладно. Попробую. Ты же знаешь, что с ней будет непросто.

– Тебя она послушает. Я переведу тебе деньги на все расходы. Несколько подарков я уже прикупил, поскольку с ними ничего не случится: набор инструментов, например. Я тут пометил звездочкой, видишь? Другие выберешь сам – велик, растение – на тебя. Если придется потратить больше, чем нужно…

– Об этом не волнуйся… – перебивает он.

У меня нет слов, чтобы его отблагодарить. Я хочу обнять Умберто, когда он вдруг замечает:

– А как же Рождество?

Я улыбаюсь.

– Для Рождества есть Дед Мороз, разве не так? Я что, все должен делать сам?

Теперь мы можем спокойно обняться.

– 46

Моя «Армия» играет сегодня за выход в плей-офф. Если мы победим хотя бы с разницей в пять голов против команды, которая идет второй по классификации, то выйдем десятыми. Противники, «Солдаты Фламиния», расслабились и просто ждут выхода в финал. Но нам нужно это последнее место.

Как я уже говорил, только мой молчаливый помощник Джакомо знает о моей болезни. Когда я сообщил ему новость пару месяцев назад, он промолчал. Просто обнял меня с глубоким чувством. Я был ему благодарен.

Команде я решил не говорить. Не хочется, чтобы они отвлекались. Это первый раз за время нашего существования, когда у нас появилась возможность сыграть за выход из серии.

Игра состоится на вражеском поле, в ужасном бассейне на улице Фламиния. Краска в раздевалках отходит, плитка лежит на полу кое-как уже лет двадцать пять. На трибунах сидят грозные родители наших соперников, около пятидесяти человек. Наши болельщики представлены шестью персонажами. Среди них Коррадо, которому вообще-то не нравится водное поло, но после игры мы собирались пойти выпить пива. Отец Мыльницы, нашего ненадежного вратаря, который обычно никогда не приходит, поскольку после развода с женой живет на озере Комо. Надеюсь, сынок убережет его от привычного и не слишком приятного зрелища досадных пропусков голов противника.

В раздевалке я пытаюсь призвать команду выполнить свой долг. Особенно подробно я останавливаюсь на ошибках нашего центрального нападающего, который завалил два штрафных в последней игре. Сложно не забить штрафные в такой игре, как водное поло, для этого нужны выдающиеся способности и немного удачи. Достаточно посильнее ударить мячом по воде, и он почти наверняка окажется в воротах. У вратаря нет времени, чтобы среагировать на бросок с пятиметровой отметки. И все же в прошлый вторник Марино умудрился попасть мячом в перекладину, а второй мяч так и вовсе улетел к зрителям. Мы сыграли 8:8. Забей мы еще один мяч – сегодня мы не участвовали бы в этой неравной вынужденной встрече.

Беру свисток и объявляю начало игры.

Родители наших противников громко орут, свистят и дуют в дудки. Как будто сидят на финале чемпионата мира.

Уже после первого периода мы отстаем на три мяча. За восемь минут нам не удается сделать ни одного броска во вражеские ворота. Нам ничего не светит, ничего.

Во втором периоде мы побеждаем 2:1, играем хорошо.

Я ору на команду, ругаюсь. Обычно эта старая уловка всегда срабатывает.

За третий период «Солдаты» подустали и выглядят вполне довольными. Мы этим пользуемся. Мартино умудряется забить хек-трик, и я вижу счастливое выражение в немного косящих глазах моего любимого нападающего. Мы забиваем четыре мяча, а пропускаем всего один. Пока что 6:5. Нам нужно забить еще четыре мяча и ни одного не пропустить. Это непросто, учитывая, что Мыльница ведет себя прямо как швейцар в гостинице и здоровается с каждым мячом, вежливо пропуская его в ворота.

Я требую, чтобы команда приложила все усилия. Сейчас наша судьба зависит от этих восьми минут. По голу каждые две минуты. В водном поло такое вполне возможно.

Как вы уже знаете, я не верю ни в бога, ни в чудеса. Не верю и в то, что мы можем победить.

Но я ошибаюсь. Проходит семь минут, и вот уже 4:0 в нашу пользу. В итоге 10:5. Отличный результат для выхода в новую серию. И вот за тридцать секунд до конца матча – трагедия. Нападающий «Солдатов» совершает контрманевр. Один из моих игроков (не буду называть его имени, чтобы он не чувствовал себя виноватым) хватает его сзади, пытаясь удержать, когда тот уже почти у ворот. Серьезное нарушение. Наш игрок удаляется, и назначается штрафной.

В штрафную зону, которую в воде толком не обозначишь, но подразумевается, что она есть, отправляется некий Иван Гуалацци – известный игрок, который попадает в ворота с любого расстояния. Он считается третьим бомбардиром на нашем чемпионате. Настоящий подводный монстр.

Мыльница растерянно уставился на него. Теперь судьба матча в его скользких руках.

Отец с трибуны подбадривает его, называя по имени:

– Давай, Алессио, давай!

Мыльница становится в позицию на линии ворот и ждет расстрела.

Я отворачиваюсь. Не хочу это видеть. Мой помощник снимает игру на камеру, как ни в чем не бывало. Эти видео помогают нам анализировать ошибки и готовиться к будущим встречам. Ну вот, думаю я, настал конец моей далеко не блестящей тренерской карьере.

Я поворачиваюсь к бассейну. Решаю смотреть судьбе в лицо и увидеть этот самый важный в моей карьере штрафной. Я и сам был вратарем, я знаю, что чувствуешь, когда мяч залетает в твои ворота. Ужасное унижение.

Мяч в руках Гуалацци. Он зол, да к тому же левша.

Мыльница перебирает ногами, стараясь удержаться на линии.

Его отец стоит на трибуне и не издает ни звука.

Сын бросает быстрый взгляд в его сторону.

Фанаты наших соперников притихли: этот штрафной может изменить результат игры. Они знают, что для нас пропустить этот мяч равносильно поражению.

Арбитр дает свисток.

Я уже говорил: в водном поло не забить штрафной очень тяжело.

Гуалацци запускает мяч с точностью Вильгельма Телля, прямо как описывается в учебнике: тот ударяется о воду, отскакивает и летит прямиком в наши ворота. Возразить нечего: штрафной, пробитый с совершенством.

Но непобедимый нападающий не знал, что смельчак Алессио по прозвищу Мыльница выбрал именно этот удар, чтобы показать лучшее, на что он способен. Как хищная птица он бросился влево и вцепился в мяч, летящий в ворота. Он совершает почти нечеловеческий прыжок, как будто в нужный момент его выталкивает из воды неведомая сила. Мяч отклоняется в сторону, и тут раздается свисток, означающий завершение битвы. Мы выиграли 10:5. Мыльница бьется в радостной истерике, прямо как Марко Тарделли после финальной встречи в 1982-м. Он рассекает бассейн вдоль и поперек, крича что-то невообразимое. Все кидаются его обнимать и поздравлять. Отец Мыльницы, рискуя здоровьем, показывает неприличные жесты болельщикам противников. Даже Коррадо, который и правил-то толком не знает, принимается кричать:

«Мыль-ни-ца! Мыль-ни-ца!»

Мы выходим из бассейна.

Я все еще не могу поверить.

Я поддаюсь порыву и бросаюсь в воду прямо в одежде. Мобильник и кошелек идут ко дну. Ну и пусть.

Мы вышли.

Мой помощник снимает на камеру все это зрелище, примостившись у бортика. Мы веселимся в бассейне, пока охранник не просит нас выйти из воды, поскольку уже через пять минут должны начаться курсы обучения плаванию, а нужно еще успеть убрать ворота.

Наши дикие крики продолжаются в раздевалке.

Я счастлив.

Я счастлив, как тогда, когда узнал, что меня не оставят на второй год в десятом классе. Очень похожее чувство. Я прекрасно помню это ощущение. Чистое, абсолютное, ничем не обремененное счастье, которому ничего не мешает.

Совершенно невинное счастье.

Я прихожу домой и рассказываю новость Паоле и детям, которые не ходили смотреть игру, потому что идут последние недели занятий. Они должны писать контрольные, а в случае Лоренцо еще и репетировать, поскольку он занят в спектакле, которым завершится школьный год. Они не понимают исторического значения нашей победы. Моя жена смотрит на меня, как будто я какой-то дурак, который радуется тому, что забил гол во дворе. Но все-таки бормочет снисходительное «молодцы».

Из-за волнения я не сплю до двух часов ночи.

До моей смерти осталось сорок шесть дней, но сегодня я невозможно счастлив.

– 45

Мы отправились всей командой праздновать наш выход из серии в рыбный ресторан недалеко от Рима, в поселке Фреджене. Место выбирал не я. Владелец ресторана – отец Мартино, нашего лучшего бомбардира. Уже несколько месяцев он приглашал нас к себе. Я люблю рыбу. Люблю ее сырую и запеченную, и пусть доктор-натуропат меня за это возненавидит. Однако я совершенно против дикой традиции, существующей в некоторых заведениях, в том числе и в этом, когда тебе приносят еще живого омара, а потом варят его живьем. Я отказываюсь принимать участие в этой пытке и заказываю спагетти с помидором и базиликом. Ребята же весело крутятся вокруг огромной ванны, где плавают ракообразные, приговаривая к смерти одного за другим и совсем не думая о том, что их роднит любовь к водной стихии.

Когда остается всего лишь два омара и Мыльница должен выбрать последнего, я представляю себе мысли того омара, что слева, самого мелкого, которого так никто до сих пор и не выбрал.

«Ну вот, нас осталась двое. Если ты умрешь, то я останусь жить – mors tua vita mea. [13] Этот юный человеческий отпрыск смотрит на нас и никак не может выбрать. Когда ты омар, ты с самого рождения знаешь, что придется несладко. Никогда у тебя не будет ни квартиры, ни мобильника, ни айпэда, ни декодера, ни внедорожника – ничего, что, как говорят, нужно для счастья. Когда рождаешься с панцирем на плечах, тебе ничего не остается, как сидеть на дне моря или бродить взад-вперед, стараясь не задеть какую-нибудь камбалу, слегка зарывшуюся в песок. Так и прошла вся жизнь – я бродил, перекидывался парой слов с кем-нибудь из косяка веселых сардинок, проплывающих мимо, иногда болтал с весьма симпатичным осьминогом или слушал забавные шутки рыбы-клоуна. Обычная жизнь. Конечно, немного однообразная, зато вольная, в море. Жил себе, ни на что не жаловался. А потом показалась страшная тень того рыболовного судна. Опустилась сеть, и меня потащили наверх вместе с дюжиной друзей и знакомых. И вот через несколько часов я очнулся здесь, в какой-то ванне в захудалом ресторане на пляже Фреджене, у которого даже и звезды-то нет. Я уже знал, какой жестокий мне уготован конец. Но я-то думал, что все это сказки. Теперь нас осталось двое. И у меня есть все шансы выжить. Но нет. Парень протягивает руку и тычет в меня пальцем. Я прощаюсь со своим соратником по несчастью, которому суждено пережить меня (боюсь, совсем ненадолго). Я проклинаю своего убийцу, который смеется, как сумасшедший, со своими товарищами, пока рука в перчатке достает меня из воды. Я гордо отправляюсь в последнее путешествие, я готов преодолеть пятнадцать метров, которые разделяют кухню и эту ванну. Я не забуду эти лица, эти голоса. Я вижу двух японцев, которые думают, что оказались на Лазурном Берегу, вижу нескольких французов, которые ищут свой кемпинг, здесь же пожилая немецкая пара и команда голосящих подростков под предводительством тучного тренера.

Мне предстоит совершить прыжок (у меня никогда это не выходило). Вода горячая. Даже слишком. Она раскаленная. И вот – короткая вспышка, и свет гаснет навсегда».

В последнее время я тоже ощущаю себя омаром. Но достоинства во мне куда меньше. Я поднимаюсь и выхожу на минуту, оставив позади хор голосов и ужин, и иду на пляж. Уже темно. Никого. Можно спокойно поплакать.

– 44

Чего не должен позволять себе приговоренный гладиатор, так это дружить с депрессивными людьми. Но я уже сижу в этой жалкой пиццерии с Джанандреа. Я проникся к нему симпатией и не смог отказать, когда он пригласил меня вместе поужинать. Он хочет поведать мне печальную историю своей любви. Я уже говорил, что жена Джанандреа сбежала с заправщиком из Удине, но, как выяснилось, это лишь официальная версия. Правда повергла бы в депрессию любого мужчину.

– Мы с Мартой вместе работали в ателье, которое я унаследовал от отца. Обоим детям уже скоро восемнадцать, все строго по графику: домой – на работу, обычная жизнь, даже немного скучноватая. На нас работало четверо помощников. Мы, конечно, были небогаты, но и не бедствовали. Однажды я случайно открыл почту Марты и обнаружил ее старую переписку с двоюродной сестрой, где они обсуждали, что мои дети на самом деле никакие не мои и что у них разные отцы.

Что тут скажешь. Я молчу, не перебиваю.

– Я устраиваю жене допрос, и она сразу во всем признается, словно только и ждала разоблачения. Выясняется, что отец моей старшей дочери – мой собственный младший брат, предатель-иуда, а отец сына – австрийский стажер, который работал у нас около года.

– А ты сделал тест ДНК?

– Сразу же. Они и впрямь не мои.

– И что ты сделал?

– Я решил ее убить, – отвечает он с невозмутимым спокойствием.

– Ты что, избил ее?

– Нет, зачем? Схватил нож и пустил его в ход. Мог бы прикончить ее, но только немного поцарапал. Она не стала заявлять в полицию.

Минута неловкого молчания.

– Прошло уже немало времени. Я свернул лавочку и через три месяца получил развод.

– Теперь тебе легче?

– Нет.

– Мне тоже так показалось.

– Каждую ночь я мечтаю об убийстве брата и о войне с Австрией.

– Попробуй на это забить.

Он слушает меня, от моих слов так и разит банальностью. Хотел бы я посмотреть, смогли бы вы удержаться от смеха, если бы кто-нибудь вам рассказал, что узнал о том, что его дети на самом деле не его и отец единственной дочери – его собственный брат! В самом паршивеньком сериале, и то отказались бы от такого нелепого сюжета.

Джанандреа молчит. Он отключился. Уставился в пустоту. Я впервые ощущаю, насколько глубока его тоска, и в то же время понимаю, что это опасно.

Ужин заканчивается разговорами о том, что пицца здесь какая-то не такая и что комары совершенно бесполезны для экосистемы.

Я предлагаю подбросить Джанандреа домой.

– Тебе куда?

– Тут недалеко, в гостиницу.

То, что он гордо зовет гостиницей, на самом деле оказывается жуткой халупой недалеко от вокзала. Даже туалет в коридоре. Я понимаю, что он поселился здесь не из-за отсутствия денег, поскольку в Риме он сразу нашел работу портным на известную модную марку. Ему просто нравится вариться в своей тоске, подпитывать ее всеми способами. Так срабатывает его психологический механизм, эта схема мне хорошо знакома. Я обещаю звонить ему чаще. Как глупо это ни звучит, но ему куда хуже, чем мне.

– 43

Когда Оскар нас приглашает на ужин – это всегда праздник. Он потрясающе готовит, паста или ризотто – настоящее объедение, а второе из рыбы по праву соперничает с десертами, которые, самое собой, выдают руку профессионала. С тех пор как он остался вдовцом, он приглашает нас довольно редко, а теперь впервые устраивает прием в статусе «жениха». Дверь открывает мисс Марпл, которая снова надела длинное платье в цветочек. Эти ее платья настолько нелепые, что даже на стол не станешь стелить.

– Оскар на кухне. Он как раз ставит в духовку сибаса под солью.

Она провожает нас в гостиную, и мы садимся за стол. Когда мой тесть занят творчеством, он не любит, чтобы его беспокоили, он – точно актер в гримерной, готовый выйти на сцену только после того, как поднимется занавес. Из кухни доносится его голосище.

– Хотите немного перца в пасту?

В ответ раздается одобрительный гул. Дедушка уже приучил к острому даже детей.

– А вы пока налегайте на закуски!

Мы жадно набрасываемся на моцареллу и овощное рагу из баклажанов, рецепт которого Оскар тщательно скрывает. Пока Паола болтает с Мартиной о том, как плохо стали учить в итальянской школе в последние годы, я оглядываюсь по сторонам. В квартире что-то изменилось. Повсюду порядок. На подоконнике даже красуются два цветочных горшка. Не нужно быть мисс Марпл, чтобы догадаться, что Мартина здесь живет. Мое расследование прерывается с появлением первого блюда: пасты, приготовленной в духовке по-апулийски, то есть с мясным рагу и сыровяленой ветчиной. Вы уже догадались, что я окончательно распрощался со здоровой диетой. Времени осталось немного, и мне хочется наесться до отвала.

– Дамы и господа, особое блюдо от нашего шефа!

На Оскаре фартук, подчеркивающий его округлые формы. С тех пор как он нашел девушку, он стал поосторожнее в выражениях и разговаривает очень культурно. Мне забавно за ним наблюдать, уж я-то знаю его скрытую истинно-римскую сущность. Пока Оскар накладывает пасту в тарелки, он делает заявление, подтверждающее мои догадки.

– Дети мои, я хотел вам сообщить, что несколько дней назад Мартина переехала ко мне и отказалась от аренды квартиры в Прати.

В ответ раздаются радостные крики и аплодисменты, которые относятся не только к новости, но и к пасте. Мартина смущена таким официальным моментом, но все-таки умудряется пошутить.

– Пока что Оскар на испытательном сроке. Мужчин нужно держать на коротком поводке.

– Это правильно, ба, – подает голос Ева. Простота, с какой она назвала Мартину бабушкой, на несколько секунд ставит всех в немного неловкое положение. Но мисс Марпл находит замечательное решение.

– Мне будет приятно, если ты будешь называть меня Мартиной. Мы ведь с тобой друзья.

Еве такое предложение кажется вполне обоснованным.

– Хорошо, как хочешь. А ты умеешь готовить?

– Да, но Оскар готовит лучше меня.

– Это правда, не буду скромничать, – отвечает Оскар. – Но у Мартины есть много других достоинств.

– Например? – бестактно спрашивает Лоренцо.

В глубине души я надеюсь, что Оскар промолчит о сексуальности бодрой старушки и расскажет о каких-нибудь других достоинствах своей невесты.

– Например, она замечательно играет в прятки.

– Правда? – Еве очень нравится такая новость.

– В соревнованиях по пряткам я заняла первое место, – добавляет Мартина.

– Нет никаких соревнование по пряткам, – парирует Лоренцо.

– Естественно, есть, – не сдается Оскар. – Они появились в 1904 году, первым победителем олимпиады по пряткам стал некий Джеймс Аскотт, англичанин.

Не перебивая, я слушаю, как Оскар придумывает всякий вздор, чтобы развеселить детей, а мисс Марпл во всю подыгрывает, как заправская сообщница. Я люблю своего тестя. Мне будет многого не хватать, если мы больше не увидимся.

Мне будет не хватать его самодовольной римской физиономии, когда он что-то задумал и ходит, себе на уме.

Его огромной тени на стене.

Когда он похлопывает меня по плечу с такой силой, что я едва удерживаю равновесие.

Его раскатистого голоса.

Его философствования перед клиентами.

Его тайной страсти к Бритни Спирс.

Его ботинок сорок шестого размера.

Когда он молча смотрит на меня и все понимает.

Когда он использует меня в качестве подопытной свинки для своего нового десерта.

Когда он дарит мне на Рождество тот самый подарок, что я подарил ему в прошлом году.

Его способности засыпать где угодно.

И, само собой, его жареных пончиков.

Мне будет очень его не хватать.

Я вдруг понимаю, что как-то неправильно использую выражение «мне будет не хватать». Ведь это я ухожу, если кого и будет не хватать, так это меня. Я сдерживаю подступившие слезы. Не сегодня. Среди побочных эффектов моего злоключения можно отметить еще один, самый смешной и нелепый: я стал сентиментальным плаксой.

– 42

У Коррадо есть милая привычка, которую до сегодняшнего дня я находил довольно забавной. На дни рождения он дарит друзьям рамку, в которой красуется вырезка из газеты «Мессаджеро» (само собой, ненастоящая) с текстом некролога в честь именинника и памятной статьей. Среди друзей пилота до сих пор нет ни одного випа, который бы заслужил «право» на некролог. Забавные и трогательные некрологи Коррадо посвящает обычным служащим, почтальонам, газетчикам, пекарям, фармацевтам, уборщицам и водителям трамваев. Одним словом, почти все его друзья и знакомые уже были удостоены такой милой рамочки, некоторые даже не один раз. В том числе и я.

Достаю один из своих старых некрологов из ящика стола и читаю.

Несколько лет назад, когда я получил такой подарок, мы хохотали весь вечер. Совершенно очевидно, что сегодня мне уже не смешно. Но я не могу удержаться и перечитываю посвященную мне статью.

Она называется: «Лучио Баттистини: жизнь ради спорта».

(От нашего корреспондента Коррадо Ди Паскуале)

Вот уже несколько часов, как команда по водному поло нашего рая обрела нового тренера: Лучио Баттистини. После того как Иисус был уволен посреди спортивного сезона за то, что прибегнул к мошенничеству, обучив свою команду ходить по воде, остается надеяться, что господин Баттистини сможет навести порядок в совершенно разваливающейся райской команде. Все мы помним, что за годы своей блестящей карьеры вратаря господин Баттистини провел девяносто восемь дней подряд на скамейке запасных (побив национальный рекорд), а также в день своего последнего появления в высшей лиге пропустил четыре мяча всего за три минуты.

В последующие годы Баттистини оставил карьеру профессионального спортсмена и успешно выступал в качестве персонального тренера. Так, под его руководством Дора Лориани (Рим) смогла похудеть на 7 кг, а достопочтенный господин Казалотти – на 4,5 кг. Оба они посещали фитнес-центр, где трудился по сменному графику господин Баттистини. Под руководством господина Баттистини команда по водному поло лицея имени Макиавелли за этот год добилась потрясающих результатов. Баттистини встал у руля, и уже в первом сезоне мастерство тренера дало о себе знать: после окончания соревнований команда с размахом отпраздновала предпоследнее место в своей категории, устроив пышный прием в цирке «Массимо» с участием музыкальных исполнителей.

Нам будет не хватать его жизнерадостности, его фирменного подгорелого окорока, его патологической неспособности к вождению мотоцикла, его энергичного взгляда на жизнь, его загадочного чувства юмора.

Сегодня утром около двадцати трех человек окружили прекрасную вдову Паолу, уже ставшую предметом внимания многих, и двоих детей Баттистини. За время мессы священник умудрился трижды ошибиться, произнося имя покойного, назвав его, соответственно, Лука, Лучано и, что особенно странно, Фердинандо. После короткой погребальной проповеди раздались спонтанные аплодисменты команды ватерполистов, которые наконец-то получат шанс начать тренировки со стоящим тренером. Это первый повод, чтобы утешиться, и таковых у нас немало. Прощай, Фердинандо. То есть, Лучио.

Несмотря на то, что эта псевдостатья является чистейшей выдумкой (хотя, к сожалению, основанной на объективных данных), надо признать, что чтение сжатой и прокомментированной истории своей жизни «post mortem»[14] производит определенный терапевтический эффект. Это заставляет свести счеты с самим собой, подвести итоги побед и поражений как в личной, так и в общественной жизни.

Коррадо неумолим. Он так точно и так цинично умудряется описать чужие жизни, что его опусы вызывают дружный смех читателей и глубокую задумчивость объекта шутки. Я несколько раз перечел свой некролог. Мой друг попал в точку: он любит дурачиться, но не любит врать.

Наверное, пора сделать что-то такое, чтобы мой следующий, на этот раз настоящий, некролог выглядел немного иначе. Нет, без всяких «наверное».

– 41

«Ученик был пойман в лаборатории кабинета биологии, из которой пытался похитить литр глицерина, пузырек концентрата азотной кислоты и два пузырька сероводородной кислоты, которые находились в специальном закрытом шкафу, взломанном учеником».

И ниже приговор: «Ученик отстраняется от занятий на два дня».

Я читаю запись в классном журнале. Ничего удивительного. Рано или поздно Лоренцо должны были поймать. В начальной школе такого почти не случалось, но я знал, что это не исключено. Учительница позвонила мне на мобильный, и я побежал в школу. Это одно из преимуществ безработного безнадежно больного. И вот я сижу в кабинете и веду переговоры, пока приговоренный ждет в коридоре.

– Ваш сын совершил непростительный поступок, господин Баттистини. Он обворовал школу.

– Мне кажется, говоря «непростительный», вы немного перебарщиваете. Скажете, вы сами никогда не воровали библиотечных книг или платьев на ярмарке?

– Нет, – сурово отвечает учительница.

– Судя по списку пропавшего, мне кажется, что Лоренцо задумал провести какой-то эксперимент.

– Вот этих-то экспериментов я и опасаюсь. В прошлом году он запрудил всю школу какими-то личинками.

– Он интересовался, как размножаются насекомые во влажных помещениях, и для эксперимента воспользовался бассейном в школьном парке.

– По-вашему, это нормально? И что он задумал на этот раз? Поджечь школу?

– Извините, я на секунду. Мне нужно ответить на срочное сообщение.

Достаю айфон. На самом деле я соврал. Набираю в гугле: глицерин, азотная кислота, сероводород. Выскакивает: нитроглицерин. Опасное вещество. Мой юный химик пытался сделать нитроглицерин и, без сомнения, сделал бы. Он не собирался ничего поджигать. Скорее, взорвать.

Я стараюсь преуменьшить последствия эксперимента Лоренцо. Кажется, учительница не проводила подробного изыскания в интернете. Обещаю, что накажу своего наследника со всей подобающей строгостью.

Выйдя в коридор, я вижу Лоренцо на скамейке: глаза смотрят в пол. Типичный вид того, кто знает, что попал по-крупному. Он молча следует за мной в машину. Пока мы едем домой, я устраиваю допрос.

– Что взрывать-то собрался?

Он удивлен, что я догадался о его намерениях. Очевидно, он меня недооценивает.

– Не взрывать, а устроить фейерверк после спектакля.

– А тебе не кажется, что такой фейерверк был бы… как бы это сказать… чересчур мощным?

– Нитроглицерина нужно совсем немного.

Я требую пообещать, что он не будет больше ставить взрывоопасных, пожароопасных или каких-либо других опасных экспериментов.

– Займись чем-нибудь безобидным. Как Леонардо да Винчи.

– Но Леонардо как раз изобретал очень опасные штуки.

Да, так оно и есть. Я надеялся, что мой сын не в курсе. На этот раз я недооценил его.

– Он изобрел танк! – восклицает прижатый к стенке Лоренцо. – Куда уж безобидней.

Да, он прав. Пример неудачный. Но все равно я требую, чтобы больше такого не повторялось. Потом перехожу к вопросу отстранения от занятий. Единственное, что пугает Лоренцо – это то, как новость воспримет мама. Опасения оправданные. На минуту я даже думаю, что можно было бы ничего ей не говорить и отправить нашего Самоделкина погостить на пару дней к Оскару и Мартине, но боюсь, что правда выплывет наружу на первом же родительском собрании. Я решаю принять удар на себя.

– Я сам ей скажу, – вызываюсь я с видом судебного защитника.

Крики моей супруги слышны на весь район.

– Нитроглицерин? Твой сын на перемене хотел сделать нитроглицерин?!

Когда она говорит «твой сын», это означает, что она вне себя.

Я объясняю, что его сложно получить без специальной аппаратуры и пытаюсь выдать поступок Лоренцо за невинную детскую шалость, к счастью, оставшуюся без последствий. В результате достается мне. Меня обвиняют в том, что я подаю сыну плохой пример, что я безответственный отец, что я препятствую правильному воспитанию детей и настраиваю их против матери. В порыве эмоций человеку свойственно говорить то, чего на самом деле нет. Надеюсь, что это так. На этот раз я сам изображаю кошку и добиваюсь желаемого результата: Паола ослабляет напор. Через несколько минут мы с улыбкой подводим итоги дня. Дня, когда наш сын пытался сделать нитроглицерин.

– 40

А вот этого вы еще не знаете. Обычно я об этом не упоминаю. Мы с Лоренцо очень похожи. Я и сам был ужасным сорванцом. С самых первых лет школы моя учительница (некая Миранда де Паскуалис, очень своеобразная личность: она могла три дня сряду проходить с нами таблицу умножения и совершенно не помнила, что мы уже проходили ее вчера) вызывала дедушку и бабушку в школу и жаловалась на мое поведение. Но, клянусь вам, я был не так уж и виноват. У меня был товарищ, который толкал меня на скользкую дорожку: фитиль, который тянулся к моему нутру и превращал меня в бомбу. Звали его Аттилио Бранкато, по прозвищу Бранка. С начальной школы и вплоть до лицея он учился в параллельном классе. Это была настоящая напасть. В школах Рима о нем слагали легенды. Хулиган, каких мало, способный взломать любой автомат с шоколадками, подделать любую подпись в журнале и проткнуть колеса в машине любого учителя. Само собой, он был моим кумиром.

Разбить стекло футбольным мячом?

Бранкато!

Закрыть в туалете училку математики?

Бранкато!

Украсть велосипед во дворе?

Бранкато!

Бранкато, Бранкато, вечно он во всем виноват!

Каждый раз, когда происходило черт знает что, во всем был виноват Бранкато. И мне, как его почитателю, тоже доставалось.

Часто меня обвиняли в пособничестве, но я спокойно говорил дедушке, что коварный Бранкато взял меня на заметку и регулярно подставлял.

Дедушка его ненавидел. Однажды он даже решил перевести меня в другую школу, чтобы я был подальше от Бранкато.

К счастью, после того, как мы окончили лицей, Бранкато исчез. Никто ничего о нем не знал. Я стал свободен.

Много лет спустя, когда дедушка умирал, я уже не мог держать в тайне свой самый страшный секрет.

Дедушка в пижаме лежал на диване. Казалось, он где-то далеко, но я знал, что он меня слышит. Я подошел к дивану и прошептал без всякого предупреждения.

– Деда, Бранкато никогда не было.

Дед молчал.

– Я его выдумал. Он стал для меня козлом отпущения. Это было алиби на все случаи жизни. На самом деле он никогда не существовал.

Дед молчал.

– Прости, что я не сказал раньше. Я и есть Бранкато.

Подумать только, сколько наказаний, сколько порок я избежал, благодаря Бранкато. Потом я обернулся к дедушке и увидел, что он открыл глаза и смотрит в потолок.

И вдруг он улыбнулся. Засмеялся! Захохотал! Довольно странное поведение для умирающего.

Он повернул голову ко мне. Его глаза блестели, и он сказал:

– Лучио, я всегда это знал.

Я тоже улыбнулся.

– Когда твои дети тебя недооценивают, а ведь ты мне как сын, это хорошо. Это делает их счастливее, – добавил он.

И сжал мою руку. Крепко. Я почувствовал, как силы покидают его. Напор его жизненной энергии ослабел, точно садовый шланг, когда перекрывают воду.

То были его последние слова.

Я снова обещаю себе не думать о смерти.

Ничего не выходит.

– 39

Худшее, что может произойти, – это когда ты выходишь купить газету и падаешь в обморок, а в кармане у тебя десять евро и ни одного документа. Уже несколько месяцев все было нормально, с того самого дня в бассейне я больше не падал в обморок. Позже мне рассказали, что произошло. Прохожий увидел, как я, точно мешок с картошкой, рухнул на тротуар. Я ударился головой и рукой, разбив бровь и локоть. «Скорая» отвезла меня в больницу, где я и очнулся примерно через час, когда родные уже забеспокоились. После того как я не вернулся домой через два часа, Паола обзвонила все больницы и отыскала меня. Доктор объяснил моей жене (она рассказала мне все, когда ей разрешили пройти в палату), что мне сделали томографию и что удар головой оказался несильным, сотрясения нет. Потом доктор тихонько сообщил, что у него есть плохие новости. Прилежный врач проверил не только голову, но и грудную клетку.

– Мне кажется, что у вашего мужа развитые метастазы в легких. Это лишь мое предположение, я ведь не онколог. Но я посчитал своим долгом вам сообщить.

Небрежный ответ Паолы шокирует доброго доктора.

– Спасибо, вы правильно поступили. Локоть в порядке, трещин нет?

– Нет.

Когда Паола изображает этот диалог, копируя высокий голос врача, я начинаю хохотать и тут же чувствую сильнейшую боль в печени. Болезнь идет своим чередом, становится тяжеловато. Уже и посмеяться нельзя.

Как утверждал французский писатель Николя де Шамфор: «Самый бездарно потерянный – тот день, который прошел без смеха».

Как точно сказано.

На ночь меня оставляют в больнице для наблюдения. Впервые мне приходится спать в больнице. Паола сидит в палате до тех пор, пока ее довольно грубо не выставляет за дверь усатая медсестра. Я остаюсь в компании других пациентов: старика с подвешенной ногой (каждые десять секунд он тяжело и громко вздыхает), мальчишки, который ударился головой, прыгая с забора, и молодого парня, который попал в аварию и получил несколько переломов. Отличная компания. По сравнению с ними я чувствую себя почти здоровым. Завтра я выйду отсюда на своих двоих и смогу отправиться на пробежку. Вздохи старика с подвешенной ногой мешают расслабиться, и я засыпаю нескоро. Мне так хочется вернуться назад, в тот день, когда я поцеловал синьору Морони. Сегодня я знаю, что этого бы не повторилось.

– 38

Много ли дней своей жизни вы помните? Дней, о которых бы вы могли рассказать через много, много лет? Особенных дней? Или обычных дней, за которые ничего примечательного не произошло, которые пролетают без счета?

Вторых куда больше, чем первых. Я ловлю себя на том, что помню не больше ста дней, заслуживающих упоминания, при этом еще 14 000 прошли незаметно. Из больницы я выхожу, задумавшись. Мне хочется, чтобы сегодняшний дней стал запоминающимся и смог встать вровень с тремя, о которых я поведал в начале. Я никогда не смог бы себе простить, если бы я умер за сорок дней до положенного срока, разбив голову о тротуар. Это стало своего рода звоночком: «Эй, Лучио! Ты думаешь, ты – властитель своей судьбы? Думаешь, у тебя впереди еще сорок дней жизни? Не факт, не факт…»

Возникает резонный вопрос: как сделать этот день особенным, что для этого нужно? Можно ли вот так с ходу придумать что-то такое, чтобы последующие двадцать четыре часа вырвались из обыденности и смогли занять свое место в хит-параде самых важных дней моей жизни?

Ответ отрицательный.

Прокрутив в голове все особенные дни моей жизни, я понимаю, что особенными они были именно потому, что происходило что-то незапланированное, неожиданное: у Лоренцо выпал зуб, Паола впервые меня поцеловала, бабушка крепко обняла меня, когда я впервые собирался в поход с группой скаутов, я получил хорошую оценку по математике, потому что удачно списал, а еще мы с Коррадо и Умберто поехали во Флоренцию и припарковались на площади на ночь, а утром проснулись посреди шумного рынка… Была еще нежданная вечеринка, которую устроила Паола в честь моего тридцатипятилетия. Все эти мелочи – настоящая суть моей жизни. Так что я принимаю решение ничего специально не придумывать, а позволить жизни самой удивить меня. Я звоню Массимилиано и рассказываю ему о том, как ужинал с Джанандреа. Он говорит, что давно уже все знал. Он соглашается, что наш депрессивный друг нуждается в помощи и поддержке. В связи с этим он решил предложить ему стать помощником в магазине в свободное от работы время.

– Если клиент придет и обнаружит в магазине двух собеседников, это же лучше?

Мне кажется, это отличная идея. Так Джанандреа немного вылезет из своего кокона.

Я кладу трубку, и день незаметно течет сквозь пальцы. Вот уже и вечер. Я прихожу домой из бассейна, открываю дверь и вижу Еву, которая сидит на столе в гостиной и корпит над домашней работой, задрав ноги вверх. Она оборачивается и широко раскрывает голубые глаза мне навстречу. Она улыбается.

– Мяу, папа!

Нежданная радость отгоняет от меня все недуги.

Сегодня особенный день!

– 37

Когда дверь магазинчика распахивается и я вижу Джанандреа, рот сам по себе растягивается в улыбку.

– Массимилиано скоро будет, садись.

Он говорит, что с сегодняшнего утра приступил к работе. Массимилиано предложил ему половину выручки, не считая возможных расходов. Довольно щедрое предложение, перед которым наш многорогий портной не смог устоять. Он все равно каждый день торчал в магазине, и Массимилиано, посчитав, что дело уже достаточно успешно, решил, что пора нанять помощника, чтобы самому хоть немного отдыхать и время от времени отлучаться.

– Рад, что теперь ты в деле, – говорю я.

– Не то чтобы это настоящая работа, я просто помогаю другу в свободное время. Мне кажется, я могу давать людям стоящие советы.

Я не спорю.

– Чаю хочешь? – предлагаю я.

Через десять минут мы уже восседаем в кресле, как две бодренькие старушки из Новой Англии, и прихлебываем пуэр, слегка отдающий влажной землей. На этот раз пришла моя очередь исповедаться. Я рассказываю, что две трети моих последних ста дней уже позади и что в целом я доволен тем, как они проходят. Несколько раз были моменты безраздельного счастья, были и часы глубокой печали. Много, много разных чувств. Как на американских горках.

– И что, неужели надежды нет?

– К сожалению, нет, – отвечаю я. – Все врачи в один голос твердят, что дальше будет только хуже. Головокружительное падение и физическая деградация, больше ничего.

Я и сам удивляюсь, что говорю о своей болезни так отстраненно, как будто меня это не касается. Еще два месяца назад я бы не смог так легко об этом говорить, но теперь свыкся. Я не то чтобы смирился, но как-то привык. Люди ко всему привыкают, так заложено природой.

– Сыграем в настольный футбол? – предлагаю я. – Ты еще должен отыграться.

Он радостно соглашается. Я беру итальянцев, он расставляет на поле зелено-золотистых бразильцев. Классическая и вполне современная дуэль.

Несколько ходов, и я уже выигрываю 2:0. На этот раз Джанандреа играет не хуже: внимательно и технично, но (уж простите, если я слишком много о себе воображаю) мое мастерство не переплюнешь – я игрок экстра-класса. За всю карьеру я проиграл лишь дважды. В первый раз – Аттилио Морелли, юному негодяю, который ходил в школу рядом с моим лицеем, второй раз – Коррадо, везение которого в тот раз было настолько невероятным, что его победу можно поставить под сомнение. Сегодня я не особенно напрягаюсь, но побеждаю 5:2. Мы обменивается рукопожатиями, и тут возвращается Массимилиано.

– Ты что, всех клиентов решил перехватить? – с улыбкой укоряет он Джанандреа. – Кто победил?

– Лучио, – отвечает наш хмурый друг. – Не знаю, почему он не играет профессионально.

Мы не успеваем обсудить нашу игру, потому что в двери появляется новая клиентка: сорокалетняя женщина, явно работающая в офисе, у которой «я в стрессе» словно написано на лбу. Она видит трех мужчин, сгрудившихся вокруг настольного футбола, и явно готова ретироваться.

– Извините, я зашла посмотреть, что здесь продается. Интересная вывеска.

– Мы продаем разговоры, синьора. Хотите чаю? Или мяты заварить?

Она явно смущена, но не уходит.

– Спасибо, да.

Мы принимается за работу. Я мою чашки, Джанандреа ставит чайник, Массимилиано провожает женщину к дивану и развлекает ее разговорами, как умеет лишь он один.

Я уже говорил, но хочу повторить. Если бы мне было суждено прожить дольше, я бы развил целую сеть таких магазинов. Это могло бы спасти мир.

Пока новая клиентка поверяет нашему другу, что только что лишилась отличной работы, я улыбаюсь и с видом идеального английского дворецкого спрашиваю:

– Вам с молоком или с лимоном?

– С молоком, – отвечает она уже пободрее. – Сахара не надо, спасибо.

Я смотрю на своих новых друзей: мы отличная команда, работающая на восстановление хорошего настроения.

– 36

Для каждого контакта я поставил свою мелодию, так что, когда мне звонят, я уже знаю, кто это. На номер Умберто я установил тему на трубе из «Индианы Джонса», это его любимый фильм.

– Ты поедешь во Фреджене? Все будут!

– Кто это – все?

– Три мушкетера!

Мне страшно попасться в ловушку: устроят какую-нибудь клоунскую дискотеку на пляже, где нужно будет отрываться по полной, или, того хуже, пригласят какого-нибудь юмориста, который будет демонстрировать коллажи из переработанной туалетной бумаги.

– А где вечеринка? Мне нужны все подробности, я вам что-то не доверяю.

– Я же сказал: поедем во Фреджене.

– Да, но зачем?

– Смотреть на закат!

Он говорит, что в последнее время вошло в моду прощаться с закатным солнцем. В прошлую субботу он узнал об этом на свидании от одной журналистки-вегетарианки. Свидание оказалось первым и последним. Но она рассказывала, что около тысячи человек съезжаются на пляж попрощаться с нашей звездой. Просто с ума сойти.

Я соглашаюсь. Ладно. В восемь вечера я уже паркуюсь у набережной и догоняю Коррадо и Умберто, которые стоят у входа на бесплатный пляж. На берегу действительно около тысячи человек, но вместо легкого летнего ветерка дует леденящий северный ветер, редкий для этого времени года.

– Во сколько начало? – слышится шепот в толпе. Кое-где раздаются жалкие аплодисменты. Кто-то устроился прямо на песке на одеяле. Другие пристраиваются за столиками для пикника, виднеются несколько палаток, звучит гитара. Крошечный Вудсток на римском побережье. Из лагеря скаутов доносятся бессмертные песни Боба Дилана. Кто-то рискует воспроизвести даже несколько хитов Джоан Баэз.

Наша мушкетерская тройка устроилась чуть поодаль на полотенце. Мы сняли ботинки, а Умберто нацепил бандану. Я даже не знаю, пора ли уже переполняться романтическими чувствами или достаточно просто ощущать себя идиотом в компании идиотов.

В какой-то момент наступает сакральная тишина.

Шоу начинается.

Кто-то страстно целуется, кто-то поедает бутерброды, кто-то клянется в вечной любви, кто-то стеклянным взглядом уставился в пылающий горизонт, кто-то с криками лезет в море прямо в одежде, кто-то болтает по скайпу с девушкой, которая живет в другом городе, кто-то решает воспользоваться общей расслабленностью и запускает руку в чужую сумку, а кто-то снимает на камеру этот невозвратимый миг. Я знаю, придет время, и закаты можно будет коллекционировать: ты видел закат двадцатого августа в Санта-Маринелле? Не-а, такого у меня нет! Но у меня есть рождественский закат на Мальдивах, который стоит аж трех. Коллекционеры закатов вместо солдатиков.

Если пойдет такая мода, скоро для привлечения туристов не понадобится ни Эйфелева башня, ни Колизей, ни пирамиды. Достаточно будет всем известного ежедневного природного явления. Если снимок стоит примерно семь евро, то сколько же стоит единственный и совершенно неповторимый настоящий закат, какого не скачаешь в интернете? Недешевое удовольствие: море, пляж, солнце и все остальное, таких спецэффектов ни за какие деньги не купишь. Это тебе не Голливуд.

Когда солнце выходит на сцену, под конец представления (заранее известный, но все равно прекрасный финал), у меня на глаза наворачиваются слезы. Даже Коррадо растроган, и, пользуясь тем, что уже стемнело, он удаляется в кусты с какой-то подавленной девицей-пустышкой из ближайшего поселка.

Пока народ расходится, как в кино, когда идут титры и смотреть уже как бы нечего, мы с Умберто сидим и глядим на море. Нам хорошо вдвоем в тишине. Раньше я заезжал за ним, мы шли в кино или в театр, а потом возвращались домой, промолчав почти целый вечер. Только настоящие друзья или любящие супруги могу чувствовать себя хорошо в полной тишине.

Первым подает голос Умберто.

– Мы уезжаем.

– Не понял.

– Мы уезжаем.

– Кто это мы?

– Ты, я и Коррадо. Я беру отпуск на неделю, Коррадо поменяется сменой. И мы уезжаем. Как в старые времена.

– Но я не могу…

– Почему это? До конца учебы еще десять дней, Паола будет работать, дети учиться. А ты что будешь делать? Бродить по улицам в одиночестве? Так ты решил провести свои последние дни?

На такой прямой вопрос ответ напрашивается сам собой: конечно, нет.

– Мы втроем поедем в путешествие по Европе. Оторвемся, тебе не повредит поднять настроение.

– А куда поедем?

Меня поражает уверенность, с которой он отвечает:

– Поедем по InterRail. Дорога приключений. Сокращенная версия.

Я удивленно смотрю на Умберто.

Это волшебное сочетание InterRail.

Оно сразу вызывает в памяти запах поджаренных солнцем рельсов, вкус ночных приключений с веснушчатыми датскими девчонками и звон упавших в автомат телефонных жетонов. Это сочетание – почти что синоним фразы «мне восемнадцать».

– В сорок-то лет мы снова поедем по InterRail?

– А почему бы и нет? Назови причину.

– У меня рак.

– Это говорит только за. Назови другую.

– Мне надо тренировать ребят на чемпионат.

– Ты всего-то одну игру пропустишь.

– У меня нет рюкзака.

Мои разумные аргументы иссякли.

– Купишь новый. Отправляемся в воскресенье вечером.

– А почему вечером?

– Потому что ночной поезд дешевле, кроме того, сэкономим на ночевке.

– У меня есть кое-какие сбережения, немного, правда.

– Для таких путешествий деньги не нужны.

Подозрения, что меня заманили в ловушку, начинают оправдываться. Коррадо появляется из своего гнездышка-куста. Он уже расквитался с девицей.

– Ну что, едем? – спрашивает он с заговорщическим видом.

Так это не было спонтанным предложением, эти хулиганы давно разработали план, а я до сих пор еще с ними общаюсь.

– Мы договорились, – отвечает Умберто.

– Ничего мы не договорились. Мы просто взвешивали все «за» и «против».

– «За» полным-полно, «против» ничего. То есть в воскресение едем, – подытоживает Коррадо.

– Нет, ребята, я пас.

Еще десять минут меня пытаются уговорить. Но это не так-то просто. С одной стороны, идея путешествия мне ужасно нравится, но с другой, мне страшно. Я нездоров, боли все чаще, все сильнее. Не думаю, что мой ненавистный онколог одобрил бы такое предложение. Да и Паола бы не одобрила.

Домой я еду один.

Девяносто километров в час.

Дальний свет.

Радио.

Том Уэйтс.

Растрепанные мысли.

Сто двадцать километров в час.

Прерывистая белая линия на асфальте.

Глаза закрываются.

Закрываются.

Машину слегка заносит.

Глаза тут же открываются.

Звоню Массимилиано, чтобы немного поговорить и не врезаться в ограждение из-за приступа сонливости. А то подумают еще, что от отчаяния я покончил с собой.

После первого же гудка он отвечает, как всегда, бодр и весел.

– О, привет, Лучио! Как дела?

– У тебя клиент?

– Нет.

– Тогда через полчаса я у тебя.

Он не возражает.

Я приезжаю в его магазин, когда уже почти полночь. Улицы Рима постепенно пустеют. Несмотря на всемирный кризис, среднестатистический итальянец старается спастись из раскаленных асфальтовых джунглей, пусть даже дальше тещиного домика в деревне убежать не получается.

Я рассказываю Массимилиано о поступившем предложении.

– Идея неплохая, – замечает он.

– Они меня жалеют, вот и предложили.

– Я так не думаю. Они предложили, потому что сами хотят поехать. Им это тоже пойдет на пользу. Ведь это твои друзья, и хотя ты этого не замечаешь, твоя болезнь причиняет им боль.

До этого момента мне не приходилось думать о том, как влияет моя болезнь на дорогих мне людей. Кто знает, быть может, Паола ходит такая хмурая, потому что уже теперь пытается примириться со своим неизбежным вдовством.

Паола – вдова. Ужасная картина.

Нет, есть, пожалуй, похуже.

Мои дети – сироты.

В любом романе при слове «сирота» тебя сразу же охватывает грусть. Это кошмар любого ребенка, который взял в руки книжку. Остаться сиротой – хуже может быть только колледж.

Все это время я видел только одну сторону медали, ту, где была изображена моя печальная бесславная кончина. Другую, на которой отражались слезы тех, кто остается после меня, я не замечал.

Разумеется, мои закадычные друзья, Портос и Арамис, будут оплакивать мой уход. «Два мушкетера» – звучит ужасно.

– И все же, скажу тебе, – продолжает Массимилиано, – до сих пор я этого не говорил, но думаю, что какой бы глупой ни казалась твоя причуда считать в обратном порядке дни до смерти – это самое умное, что ты сделал за всю свою жизнь. Пусть кто-то думает, что это бред, не важно. Марчелло Маркези говаривал: «Важно, чтобы, когда придет пора умирать, мы были еще живы».

Я не помнил этой цитаты. Однако же, хороша. Пожалуй, лучший афоризм всех времен, сам Оскар Уайльд бы позавидовал.

«Важно, чтобы, когда придет пора умирать, мы были еще живы».

Это и есть философия, которую я исповедую последние месяцы. Пожалуй, ее стоит исповедовать в любом возрасте, за любым делом.

Я смотрю на Массимилиано, который заваривает мяту. Меня успокаивает его присутствие, он для меня – что-то среднее между индийским шаманом и мудрым старцем. Жаль, что мы познакомились так поздно, кто знает, скольких ошибок я мог бы избежать.

Массимиано зевает, и я понимаю, что пора сворачивать лавочку и отпустить его с миром. Я оставляю на столе тридцать евро. Он заслужил.

Итак, я решил.

В воскресенье мы уезжаем.

Нужно только понять, как подавать новость Паоле.

Будет непросто.

– 35

Когда я не знаю, как сообщить Паоле какую-то новость, я прибегаю к помощи ее родителя, к тому, кто знает ее поведение и реакции лучше всех: к Оскару.

– Но я пока что не понял, что вы будете делать?

– Ничего особенного. И не надейся, что мы пойдем по стриптиз-барам и кофешопам.

– Жаль, а то бы я к вам присоединился, – он подмигивает мне и ставит в духовку сахарные язычки. За дверями булочной тихая ночь.

– Это обычная поездка с друзьями, так, вспомнить былые времена. Неделя отпуска. Последний раз.

– Ну, я не вижу в этом ничего плохого. Кстати, какой у нас там по счету день?

– Тридцать пятый.

Мне нравится, что Оскар так легко говорит о серьезных вещах.

– А, еще тридцать пять. Отлично. Для таких случаев в гражданском кодексе есть отдельная статья: «Кому осталось тридцать пять дней жизни, может делать все, что ему заблагорассудится».

Теперь вы понимаете, почему Паола – идеальная женщина? Потому что у нее идеальный отец.

Помощник призывает Оскара продолжить работу. Им пора печь булочки к утру понедельника. Я остаюсь на несколько минут, ровно на столько, сколько требуется, чтобы проглотить вчерашний несъеденный пончик. Его все равно уже никто не купит, он одиноко скукожится на подносе – и все. Я подарю ему смысл жизни.

Я говорю Паоле, что сам заберу детей из школы. Я так и не понял, почувствовали ли они, что у родителей не все ладно и что я тяжело болен. При них мы старались вести себя как ни в чем не бывало и улыбаться, но ведь у детей, как и у животных, развито шестое чувство. Кто знает, в каком возрасте оно атрофируется? Но факт остается фактом: знают они или нет, но делают вид, что ни о чем не догадываются. Они рассказывают мне о том, что было сегодня в школе и яростно набрасываются на сладости, которые я принес из булочной «Made by деда»[15]. Проходит два часа, и вот я в гостиной, готов приступить к непростому разговору с женой. В тот миг, когда я произношу слова «InterRail» она смотрит на меня так, словно меня пора отправлять в психушку.

– Ты что, действительно собрался ехать на поезде?

– Да. Сокращенный маршрут. Мини-InterRail, если хочешь.

– Ничего более абсурдного мне слышать не приходилось.

Отличное начало.

– Ну что же, поезжай, – вдруг улыбается она. – Несколько дней с друзьями пойдут тебе на пользу.

Меня оправдали. Паола не устает меня удивлять. Я думал, что сейчас будет схватка, а получил благословение на дорогу.

– Кто был инициатором?

– Умберто.

Она кивает с таким видом, точно говорит: «Это было очевидно».

– Но постарайся не слишком уставать. И возвращайся к последнему дню занятий. Нам нужно отметить начало каникул, в школе готовится праздник. Все родители будут. А Лоренцо еще и играет в спектакле.

– Буду в срок.

Я смотрю на нее и не могу удержаться:

– Я люблю тебя.

– Я в курсе, – отвечает она. И уходит.

Я плюхаюсь на диван.

Итак, в путь. Уже несколько лет, как мы с Коррадо и Умберто собирались куда-нибудь поехать.

Сейчас или никогда.

– 34

У меня еще сохранился список вещей, который я составил в древние времена, когда был скаутом и мне предстояло собрать рюкзак и ничего не забыть.

Вот совершенно необходимый инструментарий для нормального отпуска.

2 футболки

1 сменные брюки

контактные линзы

ветровка

двое трусов

2 пары носков

кроссовки

сандалии

спрей от комаров

тетрадь + ручка

примус

запасной газовый баллон

кастрюля

пачка крекеров

2 тарелки + 1 кружка

1 ложка + 1 вилка + 1 ножик

1 паста + 1 щетка

«полароид» и кассеты к нему

пачка презервативов

Я улыбаюсь, обнаружив, что некоторых весьма нужных вещей, таких, как кофта или дезодорант, в списке нет. Добавляю еще кое-что и провожу два прекрасных часа в сборах, складывая все по списку, включая старый «полароид». Собирать чемодан – одно из моих любимых занятий. Ты становишься командиром футболок и отдаешь приказания: ты – вперед, ты – на месте, ты – ко мне, ты – нет. И вдруг понимаешь, сколько всякого хлама валяется в твоем шкафу, и обнаруживаешь какие-то древние майки, затерявшиеся на дальних полках, которые ты не надевал уже лет десять. Вообще, собирать чемодан – это даже лучше, чем ехать в отпуск.

Я чувствую, что за спиной у меня кто-то стоит.

Паола наблюдает, как я тщательно сортирую носки.

– Во сколько уезжаешь?

– Коррадо заедет за мной часов в шесть вечера.

– Ну ладно. Надеюсь, вам будет весело.

Сложно понять, упрек это или благословение.

– Я тоже надеюсь, милая.

Она молчит. Слегка улыбается и уходит на кухню. Она уже несколько месяцев не называла меня «милый». Знаю, я это заслужил, ведь похоть – страшный грех, который, между прочим, отражен сразу в двух заповедях: «не прелюбодействуй» и «не возжелай жену ближнего своего».

Не знаю, получится ли повеселиться во время отпуска. Но стоит попробовать. Я превращаюсь в старика, который только и говорит, что о своих болячках. Не хочется становиться занудой, с которым противно общаться.

– 33

InterRail – это не какое-нибудь студенческое приключение, как могут подумать те, кто никогда не ездил в такие путешествия. Так называется особый билет. Билет без ограничений на все европейские поезда. Сегодня вообще-то это называется «Global Pass». Если тебе еще не исполнилось двадцать шесть, то ты автоматически едешь во втором классе, если исполнилось – можешь ехать и в первом.

У Умберто старый рюкзак из былых времен: защитного цвета, потрепанный и не слишком удобный, два ремешка, тяжелая ноша ложится на плечи. А вот мы с Коррадо прикупили суперновые рюкзаки для тех, кто любит походы. Мы решили отказаться от стопроцентного повторения нашего последнего путешествия.

Двадцать лет назад мы уезжали с этого же вокзала, знаменитого римского Термини. Умберто, как настоящий бойскаут, приехал значительно раньше и притащил пакет с едой, которой хватит на добрую половину пути. Коррадо ненавидит поезда. Он пытался уговорить нас воспользоваться бесплатным билетом своей родной авиакомпании, но Умберто необычайно решительно отрезал: «Тогда был поезд, поездом и сейчас». Итак, первая остановка – Мюнхен, обязательная остановка для всех, кто покупает билет InterRail. Мы устраиваемся на полках второго класса, чтобы почувствовать себя молодыми парнями и заправскими путешественниками. Мы едем в четырехместном купе, которое словно в насмешку носит название «C4 комфорт». Комфорт – это запечатанный пластиковый стаканчик, влажная салфетка, накладка для унитаза, и (внимание-внимание)… тапочки. Пока поезд стоит, мы молимся, чтобы четвертый не пришел. А вот и он. Самый худший из возможных попутчиков: болтун. Итальянец, работающий в Германии и катающийся туда-сюда к жене на выходные. Я наивно думал, что таких уже не существует. Чтобы не захлебнуться в потоке слов, мы без лишних объяснений используем нашу проверенную тактику: изображаем из себя туристов из Лихтенштейна. Мало кто знает, на каком языке говорят в этом крошечном государстве, так что возможность общения отрезана априори. Но, к несчастью для нас, в очаровательном государстве говорят по-немецки. И сосед отлично об этом осведомлен и рад воспользоваться нашим присутствием, чтобы попрактиковаться. Так что мы вынуждены раскрыть карты и слушать всякий вздор, а потом начать ответный огонь и атаковать собеседника градом слов и воспоминаний. Целью нашего первого и, как мы тогда думали, единственного путешествия были малые государства Европы, от которых у нас в памяти остались только их названия: Люксембург, Андорра и, само собой, Лихтенштейн. Когда-то это было смешно.

Хочу сказать вам по секрету, что приговоренный к смерти от рака никогда не должен спать в общем купе. Утром мне рассказали, что я жутко кашлял всю ночь, и думаю, что мои товарищи с трудом сдерживались, чтобы не задушить меня, пока я спал. Самое смешное, что теперь я даже не просыпаюсь от кашля. Так что и эта ночь не стала исключением. Ночной поезд для меня лучше всякой постели. Ритмичный стук колес и мягкое покачивание очень напоминают нежную колыбельную любимой няни. Я проспал всю дорогу и проснулся только тогда, когда поезд затормозил на мюнхенском вокзале. Именно там и началось настоящее путешествие.

– 32

Первая встреча с Германией всегда пугает. Немецкий настолько отличается от нашего языка, что когда на вокзале что-то объявляют, я даже не могу отличить рекламу от объявлений для путешествующих.

На четвертой платформе меня ждет сюрприз.

Нам навстречу, улыбаясь, идет человек. Он заметно поправился, волосы поредели, но я сразу его узнаю. Это наш славный гасконец, четвертый мушкетер, самый юный и самый горячий.

Наш д’Артаньян.

Д’Артаньян, в миру Андреа Фантастикини, последняя парта слева. Я не верю своим глазам и чуть не плачу. Мы не виделись двадцать лет. И вот, двадцать лет спустя, как предсказал гениальный Дюма, мушкетеров вновь становится четверо. Мы обнимается прямо на платформе, сначала по очереди, а потом вчетвером. Во власти неконтролируемых эмоций мы громко кричим: «Один за всех, и все за одного!» Четверо итальянских придурков, устроивших спектакль прямо на центральном вокзале города Мюнхен.

Через несколько минут я узнаю, что Андреа присоединился к нашей тройке благодаря настойчивым уговорам Коррадо. Наш старый друг приехал из Дании, где проживает с давних пор, и вот мы вместе. Он пройдет с нами весь маршрут.

Д’Артаньян был лучшим из нас, об этом я уже говорил. Через несколько лет после выпускных школьных экзаменов он взял гитару и отправился в Лондон в поисках счастья. Сегодня можно с уверенностью утверждать, что счастья там не оказалось. Его беззаботные песни часто скрашивали наши летние вечера. Он во многом напоминал мне отца, точнее, то, что мне рассказывал о нем дед. Гасконец всегда готов был влипнуть в историю из-за юбки или нелепой шутки. Через несколько лет лондонского кутежа он встретил Бригитту, датчанку-модель, которая была так хороша, словно только что сошла с обложки «Плейбоя», и поехал за ней в Копенгаген. С тех пор он пропал из нашего поля зрения, и только Коррадо изредка переписывался с ним сначала по почте, а потом на фейсбуке. Теперь Андреа дает уроки игры на гитаре и занимается сольфеджио с датскими детишками, а жена Бригитта, успевшая родить от него двоих детей, растолстела и бросила нашего друга пару лет назад. Она поселилась в домике на берегу моря, который, судя по фото, можно принять за дом старой ведьмы из сказки Андерсена. Цены в Дании немаленькие, да и алименты тоже, так что Андреа живет от зарплаты до зарплаты. Когда мы учились в школе, я бы зуб отдал на спор, что наш Андреа, или, как все его звали, Энди станет рок-звездой. Как это часто бывает, я ошибся.

Признаюсь: я рад его видеть и счастлив, что согласился поехать. Но счастье длится лишь миг: я смотрю на друзей, обогнавших меня на несколько шагов, и они кажутся мне стариками. Они превратились в трех престарелых мушкетеров, сгорбившихся под весом рюкзаков. В сорок с небольшим мужчина еще молод. Но если он воображает себя подростком и одевается соответственно, он выглядит очень старым.

Домой я еще не звонил. Пока мы направляемся в недорогую гостиницу, заказанную Умберто, я достаю телефон. Трубку берет Ева:

– Семья Баттистини.

Меня всегда смешила серьезность, с которой она разговаривает по телефону.

– Это папа. Как ты? Как дела в школе?

– Я написала сочинение на отлично.

– Молодчина!

Я никогда не получал отличные отметки, разве что по физкультуре. Я был убежден, что те, кто получает пятерки, – жалкие неудачники, которым в будущем ничего не светит. Моя дочь станет счастливым исключением.

– Дай маму, пожалуйста.

– Она ушла в магазин. Хочешь Джованну?

Джованна – соседка, которая неустанно варит варенье и рожает детей. Она увлекается спиритуализмом и видит повсюду призраков. По ее словам, у нас проживает дух старого владельца дома, которого жестоко убили много лет назад. Несмотря на такие странные увлечения Джованны, мы иногда просим ее посидеть с детьми. Поскольку у нее богатый опыт, она лучшая нянька на свете. Покруче Мэри Поппинс.

– Нет, спасибо. Скажи маме, что я в Мюнхене и что я ее люблю.

– Обязательно проинформирую ее. Мяу, па!

«Обязательно проинформирую». От Евиного официоза губы сами расплываются в улыбку. Надо что-то делать. В шесть с половиной лет такие выражения, как «обязательно проинформирую» и тому подобные, даже если потом раздается «мяу», должны быть запрещены.

Но есть еще кое-что, что надо бы запретить и что я, пожалуй, припишу на стене под словом «НЕНАВИЖУ». Я ненавижу мужчин, которые плачут. На людях мне почти никогда не случалось плакать. Врожденный стыд не позволяет слезам проявить себя во всей красе.

И я никогда не видел, чтобы Андреа плакал. Он был нашим вожаком, нашим идолом, нашим идеалом. Рыцарем без страха и упрека, который, само собой, никогда не плачет.

Когда я увидел, как на его щеке блеснула слеза, для меня это было что-то жуткое и почти невозможное, что можно поставить в один ряд с явлением архангела Гавриила во время финала мирового чемпионата по футболу.

На полчаса мы остались одни в крошечном коридоре отеля, пока наши друзья отправились покупать сувениры.

Наш диалог начался с довольно неожиданного вступления.

– Я так несчастен, мой друг, – сказал он.

Если кто-то говорит, что он несчастен, подобрать слова для ответа не просто. Но когда ты сам обречен, то они вырываются сами.

– Как я тебя понимаю.

Общее горе легче делить на двоих.

– Что такое? – заботливо интересуюсь я.

– Я не смог реализовать ничего из того, о чем когда-то мечтал. А если ни одна детская мечта не сбылась – жизнь бессмысленна.

Энди всегда удачно удавалось вкратце высказать главное.

Детские мечты. Единственное, что придает жизни смысл.

Важно то, что ты написал во втором классе в сочинении «Кем я хочу стать, когда вырасту». Я это прекрасно знаю и знал всегда (вы уже в курсе), но только теперь я четко понимаю всю правдивость этого утверждения, и оно разрывается прямо передо мной, точно новогодняя петарда. Если ты не смог воплотить в жизнь свои детские мечты – ты проиграл. Как вы помните, я хотел стать рабочим парка аттракционов. Значит, я неудачник.

Сочинение Энди было гораздо оригинальнее моего. С его неразборчивых слов, которые прорываются сквозь слезы, я понял, что он написал примерно следующее:

«В 2000 году мне будет двадцать семь. Уже в двадцать семь несчастные старики должны работать, чтобы обеспечить детей. Я наработаю кучу денег и буду богатейшественным на свете. А еще я буду красивым, высоким, умным и интересным человеком. За год до того я женюсь на прекрасной девушке, наверное, актрисе, и мы будем жить на море, очень близко от пляжа и бара, где продают мороженое с вафлями. Я буду работать очень знаменитым пефцом. Я буду петь на фестивале Сан-Ремо, выиграю его четыре раза подряд, лучше пять, но один раз спою с кем-нибудь в паре. Моя самая знаменитая песня будет называться «О, ты, тебя я больше не люблю». Она будет занимать первое место в хит-параде целый год. Я и сам очень веселый, потому что вся Италия меня обожает, и все мне улыбаются, когда я иду. Если люди улыбаются тебе, то ты счастлив. Если никто не улыбается, ты несчастный совсем и прыгаешь из окна. Даже в тридцать семь я буду счастливый. Я буду жить на первом этаже. На всякий случай».

Представляю, что получил Андреа за это сочинение. Три с двумя минусами. Одна и та же мысль повторяется несколько раз, плюс куча орфографических и стилистических ошибок.

– Ничего хорошего я так и не сделал, – говорит Энди, шмыгая носом. Денег детям не оставил, да и не вижу их толком, эта стерва не выносит меня на дух. Ни разу моя песня не попала в хит-парад. И никто мне не улыбается, – заключает он, глядя на меня. Мне хорошо знакомо это ироничное выражение.

– У тебя отличные песни, – я пытаюсь утешить его, как могу.

– Да ты же ни одной не знаешь.

– Почему, парочку помню… Как там, про типа, который ждал поезда, который так и не приехал.

– «Вокзал по имени “жизнь”». Занудство сплошное. Моя самая ужасная песня.

– А мне она нравилась. Слушай, Энди, тебе всего сорок, жизнь можно начать заново. Многие прославились далеко не мальчишками.

– Например?

– Например… Ну, не знаю… Ван Гог!

– Да, умер, потом прославился.

– Есть и другие примеры. Почему бы тебе не вернуться в Италию? Ты хоть раз об этом подумал?

– Я не могу быть далеко от детей. Если им что-то понадобится, я должен быть рядом.

Я молчу.

Энди отказался от всего ради детей. Я его недооценил. Он был и остается моим героем.

Мы обнимаемся. Крепко, по-мужски. Не помню, чтобы мы когда-нибудь обнимались. Если только после удачного матча проскользнуло поспешное мужественное объятие. Но теперь все по-другому. Теперь я понимаю, что хотя прошло двадцать лет: связь между нами все равно оставалась, мы не теряли друг друга. Даже наоборот: разлука только укрепила нашу дружбу. И Энди – мой идеал. Хотя сейчас он уткнулся в мое плечо и рыдает. За это я ценю его еще больше.

Портос и д’Артаньян не размыкают объятий несколько минут, а потом возвращаются остальные мушкетеры, и приключения продолжаются. Но слова Энди продолжают звучать внутри меня.

«Я не могу быть далеко от детей».

Так просто сказано.

Пытаюсь думать о том, что сейчас делают Лоренцо и Ева. Строят ли Эйфелеву башню из «лего», прыгают ли на танцевальном автомате? Я вдруг понимаю, что с этой болезнью совершенно погрузился в себя и утратил былую связь со своими детьми.

От нашего последнего вечера в Мюнхене у меня осталась только одна картинка, больше я ничего не помню: вчетвером мы входим в пивной пар, распевая пошлейшие итальянские песни. Последний раз я так напивался лет в девятнадцать, когда мы ездили на чемпионат по водному поло серии А. Не знаю, когда, как и в каком состоянии мы вернулись в нашу гостиницу.

– 31

Дико болит голова.

Как будто бы в моей черепной коробке поселился Ринго Старр и барабанит по установке в своем фирменном стиле. Тук-ту-тук. Тук-ту-тук. Захватывающий ритм песни «Ticket to ride».

У меня болит желудок, мне трудно дышать, а в голове настоящий рок. Одним словом, полный набор.

Остальные пока еще спят. На соседней кровати, точь-в-точь как у меня, словно кабан с забитым носом, храпит Умберто.

В малюсенькой столовой меня ждет поднос с пирамидой из пончиков и крапфенов. Откусываю один – и близко не стоит с пончиками Оскара. Кладу обратно на поднос. И вдруг понимаю, что моя скромная утренняя привычка стала одним из важных моментов жизни. Такое не забывается. Я, пончик и воробей. Для счастья довольно малого.

Невероятно активный Андреа уже разыскал тот самый загородный манеж, где мы побывали во время нашего первого путешествия. Ощущение дежавю не покидает меня с самого утра. В моей голове засело слово, которое потеснило Ринго с его ударными.

Ремейк.

В ремейках нет никого смысла.

Да и потом, не из всего получится ремейк.

Например, книгу не перепишешь. Можно предложить новый перевод, но оригинал, будь он хорош или плох, останется цел и невредим.

А вот фильмы переснимают по несколько раз, порой всего через несколько лет.

В отношениях тоже бывают ремейки. Бывает, что люди расстаются, а потом сходятся заново. И каждый раз сталкиваются с одними и теми же проблемами.

Но сделать ремейк путешествия вряд ли возможно. Можно вернуться в какой-то город, но делать все то же самое – такое случается редко, любопытное ощущение. Чистое безумие.

НАШЕ ПУТЕШЕСТВИЕ. ОРИГИНАЛЬНАЯ ВЕРСИЯ

Из всех мушкетеров только Андреа умел ездить на лошади. Его отец подпольно подрабатывал букмейкером на ипподроме в Капаннелле, и малыш Энди частенько проводил целый день, глядя, как делают ставки, как готовятся нетерпеливые наездники, и жалея лошадей, приговоренных к каторге вечной скачки. Чтобы как-то занять время, он занимался ездой. Остальные же мушкетеры садились на лошадь всего пару раз: потрусить во время отпуска по линии прибоя, и только. Это все равно, что Зорро поскакал бы кого-то спасать, прихватив команду из Гуффи, Дональда да Плуто.

Экскурсия начинается рысью. Перед нами трусит немецкий гид, некий Томас, симпатичный неандерталец. Мы едем вдоль реки, скачем минут пять галопом, который, в принципе, проще рыси, если раньше не умрешь. Скачем по широкой стоптанной тропе, вьющейся в темном лесу. Несколько раз возникает вероятность, что кто-то из нас окажется в больнице в отделении травматологии, но, наконец, мы выезжаем на полянку, где переводим дух и прячемся под тенью дуба, который чего только не повидал на своем веку. Мы разводим костер, и милый Томас неожиданно достает откуда-то сосиски юрского периода и умело поджаривает их на костре. Словно мы в Аризоне. Осталось только, чтобы на нас напали индейцы, а потом подоспела кавалерия.

В тот вечер наши вены бурлят от притока адреналина. и мы выбираем салун, который станет театром дальнейших действий. Ведь мы должны показать себя заправскими «Казановами». Заведение называется «Bier und Liebe» – «Пиво и любовь», что вполне соответствует нашей программе. Ставки делаются на четырех пышных студенток лет двадцати. Мы строим из себя сыночков богатых родителей, приехавших на каникулы, и пускаем в ход наш небогатый запас английских слов, почерпнутый из песен «Queen». Чем кончилось дело? Италия побеждает Германию 3:1, прямо как на Чемпионате мира 1982 года. Голы забивают Коррадо, Андреа и, не стану скромничать, автор этих строк, а вот веснушчатая блондинка, на которую поставил Умберто, проявляет куда больше интереса к мощному татуированному бармену, чем к моему другу. Всю ночь я защищаю честь итальянского флага за двоих.

РЕМЕЙК

Манеж остался таким же, каким я его помнил. Дерево, металлические перекладины и типичнейший запах, который нетрудно себе представить. Во главе нашего героического отряда сын Томаса, Томас-младший, такой же крепкий неандерталец, как и отец, но куда менее симпатичный. Он тысячу раз повторяет нам, что надо, а что не надо делать, сидя на лошади. Первое правило: держаться друг за другом и следовать по тропе мелкой рысью. Естественно, что мы не собираемся подчиняться, и едва тропа становится более-менее ровной, пускаем лошадей галопом, в то время как моя спина уже устала от непривычного положения. Я падаю уже через тридцать метров. Мой неукротимый конь по кличке Аттила (это я узнаю уже после падения) решает меня сбросить и тормозит еще более резко, чем система ABS. Я переворачиваюсь в воздухе и вылетаю из седла. Полет длится всего три секунды, но этого оказывается достаточно, чтобы я успел подумать о том, какая нелепая и идиотская смерть меня ждет. Я приземляюсь не на острый камень и не на палку, готовую проткнуть меня насквозь, а прямехонько в куст крапивы. Он спасает мне жизнь и отравляет остаток дня.

Подводя итоги прогулки: моя кожа покрылась красными пятнами, Андреа получил солнечный удар, у Умберто дико болит поясница, а Коррадо вывихнул ступню, потому что нога застряла в стремени, когда он пытался слезть с лошади. Четверо немного потрепанных мушкетеров. Однако вечером нас ждет реванш: старые львы ревут в ночной саванне.

Всех мужчин объединяет одно: когда им двадцать, они ухлестывают за юными девушками, когда им сорок – ничего не меняется. Это закон природы. Однако мне представляется, что за этим скрывается глубокое сентиментальное чувство, ностальгия, если хотите. Мы любим все те же фильмы, все те же книги, все те же места, какие любили в юности. То же и с девушками. Мне удалось вас убедить?

Мы обнаруживаем, что незабываемое местечко «Пиво и любовь» сменилось дерзким «Tot oder lebendig», то есть «Живым или мертвым», если переводить дословно. Внутри заведения толпятся около двухсот немецких малолеток от восемнадцати до двадцати. Пиво, непонятные таблетки, запах пота… Клянусь, я никогда еще не чувствовал себя настолько чуждым окружающей обстановке. Музыка орет так, что никакой разговор не клеится, света почти нет, так что меню не разглядишь, особенно с моей дальнозоркостью, кислород уже весь выдышали, отчего мозг отказывается функционировать. Но, несмотря ни на что, мы пытаемся веселиться. Меня мгновенно окрестили «палка в колесах», поскольку я не собираюсь ни напиваться, ни ухлестывать за немецкой девчонкой, которой гожусь в отцы. Я решил, что выпью только один-два фруктовых коктейля и буду смотреть видеоклипы, скользящие по прозрачной стене.

Вечер оживляется, когда Коррадо умудряется сцепиться с парнем какой-то девицы, которую выбрал объектом внимания. Паренек щупл и худ, но пришел в компании друзей, которые выглядят посерьезнее. Так что нам приходится ретироваться, пока дело не дошло до драки. Мы бродим по Мюнхену – великовозрастная итальянская шпана. А потом просто болтаем до четырех утра.

Я забыл позвонить домой. Мне так не хватает Паолы и детей.

Я провел бессонную ночь. Ночь без снов.

– 30

За завтраком Умберто показывает на карте нашу следующую остановку: Вадуц, столица Лихтенштейна. Двадцать лет назад нам удалось выиграть в казино живописного городишки сто долларов, и мы почувствовали себя настоящими гениями рулетки. Внезапный вопрос, мучивший меня всю ночь, срывается с губ:

– Что я здесь делаю?

Эти слова с вопросительным знаком в конце предложения поражают моих друзей в самое сердце, точно автоматная очередь.

– В каком смысле? – спрашивает Коррадо.

Не знаю, какие слова подобрать для короткой речи, чтобы не обидеть друзей.

– В том смысле, что я хочу домой. Простите, но это не то путешествие, которого бы мне хотелось. Точнее, не то, которое я обязан предпринять.

Д’Артаньян улыбается: он единственный сразу понял, в чем дело.

– Твоя жена никогда не согласится поехать с тобой после того, что ты натворил, – заявляет он.

– Попробовать стоит.

– Я не понимаю, о чем вы, – подает голос Умберто.

– Я хочу отправиться в путешествие с женой и детьми. С Паолой. Я хочу провести с ними остаток дней. С ними, не с вами.

Наверное, я немного переборщил и пытаюсь смягчить резкость своих слов.

– Не поймите меня неправильно, вы – мои лучшие друзья, и вместе мы четыре королевских мушкетера, но вас я знаю как облупленных. Я знаю ваши достоинства и недостатки, и то, и другое. А вот о собственных детях мне неизвестно ровным счетом ничего, как и им обо мне. Мне хочется быть рядом с ними. И хотя они об этом еще не догадываются, я тоже им нужен.

Все молчат.

– Нельзя терять ни минуты.

Я смотрю в глаза каждому из друзей.

– Простите меня. И если хотите, оставайтесь.

Коррадо реагирует первым. Он всегда легко принимает решения.

– Рейс на Рим в десять тридцать. Командир корабля – мой приятель, он посадит всех нас.

Умберто смотрит на часы:

– У нас десять минут на сбор чемоданов, ребята. Пошевеливаемся.

Хуже всех приходится Энди, которому совершенно не хочется возвращаться в Данию к жизни сорокалетнего неудачника.

– Мы еще встретимся? – спрашивает он.

– Мы обязательно встретимся, – отвечаю я, прекрасно понимая, что вру.

И крепко обнимаю его. В последний раз.

– 29

Самое прекрасное в каждом путешествии – это возвращение домой. Когда ты открываешь дверь и вдыхаешь запахи мебели, книг и любимых людей, смешавшиеся в единый аромат. Запах дома. Я вспомнил еще одного писателя, ставшего автором одной книги: Патрика Зюскинда с «Парфюмером». Это один из лучших романов всех времен. Мне бы хотелось, чтобы Патрик подсказал мне нужные слова, которые помогут уговорить Паолу на семейное путешествие.

– Похоже, это было самое короткое путешествие в истории, – это реакция Паолы, которая возвращается из школы и обнаруживает, что я уже дома.

– Это все из-за меня. Я передумал.

– Я же тебе говорила, что в таком состоянии куда-то ехать – это абсурд.

– Нет, не в этом дело. С точки зрения здоровья, выезд даже пошел мне на пользу, я хоть немного расслабился.

– А что тогда?

– Просто я хочу поехать в другое путешествие.

– В другое? Ты точно в порядке?

– Я хочу поехать с вами. Ты, я, дети. Как только закончатся занятия. Это будет настоящее приключение.

– У меня нет не малейшего желания куда-то ехать. Тем более, искать приключений, – коротко отрезает Паола.

– Но это не обычное путешествие.

– Мне все понятно, но я сказала, что не поеду. Можешь поехать с детьми. Неделя на море, или куда ты там собрался.

– Я хотел поехать на машине.

– Отлично. Классический случай. Больной раком едет в отпуск и спит в машине. Слушай, ты лучше займись лечением и прекрати творить черт знает что. В твоем состоянии это вредно и бессмысленно.

– Нет, я не согласен. Я хочу провести свои последние дни с детьми. И с тобой.

– Ты и проводишь.

– Но мы почти не видимся. Мне нужно быть с ними.

– Я уже все сказала. Если вы куда-нибудь съездите на неделю – я не против. Можно даже на две. Мне и дома хорошо. У меня нет настроения путешествовать, я только все испорчу.

Паола, Паола, Паола. И почему ты такая упрямая? Массимилиано прав: ты страдаешь куда больше, чем я.

Я надеюсь, что Зюскинд наладит со мной телепатическую связь и подскажет какие-нибудь дополнительные аргументы, которые бы помогли ее убедить, но, по всей видимости, немец ушел на каникулы и жестко печется об авторских правах своего романа. Так что придется отступить. Я достаю велосипед и отправляюсь на прогулку. На этот раз в плеере загружены только грустные песни. Кто знает, почему мы всегда слушаем музыку, которая отражает наши чувства? Наверное, когда ты при смерти, слушать Джеймса Бланта – не лучшая идея.

Я выбираю чуть более долгий путь, чем обычно, сворачиваю на дорогу, что идет вдоль моря и еду по старой римской Аурелии. Кручу, кручу, кручу педали. Правильный ритм велотуриста. Наслаждаюсь видами. Вдыхаю запах сосен, морской соли, выхлопных газов от машин, что проносятся мимо, подобно ракетам. Я наслаждаюсь созерцанием заката с высокого мыса, откуда видно нескольких упрямых серфингистов, пытающихся взгромоздиться на ленивые волны. Быть серфингистом в Риме – это все равно, что печь пиццу в Бора-Бора. Полный кошмар.

Через пятьдесят восемь километров силы меня покидают, и я останавливаюсь в маленьком приморском ресторане. Небольшая веранда, стоящая на деревянных сваях, торчит посреди пляжа и рассчитана на тридцать клиентов, не больше. На кухне хлопочут две старушки: бабушка и тетка молоденькой официантки. Вид такой, что захватывает дух. Блестящая гордячка-луна зависла над морем. Я сажусь в уголке и заказываю мясо на гриле и жареные анчоусы. Надеюсь, что строгая доктор Дзанелла сюда не заглядывает. Осматриваюсь вокруг, точно опасаюсь слежки. За соседними столиками сидит несколько парочек и шумное римское семейство. Мне так одиноко. Кажется, впервые в жизни я оказался в ресторане один. Я часто думал, что ужинать одному в ресторане грустно до невозможности. Так оно и есть.

– 28

– Так ты едешь или нет? – спрашивает Джанандреа, мой дорогой депрессивный друг. Как и в случае с музыкой – чем тебе грустнее, тем с более грустными людьми ты общаешься.

Мы сидим в магазинчике, Массимилиано готовит кус-кус с овощами. Я уже попробовал и готов присвоить ему мишленовскую звезду.

– Мне не хочется ехать без Паолы.

– Вот увидишь, она передумает, – говорит Массимилиано, а сам режет кабачки.

– Мне так не кажется.

– А куда ты хочешь поехать?

Хороший вопрос.

– Мне бы хотелось совершить путешествие по Италии, пока это все, что я знаю.

– На велосипеде? – Массимилиано выглядит заинтересованным.

– Вчера я проехал на велосипеде километров сто и чуть не умер. А ведь ехал с черепашьей скоростью, всего двадцать три километра в час. Вообще-то я планировал путешествовать на машине. Есть так много мест, которые мне хочется показать детям. Или те, где я еще не бывал. Было бы здорово увидеть их снова всей семьей. Или проехать по знаковым местам, где мы с Паолой были вместе. Ну, и просто заезжать куда-нибудь по дороге.

– Отличный план, – одобряет шеф-повар, ставя на огонь овощи. – Через десять минут можем садиться за стол. Потерпите или сделать вам гренки с соусом?

Риторический вопрос. Естественно, от брускетты никто не откажется.

– Но главное, – продолжаю я, – мне так много нужно сказать Паоле и детям. Мне хочется, чтобы они запомнили меня веселым, непредсказуемым, полным жизни, строящим планы.

– Откуда у тебя такое огромное желание жить? – с восхищением оборачивается ко мне Джанандреа.

– Когда придет время умирать, оно появится и у тебя.

– Я уже трижды пытался покончить с собой.

Да, я знал. Массимилиано мне рассказал. Но лучше услышать все из первых уст.

– Мне кажется, ты не слишком старался, – с иронией замечаю я.

– Первый раз мне просто не повезло. Я подогнал машину к окну, засунул шланг в выхлопную трубу, протянул в окно своей комнаты и закрылся. Я быстро заснул, а потом оказалось, что через несколько минут закончился бензин. Сломался топливный датчик, а я не заметил.

– А второй раз?

– Второй раз я очнулся в больнице после того, как проглотил упаковку успокоительных.

– Промывание желудка делали?

– Если бы, просто два дня проспал, а когда проснулся, чувствовал себя свеженьким как огурчик.

– А третий?

– О третьем лучше умолчать, потому что я повел себя, как дурак.

Я улыбаюсь.

– Да ладно тебе, я сгораю от любопытства.

– Я сел за руль и бросился с обрыва. Машинка оказалась крепкой, сработали подушки безопасности, и я не пострадал. Три месяца прошло.

– Четвертый раз пробовать будешь?

– Не думаю.

– «Не думаю» – это не ответ.

– Нет, не буду. Спасибо Массимилиано.

Владелец нашего любимого магазинчика улыбается.

– Все благодаря моему кус-кусу. Пять минут и готово, ребята.

Массимилиано садится рядом со мной.

– Хочешь, посоветую новую тактику?

– Насчет чего?

– Насчет поездки.

– Давай.

– Начни собираться в поездку с детьми. Расскажи им об этом. И увидишь, что Паола передумает. Она вас не отпустит, захочет поехать.

– Ты ее не знаешь.

– Я много успел услышать о ней и все равно, что знаю. Поспорим?

– На что? На ужин?

– Согласен!

Мы пожимаем руки, а Джанандреа разбивает.

Когда мы заканчиваем великолепный кус-кус и я собираюсь расплатиться и уйти, Массимилиано с улыбкой возвращает мне деньги.

– Ты уже не клиент. Теперь ты мне друг.

Тут встревает Джанандреа.

– Мне тоже.

Двое новых друзей внезапно вскочили на подножку автобуса моей жизни. Я убираю деньги в кошелек и улыбаюсь.

– 27

Лоренцо и Ева с широко раскрытыми глазами уставились на меня.

– На поиски приключений? – спрашивает мой первенец.

– Так точно. Три недели по всей Италии в поисках новых, неизведанных красот. Согласны?

Само собой, Лоренцо согласен. Я в нем не сомневался.

А вот у Евы есть вопросы.

– Можно, я возьму Волка?

– Нет, Волк останется с Джованной, ей все равно придется приходить поливать цветы и кормить других животных.

– И Аличе тоже нельзя?

– Хомячку будет тяжело в долгой дороге. Они не любят путешествовать.

– Ну вот! Давай хотя бы устроим один денечек «командую я»?

День «командую я» Паола придумала, когда дети были маленькими. Такой день устраивался в награду за хорошее поведение или отличные оценки, словом, по важному поводу. Как вы уже догадались, в такой день дети могли командовать родителями, выбирать, что делать, что есть, и могли просить все что угодно, прямо как маленькие принц и принцесса. Разумеется, в разумных пределах.

– Согласен, – отвечаю я юной шантажистке. – В субботу вечером, сразу после занятий, мы уезжаем.

– Да, но в субботу у нас спектакль, – напоминает Лоренцо.

– А, ну тогда в воскресенье.

Через час ничего не подозревающая Паола возвращается домой. Она задержалась в колледже, подготавливая вопросы к экзаменам вместе с коллегами.

Дети радостно бросаются ей навстречу, и она чует подвох. То, что она едет с нами, – само собой разумеется. Она отводит меня на кухню.

– Это что еще за дела?

– Ты же сказала, что мы можем поехать и без тебя, так? Ну, мы и поедем. В воскресенье уезжаем. На три недели.

– На три недели? Ты совсем спятил?

– Ну, ты можешь и не ехать.

– Само собой, я не поеду.

– А зря, потому что я думал завершить наше путешествие в Швейцарии. Домой я не вернусь.

Такая идея мне пришла в голову только что. Да, я не вернусь. Это вполне естественно. Последнее путешествие с любимыми людьми.

С моей стороны это довольно жесткое заявление, поэтому Паола выходит из себя. Она бранится, стараясь кричать так, чтобы дети не услышали. Чаще всего раздаются слова «безответственный», «сумасшедший» и «ловушка».

Да, это так. Наверное, я безответственный, но готов исправиться. Наверное, сумасшедший, но это не так уж и плохо. И уж само собой, что я устроил для Паолы ловушку, задумав путешествие. И очень надеюсь, что птичка в нее попадется. Главная цель последних ста дней моей жизни до сих пор не достигнута, что отражено в тетради с портретом Дзоффа:

сделать так, чтобы Паола меня простила

– Я не вернусь домой, – продолжаю я. – Не бросай меня одного. Ведь мы семья.

– Мы были семьей, пока ты все не разрушил.

– Все совершают ошибки.

– Да. Ты ее совершил, когда женился.

Не обращайте внимания. В ссоре чего только не скажешь, я знаю, что на самом деле она так не думает.

Паола храбро сражается еще минут десять, точно попавший в сети тунец, и, наконец, сдается.

– Что собирать? На море? В горы?

– Все, дорогая. Бери все, что есть.

Ну вот. Никакого ужина. Но я все равно счастлив.

Я включаю компьютер и ищу, где мы можем остановиться. Как приятно искать что-то новое, а не «опухоль» или «лечение рака». Это бодрит. Когда набираешь «хороший отель» или «ресторан на берегу» – это незабываемый, радостный миг. Прям как «Субботний вечер в деревне», знаменитое стихотворение Леопарди. Ну вот. Я снова попался на удочку. Я уже проникся к Леопарди. Это никуда не годится, зачеркните последние строчки жирным фломастером. Большое спасибо.

– 26

Я уже говорил, собирать чемодан – это прекрасно, особенно когда едешь в отпуск. Но если путешествие грозит стать последним, собирать чемодан становится нелегко. И если оставить дома какую-то футболку, она уже никогда не окажется в чемодане. Она навсегда выйдет из игры. Равно как и прекрасные ботинки, и спортивные кеды, и плавки, которых в моем шкафу не перечесть. Сбор последнего чемодана заставляет задуматься о том, сколько же ненужных вещей скопилось в доме. Они лежат в несколько слоев и ждут своего геолога. Опытный археолог легко распознал бы «сандалиев период» моего существования, за которым последовали «спортивный слой», период «проходящего увлечения мистическими триллерами», время «подводных погружений». Горы пылящегося хлама, которые я накопил за целую жизнь. Хлама, которому место на антресолях. И вот мне приходится погрузиться в него и начать отбор. Бо2льшая часть залежей остается дома.

Я брожу по комнатам, шарю по книжным полкам. У меня полно непрочитанных книг и несмотренных дисков. Приходится просить прощения у всех писателей и режиссеров, которые были готовы подарить мне столько часов иной реальности. А я? Я обманул авторов, купив книгу или фильм, а сам бросил их пылиться на полке. Они могли бы проваляться так годы и годы. Или я все-таки уделил бы пятнадцать минут некоторым из них во время летнего отдыха. Но сегодня я прощаюсь со всем, что накопил. Я беру с полки только одну книгу и кладу ее в чемодан. Я долго выбирал между «Пиноккио» и «Островом сокровищ», и, наконец, захватил с собой Стивенсона. Скоро вы узнаете, почему. Я снова возвращаюсь к своей библиотеке и бережно поглаживаю коллекцию «Дьяволиков». Я собирал ее несколько лет, следя за аукционами на Ebay и рыская по блошиным рынкам. И вот разноцветные томики грустно глядят на меня, словно просят: «Не бросай нас». Я знаю наизусть каждую страницу, каждая погоня за героем в трико мне знакома, и, признаюсь без лишнего хвастовства, я прекрасно помню, где и когда я прочел каждый номер своей коллекции. Наверное, Паола права. Я сумасшедший. Я псих. Псих, который только и ждет, когда же он отправится в последнее путешествие. Только теперь я понимаю, что самым сложным будет для меня не прощание с коллекцией, а прощанием с героями моей истории. Моей жизни.

Не знаю, хватит ли мне сил.

– 25

Я стою перед парнями «Армии». Настало время прощаться. Я собрал команду на дорожке у бассейна на час раньше, чем начинается тренировка. Рядом с ними стоит Джакомо, мой верный помощник. Я набросал было пару строк на тему того, что нужно сказать, но уже через минуту начал импровизировать. Я понимаю, что для парней я важная фигура, быть может, даже более важная, чем родители, и мне хочется дать ребятам напутствие, сказать что-то фундаментальное. Я перехожу сразу к сути.

– Парни, у меня рак печени. Дело серьезное, в легких уже метастазы. Жить мне осталось недолго. К сожалению, мы видимся в последний раз.

Парни такого не ждали. Они переглядываются, пытаясь понять, не шутка ли это. Но мой тон не оставляет сомнений.

– Несколько месяцев назад я решил жить дальше с улыбкой. Не всегда это удавалось, но я стараюсь быть счастливым каждый день из тех, что мне остались. Я все еще в неплохой форме. Я пытался бороться с болезнью, но она притаилась во мне, и когда ее вычислили, оказалось, что победить ее уже невозможно, слишком поздно. Знайте, друзья, что в вашем возрасте у меня было много планов, много мечтаний. Признаться честно, ни одного из них мне так и не удалось воплотить в жизнь, но я не переставал надеяться. Помните: единственное, что ценно, – это наши детские мечты. Это сок жизни, ее двигатель, это та сила, которая заставляет нас двигаться вперед, когда дела идут через пень колоду. Пусть вашей единственной целью станет ваша детская мечта, пусть она горит внутри каждого из вас, воплотите ее в жизнь! Не забывайте, что возраст – это все внешнее, что в каждом человеке продолжает жить ребенок. Работайте, добивайтесь – и в поло, и в любом другом начинании. Пусть даже вы продаете овощи на рынке – старайтесь быть лучшими! Все должны говорить, что ваши овощи – лучше всех! В жизни вам предстоит много испытаний, куда более важных, чем выход в плей-офф, но вы не сдавайтесь! Делайте, идите вперед, ошибайтесь, но продолжайте идти. А если ваши ошибки причинят кому-то боль – просите прощения. Признаться, что совершил ошибку, и попросить прощения очень сложно. Если кто-то делает для вас что-то хорошее – не забывайте об этом. Старайтесь показать, что вы благодарны, это тоже совсем не так просто. А если вы победите – не издевайтесь над соперником, не вздумайте возомнить о себе невесть что.

Все с улыбками переглядываются: к слову «побеждать» они не привыкли.

– Как вам известно, у меня двое детей, и мне очень больно, что я не смогу смотреть, как они растут. Через несколько дней мы отправимся в путешествие всей семьей. Я больше не вернусь. Я не смогу посмотреть на вашу игру в плей-офф. Но мысленно я буду с вами, а Джакомо расскажет мне обо всех ваших достижениях. Он будет рядом, и если вам что-нибудь нужно – обращайтесь к нему. Он будет тренировать вас в следующем году, у него есть для этого все необходимое: характер, опыт.

Для моего скромного помощника новое назначение – неожиданность, он очень растроган.

– Прошу вас об одном: как бы ни повернулась игра – бейтесь до конца. И если сможете – выиграйте эти три битвы ради меня. Это будет потрясающим подарком. Когда-нибудь, когда у вас будут дети, я надеюсь, вы вспомните о своем старом тренере и запишете их в бассейн, чтобы научить нашей чудесной игре. Вы – отличная команда, о которой тренер может только мечтать. Ничего, что мы иногда проигрываем. Мне жаль, что так вышло.

Я не выдержал. Я обещал себе: «Никаких слез», – но не смог сдержаться. Я обнимаю парней одного за другим, Мыльница и Мартино подходят последними.

– Давайте, ребята, покажите, на что вы способны.

Потом очередь доходит до Джакомо.

– Доброго пути, шеф, – бормочет он, пока мы обнимаемся. – Что бы ни случилось, я вас не забуду.

Через минуту я выхожу из бассейна, ребята остаются на тренировку. Чувствую себя просто ужасно. Эта затея с путешествием повлекла за собой эмоциональный стресс, который я совсем не планировал. Как я уже говорил, настал момент прощаться. А прощание легким не бывает.

– 24

Когда я заваливаюсь в булочную посреди ночи, то застаю Оскара одного, окутанного аппетитными хрустящими запахами.

– Привет!

Он оборачивается.

– Привет, Лучио.

– Ты почему тут совсем один, где сенегалец, уже уволен?

– Да нет, у него выходной. Обычно, когда он берет выходной, мне помогает Мартина, но сегодня она ночует у дочери. Какая потрясающая женщина, я уже говорил?

Я смотрю, как он уверенной рукой наполняет начинкой эклеры, в каждом движении чувствуется богатый опыт.

– Хочешь помочь?

– Не знаю, смогу ли…

– Научишься, – коротко отрезает он.

Несколько часов я провожу в компании муки и кремовых начинок. Как весело!

Когда светает, мы жарим около двадцати пончиков. Ждем, когда они подостынут, чтобы окунуть их в сахарную пудру.

Несколько секунд мы просто сидим и молчим. Потом Оскар задает вопрос, который вбирает в себя все:

– Ну и?

Это «ну и» значит куда больше, чем тысяча слов. В нем и отеческая любовь, которую испытывает ко мне тесть, и боль от того, что все именно так, а не иначе. Я молчу. Мне не за чем отвечать. Через пару минут мы наслаждаемся вкусом пончиков. Впервые Оскар ест пончик вместе со мной. Горячий пончик – самое лучшее, что только можно придумать. Я почти готов простить пончики за то, что мне суждено умереть.

– 23

Для мушкетеров я устроил ужин. В последний раз нас все еще трое, Портосу скоро предстоит уехать. Наверное, когда гитарист покидает рок-группу, все фанаты плачут. К счастью, у нас пока фанатов нет.

Умберто и Коррадо. Эти имена значат для меня невероятно много. Я мог бы написать о них целую энциклопедию. Как и они обо мне. К счастью, они не обижаются за то, что я самым жалким образом пустил ко дну лодку нашего путешествия. Они знают, что я и сам не понимаю, как правильно поступить, в моей голове все перемешалось.

Когда друзья подъезжают к намеченному ресторану, думая, что им предстоит разговаривать на грустные темы и рыдать, их ждет сюрприз. Я жду их у входа, потому что ресторан закрыт. Сегодня он не работает, и это мне прекрасно известно. Я встречаю их знакомым чудесным словом:

– Хохма.

Они не ждали подвоха, но с радостью включаются в игру. Я сажаю друзей в машину, и мы гоним в стороны терм Каракаллы. Сегодня там в который раз показывают новую интерпретацию «Тоски», бессмертной оперы Пуччини. Я взял три билета, далеко друг от друга. Сначала мы сидим тихо-тихо, и так до середины первого акта, пока Каварадосси не разражается руладами среди спартанских декораций, изображающих Сант-Андреа-делла-Валле. Тогда Коррадо поднимается с места в третьем ряду, и громко кричит:

– И это, по-вашему, тенор?

Вокруг слышится шепот.

– Тихо! Эй! Сядьте на свое место!

Срывать театральные представления – наш конек! В нашем нелепом репертуаре это классика. Коррадо продолжает.

– Эта сцена – оскорбление великого Пуччини! Прости их, Джакомо!

Пока бедный Каварадосси на сцене пытается сосредоточиться и продолжает свои трели, я вступаю в игру.

– Постыдитесь и сядьте на место, а не то я вам покажу!

– Что это вы мне покажете? Вы что, угрожаете?

Я быстро перемахиваю через ряд и приближаюсь к противнику. Когда мы изображаем кретинов, нас ничто не удержит. С кошачьей, совсем не свойственной мне легкостью, я пробираюсь к Коррадо и вырастаю перед ним.

– Да, угрожаю. Немедленно прекратите.

– А то что?

В этот момент Каварадосси сбивается, и оркестр замолкает. Теперь герои спектакля – мы. Миссия выполнена.

Настало время пустить в ход пощечины. Мы умело беремся за дело, стараясь не ударить друг друга слишком сильно, хватая противника за одежду. Эффект превосходит все ожидания. Все с тревогой наблюдают, как мы развлекаемся, а мы кричим, что есть мочи. Полный хаос.

– Вы совершенно не воспитаны!

– Беру пример с вас! Я заявлю на вас в полицию!

Слово «полиция» – условный сигнал для Умберто, который прокладывает себе дорогу в толпе, которая нас окружила. Он быстро показывает окружающим свою карточку члена теннисного клуба.

– Полиция, дорогу. Успокойтесь!

– Прекрасно! Я хотел бы заявить на этого человека! Он на меня напал!

– Нет, это я хочу заявить. Он напал первый. Здесь все свидетели, – парирует Коррадо.

Второй акт нашего спектакля – спор по поводу того, кто же ударил первым. Наконец, Коррадо теряет терпение, толкает полицейского, за что его задерживают. Обычно в финале мы видим Коррадо в наручниках, а я следую за полицейским, чтобы написать заявление. Но сегодня наш непревзойденный актер сталкивается с печальным, но предсказуемым фактом: в зале и вправду сидит полицейский. И ему не терпится выйти на сцену. Минуты не проходит, как он разоблачает наш спектакль и надевает наручники всем троим. Вечер чудесным образом заканчивается в полицейском участке. Рано или поздно это должно было случиться. У нас снимают отпечатки пальцев и задают кучу вопросов. Остается непонятным, в каком преступлении нас обвинить. Когда мы рассказывает о своей затее, полицейские только смеются. А вот Умберто грозит реальная опасность, поскольку он выдал себя за слугу закона. Через несколько часов пожилой комиссар, которому уже пора отправляться на пенсию, закрывает на дело глаза и отправляет нас домой. Ирония судьбы: наша самая веселая хохма оказалась последней.

Мы молчим, пока не приходит время прощаться. Наконец, мы крепко обнимаемся все втроем. Слова нам ни к чему.

Один за всех, и все за одного. Один в данном случае я.

– 22

Питер Пэн выходит в центр сцены и громко кричит:

– Крюк! Капитан Крюк! Ты где?

Вокруг него на поляне острова Нет-и-не-будет собрались все Потерянные Мальчишки, фея Динь и Венди с братишками.

Как вдруг появляется коварный капитан вместе с верным помощником и другими пиратами.

– Вот он я! – гремит Крюк. – Все кончено! Я скормлю вас всех крокодилу!

– Я так не думаю! – отважно отвечает Питер.

Дальше следует сцена битвы: танец, во время которого противники скрещивают шпаги в такт музыке. Это гвоздь программы школьного спектакля, в котором играет Лоренцо. Мой юный актер, скрывшийся за пышными усами капитана Крюка, уже целый час приковывает к себе зрительское внимание, и поверьте, это я говорю не потому, что я его отец. Питера играет какой-то неприятный мальчик, совсем не похожий на юного героя, живущего на острове Нет-и-не-будет. Ева и Паола сидят рядом со мной. Мы смеемся, хлопаем в ладоши, а вокруг нас – другие родители и дети. Мне нравятся школьные спектакли, но мне никогда не выпадало счастье играть главного героя. Как я уже говорил, я был довольно толстым мальчиком. Однажды мне пришлось испытать невероятное унижение во время Рождественской постановки: меня уговорили играть быка.

После спектакля раздаются бурные аплодисменты. Когда выходит Крюк, аплодисменты раздаются в два раза громче, чем для Питера. Я беру Еву за ручку, а Паолу под руку, и мы ждем нашего юного Лоренса Оливье у выхода. Пока мы ждем, я замечаю, что кто-то разбил в машине стекло и украл навигатор, неосторожно оставленный на видном месте. Я уже превратился в раба механического голоса, который командует мне «повернуть направо» или «развернуться на следующем перекрестке». Без него я уже не ориентируюсь. Без этого виртуального Вергилия я – чужак в собственном городе. Избалованный механическим голосом, я уже не помню ни где у нас одностороннее движение, ни дорог вообще. Я даже по дорожному атласу уже разучился ориентироваться. И все же, клянусь, было время, когда я гонял по Риму уверенно и спокойно без мобильника, без навигатора, не проверяя электронную почту каждые две секунды, где бы я ни был. Я набивал карманы кассетами, чтобы слушать любимые песни, и (да, так оно и было) возвращался из отпуска с размытыми фотографиями. Я принимаю решение: никакого навигатора, для путешествия мы используем обычную карту. Наверное, я буду такой один на всю Италию. Но я решил, что нас ждут приключения, и так оно и будет. Когда выходит Лоренцо, мамы и учителя встречают его, как героя. Я немного успокаиваюсь только тогда, когда он заявляет, что не собирается становиться актером.

Во второй половине дня я отправляюсь вставлять окно в свой «стейшн-ваген» и заливаю полный бак. Перед дальней дорогой мне хочется побаловать старую машинку. Вместительный багажник, заклятый враг римских парковок, теперь стал ценным союзником. У нас целый склад сумок, пакетов и чемоданов. Мы готовы ко всему.

Пока я ставлю последние пакеты у двери, мне вдруг становится страшно. Страх подкатывает, когда назад поворачивать поздно. Американские горки у последнего спуска. Гуглю. «Точка невозврата – критическая черта, после перехода которой нет возможности возвращения к исходному состоянию, необратимая фаза чего-либо: процесса, путешествия и т. д.».

Осталось двадцать два дня, я уже в точке невозврата.

– 21

Поднимите руку, что знает Эдмона Арокура?

Если не знаете, знайте: это французский поэт, и первая строка его самого известного стихотворения уже почти превратилось в пословицу: «Уехать – значит чуть-чуть умереть».

Это как нельзя лучше подходит к тому, что происходит со мной. Это прекрасное стихотворение. Звучит оно примерно так:

Уехать – значит чуть-чуть умереть

Для всего, что мы любим.

Ведь уезжая, мы оставляем частичку себя

В каждом миге, в любом уголке.

Легкая, ясная боль —

Как последняя строчка поэмы.

Уезжаем как будто бы в шутку,

Расстаемся же навсегда.

И в каждом прощанье – росток

Нашей души.

Сегодня мы уезжаем. Как я и предлагал, Волк остается под присмотром синьоры Джованны, у которой есть маленький садик. Она же будет кормить кошек и хомяка. Волк с грустью наблюдает, как я загружаю багажник, словно догадывается, что я больше не вернусь. В конце концов, я же его любимый раб.

Дети суетятся, у них начинаются чудесные непредвиденные каникулы.

– Можно узнать, куда мы едем? – спрашивает Ева.

– Это секрет, – отвечаю я. – Когда пираты ищут сокровища, они не рассказывают, где остановятся.

Дети садятся назад, пока Паола собирает последние безделушки и запихивает все в багажник, уже забитый пакетами и чемоданами. Нам давно пора было отдохнуть, хотя мне трудно думать о предстоящих неделях как об отдыхе. Мне больше нравится слово «путешествие». Ведь, в конце концов, это метафора смерти, «последнее путешествие» – поэтично и не так трагично, как «смерть».

Мы готовы к старту. Уже пять вечера. Мы дождались, пока солнце немного перевалит за горизонт и июньская духота спадет. Я завожу машину, из которой вместо рычания доносится хриплый кашель. Наконец, мы отправляемся в путь. Наш дом отдаляется в зеркале заднего вида – последний кадр моей прожитой жизни. Не помню, как назывался фильм, герой которого говорил, что жизнь – это всего лишь коллекция того, что было в последний раз. Как точно сказано.

Последний раз ты прощаешься со школьным охранником.

Последний раз разговариваешь с отцом.

Последний раз видишь Колизей.

Последний раз ешь только что сорванный инжир.

Последний раз тебя кусает комар.

Последний раз ты плаваешь в море.

Последний раз целуешь любимую женщину.

Этот список можно продолжать до бесконечности, у каждого из нас есть свой последний раз, даже если мы об этом не подозреваем. Тысячи тысяч последних раз. И в большинстве случаев ты действительно не знаешь, что именно этот раз окажется последним. В том-то и вся прелесть. Не знать. А если, как в моем случае, ты прекрасно об этом знаешь, то правила тут же меняются. Все приобретает совершенно иной вес и какую-то особую важность. Даже в стакане лимонада можно найти что-то грустное и поэтичное, если знать, что ты пьешь его в последний раз.

Покинув Рим, я оставляю за спиной очень много последних раз. Так много, что не сосчитать. Много дней прошло в тоске о прошлом и в мечтах о будущем, которое никогда не наступит, пора подумать о настоящем.

Я захватил с собой тетрадку с портретом Дзоффа, где сделал кое-какие наброски насчет будущего путешествия. Составил список того, чему хочу научить Лоренцо и Еву. А кроме того, у меня двадцать дней на то, чтобы снова завоевать любимую женщину. Нельзя терять ни минуты.

Я съезжаю на шоссе и решительно гоню на юг. У меня намечена программа-максимум, но остаются большие возможности для импровизации. Я взволнован, как мальчишка, который впервые едет на каникулы без родителей.

Я ставлю CD-диск с песнями из кинофильмов, и все пассажиры, кому еще нет десяти, начинают петь. Паола смотрит в окно, она никак не может расслабиться. Я жму на газ и стараюсь не обращать внимания на острую боль, которая сильнее обычного сжимает внутренности.

– 20

В одном я точно уверен: отель на дороге, где мы остановились после Салерно, из своих трех звезд едва заслужил половину. Его построили возле огромного комариного гнезда. Мы провели вечер в окружении разъяренных насекомых, сначала за ужином в ресторане, а потом и в номере. Мы взяли большой семейный номер с двумя дополнительными кроватями, но уже через десять минут он превратился в военный лагерь – узлы и пакеты стояли повсюду, а мы вели войну с комарами, которая, как всем известно, влечет за собой падение всевозможных тупых предметов.

Цель нашего путешествия – Крако, необычный городок в Базиликате. Город-призрак.

Моих детей объединяет только одно: они боятся приведений. Они готовы стать лицом к лицу с зомби, орками, ведьмами и даже вампирами, но до смерти боятся приведений. Любая темная комната, любая шевелящаяся занавеска, любая неожиданно хлопнувшаяся дверь говорят им о том, что где-то рядом находится злой дух, вернувшийся на землю, чтобы причинить зло.

Чтобы справится с этими страхами, я решил привезти их сюда, в покинутый с шестидесятых годов городок. Маленький город как будто застыл во времени, много раз здесь снимали разные фильмы. Мы въезжаем в него по главной дороге. Никого. Дорога пуста. Стоит жара, но вокруг нет и намека на тень. На Паоле платье в цветочек, и мне так хочется ее обнять, но она идет чуть позади. Это так символично. Она дает понять, что в этом путешествии она только зритель, отказываясь принимать активное участие в игре. Но мне достаточно и этого. Быть здесь всей семьей – это уже неплохой результат. Пока мы идем вперед, я начинаю рассказ об этом месте.

Город основали греческие колонисты примерно в VIII веке до нашей эры. Люди в нем жили до середины прошлого века. Когда ушли последние жители, на несколько лет город оказался заброшен. Остались одни комары, ветер, да иногда издалека сюда долетает собачий лай.

– А почему на несколько лет? Потом люди сюда вернулись? – спросил внимательный Лоренцо.

– В каком-то смысле да. Многие поняли, что здесь никто не живет и есть много удобных пустых домов, и перебрались сюда.

– И кто эти «многие»? – с сомнением спрашивает Ева.

– Многие – это привидения.

Мои дети застыли как вкопанные.

– То есть в этом городе живут одни призраки? – в голосе Лоренцо звучит ужас.

– Все призраки Италии, если быть точным.

– Ты что, с ума сошел? – испуганно кричит Ева.

Я слышу, как за моей спиной Паола тихонько смеется.

– Днем они не показываются, а сейчас только половина двенадцатого, для них еще очень рано. Поскольку все призраки перебрались сюда, в остальной части Италии мы можем жить спокойно.

– Все-привсе? – спрашивает малышка.

– Все-привсе. Они обрадовались, что город опустел и здесь они могут жить спокойно.

– И что им здесь делать, если пугать некого? – спрашивает Лоренцо.

– Знаешь, призракам не очень-то нравится пугать людей. Даже наоборот, – помогает мне Паола.

– Призракам нравится жить самим по себе, чтобы их никто не трогал. Они уже столько всего наделали, что просто хотят отдохнуть.

Мы выходим на главную площадь. Дети осторожно оглядываются по сторонам.

– Ты уверен, что днем они не показываются? – сомневается Лоренцо.

– Совершенно уверен.

Около часа мы бродим по пустым улицам. Через несколько минут дети уже весело болтают о привидениях, раздумывая, сколько призраков может влезть с один такой дом и все ли они появляются в один и тот же час, как вампиры с заходом солнца. Когда мы подходим к последнему дому и начинаем спускаться к парковке, где стоит наша машина, дети прощаются с призраками, как со старыми знакомыми.

– Пока, до скорого!

– Мяу!

Надеюсь, что все их страхи останутся на этих улочках. Мы останавливаемся перекусить в маленьком ресторанчике напротив «города призраков». Когда я отрываю взгляд от тарелки после того, как попробовал первое-второе-закуски-гарнир-десерт и кофе-эспрессо, я вдруг замечаю около ста бледных фигурок, которые окружили выезд из города и машут мне издалека, словно пассажиры огромного теплохода, который отправляется в неведомые дали. Я моргаю, и они исчезают. Наверное, я объелся.

– 19

Саленто. Солнце. Зонт и лежак из проката. Песочный замок. Смех. Соль. Суп из мидий и маленьких белых ракушек.

Так я себе представлял второй день нашего путешествия.

Но из-за моей выдающейся способности ориентироваться по карте мы потерялись где-то в глубине Апулии. Я хотел отыскать монастырь, где продают сыр с травами, вкус которого мне никогда не забыть, хотя последний раз я был здесь пятнадцать лет назад. В итоге мы и без сыра, и без моря. Машина карабкается по горной тропе, а потом вдруг останавливается с хриплым обреченным рыком.

– Трансмиссия полетела, – ставит диагноз механик после того, как проводит полную диагностику.

– Можешь починить? – с надеждой спрашиваю я.

– Конечно.

– Слава богу.

– Только вот деталь надо заказать. Через две недели будет как новая.

– Две недели? Но мы путешествуем. Две недели мы ждать не можем.

– Ну что я могу сказать. Возьмите напрокат нормальную машину. При всем уважении, это – старая рухлядь.

Неприятно слышать, когда твоего верного друга называют рухлядью. Но ведь он прав: рухлядь есть рухлядь.

Я еду в Таранто, где беру на прокат «стейш-ваген» поновее, и возвращаюсь за семейством, застрявшим посреди пустоты. Мы останавливаемся в огромном отеле на берегу моря. На этот раз я выбирал со всей тщательностью, чтобы уже без сюрпризов. Дети отправляются спать пораньше. На завтра у меня большие планы.

– Что еще за планы? – спрашивает Паола.

– Хочу снять лодку, мы едем на рыбалку.

– Меня совершенно не прельщает мысль провести целый день в лодке. Через десять минут меня стошнит.

Я не спорю. Я знаю, что так оно и есть.

– Ну, давай не поедем.

– Да нет, все окей. Это твое путешествие. Я тут подожду. Почитаю, схожу на пляж. Я так давно не отдыхала.

«Твое путешествие» – довольно печальный прогноз. Как бы мне хотелось, чтобы оно стало «нашим». Я засыпаю. Мне снится, что я на корабле и вместе с капитаном Ахавом преследую белого кита.

– 18

Мой дедушка Микеле обожал рыбачить. В августе, когда у него был отпуск, он закрывал комнату консьержа и мы отправлялись на море. Частенько я просыпался еще до рассвета, и дедушка брал меня с собой на Лидо-ди-Остия. Он выходил ловить кальмаров на маленькой лодке. Кальмары любят романтику – они появляются у берега на закате или на рассвете. Иногда нам удавалось поймать кальмара или пеламиду, которых бабушка умело готовила и подавала на ужин. Дедушка был настоящим асом рыбной ловли на удочку, да и я неплохо справлялся.

Я взял напрокат все необходимое: две удочки, набор лесок, купил наживку, крем от загара и снял надувную лодку с мотором десять лошадиных сил. Паола проводила нас до мостика. Думаю, ей будет полезно побыть одной. Школа, дети, больной муж, да еще и изменник – в последнее время ей пришлось нелегко.

– Мама, не ешь слишком много на обед, на ужин мы привезем кучу рыбы, – уверенно кричит ей Лоренцо.

Я поднимаю ставку.

– Мы наловим там много рыбы, что сможем продать ее ресторану в нашей гостинице.

Я уверен в себе – еще ни разу мне не приходилось возвращаться с рыбалки с пустыми руками.

Ионийское море спокойно и гладко. Мы отплываем примерно на милю от берега и начинаем рыбачить. Дети в восторге. Они внимательно слушают мои разъяснения и задают сотни вопросов.

– А что мы будем делать, если клюнет акула?

– Наша приманка слишком мала для акулы. Акулы плохо видят, так что она ее даже не заметит.

– А если мы поймаем касатку?

– Касатки очень редко встречаются в наших морях. Я бы на этот счет не беспокоился. Тут много тунцов.

– Если мы поймаем дельфина, я его отпущу, – заявляет Ева.

Прошло два часа, а мы поймали всего одну зазевавшуюся барабульку. Но мы не сдаемся, нацепляем еще больше наживки и отплываем подальше. Мы видим лодку аквалангистов и держимся немного подальше, на всякий случай. Когда аквалангист возвращается на лодку, я кричу:

– Рыба есть?

– Если б вы видели, сколько ее там! Под вами целые полчища тунцов. Шикарное зрелище.

Я расслабляюсь. Нет, с пустыми руками мы не вернемся, надо иметь терпение – это главное для рыбака.

Мои юные помощники стараются, что есть сил. Мы – настоящая команда. Часы летят, и вот уже солнце садится за горизонт.

И каковы же результаты?

Мы хорошо провели время, поймали уже упомянутую барабульку, три грустных маленьких осьминога и пластиковую бутылку. А еще потеряли одну удочку, которая выскользнула из рук Лоренцо. Иными словами, битва проиграна.

– Что же мы скажем маме? – спрашивает Лоренцо.

– Без паники. Я знаю одно отличное место, где мы сможем раздобыть столько рыбы, сколько захотим. Волшебное место.

– А где оно? И как называется?

– Оно в городе, а называется «Рыбная лавка».

– Но ведь это не честно! – заявляет моя благоразумная дочка.

– Да, не совсем, – отвечаю я без колебаний.

Лоренцо подхватывает мою идею, а вот Ева расстроена: у нее очень развитое чувство ответственности. Слишком развитое.

Мы покупаем разной рыбы и двух огромных кальмаров. Набиваем полную корзинку и радостно возвращаемся к маме. Уже темнеет. Мы гордо демонстрируем Паоле наш улов, и она удивленно смотрит в корзину.

– Невероятно! Сколько вы наловили!

– Папа – настоящий ас, – кричит Лоренцо.

– В этом море полно рыбы, – добавляет Ева.

– И все поймал папа? – спрашивает Паола?

– Нет, самую большую рыбу поймала я, а Лоренцо поймал кальмара, – совершенно спокойно выдумывает Ева. Мои дети – заядлые выдумщики. Я ими горжусь. Особенно Евой, которую я научил ловить рыбу и отлично врать. Хороший результат.

Мы несем корзинку в кухню отеля, а радостные дети несутся играть на пляж. Мы остается с Паолой наедине. Она разоблачает меня всего одной фразой:

– А я и не знала, что щуки живут в соленой воде.

– Какие еще щуки?

– Вообще-то это щука, ее нетрудно узнать по морде.

– Щука?

– Ну да. А щуки в морях не водятся, насколько мне известно.

– Наверное, она потерялась. Иногда щуки могут потерять ориентацию и заплыть в море. Это общеизвестный факт, – стараюсь я выкрутиться.

– А, ну да.

Во взгляде Паолы читается улыбка. Или ее тень.

– И сколько все это стоило?

Я сдаюсь.

– Дешево. Они как раз закрывались. Моя идея. Дети тут ни при чем.

На этот раз Паола расплывается в настоящей улыбке, точно поймала меня, как мальчишку, тайком поедающего варенье.

– Ну ладно. Это не щука. Откуда тут щуки, сам подумай?

Меня провели, а я попался. Не дожидаясь ответа, Паола идет на пляж за детьми, завернувшись в парео. Искупаться в море в лучах заката.

Сегодня я не в состоянии присоединиться. День в лодке меня доконал. Я ложусь на лежак и смотрю, как моя небольшая спортивная семья резвится в лягушатнике, а дети радостно брызгают друг друга водой. Это единственное место на свете, где мне хотелось бы сейчас быть.

– 17

Ночь. Наш номер в маленьком отеле погрузился во тьму. Окна открыты. Паола спит. А я нет. Дышу. Медленно. Боль в животе уже не отпускает. Я сильно кашляю и не могу остановиться. Кашель, похожий на хрип. Встаю, иду в туалет. Никак не могу остановить этот чертов кашель. Тело скручивает от кашля. Я с трудом сдерживаю рвоту. Меня рвет: на пол, в унитаз, на футболку… Я облокачиваюсь на стену, измученный, слабый, побежденный. Так я долго не продержусь.

Заглядывает Паола. Она проснулась.

– Ты как?

– Ужасно, полный кошмар.

Она спускает воду в унитазе, отматывает туалетную бумагу, протирает пол и подходит ко мне.

– Смотри, осторожно. Мое дыхание убивает в один момент.

– Тебе смешно, значит, все не так уж плохо, – она слегка улыбается, возможно, даже и не слегка.

Она вытирает мне лицо, губы. Стягивает с меня футболку. Открывает воду, намыливает губку, протирает мне шею и грудь.

Я не шевелюсь. Мне нравится, когда она ухаживает за мной. Наверное, это все же любовь, а не странный инстинкт медсестры, который роднит всех женщин.

Она садится на пол и обнимает меня. Я не протестую.

– Мы с тобой прям как статуя Микеланджело. Мадонна и сын, снятый с креста, – Паола пытается пошутить.

Я смеюсь. И снова захожусь кашлем.

Через несколько минут она укладывает меня спать и накрывает одеялами, как малого ребенка. Так мы накрывали детей, когда они были маленькими.

– Нам надо домой, – говорит она вместо того, чтобы поцеловать перед сном.

– Это временно, не бойся, скоро пройдет. С тех пор, как мы на море, мне лучше. Легче дышать.

– Я вижу. И слышу тоже. Слушай, Лучио, ну я тебя прошу, давай покончим с этим цирком, идея мне не по душе. Скажу, как есть: за тобой нужен уход, особенно теперь, когда болезнь подошла к финальной стадии.

– Милая, я тебя прошу. Мне осталось несколько дней. Я хочу прожить их, как считаю нужным. У меня еще много планов.

– Тогда я забираю детей, и мы едем домой.

– Нет, ничего не выйдет. Вы не можете меня бросить. Если вы вернетесь домой, мы больше не увидимся. Осталось немного. Ну же.

Паола замолчала. Она перестала спорить. Ей не придется об этом жалеть.

– 16

Я захватил с собой несколько дисков, на которые записал свои любимые песни. Не хочется слушать что попало во время такого важного путешествия. Мне нравится слово «подборка», оно напоминает о первых возлюбленных в годы лицея и летних вечерах. Мое поколение – последнее из тех, кто записывал подборки на кассеты, а потом обнаруживалось, что ты забыл их на приборной панели, а они размагнитились.

Я записываю без всякой логики, мне нравится – вот и все. Других критериев нет. Сегодня настала очередь:

Romeo and Juliet Dire Straits

Through the Barricades Spandau Ballet

Meraviglioso Domenico Modugno

Yesterday The Beatles

Rain and Tears Aphrodite’s Child

Un giorno credi Edoardo Bennato

Can’t Smile Without You Barry Manilow

In My Room Beach Boys

Father and Son Cat Stevens

Goodbye My Lover James Blunt

Где-то на середине диска я замечаю, что все эти песни какие-то грустные. Я выключаю CD и настраиваю местное радио, где разыгрывают слушателей. Мы направляемся в Молизе. Этот регион – своеобразный итальянский Лихтенштейн, прекрасное и совершенно не туристическое место. Здесь не найдешь известных памятников, здесь не родился никто из знаменитостей, не считая предков Роберта Де Ниро. Впервые я оказался здесь с командой скаутов и влюбился в эти горы, Матезе. Молизе ничем не хуже других регионов Италии. Однако я докажу вам, что здесь живется куда лучше: на километр тут не больше 70 жителей, тогда как в Лацио их 321, в Ломбардии 411, а в Кампанье 423. Одним словом, здесь полно места, а мы от этого уже отвыкли.

Мы выбираем гостиницу, которую держит местная семья, всего пять номеров, из которых лишь один выходит окнами на пляж. Мы отдаем эту комнату детям. Сами же располагаемся в люксе «Гардения», из окна которого виднеется дорога. Впрочем, машин немного. Хозяевам, Сабино и Альбе, под семьдесят, им помогают дети и внуки. Сабино рассказывает, что гостиница досталась ему от отца. Ему удалось уговорить детей и внуков остаться здесь, жить и работать всем вместе. В нашу эпоху родственные связи непостоянны, как и чувства.

– Сегодня вечером в городе будут танцы, – говорит Сабино с таким видом, как будто предлагает нам билеты на чемпионат мира по футболу.

– А что за танцы?

– Все виды танцев. Соревнования. В жюри сидит наш мэр и еще один тип, не помню, как его зовут, но он танцевал в паре с Карлой Фраччи[16].

– А как записаться?

Паола перебивает меня на полуслове:

– Не думаю, что танцы – это…

Я не даю ей договорить и повторяю вопрос:

– Так как записаться?

– На площади. Там мой шурин работает. Записывает имена и выдает номерки. Три евро, пиво в подарок. Если вам не хочется танцевать, прогуляйтесь. Сегодня праздник, в городе ярмарка. Моя жена тоже не хочет участвовать, месяца три назад она поскользнулась и сломала бедро. До сих пор ходит на физиотерапию.

– Спасибо, вряд ли мы соберемся, – коротко обрывает моя жена. Сегодня она настроена твердо. – Мы так долго ехали, мой муж всю дорогу слушал ужасную музыку, а дети безумно устали.

– Начало в 21:30, – замечает Сабино с улыбкой. Судя по всему, к зубному он давно не заглядывал.

Через два часа я с Лоренцо и Евой уже записываю всех на конкурс. Общим голосованием 3:1 мы победили, и Паоле пришлось к нам присоединиться. Все равно ресторан в гостинице не работает, потому что все хозяйское семейство, кроме Альбы, здесь, и собирается с нами соревноваться. Альба, как я теперь заметил, немного хромает. Сабино в восторге, что мы тоже здесь.

– Вы разбились на пары? Нужна пара.

– Надеюсь, что я в паре с женой, а дети – вторая пара.

– Нет, я не танцую. Хоть я и пришла, но танцевать не собираюсь. Да и Лоренцо не особо горит желанием, как я посмотрю, – замечает Паола.

Мой сын уже застрял у бильярдного столика, за которым сражаются местные мальчишки.

Я поворачиваюсь к Еве.

– Потанцуем?

– Пап, но я не умею.

И правда, танцы в число неординарных способностей моей благоразумной дочери не входят. Хотя ей бы не помешало хоть раз забыться и потерять контроль над собой, как это бывает, когда танцуешь.

– Я тебя научу, – вызываюсь я, точно я не медведь Балу, а сам Рудольф Нуреев.

Мы – единственная пара с такой разницей в росте. Нас сразу замечают. Очень быстро выясняется, что к этому конкурсу местные жители относятся всерьез. После каждого танца жюри выставляет оценки: прям-таки настоящий конклав кардиналов.

Поначалу Ева справляется неплохо: мы робко импровизируем под звуки твиста. В двух шагах от нас Сабино танцует в паре с дочерью. Он выглядит немного неловким и неповоротливым. Однако мне сразу становится очевидно, что шансов у нас нет. Я оглядываюсь по сторонам – вокруг такие профессиональные пары, словно только что со съемок «Грязных танцев».

Когда доходит до мазурки, я уже вспотел до невозможности. Паола кружит между столиками ярмарки и изредка поглядывает на нас. Лоренцо и вовсе нас не замечает, он полностью погружен в тяжелую схватку на бильярде.

Через десять минут мы с Евой покидаем поле сражения. Но не в прямом смысле. Представьте себе, что вас охватывает странное чувство, точно вы впадаете в транс. Вы словно не принадлежите себе. Например, когда с головой уходите в книгу. Сидите себе на берегу, листаете последний роман Кена Фоллетта, как вдруг ныряете в книгу, и вот уже вы в средневековой Англии, пока кто-то или что-то не вернет вас к реальности. Вот этот транс я и имею в виду. Через десять минут мы уже сами по себе, танцуем, точно на вершине горы, а вокруг нас лежит белый снег, и вокруг никого. Мы танцуем, не чувствуя ног, не прилагая ни малейших усилий, почти не дыша. Чувство абсолютной эйфории, какой я давно не испытывал и которое совершенно не знакомо моей малышке. Я никогда не видел ее такой счастливой, как теперь, когда она отплясывает рок-н-ролл, а я ловлю ее, подхватываю и кручу, вспоминая старые лицейские времена. Она такая легкая, это мне на руку. Мы танцуем, забыв обо всем на свете. Есть только мы. Я и моя маленькая страстная принцесса.

Прежде чем я успеваю упасть без чувств, меня спасает голос из микрофона.

– Танцоры, стоп. Через пять минут состоится вручение призов.

Я падаю на скамейке рядом с моей юной партнершей.

– Мы хорошо танцевали, па?

– Просто отлично.

– И мы выиграем?

– Вряд ли. Неместным здесь не выиграть, – мудро замечаю я, предчувствуя, что мы не войдем даже в десятку. Лучше подстелить соломки.

Паола и Лоренцо присоединяются к нам. Они болели за нас, пока мы танцевали последние несколько номеров. Паола протягивает нам арбузные дольки. Вот за что я ее люблю.

Зарывшись в ярко-красную мякоть, мы слушаем, как жюри объявляет победителя. Сам мэр берет микрофон, народ свистит и хлопает в ладоши.

– 128 баллов набирает пара Сабино и Габриэлла Антинори. Они побеждают в сегодняшнем конкурсе.

Сабино и его дочь победили. Поскольку его родственник – среди организаторов конкурса, я справедливо подозреваю подвох. Победители радуются так сильно, словно им сейчас вручат «Оскар».

– А вот и классификационная таблица, – объявляет председатель жюри.

Ева бежит посмотреть. Я не могу пошевелиться. Через тридцать секунд она возвращается, потупив взгляд.

– Мы последние.

– Они сто процентов мухлевали. В следующий раз мы как следует потренируемся и победим. Хочешь еще арбуза?

Она радостно соглашается, тут же забыв о нашем сомнительном достижении. Я беру ее за руку, и мы бежим к палаткам. Паола провожает нас беспокойным взглядом.

– Тебе бы отдохнуть.

Но я не слушаю и покупаю две огромные дольки арбуза. Я ужасно гордый отец. Ева научилась по-настоящему отрываться. В жизни ей это очень пригодится. Я вглядываюсь в ее черты и пытаюсь разгадать, какой она будет, когда вырастет. Конечно, прекрасной. Она будет сводить с ума всех мужчин, которым посчастливится с ней познакомиться. Жаль, что мне не придется увидеть ее в свадебном платье. Не придется провожать ее к алтарю. А ведь это отцовское дело.

По щеке сбегает слеза.

– Пап, ты что, плачешь?

– Да нет, просто вспотел.

И протягиваю Еве огроменную арбузную дольку. И улыбаюсь.

– 15

Перед тем как отправится в путь, я кое-что прочитал. Приятный такой текст, в котором говорилось об одном загадочном местечке под названием «Деревня Неосапиенс».

«Если вы хотите забыть о суете современной жизни и сбавить бешеный темп, пожить в соприкосновении с природой и провести необычный день с семьей или друзьями, то у нас есть решение! Дети и взрослые! Проведите интересный день в доисторической деревушке, где вы сможете попробовать себя в качестве древнего человека, ознакомиться с техникой выживания, приобрести новые навыки, научиться бросать копье, запускать сокола, ориентироваться в лесу, строить шалаш, стрелять из лука и принять участие в археологических раскопках. В конце дня вы сможете оставить себе то, что сделали в течение дня».

Мне сразу показалось, что для нашего путешествия это самое то. Окунуться в другую жизнь, когда не было ни электричества, ни зажигалок, ни супермаркетов, – это, несомненно, жизненно важный опыт. Мне ни разу не удавалось уговорить слишком боязливую Паолу отправить Лоренцо и Еву в лагерь скаутов, так что теперь я могу воспользоваться ситуацией, и они с головой окунутся в дикую жизнь на природе. По правде говоря, мои дети никогда не приходили в восторг от предложения провести выходные в палатке посреди леса, и меня это всегда огорчало. Годы, проведенные в лагерях скаутов, были самыми беззаботными и веселыми в моей жизни, и в то же время я многому научился, а такие вещи редко совпадают.

Когда мы подъезжаем, нас встречает симпатичный ведущий, который объясняет правила: никаких телефонов, сигарет, электронных приборов и такого прочего. Он просит нас поднапрячься и попробовать представить себя первобытными людьми.

– А динозавры будут? – с надеждой спрашивает Лоренцо.

– Нет, динозавров нет, – отвечает ведущий. – К вашему счастью. Даже если бы у вас было самое современное оружие, вам вряд ли бы удалось пережить нападение велоцираптора или тираннозавра.

– А что вы имеете в виду, когда говорите «первобытные люди»? Какой период развития человека? – спрашивает Ева.

– В каком смысле? – недоумевает ведущий.

– В смысле, говорят ли они на одном языке? Умеют ли писать? Есть ли у них колесо?

Парень в изумлении смотрит в мою сторону. В его взгляде читается подозрение, что под девочку с косичками замаскировался профессор антропологии. Наконец, он умудряется выдавить нечто вразумительное.

– Значит, так… Общий язык у вас есть, писать вы пока не умеете, огонь тоже есть, но колеса пока еще нет.

– Спасибо, – вежливо отвечает Ева.

Вы когда-нибудь пытались разжечь огонь с помощью двух камней и нескольких сухих палочек? Попробуйте. Это отличное средство от стресса. Через час мы отказываемся от этой идеи. Другие семьи, решившие провести день в первобытном поселке, почти все уже греются у костров. Лоренцо достает спички и предлагает сжульничать. Я наотрез отказываюсь и продолжаю долбить камнем о камень в надежде высечь желанную искорку. Паола наблюдает за мной с той смесью нежности и сочувствия, с какой мы смотрим на хомяка, когда он бегает в колесе. Через пятнадцать минут мне все-таки удается поджечь одну веточку, но развести костер не получается. Я предлагаю отыграться на следующем задании: стрельба из лука. Предлагаю вам попробовать хотя бы разок. Натянуть тетиву – жестокое действие из разряда инстинктов, оно заложено у нас в ДНК. Это выходит само собой, как будто мы каждый день только и делали, что стреляли из лука. Лучше всех получается у Паолы, которая похожа на настоящего Робина Гуда. Она несколько раз попадает в яблочко, точно только и делала, что завоевывала золото на Олимпийских играх. Я смотрю на нее, словно впервые вижу. Она похожа на воительницу из племени сиу – наверное, она и была ею в одной из жизней. Лоренцо и Ева пыхтят над своими маленькими луками. Я никогда не видел их такими веселыми.

А вот с метанием копья как-то не очень. Тут нужна техника и сила, которые удачей не заменишь. Копья безобидно падают недалеко от нас. В течение дня мы смотрим выступление сокольников, учим детей читать карту, делаем два глиняных горшка, придумываем, как построить шалаш для ночевки, но не успеваем его закончить, поскольку парк уже закрывается. Мы забираем с собой горшки и несколько сувениров, в том числе и камни для высекания искры. Впервые с тех пор, как мы выехали из дома, Паола проявила к моей идее какой-то интерес. Лед тронулся.

– 14

Как вам известно, вторая моя любимая книга – это «Приключения Пиноккио». Ее автор – известнейший писатель всех времен и народов, Карло Лоренцини, по прозвищу Коллоди. Знаменитый буратино стер из истории воспоминания о других многочисленных произведениях этого автора.

Разумеется, страсть к Пиноккио во мне подогрел фильм, поставленный Луиджи Комерчини. Думаю, большинство моих ровесников, рассказывая историю Пиноккио, воспроизведут ее именно в киноварианте, который немного отличается от книжного. Только подумайте, в фильме уже в первой серии Пиноккио становится мальчиком, а в книжке – только на последней странице. И сегодня я представляю себе папу Карло как Нино Манфреди, Кот и Лиса – это Франко и Чиччо, а фея, разумеется, Джина Лоллобриджида. И у Пиноккио нахальное выражение лица тосканского мальчишки – Андреа Балестри.

Вот почему важнейшее место для нас в этом путешествии – парк Пиноккио, что в Тоскане. В этом парке нет ни американских горок, ни суперэффектов, ни 3D, но в том-то и прелесть. Здесь ты словно в позапрошлом веке, и дух самой знаменитой сказки чувствуется повсюду. Местный ресторан называется «Трактир Красной Креветки», в нем куча скульптур и картин, на которых узнаются персонажи истории Коллоди и отдельные эпизоды.

Здесь я чувствую себя как дома: о Пиноккио я знаю все.

– Вы знаете, дети, что на самом деле Пиноккио – не просто кукла, а кукла-марионетка? «Буратино» по-итальянски называется кукла для кукольного театра, в которую просовывают руку, а марионетки, как известно, управляются сверху специальными ниточками. Пиноккио как раз и был такой марионеткой. Коллоди допустил ошибку, потому что в книжке Пиноккио постоянно называют «буратино».

– Значит, Коллоди ничегошеньки не понимал? – дерзко спрашивает Ева.

– Нет, он просто ошибся и всех запутал. Например, когда Пиноккио оказывается в животе у рыбы, он пишет, что это акула, а потом описывает кита. Поэтому Уолт Дисней в мультфильме нарисовал кита.

– А мне Пиноккио не нравится, я люблю Питера Пэна, – замечает Лоренцо, вдохновленный своим недавним успехом.

– В конце концов, у них много общего, – отвечаю я. – Оба они – мальчики, которые не хотят расти. Они даже были друзьями. Хотя этого никто и не знает, но в Стране Дураков они все-таки встретились.

– Нет никакой Страны Дураков, – парирует Лоренцо.

– Как это нет? Я там сам был. Там я познакомился с Ромео.

– С каким Ромео? – Паола тоже заинтересовалась моим сбивчивым рассказом. В этом путешествии она все время держится поодаль.

– Ромео – это друг Пиноккио, которого мы знаем под именем Фитиль, хотя вообще-то это его прозвище.

– Ты знаком с Фитилем? – удивляется Ева.

– И не просто знаком, мы подружились.

– Но Пиноккио написали сто лет назад, а тебе сколько лет, пап? – Лоренцо пытается разрушить волшебство момента своим неуместным вопросом.

– Я познакомился с ним в семидесятые, когда был еще совсем маленьким, а Фитилю было уже за сто.

– И ты дружил со старикашкой?

– Конечно! Для друзей возраст не имеет значения.

– Так ты дружил с ослом, которому уже перевалило за сто лет? – продолжает настаивать Лоренцо.

Ах да, я и забыл, что в сказке Фитиль превращается в осла.

– Да, он некоторое время побыл ослом, но потом его простили, и он снова стал мальчиком. А я с ним познакомился гораздо позже. Я случайно оказался в Стране Дураков, когда поехал покататься на велосипеде и потерялся.

– И где же она? – Лоренцо уже почти сдался.

– Этого никто не знает. Туда можно попасть только случайно. Но я сразу ее узнал: на въезде горели разноцветные огоньки, как в парке аттракционов. Там было очень много детей, и только один взрослый, как раз Фитиль.

– А почему он остался там? – спрашивает любопытная Ева.

– Потому что если бы он уехал, ему было бы не с кем дружить. Куда делся Пиноккио, никто не знал, и вот Фитиль остался работать привратником в Стране Дураков.

– А как вы подружились?

– Это долгая история.

– Давайте я вам расскажу, – неожиданно вмешивается Паола.

– А ты знаешь? – хором спрашивают дети.

– Конечно, я знаю. Ведь и я там была. Только тогда мы с папой еще не познакомились. Я проезжала мимо и решила заехать.

Я не знаю, что и думать. Рассказывать сказку вдвоем – наша фирменная уловка. Мы часто рассказываем детям такие сказки перед сном, но сегодня я этого никак не ожидал. Прямо чудо какое-то.

Паола продолжает.

– Мы с родителями поехали в деревню. Мне было десять лет, я играла с воздушным змеем. И вот он улетел, и я побежала за ним и потерялась. Солнце уже садилось.

Я подхватываю нить рассказа и продолжаю.

– Когда я приехал в Страну Дураков, Фитиль не хотел меня пускать, потому что моя фамилия не числилась в списке гостей. Я явился без приглашения. Пришлось объяснять, что я потерялся, но он не поверил.

– Тут как раз подъехала я и говорю Фитилю: «Это мой брат, он немного сумасшедший. Я очень беспокоилась, куда он подевался».

– Сначала Фитиль сомневался, но потом все-таки поверил. Мы ему очень понравились, и он пригласил нас на ужин. На ужине все было из шоколада, сладкой ваты и конфет. Все это делал местный кондитер, большой умелец готовить разные лакомства.

– После ужина мы отправились на прогулку по Стране Дураков в карете, запряженной мышами. Когда-то она принадлежала крестной Золушки, но потом ее перекупили. Повсюду виднелись карусели, кинотеатры и просто театры – чего там только не было! И везде были дети. Настоящий рай, да и только!

– Мы играли там целый день, пока не настал следующий. Фитиль заснул на запятках кареты. А когда проснулся, сказал, что будет лучше, если мы уедем. Никто не может оставаться в Стране Дураков больше одного дня, на второй день это уже опасно.

– Потому что тогда превратишься в осла? – спрашивает Лоренцо.

– Конечно, – отвечает Паола. – Мы думали, что все это сказки, но нет. Он показал нам стойло, где жили дети, превратившиеся в ослов.

– Тогда мы ушли и вместе вернулись домой. Все очень волновались, куда мы пропали. Потом я часто возвращался, чтобы проведать Фитиля, мы провели вместе не один вечер, смеялись, шутили…

– А вот я не смогла вернуться, дедушка мне запретил. Ему очень не понравилось, когда я рассказала, какие замечательные сладости в Стране Дураков. Наверное, он немного завидовал тамошнему кондитеру.

– Через несколько лет Фитилю исполнилось сто лет, и он решил пойти на пенсию. А я вырос и больше не смог отыскать дорогу в Страну Дураков.

– Как жалко, – всхлипывает Ева.

– Да, но, к счастью, потом я снова встретился с мамой.

Я стараюсь заглянуть в глаза Паоле, но мне это удается лишь на какую-то секунду. Она довольна нашим рассказом. Но дети разочарованы – не было ни драконов, ни орков, ни рыцарей. Ну что это за сказка?

Лоренцо беспощадно выдает вердикт.

– Если все это правда, то это ужасно грустно. А если вы придумали это прямо сейчас, то могли бы соврать и получше.

Мы с Паолой наконец-то переглядываемся. Так и хочется расхохотаться. Я раскрываю руки, чтобы ее обнять, но она отстраняется и переводит тему.

– Давайте пойдем в «Красную Креветку», вы не голодные?

Дружный хор голосов радостно приветствует это предложение, и мы отправляемся ужинать. Паола идет во главе маленькой банды проголодавшихся птенцов. Я чувствую себя, словно нападающий, забивший в ворота. Но впереди еще долгая битва.

– 13

Арджентарио. Это чудесное слово, которое для нас с Паолой значит очень много – ведь именно в этом городе десять лет назад мы зачали Лоренцо. Я забронировал ту самую гостиницу, и хотя владелец сменился, само место осталось романтичным, как прежде. Отель находится в горах между Порто Эрколе и Порто Санто-Стефано, где почти не бывает туристов. Я всегда вспоминал об этом местечке, как о маленьком рае, не знаю, почему мы больше сюда не возвращались.

– Лоренцо, ты знаешь, что мама и папа были здесь, когда ты появился в животике?

– Я что, не в Риме родился?

– Родился ты в Риме, но зачали тебя именно здесь.

Ева встревает в разговор:

– А что значит «зачали»?

Ну вот, мы подошли к самому опасному разговору для родителей всех времен.

– Это значит, что мама и папа долго целовались и решили, что хотят завести ребеночка. То есть Лоренцо.

– Вообще-то для того, чтобы зачать ребенка, одних поцелуев мало, – уточняет Лоренцо. – Надо еще заниматься любовью.

Отлично. Вот мы и продвинулись на шаг вперед.

– Да, это правда. Мы занимались любовью, а через девять месяцев появился Лоренцо. И мы были в этой гостинице.

– Пап, а ты тогда уже был такой толстый? – спрашивает Ева.

Паола, которая по-прежнему старается держаться в стороне, не может сдержать улыбку.

– Скажем, он был уже не худенький.

– Мы приехали, – обрываю я, заезжая в калитку маленького отеля.

Пока мы выгружаем чемоданы, я предупреждаю детей о том, что задумал.

– Сегодня вечером мама и папа будут ужинать одни. Я договорился с одним человеком, что он за вами присмотрит.

Паола мгновенно отбивает удар.

– Я не собираюсь оставлять своих детей с чужим незнакомым человеком.

Я наслаждаюсь моментом, который давно предвкушал.

– Вообще-то, это не незнакомый и совсем не чужой человек.

И я указываю на кого-то, кто стоит позади нас. Паола оборачивается и видит на пороге гостиницы Мартину, которая приветливо нам кивает. За плечами мисс Марл стоит Оскар в солнечных очках и широко улыбается. Кажется, они невероятно помолодели.

– Эти люди подойдут? – весело спрашиваю я.

Дети, радостно крича, бегут навстречу дедушке и бабушке.

– Сегодня у Оскара выходной, – объясняю я. – Так что я попросил его прокатиться до Арджентарио вместе с Мартиной. Надо сказать, что он совсем не возражал.

Паола уступает. Я забиваю точный гол прямо в ворота.

На закате мы оставляем детей двум приятнейшим няням, и я веду Паолу на ужин в ресторан нашего отеля, маленький рай на вершине горы, откуда виднеется море. Заказываем свежие морепродукты.

– Зачем ты привез меня сюда? – спрашивает Паола.

– Я хотел показать Лоренцо это место.

– Повторяю вопрос. Зачем ты привез меня сюда?

Все идет наперекосяк.

– Для нас это особое место, мне очень хочется с тобой помириться, ты просто не представляешь, как. Прости меня. Ну, прости.

– Знаешь что, Лучио? – Когда она так меня называет, это не предвещает ничего хорошего. – Если бы я выходила замуж за Коррадо, я могла бы предположить, что меня ждет измена, даже очень много измен. И тогда мне не было бы так больно. Но я никогда не думала, что ты на это способен, я готова была за тебя поручиться. За нас.

– Да, я ошибся, ну что же теперь поделать.

– Не мучай меня, должно пройти время.

– У меня нет времени.

Она вдруг понимает, что именно сказала. Получилась довольно грустная фраза. На какой-то момент она замолкает, потом продолжает:

– Мне бы хотелось все изменить. Не представляешь, как бы хотелось. Хотелось бы обнять тебя, сказать, что люблю. Но ничего не выходит. Тебе этого не понять, но это правда. Сегодня я чувствую так, а не иначе.

Нам приносят огромное блюдо разных креветок, и напряжение слабеет. Пока мы едим, Паола возобновляет разговор:

– Помнишь, год назад я ходила к новому ортопеду, потому что у меня жутко болела спина?

– Да, – я подозреваю, что разговор сейчас примет новое направление.

– Он совсем не был стариком, как я тебе сказала. Ему было сорок пять, и он был потрясающе красив и в отличной форме. А как он со мной обращался! Негодяй, да и только. Он безумно мне нравился.

Я сижу, точно прикованный к стулу.

– Однажды после приема он меня поцеловал.

– А ты?

– Я удивилась и потом тоже его поцеловала. А потом…

– А потом?

– А потом я убежала. И сменила врача.

– И все ограничилось поцелуем?

– Именно так. Я смогла устоять. Я смогла.

Дважды повторенное «я» означает, что наш разговор закончен. Занавес. Мы доедаем креветки молча, точно старые, уставшие друг от друга супруги.

Когда мы возвращаемся, наши дорогие няни играют в прятки, причем не только с Лоренцо и Евой, но и с хозяйскими детьми.

– Все в порядке? – спрашивает меня Оскар, угадывая по выражению моего лица полное поражение.

– В порядке, – бордо вру я без тени правдоподобия.

Через какое-то время мы уже прощаемся с Оскаром и Мартиной и благодарим их за то, что приехали, пусть и ненадолго. Они тоже останутся на ночь, но уедут с рассветом, еще до того, как мы проснемся.

– Не привыкайте к такому сервису, – бурчит Оскар.

– Хорошего путешествия, ребята, – прощается Мартина.

Лоренцо замечает, что я обнимаю деда несколько крепче и дольше обычного.

– Пап, мы же через две недели уже будем в Риме!

Застигнутый врасплох, я ослабляю объятия. Когда двое старичков под руку отправляются вверх по лестнице, вместе с ними уходит и часть меня самого.

– 12

Наступил день, которого я так ждал: мужской день. Только мужчины, только Лоренцо и я.

Паола и Ева остаются в гостинице, одна отправляется в спа, другая играть в детский волейбол, а мы с рюкзаками за плечами шагаем в сторону гор. На нас футболки и шорты, в рюкзаках вода и фрукты, а еще крем от загара и полотенца. Мы самые заправские туристы.

– Идти нам около часа, – говорю я, – там мы спустимся к морю в таком месте, которое никто не знает. В скале есть маленькая лестница.

– А ты откуда знаешь?

– Меня привозил сюда твой прадедушка, когда мне было столько же, сколько тебе сейчас.

– А он откуда знал?

– Когда он служил на флоте, однажды его отправили сюда, и он внимательно осмотрел весь берег.

Я показываю ему в карте Гугл бухту, в которую мы направляемся. Лоренцо, кажется, доволен.

– А там глубоко? – спрашивает он.

Глубина – один из главнейших врагов моего сына.

Я спешу его успокоить.

– Там маленький пляж между скал, до дна ты достанешь.

Кажется, он успокоился. Мы бодро шагаем под раскаленным солнцем. Затем сворачиваем на тропу, что тянется немного под наклоном. Здесь ходят только горные бараны.

– Прошу, будь внимательнее, смотри, куда ставишь ногу, а рукой придерживайся за гору.

Дорогая спускается и часто виляет. На тропе повсюду мелкие камни, что довольно опасно. Можно поскользнуться. Мы идем очень медленно. Иногда я кашляю, но делаю вид, что это от чрезмерного напряжения. Я очень устал, почти выбился из сил.

Вдруг моя память включается, и я неожиданно все вспоминаю. Теперь все наоборот: Лоренцо – это я, а я – дедушка. Лоренцо проворней тогдашнего меня, а может, его ботинки удобнее тех, что были на мне тридцать лет назад.

– Пап, можно тебя кое о чем спросить?

– Да, конечно.

– А кто этот дружище Фриц, о котором вы с мамой так часто говорите? У тебя что, новый друг, я его не знаю?

– Да, ты его не знаешь. Это не слишком хороший человек, и будет лучше, если вы никогда не познакомитесь.

– Тогда почему он твой друг?

– Это просто ирония, примерно, как когда Ева тебе говорит, что ты круглый отличник.

– То есть это неправда?

– Ну, не совсем. Ирония – это скорее шутка. То есть ты хочешь сказать одно, но называешь это иначе. Например, на прошлой неделе, ты помнишь, что я тебе сказал, когда ты сбил мячом картину и сломал раму?

– Ты сказал: «Молодец, поздравляю!»

– Ну вот, я сказал это с иронией.

Лоренцо улыбается. Он все понял.

Я тоже ему улыбаюсь. Жаль, что я нечасто устраивал такие мужские дни. Ужасно жаль.

Море уже совсем рядом. Вот мы и пришли. Я помню этот проход между деревьями, за которыми вот-вот появится прекрасная бухточка.

Некий звук говорит о том, что что-то не так: я слышу гул голосов и какую-то музыку, кажется, радио, ведущие которого заботливо предупреждают итальянцев аккуратно выезжать из города, чтобы не образовывались пробки. Сегодня первая пятница теплого лета. А потом раздается вечнозеленый хит всех времен: «Атлас» – заставка из мультика «Робот-Грендайзер».

И вот, с первыми словами незабываемого детского хита «Он может стать огромной ракетой» мы выходим на райский пляж. Райским он был когда-то. Теперь же на нем тусуется целая орда народа, который привезли сюда на двух лодках, качающихся на волнах в тридцати метрах от берега. Пляжные зонты, шум голосов, запах крема от загара, бикини, бутерброды с моцареллой и помидорами. На пятидесяти метрах скалистого пляжа столько народу, сколько можно встретить в фирменном магазине в дни скидок.

Лоренцо смотрит на меня и выдает:

– Отлично, папа. Прекрасный затерянный пляж.

Идею иронии он уловил лучше некуда. Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

Мы находим свободный уголок у скалы, где можно положить полотенца и рюкзаки.

– А их не украдут? – спрашивает Лоренцо.

– Мы будем за ними приглядывать. Так, пошли поплаваем.

Я снимаю футболку и зову наследника за собой. Он колеблется, но потом идет к воде.

Я бегу в воду и ныряю. Лоренцо проходит несколько шагов и остается на мелководье, вода доходит ему до пояса. Успокаивающее прикосновение песка к ступням для него все равно, что материнское чрево для плода.

Я подплываю к нему.

– Не хочешь немного покачаться на волнах? Я тебя подержу.

Лоренцо соглашается и поднимает ноги. Я кладу одну руку под голову, а другую под поясницу сына.

– Дыши глубоко. Наше тело – это как дерево. Оно плывет само и не может утонуть.

– Даже если я проглочу двадцать литров воды?

– При чем здесь вода? Если наглотаешься воды, то, конечно, потонешь. Но если ты начнешь погружаться, просто держи рот закрытым, и так ты не наглотаешься.

Лоренцо расслаблен. Он закрывает глаза и отдается на волю волн. Я слегка придерживаю его, но закон Архимеда прекрасно работает и без меня. Постепенно я расслабляю руки. А потом отпускаю. Он не замечает. Я стою рядом, чтобы его подстраховать. Он прекрасно держится на воде, пока не открывает глаза. И вдруг понимает, что мои руки больше не держат его. Лоренцо начинает размахивать руками и искать ногами дно, но течение отнесло нас немного вперед, и до дна не достать.

– Папа! Я тону!

– Спокойно, ты не тонешь. Я рядом с тобой. – Это его успокаивает. – Попробуй подвигать ногами, как будто ты едешь на велосипеде.

Он пробует. Но руки, в панике бьющие по воде, мешают ему сохранять равновесие.

– Хватит, пап! Помоги!

– Чем больше ты расслабишься, тем легче тебе будет плыть. Давай. Ноги велосипедом, руки вытянуть на воде, как будто ты открываешь шторы.

Велосипед, шторы… Уже лучше.

– Давай на берег! Я не могу!

– Можешь! Давай. Крути ногами велосипед, а руками двигай одновременно, как будто ты лягушка.

Наконец-то Лоренцо улавливает ритм. Успокаивается. И плывет.

– Вот видишь, ты можешь!

Он удивленно улыбается.

Ноги, руки, ноги, руки.

Лоренцо уже плывет. А для разных стилей еще настанет время.

Я подплываю к нему и крепко обнимаю. Сын устало повисает в моих объятиях. Я отвожу Лоренцо на несколько метров вперед, где он уже достает до дна.

– Ты показал себя молодцом! – замечаю я.

– Ты сейчас иронизируешь? – спрашивает он, переводя дыхание.

– Нет, я совершенно серьезно.

Мы ложимся на солнце, чтобы обсохнуть. Потом съедаем бутерброды, которые нам сделали в гостинице. Так мы сидим, пока туристы не возвращаются на лодки и солнце не склоняется к горизонту. На пляже полно мусора, вторжение купальщиков уничтожило его красоту. Мы принимаемся собирать мусор. Сгребаем две огромные кучи. Надеюсь, завтра кто-нибудь в этой лодке устыдится и захватит все это с собой.

Мы возвращаемся в гостиницу в темноте. Мы ужасно устали, даже поужинать нет сил.

– Ну, как прошел день? – спрашивает Паола, едва мы остаемся одни.

– Я должен был проводить с ним куда больше времени.

– Я знаю, – горько отвечает моя жена. – Я знаю.

– 11

Мы спокойно едем по Аурелии, окна открыты. Я вспоминаю фильм Дино Ризи «Обгон». Я – точно главный герой, Бруно Кортона, которого сыграл Витторио Гассман. Фильм Ризи – настоящий шедевр, предок всех последовавших «роуд-муви». Я веду машину, не обращая внимания на сильную режущую боль в боку. Паола сидит рядом и дремлет, а за окнами проносится Тоскана, и вот мы наконец-то триумфально въезжаем в Лигурию. Ева тоже уснула на плече у Лоренцо, а вот сын внимательно следит за дорогой и читает указатели.

– Помедленней, папа, тут стоит камера.

– Спасибо.

В этот момент автомобиль, едущий по встречке, сигналит нам фарами.

– Что ему надо?

– Он хочет предупредить нас, что впереди полиция. Когда ты знаешь, что в определенной зоне стоит радар, ты притормаживаешь, а потом опять разгоняешься. Так ведут себя практически все. А впереди стоят полицейские, которые останавливают таких гонщиков и выписывают штраф.

– А почему он тебя предупреждает? Вы что, знакомы?

– Нет, это просто традиция. Все итальянцы объединяются против полицейских и инспекторов.

– Почему?

– Хороший вопрос. Потому что мы итальянцы. У каждого есть, что скрывать. Единственное, что объединяет наш народ, – это борьба с законом.

– И ты тоже нарушаешь закон, пап?

Как всегда, я умудрился попасть на минное поле. И хотя с воспитательной точки зрения это не слишком хорошо, но, пока мы проезжаем полицейских, которые не обращают на нас ни малейшего внимания, я все же признаюсь.

– Иногда нарушаю. Но стараюсь этого не делать.

– И какие преступления ты совершил?

– Ну, «преступления» – это слишком громкое слово. Лучше назвать это «нарушениями». Есть много способов нарушить закон, например, сегодня утром хозяин гостиницы спросил, нужен ли нам чек, и я сказал, что нет. Так мы получили скидку.

– Но скидка – это ведь хорошо.

– Да, но таким образом наш хозяин заплатит меньше налогов, а я оказываюсь его сообщником.

– Ну, это не кажется мне серьезным преступлением.

– В том-то и проблема Италии, Лоренцо. Что преступления никогда не кажутся серьезными. Никто не станет убивать соседа за то, что он слишком громко включает телевизор, но очень может быть, что этот самый сосед не платит за антенну или качает фильмы. Вот ты сколько фильмов скачал?

– Много. Но только мультики. Это что, преступление?

– И очень серьезное. Это самая настоящая кража. Все равно, что украсть в супермаркете.

– Если воровать в супермаркете, то на выходе будет звенеть. А дома никто не увидит.

– Вот именно. Потому-то фильмы качают все, а в супермаркете воруют лишь единицы. Ведь дома никто не видит. А знаешь, как отличить честного человека от преступника? Отличие в том, как он себя ведет, когда никто не видит. Никогда об этом не забывай.

Я горжусь своей импровизированной лекцией на тему достойного поведения в цивилизованном обществе. И только сейчас замечаю, что Паола давно проснулась и внимательно слушает. Ей давно не терпится вступить в разговор.

– Наш папа, когда его никто не видит, идет к холодильнику и съедает весь сыр.

– Всего один раз съел, – защищаюсь я.

– А когда вы были маленькие, он втихаря поедал все детское питание.

– Оно было такое вкусное…

– И ваши печенья.

– Они были еще вкуснее. Но вообще-то это не воровство, я ведь сам их купил.

– Но они были мои! – замечает Лоренцо.

– Я хотел попробовать их первым, чтобы понять, годятся ли они для ребенка. Я просто очень заботливый отец.

– Ты пробовал их потому, что ты обжора и жадина, – замечает Паола.

– Это я-то жадина? Я съедал-то всего одну-две штучки.

– Одну-две? Да у тебя в ящике с носками была спрятана целая коробка!

– И ты ее нашла?

– А кто, по-твоему, стирал твои носки? Дух святой?

Мне бы хотелось, чтобы этот разговор никогда не кончался. Споры в кругу семьи делают жизнь лучше. В такие моменты чувствуешь любовь и близость своих домочадцев. Под нашими колесами, точно лента конвейера, петляет Аурелия, и я очень счастливый водитель.

– 10

Я наблюдаю за Паолой и за детьми, которые бредут на десять шагов впереди по узким улочкам Генуи. Они связаны особыми отношениями, мне никогда не достигнуть таких высот. Мне давно очевидно, что я вне игры. Меня принимают, возможно, даже и любят, но меня не связывает с детьми волшебная пуповина, которой не оборвать никогда. Теперь в любой книжке по детской психологии, в любой статье, даже в простом глянцевом журнале можно прочесть, что во время беременности мать питает плод не только в физическом, но и в духовном смысле, в результате чего рождается сильнейшая привязанность, глубокое чувство внутреннего сродства. Девять месяцев души матери и ребенка разделяют все беды и радости жизни, и их сердца бьются в унисон. Два существа живут общей жизнью и транслируют друг другу воспоминания, мечты и эмоции.

Вы знаете, кто первым понял, что связь между матерью и ребенком существует еще до рождения последнего?

Это не сложно.

Конечно, Леонардо да Винчи.

Этот великий человек увлекался и психологией, и материнством, и вот что он записал в своих «Тетрадях»:

«Одна душа управляет обоими телами, они чувствуют одни и те же желания, испытывают одни и те же страхи, одну и ту же боль, точно составляют единое существо. И все члены у них точно на двоих. Отсюда и получается, что часто в ребенке проявляются желания его матери и в нем проступают черты, которые были свойственны матери в момент желания, а пережитые страхи сказываются как на матери, так и на ребенке. Из этого я заключаю, что обоими телами управляет одна душа, которая их и питает».

Так как же отцу, который появляется в жизни ребенка только через девять месяцев после такого тесного общения с матерью, соперничать в этой борьбе? В английском языке для отношений матери и ребенка во время беременности существует специальное слово – «bonding», а врачи советуют беременным женщинам дышать чистым воздухом, есть здоровую пищу, слушать классическую музыку, смотреть на прекрасное и испытывать положительные эмоции.

Я издалека, точно заправский шпион, посматриваю на мою троицу. Паола остановилась у столика, где продают местную фокаччу с сыром, наверное, самую вкусную на свете, и в то же время, если верить моему натуропату, самую опасную. Жена кивает мне издалека, как бы спрашивая, взять ли и на меня. Я киваю. И продолжаю наблюдать за сценой с небольшого расстояния. Отсюда я легко могу рассмотреть всех троих. Лоренцо что-то говорит Еве, она смеется. И вдруг я понимаю, что смотрю в будущее. Что мои глаза превратились в машину времени, и мне на несколько минут удается увидеть мою семью уже после того, как меня не станет.

Мир без меня.

Звучит, как название дурацкой песни.

Я подхожу к столику, приближая картинку и фокусируясь на лице Паолы, которая протягивает мне кусок горячей фокаччи. Я вгрызаюсь в него и упиваюсь вкусом. Растопленный сыр капает мне на лицо и на футболку. Благодаря короткой паузе, отведенной на поедание фокаччи, у меня появляется время подумать и подвести итоги.

Что еще я хотел бы успеть за эти десять дней?

Не знаю. Дети веселятся и радуются, но я так и не придумал, как мне завоевать Паолу. А поскольку, если долго думать, то вряд ли чего-то надумаешь, я предпочитаю не думать.

Паола что-то кричит в мою сторону, но я не слышу. Она повторяет.

– Все в порядке?

Я с готовностью отвечаю.

– Конечно, любимая. Пойдем смотреть на рыб?

Радостные крики Евы свидетельствуют о том, что мое предложение принимается.

– 9

– Сегодня мы заканчиваем исследовать моря и отправляемся в китовое святилище.

– А это что? Церковь в честь китов?

Ева смотрит на меня снизу вверх, я держу ее за руку. После вчерашнего посещения аквариума она никак не может прийти в себя. Она права – название действительно звучит довольно двусмысленно.

– Нет, милая. Это такое место тут в море, где живут дельфины, киты, черепахи и кашалоты. Заповедник.

– Ой, мне так хочется черепаху! Как та, которую мы видели вчера.

– Но мы не можем забрать черепаху из моря. Ведь это морская черепаха.

– Так ее уже забрали. Теперь она живет в аквариуме.

Как всегда, мне нечего возразить. Я и моя юная спутница отправлены на спецзадание: купить на всех рогаликов. Они здесь немного не такие, как делает мой тесть, но тоже ничего. Вчера в гостинице завтрак был настолько скудным, что нам пришлось выйти на улицу в поисках чего-нибудь более подходящего.

Через два часа мы уже на борту небольшого корабля, с которого можно смотреть за китами. Всего около тридцати человек.

Лоренцо восхищенно разглядывает устройство кораблика, который вот-вот отправится на встречу с самым огромным млекопитающим Средиземного моря.

Паола невероятно спокойна. В последнее время я веду себя, точно аниматор из турагентства: изо всех сил стараюсь развлечь клиентов, придумывая все новые и новые маршруты. Совершенно очевидно, что сегодня наша прогулка посвящена Еве и ее любви ко всему живому.

Сначала мы видим дельфинов. Они играют в воде и плывут за нашим корабликом, точно акробаты из цирка «Дю Солей», которые показывают хорошо заученный номер. Это так красиво, что кажется каким-то ненастоящим.

Мне жарко от солнца и налипшей соли, но сегодня я почти не устал. Я стараюсь дышать медленно и спокойно, а моя дочь радостно галдит, бегая вдоль бортика. Вдох-выдох, вдох-выдох. Я слышу свое хриплое дыхание, чувствую, как раздуваются раненые легкие. Похоже на шипение. Да нет, это шипение и есть.

Я оборачиваюсь, и передо мной открывается невероятное зрелище: огромный кит плывет совсем рядом с нашим кораблем и выпускает огромный фонтан. С этой стороны стою я один – все остальные побежали на другую сторону смотреть на веселых дельфинов. Меня так и тянет достать из рюкзака свой старенький «полароид», но я стою, точно приклеенный. Огромное животное смотрит на меня. Его гигантский глаз пристально уставился прямо в меня. Я улыбаюсь, но он не понимает. Кажется, он хочет мне что-то сказать. Мы внимательно изучаем друг друга, а в воздухе фоном звучит щебетанье акробатов-дельфинов. Кит без малейшего усилия плывет совсем рядом с лодкой. Я даже могу расслышать его дыхание. Это мгновение – чудо совершенного покоя.

В какой-то момент мне ужасно хочется прыгнуть в воду и исчезнуть навеки в морской синеве. Красивый бы получился конец. Я даже было ставлю ногу на парапет, чтобы спрыгнуть за борт, как вдруг ко мне подбегает Ева, которая первая заметила моего товарища и принимается кричать:

– Кит! Кит! Сюда!

Все, кто стоял на другой стороне, бегут ко мне, опасно накреняя кораблик. Прощай, покой.

Робкое существо мгновенно погружается в воду и скрывается, положив конец великолепному спектаклю. За это утро мы больше никого не увидели. Когда мы возвращаемся на берег, день уже клонится к вечеру. Ева счастлива: она встретила двенадцать дельфинов, четыре чайки и кита! Мне тоже полегчало – немного неземного спокойствия кита передалось и мне.

– 8

Завтрак на морском берегу. Паола читает гороскоп, я – новости о футбольном чемпионате, которого не увижу, Ева и Лоренцо увлеклись строением огромного песочного замка, который вряд ли переживет эту ночь. Мы похожи на обычную семью, приехавшую отдыхать. Не хватает только надувного крокодила или пластикового каноэ. Но сегодня у меня день рождения. Мне сорок. Мы решили отпраздновать это событие в лучшем ресторане округи. Не так я себе представлял этот день рождения. Я поднимаюсь с шезлонга и откладываю газету.

– Дети! Давайте-ка поиграем.

Упрашивать не приходится.

– Предлагаю сыграть в шарики.

Мы вместе готовим дорожку для игры. Ева садится на землю, а мы с Лоренцо тащим ее за ноги, чтобы сделать бороздку. У нас будет не просто дорожка, а самый сложный маршрут в истории этой игры: мы чертим замысловатые петли, прокладываем туннель, вырываем кювет и даже несколько ям.

– Объясняю правила. Каждый берет по шарику и толкает его пальцем как можно дальше. Таким образом мы проходим по три предварительных круга и считаем, кто сколько раз толкнул свой шарик. Кто прошел дистанцию, толкнув его меньшее количество раз, выбирает позицию для основной игры. Потом проходим дистанцию пять раз, толкая шары по очереди.

Достаю из пакета шары. Я ревностно хранил их много лет. Все те же – поцарапанные, потертые шары с пожелтевшими изображениями трех известных велосипедистов: Баронкелли, Мозера и Саронни. Культовые имена, при звуке которых вспоминаются пламенная гонка «Джиро д’Италия», яркие и потные футболки, фляги, брошенные на обочину, ревностно подхватываемые ликующими болельщиками. Наша гонка «приморских велосипедистов» начинается в полдень, все игроки перемазаны густым кремом от загара. Я совершеннейший чемпион в подобных играх, но стараюсь играть не в полную силу, чтобы и дети могли победить. Побеждает Лоренцо, Ева приходит второй, а я последним. К обеду мы уже порядком вспотели, но в полном восторге. Я требую, чтобы мне дали отыграться. Предложение принимается.

После обеда выносят торт с двумя свечками в виде четверки и нуля. Я быстро их задуваю и старательно изображаю радость, пока все семейство хлопает в ладоши и распевает «С днем рожденья тебя».

Когда мы возвращаемся в комнату и Паола отправляется в душ, мне приходится залезть в ее чемодан, чтобы найти зарядку для телефона, поскольку моя бесследно исчезла.

Под стопкой футболок и пакетом с туфлями зарядки я не нахожу. Зато нахожу письмо. Письмо на пожелтевшем тетрадном листе, со следами застаревших пятен. Мое письмо Паоле. Я написал его двенадцать лет назад. Наверное, это последнее письмо, которое я писал от руки, до того как впал в окончательную и позорную зависимость от электронной почты.

Я выхожу на террасу и читаю. Я не помню почти ни слова.

«Моя дорогая, любимая. Ну, вот мы и пришли. Завтра мы поженимся. Прошу тебя, не опаздывай, мне так жалко женихов, которым приходится торчать перед церковью и терпеть извечные шуточки развеселых друзей: «Смотри-ка, она передумала!» Завтра я наверняка разволнуюсь или устану и не смогу сказать тебе всего, что хотел бы сказать, поэтому пишу сейчас. Наша встреча и (надеюсь) наша свадьба – лучший подарок, который подарила мне жизнь. Недавно мне позвонила сама Судьба и рассказала кое-что о нашей будущей жизни: у нас будет четверо детей (я возразил было, что это многовато, но ведь с судьбой не поспоришь), каждый год мы будем на две недели ездить к твоим родителям во Фреджене (я с трудом уговорил ее всего на неделю), когда наша старшая дочь сообщит нам, что забеременела от любимого человека, мы расплачемся от радости. Когда нам с тобой будет по шестьдесят и дети уже разъедутся, мы продадим дом и переберемся на яхту. Мы объездим весь мир, ведь я обещал тебе кругосветное путешествие и пока еще не сдержал обещания. А потом найдем домик на берегу моря и поселимся в нем навсегда. Многие только мечтают, но у нас с тобой так и будет. Мы состаримся вместе, и будем смотреть на закаты, и проживать наш собственный закат, глядя на вечернее солнце (это сказал не я, но кто – не помню). И вот однажды мы с тобой крепко обнимемся и больше не проснемся. Я всегда тебя любил, люблю и буду любить.

Твой Лучио».

Я складываю письмо и плачу.

Забавно… Я ничего не угадал. Ни одно из моих предсказаний не сбудется.

И тут я замечаю Паолу за спиной. Она тоже плачет.

– Ты помнишь это письмо? – спрашивает она, неуверенно улыбаясь.

– Еще бы… – я говорю неправду, ведь я, как любой мужчина, никогда не помню самого важного.

Паола подходит и обнимает меня.

Я зарываюсь в ее шею. Нежный запах дома.

Вечно длящееся объятие.

Если она меня еще не простила, то скоро простит.

Через пару часов я набираю номер Умберто. Пока я обнимал Паолу, мне пришла в голову одна отличная, хоть и трудно реализуемая идея.

– Привет, дружище. С днем рождения. Я уже отправил тебе смс.

– Спасибо, я получил.

– Как жизнь?

– Спасибо, прекрасно. Мы на море.

– Как погода? Солнце?

– Тебе-то какое дело. Помолчи хоть секунду, у меня к тебе огромная просьба. Клянусь, что это в последний раз.

Я поручаю Умберто невыполнимую миссию, и у него остается меньше недели, чтобы воплотить в жизнь мою задумку. Но я отлично знаю Атоса – он точно справится.

– 7

Море в Лигурии на рассвете всегда расположено к разговору. Я гляжу на него из окна двухзвездочной гостиницы городка Арма-ди-Таджа и слушаю сказки, которые напевают волны, пока Паола и дети за моей спиной еще смотрят сны.

Ветерок перебирает мои поседевшие волосы и нашептывает об удивительных приключениях турецкого пирата, Тургута Али, который когда-то ходил вдоль этих берегов и прославился под именем «Драгут». Я хорошо помню эту историю. Когда мне было столько, сколько теперь Лоренцо, дедушка рассказал мне о Драгуте. Я даже помню, где сидел дедушка, и как был одет, и что готовила бабушка в тот вечер. Внезапно я вспоминаю все в мельчайших подробностях. Интересно, как срабатывает память, вот так вдруг, без малейшего предупреждения. Точно старая видеокассета, на которой записаны очень важные моменты жизни, позабытая в пыльном углу на полке. Наверное, мы помним только хорошее, а плохое быстро стирается и улетает прочь, точно пыль, подхваченная ветром. На первом месте среди лучших моментов моей жизни – те самые дедушкины рассказы. Из них-то и зародилась моя страсть к приключенческим романам. Я помню, что было воскресенье. И вот мои дорогие старики подарили мне без всякого повода «Остров сокровищ» – новенькую, еще блестящую книжку. Обложка цвета морской волны, а на картинке Джим, спрятавшийся между бочек в своей таверне, чтобы его не заметил жестокий Сильвер. Обложка была плотной, страницы тоже, в книжке было очень много цветных картинок, и я проглотил ее за один день. Это и есть единственная книга, которую я захватил с собой в путешествие. Хотя мне уже понятно, что я ее не прочту. С того самого давнего воскресенья рассказы о пиратах, корсарах и буканьерах стали моим любимым чтивом.

Флибустьеры мне тоже по душе – хоть выдуманные, хоть настоящие. Мне нравится и Сандокан, и аристократический Черный Корсар, и простоватый Крюк, и уже упомянутый Длинный Джон Сильвер, и даже самые неизвестные и канувшие в историю пираты. От пиратских романов пахнет солью, летом и свободой, а это самый манящий коктейль для мужчин любых возрастов. Так вот. Если мне все же суждено родиться заново, под конец этой оборванной жизни я заявляю, что хотел бы родиться лет пятьсот назад, чтобы посвятить свою душу и тело пиратству. Но имейте в виду, что я буду совершенно безжалостным, лживым и мстительным пиратом, прямо как храбрый Драгут, о котором я не вспоминал уже лет тридцать. В те времена было множество самых разных пиратов, в основном, их корабли курсировали в морях Малайзии или Карибских островов, а коварный османец выбрал своей добычей итальянские побережья. И вот на секунду, пока я смотрю на Лигурийское море, меж волн появляются галеоны, бригантины и шхуны. Закрываю глаза, и мне даже удается расслышать эхо пушечных залпов и глухой скрежет абордажных крюков, цепляющихся за корабль, выбранный в жертву.

Я оборачиваюсь. Паола все еще спит. Дети устроились один на диване, другая на кровати – и не услышали пушек.

Кажется, мы просто в отпуске. Наверно, так оно и есть.

Я сворачиваюсь клубочком рядом с моей любимой, обнимаю ее, нюхаю ее волосы. Мне требуется дозаправка.

Через несколько часов мы отправляемся к смотровым башням Чивеццы. Местные жители построили их около тысячи лет назад как раз для защиты от страшного Драгута. Я пользуюсь этим, чтобы начать рассказ. Лоренцо (подозрительно тихий) и Ева (подозрительно заинтересованная, хотя дело идет о войне) садятся меж зубцов и слушают меня с раскрытыми ртами. Паола стоит немного поодаль и фотографирует, но, скорее всего, тоже прислушивается к рассказу.

– Пират Драгут считается самым жестоким из всех, кто когда-либо бороздил моря Италии.

– А почему у него такое странное имя? – спрашивает Лоренцо.

– Это османское имя. То есть турецкое. Он приплыл в Италию, надеясь ограбить как можно больше городов и кораблей.

– И ему удалось? – спрашивает любящая точность Ева.

– Да. Многие города, которые он разграбил, существуют и поныне: Олбия, Рапалло, Вьесте, Портоферрайо, остров Эльба. Драгут обожал итальянские моря, итальянскую кухню и итальянских женщин. У него было десять жен.

– А как ему хватало денег на всех этих жен? – Ева всегда смотрит на все практично.

– Он ведь был пиратом, а пираты обычно богатые.

Я стараюсь придать голосу важности, чтобы привлечь внимание слушателей и оборвать лишние вопросы. К реальной истории пирата я добавляю только что придуманные подробности.

– Вы знаете, что пра-пра-прадедушка моего пра-пра-прадедушки, которого звали Одноглазый Игорь Баттистини, служил на корабле у Драгута? Он отлично умел владеть шпагой. Драгут поставил его своим заместителем.

– Не верю, – тут же кричит Ева.

– Но это правда.

– Представь себе, что наш пра-пра-пра-пра-прадедушка – настоящий пират, – вдохновляется Лоренцо.

– На самом деле он не был пиратом. Он просто держал трактир, как вдруг на него налетел огромный ворон и выклевал ему глаз, а затем полетел в сторону моря. Игорь вскочил на первый же корабль, надеясь его догнать. Но это оказался пиратский корабль. И постепенно он вошел в доверие к Драгуту и стал правой рукой жестокого турка. Но ворона он так и не догнал и остался без глаза.

– Ты все это придумал, – заявляет Ева.

– Продолжай, – любезно разрешает Лоренцо.

Они мне не верят, но хотят узнать, чем все закончится. Мое авторское самомнение растет. Рассказчик из меня хоть куда.

Паола улыбается, глядя на нас издалека. И я с готовностью продолжаю.

– Злейшего врага Драгута (а у каждого пирата есть злейших враг) звали Андреа Дория. Сегодня мы помним только о затонувшем корабле с таким названием, но ведь когда-то это был знаменитый адмирал. И родился он совсем недалеко отсюда. Враги сражались друг с другом годами, и один ненавидел другого.

– Значит, Андреа Дория такой же, как и лорд Брук, враг Сандокана? Он плохой? – спрашивает Лоренцо.

– Вообще-то, считается, что как раз Андреа Дория хороший, а Драгут плохой.

– Я чур за Драгута, – подытоживает Лоренцо.

– Я тоже. Иногда можно переживать и за плохих героев. Однажды осенним утром, когда Драгут уже избороздил тысячи морей, Дории удалось его схватить и посадить за решетку. Морская битва, после которой Драгут был арестован, продолжалась десять лет!

– Но ведь потом он убежит? – гадает Лоренцо.

– Итак, Драгута продали рабом на галеры, и он оказался гребцом на адмиральском корабле. Но такой прославленный пират не мог закончить свою блестящую карьеру жалким рабом.

– И он бежал, – продолжает Лоренцо.

– Нет. Через несколько лет Барбаросса…

– Фридрих Барбаросса? – спрашивает Паола, в которой наконец-то проснулось любопытство.

– Нет, не Фридрих, а тоже пират, которого прозвали так за рыжую бороду, в общем, пират Брабаросса заплатил Дории огромный выкуп за то, чтобы Драгута освободили.

Вокруг раздается разочарованный ропот. Публике всегда больше нравится невероятный побег или что-нибудь в том же духе.

– Само собой, Драгут ни капельки не исправился и вернулся к своему прежнему ремеслу. Он снова стал нападать на итальянские города и корабли, пока не оказался близ Арма-ди-Таджа. В 1564 году его занесло в местную горную деревушку под названием Чивецца. То есть сюда. Жестокий пират очень любил сражения и грабежи и не ограничивался обычными кораблями или маленькими портами. Ему нравилось искусство пиратства, как он это называл. Но, оказавшись в Чивецце, он не учел, что жители окажут такое геройское сопротивление.

– Его что, убили? – разволновался Лоренцо.

– Нет. Несмотря на непрекращающиеся грабежи, жители города продолжали сражаться и построили эту крепость, благодаря которой смогли уничтожить много пиратов. Корсар терпел большие потери. И вот из-за того, что этот городок так жестоко сопротивлялся, пират решил, что в Италии стало опасно, и решил перебраться на Мальту, которая показалась ему более спокойным местечком. А в 1565 году он присоединился к турецкому флоту во время штурма Сант-Эльмо.

– Что за название такое? Почему-то в этой истории все имена и названия какие-то дурацкие.

– Это название очень древнее. Крепость Сант-Эльмо была названа в честь одного святого. И вот в середине июня, когда Драгут наслаждался заслуженным отдыхом, на него напали враги, и его ранило осколком камня, отколовшимся от огромного ядра.

– Он умер? – раздается дружный хор.

– Погодите. Наш любимый корсар не привык отступать. Он продолжал сражаться вместе со своими пиратами, но из раны у него шла кровь. К нему подбежали и уложили в палатке, где он и умер спустя два дня от потери крови.

– А потом он воскрес? – с надеждой спрашивает Лоренцо.

– Нет, он не воскрес. Тело его отправили в Триполи, где с почетом похоронили в мечети. Говорят, что его злейший враг Андреа Дория так уважал пирата, что когда узнал о смерти турка, то назвал в честь него своего кота.

– А одноглазый? – спрашивает Ева.

Похоже, они все же поверили в мою историю. Я продолжаю историю и наплетаю кучу подробностей, которые придумываю на ходу. Я в восторге от собственного рассказа, точно ребенок, узнавший, что такое «Нутелла».

– Одноглазый отправился в Малайзию, где познакомился с Сандоканом и Янезом, и присоединился к ним. Он сменил имя – в романах Сальгари его уже называют Тремал-Найк.

– Но у Тремала-Найка два глаза, и он вообще-то из Индии, – замечает Лоренцо.

Я попался. Я пытаюсь выпутаться из собственной ловушки, заявляя, что на самом деле было два Тремал-Найка, но завязаю все глубже и глубже. От полного фиаско меня спасает смотритель крепости, который просит нас заканчивать осмотр, поскольку настало время обеда.

Да, в одном можно не сомневаться: до дедушки мне далеко.

Днем, после того как мы перекусили солидной порцией местных макарон с соусом песто, нас застигает сильнейший летний дождь. Льет как из ведра. Классика жанра. До нашей машины еще идти полкилометра, и когда мы наконец до нее добираемся, все уже насквозь промокли. Когда мы залезаем в салон, нас пробирает приступ смеха. И десять минут мы хохочем без перерыва. Паола смотрит на меня и впервые за все это время по-настоящему улыбается.

Так что обшарпанный пансион «Джина», где мы сегодня ночуем, кажется настоящим пятизвездочным отелем.

– 6

Я решил ехать по второстепенной дороге, чтобы можно было открыть окна и наслаждаться пейзажем. Утро, проведенное в пути, согрето моим любимым сборником: итальянские барды семидесятых. К обеду мы уже прослушали больше половины, и когда Де Грегори выдает свое неуместное «Доброй ночи», мы уже почти на месте.

– Ну, вот и приехали.

– А где же отель? – спрашивает Паола.

– Никаких больше отелей. Мы в кемпинге.

Радостные крики детей заглушает «не-е-ет» Паолы, которая покорно закрывает глаза. Думаю, я успел упомянуть, что мы с друзьями-мушкетерами частенько ходили в скаутские походы. Годами я проводил каникулы в палатке, но когда познакомился с Паолой, пришлось с этим завязать, потому что она совсем не любит кемпинги. Когда мы стали встречаться, она пообещала, что когда-нибудь поедет со мной в отпуск с палаткой. Этот джокер я мог разыграть в любой момент. Момент настал сегодня.

Машина триумфально заезжает на территорию кемпинга.

Я заказал площадку прямо на берегу озера. Мы паркуемся и начинаем собирать суперпалатку, которую я купил на известном рынке, что на улице Саннио. Я настоящий специалист по сбору палаток, у меня к этому врожденный дар. Кто-то отлично играет в теннис, кто-то на фортепиано, кто-то рисует, готовит, а я собираю любые палатки, старые, канадского типа, или новые, которые еще называют «иглу». У нас огромная современная палатка, которая на самом-то деле собирается чуть ли не сама. Надо только хорошенько ее расправить. Я объясняю юным помощникам, как сделать ров вокруг палатки, чтобы ее не затопило, если вдруг хлынет ливень, как вбить колышки, не ударив себя по пальцу, как надуть матрасы. Я закупил все, что нужно. Даже в справочнике туриста столького не найдешь: любая безделица, от газовой лампы до примуса, кастрюль и сковородок, у меня предусмотрена.

Паола втягивается в игру и уже помогает на полевой кухне. Я втихаря прикупил все необходимое, чтобы готовить на природе.

– Попробуем зажечь костер, как первобытные люди? – спрашивает меня Лоренцо с иронией, которой он уже отлично овладел.

– Ну, нет. Я купил охотничьи спички и топливные брикеты. Проголодались?

Мы собираем ветки и хворост, и через пять минут у нас уже горит отличный костер, обложенный по кругу камнями. Мы печем картошку в фольге, сосиски, яйца и делаем паштет из фасоли. Даже Текс Виллер, герой еще одного моего любимого комикса, решил бы, что наш ужин слишком калорийный. Но мы с удовольствием все поедаем, закусывая хлебом. За несколько дней до ухода все добрые советы натуропата уже позабыты. Теперь я руководствуюсь единственным и непреложным критерием: ем, что хочу. Мы уже почти доели, когда вдруг с неба начинает накрапывать дождь. Вот уже несколько лет, как в Италии установился почти тропический климат, но никто не осмеливается об этом говорить: теперь летом идут дожди.

Через минуту на нас обрушивается бешеный ливень, гром и молнии. Мы едва успеваем запрыгнуть в палатку и прикрыть нашу отличную кухню.

Сидеть в палатке во время дождя – это настоящее волшебство. Силы природы бушуют в каких-то сантиметрах от тебя, а ты словно в центре волшебного круга, который начертил пролетающий мимо волшебник.

Шум снаружи усиливается, но мы лежим на матрасах и слушаем его, точно концерт симфонической музыки. Когда гроза заканчивается, мы выходим посмотреть на последствия катаклизма: палатка выстояла только благодаря рвам, вырытым детьми, да и кухня, тщательно прикрытая непромокаемым тентом, не пострадала.

– Вот это приключение! – кричит Ева.

Я поворачиваюсь и улыбаюсь. И прошу всех троих встать у палатки, прилаживая фотоаппарат, чтобы сделать автоматический снимок. Потом бегу к своим и растягиваю рот в улыбке.

Щелк!

Тогда я еще не знал, но это оказалась последняя фотография, на которой мы все вместе.

– 5

Мой любимый аттракцион в парке «Гардаленд» – «Космическая Вертикаль». Это сорокаметровая башня, с вершины которой ты обрушиваешься вниз со сверхзвуковой скоростью, притормаживая только перед самой землей. За один раз могут ехать только четыре человека. То есть мы.

Мы стоим в очереди рядом с австрийскими подростками, которые приехали на озеро на каникулы. На входе я умудряюсь схватиться с сотрудником, который утверждает, что Ева слишком маленькая и по нормам безопасности не может пойти вместе с нами. Мы оставляем ее с Петрушкой – дракончиком, что является символом парка, внутри которого скрывается парень с ярко выраженным калабрийским акцентом.

Мы залезаем на сиденья, а четвертой оказывается до смерти перепуганная школьница из Бергамо, которая по неведомым причинам оказалась на вертикальной космической горке. Пока мы поднимаемся вверх, она рыдает, ахает и охает. А мы радостно смеемся. Выше, выше и выше. Я смотрю не вниз, а вверх. Небо все ближе и ближе. Кто знает, почему рай и потусторонняя жизнь ассоциируются с небом? Мне кажется, в качестве загробного мира лучше подходит море.

Внезапно мы несемся вниз, сердце застревает где-то в горле, а по всему позвоночнику чувствуется электрический разряд. Четыре секунды длиною в жизнь. Мы уже на земле и хохочем как сумасшедшие, что в принципе свойственно посетителям аттракционов. Я киваю дракону, который играет с Евой, и мы сразу же встаем в очередь на второй круг. Пока мы поднимаемся, на этот раз с молчаливым японцем, я непрерывно кашляю.

Наверное, было бы не лишним поставить табличку у входа: кроме детей ростом ниже метра двадцати, сердечников и смертельно больных. Живот у меня разболелся до невозможности, а на грудь как будто что-то давит, точно соскочившая штанга. Меня тошнит, а сердце бьется, как метроном, слетевший с катушек. Падение приходит освобождением. Я выхожу за калитку, говорю своим, что мне что-то попало не в то горло, и отдаляюсь на безопасное расстояние, дав понять Паоле легким кивком, что все нормально. Я ложусь на спину в траву, между каких-то клумб. И медленно дышу, пытаясь успокоить взбесившееся сердце. Как во время занятий йогой.

Только полный идиот попрется в «Гардаленд» за четыре дня до смерти. Но я обожаю аттракционы. Если бы мне довелось выбирать, где пребывать в раю, я не отказался бы от Страны Дураков.

Через пятнадцать минут я возвращаюсь к своим. Они уже устроились на скамейке у фастфуда и поедают чизбургеры и картошку-фри.

– Как дела? – обеспокоенно спрашивает Паола.

– Лучше. Почти на отлично, – улыбаюсь я.

Мне нужно постоянно улыбаться.

Ева протягивает мне надкусанный гамбургер. Я отказываюсь, качая головой. Есть как-то не хочется. Но хочется пить, и я осушаю пол-литровую бутылку. Мне прекрасно известно, что равнодушие к пище в часы встречи с тарелкой – дурной знак.

Очень дурной знак.

Я встаю из-за стола и уговариваю всех отправиться на пиратский корабль. И даже напеваю песенку «Пятнадцать человек на сундук мертвеца».

Словечко «мертвец» за последнее время слишком часто крутится возле меня, прямо как слово «люблю» в популярных хитах. Но это я не специально, просто так вышло.

Мы еще не дошли до корабля, как вдруг я понимаю, что мне нечем дышать, голова кружится и я вот-вот упаду. Я опускаюсь на скамейку и говорю Паоле, чтобы она с детьми отправлялась на корабль.

– Я уже тысячу раз там был.

И вот я сижу, а вокруг раздаются сотни детских голосов. И пахнет сладкой ватой, и слышатся веселые песенки, а вдалеке кто-то, испугавшись, кричит во весь голос. Я прикрываю глаза. Меня никто не замечает. Одинокий сорокалетний старик, присевший на скамейке посреди волшебной страны, но рядом нет ни голубя, ни сверчка, чтобы составить компанию.

– 4

В последний раз я был тут еще в школе, лет в двенадцать, в традиционной поездке всем классом. Вообще-то мы должны были ехать в Милан, но один учитель настоял, чтобы мы немного отклонились от курса и заехали в Бергамо. В те времена я был безнадежно влюблен в Летицию Катамай, не по возрасту крупную рыжую девицу, которая к тому же картавила. Она стала свидетелем одного из самых грустных моментов моей жизни. Три года я отчаянно и упорно ухаживал за ней, но не получил даже самого жалкого поцелуя в щечку, и вот, волею доброго случая я оказался с ней в одном классе в лицее. В первый же день, едва я обнаружил свое счастье, я кинулся к ней, пока Летиция стояла во дворе и ждала звонка на урок.

– Привет, – радостно крикнул я. – Ты в курсе, что мы в одном классе?

А она ответила:

– Ну, классно. Я Летиция. А ты?

«А ты»?!

Я остановился как вкопанный, точно в меня выстрелили из ружья.

Она меня даже не узнала! Для нее я – обычный мальчик, новый одноклассник. Три года моих ухаживаний пропали впустую – как видно, я оказался слишком застенчив, и она даже не заметила моего существования. Для нее я был человек-невидимка.

Я не стал напоминать ей о трех годах, проведенных со мной в одном классе, и забросил свои ухаживания. Она их не стоила. Через месяц я уже встречался с Антонеллой Дажефамилиинепомню и отлично провел с ней осень.

Лет через двадцать я снова случайно повстречал рыжую Летицию. Она катила коляску с малышом, старший ребенок держал ее за руку, а в другой руке она тащила пакет с продуктами. Но главное, она поправилась килограммов на тридцать, что, в общем-то, нас роднило.

Когда мы подходили к кассе супермаркета, наши взгляды на какую-то секунду встретились. Думаю, она и на это раз меня не узнала.

Когда мы добрались до Имберсаго, что на берегу реки Адды, солнце стояло в зените. Мы напоминали четыре жаренных каштана на сковородке, только сковородка по форме походила на машину. Даже кондиционер не помогал.

Мы вышли из машины и направились к молу.

Купили билеты и сели на паром, что идет из Имберсаго до Виллы д’Адда. Это единственный в мире паром, который функционирует таким замысловатым образом. Остальные уже давно вышли из строя. Между берегами натянут стальной трос, к которому и прикреплен паром. Паромщик толкает судно от одного берега к другому. Одного человека вполне достаточно, чтобы справиться. Гениальное изобретение.

Нет никаких сомнений в том, кто изобрел это чудо, ведь забавное плавучее средство так и называется «паром Леонардо». Хотя его уже несколько раз подновляли, он все еще сохраняет дух древности, от которого дети приходят в восторг. Я рассказываю историю изобретения замечательного парома.

– Леонардо влюбился в принцессу по имени Изабелла. Она жила в замке недалеко от дома юного изобретателя. Молодые люди виделись всего один раз, но между ними сразу вспыхнули чувства. Однако отец Изабеллы обещал выдать ее за сына своего друга, естественно, принца, поэтому бедняга Леонардо не смог даже увидеть свою возлюбленную еще раз. Но он придумал, как с ней общаться. Соблюдая большую осторожность, Леонардо натянул нить от крыши своего дома прямо к окну принцессы. Заметить снизу темную нить было почти невозможно. Благодаря такому хитроумному средству художник передавал принцессе любовные записки и рисунки, надеясь завоевать сердце красавицы. Но однажды ее отец обнаружил нить и стал угрожать расправой молодому ухажеру. Леонардо пришлось отступить, у него не было шансов быть рядом с любимой. Однако, спустя несколько лет, когда Леонардо поручили построить паром, он вспомнил о нити и использовал тот же принцип.

– А почему он не построил мост? – спрашивает практичная Ева.

– Наверное, не было денег, или берега реки оказались сыпучими и не выдержали бы фундамента.

– В общем, ты не знаешь, – подытоживает малышка.

– Я еще не закончил. У этой истории есть продолжение. Через много лет Леонардо нарисовал знаменитый портрет прекрасной Изабеллы и назвал картину «Мона Иза».

На этот раз вмешивается Лоренцо:

– Вообще-то Мона Лиза, а не Мона Иза.

– Да, в название закралась ошибка. Первый искусствовед, который написал об этой картине, ошибся, а следующие подхватили.

Дети не слишком-то доверяют моему объяснению, но делают вид, что поверили. Я наступаю, чтобы не дать им времени опомниться.

– Вы знаете, кто изобрел печатный станок?

– Гутенберг! – с готовностью отвечает Лоренцо, точно играет в «Кто хочет стать миллионером?».

– Точно, но кто первым изобрел автоматический печатный станок, очень похожий на сегодняшние принтеры? Тоже Леонардо да Винчи.

– Мне этот Леонардо не нравится, – заявляет Ева, – он слишком много делает.

Мы идем обедать в маленький ресторанчик, который так и называется – «У Леонардо». Рыбное меню включает в себя прекрасную и убийственную для желудка тарелку жаренной во фритюре рыбы и морепродуктов. Мне бы хотелось, чтобы это путешествие никогда не кончалось. Но, как известно, отпуск всегда имеет дурное обыкновение быстро заканчиваться.

– 3

Вечер. Берега озера Гарда освещаются ровным светом фонариков. На площадке кемпинга, спускающегося к самой воде, суета. С десяток человек – молодежь, семьи с детьми садятся у озера и вытаскивают из рюкзаков маленькие белые предметы. Каждый год в конце июля здесь празднуется день местного святого, и все это завершается особой церемонией. Вот и в нашем кемпинге многие подготовились.

Ева и Лоренцо сидят рядом со мной и с интересом наблюдают за действом. Паола отошла немного назад и фотографирует. Ее былой интерес к фотографии вдруг проявился в этом путешествии.

– Что это? – интересуется Ева.

– Это китайские фонарики. Когда такой фонарик зажигают, он взлетает и исчезает в небе.

– Как воздушный шар! – сразу подхватывает Лоренцо.

– Точно. Принцип по сути такой же, горячий воздух толкает фонарик вверх.

– Я тоже такой хочу, – заявляет Лоренцо, а за ним и Ева.

Я открываю рюкзак и достаю четыре фонарика.

– Затем-то мы сюда и приехали.

Раздаю фонари. Паола тоже подходит и протягивает руку. Я достаю из кармана зажигалку.

А тем временем окружающие продолжают доставать и расправлять свои фонарики, и вот уже кто-то просит всех подготовиться к запуску. Звучит таинственная музыка, похожая на композиции Энии или «Энигмы».

Ева, как всегда, проявляет любопытство:

– Пап, а зачем они нужны?

– Чтобы исполнять желания. Как только фонарики начинают подниматься к небу, каждый загадывает заветное желание, и фонарики несут его к звездам.

Я смотрю на Паолу.

– Ты готова, милая?

Я слышу, как дрожит ее голос.

– Конечно.

Музыка все громче. Кто-то командует: «Запускаем!»

Я по очереди зажигаю фонарики.

Фонарик Лоренцо отрывается от земли.

– Не забудь загадать желание!

Потом наступает очередь Евы…

– Только не говори вслух, а то не сбудется.

Взлетает фонарик Паолы…

– Мамочка, как здорово!

Когда Паола отпускает фонарик, она не отрываясь смотрит на меня. Не знаю, смогу ли я исполнить твое желание, милая, если только я угадал, о чем ты думаешь.

Последний фонарик мой.

Желание у меня простое. Я хочу, чтобы мои любимые были счастливы. Чтобы жили долго и безмятежно. Большего я не прошу.

Мой фонарик догоняет остальные, и они летят вместе с сотней других горящих фонариков, запущенных нашими соседями. Шествие огоньков, направляющихся к звездам. Летящий млечный путь, подрагивающий, точно стая светлячков.

Задрав головы, мы смотрим, как фонарики становятся все меньше и меньше. И обнимаемся. И даже если мы с Паолой уже не те, что прежде, мы все же семья. Небольшая чудесная семья.

– 2

Озеро Гарда скользит по правую сторону от нас. Почти двенадцать часов. Мы поздно проснулись. Я веду машину, пытаясь не выдать боли, и изо всех сил сдерживаю кашель, который почти не прекращается.

– Наверное, кондиционером продуло, – заявляю я детям с уверенным видом.

Паола смотрит на меня заговорщицким взглядом, пока Ева читает нам целую лекцию о том, что нужно отказаться от использования кондиционеров, потому что они загрязняют окружающую среду.

Я улыбаюсь моему юному экологу.

– Ты знаешь, кто придумал кондиционер?

Она качает головой.

– Это был инженер из Нью-Йорка по имени Уиллис Хэвилэнд Кэрриер, он изобрел кондиционер в 1902 году. В отличие от остальных изобретателей-неудачников, хитрый Уиллис открыл свою фирму и стал миллиардером, а компания работает и сейчас. А кто первый нарисовал проект кондиционера?

– Леонардо, – отвечает Лоренцо.

Конечно, вопрос оказался слишком легким.

Неугомонный тосканец придумал машину, которая охлаждала воздух и подавала его в помещение при помощи специальной трубы. Одним словом, кондиционер.

Настала пора раскрыть вам то, что я думаю о Леонардо. Если посмотреть на все его достижения, становится ясно, что хорошо он умел только одно: рисовать. Все остальные проекты, изобретения, модели машин и разных конструкций – не более, чем рисунки и мечты, потому что ни одну из его задумок так и не удалось реализовать, ибо в ту эпоху у Леонардо не было для этого ни средств, ни материалов. Но кто же такой Леонардо? Просто гениальный изобретатель или?..

Ответ прост и очевиден. Леонардо – величайший художник нашего времени, который неизвестно как и неизвестно зачем оказался в прошлом. Ему были известны все изобретения нашей эпохи: вертолеты, самолеты, электронные приборы, различные станки, но все, что он мог – это рисовать, потому что воплотить их он был не в состоянии. Как и любой из нас. Кто смог бы сделать велосипед, окажись он в XV веке? Лично я бы не смог. Да и большинство из вас, думаю, тоже. Но я бы смог неплохо его нарисовать. Одним словом, Леонардо – самый большой раздолбай всех времен и народов. Все логично и просто. А как утверждает лейтенант Коломбо, то, что логично и просто, оказывается единственным верным ответом.

Мне никак не удается сосредоточиться на дороге.

И почему мы не поехали в отпуск в прошлом году?

Или два года назад?

Почему мы не ездили каждый год?

Почему мы так мало времени проводили вместе?

Почему я проглядел, как росли мои дети?

Банальные, жестокие вопросы.

Вопросы, на которые у меня нет ответа.

– Мы почти приехали… – объявляю я.

– Куда? – интересуется Паола.

Потом она смотрит по сторонам, и сонный мозг внезапно опознает окружающий пейзаж. Она уже поняла, куда я ее везу. Точнее, привез.

– Сан-Рокко?

– Святой Рох, бичеватель и мученик, – уточняю я.

Готическая церквушка Святого Роха, где двенадцать лет назад мы поженились. С тех пор мы никогда сюда не возвращались. И это самая важная остановка нашего путешествия.

Паола молчит. Не могу понять, обрадовало ли ее то, что мы снова здесь оказались, или нет.

Уже почти полдень. Осталось преодолеть несколько поворотов между холмами, и маленькая церквушка покажется во всей своей величавости. Маленький Нотр-Дам. Своеобразный бонсай знаменитого французского собора, прославленного романом Гюго и мюзиклом по нему. А вот Сан Рокко никто знать не знает. Церквушка стоит за городом и вся утопает в зелени. Вокруг ни души – перед церквями, построенными вдали от города, всегда безлюдно.

Я паркуюсь на стоптанной площадке у входа. Вокруг такая невероятная тишина, что дух захватывает, лишь иногда затрещит где-то цикада. Мы выходим из машины. Я так хорошо помню тот день. Где я стоял, пока ждал приезда Паолы, как расположились на парковке машины… Помню строгое, точно заточенный карандаш, лицо дона Вальтера, священника калабрийских кровей, который нас обвенчал.

– Вот, дети, в этой церкви мы с мамой поженились.

Но наши потомки, похоже, не слишком заинтересованы этим фактом.

– Какая маленькая, – бурчит Лоренцо.

– Копия парижского собора, – точно подмечает Ева.

Оба правы.

– Хотите войти? – спрашиваю я.

Большого энтузиазма мое предложение не вызывает.

– Кто знает, быть может, дон Вальтер все еще здесь…

И мы направляемся к входу.

Мы уже почти на пороге, когда раздается Евино:

– Мам! У меня шнурок развязался, ты не поможешь?

Отлично, Ева, все идет строго по плану.

Паола на секунду замешкалась, чтобы завязать дочке шнурок. Я, не дожидаясь ее, захожу в церковь, а Лоренцо следует за мной. Откидываю тяжелую красную портьеру и оказываюсь внутри.

Церквушка совсем не изменилась – старенькая, но чудная. У меня всего несколько секунд, чтобы занять нужное место. Я бегом направляюсь туда, а Лоренцо садится на скамейке слева от алтаря.

Через несколько секунд заходят Паола и Ева. Моя жена застывает на пороге под звуки органа, который ни с того ни с сего начинает играть свадебный марш. Она не верит своим глазам.

В церкви толпится народ – наши друзья, родные, одетые, как на праздник. Все улыбаются и радостно хлопают в ладоши. Умберто отлично все устроил. Я и не сомневался. Приехали все: Коррадо стоит рядом с Умберто на месте свидетелей (естественно, именно здесь они и стояли в тот далекий день). Здесь и коллеги Паолы, включая ту самую учительницу, которая задает слишком много вопросов, несколько старых друзей с семьями, скучнейший Джиджи, Массимилиано и уже не такой грустный Джанандреа, мой чудесный романист Роберто, Мартина, новая подруга Оскара, и даже кое-кто из соседей. К моему удивлению, здесь даже д’Артаньян, который радостно мне улыбается. Единственный, кого здесь нет, так это моего чудесного помощника Джакомо, потому как сегодня «Армия Бранкалеоне» играет в полуфинале плей-офф.

У входа Оскар улыбается Паоле. Он одет в синий костюм, от которого до сих пор пахнет нафталином.

У Евы очень вовремя развязался шнурок. Я не стал ничего ей объяснять, просто сказал, что хочу пошутить над мамой. А вот Лоренцо был в курсе дела: я боялся, что, войдя в церковь, он перепугается и испортит мне весь сюрприз. Но теперь все идеально. И вот я у алтаря, прямо перед сухопарым доном Вальтером, который ни капельки не изменился.

Ко второму бракосочетанию все готово. Не хватает только согласия невесты.

Оскар подставляет ей локоть, готовый снова проводить ее к алтарю.

– Пойдем, милая?

Поддавшаяся эмоциям Паола колеблется. Она ничего не подозревала – снаружи все было так тихо, казалось, что здесь давно никто не появлялся. Умберто велел водителям автобусов ждать в поселке. Настоящий военный маневр, да и только.

Я улыбаюсь Паоле.

«Не бросай меня здесь одного, я буду выглядеть, как кретин», – думаю я. На какую-то секунду мне становится страшно, что сейчас она повернется и уйдет. Но у меня слишком много болельщиков. Все продолжают хлопать и радостно улыбаться. И марш продолжает звучать все громче и громче. Мое сердце бьется со скоростью двести ударов в минуту, я все еще жив и вручаю его полноценным.

Паола стоит и не двигается.

Секунды кажутся вечностью, атмосферу, что царит в этой маленькой церкви, невозможно передать словами.

Я знаю, это нечестно, но мне действительно нужна помощь всех этих людей, чтобы вернуть мою Паолу. Ведь, в конце-то концов, это самое важное, что я должен был сделать за эти дни.

И когда Паола принимает руку отца и направляется к алтарю, аплодисменты переходят в овацию. Мое сердце – вспыхнувший фейерверк.

Эта церемония называется «повторная свадьба», и ничего лучше в мире пока не придумали. Ведь свадьба всегда таит в себе сотни надежд, а повторная церемония означает, что твои надежды потихоньку осуществляются и ты готов идти дальше. Знаю, знаю, вы спросите, зачем я решил жениться в церкви, да еще дважды? Для Паолы это было важно, место вполне подходило, и я уступил. Такой ответ подойдет?

– Согласна ли ты, Паола Де Нардис, снова взять в мужья этого мужчину, Лучио Баттистини?

Паола улыбается. По щекам льются слезы.

– Да.

– Согласен ли ты, Лучио Баттистини, снова взять в жены эту женщину, Паолу Де Нардис?

Паола так прекрасна. Хотя на ней и нет свадебного платья, для меня она – все та же прекрасная девочка, что и двенадцать лет назад.

– Да.

Дон Вальтер улыбается.

– Тогда я повторно объявляю вас мужем и женой.

Таких аплодисментов я не слышал никогда и нигде. Я целую Паолу так крепко, словно в первый раз. Мне бы хотелось, чтобы этот момент длился вечно.

Мы выходим из церкви, а вслед за нами летят рис, смех и аплодисменты. Детей мы держим на руках. Мы подключаемся к сражению рисовыми зернами и забрасываем ими Арамиса, который уже положил глаз на самую симпатичную коллегу Паолы. Все так прекрасно. Опускаем Лоренцо и Еву на землю, и начинается самое сложное: распрощаться и расцеловаться со всеми гостями.

Крепче всех я обнимаю Умберто. Все мои чувства к нему выражаются в единственном жесте. Он такой удивительный, я бы даже сказал, идеальный друг.

Я сую ему в карман письмецо.

– Потом прочтешь…

– Когда потом? – до него никогда сразу не доходило.

– Потом.

Он неловко улыбается.

– Понятно…

Когда он откроет конверт, он прочтет всего несколько слов. Надеюсь, он поймет.

«Вперед, мой друг. Я на тебя не обижусь».

Я в курсе, что мой друг влюблен в мою жену, но не выказывал своих чувств ради меня. Я вижу, как он на нее смотрит, как ей улыбается. Слова в таких случаях не нужны. Я и так все понимаю. И я знаю, что он всегда будет рядом и никогда ее не оставит. Я надеюсь, ему удастся завоевать Паолу и стать вторым отцом для моих детей. Если кто-то и подходит для этой роли, то только он. В конце концов, он просто из дяди станет папой. Я бы этого хотел.

Я не успеваю попрощаться с Умберто, как на меня налетает переполненный чувствами Оскар. У него для меня кое-что есть.

– Держи. Это на завтра.

И он протягивает мне бумажный пакетик. Не нужно его открывать, чтобы понять, что внутри, ведь внизу пакета уже появилось маленькое жирное пятнышко.

День проходит весело. Умберто заказал ужин в заведении неподалеку, там даже бассейн есть. Я плаваю вместе с Лоренцо, который уже не боится воды и раз за разом ныряет в бассейн «бомбочкой». Кажется, что большая веселая компания выбралась в отпуск.

Мы танцуем под хиты шестидесятых на импровизированном танцполе на краю бассейна: Оскар и Мартина отрываются вовсю, точно увеличенная в объемах копия Джона Траволты и Умы Турман из «Криминального чтива». Когда наконец-то наступает момент первого медленного танца, я беру за руку свою даму и крепко прижимаю к себе. Кто знает, отчего медляки нынче вышли из моды? Кто никогда не танцевал медляка, не знает, как много теряет. Надеюсь, моя шести-с-половиной-летняя дама никогда не забудет четыре минуты, которые она провела в папиных объятиях в полутора метрах от земли, пока мама танцевала с Лоренцо в двух шагах от нас и смотрела на нее лучащимся взглядом.

Вечером, незадолго до появления шампанского и закусок, раздается звонок: это Джакомо, мой помощник.

– Лучио… послушай… мы выиграли полуфинал! 9:8. Их вратарь в последнюю минуту допустил промах.

Я ликую, точно ребенок. Какой замечательный день!

Почти идеальный.

Идеальным его делает то, что происходит спустя несколько часов. Гости разъезжаются из ресторана, Умберто заказал им номера в ближайшей гостинице. А мы остаемся – нас ждут два огромных, прекрасных, сообщающихся и отделанных камнем номера с видом на горы. Чудное место для отпуска.

Когда дети засыпают, я смотрю на Паолу, которая раздевается, прежде чем лечь. День оказался прекрасным, мы все устали от обилия положительных эмоций. Но я все еще очень взволновал. Если бы сейчас меня проверили на допинг – я бы сразу вылетел из спорта, причем пожизненно. Мгновенно и однозначно.

Я подхожу к Паоле и касаюсь ее обнаженного плеча. Она не протестует.

Прошло пять месяцев с тех пор, как мы в последний раз занимались любовью.

То, что происходит потом, пусть дорисует ваше воображение. Чтобы немного помочь, скажу, что мы хохотали как сумасшедшие и умудрились заняться этим трижды (чего не случалось уже лет восемь), и Паола не без моей помощи ударилась о край кровати, а сам я стукнулся коленкой о комод, но дети, к счастью, так и не проснулись.

Мы заснули в объятиях друг друга в четыре тридцать утра.

Теперь этот день действительно можно считать идеальным.

– 1

Вчера вечером мы плохо закрыли ставни, и вот уже солнце дерзко заглядывает к нам в комнату. Я прикрываю слипающиеся веки. Паола еще спит, дети в соседней комнате тоже, у них так непривычно тихо. Я с трудом приподнимаюсь с постели: частые приступы боли в боку меня измучили. Их частотность зависит от того, как я дышу. Если не дышать, то все, в общем, в порядке. Кроме того, что по мурашки по всему телу. Точно внутри все зудит, но почесаться ты никак не можешь, как будто ты проглотил пчелиный улей и весь рой носится по телу в поисках выхода.

Я ковыляю в туалет, с трудом вставляю линзы и принимаю душ. Обычно я делаю это не так долго. Но теперь я включаю то холодную, то горячую воду, пытаясь успокоить этот невыносимый зуд. Но вода тут не помощник. Я принимаю три таблетки ибупрофена, которые на несколько часов подарят иллюзию покоя.

Когда я возвращаюсь в комнату, завернувшись в халат, Паола уже будит детей. Мы выходим на завтрак в милый зал. Вполне классический континентальный завтрак, плюс домашнее варенье и свежайший хлеб. Я играю с детьми в «мистер Маффин», изображая ссору большого сливового пирога с шоколадом в роли мужа с черничным пирогом поменьше в роли жены. Они никак не могут договориться, ехать ли им на море или все-таки в горы. Но прежде чем они успевают отправиться в отпуск, мы весело их поедаем.

Только Паола не находит в себе сил улыбнуться. А я вот отлично справляюсь. Все путешествие я старался скрывать беспокойство и боль: мне хотелось, чтобы дети запомнили меня веселым и сильным, чтобы в их памяти не засела бледная тень отца, истощенного болезнью.

После завтрака мы отправляемся в путь. Я снова за рулем. Включаю кондиционер – на улице почти сорок градусов жары. Легкий свежий ветерок, дующий из ребристых отверстий, спасает нам жизнь.

Я поворачиваю на автостраду. На север.

Включаю радио, даже не упомянув его изобретателя, и сразу ставлю любимый диск моих малышей. Мы во всю глотку орем песни, хохочем и дико фальшивим.

«Вот жили-были два крокодила, один орангутанг, две маленькие змейки, орел такой огромный, котенок, мышь и слон. Все здесь, мы не забыли никого. Но где же, где же львята?»

Мы почти добрались до границы со Швейцарией, моих пташек сморило сном, и они засыпают на заднем сиденье. Я пользуюсь такой возможностью, чтобы поставить другую музыку.

Элвис.

«Always on my mind».

Наша песня.

Паола узнает ее с первой ноты.

Бархатный голос Элвиса вступает через семь секунд, которые ни с чем не перепутать.

Паола сжимает мою руку, не в силах взглянуть мне в лицо. Кажется, даже машина понимает, что происходит, и перестраивается на автомат, сама продолжая движение по дороге. Мы же смотрим по сторонам на окружающий пейзаж и слушаем грустные слова великого Элвиса Пресли. Когда вышла эта песня, он как раз расстался с Присциллой, и многие восприняли ее как своего рода прощание.

Авторы этой простой и в то же время такой правдивой песни – Уэйн Карсон, Марк Джеймс и Джонни Кристофер. Гениальные люди, которые значат для меня куда больше, чем раскрученный дуэт Леннон-Маккартни. Спасибо, ребята!

Когда песня затихает, точно в кино, из ниоткуда вдруг возникает знак: «Швейцария. 1 км». Мы приехали.

Время уже к обеду, и мы останавливаемся перекусить в ресторанчике, который держит небольшая семья. Я с трудом домучиваю тарелку пасты, потому что аппетит у меня уже давно пропал. Я смотрю на моих детей так, словно хочу запечатлеть в памяти каждую секунду. Мы почти не говорим, точно это обычный обед в самую обычную субботу.

Прощаться предстоит на остановке, куда подъедет шаттл, который отвезет меня в Лугано. Я ставлю легонький чемодан на ступеньку автобуса, целую детей и обнимаю Паолу. Обнимаю долго. Детям сказали, что папе нужно уехать по работе. Очень и очень надолго уехать. Я еду на работу в швейцарский спорт-центр, где все так и мечтают похудеть, потому что объелись шоколада. Я знаю, что когда-нибудь Паола соберется с духом и скажет им правду. Но не сегодня.

Пора вручить Паоле мой подарок.

– Это для тебя.

И я протягиваю сверток. Паола удивленно смотрит на меня.

– Но ведь мамин день рождения уже прошел! – замечает Ева.

– Знаю, но когда у нее был день рождения, я подарил ей плохой подарок. Теперь я хочу подарить другой.

Паола разворачивает сверток. В нем лежит огромная тетрадь, вроде тех, в которых пишут в школе. Она кажется потертой. Паола удивлена.

И тут она переворачивает страницу и замирает.

Я от руки переписал «Маленького принца», не пропустив ни слова и стараясь изо всех сил писать понятным почерком. Я работал тайком почти целый месяц.

– Такого у тебя нет. Это единственный экземпляр.

У Паолы на глазах появляются слезы, и она порывисто меня обнимает. Наконец-то я ее удивил.

На самом деле придумал подарок не я, а мой друг-писатель Роберто, который очень огорчился, когда я вернул ему букинистического «Маленького принца».

Паола так крепко меня обнимает, что это объятие кажется вечным. Когда она опускает руки, ее лицо влажное от слез. Но это слезы радости. Кто знает, как давно она не плакала от радости.

Пора отправляться, но я не могу заставить себя подняться по ступенькам. Мы целуемся, и снова, и снова. Сложно понять, когда пора остановиться. Я тяну время. Стараюсь рассмешить детей. Я настоящий гений разных глупостей. Я глажу по голове Лоренцо, Еву. Но нельзя перегибать палку. Нельзя, чтобы они поняли, что мы прощаемся навсегда.

– Может быть, я все-таки тебя подвезу? – настаивает Паола.

– Не стоит, спасибо.

В последний путь слон отправляется в одиночку. Ей еще предстоит провести за рулем не один час. Что бы я только не отдал, чтобы вернуться домой вместе с ними, играя всю дорогу, вылавливая в потоке машин четные и нечетные номера. Но мне нечего предложить, чтобы поторговаться.

Я еще раз крепко целую Паолу, пока нас не прерывает гудок. Водитель уже устал и торопит меня. Я отрываюсь от жены и поднимаюсь по ступенькам. И только сейчас она наконец-то говорит то, чего я так долго ждал.

– Пока, любимый.

Сердце поднимается к горлу. Я улыбаюсь Паоле и прохожу внутрь.

Пока автобус медленно движется вперед, я плачу.

Прижавшись к стеклу, я смотрю на удаляющуюся троицу. И мысленно посылаю Паоле слова любви. Она машет мне рукой. Посылка дошла.

Она стоит на раскаленном асфальте, держа детей за руки, пока автобус не превращается в малюсенькую точку.

Я представляю себе, как она старается успокоиться, улыбается детям и садится в машину. Она всегда была прекрасной актрисой.

Выбранная мною больница снаружи напоминает отель в приморском городе.

Меня встречает Патрик Цурбригген, доктор, с которым я переписывался по электронной почте. Он говорит по-итальянски с очень смешным немецким акцентом и крепко пожимает мне руку. К счастью, в Лугано говорят по-итальянски. Это самый большой итальянский город за пределами Италии.

Доктор объясняет мне, как я проведу этот день. Он ни разу не упоминает о цели моего визита. Но именно об этом и речь. Я сам прерву свою жизнь, без помощи врачей. Швейцарские законы это позволяют, но требуется, чтобы человек, решивший прибегнуть к подобной «услуге» (мне очень нравится, что здесь это называется «услугой») был полностью проинформирован об альтернативных возможностях, мог понимать происходящее и осознавал свое желание.

Мой новый дом.

Моя комната.

Я заказал ее всего на одну ночь. Прямо как в мотеле.

И действительно, моя комната очень похожа на комнату в мотеле.

«Мотель Бейтса» швейцарского пошива.

Двадцать квадратных метров. По крайней мере, просторно.

Стены тревожного зеленоватого цвета.

Скучающий деревянный комод, на котором валяются несколько спортивных газет и февральский номер журнала «Улыбка и песня» с фотографиями исполнителей из Сан-Ремо.

Железная кровать с белой простыней. С пришитыми ручками, чтобы поднять тело.

Шкаф из Икеи, криво собранный нерадивым рабочим.

Внутри три вешалки разных и слишком уж веселых цветов.

Деревянный, похожий на школьный, стул. На нем какая-то надпись на французском. Нечитабельный почерк бывшего постояльца. Даже подписался. Ален какой-то там. Кто знает, что за Ален.

На стенке акварель с изображением озера Лугано. Ну, или просто озера.

Белые легкие шторы, шелестящие на ветру, точно в фильме ужасов.

Дверь, ведущая на двухметровый балкон.

С балкона виден парк, окружающий больницу. Горизонта не видно. Только зелень деревьев и синева неба. Тюрьма, да и только.

Еще есть большая и чистая ванная из тех, где все предусмотрено для колясочников.

Чистенький мотель, но стоимость за ночь – как в фешенебельной пятизвездочной гостинице. Точнее, как неделя в такой гостинице.

Правда, пожаловаться потом никто из постояльцев не сможет.

Просто потому, что здесь нет никакого «потом».

В комнату заглядывает санитар (точь-в-точь Ральф Мальф из «Счастливых дней») и спрашивает на ломаном итальянском, все ли в порядке.

Я отвечаю, что да, хотя это не так.

Он говорит, что зайдет около семи и принесет ужин. Я спрашиваю, чем здесь кормят. Риторический вопрос. Я уже жду, что мне подадут больничную вареную курочку, пюре из пакетика и несвежий фруктовый салат.

Но к моему удивлению, ужин состоит из пасты в томатном соусе, жареной курицы с печеной картошкой и торта «Захер» со взбитыми сливками. Кто знает, быть может, они разработали гениальный способ убить меня путем такой кормежки?

Ральф Мальф улыбается и скрывается за дверью.

Мой палач очень мил. Это уже кое-что.

Я беру стул и ставлю его на балкон. Сажусь и дышу.

Вынимаю одноразовые контактные линзы, и окружающий мир расплывается и сливается. Зелень и небо перемешиваются и становятся одним целым.

Это мои последние линзы. Завтра я обойдусь. Уже не важно.

Открываю бумажный пакетик, который вручил мне Оскар. Он уже весь пропитался жиром. Содержимое мне хорошо знакомо. Пончик.

Оскар – особенный человек. Он не просто мой тесть.

Гляжу на сладкого друга.

От него сладко пахнет. Такой притягательный, почти эротичный запах.

Не важно, что о нем говорят. Все это неправда. Ну, или мне на это наплевать.

Первый кусочек – это лучше, чем секс.

Я долго пережевываю его. Медленно, стараясь прочувствовать каждую крошку.

Я ощущаю, как крупинки сахара тают на языке.

Пончик уже не свежий и слегка затвердел. Но все равно на вкус – точно пища богов.

Еще кусочек.

Полное отсутствие мыслей.

В голове пустота. Ящик без содержимого.

Только я и мой пончик.

Закрываю глаза.

Я наслаждаюсь пустотой, которая разливается по черепной коробке.

Я слышу море, точно прижимаю к уху ракушку.

И вдруг какой-то шелест.

Я оборачиваюсь.

Открываю глаза.

На решетке, справа от меня, примостилась птичка.

То есть, кажется, это птичка. Линзы-то я уже снял.

Я приглядываюсь, придвигаясь поближе.

Воробей.

Он с любопытством бесстрашно уставился на меня.

Я внимательно разглядываю его, щуря глаза, чтобы лучше видеть. Вы думаете, что это… но нет. Это не мой извечный сотрапезник. Это другой, похожий, но куда более веселый и гладкий воробей. Смелый туземец. А жаль. Если вы будете пересказывать кому-нибудь эту историю, скажите лучше, что это был тот самый воробей, что прилетал ко мне каждое утро в Риме. Так в конце истории проскользнет волшебная нотка.

Я отщипываю маленький кусочек, протягиваю ладонь, и воробей садится на палец. Он с удовольствием поедает жареные крошки.

А затем замирает, выпятив грудь, точно спрашивая меня «И это все, дружище?».

Но я не дам себя разжалобить.

Пончик мой, дорогая швейцарская птичка.

Новый нахлебник мгновенно понимает, что с меня больше нечего взять, и улетает, даже не поблагодарив. Я вижу, как он перемахивает через живую изгородь и исчезает. Мне бы так хотелось последовать за ним, оторваться от земли и лететь прочь от этого места.

Я встаю и смотрю вниз.

С балкона второго этажа даже не выпрыгнешь. Это полный бред.

Я доедаю пончик, облокотившись о решетку балкона.

Облизываю губы от сахарных крошек. На какую-то секунду я попал в рай, мгновенный и сладкий.

Я возвращаюсь в комнату.

Комкаю жирную бумагу и оглядываюсь в поисках мусорки, которой нигде не видно. Наверное, ведро в туалете. Оно стоит под раковиной, где ему, в принципе, и место. Я выбрасываю бумагу, и она отскакивает от края ведерка, прежде чем упасть внутрь.

Возвращаюсь в комнату и плюхаюсь на кровать. Достаю из кармана последнюю фотографию, которую я снял на «полароид». Наша счастливая четверка.

Кладу ее на тумбочку, достаю мобильник и листаю телефонную книгу до слова «дом».

Они уже добрались?

Но домой не звоню.

Я набираю номер Умберто.

– О, Лучио, привет! – отвечает он мне с притворной веселостью в голосе. – Я только что говорил с Паолой. Они уже дома, все нормально. А ты как?

Я надеялся, что этого вопроса не последует.

Я прошу задать другой вопрос. На этот не хочется отвечать.

Тогда он говорит:

– Как погода в Лугано?

Опять промах. Попробуй еще раз.

Наконец-то что-то пооригинальнее.

– Я прочел письмо, не устоял. Ты простишь?

Я и так знал.

– Да, все нормально, – взволнованно отвечаю я и несколько минут мы молчим. Я никогда еще не молчал в трубку. По крайней мере, не так долго. Никто обычно не молчит в трубку. Оглушающая тишина заменяет все те слова, которые мы никогда не говорили друг другу. Игра в молчанку по-взрослому. Умберто проиграл.

– Не беспокойся ни о чем… Я о них позабочусь, дружище.

Я знаю.

– Спасибо.

Это все, на большее у меня нет сил.

И наконец, прежде чем разговор переходит в тяжелую стадию, я говорю:

– Передай привет Арамису…

И кладу трубку. Телефон все еще у меня в руке.

Я знаю, что и Умберто сейчас так сидит.

В 19:00 прибывает «королевский» ужин, но я не в состоянии его съесть: паста переварена, курица какая-то подсушенная, а картошка точно резиновая. Я с радостью позволяю ввести себе добрую дозу обезболивающего. Я требую двойную дозу морфина. Хочется как следует выспаться, увидеть хороший сон, проснуться, и быть в форме.

Завтра 14 июля. И завтра для меня важный день.

0

Я захватил с собой хороший костюм. Мертвые всегда одеты с иголочки, даже если в обычной жизни они носили только грязную майку и тапки.

Когда я достаю костюм из чемодана, я тут же понимаю, что это была плохая идея. Нет, я не могу умереть в пиджаке и галстуке.

Я переодеваюсь в форму ватерполиста. Так оно как-то больше на меня похоже.

Стараюсь не смотреть в зеркало. Сегодня утром я кашляю, не переставая, а щеки ввалились больше обычного. С тех пор как я простился с Паолой, мое тело словно перестало бороться, я точно марафонец, который выдохся и упал на колени в метре от финишной линии. Мне тяжело дышать, боль в желудке не дает покоя, как отравленная стрела.

Я открываю окно. В парке тихо. Робкое солнце выглядывает из-за облаков, чтобы попрощаться со мной.

За моей спиной возникает Ральф Мальф с подносом, на котором стоит завтрак. Два хиленьких печенья, маленькая розетка варенья, остывший кофе, пакетик сахара и свежевыжатый апельсиновый сок в пластиковом стакане. Ну да, зачем тратить нормальную еду на полупокойника.

– Спасибо, мне как-то не хочется есть.

– Хорошо. Ваш прием через полчаса, – напоминает старательный санитар.

– Я буду вовремя.

– Мне за вами зайти или встретимся уже на третьем этаже?

– Спасибо, я сам. Можно прогуляться в парке?

– Конечно. Если что-то потребуется, звоните.

Он уходит и оставляет меня наедине с моими мыслями. Наверное, Паола сейчас на кухне, готовит завтрак детям. Совсем не такой, как у меня.

Парк довольно мил. Наверное, это единственное хорошее, что есть в этом швейцарском концлагере.

Моему желанию прогуляться тут же препятствует боль. Я с трудом обхожу вокруг парка и оказываюсь на лужке у озера, где падаю в траву. Небо кажется ненастоящим, слишком уж оно голубое, словно нарисованное.

На меня забирается муравей, он ползет, исследуя меня вдоль и поперек.

Я – Гулливер, проснувшийся в стране лилипутов.

Я закрываю глаза. Я прибыл на место. Ну, вот и конец. Титры.

Все это очень напоминает отпуск: ты открываешь чемодан, раскладываешь вещи, а потом собираешь их, точно между этими двумя действиями всего один миг.

Говорят, что перед смертью перед тобой, точно в фильме, проходит вся жизнь. Надеюсь, что это не так. Я никогда не смотрю фильмы по нескольку раз, не считая шедевров Кубрика, Хичкока и Спилберга. А никто из них не снял ни одного фильма про ватерполиста-неудачника. Да и потом, что за фильм получится из моей жизни? Низкопробная драма? Сопливая комедия? Да, пожалуй, что так. И этот финал, хотя вообще-то конец еще не настал, продолжает казаться мне счастливым.

И вот я засыпаю. Мне снится сон.

Сижу я в ресторане в Ладисполи рядом с бабушкой и дедушкой. Мне восемь. Мои дорогие подшучивают над официантом, которого, очевидно, они знают не первый год. Я поедаю жареных кальмаров и бросаю несколько колечек бездомному коту. Я выгляжу вполне счастливым. Все происходило на самом деле, или это игры моего обессиленного разума? Теперь уже не различить. Я не знаю. Я доедаю кальмаров и прошу фруктовое мороженое со взбитыми сливками. Дедушка говорит официанту, чтобы он добавил шоколада и шоколадной крошки. Я улыбаюсь. Да, я действительно счастлив.

– Господин Баттистини?

Меня кто-то зовет. Меня часто зовут во сне.

– Господин Баттистини, проснитесь.

Я открываю глаза и вижу склоненное надо мною лицо Ральфа Мальфа.

Уже двенадцать двадцать. Я проспал и теперь выгляжу дураком перед швейцарцами, которые и так-то невысокого мнения об итальянцах.

Я встаю, облокотившись о руку.

– Я готов.

Процедура мне известна. Я изучил ее досконально. На самом деле ты сам нажимаешь на шприц и вводишь себе две инъекции. Сначала обезболивающее, а потом, собственно, яд. Логично, просто и безболезненно. Засыпаешь и все. Но подготовиться не так просто. Сначала подключают к электрокардиографу, установленному на кровати. Мне говорят, что после первой инъекции у меня есть всего лишь минута на то, чтобы ввести вторую. Иначе лекарство начнет действовать, и я не смогу. Если я вдруг передумаю, это и есть последний шанс, – объясняет доктор Цурбригген. Такое уже случалось. Тогда я просто проснусь, оплачу счет и вернусь домой. Потом он пытается пошутить, но швейцарский юмор мне не понять.

– Ваше последнее желание?

Мое последнее желание? Что за вопрос. Смеяться можно?

– Да, есть одно, – отвечаю я. – Хотелось бы мне быть сейчас где-нибудь в другом месте. Это можно устроить?

Через пять минут мне вводят две иглы.

Не раздумывая, жму на первый шприц.

Когда бьешь штрафной, лучше не думать. Если замешкаться, начнешь думать и удар выйдет криво.

Я сделал правильный выбор. Единственный правильный выбор.

Обезболивающее скользит по телу, и я чувствую холод.

Осталась минута.

Ральф Мальф улыбается и кивает на второй шприц.

– Ты куда-то спешишь? – говорю я. – У тебя что, конец смены?

Перед лицом смерти я решил поспорить. Ты погляди.

Пятьдесят секунд.

В какой-то миг мне уже не хочется этого делать.

Легкая, мгновенная мысль.

Сорок секунд.

– Ужасно жаль… – бормочу я.

Ральф Мальф не разобрал моих слов.

– Вы что-то сказали?

– Да нет, я только сказал, что мне жаль. Так, в общем. Ужасно жаль…

Тридцать секунд.

Мне никогда не нравилось бить штрафные. Слишком волнительно. Ведь, в конце-то концов, я вратарь. Трус, одним словом. Если нападающий не забьет штрафной – это позор, а вратарю вроде нормально. Характер у меня никудышный, консьерж, да и только.

Двадцать секунд.

Ральф Мальф куда-то исчез. Я вижу бабушку, которая мне улыбается. Я знал, что она придет. Она всегда появлялась, когда мне было сложно. Бабушка всегда была рядом. Она протягивает мне руку и сжимает мою ладонь.

– Как здорово, что ты здесь… – шепчу я.

Глаза ее светятся, она улыбается.

У бабушки самая прекрасная улыбка на свете.

Десять секунд.

– Бабуля, я уже иду…

Она кивает головой. Она знала. Ведь бабушки знают все.

Она на секунду отпускает мою руку. Пора.

Я кладу палец на головку шприца.

Я не боюсь.

Я нажимаю, до самого конца. Моя вена готова принять желто-золотую жидкость, которая разливается по ней.

В этот самый миг за тысячу километров отсюда Паола готовит обед и вдруг чувствует, как шея похолодела, точно от порыва холодного ветра. Она оборачивается. Окна закрыты, на дворе лето. Дети играют у себя в комнате и оттуда раздаются их голоса. Она удивляется. И вдруг все понимает.

Она выходит на балкон и смотрит вверх, не сдерживая катящихся по щекам слез.

Не плачь, милая, не плачь. Прошу тебя.

Мне хочется спать. Ужасно хочется спать.

Последнее, что мне удается расслышать, – это колыбельную, которую напевает бабуля. Она поет очень тихо, чтобы я не проснулся. Я уже заснул, но она все еще поет. Она немного покачивает меня, положив руку мне на живот. Так она качает меня и поет, пока я не засыпаю крепко-крепко. Как жаль, что нельзя умереть вот так, когда бабушка рядом. Это должны сделать обязательным условием смерти.

– Баю-бай… Баю-бай…

Ее голос все дальше.

– Баю-бай… Баю-бай…

Я сплю.

Я сделал все, что должен. Все, что мог.

Да, я был не лучшим мужем и отцом, но я сделал все, что мог.

И я спокоен.

Я знаю, что, когда проснусь, дедушка с бабушкой будут рядом, а я снова стану ребенком.

Сто дней пролетели как одна минута.

Сегодня я могу сказать совершенно точно: это были самые счастливые дни моей жизни.

Что было потом

Потом.

Мы так часто произносим это слово в обычной жизни. Как правило, так говорят, когда хотят что-нибудь отложить. «Потом перезвоню» – вот самая обычная фраза, в которой встречается это слово.

Но будет ли «потом»? Мы задаемся этим важнейшим вопросом, не зная ответа, или, как в моем случае, не задаемся вообще.

Существует ли «потом»?

Оно существует.

«Потом» есть всегда.

Теперь я знаю все об этом «потом», и это единственное преимущество, которое получаешь, умирая раньше остальных. Это все равно что прочесть ответы на последней странице «Недели кроссвордов».

«Потом» не так уж плохо. Но куда лучше «сейчас», поэтому наслаждайтесь сегодняшним днем на полную катушку.

Я не могу сообщить вам многого, здесь это запрещено. Когда человек умирает, перед ним появляются надзиратели (да-да, именно так) и просят вновь прибывшего решить, в каком возрасте он хочет пребывать остаток вечности. Хороший вопрос. Обычно перед надзирателями скапливается целая очередь, потому что никто не может определиться, а кто-то уже передумал и принимается спорить.

Вы помните лучший год вашей жизни?

Год, который вы бы хотели переживать снова и снова.

У меня на этот счет сомнений нет.

«Мне бы хотелось, чтобы мне было восемь, большое спасибо».

Вечные восемь лет, когда в твоей голове только легкие разноцветные мысли, раскрашенные пастельными карандашами. Когда ты хочешь вылететь прочь из своей комнаты, едва открываешь роман Стивенсона или Бэрри.

Когда нет никакого прошлого. А будущее еще слишком далеко.

Вчера я снова встретился с бабушкой и дедушкой. Они тоже восьмилетние дети. Какое прекрасное совпадение. Но я их сразу узнал, потому что дома у нас были старые фотографии. Мы крепко обнялись, а потом вместе играли весь день, а день у нас длится примерно как ваша неделя. Дедуля прекрасно играет в «укради флаг», но в прятки меня не переиграешь. Все произошло именно так, как я мечтал: я снова со своими родными, и я снова маленький мальчик.

Мои нерадивые исчезнувшие родители пока еще не явились, я проверил по базе данных. Остерегайтесь, они все еще на земле, и кто знает, что они там вытворяют.

В списке тех, с кем я хотел бы повидаться в загробном мире, помимо моих любимых, числится, естественно, и вездесущий тосканец, с которым я всегда мечтал познакомиться.

Леонардо да Винчи находится тут под видом весьма неприятного заумного подростка тринадцати лет. Он держит ремонтную мастерскую, совсем как друг Микки Мауса. Я попробовал было с ним пообщаться, чтобы выяснить, верны ли мои догадки, но, как любой подросток, Леонардо не пожелал разговаривать с восьмилетним малявкой. Он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи. К счастью, у меня есть целая вечность, чтобы с ним подружиться.

Сегодня «Армия» сражается в самом важном матче за всю свою краткую историю: в финале плей-офф за выход в новую серию. Я с ними всем сердцем.

Трибуны нашего бассейна переполнены, родителей и просто болельщиков не меньше сотни. Прямо за скамьей, с которой подает команды Джакомо, сидят Паола, Лоренцо, Ева и Умберто. Коррадо тоже здесь, второй раз в жизни он пришел на игру. Должно быть, это побочный эффект, который оказали на него мои похороны, которые состоялись позавчера.

Наши опасные соперники – пловцы из «Сантос-Монтесакро» под предводительством двухметрового шкафа, который похваляется, будто в семидесятых принимал участие в трех чемпионатах. Не думаю, что это правда. Но только шкаф тренирует свою команду, точно у него не ватерполисты, а экипаж подводной лодки. Во время обычного сезона они обыгрывали нас в пух и прах со счетом 17:3, что само по себе абсолютный рекорд. Мы обречены.

У противников в пять раз больше мускулов, чем у моих ребят. Мыльница и Мартино кажутся хоббитами по сравнению с огромными соперниками.

В первой четверти матча мы героически вытягиваем 2:2. Дуплет Мартино – настоящий прорыв. «Сантосам» не везет: они попадают в боковую перекладину и дважды в штангу, но такова игра.

Во второй четверти мы с треском пролетаем: общий счет становится 7:5. Игра получается веселой, голы летят, эмоции прут, но мои ребята довольны и устали.

Давайте, ребята, давайте!

Третий тайм складывается в нашу пользу, мы побеждаем со счетом 2:1. Таким образом, общий счет становится 8:7. От соперников нас отделяет всего один мяч.

Я замечаю, как Джакомо переговаривается с моими неукротимыми бойцами, собравшимися в воде у его скамьи. По тому, как ребята опираются о бортик, я понимаю, что они валятся от усталости.

Только не сдавайтесь сейчас, ну, пожалуйста.

Последний тайм начинается неплохо. Смелая птичка, выпущенная Мартино, легко залетает во вражеские ворота. 8:8.

У нас есть все шансы.

Но эта иллюзия уже очень скоро рассеивается. Центральный нападающий «Сантосов», мамонт за семьдесят кило, забирает два мяча и портит весь праздник. Мы снова позади.

В бассейне ничего не слышно от шума – публика неистовствует и хлопает в ладоши. Мои родные, как заядлые болельщики, уже потеряли голову и выкрикивают что есть мочи имя главного нападающего: «Мар-ти-но, Мар-ти-но!»

За минуту до конца матча Мартино перехватывает мяч у защитников, уходит на контрманевр и забивает гол, опозорив вражеского вратаря. Разница в один мяч и пятьдесят секунд до конца игры. Мы еще можем побороться и выиграть дополнительное время.

Пятьдесят секунд ни вдоха, ни выхода. Агония.

Наши соперники атакуют, мы отбираем мяч, обыгрываем защиту, ищем возможность для удара, который уравняет счет. Контратака соперников: мамонт рассекает воду, точно моторная лодка, и целится в ворота, у которых Мыльница, как тигр, готовится к прыжку. Он бросается навстречу противнику: самокат против огромной фуры. Доисторического зверя застали врасплох: он мечется, бьет, мяч с брызгами отскакивает, Мыльница подхватывает его. Он цепляется за мяч яростно, всем телом. Пятнадцать секунд. Команда переходит в защиту, перегруппируется. Мыльница кричит, точно полевой командир:

– В атаку!

И запускает мяч как можно дальше. Ребята летят за ним из последних сил. Последний штурм. Мы удерживаем мяч и ищем возможности для хорошего удара. Вся ответственность лежит на Мартино. Он выстреливает мячом метров с пяти в миллиметре от поверхности воды. Такого удара не отбить. Вратарю не отбить, а вот штанга прекрасно справляется. С нашей трибуны слышатся крики «нет!», с других – вопли ликования, и вот уже болельщики противников обнимаются, точно выиграли чемпионат мира.

Арбитр свистит конец игры.

Мы бились изо всех сил, и мы проиграли. Ну что ж, пусть так. Я все равно горд. Мои ребята играли до последней секунды, они не сдавались.

Болельщики поднимаются с мест. Все направляются к выходу, включая Паолу и детей. Но прежде чем уйти, она останавливается и оборачивается.

Только сейчас она замечает восьмилетнего мальца, который смотрит на нее с дальней трибуны.

Наши взгляды надолго встречаются.

Она узнала меня, я это чувствую.

Я улыбаюсь.

«Привет, милая. Спасибо тебе».

Она взволнованно улыбается мне в ответ. Потом в последний раз оборачивается и спешит к Умберто, который уже зовет ее. Я вижу, как он протягивает ей руку и выводит из бассейна.

Я остаюсь и смотрю на тень Паолы, которая отстает от нее на несколько шагов.

Когда все уходят и лампы гаснут одна за другой с легким жужжанием, я раздеваюсь и соскальзываю в воду.

Я все еще чемпион по баттерфляю.

Я плыву, и снова, и снова, и снова.

Наконец-то я избавился от лишнего веса.

Благодарю…

Благодарю моего дедушку Микеле и бабушку Кончетту за то, что, несмотря на смерть, они всегда будут со мной.

Спасибо маме и папе за то, что, когда в школьных сочинениях я писал «хочу стать писателем», они не сдали меня в приют.

Спасибо моей сестре Соне, которая служит для меня бесконечным источником юмористического вдохновения.

Спасибо Марко Мартани, моему верному товарищу по перу.

Моему агенту Киле Доуст, которая делает мою жизнь лучше.

Анне Кьятто, которая прочла первые наброски романа и заставила меня взяться за работу. Если книжка вам не понравилась – все претензии к ней.

Паоло Репетти и сотрудникам издательства Einaudi, которые поверили в меня.

Северино Чезари, который подбадривал меня, пока верстали книгу.

Франческо Коломбо и Лауре Чеккаччи за ценнейшие советы.

Флавио Инсинна, который просто идеальный Лучио, как я себе его представляю. Если вы воображали героем этой истории Брэда Питта, начните читать с начала, представляя Флавио.

Спасибо Нери Паренти, который научил меня быть смешным и вызывать улыбку.

Спасибо Джорджо Фалетти, самому талантливому человеку из всех, кого я знаю.

Кьяре Делла Лонга за подсказку о «Маленьком принце».

Мауро Уццео и Микеле Астори за их важные замечания.

Роберту Льюису Стивенсону и Карло Коллоди за их безграничную фантазию.

Всем, кто терпел меня те несколько месяцев, пока я писал. Простите меня.

Примечания

1

Панинари (от итал. panino – сэндвич) – итальянская молодежная субкультура, зародившаяся в Милане в начале 80-х годов и состоящая из сторонников глобализации и популяризации американской культуры. Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Искусство изобретения (лат.).

3

Альдо Фабрици – известный итальянский актер.

4

«Мои друзья» – фильм 1975 года, яркий образец так называемой «комедии по-итальянски».

5

Фонци – персонаж английского комедийного сериала «Счастливые дни» (1974–1984).

6

Компьютерная аксиальная томография.

7

Нанни Моретти – итальянский актер.

8

Роршах – вымышленный персонаж ограниченной серии комиксов «Хранители». Носит маску с изменяющимся пятнистым узором.

9

Приключенческие романы о пиратах итальянского писателя второй половины XIX века Эмилио Сальгари.

10

Ренато Дзеро – итальянский певец и актер.

11

Гаргамель – злой волшебник, герой мультсериала «Смурфики».

12

«Ребята с улицы Панисперна» – название, под которым стала известной группа молодых физиков из Римского университета «Ла Сапиенца».

13

Твоя смерть – это моя жизнь (лат.).

14

После смерти (лат.).

15

Сделано дедушкой (англ.).

16

Карла Фраччи – выдающаяся итальянская балерина.

Content

Фаусто Брицци
100 дней счастья

Краткое содержание предыдущих серий

Моя семья

Маленькое отступление

Мои друзья

Почти добрались до сути

Дружище Фриц

Сколько осталось?

– 100

– 99

– 98

– 97

– 96

– 95

– 94

– 93

– 92

– 91

– 90

– 89

– 88

– 87

– 86

– 85

– 84

– 83

– 82

– 81

– 80

– 79

– 78

– 77

– 76

– 75

– 74

– 73

– 72

– 71

– 70

– 69

– 68

– 67

– 66

– 65

– 64

– 63

– 62

– 61

– 60

– 59

– 58

– 57

– 56

– 55

– 54

– 53

– 52

– 51

– 50

– 49

– 48

– 47

– 46

– 45

– 44

– 43

– 42

– 41

– 40

– 39

– 38

– 37

– 36

– 35

– 34

– 33

– 32

– 31

– 30

– 29

– 28

– 27

– 26

– 25

– 24

– 23

– 22

– 21

– 20

– 19

– 18

– 17

– 16

– 15

– 14

– 13

– 12

– 11

– 10

– 9

– 8

– 7

– 6

– 5

– 4

– 3

– 2

– 1

0

Что было потом

Благодарю…

Примечания