Вермаль Каролин

Рюбен Райан фон

Цветок для ее величества

Глава 1

21 ноября 1805 года, Канада

— Если мне придется писать еще хоть один некролог, я, наверное, сам умру, клянусь, — произнес Джек Грант; от досады уголки его темно-красных губ опустились.

В застывшей тишине ноябрьского утра экипаж грохотал по улице Монреаля в сторону Пойнт-Клэр, лошади в упряжке фырканьем отзывались на кнут кучера. Под стальными тучами карета и лошади черными каплями двигались по бесконечным белым просторам.

Возница, завернувшись плотнее в теплую шубу, внимательно высматривал на дороге выбоины или лед, а оба пассажира забрались под толстые одеяла и укутались теплыми шарфами — в карете вряд ли надежно укроешься от канадской зимы.

Джек взглянул на отца и попытался понять его душевное состояние, одновременно задаваясь вопросом: стоит ли так настаивать на своей точке зрения?

— Все эти оборвавшиеся жизни! Я сам уже не могу не думать, каким коротким будет мой некролог, если я не начну делать что-то более значительное. Мне нужна собственная колонка, отец.

Пожилой мужчина не реагировал, он по-прежнему читал документы, разложенные на коленях. Иногда он отвлекался и задумчиво делал на полях каждой страницы какие-то подсчеты карандашом, а за окном кареты продолжали проноситься зимние пейзажи.

Когда Джек подумал, что отец, вероятно, и вовсе его не расслышал, Джордж Грант наконец-то снял очки, потер переносицу и взглянул на сына. Он всегда отмечал, как мало они походили друг на друга. Джордж был маленького роста, коренастый, с мощной грудной клеткой и широкими плечами. Хотя его лицо украшала аккуратно подстриженная борода, можно было с уверенностью сказать, что время оставило на нем свой отпечаток. Джек же, напротив, был высок и худощав, лицо словно изваяно из мрамора. И на нем еще не виднелось и следа забот, да и щетины тоже. Отец почти всегда сидел неподвижно, а сын вечно находился в движении: ерзал, одергивал рукава, поправлял манжеты. Джорджу казалось, что внутри сына все так и вибрирует от нетерпения.

— Джек, мы уже много раз это обсуждали, — произнес он. — Сначала ты должен набраться опыта и посмотреть мир, прежде чем что-то решать. Нужно сперва научиться ползать, а потом…

— Но как я наберусь опыта, если я все время описываю деяния умерших? Мне нужно настоящее дело, что-нибудь серьезное! — перебил его Джек.

— …А потом научиться бегать, — усталым голосом продолжал Джордж, не обращая внимания на то, что сын его перебил. — Кроме того, едва ли найдется много более серьезных вещей, чем составление подходящих эпитафий для умерших. Это хорошая, толковая работа, Джек.

— Толковая? — захлебнулся Джек от возмущения. — День изо дня я сокращаю истории целых жизней до нескольких строчек, притом что едва ли кто-нибудь вообще удосуживается это читать. В чем же тут толк? Если бы у меня была колонка, вот тогда бы я ощутил свободу, описывая красоту и важность подвигов, которые того заслуживают.

— Жизнь не ограничивается выдающимися достижениями и подвигами, Джек.

Внезапный толчок помешал дальнейшим спорам — оба мужчины упали с сидений. Ящики, полные апельсинов и всякого скарба, свалились с полок вниз, на их головы, и в споре между отцом и сыном наступила временная передышка.

— Что это было? — испуганно спросил Джек.

Джордж Грант постучал в потолок кареты и тем самым прервал приглушенный град проклятий, доносившийся с козел в салон.

— Смитерс!

Кучер натянул вожжи, остановил экипаж и спрыгнул на землю.

— Какой-то мужчина на дороге, сэр. Он бросился прямо под лошадей!

— Вон! — воскликнул Джек, он уже обернулся и указывал куда-то через заднее окошко. В нескольких метрах позади по обочине шел, покачиваясь, какой-то человек. Вскоре его совсем поглотил туман.

— Лошади целы? — поинтересовался Джордж Грант.

— Достаточно невредимы, чтобы доставить нас домой, сэр.

— Ну хорошо, тогда поедем дальше. Мы и так уже задержались, миссис Грант не обрадуется этому.

— Может, мы поможем ему? — возразил Джек.

— Не будь глупцом. В конце концов, это мог быть какой-нибудь разбойник. К тому же погода портится. — Джордж Грант еще раз взглянул назад, на сгустившийся туман, затем бросил: — Трогай!

Но прежде чем возница успел освободить тормоза, Джек распахнул дверь и спрыгнул на обледеневшую дорогу.

— Разбойники не бросаются под экипажи. Этот человек явно заблудился, скорее всего, он даже ранен. И сейчас ты хочешь оставить его здесь умирать? — Джек с вызовом взглянул на отца, развернулся и пошел вдоль дороги в том направлении, где исчез человек.

Оба мужчины остались у кареты и смотрели вслед Джеку, пока его силуэт не заволокло туманом и снегом.

— Метель почти настигла нас, сэр, — сухо сказал кучер.

Джордж молча взглянул на небо, тяжело вздохнул, снял ружье, закрепленное на задней стенке кареты, и ступил на снег.

Джек сошел с дороги и брел в снегу по колено. Полы его сюртука уже насквозь промокли и волочились сзади по насту. Стараясь придать как можно больше солидности своему голосу девятнадцатилетнего юноши, Джек прокричал:

— Эй, сэр, вы не ранены?

Но загадочный человек не появлялся, его словно поглотили туман и холод. Над снежной равниной раздалось нетерпеливое ржание лошадей, почувствовавших невдалеке стойла. Это был единственный звук, слышимый в порывах северо-западного ветра. Джек замер, чтобы отдышаться, и продолжил путь дальше вниз по склону. С каждым шагом его пыл охладевал. Вдруг он остановился.

Тем временем Джордж нагнал его и взглянул на то, что привлекло внимание сына, — капли крови на снегу.

Джордж кивком велел Джеку следовать вперед. Теперь, когда Джек столкнулся с явными доказательствами присутствия незнакомца, капли крови которого стыли на ветру, ершистость сменилась страхом и неуверенностью. Он сомневался.

Джордж недовольно поджал губы, оттеснил сына в сторону и пошел дальше по красно-серым отпечаткам, удалявшимся от дороги к самой стене деревьев.

Когда Джордж прошел еще немного, ему на глаза попались странные, припорошенные снегом предметы: сумка из мешковины, мешочки из козьей кожи, деревянные коробочки всевозможных размеров, ножницы, маленькая лопата, предмет, похожий на небольшой бинокль, установленный на латунной стойке. Но самым странным показалась ржавая птичья клетка, в которой лежали ярко-желтые цветы — у каждого по четыре лепестка прямоугольной формы.

Шум ветра ненадолго стих, совсем рядом из лощины послышался брякающий звук. Джордж Грант взвел курок ружья и хорошенько прислушался, прежде чем пойти дальше. А потом он увидел его.

В неглубокой канаве лежал пожилой человек. Его пальто и прочая одежда позволяли говорить об определенном благосостоянии. Но, несмотря на то что она была пропитана кровью и припорошена снегом, можно было разглядеть, что она изрядно поношена. На локтях пальто красовались заплатки, а деревянные каблуки его сапог совершенно истерлись. Старик едва слышно и прерывисто дышал, пар из его рта быстро смешивался с туманом.

— Сэр, с вами все в порядке? — спросил Джордж и осмотрелся по сторонам, прежде чем вновь повернуться к мужчине.

Но, кроме натужного хриплого дыхания, от старика не исходило ни звука. Кончики его пальцев совсем побелели и начали обмораживаться. В руках старик сжимал обтянутые кожей тетради, по всей видимости дневники. Они были связаны кожаными ремешками, застегнутыми на замок.

— Отец, он не…?

— Пока нет, но нам стоит поторопиться. Вот, возьми ружье. И прихвати его вещи.

Джордж с легкостью перебросил старика через плечо и зашагал обратно к карете. Джек поспешил за ним, собирая по пути разбросанный скарб незнакомца.

— Смитерс! — крикнул Джордж, приблизившись к экипажу.

Возница едва смог расслышать крик из-за порывов ветра, но тут же поставил карету на тормоз, спрыгнул и распахнул дверцу.

Едва Джордж уложил старика на место, где раньше сидел Джек, как тут же стащил с него мокрое, забрызганное кровью пальто и завернул незнакомца в одно из одеял. После того как мужчину устроили на сиденье, в карету забрался и Джек.

По крыше забарабанила снежная крупа, карета тронулась и постепенно набрала ход. Щелчки кнута были почти не слышны из-за завывания ветра, который гнал путешественников домой.

Глава 2

Двухэтажный дом Грантов нельзя было назвать маленьким, но он и не считался слишком уж просторным. Его венчала гонтовая[1] крыша, стены были обшиты деревом и выкрашены вместе с оконными рамами в белый цвет. Все же это здание являлось прекрасным образцом георгианской[2] архитектуры. Такой стиль предпочитали зажиточные торговцы и коммерсанты, решившие поселиться в сельских окрестностях Монреаля.

В залах подобных домов потрескивали дрова в каминах, заливая теплым светом полированные деревянные столы, дубовые половицы, велюровые обои и мягкие стулья, — все это разительно контрастировало с однообразным ледяным пейзажем за окнами.

Прислуга молча шныряла взад-вперед, подметала, вытирала пыль и передвигала все предметы обстановки, которые не были пришиты или прибиты. Посреди этой кипучей деятельности прохаживалась Мэри Грант, словно в центре циклона, но она, отдавая точные указания, оставляла после себя не хаос и разрушения, а порядок.

На ней было темно-синее домашнее платье, темные волосы были тщательно спрятаны под накрахмаленным чепчиком. Долгие канадские зимы оставили следы на ее некогда нежном и утонченном лице. Не так много осталось от былой девичьей красоты, которой в свое время так любовались, но на смену ей пришла твердость характера сильной личности, которая привлекала внимание ничуть не меньше.

— Хорошо бы, чтобы эта буря продлилась недолго, иначе нашим гостям придется остаться дома, — произнесла она, глядя из окна столовой и попутно разворачивая кружевную скатерть. Потом Мэри обратилась к сыну: — Совершенно неудачное время, чтобы разыгрывать из себя доброго самаритянина, Джек. Абсолютно не то время.

— А когда же настанет то время, если не сейчас, мама? — подтрунивая, спросил Джек.

Он стоял у огня и грелся.

— Когда угодно, только не в День благодарения! — уточнила Мэри, прежде чем вновь взяться за сервировку стола и перепроверить серебряные столовые приборы, которые уже разложили.

— Вот, значит, как! — иронично заметил Джек.

— Джордж! Джордж! Ты выяснил, кто он? — спросила Мэри у мужа, который как раз поднимался по лестнице из подвала на кухню, держа в руках разбитый ящик с апельсинами.

— Все в порядке. Нет причин так волноваться, — ответил он, взглянув сначала на Мэри, а потом, со значением, на Джека. — Он не разбойник. К тому же он ранен и сейчас отдыхает возле камина. Джек, почему ты не оставишь мать в покое и не посидишь рядом с ним?

— В этом нет необходимости, — возразил Джек. — Бабушка ведь там.

— Ох, Джек, сходил бы уж, — вмешалась Мэри, желая предотвратить очередную ссору сына с отцом. — Ты же здесь не можешь мне ничем помочь. Кстати, принес бы ему чаю. Может, он тогда снова окрепнет.

— Ну хорошо, — ответил Джек.

— Очень поучительный урок для тебя, Джек, — произнес Джордж и слегка похлопал сына по плечу, проходя мимо.

— Какой еще урок? — поинтересовался Джек сдавленным голосом.

— Сделаешь выводы.

Джек стряхнул отцовскую руку с плеча и быстро вышел из комнаты. Он вжал голову в плечи, как пробку в бутылку, и постарался совладать с негодованием, которое стремилось вырваться наружу.

Мэри поправила скатерть и тщательно проверила расстояние между столовыми приборами. Не отрывая взгляда от них, она спросила:

— И сколь тяжелы его травмы?

Джордж помедлил, раздумывая над ответом:

— Я знаю, что значит для тебя этот вечер, однако старик серьезно ранен. Кроме того, погода просто ужасная. Но ты наверняка со всем великолепно справишься, впрочем, как обычно.

Он взял из ящика апельсин и протянул жене в знак примирения.

Мэри скрестила руки на груди, голос ее звучал резко:

— Мне тоже очень жаль, Джордж, но погода будет скверная так или иначе. Мы ожидаем восемь гостей к ужину. Четверо из них останутся ночевать, и это не считая прислуги. У нас просто недостаточно места. Этот мужчина должен уйти еще сегодня вечером.

— Ну хорошо, — вздохнул Джордж и положил апельсин обратно в ящик. После стольких лет совместной жизни и бессчетных Дней благодарения, проведенных в кругу семьи, ему следовало бы уже знать, что простым экзотическим фруктом Мэри Грант не смягчить, даже если он стоит небольшое состояние.

— Я говорю это серьезно, Джордж. Пошли за врачом и оплати этому человеку номер в гостинице, если это так необходимо, но он не может…

— Да, любимая, — ответил Джордж и развернулся к лестнице. — Сегодня вечером его здесь не будет, обещаю.

Глава 3

Мерцающие отблески огня плясали на низком потолке летней кухни — одноэтажного приземистого строения возле жилого дома. Оно состояло из одной прямоугольной комнаты с обычным полом из сосновых досок и выбеленными стенами. Три раздвижных окна по обе стороны кухни, позволявшие летом хорошо проветривать и немного охлаждать комнату, зимой были плотно закрыты. Щели между стеклами и рамами законопатили грубой тканью.

Сейчас летнюю кухню использовали для подготовки ко Дню благодарения, кроме того, здесь должны были разместиться слуги гостей, планировавших остаться на ночь. Помимо всего прочего, эта комната идеально подходила для временного лазарета: в печи и на открытой плите жарко пылал огонь, и было довольно тепло. К тому же летняя кухня оказалась достаточно укромным местом, чтобы не мешать прислуге готовиться к празднику.

Старик с повязкой на голове, завернутый в одеяла, сидел перед печкой в кресле-качалке. Он повернулся лицом к огню и наслаждался теплом, как увядающий цветок, что нежится на солнце. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, а уголки рта немного опустились книзу, мимические морщинки в уголках глаз тянулись почти до самых ушей. Сеть морщин и складок на лице говорила о том, что в жизни старика были как серьезные переживания, так и радостные моменты. Хотя о последних можно было судить только по глазам старика, а не по лицу в целом.

Его руки огрубели: ни возраст, ни артрит не пощадили их. Кожа на пальцах стала светло-желтой, потому что он много лет работал с дубильной корой, но двигались они все так же точно и умело — года лишь немного тронули их возрастными недугами. Ярко-зеленые глаза выделялись, словно суровые невзгоды многих лет не вымыли их цвет, обошли стороной, безжалостно старя лицо и руки.

Старик осторожно переводил взгляд то на огонь, то на фигуру женщины, сидевшей в углу комнаты. У окна на твердом стуле с высокой спинкой сидела мать Мэри Грант, она вышивала. Чепец отбрасывал тень на ее лицо.

— Добрый день, — поприветствовал ее пожилой мужчина, но, казалось, женщина его совершенно не слышала. Не взглянув на него, она продолжала внимательно работать над вышивкой, лежавшей в пяльцах у нее на коленях. Пальцы держали иглу почти за самый кончик, между ними мелькала ярко-оранжевая шелковая нить.

— Бабушка не глухая, ей просто нечего сказать, — объяснил Роберт Грант, девятилетний брат Джека.

Он присел у камина, положив руки на колени.

— Так мама всегда говорит… А это правда, что вы почти погибли, но мой брат вас спас? — сменил он тему, разглядывая предметы, которые Джек собрал на снегу. Они теперь лежали на полу возле кресла старика.

— О да, — ответил мужчина, оторвав взгляд от дамы на стуле, и смущенно посмотрел на мальчика. — Твой брат спас старого осла от него же самого. Какой смелый молодой человек… Прямо как твой отец. Ох, мое пребывание здесь, должно быть, доставило твоей семье столько неприятностей!

Пожилая дама не оторвала глаз от вышивки и не возразила, когда старик попытался встать. Но кресло-качалка, многочисленные одеяла и общая слабость не позволили ему сделать этого, и старик вынужденно отказался от попытки. Из-за перенапряжения у него начался сильный приступ кашля, его перевязанная голова вновь опустилась на высокую спинку кресла.

— Молодой человек, не будет ли наглостью попросить тебя… Мое пальто…

Роберт сделал такое одолжение, вскочил, пересек комнату по диагонали к стоячей вешалке у плиты, на которой развесили просушиться одежду. Старик нервно ощупал подкладку израненными красными руками, но ничего не нашел.

— Хм… — Его взгляд скользнул на пол, на место куда-то возле кресла. — Очевидно, я потерял свои очки. Но так уж и быть… Ты не видел обтянутый кожей дневник?.. Он был со мной, но, наверное, тоже…

Почти паникуя, он, прищурившись, обшарил взглядом пол и потом всю комнату.

Не колеблясь, Роберт направился к изодранному мешку, который лежал позади кресла, и вытащил дневники, обтянутые кожей.

— Это то, что вы искали? Мой отец рассказал, что вы держали эти книги в руках, когда вас нашли. Вы не хотели их отдавать.

Старик залез под одеяло и вытащил маленький ключик на цепочке. Он вставил его в латунный замочек на ремешках, которые стягивали дневники. После того как он расстегнул ремешки, стало понятно, что речь идет не о нескольких книгах, как могло показаться вначале, а об одном толстом томе — кожаные обложки дневников были сшиты вместе. Небольшие отличия в толщине томов, сорте бумаги и степени истрепанности позволяли предположить, что этот дневник дополнялся постепенно, на протяжении долгого времени.

Мужчина открыл дневник и пролистал несколько последних страниц, которые оказались совершенно чистыми. Наконец он дошел до измятых, испещренных пятнами листков, исписанных заметками, с подробными рисунками растений и цветов, представлявшими их точные копии.

Роберт наклонился, чтобы лучше рассмотреть картинки, но ближе не подошел, держась на почтительном расстоянии.

— А знаете, я уже могу даже читать книги, где нет картинок.

Морщинистое лицо старика расплылось в улыбке. Когда он долистал примерно до середины первого дневника, Роберт увидел, что там не хватает страницы. На листе напротив вырванной страницы вместо бывшего рисунка остался лишь коричневатый отпечаток, в котором можно было распознать абрис, похожий на птицу.

— Что это? — поинтересовался Роберт.

— Пожалуйста, сэр, не позволяйте моему брату вас беспокоить, — вмешался Джек, не отворачиваясь от буфета, который стоял прямо напротив камина. Старший брат там как раз заваривал чай. — Как вы себя чувствуете? Все ваши вещи нашлись? — Джек поставил поднос на большой стол в центре комнаты и налил чай в одну из многочисленных фарфоровых чашек.

— О, кажется, все в порядке, спасибо.

— Роберт, будь так любезен, отнеси это бабушке.

Роберт нехотя встал, взял хрупкую чашку с блюдцем и опустил ее на маленький столик, стоявший возле бабушки. Пожилая дама не отреагировала и продолжала свое занятие, словно ничего на свете не существовало, кроме мелкого рисунка вышивки.

— Могу я предложить вам чаю и немного выпечки? — спросил Джек, наливая напиток в побитую жестяную кружку, которую снял с крюка на стене.

— Большое спасибо, весьма охотно выпью, — ответил старик. — К сожалению, у меня еще не было возможности представиться. Меня зовут Фрэнсис Мэссон, и я всегда буду в долгу перед вами, сэр.

Он вновь попытался подняться, чтобы пожать руку Джеку, но у него снова не хватило сил. Виновато улыбнувшись, мужчина опустился обратно в кресло.

Чашка и блюдце для пожилой дамы со звоном разбились об пол. Роберт поспешил собрать фарфоровые осколки, а Джек с трудом сдержался, чтобы не отреагировать на произошедшее.

— Джек Грант. Рад познакомиться с вами, мистер Мэссон.

Вместо того чтобы пожать руку старику, юноша протянул ему чай. Гость обхватил жестяную кружку, согревая пальцы.

— У тебя все хорошо, бабушка? — громко и отчетливо спросил Джек.

Но, казалось, она ничего не расслышала, и, после того как Роберт вытер пролитый чай полотенцем, Джек вновь переключил все свое внимание на старика.

— Позвольте мне спросить, мистер Мэссон, что вы делали в такую погоду на богом забытой дороге?

— Бог не забыл эту дорогу, потому что он свел на ней нас, мистер Грант. — Пожилой мужчина закрыл глаза, поднес кружку к носу и вдохнул аромат чая. — Я искал растения, а если быть точным, гамамелис вирджинский. — Он осторожно отхлебнул чай, прикрыв глаза. — Ох, какой вкусный! Цейлонский, так ведь?

— К сожалению, я не слишком хорошо разбираюсь в чае, мистер Мэссон, мне больше нравится кофе.

Джек внимательно наблюдал, как старик пьет чай: каждый раз, приложившись к кружке, он закрывал глаза, глубоко вдыхал аромат и только потом, как бы с осторожностью, делал глоток.

— Сейчас ваша семья наверняка о вас беспокоится, не так ли? — продолжал Джек. — Буря почти стихла. Как только станет безопасно, Смитерс отвезет вас домой. Где вы живете?

— Моя семья? О нет, я… я живу один. Собственно, я хотел отправиться на корабле в Англию. Разумеется, отправку корабля из-за непогоды отложили. Тут я и решил предпринять последнюю вылазку.

В этот момент солнечные лучи озарили окно, выходящее на юг, ознаменовав окончание бури. Роберт встал, подошел к окну и выглянул. Сад превратился в диковинный мир кристаллов и сосулек, робко мерцавших в лучах зимнего солнца.

— Эта буря была нешуточной, верно? — произнес пожилой мужчина. — Я сталкиваюсь с таким впервые. Этот климат, холод… Я боюсь, что никогда не смогу привыкнуть к нему.

— Вы сами родом не из этих мест?

— Из Англии. Ну да, вообще-то из Шотландии. Но его величество король несколько лет назад отправил меня сюда.

— Правда? — удивленно переспросил Джек, в его голосе сквозило сомнение. — И в каком же качестве, позвольте спросить?

— Я… Я был… его садовником. Можно сказать, что я здесь для того, чтобы искать растения. Они такие невероятные, эти цветы. А холода здесь намного суровее, чем я предполагал. Я, в общем-то, привык к жаре…

Его голос стал тише, потом старик совсем умолк и погрузился в свои грезы.

— Мои познания в географии не так хороши, как должны быть, — произнес Джек, терпение которого постепенно иссякало. — Но что-то я не припомню, чтобы Англия отличалась особенно жарким климатом, и уж точно не Шотландия.

— Вы правы. — Мужчина допил остатки чая из кружки. — Но, знаете, я собирал растения в основном в Африке.

— В Африке? — выпалил Роберт, глаза его загорелись. — И вы видели львов? Добыли хоть одного?

— Ну разумеется, Роберт! — с осуждением бросил Джек.

— Один лев чуть меня не убил! — воскликнул незнакомец. — Уверяю тебя, молодой человек, что я никогда бы не осмелился вновь противостоять льву.

— Ты можешь себе такое представить, Джек? — взволнованно спросил Роберт. — И какого же он был размера? Как вы его убили? У вас было ружье или вы воспользовались копьем? — Роберт вскочил и метнулся через всю комнату, там он подхватил игрушечное ружье и издал несколько звуков, похожих на выстрелы.

— Хватит, Роберт! — Джек строго взглянул на брата. Он принял такую позу, в которую часто становился отец. — Я уверен, что мистер Мэссон слишком утомлен, чтобы развлекать тебя историями. Оставь его в покое!

— Мне это совершенно не трудно, мистер Грант, совершенно не трудно, — заверил пожилой мужчина, прежде чем обернуться к Роберту и сказать приглушенным заговорщическим тоном: — В Африке также есть бегемоты. Знаешь, какие они? Hippopotamus amphibius…

Роберт слушал раскрыв рот, как незнакомец детально описывал зверя. Джек же покинул летнюю кухню, прошел через гостиную, пересек главный зал и вошел в столовую. Там он заметил мать: она как раз наводила последние штрихи на праздничном столе. Отступив на пару шагов, она довольно улыбнулась, любуясь безупречно выполненной работой.

— Красивый стол, мама. Я бы сказал, самый лучший из всех, что я видел.

— Спасибо, Джек. Но я думала, ты будешь присматривать за своим гостем, разве нет?

— Если хочешь, я могу пересказать его басни о львах и бегемотах. Теперь я знаю, что мистер Фрэнсис — слуга короля Англии, он и тебе охотно что-нибудь расскажет. — Джек умоляюще взглянул на мать. — Я выполнил все, о чем ты меня просила, и позаботился о нем. Но больше я этого не вынесу. Где Смитерс? Он уже готов выезжать?

— Ты не можешь отправить его прямо сейчас, Джек. Дороги еще обледенелые, это слишком опасно, — сказал отец, проходя мимо в домашнем халате и держа в руках гроссбух. — Кстати, все эти рассказы о львах, возможно, были бы интересны читателям нашей газеты, как раз то, что нужно. Может, ты из него вытащишь пару каких-нибудь историй, пока наши гости не придут, как думаешь? Ты же говорил, что тебе надоело писать некрологи.

— Можно подумать, что выдуманные истории о диких животных — это как раз то, о чем я всю жизнь мечтал, — возразил Джек.

— Ну правда, Джек, я уверен, что ты преувеличиваешь, — согласилась Мэри Грант и тем самым закончила словесную перепалку отца и сына. — Львы здесь, в Канаде? Бедолаге, наверное, действительно сильно досталось. Может, и мне стоит на него взглянуть?

Она в последний раз придирчиво окинула взглядом праздничный стол и отправилась в летнюю кухню, ведя за собой Джека.

Несмотря на весь хаос событий в тот день, Мэри не могла не улыбнуться открывшейся ей картине при входе в приятно теплую летнюю кухню: глаза Роберта расширились от удивления и горели любопытством. Он сидел как пришитый на деревянном сундуке, который притащил и поставил напротив старика. Гость, все еще с толстенным дневником на коленях, сбросил с себя одеяла и описывал невероятные сцены с бойкостью и живостью, какие только позволяли его ослабленные легкие.

— …И если ты думаешь, что они просто купаются, то имей в виду, что они под водой бегают так же быстро, как и на берегу! Ох, а есть еще отравленные стрелы… Но, погоди, мне нужно вернуться к началу. Дай-ка вспомнить… это было в 1772 году. Ах ты господи, неужели действительно уже прошло целых тридцать три года? Подумать только, а? Как быстро летит время!

Мэссон не слышал, как они вошли. Джек остался стоять в дверях рядом с матерью и демонстративно зевнул, прикрыв рот. Нахмурившись, она кивком показала, чтобы Джек вошел. Он нехотя повиновался.

Удовлетворившись тем, что старик не носится по дому как сумасшедший, а значит, не сможет помешать праздничным приготовлениям, Мэри в последний раз окинула комнату взглядом, прежде чем тихо притворить за собой дверь.

Мэссон поднял голову, словно услышал, как закрылась дверь, взглянул на пожилую женщину, которая все еще была погружена в рукоделие. Немного помолчав, он вновь повернулся к Роберту, горько улыбнулся и начал свой рассказ.

— Это случилось горячим летним днем в Лондоне: я помню так отчетливо, словно это произошло вчера. Все началось с недоразумения.

Глава 4

Май 1772 года, Лондон

Не было никакой возможности укрыться от солнца, которое немилосердно жгло Айана Болтона и Джеймса Симмонса. Оба мужчины стояли в конце Крейн-Корт, в узком тупике, отходящем от Флит-стрит. Там располагалось председательство Королевского общества. Мужчины находились у маленького столика, который выставили перед главным входом, чтобы не мешать движению знаменитых членов научного общества. На чугунной решетке позади них висела небольшая табличка, на нее с помощью шаблона были нанесены аккуратные черные буквы — виднелись слова «Ботаническая экспедиция».

— Похоже, улицы запружены, — произнес Симмонс и взглянул, прищурившись, из-под треуголки на солнце. — Они наверняка еще приедут.

— Но уже двадцать пять минут одиннадцатого, — заметил Болтон, захлопнул крышку часов, положил их обратно в карман и вытащил платок. — Разве вы им не писали, что нужно быть в десять у южного входа? Покажите-ка мне еще раз это объявление.

Он засунул пальцы под накрахмаленный галстук, немного ослабил его и вытер пот со лба. Рассматривая газету, которую Симмонс быстро развернул на столе, он следил за тем, чтобы не сполз парик. Объявление было обведено карандашом. Когда Болтон уже в седьмой раз за это утро перечитывал его, он даже не мог представить, как можно было написать яснее и доступнее, чтобы все соискатели прибыли к южному входу представительства Королевского общества первого мая, самое позднее в десять часов утра. Объявление заканчивалось словами: «С этого момента заявки больше приниматься не будут. По всем вопросам обращаться к мистеру Болтону, секретарю сэра Джозефа Бэнкса».

Болтон разочарованно фыркнул, после того как дочитал текст.

— Разве это не очевидно, что южный вход — это именно здесь? — спросил он озабоченно. — Может быть, вам стоило повесить табличку побольше?

— Табличку изготовили по вашему заказу, сэр. Позвольте сделать замечание: если уж джентльмен не в состоянии определить, где южный вход, тогда зачем он вообще нужен? В конце концов, тот, кто хочет занять должность исследователя растений, должен уметь отличать юг от севера. — Симмонс улыбнулся собственной шутке, снова складывая газету.

— Смею ли я вам напомнить, Симмонс, что вы еще, ко всему прочему, мой ассистент и должны меня поддерживать? Вам стоило бы знать, что сэр Джозеф может запросто выставить нас за дверь, если мы придем с пустыми руками. И неважно, будет идти речь о юге или о севере!

Вдали раздался звон колоколов церкви Сент-Мэри-ле-Боу, возвестив о половине одиннадцатого. Болтон тихо выругался, беспомощно наблюдая, как по Флит-стрит мимо проходят пешеходы: ни один из них не поворачивал в сторону Крейн-Корт. Никто не заглядывал сюда даже из интереса! Болтон снова устало потер лоб, и его парик опять чуть не съехал.

— Ну, хорошо, Симмонс, хватит. У вас случайно нет родственника, у которого как раз нужная квалификация? — Болтон разве что не бился в истерике.

— К сожалению, все мои люди находятся в колониях, сэр, откуда родственники моей жены, — презрительно хмыкнул тот. — Их способностей к навигации хватает лишь на то, чтобы найти дорогу в мой дом, а вот выйти оттуда они уже больше не могут.

Болтон уставился на маленького ассистента сверху вниз, совершенно не понимая, как этот проклятый человек может так несерьезно воспринимать ситуацию.

— Что вы предлагаете, что мне ему рассказать? А? И что делать с Адмиралтейством? А с королем? О боже!

Болтон так интенсивно потел и был так расстроен, что Симмонс уже больше не понимал, катятся ли у того по щекам капли пота или слезы.

— Погодите минутку, сэр. — Симмонс взглянул куда-то мимо Болтона, на мужчину, который к ним приближался. — Может, счастье еще не покинуло нас?

Болтон посмотрел в ту же сторону, куда и Симмонс, и тоже заметил мужчину, который свернул с Флит-стрит на Крейн-Корт. Под мышкой он нес видавший виды деревянный ящик размером со шляпную коробку.

Зеленые глаза мужчины блестели, выделяясь на его серьезном лице. На вид ему было не больше тридцати лет. Он был крепко сложен и, подходя, одергивал и поправлял аккуратное платье, словно ему было в нем не совсем удобно. Создавалось впечатление, что вещи новые, может, даже куплены специально для такого случая. Он был чисто выбрит, хотя носил длинные волосы. Когда-то каштановые, они выгорели от солнечных лучей, под которыми потемнела его кожа. Очевидно, второпях мужчина завязал волосы в хвост, выглядывавший теперь из-под треуголки. Она, в отличие от прочей одежды, была старая и затасканная.

Молодой человек был высокого роста и горделиво выпячивал грудь вперед. Он держал спину прямо, что говорило об известной уверенности, целеустремленности. Все это вкупе с ростом и комплекцией словно бы говорило остальным: «Лучше посторонитесь, не мешайте движению и уж точно не преграждайте мне путь».

Но Болтон не был настроен сейчас соблюдать тонкости этикета, он просто схватил под руку Симмонса, поспешив навстречу молодому человеку. Когда тот завидел парочку, то почуял неладное и инстинктивно левой рукой перетащил на грудь деревянный ящик на ремне, высвобождая правую для драки. Потом парень свернул вправо, чтобы обойти обоих, но мужчины тоже сменили направление. Когда, казалось, столкновение было уже неизбежно, Болтон улыбнулся молодому человеку уверенно и дружелюбно, как только мог, и распростер руки, перегораживая улицу, со словами:

— Мы уж думали, что вы никогда не придете! Пожалуйста, поторопитесь, сэр Джозеф уже ждет.

Мужчина опустил ящик и спросил с отчетливым южно-шотландским акцентом:

— Сэр Джозеф Бэнкс? Он ждет меня?

— Конечно, — торопливо ответил Болтон, и его улыбка стала еще шире, хотя, казалось, шире уже некуда. — Он как раз встретился с представителем Адмиралтейства и решает, кто примет участие в экспедиции. Нам стоит поторопиться.

— Боюсь, речь идет о каком-то недоразумении, — настойчиво возразил незнакомец. — Я пришел, чтобы принести семена и экземпляр Paeonia albiflora в качестве образца.

Болтон взглянул на Симмонса, но тот в ответ лишь пожал плечами.

— Из Китая, — добавил молодой человек и взял в руки деревянный ящик. — Их прислал мистер Айтон для мистера Соландера.

— Семена? — воскликнул Болтон, которого обуяло нечто среднее между замешательством и разочарованием.

— Да, семена. Меня зовут Фрэнсис Мэссон. Я садовник, состою на службе его величества в ботаническом саду Кью-Гарденз.

— Семена, — почти беззвучно повторил Болтон. — Значит… никакой не исследователь.

Он отвел взгляд.

Но на хитром лице Симмонса уже проявилась улыбка:

— Вы сказали «садовник», сэр?

— Простой садовник, точнее не скажешь. Я… — продолжил Мэссон.

Но Симмонс перебил его дрожащим от волнения голосом:

— Значит, вы наверняка обладаете выдающимися знаниями о цветах и растениях, не правда ли?

Симмонс зыркнул на Болтона, который в ответ воодушевленно кивнул. Тут Симмонс протянул руки, положил их на широкие плечи Мэссона, хотя едва до них доставал, и цепко впился взглядом в глаза высокому молодому человеку.

— Мистер Мэссон, сэр, судя по всему, вы обладаете крепким здоровьем? — спросил он и сильно похлопал того по плечу, словно проверяя сказанное.

— Да, конечно, — ответил Мэссон, пытаясь высвободиться из удивительно крепкой хватки маленького мужчины. — Собственно, я боюсь, что уже слишком поздно, и мистер Айтон наверняка на меня осерчает…

— Вы можете определить, где север, а где юг?

— Само собой. Но теперь извольте отойти в сторону, — ответил Мэссон, постепенно теряя терпение.

— Тогда, сэр, вы именно тот человек, который нам нужен! Не так ли, мистер Болтон?

Болтон тщательно смерил взглядом Мэссона и снова повернулся к Симмонсу. Постепенно озабоченность на его лице сменилась улыбкой. От осознания случившегося и переизбытка чувств он смог лишь вымолвить единственное слово:

— Абсолютно.

Глава 5

Времени терять было нельзя; Симмонс с Болтоном потащили протестующего молодого человека ко входной двери и повели по обшитым деревом, пропахшим табачным дымом и старыми книгами коридорам.

Сэр Кристофер Рен[3], Сэмюэль Пипс[4], граф Галифакс[5], Исаак Ньютон — ни один не улыбался. Более того, они уныло глядели из-под пышных париков на потомков, которые торопливо следовали по коридору мимо портретов. По мнению Королевского общества, эти деятели заслуживали быть в первых рядах свободного от предрассудков мира. Мэссон не мог избавиться от чувства, что почтенные господа с нескрываемым презрением смотрели на него, когда его тащили за рукав мимо.

Разумеется, Болтон не был настроен проводить экскурсию или успокаивать духов усопших. Он сейчас не думал и о живых членах Королевского общества, которые медленно расхаживали взад-вперед или просто стояли, погрузившись в глубокомысленные раздумья. Этих троица просто распихивала всех в стороны, торопясь в кабинет сэра Джозефа на первом этаже.

— Цветы — это просто новое золото, мистер Мэссон, — запыхавшись, произнес Болтон, громко стуча туфлями с серебряными пряжками по массивным деревянным ступеням. — Ученые хотят их немедленно исследовать, торговцы хотят их продавать, да и что это за господское поместье, если в нем нет собственной коллекции экзотических растений? Нам нужны отважные люди, которые отправятся на поиски этих драгоценностей. Сэр Джозеф щедро отплатит вам за ваше смелое решение вызваться добровольцем.

Вверху, на лестнице, Болтон так быстро, как только мог, пытался подготовить Мэссона к грядущему собеседованию.

— Вы только подумайте, — пыхтел он, — сэр Джозеф такой же человек, как и мы все. Он дышит тем же воздухом и любит хорошие шутки, как и все остальные. Значит, вы просто отвечайте на его вопросы. Если вы не будете нести вздор, заикаться и медлить, все пройдет как нельзя лучше. Нет совершенно никакого повода, чтобы нервничать. Вам все ясно, мистер Мак-Мастертон?

— Его зовут Мэссон, сэр, Фрэнсис Мэссон, — поправил Симмонс, а Болтон уже повторно стучал в тяжелую дубовую дверь.

Как только из кабинета раздалось короткое рявкающее «Войдите!», Болтон поправил жилет, ослабил нашейный платок, молча призвал Небеса на помощь и распахнул двустворчатую дверь.

— Нет, погодите, — настойчиво зашептал Мэссон и попытался удержать Болтона за руку, но было уже слишком поздно.

Распахнутая дверь явила взгляду большой, просторный, залитый светом кабинет. Раздвижные окна по обеим его сторонам были открыты, и любое дуновение ветра, малейший сквозняк охлаждали и проветривали комнату. Чтобы горы документов, сложенные в стопки, не перемешались, сверху на них положили ископаемые окаменелости ракообразных, чучела животных, разноцветные кристаллы — бесконечные странные и удивительные предметы, которые использовались не по назначению, а как пресс-папье.

Посреди комнаты стоял Джозеф Бэнкс — натуралист, путешественник, рыцарь его величества, ставший в возрасте всего тридцати лет от роду легендой.

Мэссон слышал, что люди, встречаясь со знаменитостями, часто разочаровывались или были неприятно поражены, потому что личность оказывалась не такой великолепной, как слухи о ней. Впрочем, Бэнкс не разочаровал Мэссона.

После того как Бэнкс узнал, что корабль его величества «Индевор» отправляется в кругосветное плавание, чтобы наблюдать проход Венеры против диска Солнца, он использовал все унаследованное состояние и родственные связи, чтобы заполучить место на судне. Когда министр навигации стал препятствовать ему в этом, Бэнкс принялся действовать через голову Адмиралтейства и заручился поддержкой правительства в том, что будет участвовать в плавании. Кроме того, он пожертвовал на экспедицию вдвое больше, чем сам король, и эта сумма оказалась в сто раз большей, чем жалованье капитана корабля Джеймса Кука за год.

Сейчас Кук стоял по диагонали от Бэнкса и смотрел на все так, словно наблюдал какую-то комедию, разве что не смеялся. Он был почти на двадцать лет старше Бэнкса и носил мундир капитана королевских военно-морских сил.

Именно Кук командовал кораблем во время трехгодичного кругосветного путешествия, но во время триумфального возвращения в родной порт прошлым летом Бэнксу тоже удалось разделить славу героев, несмотря на бурю противоречивых эмоций в обществе.

Бэнкс брал с собой в путешествие уважаемого ботаника Даниэля Соландера, им вместе посчастливилось найти более трехсот видов растений и привезти их домой. Большинство из них оказались доселе неизвестными науке. Успех Бэнкса вознес Англию на первое место в ботанических исследованиях, также невыразимо возросло значение садов Кью-Гарденз и работ, которые там проводились. Официально директором садов считался Уильям Айтон, но все знали, что Бэнкс, не так давно заведший дружбу с королем, воспользовался ею, чтобы превратить Кью из декоративных монарших садов в настоящий ботанический музей с прекрасной коллекцией. Если бы не Бэнкс, Мэссон до сих пор стриг бы живые изгороди, вместо того чтобы заниматься каталогизацией обширной коллекции растений со всего света.

Несмотря на то, что оба мужчины были примерно одинаковой комплекции и возраста, Бэнкс выглядел значительно привлекательнее Мэссона из-за несколько грубоватых черт лица садовника. Мэссон благодаря своему происхождению и воспитанию с детства приучился к покорности и почтительности, чего у Бэнкса не было и следа, особенно в отношении лорда Сэндвича, который сейчас стоял напротив него. Министр навигации, человек плотной комплекции, согнувшись над бесконечными техническими чертежами и планами, которые лежали на столе перед ним, постоянно отирал шелковым платком лоб и верхнюю губу от пота.

Болтон, откашлявшись, сказал:

— Лорд Сэндвич, сэр Джозеф, капитан Кук, могу я вам представить…

— Ах, мистер Болтон! — перебил его Бэнкс. — Вы как нельзя вовремя! Это, должно быть, наш доброволец.

Бэнкс поднялся и тут же обратился к Мэссону:

— Скажите, сэр, вы могли бы путешествовать налегке?

Мэссон вопросительно взглянул на Болтона, но пухленький ассистент лишь закрыл глаза, потея от волнения.

— Ну, так что? — переспросил Бэнкс. — Если вы отправитесь в тяжелое длительное морское путешествие, сможете ли взять с собой как можно меньше багажа?

По лицу Кука скользнула ироничная усмешка, а старый лорд либо был глух, либо не хотел выказывать своих эмоций.

— Я… Наверное, я бы постарался взять как можно меньше вещей с собой, сэр, — наконец ответил Мэссон.

— Великолепно! — воскликнул Бэнкс так громко, что старый лорд рядом с ним вздрогнул.

«Значит, все же не глухой», — подумал Мэссон.

— Поздравляю, вы зачислены! — вскричал Бэнкс и продолжил деланно радостным тоном: — Тщательная проверка показала, что вы как нельзя лучше отвечаете всем строгим критериям, которые выдвинуло Адмиралтейство.

Пожилой лорд тоскливо глядел на документы через лупу, а Кук взялся за подбородок, явно стараясь подавить приступ смеха.

— Поскольку вы способны путешествовать налегке, — невозмутимо продолжал Бэнкс, — вы примете участие в этой важнейшей экспедиции к мысу Доброй Надежды вместе с капитаном Куком. Вы проведете несколько лет в голландской колонии, в том регионе, изучая эту необжитую и до сей поры не нанесенную на карты местность, что, конечно, повлечет за собой мои существенные расходы. Вы опишете и соберете тысячи видов растений, которые еще не известны науке, тем самым внесете вклад в величие и значение ботанических садов нашего короля в Кью. Помимо зависти мировых научных кругов, ваша работа наверняка принесет Англии новые доходы, и это как раз в то время, когда страна в них так нуждается.

— Простите, сэр, вы сказали про мыс Доброй Надежды? — переспросил Мэссон с ноткой паники в голосе, когда Бэнкс сделал паузу, чтобы вновь набрать в легкие воздуха.

— Ну, хватит, сэр Джозеф, — вдруг выпалил лорд, его интеллигентное на вид, но сердитое лицо помрачнело еще больше.

— Мистер Болтон, — невозмутимо произнес Бэнкс, игнорируя тем самым как лорда Сэндвича, так и Мэссона, — выбрал вас, несомненно, из-за богатого опыта и знаний в области естественных наук и ваших выдающихся достижений в ботанике и исследованиях за границей. Таковы масштабы, на которых зиждется моя репутация.

Мэссон снова взглянул на Болтона, рассчитывая услышать подтверждение, что это всего лишь шутка, но тут же понял, что Болтон вот-вот потеряет сознание.

— Очевидно, Адмиралтейству все эти заслуги кажутся совершенно неважными, в отличие от одной способности, которой, по их мнению, у меня нет: путешествовать с минимумом багажа!

— Ну, действительно, сэр Джозеф, — возмутился старый лорд, вмешавшись в разговор с того места, на котором его перебили. — Речь ведь идет о морской экспедиции, на которую его величество потратит уйму денег, к тому же она очень рискованная. Мы всегда рассматривали вашу кандидатуру на должность начальника экспедиции, особенно в свете ваших последних успехов, но мы просто не можем себе этого позволить. Мы готовы предпринять необходимые реконструкции на корабле, чтобы освободить место для соответствующего оборудования, инструментов и прислуги, но только если для этого не потребуется строить дополнительную верхнюю палубу!

— Милорд, если мы хотим привезти на родину целый мир, нам понадобится места больше, чем в кладовке столяра. Но, наверное, вам следовало бы иметь какое-то отношение к науке, чтобы это понять, — резко высказался Бэнкс.

— Личный оркестр состоит из четырех музыкантов, плюс места для их багажа и инструментов, — прочитал лорд Сэндвич в документах, лежащих на столе. — Помещение и корм для двенадцати охотничьих собак? — Он сделал паузу и бросил листок на стол. — Не нужно иметь отношение к науке, чтобы понять: вы не хотите привезти домой целый мир, а желаете взять его с собой в путешествие!

— На ходовых испытаниях судно едва не опрокинулось, Джозеф, — бросил Кук с улыбкой на лице.

— А сколько раз на «Индеворе» мы едва не опрокидывались посреди океана? — парировал Бэнкс, с одной стороны, гордый этим достижением, с другой — явно возмущенный.

— Да, но это случилось во время тайфуна в одном из самых глубоких морей мира, а не в прекрасный летний день при легком бризе на Темзе, к тому же во время отлива.

— Вы же знаете, что экспедиции и без того придется решать множество проблем, — продолжил Сэндвич тоном, который говорил о том, что лорд собирается быстро покончить с этим делом. — Мы все же надеемся, что в следующем месяце сможем отплыть согласно плану. Я уверен, что мистер Форстер и его сын с успехом проделают всю работу в ваше отсутствие.

Бэнкс в последний раз рассерженно вздохнул и сдался, заметив, что лорд Сэндвич неумолим.

— Тем не менее, охотно признавая все ваши предыдущие достижения и успехи на службе, я с удовольствием соглашусь направить в экспедицию к мысу?.. — Лорд Сэндвич запнулся, когда впервые взглянул на Мэссона.

— Фрэнсис Мэссон, к вашим услугам, милорд, — ответил молодой человек, все еще не в силах изменить свою судьбу.

— Точно. Ну, я думаю, на этом мое задание выполнено, желаю вам всем хорошего дня. Сэр Джозеф, капитан Кук. — После этого лорд Сэндвич взял трость, шляпу и вышел из комнаты.

Признав собственное поражение, Бэнкс подошел к окну, наблюдая, как экипаж лорда уезжает с Крейн-Корт и поворачивает на Флит-стрит. Цокот подков и понукающие крики кучера отчетливо были слышны в гнетущей тишине кабинета. При взгляде на лицо Бэнкса Мэссон даже задумался, не желает ли тот взорвать экипаж силой мысли. И юноша пришел к выводу, что сейчас не лучший момент, чтобы прояснять ситуацию, хотя ему этого очень хотелось.

— Мистер Болтон, — наконец произнес Бэнкс, направив всю злость на своего полноватого ассистента, — не затруднит ли вас теперь объяснить мне, на каком основании вы выбрали мистера Мэссона?

— На основании метода отбора, сэр.

— Не сомневаюсь. Но на каком основании вы отсеяли других кандидатов?

— На основании того, что они не смогли найти путь к месту собеседования, сэр.

Лицо Болтона приобрело цвет его белого нашейного платка. Бэнкс же в ответ чуть заметно приподнял брови, а Кук тихо засмеялся, покачав головой.

Бэнкс развернулся, подошел к Мэссону и внимательно осмотрел его, словно хотел классифицировать научно. Дважды обойдя вокруг Мэссона и взглянув ему прямо в лицо, он спросил:

— Вы сможете препарировать растение и собрать семена?

— С вашего разрешения, сэр… — начал было Мэссон, но запнулся, потому что Болтон сильно закашлялся.

Когда Мэссон обернулся к нему, то заметил, что Болтон находится в полнейшей панике, а от былой его уверенности не осталось и следа. Когда Мэссон вновь взглянул на Бэнкса, то обнаружил, что тот все еще ждет ответа и внимательно смотрит на него.

— Да, сэр, это я могу.

— Вы знакомы с методами Линнея?

— Да, сэр.

— Много ли вы путешествовали до сего времени?

— Вы имеете в виду Британские острова или за границу?

— Конечно, за границу.

— Не много, сэр. Если быть точным, то вообще не путешествовал.

— Вообще не путешествовал… — повторил Бэнкс и повернулся к Болтону, который уже был готов к скандалу.

В комнате воцарилось молчание, Бэнкс тяжело вздохнул несколько раз.

— Разве у тебя было больше опыта, когда ты взошел на борт «Индевора», Джозеф? — прервал этот допрос Кук.

— Нет, конечно, нет, — согласился Бэнкс и повернулся к другу, улыбнувшись от нахлынувших воспоминаний.

— Ну хорошо, мистер Мэссон. Видимо, вам повезло, вы получите это место, на которое больше никто не соглашался. Поэтому в экспедицию отправитесь именно вы, за отсутствием альтернативы.

Болтон облегченно вздохнул и в молчаливой благодарности вперил взгляд в потолок. Симмонс, который до сих пор прятался за спиной Болтона ввиду грозивших неприятностей, широко улыбнулся Мэссону и поднял вверх большой палец в знак одобрения.

— Но, сэр… — запротестовал Мэссон.

— Нет, мистер Мэссон, не благодарите меня, — произнес Бэнкс.

Он стал взглядом обшаривать комнату, потом порылся в стопках бумаг, открыл и снова закрыл несколько ящиков стола, пока наконец не нашел то, что искал.

— У вас еще будет возможность детально обговорить ваше задание с мистером Болтоном. Но есть еще одно дело исключительной важности.

Он подошел к Мэссону, держа в руке измятый и запятнанный лист пергамента. На нем красовался эскиз, наведенный карандашом и расцвеченный яркими акварельными красками.

— Вот это, — продолжил Бэнкс, — это вы непременно должны привезти с собой обратно.

— Это птица, сэр?

— Нет, никакая не птица. Это цветок, простите за такой грубый набросок. Мой художник умер, пока мы добрались до мыса Доброй Надежды, а я страдал от малярии, когда увидел этот цветок. Я был уверен, что собрал семена и засушил один экземпляр растения для своего гербария, но когда вернулся в Англию, то обнаружил, что растение непостижимым образом пропало. Все, что у меня осталось, — этот эскиз. — Он отвлекся, глядя на рисунок в руках, и, казалось, совершенно погрузился в мечты. — Словно дама, что встретилась мимолетно ночью, так и здесь, не знаешь наверняка, пригрезился этот цветок или нет.

Мэссон хотел выбрать подходящий момент, чтобы прояснить положение вещей, но небрежный эскиз заворожил его. Экзотическая красота цветка заставила его позабыть о неточностях рисунка, очаровала его и буквально лишила дара речи.

— Вы можете оставить рисунок при себе, но будьте осторожны: у меня нет дубликата, — продолжил Бэнкс. — Я показывал его королю, и тот был очень впечатлен. Он заставил меня поклясться, что я снова отыщу этот цветок, привезу в Англию, и его назовут в честь королевы. Предполагая, что сам вскоре отправлюсь к мысу, я дал ему слово, что найду цветок. — Бэнкс иронично ухмыльнулся. — Впрочем, у Адмиралтейства, очевидно, другие планы, теперь, сдержу я свое обещание или нет, зависит только от вас. — Бэнкс ненадолго замолчал, придавая тем самым вес своим словам. — Здесь речь идет не о лести, мистер Мэссон. У нас нет времени. На свете все меньше неизведанных мест, но в мире науки все не так. Если мы хотим стать во главе передовых открытий, нужно действовать сейчас. Нам нужно организовать не одну, а двадцать экспедиций. Но для них требуются корабли, люди и средства. Лишь у короля достаточно влияния, чтобы осуществить такие замыслы, поэтому мы не осмелимся его разочаровывать. Собственно, семян и засушенного растения недостаточно. Вы должны найти цветок и привезти с собой, к тому же живым. Я не могу рисковать и потерять его второй раз.

Когда Мэссон огляделся, то обнаружил, что все присутствующие в комнате напряженно ждут его ответа. Кожаная ручка, которую молодой человек все еще сжимал в левой руке, стала скользкой от пота, и сам ящик показался вдруг очень тяжелым. Мэссон переводил взгляд с одного лица на другое и внезапно понял: только он знал, что все, связанное с экспедицией, — это какое-то недоразумение. Он не тот человек, который нужен, и он не мог больше медлить.

— Сэр, — медленно, но уверенно произнес Мэссон, голос его лишь слегка дрожал. — Я очень ценю доверие, которое вы мне оказали, но боюсь, что произошло недоразумение.

Мэссон слышал, как от волнения позади него жадно хватает ртом воздух Болтон.

— Недоразумение? — переспросил Бэнкс.

— Именно так, сэр. Понимаете, сегодня утром я прибыл сюда по поручению мистера Айтона, чтобы доставить образец мистеру Соландеру. — Мэссон высоко поднял ящик, словно предъявлял суду доказательство.

Наконец растерянность Бэнкса сменилась осознанием ситуации. Пока он смотрел то на Мэссона, то на его ящик, на смену всему пришла железная решимость:

— Мне очень жаль, мистер Мэссон, но я не понимаю, к чему вы клоните.

— Я клоню к тому, сэр, что я прибыл сюда не для того, чтобы отправиться в экспедицию. Я хотел бы выполнить все поручения, которые дал мне мистер Айтон, а потом вернуться к своим обязанностям в Кью-Гарденз.

Воцарившаяся тишина казалась полной, гнетущей. Мэссон даже не решался оглянуться, но был уверен, что мистер Болтон и мистер Симмонс затаили дыхание. Кук больше не улыбался, он отошел к дальнему окну, дабы не стать непосредственным свидетелем переговоров.

Губы Бэнкса сжались в тонкой усмешке, взгляд оставался дьявольски холодным.

— Я думаю, вы осознали, мистер Мэссон, что ваши обязанности только что изменились. Наверняка я вас не так понял. Или вы намерены отказаться от выполнения задания, которое вам поручает ваш король?

Мэссону вдруг стало отчетливо ясно, что в тот миг, когда переступил порог этого кабинета, он потерял все шансы вернуться к своей обычной жизни в Кью.

— Нет, сэр. Конечно нет.

— Вот и прекрасно. Буду рад слышать о ваших дальнейших успехах.

— Можете быть уверены, сэр. Я приложу все усилия, чтобы не разочаровать ни вас, ни короля.

— Ничего другого я от вас и не ожидал, — холодно ответил Бэнкс без тени улыбки на лице.

Глава 6

Июнь 1772 года, Саут-Даунс

Мэссон сидел у изголовья кровати в комнате для гостей в доме своей матери и раздумывал над иронией Бэнкса и его наглым требованием. Он будет путешествовать с малым количеством багажа, но не по необходимости, а потому что нет выбора.

Багаж, который молодой человек прихватил с собой из Кью, состоял из единственного кожаного чемодана. Он носил его с собой на ремне через плечо. На потертой крышке, запятнанной и выцветшей, виднелись две массивные латунные застежки, на которых были выбиты инициалы Мэссона. В чемодане лежали туалетные принадлежности, две смены рабочей одежды и праздничные вещи: лучшая рубашка, жилетка и пара кальсон. Вот и весь гардероб Мэссона, включая то, что было на нем. Кроме новых туфель, которые он получил в то утро от матери и которые немного жали, так что Мэссон чувствовал уже водянки на ногах, почти каждая вещь была заштопана или зашита.

В распоряжении молодого человека имелись все инструменты и ботанический инвентарь, но он схватил лишь самое милое сердцу — маленькую шкатулку красного дерева и складной нож. В шкатулке лежали акварельные краски, кисточки, тростниковые перья и небольшой запас чернил. Маленькая безотказная шкатулка, как и одежда, уже ремонтировалась бессчетное количество раз.

Маленький складной нож он носил как постоянное напоминание, даже если в том не было особой необходимости. Его дал отец, прежде чем присоединиться к команде брига «Фейм» — судна, принадлежавшего известному британскому каперу[6] Фортунатусу Райту.

Мэссон вспоминал со смешанным чувством боли и радости, как отец рассказывал ему, пятилетнему мальчишке, о французских кораблях, которые потопил, и о сокровищах, часть которых хотел привезти домой.

Но отец так и не вернулся. Он погиб в открытом море, и вместо сокровищ Мэссону досталось в наследство полусиротское, нищенское существование. Фрэнсису никогда не забыть ту рану на сердце, когда он осознал, что все истории о сокровищах и приключениях оказались не более чем прелюдией к безысходной парализующей печали.

Фрэнсис находил утешение в вещах, на которые мог положиться. Он не искал друзей и даже не ощущал никакой потребности в дружбе, потому что пришел к выводу: люди бросают друг друга в ситуациях, когда больше всего нужна помощь. Вместо этого он отводил душу, рисуя эскизы и занимаясь растениями.

Вскоре после приезда в Холлингборн Мэссона отправили на работу в сады в близлежащем замке Лидс. Он был серьезным мальчиком, не искал отговорок и не увиливал, чтобы поиграть в лесу в пиратов или солдат. Фрэнсис работал хорошо, и позже его отдали на учебу лично главному садовнику.

Поля и леса, по которым шесть раз в неделю мальчик ходил из дома в замок, служили ему классной комнатой. Фрэнсис, благодаря врожденной жажде знаний, задавал вопросы о цветах и растениях, которые видел, а также о земле, которая их питала, о насекомых, которые помогали им размножаться. В день, когда мальчик не работал в замке, он посещал воскресную школу местного церковного прихода, где выучился латыни и счету.

Его учитель оказался строгим, но ленивым. Он был неглуп и быстро понял все преимущества, которые сулил ему любопытный ученик: ведь тому можно было перепоручить работу. Вскоре Мэссон уже мог читать книги из библиотеки своего учителя, а также распознать любое растение на территории замка и рассказать о нем все. Фрэнсиса отправляли на садоводческие ярмарки, там он торговал и договаривался о покупке растений и саженцев. И вскоре всем стало ясно, что парень — ученик только на словах.

Скоро до учителя дошли слухи, что молодой Мэссон снискал большее уважение и доверие, и он не обрадовался этому. Когда приблизился двадцать первый день рожденья Мэссона, обучение подошло к концу. После этого он был волен действовать на свое усмотрение и брать на себя ответственность. После того как Мэссон на практике показал все, что умеет и знает, кто мог сказать, куда заведет парня его выдающийся талант?

Демонстрируя благородный порыв (а на самом деле из инстинкта самосохранения), учитель написал рекомендательное письмо Уильяму Айтону — директору королевских садов в Кью. Тот тоже был шотландцем. Учитель заверил, что никто не подходит лучше молодого Мэссона на должность помощника садовника.

Кью располагался на расстоянии дня пути на экипаже. Хотя Мэссон и боялся оставлять мать одну, но жалованье оказалось неплохим, к тому же предоставлялись полный пансион и жилье. Это означало, что большую часть заработка он смог бы отправлять домой. Учитель из замка Лидс утверждал, что другой равноценной должности не существует, поэтому у Мэссона не было выхода, кроме как принять это предложение в Кью. Итак, Фрэнсис покинул родной дом, чтобы следующие девять лет трудиться в королевских садах.

Работа нравилась ему: место оказалось надежное, жизнь была предельно распланирована. Мэссону не требовалось ничего, лишь усердно трудиться, хорошо ладить с мистером Айтоном, чтобы рассчитывать на уверенный, хотя и не головокружительный карьерный рост.

И все же сейчас он сидел в доме, в котором вырос, собирал нехитрый багаж, потому что жизнь изменилась, сделав крутой поворот в мгновение ока. Почти через месяц он взойдет на корабль, хоть и поклялся этого не делать, и отправится в еще более нелепое путешествие, чем то, которое стоило жизни его отцу.

Энергичный стук в дверь заставил Мэссона вздрогнуть и вернуться к действительности. Его мать распахнула дверь и вошла в комнату, не дожидаясь разрешения.

— Ты готов, Фрэнсис? Мы не можем заставлять их ждать слишком долго.

Мэссон спрятал шкатулку со своими принадлежностями для рисования под пиджак, потом обернулся и улыбнулся в ответ. Мать, конечно же, расценивала его увлечение рисованием как пустую, бесполезную трату времени. Фрэнсис постоянно слышал от нее: «Если это не ремесло, то какая в нем польза?»

— Я сейчас спущусь, — ответил он.

— Это важно, Фрэнсис, ты же не хочешь меня разочаровать, правда?

Не дожидаясь ответа, она обернулась, вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой, и спустилась по лестнице. С первого этажа до Фрэнсиса снова донесся немного напряженный диалог.

Мэссон тяжело вздохнул и закрыл крышку сундука, в котором хранилась его коллекция книг по ботанике. Единственная ценность среди его пожитков: за эти книги мать сможет выручить неплохие деньги, если с ним что-нибудь случится.

«По крайней мере, она не останется в нищете», — подумал он, запирая замок и запихивая сундук под кровать.

Не оглядываясь, Мэссон вышел из комнаты и спустился вниз. Его шаги по дубовым ступеням звучали гулко. Он ненадолго остановился перед зеркалом, которое висело на стене у начала лестницы, чтобы оценить свой внешний вид. То, что ждало его за дверью гостиной, особенно в свете произошедшего за последние несколько недель, не радовало Фрэнсиса. Как бы там ни было, это неотвратимо, и он вынужден был принять все случившееся, ведь повлиять на ход событий уже не мог.

Когда Фрэнсис вошел в комнату, то увидел, что мать сидит на неудобном стуле с жесткой спинкой. Напротив нее умостилась и обмахивалась веером миссис Эверидж — жена торговца бумагой из соседнего городка Мейденхед. Рядом с ней сидела, глядя в пол, ее двадцатилетняя дочь Констанция — видная девушка с каштановыми волосами и розовыми щеками. И хотя она немного смущалась, у нее была открытая, приветливая улыбка, вполне искренняя.

— Добрый день, миссис Эверидж, я очень рад, что вы смогли приехать из Холлингборна, чтобы нас навестить, — приветливо поздоровался Фрэнсис с пожилой дамой, прежде чем поклониться ее дочери: — Здравствуй, Констанция.

Девушка подняла глаза и улыбнулась, сильно раскрасневшись, а затем вновь уставилась на щель между половицами.

— Здравствуй, Фрэнсис.

Произнеся слова приветствия, Фрэнсис разнервничался и стал ломать голову, что бы еще сказать, но тут миссис Эверидж спасла его.

— Ваша мать рассказала мне о предстоящей поездке, — произнесла она, обмахиваясь веером. — Это очень необычно. Вам не сообщили, сколько продлится это путешествие?

— Корабль будет плыть к мысу Доброй Надежды около трех месяцев, но, по словам Фрэнсиса, ему потребуется всего несколько недель на выполнение работы. Если немножко повезет и подует попутный ветер, то, возможно, к Рождеству он уже вернется, — ответила миссис Мэссон вместо сына и улыбнулась самым убедительным образом. — Правда, сынок?

Фрэнсис понимал, что эти расчеты звучат слишком оптимистично, и сожалел, что рассказал матери слишком много, но на самом деле он был рад, что мать искала ему пару: у него будет еще одна причина вернуться домой как можно скорее.

— Мне кажется, это слишком долгий путь, чтобы провести там так мало времени, — сказала миссис Эверидж, не дожидаясь возражений Фрэнсиса. — Но это ведь не какая-нибудь там война или другое опасное предприятие, не так ли, мистер Мэссон?

Фрэнсис хотел было ответить, как вдруг кто-то дернул его за рукав:

— Мистер Мэссон, а вы знаете, что ели капитан Кук и мистер Бэнкс, когда их корабль крепко сел на рифы и чуть не утонул?

Мэссон глянул вниз и заметил Труди — младшую сестру Констанции. Ей исполнилось десять лет, девочка была полной противоположностью старшей сестры: не проявляла и капли стеснения.

— О, Фрэнсис, — вымолвила мать, стараясь просто не замечать Труди, — почему ты не покажешь миссис Эверидж письмо, которое ты получил от сэра Джозефа? Ох! Как глупо с моей стороны, оно же вот здесь.

Миссис Мэссон встала, взяла с каминной полки семейную Библию, раскрыла ее с торжественным видом и достала листок.

— Подписанное, с печатью, лично от сэра Джозефа Бэнкса! — благоговейно произнесла миссис Мэссон приглушенным голосом, протягивая документ миссис Эверидж.

— Они съели сырого стервятника, — прошептала Труди так громко, что все услышали. — Причем он издох еще за день до того! Разве это не отвратительно?

— Какой красивый почерк, вы не находите, миссис Эверидж? — произнесла миссис Мэссон, чтобы отвлечь внимание гостьи от маленькой девочки. Она опасалась, что Труди может все испортить.

— Довольно, Труди, — бросила миссис Эверидж, взглянув на письмо. — Прочитаем-ка. «Три сотни фунтов и пять моргенов[7] земли по вашем возвращении». Господи, кто бы мог подумать, что работой в саду можно сколотить состояние?

Миссис Мэссон с трудом скрывала триумф и гордость, когда забирала документ. Она аккуратно сложила его и сунула в Библию, чтобы водрузить ее на прежнее место над камином.

— Констанция, разве ты не рада за мистера Мэссона? — спросила миссис Эверидж.

— Ну конечно, рада. Это же чудесно, — ответила Констанция, не отводя взгляда от половиц.

— Я всегда это знала, — уверенно бросила миссис Мэссон. — Мать всегда чувствует такое. О, конечно! У меня были сомнения. Я имею в виду, откуда мне было знать, что на цветах и деревьях можно столько заработать? Когда у нас еще была ферма в Шотландии, мы выращивали растения, чтобы их есть, а не любоваться ими. Но сегодня, наверное, вся страна сошла с ума от садов, прежде всего высшее общество. Вы знаете, что во всех больших поместьях высаживают американские деревья? А знаете почему? Из-за их цвета! Можно ли помыслить такое? Тратят тысячи фунтов, чтобы обработать почвы и посадить деревья, и все только ради увеселительных прогулок верхом среди красных и желтых деревьев, а не зеленых! Эти люди тратят целое состояние, чтобы посадить несколько экзотических цветков, которые вне отапливаемых оранжерей завяли бы через сутки! И если вы меня спросите, не напрасно ли используется под эти растения плодородная почва… Но кто меня спросит, так ведь?

Миссис Мэссон перевела дух и взглянула на сына.

— Но если они хотят отправить Фрэнсиса через полмира, чтобы воплотить в жизнь свои капризы и желания, то как мы можем этому воспрепятствовать?

Труди воспользовалась паузой в разговоре.

— Мистер Мэссон, — произнесла она, вновь дернув Фрэнсиса за рукав. — А вы знаете, что обычно едят туземцы? Это даже еще ужаснее дохлых стервятников!

Мэссон взглянул вниз, на маленькую девочку. Ее голубые, широко распахнутые глаза светились ужасом.

— Они едят моряков! Они запихивают их в огромный котел и…

— О, Труди, да замолчишь ты уже наконец? — устало вздохнула миссис Эверидж.

— Ради всего святого, перестань! — прикрикнула Констанция, готовая вот-вот разрыдаться. — Хватит уже этих… смехотворных… басен!

— Но это же правда! Я клянусь, что это правда, я обо всем этом прочитала в папиной газете! — возразила Труди и спряталась за спину молодого человека.

Миссис Эверидж обратилась к миссис Мэссон с извинениями, немного проясняя ситуацию:

— Отец хочет, чтобы Труди побольше читала. А я ведь ему говорила, что это приведет к неприятностям.

— Фрэнсис, — заговорила теперь миссис Мэссон, обменявшись с Констанцией многозначительными взглядами, — почему ты не покажешь девушке участок земли, который ты выбрал? Кроме того, наверняка найдутся еще вещи, которые ты бы хотел обсудить с ней перед отъездом.

— О, да, надо поговорить о важных вещах, — вторила миссис Эверидж и также покосилась на дочь со значением.

Констанция благовоспитанно протянула руку, и Фрэнсис взял ее, вывел девушку из дома и притворил за собой дверь. Пока они шли по тропинке, которая вела от дома к дороге, Констанция, очевидно, разнервничалась еще больше.

— Все произошло так внезапно и неожиданно, правда? — осторожно спросила она.

Мэссон только улыбнулся в ответ, продолжая путь по дорожке и сознавая, что за каждым их шагом из дома следят минимум две пары глаз.

— Здесь можно идти вдоль. — Объясняя, Фрэнсис перешел с девушкой через дорогу, которая вела на холм, к замку Лидс. — На сегодняшний день тут и смотреть-то пока не на что, но я думаю, что, немного потрудившись, обустрою красивый уголок.

Следующие несколько минут их молчание нарушал только шорох гравия у них под ногами. В конце концов они остановились у внушительного пастбища.

Констанция взглянула на юношу, ожидая от него дальнейших слов, а тот тем временем любовался большим полем, заросшим множеством диких орхидей, луговым шалфеем, островками голубых колокольчиков и лугового марьянника. Немного в стороне от дороги виднелась небольшая роща, в которой росли буки, грабы, тисы, ясени и благородные каштаны.

— Я подумываю основать здесь садоводческое хозяйство, — объяснил он, прервав наконец молчание. — Здесь нужно построить теплицу.

Фрэнсис указал на край поля, но Констанция не обратила внимания на жест, она все еще смотрела на его лицо.

— А там, на той стороне, займут свое место саженцы: кальмии, рододендроны и магнолии. Живая изгородь из самшита должна защитить их от ветра. Я знаю многих садовников в близлежащих поместьях, они наверняка помогут.

Снова воцарилось молчание, но в этот раз его нарушила Констанция:

— Наши друзья, Ричардсоны, посадили дуб, когда на свет появился их сын.

— Дуб? — переспросил Мэссон. — Не знаю, есть ли спрос на рынке на дубы.

Констанция отвернулась, пряча слезы, которыми постепенно наполнялись ее глаза.

— Конечно, дуб был бы идеальным деревом рядом с новым коттеджем, он создавал бы тенистые уголки. Теперь нам наверняка потребуется больше места, а земли здесь вполне достаточно.

— О, Фрэнсис, — воскликнула девушка и обхватила его руку, — ты серьезно так считаешь? Ты действительно так думаешь?

Мэссон обернулся и бросил взгляд на дом, увидел за окном силуэты обеих пожилых женщин, которые прильнули к оконным рамам. Даже не различая их лиц, Фрэнсис понимал, чего от него ожидают. Когда он вновь повернулся к Констанции, то положил ладонь поверх руки девушки и ответил:

— Да, я действительно так думаю.

— Тогда я буду ждать тебя. — Констанция с облегчением вздохнула, а из глаз вместо слез разочарования потекли слезы радости.

Девушка прильнула к его груди, потом отпрянула и бросилась к дому, чтобы сообщить матери радостную новость. Мэссон явственно представил, как пожилые дамы, которые все еще стояли у окна в гостиной, поздравляют друг друга: их задание успешно выполнено.

Мэссон смотрел, как Констанция вприпрыжку бежит по дорожке, не в силах скрыть радость, и понимал, что после его возвращения в Англию все будет идти своим чередом: благосостояние, жена и, скорее всего, семья. Теперь только нужно вернуться живым.

Когда ему вспомнились невинные вопросы Труди, а потом выражение глаз Констанции в тот момент, как она говорила о дубе, его пульс участился и страх овладел им.

В надежде, что сомнения не отразятся на выражении его лица, Фрэнсис отвернулся от дома и закрыл глаза, чтобы ощутить на коже успокаивающее действие прохладного бриза. Из глубин памяти отчетливо доносился голос матери. Он, как всегда, твердил ему одно и то же, четко и ясно, словно они сейчас стояли с матерью под сводами гостиной: «Ты же не хочешь меня разочаровать, правда, Фрэнсис?»

Мэссон несколько раз глубоко вздохнул, попытался расслабить мышцы шеи и выдавить из себя улыбку. Тяжело ступая и делая шаг за шагом, он, несколько воодушевившись, наконец направился к дому.

Приблизившись, он уже мог расслышать довольное кудахтанье пожилых дам, наслаждавшихся успехом операции, которую они запланировали и подготовили. В двух шагах от порога Фрэнсис остановился, бросил последний взгляд на луг и попытался представить свое садовое хозяйство, которое описывал Констанции. Но еще до того, как перед глазами появилась воображаемая картинка, его за руку схватила Труди. Молодой человек позволил ей проводить себя в дом под общие возгласы ликования.

Глава 7

Пока над гаванью Плимута занимался день, нетерпеливые крики моряков и брань уставших портовых рабочих заглушали вопли прожорливых чаек. Команда «Резолюшн» хотела отплыть непременно во время отлива, но портовые рабочие всю ночь грузили корабль, и еще больше торопить их не было никакой возможности.

— Ну, мистер Мэссон! — выпалил Симмонс, предугадывая настроение Фрэнсиса.

Он едва ли мог представить худшую участь, нежели та, которая выпала этому молодому человеку, — провести три месяца на борту перестроенного каботажного судна, перевозившего уголь, команда которого состояла из сотни самых неотесанных мужланов, каких только можно встретить.

— Я убежден, что ваше плавание к мысу будет иметь большой успех. Мы всецело вам доверяемся! Не так ли, сэр? — обратился он к Болтону.

— Симмонс, мужество мистеру Мэссону понадобится не столько на мысе Доброй Надежды, сколько для благополучного возвращения в Англию как успешного путешественника! — правильно заметил Болтон, прежде чем устало добавить: — Слава и состояние могут совершенно изменить человека.

Вдруг на и без того шумной пристани поднялся гвалт: туда на полном ходу въехала карета, и рабочим с грузами пришлось разбежаться в разные стороны, спасаясь от нее. Все это сопровождалось сочной бранью, повисшей в соленом морском воздухе.

Мэссон увидел голову Джозефа Бэнкса, выглядывавшего из бокового окна, — тот отчаянно ругал медлительных пешеходов. Когда Бэнкс наконец заметил Фрэнсиса, то крикнул:

— Мэссон, погодите!

Кучер сильно потянул на себя поводья, и карета замедлила ход возле троих мужчин. Еще до того, как она успела полностью остановиться, Бэнкс, исполненный нетерпения, попытался справиться с задвижкой двери. Когда дверь кареты наконец распахнулась, то так ударила Симмонса, что тот едва не лишился чувств. Мэссон заглянул внутрь открытой кареты и увидел стопки документов, разбросанных Бэнксом. Сам мужчина выглядел так, словно его только что оторвали от завтрака, вытащив из-за стола: на нем был голубой шелковый халат и домашние туфли. Бэнкс выглядел озабоченным и раздосадованным: очевидно, в кипах бумаг он что-то потерял и тщетно пытался отыскать.

— Задание изменилось, — выпалил он и махнул рукой Мэссону, чтобы тот сел к нему в карету.

Пока Мэссон высматривал, куда бы приткнуться, он уже осмелился подумать, что Бэнкс явился, дабы сообщить ему об отмене путешествия. Фрэнсис начал было подыскивать слова, которыми объяснит матери всю суть дела, но Симмонс захлопнул дверцу, так что Мэссон зашатался и упал на сиденье напротив Бэнкса.

— Я разговаривал с лордом Сэндвичем прошлым вечером, Мэссон, — пояснял Бэнкс, не глядя на собеседника. — Вы знаете, я считаю его человеком выдающегося научного склада ума.

— Простите, сэр? — пролепетал Мэссон, вспомнив, как они оба были готовы вцепиться друг другу в глотку, когда виделись в последний раз.

Бэнкс все еще продолжал что-то искать. Вдруг он подал Мэссону знак подняться с сиденья и вскричал:

— Ага! — Он схватил документ, на котором сидел Мэссон, и хлопнул бумагой о колено. — Речь шла о карте земель в районе мыса Доброй Надежды. Как я уже говорил, вчера вечером я разговаривал с лордом Сэндвичем, и мы полностью сошлись во мнении.

— Да, сэр, — произнес Фрэнсис в ожидании новости, которая вернула бы его в надежное и уютное лоно Кью-Гарденз.

— Вот. Голландская колония здесь: Кейптаун. А вот тут, на расстоянии примерно дня пути верхом, располагается залив Фолс-бей. Вы можете его тут различить? — Указательный палец Бэнкса уперся в зазубренные очертания большой бухты у самой оконечности Африканского континента. — Конечно, поиски цветка для королевы — это ваша основная задача, но я попрошу, чтобы вы, как только прибудете на место, занесли на карту этот регион. Это займет немного времени — день, максимум два.

Не прошло и секунды, как Мэссон осознал, что поездка не отменяется.

— Как пожелаете, сэр, — ответил он и попытался скрыть разочарование.

— Фолс-бей, — повторил Бэнкс, словно желая убедиться, что Мэссон его на самом деле понял, — и прежде всего окрестности у Майзенберга и Симонс-тауна. Именно там вы должны все тщательно объездить и, не мешкая, разведать земли. Там бесконечное множество видов растений, которые еще нужно описать, и вы составите мне обо всем подробный отчет. Это будет полезно для дальнейшего развития естествознания. И, конечно же, не только в плане растительного мира. Нужно обращать внимание на географию региона, особенности погоды, животный мир, гидрологию. Гидрология очень важна. Ну, вы же знаете: водопои, ручьи и все прочее. И не забудьте отметить на карте поселения, временные стоянки, дороги и подобные объекты. Наши карты немного устарели, а мы не хотели бы отметить неверное место расположения королевского цветка, не правда ли?

— Конечно нет, сэр.

— Само собой, вы будете вести собственный дневник, — продолжал Бэнкс, — но также должны делать копии ваших записей и отправлять по почте лично мне. Крайне важно, чтобы никто не видел их содержания. Вы обязаны удостовериться, что все письма будут перевозиться на британских кораблях.

В открытом окне появилась голова Болтона:

— Простите, сэр, мне кажется, что капитан Кук собирается сейчас отчаливать. Осмелюсь напомнить, что время и прилив никого не ждут, даже самого Джозефа Бэнкса.

Бэнкс, улыбаясь в ответ, кивнул. Когда Мэссон встал, чтобы выйти из кареты, он на мгновенье задержался у двери.

— Вы думаете, что цветок для королевы нужно искать именно там? — Не получив ответа, Фрэнсис предположил, что Бэнкс все еще рассматривает карту, снова задумавшись над множеством вопросов, из которых, казалось, и состояла вся его жизнь, поэтому молодой человек повторил вопрос: — Цветок, сэр. Вы думаете…

Но прежде чем он успел закончить фразу, Бэнкс взглянул на него и с явной несдержанностью ответил:

— Я в этом ни секунды не сомневаюсь, Мэссон. Удачи и счастливого плавания. Я уже с нетерпением ожидаю вашего первого отчета. Возьмите с собой эту карту и вот это тоже. — Бэнкс передал Фрэнсису карту, затем указал на несколько толстых томов Миллера, которые назывались «Словарь садовника» и лежали рядом на сиденье.

— Спасибо, сэр, но я думаю, что они не поместятся в мой багаж.

Шутку Бэнкс пропустил мимо ушей и хотел было возразить, но Мэссон продолжил:

— Кроме того, все эти работы я знаю наизусть, сэр. Вот этот комплект томов, а еще семь изданий, что печатались ранее.

Бэнкс лишь холодно улыбнулся уголками тонких губ и постучал в потолок кареты, подавая кучеру сигнал, чтобы тот продолжил движение.

Мэссон сошел на пристань, проводил взглядом удалявшуюся от набережной карету. Потом он обернулся к Симмонсу и Болтону, чтобы попрощаться. Они оба стояли у открытого окна кареты и слышали каждое слово.

Несмотря на то, что именно на них лежала ответственность за тяжелое положение, в котором оказался Мэссон, крепкие рукопожатия обоих мужчин вселили во Фрэнсиса уверенность. Если дела пойдут как-то не так, то, по крайней мере, кто-то будет на его стороне. Пожав руки, Мэссон поднялся по сходням, оперся о фальшборт и помахал на прощанье, когда корабль отчаливал.

— Фолс-бей? — переспросил Симмонс, махая в ответ. — Это та полоска побережья, что входит в сферу королевских интересов?..

— Именно так, — ответил Болтон. — Но я уверен, что сэр Джозеф и лорд Сэндвич знают, как лучше. Пока мистер Мэссон думает, что ищет цветок для королевы, все должно идти своим чередом.

— Само собой разумеется, — ответил Симмонс. — Как бы там ни было, но меня не покидает мысль, что мы его отправили, так сказать, прямо в логово льва.

Симмонс и Болтон продолжали махать, больше не говоря ни слова, пока «Резолюшн» совсем не скрылся из виду.

Глава 8

Август 1772 года, 14 градусов северной широты, 24 градуса западной долготы (у побережья островов Кабо-Верде)

— Поймайте эту обезьяну!

Мэссон по-прежнему сидел за своим столом. Он как раз чинил перо и не понял, правильно ли расслышал слова.

«Резолюшн» плавно покачивался на волнах, его такелаж поскрипывал в унисон грузу — строительным бревнам, когда судно покидало якорную стоянку у берегов Кабо-Верде. Мэссон услышал отдаленные крики с палубы, нахмурился и скомкал еще один неудачный черновик письма к Констанции. К краю стола был прикреплен конопляный мешок, который служил ему корзиной для бумаг. Фрэнсис попытался выбросить смятое письмо туда, но промахнулся — на выбеленном известью полу собралась уже целая коллекция таких комков.

В посланиях к Констанции Мэссон описывал ежедневную рутину на корабле, рассказывал о еде и уверял, что все не так плохо, как она опасалась. Он описал капитана, страдающего манией чистоты, от взгляда которого не может укрыться ничто. Он обрисовал в красках каюту, потолок которой оказался таким низким, что Мэссон даже не мог здесь выпрямиться в полный рост. Зато в ней был иллюминатор, так что, по крайней мере, Фрэнсис мог иногда наслаждаться свежим воздухом и голубым небом. Он даже сообщил о никому не интересных спорах офицеров за обеденным столом, а также о том факте, что большинство его сотрапезников не понимали, почему Фрэнсис сидит за столом капитана, и в целом желали бы видеть Мэссона где-нибудь с простыми моряками или морскими пехотинцами.

Фрэнсису казалось, что он пишет бесконечно, но в то же время ни о чем не говорит. Зато за это время ему удалось начертать ряд рисунков и эскизов, на которых он запечатлел свой воображаемый сад. Он тщательно нарисовал каждое дерево и куст, измерил в мыслях каждую грядку. «Ну, отчего так тяжело писать письма Констанции, а свой сад рисовать легко?» — спрашивал он себя.

Решившись все же несколькими фразами развеять волнения Констанции, которые наверняка у нее были, Фрэнсис вновь окунул перо в чернильницу и положил перед собой чистый лист бумаги.

Мэссон как раз запечатывал письмо воском, как вдруг в его каюту постучали. Он поднялся, чтобы отпереть засов, и в который раз ударился головой о потолок. В дверном проеме он увидел полную фигуру Рейнхольда Форстера — тот занимал должность ученого на корабле.

Форстер путешествовал вместе с сыном Джорджем, на вид очень смышленым и приличным молодым человеком. Но пожилой мужчина являл собой прямую противоположность добродушному сыну. Он говорил снисходительным тоном, вел себя высокомерно и не чурался оскорблений. Из-за неприятной манеры общения на борту за ним закрепилась слава самого нелюбимого члена экипажа. Его грубая натура усугублялась отвратительным запахом, который раздражал даже видавших виды простых матросов. Хотя капитан Кук отдал распоряжение всем на борту мыться холодной водой, Форестер считал, что лично он может этот приказ игнорировать, впрочем, как и другие предписания на корабле. Мэссон старался обходить его десятой дорогой, но сейчас отступать было некуда.

— Мистер Мэссон, — Форстер был почти на полметра ниже Фрэнсиса и запрокидывал голову, чтобы рассмотреть рослого собеседника, — у вас для меня найдется немного времени?

Не дожидаясь ответа Мэссона, Форстер тут же ввалился в каюту. Эта клетушка и для одного Мэссона была маловата, не говоря уже о посетителях столь тучных, как Форстер, так что Фрэнсис отступил к порогу. Одной ногой он стоял в каюте, а вторую пришлось выставить в кают-компанию младших офицеров, что позволило ему избежать перспективы быть раздавленным, да и вонь от гостя не так била в нос. Запах был настолько ужасающим, что Мэссон не удивился бы, если б воздух поменял цвет. Форстер огляделся по сторонам, нагло рассматривая личные вещи Мэссона. Казалось, он не торопится приступить к своему делу. Вместо этого он рассматривал письменный стол Фрэнсиса, изучал наброски с изображением сада с нескрываемым научным интересом. А когда гость увидел письмо со свежей печатью, взгляд его неподобающе долго на нем задержался.

— Так в чем проблема, мистер Форстер? — спросил Мэссон.

Форстер еще минуту изучал письмо, прежде чем взглянуть вверх, на хозяина каюты, потом ответил:

— Не могли бы вы мне объяснить, мистер Мэссон, чем вы здесь занимаетесь? Кроме того, конечно, что рисуете наброски с изображением садов и пишете письма юной даме в Англию.

— У меня есть поручение — собрать образцы цветов для садов короля в Кью, — ответил Мэссон, скрестив руки на груди.

Хищный огонек блеснул в зорких глазах Форстера:

— В самом деле? В последний раз я слышал, что лорд Сэндвич изменил свое задание. Он недвусмысленно дал мне понять, что ни сэр Джозеф, ни его люди не могут принимать участие в экспедиции. И все же вы здесь.

— Ну да, — нерешительно ответил Мэссон, чувствуя подвох, — я не могу говорить о лорде Сэндвиче, но поручения от сэра Джозефа были четкими и однозначными: мне нужно отправиться к заливу Фолс-бей и разведать окрестности, и там я должен найти один совершенно конкретный цветок.

— Фолс-бей, говорите? — После того как Форстер еще раз осмотрелся в каюте, он, казалось, потерял к этому интерес, оттолкнул Мэссона от двери и вышел в кают-компанию. Со снисходительной улыбкой он произнес: — Все наверняка прояснится. Ну, тогда удачи вам с вашим цветком, и простите, что отнял драгоценное время. Наверное, мне стоило самому догадаться, что простому садовнику не стали бы поручать заданий большой научной важности.

Мэссон побоялся, что Форстер снова вернется, если он ответит на колкое высказывание, поэтому смолчал. Однако, к сожалению, Форстер вдруг остановился и еще раз обратился к Мэссону.

— И еще одно, — произнес он, словно припомнив что-то важное. — Я сходил на берег в Кабо-Верде, чтобы сделать кое-какие наблюдения, и принес с собой фантастический экземпляр, который я весьма охотно передал бы в вашу каюту. Он полежит у вас только до Кейптауна, чтобы капитану на глаза не попался. Тогда я смогу позаботиться о безопасности вашего дальнейшего путешествия. Вы можете рассматривать эту услугу как посильный научный вклад в экскурсию, помимо вашей важной и такой чрезвычайно секретной работы на мысе Доброй Надежды.

Мэссон не успел открыть рот, как Форстер развернулся и ушел из кают-компании со словами:

— Великолепно. Я знал, что на вас можно положиться.

Пока Фрэнсис наблюдал, как неприятный человек удаляется, переваливаясь с боку на бок, он пытался сообразить, насколько рискованно будет разозлить такого типа, как Форстер. С другой стороны, что может быть плохого в том, если молодой человек предоставит место под своей койкой для какой-нибудь окаменелости или древнего артефакта? Как ни ломал голову Мэссон, но так и не смог придумать, почему это нельзя видеть капитану.

Вскоре к каюте Фрэнсиса подошел Форстер-младший. В руках он держал мешок средней величины, содержимое которого шевелилось намного живее, чем любая окаменелость или какой-нибудь древний реликт.

— Мне очень жаль, мистер Мэссон, — произнес он, глядя в пол. — Если вы не хотите впутываться в это дело, то просто скажите. Я наверняка найду какое-нибудь другое решение.

— Какая ерунда! — громогласно проворчал позади отец юноши, выхватил мешок, протиснулся мимо Мэссона и бросил скарб под койку. — Мистер Мэссон исполнит долг перед наукой, а также осознает свое место в общем порядке вещей. Само собой, он не откажет в нашей просьбе.

Бросив фразу, Форстер вышел из каюты и закрыл за собой дверь, так что теперь все трое стояли снаружи. Практически сразу из каюты послышался сильный грохот, по которому можно было судить, что животное — или что там сидело в мешке — высвободилось и не обрадовалось перемене обстановки.

— Какого черта?.. — воскликнул Мэссон и уже намеревался вновь открыть дверь.

— Но… Но мистер Мэссон. — Форстер-старший преградил ему путь и снова запрокинул голову, так что Фрэнсис мог видеть его ноздри. — Вы не беспокойтесь. Как я уже говорил, мы рассматриваем все это просто как ваш маленький вклад. Вы же не хотите, чтобы я написал доклад сэру Джозефу и у него сложилось впечатление, что вы препятствуете развитию истинной науки, правда?

Теперь из каюты слышался громкий вой, дверь ходила ходуном, словно в нее колотили каким-то тяжелым предметом. Трое мужчин невольно отступили от двери. Негодование явно сменилось слепой яростью.

Но все это было ничто перед гневом капитана Кука, который ворвался в кают-компанию в сопровождении одного из младших офицеров. Его лицо выглядело свирепым.

— Мистер Форстер! Мне доложили, что вы вопреки всем моим предписаниям пронесли на борт корабля животное, это так?

Послышался очень громкий, глухой удар в переборку каюты, после него — оглушительный визг, освободивший Форстера от ответа.

— Мистер Мэссон, вы не могли бы мне объяснить, что находится в вашей каюте? — спросил Кук и взглянул на дверь, в которую кто-то все еще колотил. Казалось, она вот-вот слетит с петель.

Мэссон смотрел то на нервного, вспотевшего Рейнхольда Форстера, то на капитана Кука. Ему предстояло выбрать одно из двух равноценно ужасных зол: либо его выставят перед сэром Джозефом в дурном свете, либо он ощутит на себе всю пресловутую злость вспыльчивого капитана. Ему не пришлось долго принимать решение, сиюминутная опасность казалась страшнее.

— Я не уверен, капитан, мистер Форстер спросил меня, не найдется ли у меня под койкой немного места для одного из его экземпляров. Вынужден признаться, что у меня не было даже возможности взглянуть на то, что в мешке…

Громкий звон и пронзительные крики прервали объяснения Мэссона. Взгляды присутствующих устремились на Рейнхольда Форстера. Тот вздохнул и со всей снисходительностью, на которую был способен, ответил:

— Разве мы не уполномочены собирать образцы, капитан?

Лицо Кука помрачнело так, что Мэссон подумал: капитан взорвется от злости в любую секунду. Неимоверным усилием воли тот взял себя в руки, повернулся к Мэссону и, медленно подбирая слова, произнес угрожающим тоном:

— Мистер Мэссон, поскольку это ваша каюта, я должен бы призвать к ответу за то, что там находится, вас и только вас. Впрочем, я чувствую, что в сложившихся обстоятельствах я поступил бы несправедливо. — Он бросил на Форстера испепеляющий взгляд: — Мистер Форстер, не могли бы вы сейчас же снова изловить животное и принести его на верхнюю палубу, где лейтенант Клерк собирает всю команду. Я хочу прояснить всем несколько вещей.

Капитан Кук развернулся на каблуках и исчез так же быстро, как и появился, оставив троих мужчин у двери каюты. Откуда-то сверху слышались приказы офицеров.

Команда собралась посреди палубы рядом с якорной лебедкой. Там теперь стояли Форстер и Мэссон и смотрели на капитана — тот занял место на юте за штурвалом, мрачно взирая сверху вниз на матросов. Форстер поймал животное — это была обезьяна. Она снова сидела в мешке, который он держал в руках. Обезьяна сопротивлялась, не желая снова лезть в мешок, и вцепилась в парик Форстера, поэтому сейчас мужчина стоял на палубе расцарапанный и растрепанный. Его лысая потная голова поблескивала в лучах солнца.

Кук приступил к нагоняю:

— Большинство старых матросов еще помнит времена, когда считалось большой удачей, если из команды корабля живыми и здоровыми возвращалась хотя бы половина людей: остальные либо погибали, либо страдали от каких-нибудь страшных болезней. К счастью, сейчас на судах его величества матросов умирает от болезней намного меньше, чем на других флотах. Но для этого требуется драить палубу, стирать одежду и мыться самому. Когда речь идет о гигиене, требуется безжалостная дисциплина.

В этот момент капитан указал на трепыхающийся мешок:

— Нам угрожает достаточно опасностей, а также изменчивость погоды, и мы не можем создавать для себя дополнительный, ненужный риск. Я ожидаю, что этот приказ будет исполняться обязательно и беспрекословно. Если кто-то сомневается в моей решимости, то я готов доказать свою правоту здесь и сейчас.

Кук взглянул на Форстера:

— Мистер Форстер, не могли бы вы нам сказать, какое средство избежать эпидемии является лучшим с научной точки зрения?

Форстер выглядел довольно расстроенным, он уставился на доски палубы и что-то пробормотал в ответ.

— Я боюсь, что не понял вас, мистер Форстер. Вы не могли бы повторить ваши слова всем присутствующим? Это было бы им очень интересно, ведь их жизни оказались сегодня в опасности.

— Выбросить за борт! — вскричал Форстер.

— Мистер Мэссон, не будете ли вы так любезны? — произнес Кук.

Фрэнсис повернулся к Форстеру и протянул руку к мешку.

— Пожалуйста, не торопитесь, мистер Форстер, — сказал Кук, но по выражению глаз было видно, что капитан желает обратного.

Форстер с явной досадой сунул Мэссону в руки мешок, как ребенок, который должен отдать украденные сладости. Мэссон подошел к фальшборту и выбросил мешок в волны под пристальными взглядами всей команды.

Матросы зааплодировали, когда мешок с глухим всплеском ударился о воду. Все смотрели на волны, а когда на поверхность всплыл и затем скрылся в кильватерной пенной струе корабля парик Форстера, экипаж взорвался громким хохотом. В душе Мэссон ощущал нечто похожее на сострадание к Форстеру, который выглядел очень несчастным. Но потом молодой человек заметил, что ученый, в отличие от всей команды, не вытягивал шею, чтобы разглядеть в волнах животное, а с ненавистью смотрел на него.

Мэссон вернулся в каюту, чтобы убрать следы погрома, который там устроила обезьяна. Большинство его рисунков, постельное белье и все прочее, что Фрэнсис не успел убрать, было измазано экскрементами или разорвано. Следующие несколько часов Фрэнсис, борясь с приступами тошноты, вычищал каюту. А когда закончил, то подумал, что каюта наверняка еще никогда не была такой чистой. Зато теперь он сам с ног до головы был покрыт грязью.

Вспотевший, перепачканный грязью и известью с пола, Мэссон встал перед дверью, чтобы оценить проделанную работу и вернуть оставшийся скарб на исходное место. Он еще не закончил, как вдруг появился капитан Кук в сопровождении человека, которого Фрэнсис до сих пор не видел. Тот был очень молод, его одежда позволяла предположить, что он еще и богат. На нем были новехонькая шляпа и туфли с серебряными пряжками, прочая одежда, казалось, была сшита на заказ и имела немного щегольской вид. Безупречные чулки, рыжеватые кюлоты с искусной зеленой вышивкой и накрахмаленная рубашка выдавали в нем новоприбывшего, словно тот пришел прямо из церкви. В отличие от других членов команды, незнакомец носил темно-синий жилет, застегнутый до самых верхних пуговиц, и тяжелый плащ, наличие которого показалось Мэссону довольно странным: стояла немыслимая жара.

— Мистер Мэссон, это мистер Барнетт, ботаник, которого прислал сэр Джозеф. Он должен примкнуть к нашей экспедиции на мыс Доброй Надежды. Мистер Барнетт не знал, что с нами нет сэра Джозефа, но все же решил остаться на борту. В свете сегодняшнего происшествия я решил предоставить ему вашу каюту до конца плавания. Вместо нее вы получите гамак рядом с остальной командой.

Кук развернулся и ушел, оставив их вдвоем. Казалось, обоим было неловко.

— Я должен, наверное, поблагодарить вас, мистер Мэссон, — произнес Барнетт и протянул руку в перчатке.

— О, благодарите не меня, мистер Барнетт, — пробормотал Мэссон, накинул лямки чемодана и выскользнул из каюты. — Благодарите эту чертову обезьяну.

Глава 9

21 ноября 1805 года, Канада

Старик прервал свой рассказ и вдохнул аромат чая, который Роберт вновь заварил и налил в кружку.

Пожилая дама, лицо которой по-прежнему затенял чепец, сидела неподвижно, опустив голову. Мэссон мог предположить, что она спит, если бы дама время от времени не прикладывалась губами к чашке с чаем, делая небольшие глоточки.

Роберт поднял глаза и шепнул брату:

— Надеюсь, мы скоро дойдем и до львов.

Джек незаметно что-то записывал в маленькую тетрадку и был всецело этим занят, чтобы еще и уделять внимание Роберту.

— Я узнал, что вы работаете в газете, мистер Грант, — дружелюбно произнес старик, — и вижу, что вы делаете пометки. У вас есть своя колонка?

— Нет, — тихо ответил Джек, почувствовав, что его поймали на горячем. — Пока еще нет. Я пишу только некрологи, — быстро ответил Джек, не подумав.

— Я понимаю. Тогда я очень польщен, что моей персоне уделяется столько внимания. Только, надеюсь, мое время еще не пришло.

— О, не подумайте… Я хотел сказать, я не о… — Джек покраснел от смущения. — Я просто хотел сказать, мистер Мэссон, что в данный момент пока занимаюсь некрологами и только размышляю, не вести ли мне свою колонку. В этот созидательный период для нашей молодой истории я охотно написал бы что-нибудь о вдохновляющих поступках знаменитого человека, надеясь, что это подвигнет нас на большие дела.

— Как бы там ни было, это благородное желание.

— Должен признаться, что когда вы упомянули имена сэра Джозефа Бэнкса и капитана Кука, я подумал, что это хорошая тема для нового материала. В конце концов, не каждый день слышишь истории из первых уст о людях такого масштаба. Вы не против, если я буду записывать?.. Конечно, я не собираюсь ничего публиковать без вашего разрешения.

Пожилой мужчина взглянул на собеседника, прежде чем ответить с улыбкой:

— Если никто не против, то и я не против.

Старик сделал паузу, как бы ожидая возражений, но Роберт весь сжался от любопытства, а пожилая дама по-прежнему держала в руке чашку чая и, казалось, не слушала историю.

— Ну хорошо, мистер Грант. Можете записывать дальше. Надеюсь только, что вы не испишете свой карандаш до основания, прежде чем получите то, что хотите.

Глава 10

— Значит, вы ботаник?

Эти слова, будто упрек, повисли за столом. Хотя само значение их казалось безобидным, тон говорил об обратном. Все умолкли, так что стал слышен плеск волн о корпус судна и звяканье столовых приборов о фарфоровые тарелки.

Несмотря на строгий выговор, Рейнхольду Форстеру все же позволили снова обедать за капитанским столом. До этого он весь вечер не проронил ни слова, и, учитывая его обычную страсть к ссорам, присутствующие восприняли это позитивно. Разговор за столом шел непринужденно и легко, еда была превосходной, ведь они пополнили запасы на Кабо-Верде.

Этот вопрос темной тучей повис над столом, и Барнетт, который до сих пор всячески избегал ввязываться в беседу, внезапно оказался в центре внимания.

— Да, так и есть, — твердо ответил Барнетт.

Его голос казался еще более молодым, чем позволяли предположить юные черты лица. Несмотря на тон и грубость Форстера, ответ прозвучал смело. Молодой человек был явно уверен в себе. Выговор указывал на его принадлежность к низшим слоям знати.

— У вас есть какая-нибудь профессиональная квалификация? Может быть, опубликованные труды? Или сэр Джозеф нанял вас только потому, что вы охотились с одной сворой собак? — наседал Форстер на молодого человека. Потом он обернулся к сыну и толкнул его в бок локтем: — Джордж вот сопровождает меня во всех моих экспедициях с десятилетнего возраста. Могу поспорить, что он уже открывал новые виды растений, когда вы еще сосали материнское молоко. Давай, Джордж, расскажи о своем докладе на тему России, который ты опубликовал в тринадцать лет.

Форстер-младший, сидевший рядом с отцом, вздрогнул и сжался от неловкости:

— Отец, прошу тебя, это был всего лишь перевод.

— Это верно, — ответил Барнетт и спас тем самым Форстера-младшего, который старался избегать сочувствующих взглядов со всех сторон. — Мы с сэром Джозефом часто охотились вместе. Собственно, все знания о садах я получил на небольшом участке, где работали родители, и, конечно, под дружеским руководством и при поддержке сэра Джозефа. Удивительно, но можно выучить все, если тебе повезет и ты будешь окружен людьми, которые рассматривают науку как нечто, чем стоит поделиться, а не использовать ее как дубину, чтобы третировать и портить жизнь окружающим.

Форстер лукаво взглянул на Мэссона, который сидел рядом с Барнеттом и которому до сих пор удавалось не ввязываться в разговор.

— Возможно, мистер Мэссон, как присутствующий здесь садовод, сможет принять вас под свое крыло, пока оставшаяся часть команды займется настоящей научной работой.

— Уверяю вас, мне не нужны уроки, мистер Форстер, — резко ответил Барнетт. — У меня есть гербарий, там более тысячи экземпляров, и, наверное, около сотни растений еще не классифицировано. Из них многие из коллекции сэра Джозефа с «Индевора». Но, возможно, вы придерживаетесь мнения, что преклонный возраст и удобное кресло в библиотеке Королевского общества — самая достойная квалификация?

Присутствующие за обеденным столом стали свидетелями этого поединка и ждали, как новичок будет противостоять старому лису. Теперь же они хихикали, прикладываясь к бокалам вина, а Форстер вздрогнул, услышав такое наглое оскорбление. Его кустистые брови нервно задергались.

— Господа, прошу вас, — вмешался капитан Кук, завершив эту словесную дуэль, прежде чем она перешла в более острую фазу. — Сегодня на борт взошел хороший человек, и я не могу допустить, чтобы дуэль уменьшила количество пассажиров.

Хотя мысль, что кто-то выступит против Форстера с саблей или пистолетом, казалась некоторым из присутствующих весьма привлекательной, хихиканье быстро стихло: все вспомнили о судьбе корабельного плотника, который во второй половине дня свалился за борт. Прежде чем корабль успел лечь в дрейф, чтобы вытащить беднягу из воды, его растерзала стая акул. Отходы и остатки еды выбрасывали в море, и эти животные стали постоянными спутниками корабля.

Когда на десерт подали блины, Барнетт попросил у капитана разрешения удалиться, извинившись и заявив, что пока еще не очень привык к качке.

Форстер даже не притронулся к посыпанному сахаром деликатесу, который стоял перед ним. Вместо этого он с ненавистью наблюдал, как молодой ботаник вышел из комнаты. Мэссон же теперь сидел один в конце стола. Пока что он ел, пил вино, надеялся, что обед скоро подойдет к концу, и думал, хватит ли ему сил просто встать и уйти.

Рейнхольд Форстер огляделся вокруг, явно желая с кем-нибудь повздорить, пока его взгляд не остановился на Мэссоне. Молодой человек почувствовал взгляд старика и мысленно уже вооружился против слов, которые, как он предполагал, сейчас последуют. Он быстро расправился с блинчиками и долго потягивал из бокала французское вино. При этом Фрэнсис думал, что вино на вкус необычно сладкое.

Форстер хотел было уже открыть рот, как вдруг раздался глухой стон одного из молодых офицеров, которого охватил приступ сильной тошноты. И прежде чем Форстер успел среагировать, у него самого начались мучительные схватки в животе. В создавшемся хаосе он с ужасом наблюдал, как почти все гости за столом капитана корчились от боли, их рвало.

Все, кто был на это способен, выскочили на палубу, чтобы свеситься через борт, а остальные, включая и Мэссона, обессилев, упали на пол, некоторые даже потеряли сознание.

Глава 11

— Господа, вашему вниманию представляется наш следующий лот — прекрасный набор стамесок, острых, как язык моей жены, но, к счастью, ими пользовались не так часто!

Когда Мэссон лежал в гамаке, дрожа от лихорадки, то слышал громкие крики, проклятия, ставки, возгласы ликования и разочарования. После смерти корабельного плотника капитан Кук приказал все имущество, которое не находилось в личной собственности плотника, продать на аукционе. Выручку вместе с заработанным жалованьем намеревались передать родственникам.

Большинство почти сразу отошло от странного приступа. Только Мэссон все еще страдал от последствий загадочной болезни, которая настигла его за столом капитана. Тошнота сменялась судорожными коликами, опух и воспалился язык, сильно болели суставы. Несмотря на все старания корабельного врача (а у того в распоряжении были пластыри от нарывов, клизмы с табаком, инструменты для кровопускания и достаточные запасы успокаивающих опиумных средств), состояние Мэссона не улучшилось.

Шум аукциона вплетался в горячечные сны, и Мэссону привиделся кошмар, в котором ему чудились жалобные крики о помощи какого-то человека. Казалось, корабль покинула команда, все было совершенно спокойно, словно стоял абсолютный штиль. Мэссон боролся с нарастающей паникой, когда поднимался по лестнице на верхнюю палубу, которая тоже оказалась пустой.

Кроме ужасных криков на борту, которые теперь стали громче и истеричнее, слышалось лишь трепыхание флага, хотя паруса безвольно болтались на мачтах. Не было ни малейшего намека на ветер. Мэссон, качаясь, прошел по палубе и взглянул за фальшборт как раз в тот момент, когда корабельный плотник тонул во вспененной, розоватой от крови воде. Пока голова еще оставалась на поверхности, среди волн, Фрэнсис услышал его последние слова, заглушаемые всплесками бьющихся акул:

— Цветок! Цветок!

Во сне Мэссона охватил ужас: он вспомнил, что спрятал набросок с изображением цветка для королевы в своей бывшей каюте, и не знал, забрал ли его перед заселением Барнетта.

Ужаснувшись сцене с погибающим плотником, в панике от мысли, что мог потерять единственный рисунок с изображением цветка, Фрэнсис побрел по палубе к лестнице.

Словно из ниоткуда внезапно налетел свежий ветер, и корабль закачался из стороны в сторону. Небо потемнело, крупные дождевые капли били так быстро и сильно, что Мэссон мгновенно промок еще до того, как добрался до лестницы.

Качка корабля мешала продвигаться вперед, но Фрэнсис наконец-то добрался до низа. Он упал с последних ступеней и проехался по нижней палубе, потом увидел дверь своей бывшей каюты. Он все еще не встретил ни одной живой души. Собрав последние силы, Фрэнсис поднялся, навалился всем весом на дверь и распахнул ее.

Иллюминатор был открыт, солнечные лучи пробились сквозь плотные тучи и ослепили его. Одновременно корабль так качнулся, что молодой человек потерял равновесие, упал и ударился головой об пол.

Мэссон был не в состоянии подняться и перевалился на спину. Он попытался открыть глаза и вдруг понял, что его кошмар превратился в чистое безумие. Явление, которое он увидел, было точно неземным: на краю койки сидел ангел, на его голову из окна падал солнечный свет, божественный свет. Ангел взглянул вниз, на рисунок с изображением цветка, который держал в нежных руках.

Мэссон хотел что-то выкрикнуть, но из-за того, что язык распух, он не смог вымолвить и слова. Нёбо и глотка, казалось, слиплись. Пока Фрэнсис напрягался, ангел нежно и печально улыбнулся, потом свернул рисунок и положил в нагрудный карман Мэссона. Когда темнота вновь опустилась, молодой человек услышал в лихорадочном хаосе слова Бэнкса, сказанные им при первой встрече:

— Словно дама, что встретилась мимолетно ночью, так и здесь: не знаешь наверняка, пригрезился этот цветок или нет.

Глава 12

Октябрь 1772 года, Столовая бухта

— Столовая бухта! — раздавались крики по всему кораблю, когда Мэссон наконец проснулся.

Жар прошел. Он закрыл глаза и попытался припомнить мелкие подробности сна, но ничего не приходило в голову. А когда вспомнил о рисунке с изображением цветка для королевы, то рефлекторно схватился за нагрудный карман, где и обнаружилась бумага, целая и невредимая.

Почти все плавание от Кабо-Верде до Кейптауна он страдал от острого отравления свинцом. Выяснилось, что кок перепутал пакеты с мукой и со свинцовым порошком и высыпал все в тесто для блинов. Мэссону не повезло: он получил верхние блины в стопке, которые пеклись в последнюю очередь. Тяжелый свинцовый порошок опустился на дно посудины с тестом, поэтому Мэссон съел блины, в которых свинца оказалось больше всего.

Это была простая оплошность, но долгое выздоровление в тесноте, под палубой, вселило в Мэссона еще большую решимость безотлагательно выполнить свое задание и как можно скорее вернуться домой. После того как Фрэнсис чуть не расстался с жизнью из-за небрежности кока, ему больше не нужны были дополнительные доказательства. Он убедился в том, о чем и так уже давно подозревал: все эти так называемые приключения — для глупцов или сорвиголов.

Впервые за несколько недель он снова вышел на палубу и побледнел от свежего воздуха и крепкого ветра, который ударил ему в нос. Фрэнсис закрыл глаза, чтобы насладиться теплотой солнца, а когда открыл их, то не в силах был отвести взор от картины, которая перед ним предстала.

Вдали возвышалась могучая Столовая гора, по сравнению с которой город у ее подножия казался крошечным. С одной стороны она была обрамлена пиком Дьявола, с другой — скалой Львиная Голова; холмы, словно мускулистые руки, протянулись к кораблю, стараясь защитить его в безопасной Столовой бухте. Знаменитая плоская гора была затенена тем, что местные называли «скатертью». Речь шла о слое облаков, которые спадали вниз по утесам песчаника и постепенно растворялись, приближаясь к строениям города, которые жались у подножия горы. Рядом с крепостью, возвышающейся над взморьем, виднелся единственный пирс, выдающийся далеко в море. За ним притаился маленький город. В основном это были одноэтажные домики, расположенные в шахматном порядке. В центре высилась церковная колокольня.

Но если бы даже размеры города были в десять раз больше, провинциальная церквушка превратилась в громадный собор, а стены крепости возвели так, что они конкурировали бы с самыми большими замками Европы, все равно все выглядело бы убого в сравнении с величием и масштабностью расположившейся позади горы.

Мэссон дивился строгой упорядоченности домов, так похожих на европейские и построенных так далеко от Европы. Он не знал, что его ждет, но никак не рассчитывал увидеть город, который настолько вписывался бы в окружающий пейзаж, которому, кроме небольшой крепости на берегу, не нужно ни гигантских стен, ни зубцов или другой защиты.

От восторженного созерцания Мэссона немного отвлекли мужчины, которые собрались возле орудий и принялись их заряжать, чтобы приветствовать новый корабль традиционным салютом из двенадцати пушек.

Вскоре после этого Фрэнсис заметил дым от пушечного выстрела в крепости и только потом услышал залп.

Корабль встал на якорь, и поверхность бухты тут же заполнилась яликами и гребными шлюпками, которые только того и ждали, чтобы перевезти груз и пассажиров на твердую землю. Кроме того, подплыло множество торговцев, которые предлагали товары и стремились опустошить кошельки моряков, прежде чем те спустят жалованье в борделях и пивных.

Шум стоял оглушительный. Матросы кричали, повиснув на такелаже, торговцы чуть не дрались за лучшие места, чтобы первыми добраться до корабля. Мэссон уже побаивался, что им не удастся спустить шлюпки из-за такого столпотворения, но вдруг воцарилась торжественная тишина. Почти все одновременно отвели лодки от «Резолюшн» и образовали коридор, чтобы какое-то длинное судно могло подойти к кораблю.

В отличие от торговых суденышек, эта лодка была в безупречном состоянии. На веслах сидели индонезийские рабы, одетые в белые штаны и остроконечные плетеные шляпы. На корме лодки бриз развевал красно-бело-оранжевый флаг, посредине — черный с фирменным знаком Голландской Ост-Индской компании.

Лодка прошла вдоль борта и пришвартовалась, спустили веревочную лестницу, чтобы на палубу поднялись капитан гавани и врач Ост-Индской компании. Они хотели проверить, не привез ли корабль контрабандный груз, и убедиться, что на судне нет болезней, которые могли бы обернуться эпидемией в колонии. Мэссон удивленно заметил, как к этим двоим присоединился третий человек, что было явно против правил Ост-Индской компании: никто не должен подниматься на борт корабля или покидать его, прежде чем все не проверят.

Мужчина был примерно такого же возраста, как и Мэссон, среднего роста и телосложения. На его лице виднелся уродливый желтоватый шрам, протянувшийся от левого уха до подбородка. Мужчина носил гражданский костюм, а двое его спутников — униформу: белые штаны и темно-синие камзолы с золотыми галунами. «По качеству и стилю эта одежда могла бы подойти скорее для какого-нибудь зажиточного квартала Лондона, чем для колонии на другом конце света», — подумалось Мэссону. В отличие от двух представителей Ост-Индской компании, у которых был вид и настрой для серьезной работы, третий мужчина выглядел так, словно собрался на утреннюю прогулку.

Капитан Кук встретил его строго, по всем служебным правилам, хотя облик и манеры гостя резко контрастировали с таким обращением. После того как тот вытащил из камзола бутылку и протянул ее в качестве подарка, Кук немного смягчился. Оба прошли к капитанской каюте и дали возможность поработать начальнику порта и врачу.

Спустя несколько минут после того, как представители Голландской Ост-Индской компании покинули судно, подали сигнал о том, что все в порядке. После этого флотилия торговцев набросилась на корабль, как стая голодных чаек, дикими криками призывая моряков опустошать карманы и кошельки.

Прямо под Мэссоном пристала небольшая гребная лодчонка, которой, вопреки всем ожиданиям, удалось пробиться к кораблю. По крайней мере, Мэссон очень сомневался, что эта ветхая скорлупка теперь сможет доплыть обратно до берега, особенно когда он увидел тщедушного гребца. Тот поднял вверх обожженное солнцем морщинистое лицо и улыбнулся Фрэнсису беззубой улыбкой:

— Кровь черепахи, минхер? Vir die slange?[8]

Мэссон лишь растерянно смотрел в ответ, и тогда мужчина еще раз попытал счастья, и ни на секунду с его лица не исчезала щербатая улыбка, когда он поднимал вверх небольшой мешочек:

— Вы чего-нибудь хотите, минхер? К вашим услугам!

Когда торговец сообразил, что Мэссон все еще его не понимает, он странно свернул язык и попытался зашипеть. Этот звук, может, и напоминал бы змеиное шипение, если бы были целы все его зубы. Фрэнсис улыбнулся, покачал головой и махнул рукой, что, по его мнению, должно было означать вежливый отказ от покупки. Заметив, что здесь каши не сваришь, торговец сдался и пустился соблазнять другого моряка.

Мэссон бежал вниз от какофонии на палубе, чтобы собрать вещи. Возле каюты Барнетта он остановился в надежде, что сможет убедить его плыть до набережной вместе и разделить расходы на переправу, но молодой ботаник уже исчез.

Исполненный неуверенности, Мэссон собрался с духом и отправился проститься с капитаном. Поздоровавшись с морским пехотинцем, который стоял на часах у приемной капитана, Мэссон быстро постучал и отступил назад, ожидая приглашения войти.

— А, мистер Мэссон! — воскликнул Кук. — Вы нас уже покидаете. Надеюсь, вы чувствуете себя достаточно здоровым, чтобы начать работу.

Насколько Мэссон мог заметить, беспокойство капитана было неподдельным, и если он еще и злился за инцидент с обезьяной, то ничем не показывал этого.

Мэссон утвердительно кивнул, как вдруг из тени вышел человек со шрамом, который прибыл на борт вместе с начальником гавани.

— О какой работе идет речь, капитан Кук? Возможно, я смогу быть в некоторой степени полезным?

Кук представил их друг другу:

— Мистер Схеллинг, это мистер Фрэнсис Мэссон. Сэр Джозеф отправил его на мыс для поисков цветов, которые будут расти в королевских садах в Кью. Здесь, на мысе Доброй Надежды, очень полезно водить знакомство с мистером Схеллингом, мистер Мэссон.

Мужчины пожали друг другу руки. Лицо Схеллинга просияло при одном упоминании о сэре Джозефе Бэнксе.

— Скажите-ка, мистер Мэссон, у вас не найдется немного свободного времени сегодня вечером?

— В общем-то, я надеялся, что смогу сразу приступить к работе…

— Великолепно! — воскликнул Схеллинг, не дослушав фразу до конца. — Несомненно, сэр Джозеф выбрал вас за вашу трудоспособность и усердие, но уверен, что даже он не смог бы вам запретить немного отвлечься. Путешествие наверняка было долгим и утомительным. Ост-Индская компания устраивает небольшой праздник в честь прибытия капитана Кука, и, хотя там будут только ее представители и свободные голландские бюргеры с высокой репутацией, я был бы очень рад, если бы вы тоже пришли туда в качестве моего личного гостя.

Мэссон толком не понимал, как реагировать на такой внезапный широкий жест, но не видел повода отказаться.

— Спасибо, мистер Схеллинг, я очень рад вашему приглашению.

— Не стоит благодарности, мистер Мэссон. И если я могу что-нибудь сделать для вас, пока вы находитесь здесь, просто дайте знать. Вы уже решили, где остановитесь?

— Сэр Джозеф передал мне значительную сумму на расходы, так что я наверняка что-нибудь найду. Мне просто нужна небольшая комната, чистая и спокойная, где я мог бы хранить коллекцию и проводить работу.

Схеллинг рассеянно потирал шрам, оценивающе рассматривая Мэссона.

— Вы скоро убедитесь, что здесь, на мысе, простые жизненные мелочи стоят намного дороже, чем можно предполагать. Я боюсь, что это цена за то, что мы живем под защитой Голландской Ост-Индской компании. Если бы не они, кто знает, что выползло бы из темноты, чтобы поглотить нас. За это они пользуются полной монополией на все. Ну, почти на все. — Схеллинг подмигнул со знанием дела, вытащил из нагрудного кармана карточку, на которой значился адрес, и протянул ее Мэссону. — Если вы придете по этому адресу и скажете, что вас послал я, вас там наверняка примут как дорогого гостя.

Когда Мэссон взялся за карточку, Схеллинг продолжал крепко держать ее:

— Если вдруг этого не произойдет, просто дайте мне знать.

И с ироничной улыбкой он отпустил карточку.

Мэссон повертел в руках карточку, достаточно толстую и казавшуюся дорогой, заметил тисненую надпись большими черными жирными буквами: «Джон Схеллинг».

— Эта карточка послужит вам также пропуском на праздник. Вам нужно лишь показать ее на воротах в сады Компании в любое время после шести.

Воцарилось молчание, которое Мэссон счел намеком на то, что ему следует удалиться. Поблагодарив капитана Кука и пожав вялую руку Схеллинга, Фрэнсис вышел на палубу и спустился в один из поджидавших баркасов. В нем уже было полно моряков, которые давно и отчаянно ожидали возможности почувствовать твердую почву под ногами.

Когда темнокожие гребцы отчалили от судна, матросы запели скабрезную песенку. Мэссон не подпевал, он сидел спиной к «Резолюшн» рядом со своим чемоданом и наблюдал, как лодка медленно плывет в объятия гор.

Глава 13

Мэссон оставил таможенникам на набережной путевое описание, затем пересек рыночную площадь и шел вверх по холму недалеко от Столовой горы, пока не добрался до окраины, и там по адресу нашел дом, который указал Схеллинг.

Фрэнсис еще раз перепроверил карточку, чтобы убедиться в правильности адреса, и двинулся по узкой тропинке, которую обступал с обеих сторон красивый сад. Путь вел к двери приземистого одноэтажного домика с выбеленными стенами.

Мэссон взошел по ступеням веранды, где по обе стороны стояли удобные на вид лавки с латунными плевательницами. Дом располагался в стороне от дороги, на окраине города, поэтому здесь было очень тихо. Мэссон посчитал это сущим везением и в мыслях поблагодарил Схеллинга за то, что тот направил его в такое место.

Наконец он подергал за шнур, и зазвонил маленький бронзовый колокольчик, который висел над простой табличкой с выведенной от руки надписью «Begrafenisondernemer»[9].

Когда никто не появился, Фрэнсис присел на лавку и стал ждать. Он обмахивался, ощущая жар полуденного воздуха, и надеялся, что скоро удастся чем-нибудь перекусить.

Спустя продолжительное время он услышал шаги по деревянному полу — кто-то приближался к двери и наконец остановился. Мэссон не видел, но кожей чувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Он испуганно вздрогнул, когда по очереди громыхнули как минимум три тяжелых запора, прежде чем дверь со скрипом распахнулась. Мэссона пренебрежительно осматривал заметно рассерженный пожилой мужчина с морщинистым лицом. Ему явно было за шестьдесят, он носил черные штаны, белую рубашку и фартук, усыпанный опилками.

— Добрый день, — приветливо поздоровался молодой человек. — Меня зовут Фрэнсис Мэссон. Я сегодня утром прибыл из Англии.

Старик тут же отступил с порога и прикрыл дверь, поглядывая сквозь щель:

— Вы больны или пришли по поводу своего товарища? — спросил он с сильным акцентом. Голос его звучал грубо, на нем явно сказались дешевая выпивка и табак, а светлая кожа и волосы выцвели до неестественного желтоватого оттенка.

— По поводу товарища? — переспросил Мэссон. — Нет. Я надеялся найти что-нибудь для себя, если возможно, еще сегодня.

— Святые небеса! Вы наверняка больны. Как вы вообще улизнули с корабля и вас не обнаружили врачи Компании? Когда такое случилось в последний раз, мы потеряли половину населения! Кроме того, мы по уши в работе. У нас появится время для вас только на следующей неделе. Как думаете, сможете протянуть столько?

— Протянуть? — удивился Мэссон, задаваясь вопросом, правильно ли они понимают друг друга. — Если у вас нет ничего для меня, может, тогда порекомендуете мне кого-нибудь другого?

— Погодите минутку, к чему такая спешка? Нет ведь никакой разницы, произойдет это сегодня или на следующей неделе. А что значит одна неделя для нашего общего дела, не так ли?

— Я не понимаю, может быть, мистер Схеллинг ошибся…

Взбив облако мелкой древесной пыли, дверь снова распахнулась, и старик вышел на порог.

— Вас прислал Схеллинг? — шепотом спросил он.

— Да, — ответил Мэссон и протянул ему карточку. Старик блестящими глазами прочел черные буквы, а его и без того блеклая кожа лица стала еще бледнее. — Я ему сказал, что мне негде остановиться, поэтому он и дал мне ваш адрес. Но если у вас нет свободной комнаты, я наверняка найду что-нибудь в другом месте.

Мэссон уже хотел развернуться и уйти, но вдруг почувствовал, как костлявые пальцы схватили его за локоть с удивительной силой.

— Пожалуйста, минхер. У нас как раз есть комната, которую мы сдаем, но должен признаться, что желающих сюда заходит немного. Исходя из этого я и предположил, что вы пришли по поводу похорон.

— По поводу похорон? — удивленно переспросил Фрэнсис.

— Ну да. Разве вы не заметили вывеску? — Старик указал на табличку возле звонка. — Begrafenisondernemer — гробовщик. Это я и есть. Собственно, им является мой отец, он как раз поехал, чтобы организовать в Свеллендаме похороны одного ланддроста[10], который недавно скончался, упокой Господь его душу. Обычно я просто сколачиваю гробы. Паул де Хаут, к вашим услугам, — произнес он и пожал Мэссону руку. — Не хотите ли пройти со мной, я покажу вам комнату.

Старик нагнулся, чтобы прихватить чемодан Фрэнсиса. Но Мэссон немало испугался, представив перспективы преждевременной кончины, и не собирался испытывать судьбу, снимая комнату под одной крышей с гробовщиком. Молодой человек крепко зажал чемодан в руке и пытался подыскать приличный повод для отступления.

— Разве мы не должны сначала договориться о цене аренды? — спросил он.

— Аренды?

— Мне не хотелось бы навязываться, а поскольку у меня бюджет довольно ограниченный, я не могу заплатить много.

Старик тихо засмеялся и махнул рукой, словно отгоняя муху:

— Если мы сдвинем в сторону пару гробов, комната будет к вашим услугам. Кроме того, я очень не хотел бы отказывать другу мистера Схеллинга. Жилье вам ничего не будет стоить, а что касается пансиона, так вы найдете в городе множество харчевен, которые удовлетворят ваши запросы, чего бы вы ни захотели. — Старик подмигнул Фрэнсису. — Даже мистер Схеллинг согласился бы со мной.

Мэссон не нашелся, что еще возразить.

— Теперь я, наверное, в долгу перед мистером Схеллингом.

Пожилой господин подмигнул Фрэнсису.

— И вы такой не один, молодой человек.

Он прикрыл за собой дверь и запер ее большим ключом, который вынул из кармана фартука. Потом он провел Мэссона вдоль дома.

— Отхожее место возле мастерской и амбара. А вот ваша комната.

Голландец вытащил еще один ключ из фартука и отпер тяжелую дверь из толстых досок, обитых листовым железом. Через дверной проем Мэссон увидел маленькую обшарпанную комнату с одним окном в стене, которая была толщиной почти в полметра. Окно выходило в сад за домом. В комнате стояли односпальная кровать с пружинным матрацем и умывальник в углу. Кроме этого вдоль стены один на другом громоздилось полдюжины гробов.

— Ну, сейчас я вас оставлю. Не обращайте внимания на гробы, их заберут сегодня же после обеда. В последнее время что-то много, но так всегда, когда одного из рабов охватывает амок, и тот убивает всех подряд. В конце концов понадобилось десять человек, чтобы его поймать. Скорее всего, его повесят утром, если вам это интересно.

Внезапно Мэссон осознал всю необходимость этих тяжелых дверей и замков. Гробовщик сплюнул и продолжил описывать причины, которые привели к таким событиям:

— Кроме этого, конечно, была еще молодая дама, которая вышла погулять в сады Компании, и ее укусила змея. Вы все же остерегайтесь этих бестий. Я бы посоветовал вам камень змеевик или кровь черепахи.

Мэссон припомнил торговца на лодке возле «Резолюшн» и задался вопросом, не отыскать ли его вновь.

— А потом мы также потеряли мистера и миссис Вутерс, их по дороге домой из церкви растерзала стая гиен. Конечно, чета была уже в преклонном возрасте и не смогла дать достойный отпор, как и тот здоровенный рослый парень, по фамилии Вильон. Переправлялся через реку, упал в омут и потом получил воспаление легких. Он болел несколько недель…

— Еще раз большое спасибо, мистер де Хаут, — сказал Мэссон, смирившись с тем фактом, что не может подобрать достойной отговорки и отказаться от жилья. Теперь он лелеял желание довести дело до конца как можно скорее. — Комната вполне приемлема, но путешествие было довольно долгим, как вы уже могли понять, поэтому мне бы хотелось сейчас немного отдохнуть, прежде чем я позже выберусь в город.

Гробовщик понял намек и протянул Мэссону ключ.

— Да, конечно. Вы можете уходить и приходить, когда вам заблагорассудится. Дверь дома обычно закрыта и заперта на засов из-за павианов и воров, которые иногда прячутся в лесу по ту сторону дороги. Но у вас не будет никаких проблем, пока ваша дверь заперта.

Когда Мэссон уже хотел закрыть дверь, старик задал последний вопрос:

— Позвольте спросить, мистер Мэссон, что привело вас сюда, на мыс Доброй Надежды?

— Цветы. Я прибыл сюда, чтобы собирать цветы.

Старик оторопел на мгновение, вытащил кисет и набил глиняную трубку.

— Только будьте осторожны, мистер Мэссон. Поверьте мне, здесь даже цветы могут убить человека.

Глава 14

Мэссон чувствовал, как полуденная жара постепенно спала и с гор повеял прохладный бриз, когда осматривал часть города, протянувшуюся от его жилища до дома губернатора.

Главная улица была вымощена брусчаткой, по ее сторонам высились здания с большими дверями и окнами. Фасады, побеленные раствором известки, постепенно обретали теплый золотой оттенок, потому что солнце уже давно вышло из зенита и теперь клонилось к закату, опускаясь за гору Сигнал-Хилл. Чтобы защититься от зимних штормовых ветров, дующих с юго-востока, крыши домов по большей части здесь делали плоскими и покрывали соломой или тростником вместо черепицы.

Мэссон подходил к главной улице; он пересек большой канал, вода в котором стекала с гор через город прямо к набережной. Там этой пресной водой пополняли запасы большие корабли. Кроме брусчатки, главная улица могла похвастаться большим количеством дубов, которые, хотя и были невысокими, все равно дарили защиту от палящих лучей летнего солнца.

Тем временем Фрэнсис уже потерял счет людям разных рас, которых он уже встретил, и разным языкам, которые услышал. Темнокожие мужчины, шлепая босиком по улице, несли скромно украшенные паланкины. Напудренные местные жительницы обмахивались веерами или подносили носовые платки ко рту или носу, чтобы защититься от гнилостных запахов на улице.

Потом Мэссон миновал церковь, колокольню которой видел утром с борта «Резолюшн», свернул за угол и пошел вверх, на холм, мимо высоких глухих стен жилища для рабов, и только здесь впервые заметил сады Ост-Индской компании.

Сады считались собственностью Компании и располагались ближе к порту, чем все другие фермы свободных бюргеров. В садах выращивали фрукты, которыми запасались прибывающие сюда корабли. Первоклассное месторасположение и торговая монополия Компании гарантировали, что на продукты на рынке всегда будет спрос.

Официальная резиденция губернатора находилась под стенами крепости прямо на побережье, но использовалась редко. На протяжении многих лет маленький невзрачный домик для хранения инвентаря, расположенный рядом с садами, перестраивали и расширяли. Сейчас он использовался для всех официальных приемов. Сады с проложенными по ним дорогами представляли для горожан отличное место для отдыха, но и на них заметно отразился отпечаток власти Компании в колонии. Управляющие усердно патрулировали сады. У них были маленькие плети под названием «сьямбок», которые изготавливались из шкур бегемотов и применялись для наказания, если кто-то попадался на мелком воровстве или попрошайничал в укромных уголках сада.

Как и город, сады были заложены по четкому плану-сетке. Площади между дорогами были засажены полезными и разнообразными культурами и деревьями. К тому же на этих грядках выращивали местные растения. Широкая мощеная дорога прямо по центру садов представляла собой как бы хребет и соединяла широкую открытую бухту с впечатляющей горой с плоской вершиной на дальнем конце.

Привычные каштаны высадили слева и справа от центральной аллеи, а на обочинах поперечных дорог — лавровые деревья, мирты и невысокие дубы, которые подстригались, как изгородь, и защищали клумбы и грядки от сильных ветров.

В отличие от городских улиц, где Мэссону встречались люди всех рас и оттенков кожи, по тихим дорожкам сада бродили жители исключительно светлокожие.

Женщины, которых на улицах можно было мельком увидеть только в паланкинах, а не на одной мостовой вместе с африканскими, малайскими или индийскими рабами, с довольным видом прохаживались между деревьев и цветов, которые как раз рабы и привозили сюда со всех уголков империи Ост-Индской компании, обеспечивая высокие прибыли.

Мэссон направился к главным воротам, его пропустили после того, как он предъявил карточку Схеллинга. Фрэнсис прошел под громадным каштаном и свернул на главную аллею к дому губернатора. До него донесся гомон голосов, отзвуки музыки струнного квартета, сдержанные аплодисменты и вой местных животных, которых изловили и поселили в зверинце в верхней части садов.

На ходу Фрэнсис непроизвольно классифицировал растения, прикидывая опытным глазом, сравнивал их с теми, что обычно видел в Англии. Здесь все было не так, как в Кью: эти сады представляли собой нечто вроде плантации, увеселительного сада и ботанической коллекции. Декоративные растения — гардении, вереск или цветущие лилии — росли рядом с полезными культурами: капустой, кочанным салатом, фигами и яблонями. Никто даже не задумывался о какой-либо эстетике.

Мэссон как раз рассматривал яркий цветок, который висел на грозди звездчатообразных, покрытых шелухой плодов, как вдруг обнаружил, что музыка стихла и откуда-то с веранды губернаторского дома раздались негромкие аплодисменты. Фрэнсис развернулся и поспешил к дому, когда губернатор, барон Йоахим ван Плеттенберг, начал произносить речь перед немногочисленной публикой. Рядом с губернатором стоял капитан Кук. Мэссону показалось, что капитану не слишком нравилось это мероприятие, и тот хотел, чтобы все как можно скорее закончилось и вошло в свое привычное русло.

— Как губернатор колонии от имени Ост-Индской компании я хотел бы еще раз горячо поприветствовать капитана Кука в нашем старом добром Кейптауне. В прошлом у Англии и Республики Соединенных Провинций Нидерландов были разногласия. В Европе это, возможно, даже назвали бы войной, но здесь, в Африке, мы называем это просто ссорой.

Публика вежливо улыбалась, а губернатор продолжал:

— Однако из надежных источников мне стало известно, что капитан Кук снова плывет на юг, чтобы вопреки всем опасностям раз и навсегда развенчать миф о Terra Australis. Пожелаем ему удачи, а пока я заверил его в нашем великодушном гостеприимстве во время его недолгого пребывания в Кейптауне.

Мэссон поразился, когда услышал, как открыто говорится о целях миссии капитана Кука. Даже проведя три месяца на корабле, Фрэнсис ни разу не слышал об этом. Но, несмотря на возгласы ликования и бурные аплодисменты, лицо капитана Кука заметно помрачнело. Теперь он выглядел не как моряк, страстно желающий вновь оказаться в открытом море, но как человек, собирающийся совершить убийство. А губернатор, казалось, совершенно не замечал перемены в настроении гостя и безостановочно продолжал:

— Мы сожалеем, что сэр Джозеф Бэнкс, самый уважаемый ботаник Англии, не сопровождает капитана, как мы надеялись. Но, к счастью…

Мэссон вдруг расправил плечи, во рту пересохло, когда до него дошло, что губернатор, возможно, собирается сейчас назвать его имя.

— …к счастью, культурные растения нашей колонии и не ожидают такой чести, чтобы их исследовал английский эксперт.

Мэссон обмяк, расслабившись и одновременно расстроившись, а гости развлекались, слушая, как губернатор говорит колкости в адрес англичан.

— Из года в год богатый урожай дарят нашей колонии возделанные поля, но их окружают огромные и совершенно пустынные территории…

Мэссон отвлекся от речи губернатора и даже потер глаза, когда увидел нечто совершенно неподобающее: на полпути к зверинцу, недалеко от главной аллеи, на одной из грядок на животе лежал мужчина. Его ноги почти полностью перегораживали одну из поперечных дорожек. Голова и плечи скрывались в цветах, которыми Мэссон любовался в начале речи губернатора. Один из управляющих, как раз проходивший мимо со своим сьямбоком, просто отпихнул ногу в сторону и невозмутимо продолжил свой обход. На этом фоне губернатор ван Плеттенберг продолжал:

— Наши сады кормят команды кораблей Голландской Ост-Индской компании, предоставляют в более чем достаточном количестве самые различные фрукты…

Мэссон больше не слушал заученные фразы, а обратился к человеку, стоявшему рядом. Тот был громадного роста, с серыми глазами, черной бородой и плоской шляпой на голове. Фрэнсис указал на ноги на гравийной дорожке и спросил приглушенным голосом:

— Простите, сэр, разве никто не позаботится о том господине? Кажется, ему не очень хорошо.

Мужчина, слегка раздосадованный, повернулся к Мэссону, взглянул на дорожку и хмыкнул.

— Не стоит, — ответил он с сильным акцентом. — Если о нем позаботиться, будет только хуже, уж поверьте мне.

— Но что с ним случилось? — интересовался Мэссон.

— Кто знает? — ответил голландец. — Это доктор Карл Тунберг. — Он почти что выплюнул оба слога слова, обозначающего профессию, словно отсасывая яд из змеиного укуса, и ненадолго замолчал. — Собственно, он сам, наверное, не знает, что для него хорошо, хотя он и врач. — Голландец, казалось, перепроверял свои слова, прежде чем продолжить: — Он работает на Компанию. Утверждает, что хирург. — Мужчина не подавал вида, но явно чувствовал неприязнь к человеку в кустах и, прежде чем всецело обратиться к речи губернатора, выдал последний комментарий: — Он даже не голландец, он — швед!

Мэссон тоже переключил внимание на веранду. Речь ван Плеттенберга подходила к концу:

— …живое доказательство тому, что земле, которая приносит невообразимый доход, нужны хозяева и рабы, ею занимаются умные люди, придерживаясь мудрых и неизменных законов. Аминь.

Слушатели хором ответили «Аминь» и неимоверно обрадовались, когда губернатор напоследок поспешно воскликнул:

— Дамы и господа, я хочу еще сообщить вам, что сегодня вечером будут подавать первоклассный чай улун из Китая специально от Ост-Индской компании, к нему будет также сахар из Индонезии!

Публика выдохнула в единогласном экстазе:

— Ааах!..

Когда вновь зазвучала музыка, Кук пожал губернатору руку и распрощался. Он эмоционально указывал в сторону ждущих его офицеров, которые так опасались несдержанного нрава капитана.

Словно из ниоткуда рядом с Мэссоном появился Схеллинг, поздоровался таким же вялым рукопожатием:

— Мистер Мэссон, рад, что вы смогли прийти. Очевидно, вы уже познакомились с мистером Виллмером. Мистер Виллмер, — обратился Схеллинг к высокому голландцу, — это человек сэра Джозефа, его зовут мистер Мэссон. Его прислали сюда, чтобы собирать цветы для королевских садов в Кью.

— Значит, вы один из английских экспертов, о которых говорил губернатор? — спросил Виллмер, хитро подмигнув. — Доходное предприятие?

— Наверное, все зависит от того, что в итоге найдешь, сэр.

— Простите мистеру Виллмеру его прагматизм, мистер Мэссон, — вмешался Схеллинг, — он не ученый и не коллекционер, скорее торговец.

— О, я понимаю. И на чем вы специализируетесь, мистер Виллмер? — спросил Мэссон.

— Я тоже собираю и перепродаю тварей божьих, мистер Мэссон, хотя они и не такие красивые, как цветы, должен признаться. Зато мое дело намного прибыльнее.

— Значит, вы имеете дело с животными? — предположил Мэссон, которому больше ничего не пришло на ум.

— С рабами, мистер Мэссон, — снова вмешался Схеллинг. — Они могут найти все цветы, которые только пожелаете, но сами их не срывают.

Прежде чем Мэссон успел ответить, к ним шаркающей походкой подошел Рейнхольд Форстер. Он неестественно запрокинул голову назад, но все равно ему было тяжело смотреть на долговязого голландца.

— Вы только поглядите на это! Мистер Мэссон, вы, очевидно, обладаете неким особым талантом пробираться в места, которые явно выше вашего статуса. — Форстер обернулся к Схеллингу и Виллмеру, обнажив зубы в улыбке: они окрасились в розоватый цвет от вина, и именно оно заставляло заплетаться язык англичанина. — А знаете, что наряду с приказом короля расширить горизонты нашего мира и добавить популярности естествознанию среди людей мистеру Мэссону поручена секретная миссия — он должен копаться в цветочных клумбах на мысе Доброй Надежды?

Схеллинг обернулся и вопросительно взглянул на Мэссона:

— Тайная миссия? Вы должны быть осторожны, мистер Мэссон. В этой части света тайны не очень любят — почти всегда они приносят одни неприятности.

Мэссон почувствовал, что его загнали в угол. Заинтересованность Схеллинга вселила в него неуверенность.

— Я заверяю вас, мистер Схеллинг, в моем задании нет ничего секретного. Некоторые, конечно, могут посчитать его незначительным и неважным, — ответил Фрэнсис и обиженно глянул на Форстера, — но сэр Джозеф поручил мне найти один конкретный цветок, который король хочет назвать в честь королевы.

— Мы очень рады, что сегодняшний вечер можем провести в таком достойном обществе, вы так не считаете, мистер Виллмер? — восторженно произнес Схеллинг. — Мистеру Форстеру поручили расширить сферу влияния короля, а мистеру Мэссону поручили отыскать ключ к сердцу королевы.

Мэссон ощутил на себе тот же пренебрежительный взгляд, которым Схеллинг смотрел на него в каюте капитана Кука на борту «Резолюшн», только в этот раз он бил прицельнее: «Если бы мне пришлось делать ставки, я бы точно знал, на какую лошадь».

Прежде чем Мэссон успел все осознать, к группе спешным шагом направился капитан Кук в сопровождении офицеров. Фрэнсис сразу начал перебирать в уме, что же такого он мог натворить, что так взбесило капитана. Но Кук злился не на Мэссона.

— Мистер Форстер, — прошипел капитан, — могу я с вами перекинуться парой слов, сэр?

Форстер повернул голову к капитану. Даже в изрядном подпитии ему стало ясно, что возникли неприятности. Но дух неповиновения на твердой земле и в высшем обществе проявлялся у Форстера намного сильнее, он не желал, чтобы им командовали:

— Знаете, капитан, мне и тут разговаривать хорошо. Тем более что мистер Мэссон здесь скрывает от нас какие-то тайны.

— Хотел бы я нечто подобное сказать о вас, — выдавил из себя Кук, стиснув зубы. — И все же, мистер Форстер, я вынужден настоять на своей просьбе.

Мэссон наблюдал, как Форстер переводил взгляд то на разъяренное лицо капитана, то на корабельных офицеров, которые были готовы обнажить клинки.

— Ну хорошо, думаю, я могу удалиться на минутку. Господа, прошу меня извинить.

Офицеры схватили Форстера под руки и отвели подальше, в сторону зверинца, чтобы никто их не услышал. Схеллинг и Виллмер с интересом наблюдали за сценой.

— Мистер Мэссон, — произнес Кук, пылая злобой, как разогретая докрасна печка, — вы не могли бы тоже принять участие в нашем коротком разговоре с мистером Форстером? В этот раз я предпочел бы, чтобы у нас больше не было свидетелей.

Мэссон извинился и последовал за Куком, который направился в сторону зверинца. Вой животных из клеток разносился по всему саду, который постепенно погружался в вечерние сумерки.

Глава 15

— Получается, мистер Форстер, что вы именно тот человек, который выболтал губернатору цели нашей экспедиции, хотя недвусмысленно было сказано, как важно сохранить их в тайне до нашего отплытия с мыса Доброй Надежды!

Света уже не хватало, чтобы различить черты лица капитана Кука, но угрожающий тон говорил сам за себя.

— Я… я мог, конечно, упомянуть что-то мимоходом, но только как предположение. А когда он меня спросил напрямую… Я ведь не умею врать, не так ли? Это было бы в высшей степени неподобающе.

— Неподобающе?! — Теперь голос Кука звучал не только угрожающе, но просто кровожадно. — Я объясню вам сейчас, что значит неподобающе. Вы злоупотребили доверием королевского военно-морского флота, а ведь своим пребыванием здесь вы в первую очередь обязаны именно ему. Кроме того, неподобающе то, что команда наверняка по большей части дезертирует, когда узнает такую новость! Матросы попытаются вернуться домой на первом же подходящем судне.

— Господин капитан, вы же не хотите возложить на меня ответственность за трусость ваших матросов, правда?

Кук схватил Форстера за грудки и отпихнул с такой силой, что тот потерял равновесие и шлепнулся задом прямо в грязь. Форстер возмущенно вскричал, когда Кук бросился на него и схватил за пояс.

— Форстер, не портите дело еще больше. Моя команда и я уже достаточно натерпелись от вас и вашего хвастовства. Вы должны радоваться тому, что сейчас стоите на твердой почве, а не плывете по южным морям обратно в Англию.

Кук отступил и вытер руки носовым платком.

— Я поручу мистеру Мэссону заняться отчетом от моего имени и отправить его в Англию, в Адмиралтейство, с первым же попутным кораблем.

Форстер беспомощно взглянул на капитана.

— Вы не можете так поступить! Я ведущий ученый! — выкрикнул он.

— Вот увидите. Я, как капитан и глава экспедиции, очень охотно так поступлю. Ваш сын мне кажется более квалифицированным, к тому же он пользуется бóльшим уважением у моих людей. Поэтому он может остаться на борту, если, конечно, вы не предпочтете разрушить не только свою карьеру, но и его.

Форстер молчал в ответ, поэтому капитан продолжил:

— Тогда все ясно. Я уже распорядился, чтобы ваши пожитки доставили с корабля на берег. Вы сможете забрать свои вещи на таможне в течение ближайшего часа.

— Но у меня нет даже кредитного письма. Как вы себе это представляете? Как я смогу оплатить обратный путь в Англию? — умоляюще спросил Форстер.

— Я думаю, что у вас есть хорошие связи и вам уж что-нибудь придет в голову. Может, вам удастся уговорить вашего нового приятеля, губернатора, выдать ссуду? Одно вам точно могу гарантировать: если вы хоть одной ногой снова ступите на борт моего корабля, я прикажу вас расстрелять.

На этом Кук повернулся к Мэссону и отвел его в сторону.

— Собственно, я надеялся задержаться здесь еще ненадолго. Но теперь, когда цель нашего путешествия открылась, нам нужно торопиться. Поэтому уже утром мы планируем отплыть вместе с приливом. Я составлю отчет сегодня вечером и отправлю его к месту вашего расквартирования. Я настаиваю на том, чтобы вы его передали капитану первого же судна, которое будет возвращаться в Англию.

— Конечно, капитан. Само собой разумеется, — ответил Мэссон.

Когда Мэссон и Кук пожали друг другу руки и распрощались, из-за ограды зверинца раздался дикий вой, который постепенно нарастал и внезапно оборвался. После того как Кук со своими офицерами удалился, Мэссон остался с Форстером, который встал, отряхивая грязь с одежды. Напрасно он старался сохранить при этом достоинство.

— Ну, Мэссон, — произнес Форстер, задрав голову. Прежний пренебрежительный тон снова слышался в его голосе, — вы видели, что произошло. Он просто напал на меня! Я напишу письмо с протестом лорду Сэндвичу, ожидаю, что вы поддержите меня.

— Что, простите? — растерянно переспросил Мэссон.

— Даже человек вашего пошиба может понять, какой скандал разразится из-за простого недоразумения, не говоря уже о вреде науке, от этого даже может пострадать честное имя сэра Джозефа Бэнкса, если вы каким-либо образом впутаетесь в это дело. Разумеется, я вознагражу вас за такую поддержку…

— Человек моего пошиба? Вознаградите? — беспомощно переспросил Мэссон.

— Ну, давайте, Мэссон, не стоит быть таким обидчивым. Я прекрасно знаю, как ограничена сумма, которую выделил вам на расходы сэр Джозеф Бэнкс. Я не нищий и наверняка смогу значительно улучшить жизнь вашей семьи по возвращении домой, если вы просто потеряете этот отчет. Такие документы постоянно теряются: корабли попадают в штормы, на них нападают пираты. Возможно, вы просто сделаете то, что и так произошло бы по воле судьбы.

Мэссон хотел было возразить, но сдержался, потому что стало ясно: в этом нет никакого смысла. Вместо этого Фрэнсис развернулся и ушел на праздник.

— Не вздумайте отдаляться от меня, Мэссон! Я член Королевского общества. Я требую, чтобы вы, как слуга науки, исполнили свой долг перед ней! Мэссон!

Но Фрэнсис продолжал идти не оборачиваясь. Постепенно оклики Форстера смешались с ночными звуками сада, музыкой из дома губернатора и таинственным скрипучим хохотом из зверинца.

Глава 16

21 ноября 1805 года, Канада

— Форстеру еще повезло, — произнес старик, криво ухмыльнувшись. — Когда капитан бросился на него, я уже думал, что Кук пообещает скормить ученого тварям в зверинце, которые издавали те дикие звуки, ведь свидетелей было мало. Но на самом деле, я думаю, капитан был рад, что появился повод отправиться в путь. Пришла в голову пугающая мысль, что даже в присутствии губернатора, окруженного роскошью и элегантностью, где-то рядом повсюду таилась животная жестокость, хотя ничего и не было видно.

— Я знаю, о чем вы говорите, — заговорщицки прошептал Роберт.

Старик склонился ниже над мальчиком, на его морщинистом лице явно было написано удивление.

— Правда?

— Ну конечно. Когда я еще был маленький, мы часто навещали бабушку и дедушку. Они жили в громадном доме, у меня там даже была своя спальня. Но они все время меня предупреждали, чтобы я не ходил один гулять в сад. Потому что в лесу водятся дикие звери!

Старик покосился на бабушку Роберта; та ни на мгновение не оставила своего занятия, не отвлекаясь даже на речь внука.

— Один раз дедушка рассказывал, что бабушка спасла ему жизнь, когда застрелила медведя, который бегал по саду. Но бабушка говорит, что дедушка все выдумал, чтобы отучить детей выходить в сад без взрослых.

— Ну да, наверное, иногда лучше обладать здоровым чувством страха, — ответил пожилой мужчина. — Страх может спасти жизнь.

— Но страх может и забрать чью-то жизнь, — вмешался Джек и выпятил грудь, словно хотел произнести заготовленную речь.

— Неужели ты об этом думал, когда шел по снегу за мистером Мэссоном? — спросил Джордж Грант, который будто из ниоткуда материализовался в дверном проеме.

Джек хотел было ответить, но, покраснев, сдержался.

— Значит, дедушка плохо усвоил урок, потому что однажды пошел в лес на охоту один, и его задрал медведь. С тех пор бабушка живет у нас, а мне приходится делить комнату с Джеком. В общем-то, в этом нет ничего страшного, Джек говорит, что скоро комната полностью будет моей…

Старший брат перебил Роберта, громко откашлявшись и крепко пнув младшего ногой. Удар оказался достаточно сильным, так что Роберт вздрогнул, но совершенно не подал виду. Никто ничего не заметил, кроме старика, который услышал все.

— Итак, мистер Мэссон, — произнес Джек, со значением взглянув на свои записи, — вы как раз рассказывали о празднике в саду губернатора.

Мистер Мэссон довольно улыбнулся, раскрыв безобидный мальчишеский заговор.

— Да, верно, на чем я остановился?

Глава 17

Когда Мэссон вновь присоединился к гостям, то увидел, что Схеллинг и Виллмер о чем-то увлеченно разговаривают. Однако, прежде чем Фрэнсис подошел достаточно близко, чтобы расслышать разговор, шорох в кустах слева заставил его вздрогнуть. Но вместо дикого зверя из листьев показались голова и плечи человека. На его лице сияла широкая самоуверенная улыбка.

Речь шла о мужчине, которого до этого Мэссон уже видел. Фрэнсис с облегчением обнаружил, что странный гость не был ранен или болен, поэтому непроизвольно задался вопросом, слышал ли этот человек перебранку между Форстером и Куком.

Незнакомец был на несколько лет младше Мэссона, у него были ясные голубые глаза, которые не столько наблюдали за происходящим, сколько восторгались каждой вещью, куда бы ни упал его взгляд. Бархатная лента, которой его волосы были связаны в конский хвост, оказалась единственной изысканной деталью его гардероба, практичного и хорошо подобранного — дорогого, но неброского. Мужчина просто излучал самоуверенность, не свойственную его возрасту. Несмотря на такие манеры, он не выглядел заносчивым. Мужчина поднялся. Оказалось, что он среднего роста. Его осанка и манера держаться придавали ему лишних пятнадцать сантиметров. Длинными изящными пальцами незнакомец вытащил из кармана щетку и с энтузиазмом принялся счищать с себя грязь и листья. Почистив шляпу, которую он тут же старательно водрузил на голову, незнакомец спрятал щетку. Наконец мужчина расправил плечи и, протянув руку, шагнул навстречу Мэссону и остальным гостям.

— Добрый вечер, доктор Тунберг. Надеюсь, мы вас не разбудили, — произнес Схеллинг с нескрываемой злобой.

— Мистер Схеллинг, как ботаник-любитель я придерживаюсь мнения, что размножение цветов — дело долгое. Поэтому если уж взялся, то нужно лечь на землю и посвятить себя всецело этому занятию. — Он сделал паузу, улыбнулся и продолжил: — Конечно, если бы я был так занят, как вы, то мог бы потратить на это совсем немного времени. Но возможно ли тогда получить удовольствие?

Улыбку Схеллинга как ветром сдуло, а Тунберг продолжал:

— Вот возьмем, к примеру, эти Mesembryanthemum cordifolium. Они на самом деле просто невероятны. Местные называют это цветок «розой Иерихона». Она может расти в пустыне месяцы и даже годы. При этом она закрывается от стихий и всего мира, сохраняя все свои тайны внутри. Однако при помощи лишь одной капли воды… — Он окунул палец в чашку Виллмера, в которой был чай, и капнул на свернувшийся звездчатый покровный лист. Растение раскрылось почти мгновенно, обнажив в центре ярко-желтые семена, которые придавали цветку сходство с солнцем, — можно заставить ее раскрыться и показать, что она прячет.

Тунберг подмигнул Мэссону, уронил распустившийся цветок в чашку Виллмера и не произнес больше ни слова, прежде чем отправиться восвояси. Виллмер хотел было направиться за ним, но Схеллинг удержал его.

— Ну, мистер Мэссон, у вас есть уже какие-нибудь соображения, где можно отыскать этот ваш цветок? — спросил Схеллинг, пытаясь сменить тему и отвлечь внимание от выходки Тунберга.

— Мне говорили, что я должен его искать в районе Майзенберга, на побережье залива Фолс-бей, — ответил Мэссон.

Виллмер и Схеллинг переглянулись, после чего второй презрительно хмыкнул:

— Ну, удачи. Иностранцам и близко нельзя подходить к этой бухте.

— Отчего же? — поинтересовался Мэссон.

Уже второй раз его желание отправиться в залив Фолс-бей вызывало такую неожиданную реакцию.

— Мистер Виллмер прав, — произнес Схеллинг, слегка понизив голос. — На самом деле есть распоряжение, которое запрещает иностранцам находиться вблизи побережья залива Фолс-бей. Впрочем, если вы будете вместе со мной, то вас не сочтут иностранцем. Вы скоро поймете: здесь все так работает.

Схеллинг сделал небольшой глоток чая. Это дало Мэссону немного времени, чтобы переварить полученную информацию. Но Фрэнсис не был уверен в том, что примет предложение.

— Я очень благодарен за ваше дружелюбие, мистер Схеллинг, но я не хотел бы навязываться. У меня не слишком много времени, поэтому думаю, что мне придется путешествовать одному.

Схеллинг рассмеялся:

— Вам еще многому нужно научиться, мистер Мэссон. В спешке вы здесь мало чего достигнете, а в Африке человек не сможет выжить один. Конечно, я понимаю ваше желание: вы не хотите заставлять ждать его величество. И поэтому я вполне готов предоставить в ваше распоряжение свои скромные знания местности и прочих вещей. Разумеется, вы же не откажете мне в возможности внести посильный вклад в ваше дело и порадовать нашего короля, не так ли?

В который раз Схеллинг делал Мэссону предложение, от которого тот не мог отказаться. «Если Фолс-бей действительно открыт не для всех, возможно, придется очень долго получать разрешение властей, и это обойдется мне дорого. А Схеллинг предлагает все, что нужно, прямо как на подносе. Может быть, таким образом действительно удастся вернуться домой к Рождеству», — думал Фрэнсис.

Итак, Мэссон одобрительно кивнул, и Схеллинг просиял, снова выискивая глазами Тунберга, который тем временем углубился в разговор с губернатором.

— Значит, дело решено, — заявил Схеллинг, не отводя глаз от сцены на веранде. — Мистер Виллмер и я заберем вас завтра на рассвете и сопроводим в Фолс-бей, чтобы вы нашли свой цветок.

Мэссон заметил, что Виллмер, который все еще держал в руках чашку чая с плавающим цветком, тоже наблюдал за Тунбергом.

Схеллинг усмехнулся и злобно спросил:

— Еще немного чаю, мистер Виллмер?

Глава 18

Мэссон стоял на веранде дома гробовщика. Он заметил, что его взгляд все время магическим образом приковывает гора, возвышающаяся над городом. Здесь солнце светило очень ярко, совсем не так, как дома. Мэссону казалось, что даже на расстоянии он может рассмотреть отдельные листья алоэ, а также его ярко-красные цветки, которые жались к утесам. Казалось, его взгляд стал очень зорким, мир обрел четкие контуры.

О Форстере он больше ничего не слышал и не встречал его, но посыльный приходил и передал упомянутый пакет от капитана Кука. В короткой сопроводительной записке тот благодарил Мэссона и желал успешного пребывания на мысе Доброй Надежды.

Вместо того чтобы просто положить отчет где-нибудь в комнате, Фрэнсис сунул его вместе с эскизом цветка от Бэнкса под переплет дневника, который на прощание ему подарила Констанция. Таким образом молодой человек хорошо спрятал документы; он положил дневник в сумку вместе с ботаническими инструментами для поездки в Фолс-бей.

Мэссон услышал приближающийся топот копыт и вышел из дома. Он увидел Виллмера, который прискакал на лошади. Вторую оседланную лошадь без седока он вел в поводу. Голландец придержал животное и приподнял шляпу в знак приветствия.

Мэссон ответил на приветствие и надеялся еще кого-нибудь высмотреть на дороге, но Схеллинга нигде не было. Наконец Фрэнсис взял багаж и подошел к Виллмеру. Прищурившись, он взглянул на всадника на фоне пронзительно голубого неба.

— Мистер Схеллинг присоединится к нам позже? — спросил он.

— Мистеру Схеллингу пришлось срочно заняться другим делом. Поэтому он попросил меня быть вашим проводником, если вы не возражаете. — Виллмер заметил сомнения Мэссона и добавил: — Поездка займет примерно полдня, а день обещает быть сегодня очень жарким, поэтому нам нужно отправляться как можно скорее.

Мэссон внимательно взглянул на небо и увидел облака, которые постепенно скапливались на горизонте. Виллмер тоже заметил это и, криво ухмыльнувшись, покачал головой:

— Облака легко могут вас обмануть, мистер Мэссон. Эта гора часто отпускает такие шутки, а мистер Схеллинг не простит мне, если вы окажетесь в больнице с тепловым ударом. Скорее всего, вы покинете ее с куда более серьезной болезнью!

Мэссон легко вскочил на лошадь, после того как Виллмер передал ему поводья и с улыбкой объяснил:

— Учтите, мистер Мэссон, это местная лошадь, с мыса, она понимает только голландский.

— Но я не говорю по-голландски, — ответил Мэссон, озабоченно нахмурившись.

— И тут вам повезло, — сказал Виллмер. — «Стоп» на обоих языках звучит одинаково.

Он усмехнулся, резко пришпорил лошадь и поскакал вперед. Мэссон поспешил за ним.

Когда оба всадника добрались до окраины города, им встретился ряд густо высаженных деревьев с толстыми ветками, покрытыми белыми цветами.

— Brabejum stellatifolium! — воскликнул Мэссон. — Я таких больших еще никогда не видел! Но зачем их посадили так много? Я думал, дикий миндаль ядовит.

— Да, это именно он. Ян ван Рибек, основатель Кейптауна, высадил эту живую изгородь более ста лет назад, когда колония только заселялась, чтобы держать на расстоянии готтентотов.

— Готтентотов? — переспросил Мэссон.

— Туземцев, мистер Мэссон. Если у нас и есть переизбыток чего-то в этой части света, то как раз туземцев, — сухо объяснил Виллмер. — Нам уже почти удалось их отогнать от нашего порога, но наш бесконечно мудрый губернатор распорядился, чтобы мы не забирали в рабство ни одного из них.

— Но я в городе видел рабов, — растерянно произнес Мэссон.

Он отчетливо помнил босоногих людей, которые шли за паланкинами и повозками. На них были шкуры, жемчуга, а в руках — примитивные инструменты.

— Кроме рабов, которых поймали португальские торговцы или привезли из дальних восточных колоний Компании, все они — свободные люди, мистер Мэссон, абсолютно все. — Хитрая улыбка промелькнула на его лице, он добавил: — Собственно, можно сказать, что их любовь к табаку и гашишу — это почти те же кандалы. И речь здесь идет не о рабстве, которое всем известно. К этому нужно приспособиться, не так ли?

— Вы не боитесь, что они могут восстать? — поинтересовался Фрэнсис.

— Знаете, как они нас называют? — спросил Виллмер.

Мэссон лишь покачал головой, и тогда голландец продолжил:

— «Умлунгу». Это белая пена, которая остается после того, как волна ударит о берег. В их глазах мы даже не «умунту», «мужчины». К нашему счастью, здесь племен почти столько же, сколько стран в Европе: хой, хой-хой, хой-сан и хоса. И точно так же, как и мы, они слишком заняты ссорами друг с другом, чтобы еще уделять немного внимания пене, которая выплескивается на пляж. По крайней мере, до тех пор, пока так есть, они для нас останутся просто племенами готтентотов.

— Значит, живая изгородь удерживает их на расстоянии? — спросил Мэссон.

Виллмер только рассмеялся:

— Я смотрю, вы идеалист. Я же, в отличие от вас, человек прагматичный и верю в практические решения. Я бы сказал так: со времен мистера ван Рибека мы достигли некоторого успеха.

Виллмер указал на ряд металлических клеток, висевших на самых крепких ветвях одного из громадных деревьев. В клетках виднелись полуразложившиеся останки человеческих тел. Заметив лицо Фрэнсиса, перекосившееся от шока, Виллмер расхохотался.

— Видите ли, мистер Мэссон, здесь, на мысе, мы думаем о простой справедливости. Если раб восстает против хозяев или свободный человек поднимает руку на своего работодателя, с ними поступают так, чтобы напомнить остальным, откуда они родом и для чего сюда прибыли.

— И для чего мы здесь, мистер Виллмер? — спросил Мэссон, борясь с приступами тошноты: трупный смрад полуразложившихся тел ударил в нос.

— Конечно, чтобы принести им цивилизацию, мистер Мэссон. — Виллмер снова улыбнулся и покачал головой, глядя на удивленное лицо собеседника. — Чтобы дружелюбные мужчины и женщины чувствовали здесь себя как дома, разбивали сады, сажали цветы, не опасаясь, что их убьют прямо в постелях.

Вскоре после этого тропинка прошла вдоль ряда деревьев и уперлась в ворота. Двое мужчин слезли с открытой повозки, на которой, очевидно, дремали, и теперь едва держались на ногах.

— Караульная служба бюргеров. Но пусть вас не вводит в заблуждение их вид. Они могут попасть воробью в глаз на расстоянии пятидесяти шагов.

Виллмер спрыгнул с лошади и подошел к мужчинам, поздоровался с ними по-голландски, тепло улыбнулся и похлопал по плечам. Махнув рукой в сторону Мэссона, Виллмер вытащил из-за пояса мешочек из тюленьей шкуры с монетами и предложил охране. Те с благодарностью взяли.

Перекинувшись еще парой фраз, посмеявшись и снова похлопав их по плечам, голландец возвратился к Фрэнсису.

— Все в порядке. Есть сообщение о банде мародерствующих готтентотов, но у нас не будет никаких проблем.

Мужчины продолжили путь на восток; дорога, обогнув Столовую гору у подножия, постепенно свернула на север. Растительность была здесь совершенно иной, не такой, к которой привык Мэссон. Он распознавал лишь некоторые виды. Наблюдать за всем вокруг Фрэнсису было удивительно.

Во время их поездки Мэссону в нос опять ударил трупный запах. Британец огляделся и заметил новые металлические клетки, от которых и шел смрад. Фрэнсис не мог ничего разглядеть, но когда его взгляд упал на что-то в кустах в нескольких метрах от дороги, он придержал лошадь и спрыгнул с седла, не говоря ни слова.

— Что случилось, мистер Мэссон? Вы нашли цветок? — крикнул Виллмер.

Мэссон не ответил, лишь вытащил отцовский складной нож из сумки. Он решительно направился к кусту рядом с дорогой. Но, не пройдя и двух шагов, Фрэнсис услышал клацающий звук взводимого курка, а потом спокойный и знакомый голос Виллмера:

— Кровь черепахи.

Глава 19

Услышав выстрел, Мэссон закрыл глаза в ожидании, что свинцовая пуля вонзится в его тело.

Но ничего подобного не произошло. Фрэнсис открыл наконец глаза и сквозь дым от сгоревшего пороха увидел, как Виллмер морщится. Вонь селитры и серы смешалась с запахом паленого мяса. Фрэнсис озадаченно спрашивал себя, почему не ощущает боли.

Виллмер соскочил с лошади, прошел мимо Мэссона, склонился над кустом и поднял обезглавленную змею длиной с руку Мэссона.

— Кровь черепахи, — повторил голландец.

— Что, простите? — недоумевая, переспросил Мэссон.

— Если такая тварь вас ужалит, — объяснил Виллмер, — от медленной и мучительной смерти вас не спасет даже кровь черепахи. В отличие от моего оружия… — Он рассмеялся и пожал плечами. — Вам на самом деле стоит быть осторожнее, мистер Мэссон. Мистер Схеллинг очень надеется, что вы доберетесь до Фолс-бей целым и невредимым. Но, может, вы уже обнаружили цветок?

Мэссон взглянул вниз и заметил, что все еще держит в руке нож.

— Ах, да! То есть, нет, не тот цветок. Тут кое-что другое, нечто, чего я еще никогда не видел.

Фрэнсис развернулся и осторожно сделал еще несколько шагов к кустарнику, словно боясь наткнуться еще на каких-нибудь созданий. На одном из камней росла розетка из мясистых листьев, подпиравшая большущий цветок, над которым кружился рой мух.

— Как он называется? — поинтересовался Виллмер, пока Мэссон морщил нос от отвращения.

— Я не знаю, — ответил тот, — он еще неизвестен науке. Но выглядит как морская звезда, которая выползла из моря, вы не находите?

— Да, и пахнет точно так же. И какое имя вы ему дадите?

— Кто? Я?! О, нет, у меня нет права называть растения, — объяснил Мэссон и осторожно срезал цветок. — Я могу его только классифицировать в соответствии с принципами Карла Линнея, потом сделаю эскиз и отправлю один образец в Кью. Ему даст имя мистер Айтон, либо он направит цветок доктору Линнею в Швецию.

— То есть, вы хотите сказать, что растение должно пройти такой долгий путь в Европу, только чтобы кто-то, кто никогда здесь не был, сообщил нам, как называется цветок?

Мэссон пожал плечами и улыбнулся, пакуя образец. Наконец он сложил нож и спрятал его в сумку со словами:

— Это наука.

— Ну, пока что вы заботитесь о том, чтобы этой науке дул в паруса попутный ветер! — воскликнул Виллмер и пришпорил лошадь.

Мэссон тоже сел в седло и последовал за ним. Вскоре они добрались до тропы, которая поворачивала за гору. Потом они сразу же свернули на юг, к заливу Фолс-бей.

Облака, которые утром заметил Мэссон, не сгустились, а испарились под полуденным солнцем. Тем временем мужчины проезжали мимо ферм, полей, напоминавших лоскутное одеяло, и виноградников Констанции[11]. Дома под соломенными крышами и с белоснежными фронтонами прижимались к склонам горы, величественно возвышаясь над армиями рабов. Работники привязывали молодые побеги виноградной лозы к деревянным подпоркам, или следили за ровными рядами виноградников, или срезали засохшие растения и потом высаживали новые.

Всадники остановились отдохнуть и пообедать под раскидистым молочным деревом. Пока лошади мирно паслись, мужчины перекусили припасами, которые Виллмер достал из седельных сумок: яблоки, копченое мясо и засохшие кексы. Они ели, запивая все сладким красно-бурым чаем, который Виллмер заварил из листьев местного кустарника, растущего повсеместно на склонах горы.

Они выпили чай, и Виллмер, удобно прислонившись к стволу дерева, устроил небольшую сиесту. Мэссон хотел ехать дальше без промедления, но голландец ему объяснил, что только дураки и рабы работают на полуденной жаре.

Пока проводник мирно дремал, Фрэнсис открыл дневник и снова перечитал слова, которые написала Констанция на первой странице: «Мистеру Мэссону для его ботанического путешествия на мыс Доброй Надежды». Он собирался заполнить первые станицы эскизами, на которых, по его мнению, должен быть изображен цветок королевы. Каждый рисунок Мэссон снабдил замечаниями и вопросами, которые касались частей цветка. На рисунке Бэнкса их не было, а некоторые детали вышли очень нечетко.

Виллмер все еще спал, поэтому Фрэнсис вытащил эскиз Бэнкса и отчет капитана Кука из-за задней крышки переплета. Он также заметил, что у цветка для королевы и у того, который Фрэнсис только что обнаружил, острые канты и уголки лепестков, бутоны исключительно яркой окраски. Они выглядели удивительно красивыми, очень сочными, просто огненными. Фрэнсис спрашивал себя, неужели подобное сочетание красоты и силы является основой для того, чтобы выжить в таком враждебном окружении?

Когда Мэссон положил перед собой на землю цветок, то вынужден был задержать дыхание от вони. Он как раз собирался зарисовать его, как проснулся и поднялся Виллмер.

Они отправились в путь мимо восточных склонов горы, Мэссон заметил, что растительность тут несколько изменилась. Лесистые склоны, преобладавшие на западе, перешли в дикие обширные пустоши, на которых произрастали многочисленные низкорослые цветущие кустарники, а под ними расстилался ковер травы.

Виллмер рассказал Мэссону, что по-голландски это называется «финбош», что означает «красивый лес». Снова Мэссон был очарован пейзажем и с удивлением обнаружил, что знает почти все растения.

Спустя некоторое время начался спуск к побережью, где и раскинулся залив Фолс-бей. Вскоре пустоши сменились золотыми песчаными дюнами, покрытыми разнотравьем, словно зеленым ковром. Взору открылось неимоверное множество ярких цветов.

— Разве это не фантастично? Могу поклясться, что такого в Англии не встретишь, правда? — воскликнул Виллмер после того, как они остановились полюбоваться красочным цветочным покрывалом.

— Нет, такого там точно не встретишь, — согласился Мэссон и слез с лошади, чтобы получше рассмотреть растения вблизи.

Он был уверен, что нашел ту самую сокровищницу, о которой рассказывал Бэнкс. Но восхищение быстро сменилось разочарованием, когда Фрэнсис понял, что и тут распознает практически все цветы. Он заметил лишь немного растений, которые были ему неизвестны. Несмотря на роскошное многообразие и красоту, он не нашел ничего нового.

— А что это вон там? — спросил Мэссон и указал на палаточный лагерь и наскоро сложенные деревянные хижины в полутора километрах от них.

— Это военный лагерь Майзенберга. Они здесь занимаются постройкой укреплений, чтобы защитить Кейптаун с «черного хода», так сказать. Пока здесь только палаточный лагерь. Мы не можем к ним приблизиться, иначе они нас обнаружат и нам придется им объяснять, что мы здесь делаем. То есть будет лучше, если мы проедем дальше на восток вдоль побережья.

Взглянув на восток, Мэссон заметил единственное существенное отличие от карты — лес на восточной оконечности бухты.

— Мне говорили, что здесь немыслимое количество новых видов цветов. Но пока мы спускались с горы, я не заметил ни одного растения, которое стоило бы описывать или собирать образцы.

Мэссон остановился в нерешительности, не зная, как ему поступить дальше. Тени становились все длиннее, и солнце быстро опускалось за большую гору, которая теперь высилась к западу от них. Они поскакали вдоль небольших озер с соленой водой, в которых фламинго искали пищу. Пока Мэссон беспокоился о том, верно ли он понял указания Бэнкса, он совершенно не мог наслаждаться красотами открывшихся пейзажей и не осознавал, как далеко от дома очутился. С океана подул прохладный бриз. Вблизи не было ни следа каких-либо поселений, поэтому Фрэнсис чувствовал, словно он попал в настоящий рай, где даже песчаные дюны переливались калейдоскопом красок. Казалось, время противится любой попытке его отмерить. Только следы лапок красноклювых куликов-сорок, которые бегали по берегу за волнами в такт прибоя, указывали на то, что время все же течет.

Впервые с тех пор, как Мэссон прибыл на эту южную границу мира, он вспомнил отца и выражение его глаз, когда тот страстно рассказывал о далеких странах, которые хотел объездить.

Виллмер коротал время, объясняя Мэссону, как устроена система оповещения, которую используют при угрозе нападения поселенцы в колониях. При этом голландец упоминал названия холмов вдалеке, на которых располагались сигнальные посты. Он терпеливо ждал, пока Мэссон запишет в дневник все, что слышит, и даже заглядывал ему через плечо, поправляя неточности в зарисовках и описаниях, которые тот уже сделал за время пути.

Когда Виллмер рассказал о том, что немного в стороне, параллельно побережью, идет дорога, которая связывает Кейптаун с восточными, не захваченными еще территориями, Мэссон поинтересовался, безопасен этот путь или на нем, как в Англии, промышляют разбойники. Виллмер лишь тихо рассмеялся в ответ:

— Там, на равнинах, не выживет ни один разбойник.

Весь вечер они ехали параллельно линии прибоя, пока наконец-то не добрались до леса, который Фрэнсис приметил еще издалека. Когда они подъехали ближе, на другом краю леса, у восточной оконечности бухты, он увидел деревушку — обветшалые дома, которые были построены в основном из обломков, вынесенных прибоем. Громадные утесы песчаника возвышались гигантскими зубцами, защищая бухту от зимних ветров и диких восточных пустошей. Они расположились так, что береговая линия сначала изгибалась в сторону юга, а потом вновь поворачивала на запад. При этом восточная часть бухты была словно отгорожена стеной высоких скал.

Мэссон решил спросить в деревне, не видел ли кто из местных жителей нужный ему цветок, но Виллмер тут же отговорил его от этого:

— В этом вертепе вы цветов не найдете. Простите, мистер Мэссон, но вы не так хорошо знаете рабов, как я. В деревне они придерживаются собственных традиций и обычаев, а также своих религий, по крайней мере того, что они считают религиями.

— Вы боитесь, что они могут испортить почтенных бюргеров из Кейптауна? — поинтересовался Фрэнсис и вспомнил о болтающихся на деревьях железных клетях.

Виллмер пожал плечами:

— Знаете, каждый год из Голландии привозят новые семена, потому что овощи, которые здесь выращивают, постепенно вырождаются. А потом растения вообще перестают плодоносить. Вам наверняка известно, что растениям для процветания очень необходима заботливая рука садовника. А если семя слабое, то ему требуется еще больше поддержки.

Виллмер заметил, что его аргументы не убедили Мэссона, и продолжил:

— Я знаю, что вы британец и не поощряете рабство. Здесь, в Капской области, Ост-Индская компания не хочет враждовать с местными племенами, поэтому нам запрещено забирать в рабство туземцев из этих племен. Мы можем использовать только труд рабов, которых доставляют из восточных колоний, или пленников с португальских кораблей. Рабов всегда не хватает, тяжело их заменить, поэтому здесь с ними обращаются лучше, чем где бы то ни было. Раб не свободен, но хорошо накормлен и одет. Если он заболел, о нем заботятся и помогают ему. И чтобы возместить денежные вложения, раб должен быть сильным, здоровым и обязан прожить длинную, плодотворную жизнь. Можно ли то же сказать о солдатах и моряках, которые умирают от болезней в лечебнице Колонии, как мухи? В конце их жизненного пути с них почти нечего взять. Их средств едва хватает, чтобы оплатить льняной мешок, в котором их хоронят.

— По крайней мере, они умирают как люди, — ответил Мэссон, но звучание собственного голоса не убедило даже его самого.

— Да, именно это они и делают. И, несмотря на тот факт, что о рабах так хорошо заботятся, те не упустят шанса перерезать кому-нибудь глотку, если надумают обрести свободу. Где же тут логика?

Мэссон задумчиво разглядывал деревню и представлял рабов, которые так и ждут удобного случая, чтобы перерезать ему глотку. Он задавал себе вопрос, не слишком ли близко они подъехали к поселению.

Виллмер словно прочитал его мысли и рассмеялся:

— Не беспокойтесь, мистер Мэссон, пока вы вместе со мной, вам ничего не угрожает.

— Значит, человек не может выжить в Африке один? — произнес Фрэнсис, даже не пытаясь скрыть сарказм в голосе.

— Именно так, — улыбнувшись, ответил голландец.

Они уже проехали почти вдоль всей бухты, а Мэссон все еще не обнаружил никаких следов ни цветка для королевы, ни «ботанической сокровищницы», которую так красочно описывал Бэнкс. Фрэнсис был разочарован и озадачен — у него не осталось иного выхода, как принять предложение Виллмера и остановиться на ночевку. Мэссон начал собирать дрова, не в силах выбросить из головы кровожадных рабов и змей, а голландец стал разбивать лагерь и готовить ужин.

После трапезы Фрэнсис осторожно опустился на грубую подстилку. Его зад, после долгой поездки верхом превратившийся в сплошную рану, болел. Молодой человек перечитал все записи, сделанные за день, и ему вспомнилось дополнительное задание Бэнкса. Мэссон занес в дневник точный маршрут и зарисовал ориентиры, мимо которых они проезжали. Кроме того, он отметил на карте расположение и приблизительные размеры лагеря Майзенберга, а также деревушку рабов. Наконец он обозначил места и названия сигнальных постов, о которых ему рассказывал Виллмер.

Пока Фрэнсис делал записи, ему в голову пришла мысль, что, кроме небольших соленых озерец с фламинго, он больше не видел никаких источников воды. Было совершенно ясно, что пресной воды здесь нет.

Мэссон так увлекся, что не заметил, как вечер перешел в ночь. Он работал лишь при свете большой и яркой луны, какой еще никогда не видел в Англии. Когда ее прикрыло густое облако, внезапно наступила кромешная тьма.

Издали (откуда точно, невозможно было определить) послышался уже знакомый лай, похожий на смех.

— Я слышал этот звук вчера в садах. Что это? — спросил британец.

Виллмер сделал глоток чая и облизнул губы.

— Разве вы не видели этих животных?

Мэссон покачал головой.

— Ну и славно. Это гиены, они могут быть хуже самого черта. Один арабский торговец, который некоторое время пожил на мысе, рассказывал мне, что люди на его родине считают гиен оборотнями, которые рыщут по окрестностям в поисках павших воинов. Кроме того, они уверены, что гиены нападают только на храбрых. Они могут гипнотизировать свою жертву взглядом или запахом. На самом деле они еще намного хуже: если бы они нападали только на храбрых, то добрая половина фермеров вообще не имела бы проблем! — усмехнувшись, объяснил Виллмер.

Его улыбка исчезла, когда он взглянул на костер и, задумавшись, произнес:

— Когда видишь гиену в первый раз, не придаешь ей большого значения. У нее маленькая голова на толстой шее и странная несбалансированная походка, потому что ее передние ноги намного длиннее и мощнее задних. Да еще этот обезьяний смех! Он нелепо звучит по сравнению с рыком льва, от которого кровь стынет в жилах. Но не стоит так обманываться. Если бы мне довелось выбирать между стаей этих демонов и одним львом, я бы в любом случае выбрал льва. Гиены прячутся на протяжении дня, а ночью выходят на охоту. Я ничего не знаю об их гипнотических способностях, но могу заверить: смрад от них чудовищный, он похож на запах кипящего жира. Как бы там ни было, стаей они могут разорвать любого. И хотя задние ноги у них выглядят слабыми и немощными, их челюсти сильнее, чем у любого льва. — Виллмер допил остатки чая и продолжил; ему вторили жужжанием насекомые, также в этот гул вплетались звуки других невидимых существ. — Вы должны всегда помнить: в Африке есть уйма громогласных животных, которые активны в основном ночью. Даже мышь может шуметь, как чертов слон.

Виллмер растянулся на подстилке и прикрыл курткой грудь.

— Лучший совет: просто не обращайте внимания на шум и не двигайтесь с места. Когда-нибудь вы привыкнете к этому. Все так делают.

Мэссон вздрогнул, когда в костре треснула ветка и уже на почти потухших углях зашипело пламя. Вскоре после этого Виллмер захрапел, а Мэссон решил, что будет спать только после возвращения в Кейптаун. Теперь спать в комнате, полной гробов, не казалось такой уж большой проблемой. Но то ли из-за напряженного дня, проведенного в седле, то ли из-за равномерного шума прибоя все его старания бодрствовать оказались тщетными. Медленно, но уверенно его одолел крепкий, глубокий сон.

Ночные шорохи стихли, с юго-востока подул прохладный ветер. Он нес песок с дюн и усиливал шум прибоя. Мэссон проснулся от чувства, что поднимающаяся вода вот-вот поглотит его.

Когда он вскочил, сбросив с себя одеяло, все тело пронзила боль, напоминая о непривычно тяжелом предыдущем дне. Стряхнув с себя сон и протерев глаза от песка, он огляделся и с облегчением заметил, что прибой к нему не приблизился.

Солнце висело в небе уже высоко. Фрэнсис почувствовал, что его губы растрескались, а кожа на лице саднила от солнечных ожогов. С удивлением британец осмотрелся в поисках Виллмера, задавая себе вопрос, почему тот позволил ему спать так долго.

Но голландца не оказалось рядом. Единственным признаком присутствия здесь Виллмера было затухшее кострище, где огонь не горел уже давно, и примятое пятно травы, на котором, похрапывая, вчера спал голландец.

Но исчез не только Виллмер. Обе лошади тоже пропали, а вместе с ними и сумка Мэссона с его дневником. Кроме одежды, которая была на нем, и отцовского ножа в карманах штанов, у него остались лишь льняной мешок с вонючим цветком и один-единственный бурдюк с водой.

Мэссон бросился на пляж в надежде обнаружить следы на песке или другие признаки, указывавшие направление, в котором скрылся Виллмер. Но вскоре отчаялся и вернулся, так ничего и не обнаружив.

Тащась к лагерю, Фрэнсис проклинал тот день, когда ступил на борт «Резолюшн». При этом в голове постоянно вертелись слова Схеллинга: «В Африке человек не сможет выжить один».

Глава 20

Мэссон проверил бурдюк. К счастью, тот оказался полным. Вооруженный лишь карманным ножом и запасом воды, которого не хватит даже на один день, Мэссон теперь находился между деревней рабов, которой опасался даже Виллмер, и военным лагерем у Майзенберга, куда иностранцам вход был воспрещен.

Цветка не было у залива Фолс-бей, не существовало и каких-то новых, еще неизвестных видов растений. Бэнкс сознательно его обманул, это было ясно. Но только вот зачем?

Если записная книжка Фрэнсиса попадет к голландским органам власти, они в ней обнаружат не только зарисовки цветов, но и тщательно изображенную карту местности с подробностями о голландских военных сооружениях и системе оповещения. У Фрэнсиса был талант к рисованию, который он скрывал, боясь насмешек, и теперь по иронии судьбы молодой человек мог из-за него пострадать. Если обнаружат его наброски, именно качество и детали рисунков, возможно, обрекут Мэссона на гибель. Собственно говоря, Бэнкс, сам того не зная, отправил на мыс Доброй Надежды идеального исполнителя для такой задачи. И если дневник предъявят как доказательство, никто не будет сомневаться, что Мэссон выполнял шпионское поручение. И раз уж здесь вывешивают болтаться на ветру рабов в железных клетках, взбунтовавшихся против хозяев, то Фрэнсис даже не решался подумать о том, какая судьба уготована пойманным шпионам.

Даже за одно только присутствие здесь без разрешения и сопровождения его могут арестовать. Кроме гробовщика, который, очевидно, был на крючке у Схеллинга, и двух караульных, которые наверняка не выдадут Виллмера, никто не видел, как Мэссон уезжал. Значит, нет никого, кто бы мог подтвердить его показания. И как бы вообще звучали эти показания? Он отправился в поисках нового цветка на территорию, где все растения уже известны, и совершенно случайно очутился вблизи секретного военного лагеря Колонии? Если бы он услышал такое объяснение, то наверняка сам себя повесил бы.

Досадно, ведь все это можно было предотвратить, если бы Фрэнсис немного поразмыслил и не так спешил вернуться домой. Стоило с самого начала усомниться в мотивах Схеллинга, насторожиться из-за готовности Виллмера помочь в его деле и не выбалтывать ему так много информации.

Но теперь у Фрэнсиса не оставалось иного выхода, как на своих двоих добираться назад до Кейптауна. Если Мэссону это удастся, он договорится со Схеллингом или вынужден будет взять билет на корабль, идущий в Англию. Он сомневался, что когда-нибудь сможет отыскать этот цветок, но хорошо помнил все детали местности, которые зарисовал в дневнике. Возможно, для Адмиралтейства это будет иметь большое значение, и Фрэнсис, по крайней мере, сохранит место садовника в Кью. И в этом случае он мог распрощаться с мечтой о собственном саде и участке земли, поэтому неизвестно, что на все это скажет мать Констанции. Но он хотя бы останется жив. Фрэнсис считал это еще весьма удачным исходом, принимая во внимание нынешнее положение дел.

Мэссон не хотел рисковать и идти вдоль побережья, минуя деревню и военный лагерь, поэтому решил направиться вглубь Капской области. При этом он рассчитывал наткнуться на дорогу, которая, по словам Виллмера, связывала деревню с Кейптауном.

Мэссон готовился пересечь дюны и пытался поддерживать себя мыслью, что пока ничего не нужно делать, только следить за бурдюком и избегать встречи с гиенами, ядовитыми змеями, мародерствующими готтентотами, кровожадными рабами и караульными, которые могут попасть воробью в глаз с пятидесяти шагов. Хотя Фрэнсис не был закаленным путешественником, в Англии он ходил в длинные походы по окрестностям. Поэтому надеялся, что ему не составит труда добраться до Кейптауна до следующего вечера.

И не будет никаких проблем.

Глава 21

Мэссон нес свернутые одеяла под мышкой, а бурдюк перекинул через плечо. Вскоре Фрэнсис понял, как тяжело и утомительно идти по дюнам. Усиливающийся прохладный юго-восточный ветер под безоблачным небом приносил некоторое облегчение, но на самом деле только немного смягчал мучение от ожогов, вызванных солнечными лучами, которые отражались от дюн и мелководных соленых озер.

Мэссон решил идти по узким тропкам, которые пересекали пустошь вдоль и поперек. Судя по следам и помету, по ним ходили какие-то мелкие животные. Он мог лишь надеяться, что крупных животных сейчас в этой местности нет.

Так, бредя все утро под палящим солнцем и борясь с порывами ветра, он добрался наконец до небольшой группы молочных деревьев на краю соленого озера, по которому бродил десяток фламинго. Своими клювами они цедили воду в поисках ракообразных.

Все утро Мэссон пытался убедить себя, что все будет хорошо, как только он доберется до дороги. Но чем дольше он шел, не встречая ее, тем больше таяла его уверенность. Он спрашивал себя, зачем Виллмер вообще оставил ему воду, если хотел, чтобы британец погиб.

Уставший и изможденный, Фрэнсис опустился на привал. Опершись спиной о ствол одного из деревьев, он лениво наблюдал, как вышагивают розовато-белые птицы, пока в один момент его глаза не сомкнулись. Ветер стих.

Вдруг его напугал громкий треск за деревьями. Фрэнсис лихорадочно достал нож и неловко раскрыл его, чтобы хоть как-то защититься.

Мэссон медленно поднялся, вытягивая шею, чтобы рассмотреть что-нибудь за деревьями, но не смог разглядеть ничего примечательного. Слышался лишь скрип веток и тихий шелест листьев. Когда британец снова опустился на землю, он не мог не рассмеяться: ему на ум пришли слова Виллмера: «Даже мышь может шуметь, как чертов слон».

После всех переживаний и утомительного марша через дюны Мэссона одолела усталость. Тень от дерева защищала его от палящего солнца, но жара все равно давала о себе знать. Поэтому Фрэнсису пришлось натянуть над собой одеяло, чтобы защититься от солнечных лучей. Вскоре медленно прохаживающиеся фламинго и тихий шелест листвы вновь усыпили его. Телу очень нужен был отдых. Он закрыл глаза, слегка поддавшись усталости. Мэссону казалось, что, как только он отдохнет, его силы удвоятся.

Спустя некоторое время (Мэссон подумал, что прошло несколько секунд, но с тем же успехом могло пройти и несколько часов) он снова проснулся от треска ветки. В этот раз он звучал намного громче. Это точно была не мышь.

Мэссон схватился за нож и попытался вскочить, но запутался в одеяле и нависших обнаженных корнях, потерял равновесие и упал лицом на землю. Дюжина перепуганных фламинго взмыла в небо.

Фрэнсис выплюнул грязь, которая попала в рот, встал и поднял нож. Когда последние испуганные фламинго улетели, из-за деревьев показался человек. Он наклонился вперед и схватился за живот, словно у него были сильные колики. Но когда человек подошел ближе, Мэссон смог рассмотреть искаженные черты его лица: перед ним стоял доктор Карл Тунберг. Удивление Фрэнсиса быстро сменилось досадой, когда он понял, что доктор держится за живот не от боли, а корчится смеха. Это был надрывный, безудержный, истерический смех.

Тунберг, тыча пальцем в нож Мэссона, закашлялся:

— Я сдаюсь! Я сдаюсь!

Потом ему наконец удалось успокоиться и унять приступ хохота. Он еще пытался отдышаться, но на его миловидном лице уже сияла широкая улыбка. В одной руке он держал ружье, в другой — небольшой мешок. Он протянул к Мэссону обе руки и крикнул:

— Узрите великую мощь Англии! — И его опять скрутил приступ хохота, который постепенно прошел.

Мэссон находился еще в боевой стойке и поглядывал под деревья, осторожно обходя Тунберга, словно хотел убедиться, что находится между сумасшедшим доктором и лесом.

— Что вы здесь делаете? — прошипел он. — И… что вы сделали с мистером Виллмером?

Тунбер прислонил ружье к дереву, чтобы клетчатым платком вытереть слезы, и вопросительно взглянул на Мэссона.

— Что я сделал с мистером Виллмером? Вы это серьезно? — Тунберг снова разразился смехом, засовывая платок обратно в карман и переводя дух. — Тут лучше поставить вопрос иначе: что нужно делать с такими людьми, как мистер Виллмер?

Тунберг бросил под ноги Мэссону мешок, который тот осторожно поднял свободной рукой.

— Там нет змей, просто обед. Думаю, после вашей утренней прогулки по дюнам вы, вероятно, проголодались. Вы же ничего не имеете против, если я к вам присоединюсь?

Тунберг ненадолго исчез за деревьями и вернулся со вторым, бóльшим мешком. Швед уселся, вывернул содержимое мешка на подстилку Мэссона и разложил яблоки, хлеб, колбасу, виноград и кексы. Наконец он закончил и взглянул на Фрэнсиса.

— Вы должны что-нибудь съесть. Выглядите вы неважно, — сказал он.

Мэссон колебался, но Тунберг настоял на своем.

— Давайте, подходите, все не так уж плохо, мистер Мэссон, — произнес он, словно читая мысли. — Выпейте хотя бы чего-нибудь.

Фрэнсис отказался. У него оставалось еще немного воды в бурдюке, а раз Тунберг здесь, дорога должна быть где-то неподалеку.

— Откуда вы узнали, где я нахожусь? — спросил он.

— Я как раз возвращался после того, как отвез в деревню рабов медикаменты, и увидел, как Виллмер проскакал один в сторону города. В поводу у него была одна свободная лошадь. Я расспросил встречных местных жителей, и они мне рассказали об одном сумасшедшем, который бродит по дюнам. Конечно, я сразу сообразил, что речь может идти только о вас.

— Но я никого не видел! — возмущенно произнес Мэссон.

— Конечно, не видели, — самодовольно ответил Тунберг. — Вы привыкнете к этому.

— Спасибо, мистер Тунберг, но теперь я лучше снова отправлюсь в путь.

— Ну, как хотите, — произнес швед. — Но вам стоит подумать о бандах скрывающихся от закона преступников, диких животных, мародерствующих хой-хой и иногда встречающихся беглых рабах. Тогда вы сообразите, возможно, что не стоит отказываться от помощи, которую вам предлагают.

— Простите, господин доктор, но именно из-за этих слов я сейчас и нахожусь в таком затруднительном положении.

Тунберг посмотрел на британца, словно тот его ударил.

— Я очень оскорблен, мистер Мэссон. Если один ученый не может помочь другому, не ставя под сомнение мотивы, то мы действительно докатились до удручающего положения. Между прочим, Схеллинг сделан из совершенно другого теста, чем я. — Налетел легкий ветерок, Тунберг наморщил нос. — Например, я сомневаюсь, что Схеллинг сможет отличить запах розы, от запаха стапелии, рядом с которой вы, очевидно, спали. В любом случае, могу вас заверить, что этот человек бросается на легкую наживу, как ястреб на раненого голубя. Вы действительно полагали, что такие люди, как Ролинг Виллмер посвятят вам целый день, если для них не будет выгоды?

— Я лишь беспокоился о том, как бы в этой местности найти как можно скорее свой цветок и вернуться в Англию — я оттуда родом.

Тунберг набил рот колбасой, хлебом и запил все это вином, прежде чем продолжить:

— Любой ботаник, который жил здесь больше недели, скажет вам, что в районе Фолс-бей нет ни одного растения, которое не переправлялось бы на суднах в Европу. Здесь можно путешествовать лишь с одной целью — красть грузы с кораблей, потерпевших крушение на побережье, а единственная цель, с которой здесь будет путешествовать англичанин, — это разведка голландских укреплений. Цветок для английской королевы? Еще никогда в жизни я не слышал такой сказочной истории!

Мэссон мельком взглянул на Тунберга и смягчился, сделав большой глоток предложенного вина.

— Я тоже постепенно склоняюсь к такому мнению. — Он сделал еще один глоток и помедлил: — Впрочем…

— «Впрочем» что? — ухватился за слово Тунберг и бросил очередную виноградину в рот.

— Впрочем, Бэнкс мне рассказывал о цветке еще задолго до того, как мы с ним говорили о Фолс-бей.

Рука Тунберга повисла в воздухе с виноградиной между тонкими ухоженными пальцами. У него внезапно появился интерес:

— Я предполагаю, он дал вам какое-то описание?

— Да, грубый набросок, там изображено нечто, чего я никогда в жизни не видел. По нему мне нужно опознать цветок.

— У вас он с собой… Рисунок, я имею в виду? — как бы мимоходом спросил Тунберг.

— Нет. Виллмер забрал его с собой вместе с моим дневником, в который я вносил результаты разведки у залива Фолс-бей. К тому же там было и донесение капитана Кука, в котором шла речь об увольнении Рейнхольда Форстера.

Тунберг не поверил своим ушам:

— Вы говорите о результатах разведки, которые обеспечат вам место в клетке на живой изгороди ван Рибека с прекрасным видом на бухту? А за уничтожение доклада Форстер, наверное, готов был отвалить огромные деньги.

Мэссон кивнул. Тунберг грустно рассмеялся и проговорил:

— Ну, в этот раз Схеллинг точно наткнулся на золотую жилу. Он получит вознаграждение не только за поимку шпиона, но и спасет репутацию Форстера. Он хочет обеспечить себе достойное содержание, когда уйдет в отставку.

То ли от вина, то ли от солнца у Мэссона вдруг нестерпимо разболелась голова, он уже не мог скрыть своего откровенного отчаяния.

— Но здесь ведь речь идет не о вине, табаке или хлопке, а о цветке! — воскликнул он.

— Только о цветке? — спросил Тунберг. — Вы не могли бы мне назвать какой-нибудь другой цветок, который сразу бы завоевал сердце короля Англии?

Мэссон молчал. А Тунберг живо продолжил:

— Всем известно, хоть на эту тему мало говорят, что над мысом Доброй Надежды меняется ветер. Дует он со стороны Англии. Сегодняшние власть имущие могут быть завтра отстранены. Каждый, кто играет здесь сколько-нибудь важную роль, ищет возможности, чтобы получить влияние в Ост-Индской компании при британцах. А Схеллинг, кстати, играет такую роль, как и многие другие. Голландские корабли торгуют напрямую с Компанией, но обо всем остальном заботится Схеллинг. Если английскому капитану нужны свежие овощи, чтобы предотвратить цингу, но их нет, Схеллинг всегда сможет что-нибудь придумать. Если у португальского судна есть избыток вина, которое Компания покупать не хочет, Схеллинг найдет решение. Если молодой человек ищет приключений или женщину…

Мэссон покраснел:

— Должен обратить ваше внимание на то, что я помолвлен!

— Я поздравляю вас и, несомненно, привлекательную миссис Мэссон от всего сердца. Я веду к тому, что Схеллинг в случае кардинальных перемен захочет иметь козырь в рукаве, например, небольшое благодарственное письмо, подписанное лично королем.

— Но как он добьется королевской милости, если поймает английского шпиона?

— О! В этот момент на сцене появляется Виллмер. Схеллинг захочет получить вознаграждение, не замарав рук. Дайте-ка я отгадаю: именно Виллмер детально описал вам оборонительные сооружения в Капской колонии?

Мэссон немного помолчал, потом произнес:

— Большое спасибо, доктор Тунберг, все это звучит очень увлекательно. Но, если бы вы мне сейчас показали, в какой стороне дорога, чтобы я мог вернуться обратно в Кейптаун, я был бы вам очень обязан.

Тунберг наклонил голову, всем видом показывая, что не обижается.

— Конечно. Я понимаю. — При этом он вздохнул и приложил шляпу к груди, прежде чем крикнуть в сторону фламинго, которые вновь собрались на озере: — Есть ли здесь еще кто-нибудь, кто готов спасти шкуру шотландского садовника, так пусть он выйдет! — Выдержав театральную паузу, Тунберг одарил Мэссона обаятельной и на вид вполне дружеской улыбкой. — Вы можете выбрать любого другого, я не обижусь. Или, может быть, вам пригодится еще одна верная шпага?

Мэссон повернулся спиной к Тунбергу и попытался упорядочить мысли.

— Эта история с «розой Иерихона» на чайном вечере у губернатора… Что между вами, Схеллингом и Виллмером?

Тунберг внимательно взглянул на Мэссона, откусил и съел половину яблока и объяснил:

— Прибыв на мыс, я быстро понял, что Виллмер и Схеллинг получают достойную прибыль от лекарств, которые импортируют в Колонию иностранные корабли. Лекарствами лечат рабов. Я вежливо обратился к Виллмеру и Схеллингу и указал на то, что махинации с целью наживы на медикаментах приводят к плохому обеспечению рабов. Они мне лишь указали, что все дела на мысе делаются именно так и в моих собственных интересах не вмешиваться в это.

Мэссон старался всем видом показать, что рассказ Тунберга для него интересен, но одновременно он начал медленно обходить деревья.

— Но я не хочу спокойно смотреть, как люди погибают из-за жадности Виллмера и Схеллинга. И я уговорил губернатора выделить в садах участок: там мы выращиваем лечебные растения и вскоре сможем обеспечивать себя сами. Это приведет к тому, что для рабов появится большое количество бесплатных лекарств. Едва ли можно предположить, что Схеллинг и Виллмер обрадовались этой идее. Но, по-видимому, что-то пошло не так. — Тунберг собрал остатки обеда и невинно спросил: — Меня разбирает любопытство: почему вы мне ничего не рассказываете об этом цветке?

Тунберг огляделся и обнаружил, что Мэссон схватил ружье и теперь направил дуло на него.

— Большое спасибо за обед, доктор, но в этом городе, кажется, ужасно много ботаников. Я один раз позволил выставить себя дураком, но второй раз это не выйдет. — Мэссон осторожно попятился к деревьям. — Если вы мне сейчас предоставите лошадь, я сразу же отправлюсь в путь. Само собой, я оставлю ее в том месте, где вы потом сможете ее найти. Возможно, я и шпион, но совершенно точно не вор.

— Именно по этой причине вам и стоит отложить оружие в сторону, — произнес Тунберг. Тон его стал намного более серьезным.

Высокий негр в аккуратной одежде, только без обуви, вышел из-за деревьев и нацелил ружье на голову Мэссона.

Тунберг улыбнулся:

— Как любит говорить мистер Схеллинг: «Человек не может выжить в Африке один». Мистер Мэссон, разрешите представить, это Эулеус. Эулеус, это мистер Мэссон.

Фрэнсис огляделся по сторонам, ища возможность сбежать, но, не обнаружив таковой, вынужден был смириться с тем, что его план провалился. Он вернул Тунбергу ружье и взглянул на Эулеуса. Фрэнсис рассчитывал увидеть радостное, торжествующее лицо негра, но тот, к удивлению Мэссона, был напуган.

Эулеус не опускал ружье, но поглядывал то на одного европейца, то на другого и осматривал деревья позади них. Что-то было не так.

— Эулеус, — медленно произнес Тунберг, — что случилось?

Вместо ответа из-за деревьев появились два голландца, держа оружие наизготовку. Мэссон тут же их узнал: это были охранники, несущие службу у ворот возле живой изгороди ван Рибека. Позади них стоял Виллмер с пистолетом в руке.

— Бросьте ваше чертово оружие! Вы все арестованы!

Тунберг и Эулеус опустили ружья на землю.

— Доктор Тунберг! Я думал, что выявлю одного предателя, а оказалось, мы наткнулись на целую банду.

— Не смешите меня, Виллмер, вы же видите, что мы сами только что хотели задержать этого человека.

— Разве это то, что я вижу перед собой? Я вижу лишь одного хоса с вашим ружьем, шпиона, а также доктора, который, очевидно, забыл, на чьей стороне должен находиться.

— Послушайте, Виллмер, мы наверняка можем разрешить все мирно. Я согласен, что моя тактика выглядит несколько нетрадиционно, но она на самом деле действенна. Я его держу там, где хочу! Так почему бы нам не разделить вознаграждение за него?

— О, нет, доктор Тунберг! Единственное, что вы заслуженно получите, — камеру в крепостной тюрьме, и разделите ее вместе с вашим новым приятелем. Все же надеюсь, что вы не заболеете. Слышал, губернатор решил, что лекарства, которые мы производим из целебных трав садов Компании, слишком ценны, чтобы тратить их на преступников. Снадобья нужно использовать только на благо работников и рабов. Разве это не то, что вы, интеллектуалы, называете иронией судьбы?

— Именем короля Англии я требую, чтобы нас отпустили, а мне отдали то, что украдено! — воскликнул Фрэнсис.

— Ваш король вам здесь не поможет, мистер Мэссон, а что касается ваших вещей, то они теперь называются иначе — вещественные доказательства.

Мэссон вскипел от ярости, но Виллмер лишь улыбнулся.

— Ваш дневник — очень интересная литература. Уверен, губернатор с увлечением его прочтет. И он, конечно же, не будет против, если мистер Схеллинг и я оставим себе несколько предметов, которые наверняка не понадобятся Колонии.

Виллмер и его подручные нагло ухмылялись, когда вели троих мужчин через лес к повозке, запряженной двумя волами. Лошади Эулеуса и Тунберга уже были привязаны к ней.

Связанных пленников посадили в повозку. Мэссон беспомощно, в отчаянии оглядывался в поисках возможности побега. Он проклинал себя за то, что оказался так близко от дороги и не знал этого. Если бы он только не сделал привал!

Один из голландцев стеганул волов сьямбоком по спинам, и повозка рывком тронулась с места. Виллмер проехал на лошади рядом и на прощание поднял шляпу со словами:

— Позвольте вас оставить на попечение моих компетентных товарищей, а я пока поскачу вперед и сообщу мистеру Схеллингу о нашей удаче. У меня такое чувство, что он будет очень доволен. Наслаждайтесь поездкой, господа!

Глава 22

Открытая повозка тарахтела по пыльной дороге в направлении Кейптауна. Мэссон и Тунберг были связаны по рукам и ногам, а Эулеусу пришлось бежать за повозкой. На его запястьях тоже были веревки.

Один из двух голландцев держал наготове ружье и все время наблюдал за пленниками, другой же управлял волами, постоянно подгоняя их сьямбоком.

Мэссон попытался все объяснить:

— Сэр, я садовник, меня сюда направил король Англии. Если вы меня отвезете в какое-нибудь убежище, я смогу вам предъявить свое рекомендательное письмо.

Мужчина, который подгонял волов, обернулся и произнес по-английски с сильным акцентом:

— Вы только напрасно тратите время. Капитан Виллмер показывал нам вашу записную книжку. «Мистеру Мэссону для его ботанического путешествия на мыс Доброй Надежды», не так ли? — Голландцы рассмеялись, а Мэссон уставился на пыльное днище повозки. Его лицо, обожженное солнцем, совсем залилось краской.

— Вы, проклятые англичане, все время пытаетесь составить карту окрестностей Фолс-бей, чтобы когда-нибудь высадиться там с кораблей, — произнес один. — Мы всего лишь простые фермеры, но и то можем распознать шпиона, если он нам встретится. Вы не первый, уж поверьте, хотя не могу не признать: вы весьма находчивы.

Ветер стих, солнце постепенно клонилось к горизонту, повозка громыхала, направляясь вперед и оставляя позади равнину. Дорога пошла в гору. Когда они приблизились к подножью Столовой горы, Мэссон заметил, что стражник начал клевать носом, убаюканный ритмичным покачиванием повозки и послеполуденной жарой.

Эулеус молча, стоически семенил за повозкой, оглядывая иногда мимоходом горизонт позади, словно искал что-то на широкой песчаной равнине.

Тунберг тайком наблюдал за борющимися со сном солдатами.

— Жаль, что вы не прихватили с собой шпагу, мистер Мэссон, — произнес Тунберг с явным намеком в глазах.

Фрэнсис чувствовал, как нож оттягивает его карман, но не знал, как до него добраться, руки-то ведь у него были связаны за спиной.

— Там, куда вы сейчас держите путь, понадобится нечто большее, чем просто шпага, — пошутил стражник.

Голос его казался сонным, и вскоре голландец снова задремал.

Но когда повозка резко подскочила, переезжая из колеи в колею, мужчина отклонился назад, чтобы не потерять равновесие, а Тунберг привалился к Мэссону. Ему удалось связанными руками достать маленький нож из кармана Фрэнсиса. Швед быстро спрятал его за спиной, ловко открыл лезвие и принялся перерезать путы.

Наконец Тунберг нагнулся к Мэссону и шепнул ему на ухо:

— И последнее, мистер Мэссон: задолго до того, как стать врачом, я был ботаником. Если я погибну, мою коллекцию растений нужно непременно отправить Карлу Линнею в Уппсалу. Сообщите ему, пожалуйста, что я относился к нему как к отцу. И подыщите какие-нибудь красивые слова для моего надгробия. Я всегда считал, что англичане очень хорошо понимают мрачную меланхолию шотландских поэтов.

Не успел Мэссон возразить, как Тунберг вскочил и бросился с карманным ножом на одного из стражников. Тот среагировал поздно и выпустил из рук ружье, но ему удалось удержать руку Тунберга, сжимавшую нож. Когда швед навалился на стражника, ему мешали путы на ногах.

Повозка резко остановилась: другой стражник натянул вожжи. Тунберг и голландец рухнули на землю, борясь за упавший нож. Мэссон уже приготовился кинуться на второго солдата, который все еще не мог справиться с волами. Но как раз в тот момент, когда второй голландец собирался прийти на помощь своему другу, мимо уха Мэссона что-то просвистело и с ужасным глухим ударом вонзилось в деревянный борт. Копье, которое едва не угодило в Мэссона, имело лезвие около пятнадцати сантиметров длиной, утончавшееся к кончику. Оно было закреплено кожаными ремешками на слегка изогнутом древке, длина которого составляла около одного метра восьмидесяти сантиметров. Прежде чем британец успел сообразить, откуда оно прилетело, Эулеус схватил Мэссона и без лишних слов уволок под повозку.

Под защитой колес Мэссон услышал сдавленный крик голландца, который правил волами. Он свалился рядом с ними на землю. Его горло пробило еще одно копье.

Другой стражник, ввязавшийся в борьбу с Тунбергом, вырвался и поднял свое ружье. Он нажал на курок, порох зашипел, раздался гром выстрела. Голландец сразу же бросился заряжать ружье снова, но еще до того, как успел насыпать порох, упал на землю. Короткая дубинка с шишаком на конце, похожим на сустав бедренной кости, отобрала у него жизнь.

Тунберг пролез по пыли к Мэссону и Эулеусу, находящимся под повозкой. Он лихорадочно перерезал путы на ногах ножом, который все еще держал в руках, а потом позаботился об остальных пленниках. Когда швед освободил Эулеуса и вопросительно взглянул на него, негр нахмурился и покачал головой. Кто бы ни устроил эту атаку, но друзьями их точно не назовешь.

Кроме криков голландцев и выстрела, происшествие прошло почти бесшумно, как теперь с удивлением заметил Мэссон. Но его удивление быстро сменилось ужасом, когда он почувствовал, что невидимые враги приближаются, хотя он их и не слышал. В мгновение ока европейцы оказались окружены. Мэссон краем глаза из-под повозки мог увидеть только ноги атакующих. Путешественников взяли в кольцо.

Икры напавших от щиколоток до колен были обмотаны меховыми лоскутами, кусочки телячьей кожи защищали половые органы мужчин, ягодицы были прикрыты овечьими шкурами. Бедра и видимую нижнюю часть туловища покрывал охряно-красный жир, источавший резкий запах, который еще больше усилил подкатившую к горлу Мэссона тошноту.

Тишина сменилась тихими клацающими звуками и словами на языке, которого Фрэнсис еще никогда до этого не слышал. Когда один из нападавших опустился на четвереньки на траву, чтобы заглянуть под повозку, Мэссон увидел многочисленные железные, медные и кожаные браслеты на руках, цепочки с разноцветными жемчужинами на шее и поясе. Кроме того, воин был в накидке из леопардовой шкуры. Он придерживал рукой кровоточащую рану на боку. Туземец велел пленникам вылезти из-под повозки.

Выползая, Эулеус жалобно и умоляюще что-то закричал воинам. Он все время показывал на Тунберга, который выглядел очень спокойным и практически невозмутимым, словно все это было частью обычной загородной прогулки.

Туземец пронзительно взглянул на Эулеуса, вздрогнул и, казалось, остался доволен объяснением. Он повернулся к остальным воинам и выкрикнул какой-то приказ, отчего они немного успокоились.

— Что происходит? — поинтересовался Мэссон.

— Это хой-хой из внутренней части страны, — ответил Тунберг. — Возможно, они просто хотели забрать волов и оружие, но голландцы ранили их вождя, и дела его плохи. Есть и хорошая новость: Эулеус сообщил им, что я доктор и могу ему помочь.

— Но разве вы мне не говорили недавно, что вы ботаник? Кто же вы на самом деле?

— Трудно сказать, — холодно ответил Тунберг. — Я специализируюсь на лекарственных растениях, а в Париже закончил учебу как гинеколог.

Мэссон выругался, отчаяние охватило его.

— Вам не стоит волноваться. Эти мужчины не каннибалы, поэтому вы не попадете в их сегодняшнее меню на ужин. И, в отличие от ваших друзей в гарнизоне Кейптауна, они убьют вас быстро.

— О, от таких слов теперь мне точно стало легче, — сухо ответил Мэссон.

Солнце скатывалось за гору по левую сторону от них. Не говоря ни слова, всех троих вытолкали с дороги и погнали куда-то на север, в буш. Обильная роса, выпавшая на траве, до нитки промочила чулки и обувь Мэссона, а тени деревьев и кустарников тянулись, как длинные клыки, по засушливым равнинам, которые здесь называли «вельд».

За волами, которые возглавляли процессию, они несколько часов шли через кустарники молча. Мэссон уж было подумал, что этот ночной марш никогда не закончится, как вдруг ветер донес до него слабый запах костра. Члены племени стали переговариваться. Сердце Мэссона забилось быстрее, когда он понял, что они почти достигли цели.

Они вышли из кустарника на поляну, где располагался лагерь племени. Но радостные возгласы приветствия и ликования быстро смолкли, сменились беспомощным молчанием, когда ноги вождя подкосились и он рухнул на землю.

Глава 23

Мэссон облегченно вздохнул, когда заметил, что здесь нет кипящего котла. Да и маленького костра, который горел посреди поляны, было явно недостаточно, чтобы зажарить их заживо. Пока Тунберг и Эулеус занимались вождем, Мэссон сидел связанный возле изгороди из веток с колючими шипами, за которую поставили на ночь волов. Он заметил, что туземцы хой-хой, расположившиеся на корточках возле костра, держали копья наготове.

Иногда кто-нибудь из них проверял, крепко ли связан Мэссон. Ему не нужно было знать их язык, чтобы понимать: мужчины вокруг костра в дурном настроении. По их жестам и ледяным взглядам Фрэнсис точно чувствовал, что они, как пленники, попадут в серьезную беду, если Тунбергу не удастся сотворить чудо.

Внезапно вождь громко застонал от боли. На краю поляны, укрывшись под нависшими ветвями, Тунберг организовал операционную. Хой-хой были очень взволнованы и, казалось, спорили. Одни, очевидно, хотели положить этому делу конец как можно быстрее, другие их отговаривали. В итоге вроде бы победили увещевания тех туземцев, которые высказывались за операцию.

Когда Эулеус медленно подошел к кругу воинов, мужчины замолчали и ждали, что он им сообщит. Эулеус обвел взглядом каждого, прежде чем заговорить. Он лишь произнес несколько слов, а мужчины, все одновременно, закричали и бросились мимо Эулеуса к вождю.

Тунберг подошел ближе и устало опустился возле Мэссона. Он выглядел изможденным.

— Ну, что? — спросил британец.

— Ох, он в любом случае умрет, — ответил Тунберг.

Последний румянец исчез с лица Мэссона, он повесил голову.

Но тут на лице голландца просияла лукавая улыбка, и он сказал:

— Я же сказал, что он умрет в любом случае, но не сегодня ведь.

Мэссон огляделся и как раз заметил, что вождь хой-хой ковыляет к костру, а с обеих сторон его поддерживают товарищи. Вскоре Мэссона развязали и всех троих пленных подвели к теплому пламени, где им протянули бурдюк. Кроме этого был еще отвратительно пахнущий бульон, который подали в черепашьем панцире и пустили по кругу.

Когда Мэссон в нерешительности хотел сделать один глоток из бурдюка, то вздрогнул от запаха, который источал напиток. Он с отвращением отпрянул.

— Они хотят нас отравить? Я думал, вы вроде бы спасли вождя племени?

Тунберг принял бурдюк из рук Мэссона, сделал хороший глоток и протянул напиток Эулеусу, потом ответил:

— В Северной Швеции у нас пьют прокисшее молоко, которое выдерживается несколько месяцев. По сравнению с ним этот напиток — просто марочное вино. — Тунберг усмехнулся, когда Фрэнсис сморщил нос. — Вы должны попробовать бульон. Думаю, они его готовят из корней ирисов с добавлением щепотки иксии.

— Спасибо, мне кажется, что мой аппетит совсем пропал, — возразил Мэссон.

У него было чувство, словно он не ел ничего существенного уже несколько дней, а, судя по развитию событий, возможно, шанс что-нибудь съесть больше и не представится.

— Как пожелаете. Но вы пропускаете настоящий африканский опыт.

— На сегодня моя потребность в этом уже удовлетворена.

Тунберг кивнул и устроился поудобнее возле костра.

— Возможно, вы и правы. Но скажите все же, мистер Мэссон, зачем вы вообще сюда приехали?

— Вам это уже известно. Чтобы найти этот цветок, во всяком случае, я так думал до сих пор, — ответил Мэссон, все еще переживая из-за обмана Бэнкса.

— Да, но почему вы решились на эту поездку?

— Решился? — переспросил британец и задумался над таким вопросом. — Собственно, я не так уж и самостоятельно решился на это, я просто согласился. Но если хорошо поразмыслить, то я и не соглашался, просто не протестовал. Меня вынудили поехать, поэтому я так и поступил. Сейчас я здесь и уже не надеюсь вернуться домой.

Тунберг почувствовал отрешенность Мэссона и сменил тему. Он указал на людей, сидящих возле костра:

— Они тоже не отсюда. Предполагаю, что это всего лишь разведывательный отряд. Возможно, они должны следить за Колонией и потом рассказать вождям племен на востоке о своих наблюдениях.

— Зачем?

— Зачем, спрашиваете? А чтобы готовиться к войне.

Мэссон удивленно поднял брови. Никто до сего времени не высказывал предположения, что может начаться война.

Тунберг продолжал:

— Восточная граница Компании уже давно словно бельмо на глазу. Обществу неинтересно колонизировать весь Капский регион. Все лишь хотят, чтобы Колония обеспечивала сама себя и можно было получать постоянный доход от заходящих кораблей. Основная проблема здесь в том, что на обширных территориях очень мало воды и пастбищ. Вспыхнул раздор между местными племенами, и, хотя есть договоренности о границе, никто их не придерживается. Губернатор отказывается платить деньги для отправки солдат на границу для ее защиты, прежде всего потому, что поселенцы, которые получат от этого выгоду, приносят Компании мало дохода. А поселенцы чувствуют себя козлами отпущения, они как между молотом и наковальней — между Кейптауном и опасными ордами негров, которые поджидают их в глубине страны. Если племена уладят разногласия и объединятся против совместного врага, война станет неизбежной.

Мэссон заметил, что во время долгой истории Тунберга Эулеус не проронил ни слова, лишь прихлебывал бульон. Он никогда не говорил с другими мужчинами, только если того требовал Тунберг. Фрэнсису казалось это странным. Британец снова повернулся к доктору и поинтересовался:

— Вы говорили, что эти туземцы из региона, где проживает племя Эулеуса. Я думал, что запрещено забирать в рабство местных?

Тунберг покачал головой, понимающе улыбнувшись.

— Это верно, но Эулеус не раб. Он воин из племени хоса.

В представлении Мэссона образ нагоняющего ужас воина не вязался с покладистым негром с тихим голосом, который спокойно сидел рядом.

— Официально он вольный негр, но неофициально можно сказать, что он пребывает здесь не по своей воле, — пояснил Тунберг.

Казалось, Эулеус совершенно не следил за ходом разговора.

Тунберг продолжал:

— Он родом с другой стороны границы. Когда у него случился конфликт со старейшинами племени, его изгнали. Вскоре после этого его подобрал Виллмер. Он обещал негру крышу над головой и полный желудок, нужно было только поставить крестик на бумаге. Конечно, потом выяснилось, что на этой бумаге написан трудовой договор. В качестве вознаграждения за то, что Виллмер привез его в Кейптаун, Эулеус должен был выплачивать ему определенную сумму, и притом каждую неделю в течение десяти лет, иначе ему грозила тюрьма. Теперь в Стелленбосе Эулеус работает на ланддроста, который занимает должность местного судьи. Ланддрост — хороший человек, и по счастливому совпадению, сдает мне жилье. Эулеус обладает выдающими знаниями этих мест, и поэтому я попросил ланддроста, чтобы Эулеус сопровождал меня в путешествиях вглубь страны. Хотя Эулеус и не говорит об этом, но думаю, что ему нравится проводить время вне города. Он хороший человек, только неразговорчивый.

Мэссон слушал Тунберга и задумчиво чертил палкой на песке. При этом он прокручивал в голове события последних дней. Не особенно обращая внимания на то, что рисует, Мэссон поднял взгляд и заметил, что несколько хой-хой собрали довольно много горького миндаля и, очевидно, собираются его съесть.

Мэссон тут же бросил ветку и вскочил. Он закричал членам племени, чтобы они не ели миндаль, и сделал вид, словно задыхается, театрально разыгрывая смерть. Но туземцы, посмотрев на него, лишь расхохотались над умлунгу, который, очевидно, перегрелся на солнце.

Мэссон в отчаянии обратился к Тунбергу и попросил:

— Ради всего святого, объясните же им, что этот миндаль ядовит. Им нельзя его есть!

Разговоры притихли, когда Тунберг что-то сказал Эулеусу, а тот перевел это хой-хой. И вновь туземцы рассмеялись, качая головами, а потом снова принялись за миндаль как ни в чем не бывало.

Мэссон ошеломленно смотрел на это, пока не понял, что мужчины собираются отварить миндаль в котле, который вытащили из повозки голландцев, и только потом поджарить его на углях.

Когда орехи были готовы, их разделили на всех и съели. При этом Тунберг сделал вид, что отравился и умирает, и это невероятно позабавило туземцев. Мэссон взял свою часть орехов и уселся рядом со шведом.

— Дайте, я отгадаю, — сказал он, рассматривая дымящиеся плоды перед собой. — Когда их отварили и поджарили, этот миндаль перестал быть ядовитым, и теперь его можно смело есть?

Тунберг ответил:

— Ну, я не стану утверждать, что он так уж хорош, но утоляет голод. Не стоит забывать, этот миндаль сотни лет кормит туземцев. Они вообще не понимают, зачем посадили громадную изгородь из миндальных деревьев вокруг города, ведь жители не едят этих плодов.

Мэссон попробовал миндаль. На вкус он был горьковатый и твердый, но не казался смертельным. Когда Фрэнсис сунул в рот еще один орех, один из туземцев что-то воскликнул и указал на рисунок, который Мэссон начертил на песке.

Тунберг сообщил Мэссону перевод:

— Он говорит, этот цветок называется исигуда. Если не считать нектара, он совершенно бесполезен.

Мэссон воздел руки к небу и попросил этого человека о помощи:

— Он знает, где растет цветок?

Тунберг перестал хохотать и вытянул шею, чтобы рассмотреть рисунок, который обнаружил туземец.

— Это тот самый цветок, не так ли? — поинтересовался он.

— Просто спросите его! — настаивал Мэссон.

Тунберг повернулся к Эулеусу, тот задал вопрос туземцу. Мужчина что-то долго объяснял и рассказывал, а когда закончил, Мэссон больше не мог сдерживать свое нетерпение.

— И что же он сказал?

Эулеус произнес лишь несколько коротких предложений Тунбергу, а версия Тунберга оказалась еще короче:

— Он говорит, что цветок можно найти на востоке, за самыми дальними поселениями Колонии, в месте под названием Двуречье.

— Это действительно все? — недоверчиво переспросил Мэссон.

— Более-менее да, — подтвердил Тунберг.

— Они могут нас сопроводить в Двуречье? — спросил британец.

— Я когда-то путешествовал в том направлении, но еще ни разу не заходил так далеко. — Тунберг пристально посмотрел на Мэссона. — Но, вероятнее всего, Виллмер сейчас показывает губернатору ваш дневник. Ваш единственный шанс — вернуться в Кейптаун. Я знаю губернатора; если я изложу ему свое видение вещей и если немного повезет, то вас отправят обратно в Англию. Вы же этого хотите, разве нет?

— Это была удача, скорее случай, что я очутился в рабочем кабинете Бэнкса, где все и началось. Случайность — это когда я на борту «Резолюшн» отравился свинцом и чуть не лишился жизни. Я охотно признаю свою ошибку в том, что легковерно связался с Схеллингом, но я никогда больше не допущу подобной ошибки и в очередной раз не вверю судьбу в страшные и непредсказуемые лапы случайных совпадений или удач.

— Но какой у вас остается выбор? Чтобы найти цветок, нужно отправиться к восточной границе, где до сего времени бывали лишь немногие европейцы, и места там далеко не цивилизованные.

Но Мэссона уже невозможно было отговорить.

— Вы же сами заявляли, что это самое невероятное приключение, о котором вы когда-либо слышали. Никто мне не поверит. Мой единственный шанс заключается в том, чтобы все доказать. Если я хочу вернуться домой, то должен найти цветок и привезти его с собой.

Тунберг увидел решимость в глазах Мэссона и все же предпринял последнюю попытку переубедить его:

— Нам нужны волы и припасы для путешествия, которое может продлиться несколько месяцев. Даже если голландцы не объявят на нас охоту, на подготовку потребуется несколько недель.

— Тогда нам нельзя терять ни минуты, — ответил Мэссон.

Глава 24

После того как Тунбергу и Эулеусу удалось вернуть своих лошадей, трое мужчин отправились в путь, распрощавшись с туземцами. Туземцы повернулись к Кейптауну спиной и отправились на восток.

Мэссон попеременно скакал то с Эулеусом, то с Тунбергом, чтобы животные уставали как можно меньше. Ехали ночью, и облака снова и снова накатывались на щербатую луну.

Нетронутые дикие просторы сменились ухоженными виноградниками и полями. Когда забрезжил рассвет, всадники заметили очертания церковной колокольни и более тридцати домов деревни Стелленбос.

Троица подъехала к восточной окраине, избегая мощеных улиц, чтобы цокот копыт не разбудил местных жителей.

Когда небо на востоке уже постепенно начало светлеть, они добрались до большого и богатого крестьянского подворья в голландском стиле, к усадьбе с выбеленными стенами и роскошными фронтонами. Мужчины спрыгнули на землю и оставили вспотевших лошадей на Эулеуса. Он отвел их в стойла, а Мэссон с Тунбергом, тихо ступая, пробрались к главному входу.

Тунберг почти подошел к двери, но неожиданно сменил направление, на цыпочках проскользнул к тыльной стене дома и остановился у одного из больших окон, которые выходили во двор.

— Что мы здесь делаем? — прошептал Мэссон.

Он думал, что они отыщут дом Тунберга и пополнят припасы. О взломе и краже речи не было.

Но Тунберг приложил палец к губам, открыл лакированные ставни и приподнял окно так, чтобы как раз можно было пролезть.

Когда они очутились в доме, Мэссон не решался пошевелиться от страха наткнуться на что-нибудь в темноте. Тунберг прекрасно ориентировался и почти бесшумно находил дорогу на ощупь. Вскоре он зажег керосиновую лампу и по комнате разлился слабый свет.

Комната казалась почти квадратной. Мэссон заметил высокое, во весь рост, напольное зеркало рядом с богато украшенным платяным шкафом на той же стороне, что и кровать; у другой стены располагались бюро с письменными принадлежностями и умывальник. Из комнаты вела лишь одна дверь, вероятно, в прихожую рядом с главным входом. Тунберг разулся и велел Мэссону последовать своему примеру.

— Я не хотел бы мешать хозяину дома. Нам еще пригодится его поддержка, поэтому не стоит его злить, если можно этого избежать, — прошептал Тунберг.

Он вытащил из-под кровати кожаную сумку, в которую собрал различное оборудование. Большинство приборов он достал из деревянного сундука, стоявшего в ногах кровати, на его крышке виднелись золотые буквы — инициалы «КПТ».

Пока Тунберг собирал вещи, Мэссон рассматривал бедно обставленную комнату. Наконец он наткнулся на рисунки с изображением одного и того же растения — удивительного цветка из рода гардений, которого Фрэнсис еще никогда не видел. Рисунки висели на стене в аккуратных рамках, там, где могли бы красоваться семейные портреты или крест.

Живой образец растения с роскошными белыми цветками стоял на столе возле кровати.

— Ах, вы открыли мое сокровище, — прошептал Тунберг, который как раз вытаскивал из шкафа штаны и рубашки. — Я наткнулся на него в Паарле. Невероятно тяжело заставить это растение цвести, но уж если это получилось, то оно стоит потраченных усилий.

Рядом с цветком лежало обтянутое кожей издание «Systema Naturae»[12] Карла Линнея. Это произведение было слишком редким и дорогим для человека с такими ограниченными средствами, как Мэссон. Поэтому ему пришлось читать его в библиотеке Кью, но тем не менее Фрэнсис помнил почти все содержание наизусть. Когда он открыл обложку книги, то на первой странице обнаружил дарственную надпись Тунбергу на латыни. Книга была подписана лично Карлом Линнеем!

Взгляд Мэссона упал на письменный стол Тунберга, где лежала стопка обтянутых кожей дневников. Они очень напоминали его собственный, который был украден. Дневники выглядели новыми и неиспользованными. Увидев это, Мэссон не мог не вспомнить о Констанции и не задаться вопросом: может, и Тунбергу пришлось покинуть кого-то?

— Не сдерживайте себя, просто возьмите один или берите все, — бросил Тунберг мимоходом, махнув рукой. — Там, куда мы отправляемся, вам пригодится любой клочок бумаги, а у меня еще достаточно таких записных книжек. Только вы мне сделайте ответную услугу: сходите в кладовку за небольшим бочонком водки и выпечкой. Первая дверь направо, потом комната в самом конце. Все на средней полке.

— Вы действительно считаете, что с помощью водки мы сможем быстрее добраться до Двуречья? — возразил Мэссон.

Тунберг поднял несколько больших пустых бокалов и терпеливо объяснил:

— Водка, мой дорогой Мэссон, предназначается для консервации насекомых или амфибий, которых мы, возможно, найдем по пути. Идет к тому, что мы будем проезжать по неизвестным землям, и я рассчитываю открыть больше, чем ваш один-единственный цветок.

— Конечно, — озадаченно ответил Мэссон. — Значит, первая дверь направо, потом последняя комната, все на средней полке, правильно?

— И не забудьте выпечку!

— А выпечка, несомненно, отлично защищает от малярии, не так ли?

— Не смешите меня. Там, куда мы собираемся, нет малярии. Нет, просто я уже много часов не ел ничего путного!

Мэссон отправился на поиски. Когда он положил руку на ручку двери, Тунберг шепнул:

— Мэссон! Будьте внимательны, не разбудите старого Питерзона, когда зайдете в кладовку. Помните, нам нужна его поддержка!

Мэссон открыл дверь и пошел на ощупь через прихожую. Потом он отворил первую дверь справа, которая вела в длинную столовую. Пересекая комнату, он крепко держался за стулья, боясь поскользнуться на полированном полу. Он медленно прошел до конца комнаты, где, по словам Тунберга, и находилась дверь в кладовку.

Когда Фрэнсис подошел ближе, ему почудилось, что он слышит странные звуки из соседней комнаты. Он приложил ухо к двери и различил ритмичное поскрипывание и страстные стоны.

Вдруг дверь в комнату распахнулась, сноп света упал в столовую. На пороге стояла полногрудая негритянка и смотрела на Мэссона. На ней не было ничего, кроме ночной сорочки (женщина стояла против света, и сорочка казалась совершенно прозрачной). Незваный гость оказался так растерян и шокирован, что просто стоял и смотрел на женщину.

— Прошу прощения, милостивая сударыня, — начал он наконец, когда немного пришел в себя. Но женщина прикрыла руками рот и так пронзительно завизжала, что Мэссону показалось, что стражники из Кейптауна услышат ее и прибегут сюда.

Фрэнсис попытался ее успокоить, но сделал только хуже. Негритянка развернулась и бросилась в комнату. Мэссон преследовал ее по пятам, упрямо пытаясь извиниться. Но когда он ступил на порог, то остановился как вкопанный. Он ошеломленно смотрел на картину, открывшуюся его глазам. Вся комната оказалась набитой высушенными образцами растений: от полированного пола до потолочных балок, на которых покоилась крыша. Любой квадратный сантиметр площади, не занятый растениями, был завален научной литературой, пробирками с цветочными луковицами или корешками, деревянными сундуками или шкатулками с аккуратными подписями. Эта невероятная естественнонаучная коллекция напомнила Мэссону кабинет Бэнкса. Но если та коллекция выглядела как музей, то эта комната походила на лабораторию.

Крики женщины наконец стихли, она напрасно пыталась спрятаться за спиной тощего как жердь морщинистого старика, который сидел в кресле-каталке. На нем не было ничего, кроме фланелевой ночной сорочки и большого колпака.

Когда Мэссон обнаружил эту парочку, его охватило глубокое смущение. И куда бы он ни смотрел, его взгляд постоянно возвращался к старику и пышногрудой негритянке. Чтобы еще больше не впасть в ступор, Фрэнсис развернулся и хотел уйти, но возмущенный голос старика остановил его.

— Кто вы такой? — прогрохотал он с мощью, на которую только были способны старческие легкие, и указал пальцем на чулки Мэссона. — Почему вы здесь шастаете?

— Прошу прощения, сэр. Я гость мистера Тунберга, — ответил Мэссон, отведя взгляд от полок и образцов и снова концентрируя внимание на хозяине дома, сидящем за большим деревянным столом. — Мы готовимся к ботанической экспедиции, и я как раз искал кладовку. Мне невероятно жаль, что я испугал вашу… даму.

— Тунберг что делает? Ну-ка, выкладывайте мне все! — Старик повернулся к спутнице, похлопал ее в утешение по руке и произнес что-то успокаивающее на языке, которого Мэссон не понимал.

Мэссон остался стоять, чувствуя себя не в своей тарелке, а мужчина на кресле-каталке подъехал ближе и остановился только тогда, когда очутился под самым подбородком Мэссона.

Он смерил Фрэнсиса взглядом с головы до пят и ничего подозрительного, что заслуживало комментариев, не увидел. Он пренебрежительно поворчал и отправился за женщиной. По пути он мимоходом распахнул дверь в кладовку и сказал, не оборачиваясь:

— Возьмите, что вам там нужно, только руки прочь от моей водки!

Как раз в этот момент в другом конце столовой появился Тунберг и поздоровался со стариком, криво ухмыльнувшись, словно сейчас был не рассвет, не пять утра, а время пятичасового чая:

— Здравствуйте, мой дорогой Хендрик. Судя по крикам, вы игнорируете мои советы не слишком напрягаться? Вы опять бегали за Ханной вокруг обеденного стола?

— Заткнитесь, Тунберг. Вы прекрасно знаете причину, черт побери. Хватит уже того, что вы загромоздили мой кабинет своей дьявольщиной, а теперь здесь шляются еще и ваши соучастники! Что вы, черт возьми, задумали? Почему вы бродите здесь посреди ночи? Это мое дело! — Он устало покачал головой. — Вчера вечером мне помешали, когда этот чертов Схеллинг заявился, а теперь — вы вдвоем. Я прибыл в Колонию, чтобы вести спокойную жизнь. Если бы я рассчитывал на такие волнения, то смело мог бы остаться в Амстердаме!

При упоминании имени Схеллинга Мэссон вздрогнул.

— Схеллинг? — переспросил Тунберг.

— Да, он постучал в дверь и попросил разрешения для себя и своих людей на путешествие на восток страны. Он говорил что-то про Двуречье. А кроме того, он очень спешил.

Мэссон взглянул на Тунберга.

— Откуда, черт возьми, он узнал, куда мы собираемся ехать?

— Он даже не присел, чтобы поболтать о жизни и выпить чаю, — продолжил Питерзон. — Я знаю только, что у него была пара повозок и достаточно лошадей, чтобы ехать. Лошади! Я вас умоляю! Кто, к черту, решится брать с собой лошадей в те земли? Волы, они хоть и неторопливые, но каждый знает, что это единственно правильный выбор! Как же получилось, что вы, молодые люди, так спешите? Ну, да ладно. Как бы там ни было, а у него имелась еще дюжина рабов, англичанин и этот подлец… Как его… Этот Виллмер.

— Я удивлен, что вы не пригласили их на ужин, — с сарказмом высказался Тунберг.

Хозяин дома дрожал от негодования:

— О, и он настоял на том, чтобы я заверил его договор с человеком по имени Форстер. Я его спросил, почему он не пришел в рабочее время, как все другие, а он лишь ответил, что спешит и что меня будет ждать вознаграждение, если я ему помогу. — Питерзон вот-вот готов был лопнуть от злости. — Вы можете представить наглость этого мелкого подхалима? Мне, ланддросту, предлагать взятку? Святые Небеса, разве это возможно?

— Наверное, вы потребовали от него прийти позже? — Вопрос Тунберга был скорее риторическим.

— Не будьте глупцом, Тунберг. Если он хочет разбрасываться деньгами, то к чему мне останавливать его? Я засучил рукава, подписал ему разрешение, заверил договор — и он был таков.

— Вы не припомните имя того англичанина, который его сопровождал? — поинтересовался Мэссон, все еще стоявший на пороге кладовки.

— Конечно, помню. Это был изящный молодой человек по имени Барнетт. Если вы хотите знать мое мнение, то он не протянет в тех землях и пяти минут.

— Вы уверены? — в изумлении спросил Мэссон.

— Послушайте, молодой человек, может, меня и можно подкупить, но я еще не выжил из ума. Я все еще могу отличить, кто есть кто и что есть что!

Тунберг вмешался в разговор:

— Схеллинг искал партнера. Даже если он найдет цветок, ему потребуется кто-то с рекомендациями Форстера, чтобы обойти Бэнкса и доставить цветок королю. Они должны были заключить соглашение, что провернут вместе это дело. Связи Форстера — в обмен на доклад Кука.

Мэссон все понял:

— Если Форстеру удастся передать цветок королю, то он вернет необходимое доверие короля и сможет наплевать на доклад Кука. Так он превратит катастрофу в триумф. Как бы там ни было, мы должны все успеть до возвращения Кука.

— Но как в эту картину вписывается Барнетт?

Мэссон ненадолго задумался, после чего произнес:

— Барнетт — ботаник. Вероятно, Схеллинг хотел заполучить кого-то, кому можно доверять и кто сможет доставить растение живым.

— Ну, все это звучит ужасно увлекательно, — перебил их Питерзон, — но если вы, два идиота, не заметили, то сейчас на дворе чертова рань, и есть вещи, которыми мне заниматься намного приятнее. И раз мы об этом заговорили… Э-э-э, скажите-ка, Тунберг… — старик замялся и вздохнул, — вы не могли бы мне дать еще немного той штуки, которой вы меня снабжали… Э-э-э, ну, вы знаете… для этого? — Он снова вздохнул и многозначительно взглянул на Тунберга.

Тот немного помялся, прежде чем прийти на выручку старику.

— Ох, аnthericum? Ну, конечно! Весьма охотно, мой дорогой Хендрик. Мы же хотим, чтобы вы могли исполнять свои обязанности, не так ли?

Тунберг исчез и вернулся из своей комнаты со стеклянным пузырьком, в котором лежал коричневатый порошок. Он присел перед Питерзоном, так что их глаза оказались на одном уровне, но держал пузырек подальше от его жадных хватких пальцев.

— Ну, Хендрик, это последний запас моего снадобья. Я мог бы получить его больше, но мне кое-что нужно для этого…

— Что же? — спросил ланддрост, все еще протягивая руку к пузырьку и не сводя с него глаз.

— Нужно разрешение для поездки на восток для меня и моего друга мистера Мэссона. Он согласился рисовать те же растения, образцы которых я собираю.

— Да-да, конечно. Я сейчас же его выпишу!

— Кроме того, для экспедиции нам нужно еще несколько вещей. Ну, вы знаете: припасы и волы. Ах, нет, я только что подумал, лошади были бы лучше: мы никогда не догоним Схеллинга, если возьмем волов. Кроме того, нам нужна повозка. Та, которую вы на прошлой неделе пригнали из Кейптауна, отлично бы нам подошла.

Тунберг протянул старику пузырек, который тот прижал к груди, словно самое дорогое сокровище в мире.

— Вы можете взять все, кроме повозки! — произнес Питерзон. — Как я уже сказал, только идиот поедет на лошадях в приграничные территории. После того, что вы сотворили в последний раз, я был бы идиотом, если бы одолжил вам повозку. Исключено, Тунберг, ни за какие любовные снадобья в мире!

Глава 25

Когда солнце взошло над Капскими горами и осветило фермерские дворы и виноградники долины у Стелленбоса золотым лучами, которые отражались от утреннего тумана, Тунберг и Мэссон скакали за Эулеусом, сидящим на козлах новехонькой повозки Питерзона. В упряжке топотала пара отличных тягловых лошадей, за повозкой шла в поводу еще одна сменная пара с легкой поклажей.

— В Двуречье ведут две дороги, — прервал молчание Тунберг. — Та, по которой, очевидно, отправился Схеллинг, проходит вдоль побережья, где он сможет по большей части без проблем найти достаточно воды и пищи для лошадей. Кроме того, там множество усадеб, где можно остановиться на ночь и пополнить запасы провизии. Наша проблема состоит в том, что он, если нам удастся все же его перехватить, узнает о нашем приближении либо от других путешественников, либо от фермеров вдоль маршрута. Мы ведь не одни едем по этой дороге. Наш единственный шанс — держаться подальше, пока мы не подъедем к Двуречью. Тогда мы сможем свернуть вглубь территории, сделать крюк и перехватить его, достигнув цели раньше.

Мэссон подумал над таким предложением.

— Нет ли дороги короче?

Тунберг покачал головой.

— В последний раз, когда я предпринимал подобную поездку, у нас было шесть волов, нам потребовалось почти четыре месяца на дорогу туда и обратно. На лошадях я рассчитываю пройти то же расстояние в два раза быстрее, но только при условии, что…

— Я знаю, знаю, — устало перебил его Мэссон, — только при условии, что на нас не нападут банды беглых преступников, дикие животные, на нас не наткнутся мародерствующие хой-хой или беглые рабы…

Тунберг ухмыльнулся:

— Думаю, вы начинаете понимать, как здесь обстоят дела.

Они молча поехали дальше. Когда Стелленбос остался уже позади, Тунберг что-то крикнул Эулеусу, и тот повернул лошадей на каменистую дорогу. Они ехали по ней, пока не добрались до крестьянского двора, где Тунберг соскочил с лошади.

— Что мы здесь делаем? Разве нам не нужно продвигаться вперед как можно быстрее? — спросил Мэссон.

— Вы не единственный, кому нужно взбодриться. Это не займет много времени.

Тунберг прошел по дорожке из гравия, которая вела ко входу в дом. У здания был впечатляющий побеленный фасад, а на крыше — характерные фронтоны в местном стиле. Тунберг постучал в дверь и покричал, потом зашел внутрь, закрыв за собой дверь. Мэссон чуть ли не сгорал от нетерпения, а Эулеус спокойно ждал, отгоняя назойливых мух, которые вились вокруг навьюченных лошадей.

Вскоре появился Тунберг в сопровождении множества слуг. Они украдкой оглядывались по сторонам, волоча из дома деревянные ящики, которые погрузили в повозку; их было с полдюжины. Доктор поблагодарил мужчин за помощь и помахал фермеру, который стоял в дверном проеме. Когда троица двинулась в путь, ящики отозвались предательским звоном на кочках дороги.

— В этих ящиках вино, что ли? — удивленно спросил Мэссон.

— Не только вино, мистер Мэссон. Это резервы Ост-Индской компании в их поместье в Констанци. Если нас поймают вместе с этим, то наверняка высекут, но, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, мы наверняка сможем избежать этого риска.

— А я уж надеялся на спокойную жизнь, — ответил британец, пытаясь выглядеть разочарованным.

— Между спокойной и невыносимой жизнью очень тонкая грань. И эта грань должна быть стерта — единственное условие, которое я поставил, чтобы участвовать в этой нелепой миссии. А это можно сделать, лишь употребляя наилучшее вино, которое только есть в регионе. Французским гугенотам пришлось терпеть гонения, а потом они сбежали сюда, чтобы посадить прекрасные виноградники и производить вино. За их мужество и гениальность мы будем нахваливать плоды их трудов — это самое меньшее, что мы можем сделать!

Они скакали на юг, пока к полудню наконец вновь не добрались до залива Фолс-бей, где свернули на главную дорогу. Миновав деревню рабов, дорога, описав дугу, устремилась через Капские горы, которые возвышались на восточной оконечности залива.

Когда дорога пошла заметно вверх, Мэссон увидел крутой маршрут, который им предстояло преодолеть. Его в очередной раз обуял страх, ставший уже почти привычным чувством. Обочины дороги были завалены ржавыми останками повозок и телег, которые потерпели аварию при спуске или подъеме на перевал.

Тунберг заметил взгляд Мэссона и попытался его успокоить:

— Я бы так сильно не переживал. Половина повозок здесь разбилась, не причинив хозяевам сколько-нибудь значимого ущерба.

Мэссон и Тунберг спешились, британец взял обе лошади под уздцы и повел их в поводу, а Тунберг вместе с Эулеусом вели пару лошадей в упряжке пешком на перевал.

Обливаясь потом, Тунберг и Эулеус сражались с крутым подъемом и упрямством лошадей.

— Старайтесь думать о том, что это кратчайший путь! — крикнул швед Мэссону.

Фрэнсис постоянно спрашивал себя, не было ли проще пройти тысячу километров до Двуречья пешком.

И вот наконец они достигли перевала и решили остановиться, чтобы посмотреть на проделанный путь. По ту сторону коварного подъема, который сверху казался еще более опасным, чем снизу, взору Мэссона открылся весь залив Фолс-бей: и заходящее за дальние горы мыса Доброй Надежды солнце, и прижавшиеся друг к другу хижины рабов у подножия Капских гор.

Мэссон большую часть жизни прожил возле Саут-Даунс[13] и еще никогда не забирался на такую высоту. Он не привык видеть так много пространства сразу. Изможденный крутым подъемом и пораженный невероятным видом, Мэссон опустился на одну из каменных глыб, чувствуя головокружение, и закрыл глаза. Он надеялся, что чувство равновесия вскоре вновь вернется к нему, если опуститься ближе к земле.

Когда Фрэнсис открыл глаза, солнце уже зашло, приближалась ночь. Луна еще не появилась. Кроме крошечных огоньков, размером не больше булавочной головки, которыми светились окна деревни, света больше нигде не было. С неба как будто упал большой черный платок и накрыл окружающий ландшафт.

Мэссон поднял глаза вверх и сообразил, что впервые с момента его прибытия сюда на небе нет ни единого облака. Темнота, охватившая землю, открыла на небе бесчисленное множество звезд. Ничего подобного Мэссон еще никогда не видел.

Но вместе с благоговением и восторгом его явно охватило чувство смятения. Знакомое ему небо сменилось здесь совершенно чужими горизонтами: он не видел ни единого знакомого созвездия, ни с востока на запад, ни с юга на север.

Растерянный и дезориентированный, он вновь вспомнил слова Схеллинга: «Человек не сможет выжить в Африке один». Мэссон отвернулся от погрузившейся в чернильную темноту бухты и отправился к лагерю, который Тунберг и Эулеус разбили прямо возле дороги. По мере того как Фрэнсис подходил к теплому свету маленького, весело потрескивающего костра, сомнения и страхи, которые преследовали его, постепенно исчезали. Их вытеснила надежда, потому что он осознал, что не один.

Глава 26

Когда утром Мэссон проснулся, во всем теле отзывалась боль после напряженного подъема на перевал Бейнс-Клоф.

С первыми лучами нового дня Фрэнсис обнаружил, что они находятся на восточном краю котловины диаметром примерно в шестнадцать километров, по всем сторонам которой возвышались скалы из ломкого светло-серого песчаника. В котловине — зеленая, слегка холмистая равнина, на которой были разбросаны отколовшиеся обломки скал.

Зебры и небольшие стада различных антилоп стоически сопротивлялись сильному ветру, который дул по краю котловины, расположенному ближе к морю, прижимая к земле низкие, чахлые кустарники, покрывающие почву ковром.

Повозка с трудом продвигалась по каменистой дороге. Мэссон с Тунбергом въехали на холм проверить, не покажется ли на горизонте отряд Схеллинга.

Его нигде не было видно, и Мэссон старался гнать побыстрее. Тунбергу все же удалось его убедить, что лучше поберечь силы: они ничего не добьются, если загонят коней или разобьют повозку.

— Мы не так тяжело загружены, как они, и у нас еще минимум день в запасе. И задача наша состоит пока не в том, чтобы догнать их как можно скорее, а чтобы ехать вслед за ними и как можно дольше оставаться незамеченными, — объяснил Тунберг, завершив тем самым споры.

Впереди не было видно ничего, кроме отчетливых следов повозок на пыльной дороге, уходивших за горизонт. Тунберг решил, что Эулеус может пока ехать сам.

Когда Мэссон смирился с тем, что придется уменьшить скорость, по крайней мере ненадолго, он больше не высматривал впереди пыльное облако, которое мог оставлять за собой отряд Схеллинга. И тогда он обнаружил, что у его ног раскинулся мир, которого он еще никогда не видел.

Во время путешествия вдоль побережья Фолс-бей Фрэнсис вспоминал о том, как изучал сотни страниц научных ботанических книг или пролистывал каталог хорошо известных ему растений, которые росли на грядках в Кью. Но земли, которые открылись сейчас перед ним, предстали в совершенно ином свете.

На расстоянии растительность выглядела однообразной и неказистой. Но когда они спустились с западного хребта глубже на равнину, пригибая головы от сильного ветра, Мэссон, к своему удивлению, обнаружил между скал в мелких зарослях кустарника бесчисленное множество цветов, которых не знал.

Тунберг показывал ему различные растения, которые уже собирал, объяснял их медицинское применение, упоминал названия, которыми пользовались местные жители. Растительное разнообразие оказалось так велико, что Тунберг вынужден был признаться: многие виды еще абсолютно не классифицированы.

Каждый раз, когда Мэссону казалось, что он обнаружил уже все интересное, через несколько шагов нужно было начинать все заново. Фрэнсис обернулся к Тунбергу, который был занят тем же, и прокричал сквозь шум ветра:

— Эта гора, наверное, самая щедрая на виды растений во всей Африке!

— Это только начало, — ответил швед, — но на таком солнце и ветре вам скоро придет конец! Мы же не хотим, чтобы вы всю дорогу до Двуречья пролежали в повозке, оправляясь от теплового удара. Итак, давайте поищем тенистое место.

Их догнал Эулеус, и они остановились, чтобы лошади отдохнули, а сами присели возле повозки. Путники разделили скудный обед из кексов и кураги, который запили несколькими глотками франсхукского[14] вина. Пока Эулеус занимался обустройством лагеря, ботаники принялись зарисовывать в дневники, которые Тунберг прихватил из Стелленбоса, собранные образцы растений.

— Выглядит довольно неплохо! — удивленно воскликнул Тунберг, указывая на рисунок Мэссона, на котором тот запечатлел растение из рода вересковых.

— Ах, да это так… Просто вспомогательные материалы, — ответил Фрэнсис, вдруг смутившись и захлопнув дневник.

— Да нет, мистер Мэссон, это не просто так. У вас самый настоящий талант!

— Талант чего-то стоит, лишь когда помогает продвигаться вперед.

— Возможно, вы и правы, — задумался Тунберг. — Если подумать, мои художники из предыдущих экспедиций оба распрощались с жизнью. Один потерял равновесие и свалился в ущелье, другого затоптал буйвол, которого художник как раз хотел нарисовать.

— Художник Бэнкса умер от малярии. Вы думаете, с них стоит брать пример? — спросил Мэссон, выдавив ухмылку.

После некоторой паузы Тунберг спросил:

— Что вы скажете, если мы сегодня на ужин к нашему вину добудем что-нибудь путное?

Мэссон взглянул на Тунберга и проследил за его взглядом. Недалеко на зеленом пятне травы паслись несколько бонтбоков. Это были антилопы среднего размера с шерстью шоколадного оттенка, на которой блестели белые пятна.

— Эулеус готовит превосходное рагу из бонтбока. Пойдемте, прихватите с собой запасное ружье из повозки, постреляем немного.

— Боюсь, что не умею стрелять.

— Да вы шутите!

— К сожалению, нет.

— Вы хотите сказать, что даже не прошли стрелковую подготовку?

— Когда работаешь с растениями в оранжереях, оружие ни к чему, — ответил Мэссон без тени сарказма.

— Ну, здесь ведь не оранжерея, — усмехнувшись, ответил Тунберг, слез с лошади и заговорил командным тоном: — Хотя вы и неплохо водите карандашом по бумаге, но если действительно желаете приносить пользу, то должны уметь немного больше. Предлагаю: я учу вас стрелять, а вы меня — рисовать. Я хочу научиться изображать мир во всей его красе.

— Чтобы разнести его выстрелами в пух и прах, — пошутил Мэссон.

Тунберг прихватил из повозки ружье, порох и пули, повернулся к подопечному и пустился читать лекцию:

— Всегда заботьтесь о том, чтобы порох оставался сухим. Влажность — ваш враг, от нее оружие отказывает, или, еще хуже, порох начинает тлеть, что может привести к запоздалому и неожиданному выстрелу. Это может стоить вам конечности.

— Итак, — сказал Мэссон, словно делая пометки, — если порох сухой, значит, никаких оторванных конечностей.

Серьезно и внимательно он наблюдал за тем, как Тунберг оторвал верхний край бумажного пыжа, выплюнул его, потом взвел курок, чудесно выполненный в виде красивой длинношеей птицы. Потом он добавил немного пороха на пороховую полку и щелкнул ударно-кремневым замком. Металлическая пластина на шарнире прикрывала пороховую полку и защищала порох от ветра. Остальной порох отправился в ствол, и наконец последовала пуля с остатками бумажного пыжа, которую Тунберг дослал в глубину ствола с помощью шомпола.

Вся операция заняла меньше минуты, но Мэссону, который вдруг представил себя перед разъяренным львом, она показалась вечностью.

Тунберг вручил Фрэнсису ружье, которое с наполовину взведенным курком все еще стояло на предохранителе. Мэссон осторожно взял оружие, приставил приклад к плечу и прицелился в большую каменную глыбу в двадцати шагах от них.

— Вы должны спокойно держать оружие и осторожно нажимать на курок, не дергая. Между ударом кремневого замка и выстрелом будет небольшая задержка, поэтому всегда нужно держать цель в поле зрения, даже если вы уже спустили курок. Вы в любом случае узнаете, когда грянет выстрел: приклад едва не выбьет вам плечо, а взрыв оглушит вас.

— Прекрасно: нажать на спусковой крючок и ждать глухоты и увечий, — сухо прокомментировал Мэссон.

— Теперь наведите прицел на цель и примите удобную стойку. Ваши ноги должны стоять на ширине плеч. Когда будете готовы, взведите курок до конца, вдохните, потом выдохните и задержите дыхание — и тогда нажимайте на спусковой крючок.

Мэссон навел дуло на каменную глыбу, представляя, что это лев, который вот-вот бросится на него. Он взвел курок, и тот издал металлический щелчок. Фрэнсис набрал полные легкие воздуха, медленно выдохнул, задержал дыхание и нажал на спусковой крючок.

Курок ударил по кремневому замку, на полочке зашипел порох и зажег основной заряд в стволе. Для Мэссона извергнувшееся пламя и клубы дыма показались столь же страшными, как мнимый лев, который теперь пал замертво на землю. У Фрэнсиса было такое ощущение, что руку выдернули из плечевого сустава, в ушах стоял звон. Он обернулся к Тунбергу, который ободряюще похлопал его по плечу.

— Замечательно, Мэссон, просто замечательно. Не обращайте внимания, первый выстрел всегда в молоко. Не стоит огорчаться, столько премудростей нужно сразу запомнить, но у нас полно времени.

Остаток дня Мэссон и Тунберг провели, тренируясь в стрельбе, пока плечо Мэссона окончательно не онемело, а скалы не покрылись щербинами от пуль. Эулеус тем временем продолжал продвигаться по следам отряда Схеллинга, прошедшего здесь примерно сутки назад.

Последним выстрелом Мэссон поразил цель, Тунберг радостно похлопал его по плечу и поздравил:

— Ну, теперь мы точно знаем, что каменные глыбы нам не страшны!

После стрелковых тренировок мужчины отправились искать дичь и вскоре наткнулись на антилопу дукера, которая паслась на поляне вдалеке от своего естественного укрытия — кустов.

Мэссон зарядил ружье, Тунберг указал, в какое место целиться — прямо под лопатку. Пульс отдавался у Мэссона в ушах. Казалось, весь буш замер, когда он спустил курок. Приклад ударил в плечо, раздался оглушающий треск выстрела, разорвавший тишину.

Хотя клубы дыма, вырвавшиеся из дула ружья, и закрывали обзор, Фрэнсис смог разглядеть, что неподвижно стоявшая антилопа сразу упала.

Оба мужчины помчались через кусты к животному. Подойдя ближе, Мэссон обнаружил, что сделал точный выстрел прямо в сердце, как раз куда указывал Тунберг. Тунберг тут же объяснил, что племя хой-сан после охоты все время благодарит дух убитого животного, которое благородно предоставило свое тело, чтобы уберечь людей от голодной смерти.

— Наверное, мы можем это сравнить с благодарственной молитвой, — произнес Тунберг, — и я думаю, немного благодарности со стороны победителей не повредит, принимая во внимание то количество зверей, которые могут нас здесь легко убить.

Тунберг выпотрошил дукера, надрезал печень и окунул в кровь большой палец. Потом провел им по лбу Мэссона и объяснил, что нужно заставить себя съесть сырую печень, иначе настоящим африканским охотником считаться нельзя.

В конце концов Фрэнсис согласился на компромисс и отрезал тонкий ломтик слизистого органа, который, как он полагал, можно проглотить даже не пережевывая. Но кусочек застрял у него в горле, и британец потерял последние остатки достоинства, когда, отчаянно борясь с рвотными позывами, наконец протолкнул его в желудок.

Как только церемония окончилась, Мэссон перебросил тушку через плечо и понес в лагерь, где Эулеус разводил костер. Тот взглянул на подошедших охотников и с едва заметной улыбкой что-то сказал Тунбергу, когда заметил кровавую полосу на лбу у Мэссона.

— Что он сказал? — поинтересовался Фрэнсис.

— Что вы искупили мою вину. Понимаете, он все еще плохо думает обо мне, потому что я так и не смог заставить себя съесть сырую печень.

Когда они в тот вечер ели рагу, приготовленное Эулеусом, Мэссон задумчиво глядел на огонь и наслаждался приятными вещами — теплой едой, вином и жарким костром. Наконец он спросил:

— Так кто вы на самом деле, голландец или швед?

— Голландец, минхер! — ответил Тунберг и отсалютовал.

— Ах!

— Нет, на самом деле я швед. Я ввел вас в заблуждение?

— Да, нет… А что? — смутился Мэссон.

Он уже начинал сожалеть о том, что откупоривалась уже вторая — если не третья — бутылка вина.

— Но если бы вы были японским императором, я точно ввел бы вас в заблуждение, — продолжал Тунберг.

Очевидно, он погрузился в пучины черной меланхолии. Когда Мэссон завернулся в каросс — лоскутное одеяло из шкур, — Тунберг глядел в безоблачное небо и продолжал беседу со звездами:

— Я сделал все, все, что было возможно, чтобы стать настоящим голландцем. Я говорю, как они, ем, как они, одеваюсь, как они, делаю все практически так же, как они, если вы понимаете, о чем я.

Фрэнсис закрыл глаза, чтобы звезды больше не кружились, и спросил:

— А почему вы хотите быть непременно голландцем?

— Это была идея Линнея. Но мы не учли ван Плеттенберга. Он совершенно не хочет считать меня голландцем. Старый хрыч ожидает, что я буду более голландцем, чем любой голландец. Одежда, язык и поведение — всего этого для него недостаточно.

Мэссон снова открыл глаза и постарался сконцентрироваться на Тунберге. Про себя он клял гугенотов за то, что их занесло в эти проклятые земли, да к тому же с виноградной лозой.

— Линней отправил вас в Африку, чтобы вы стали голландцем?

— Нет-нет. Сначала он меня отправил в Париж, чтобы я стал врачом и чтобы потом смог поехать в Африку и стать голландцем.

— Но зачем, ради всего святого?

— О, да, собственно, просто так. Речь шла о великолепных перспективах для любого ботаника в сегодняшнем мире — о поездке в Японию! — прошептал Тунберг так громко, что даже лошади испугались. Мэссон уже убедился в том, что вино полностью овладело рассудком Тунберга.

— Но, господин доктор…

— Пожалуйста, называйте меня просто Карл, — перебил его швед. Глаза его блестели.

— Договорились, мистер Тунберг. Но в том, что вы сейчас сказали, нет никакого смысла. В Кью мы собираем семена и растения со всего света, но только не из Японии. Никогда. Никто не может съездить в Японию.

— Это правда, никто. Кроме небольшой группы голландских торговцев, тщательно отобранных ван Плеттенбергом. Они каждый год плавают на корабле Компании в Японию. И на этом корабле обязательно нужен врач.

Мэссон понимающе кивнул.

— Поэтому я провел два года в Париже, — продолжал Тунберг, — а потом еще два года здесь, сделал все от меня зависящее, чтобы получить место на этом корабле. Люди всех чинов и сословий подтвердят вам, что я голландец. Но только не барон Йоахим ван Плеттенберг. О нет! По его мнению, я должен сделать нечто большее.

— Что же, к примеру?

— Именно это я и пытаюсь понять два года. Два года, Мэссон! Уже два парусника отправилось без меня. А теперь ходят слухи, что японский император хочет запретить и голландцам приезжать.

Тунберг поднес бутылку к губам, но когда обнаружил, что она пуста, то, расстроившись, бросил ее в деревянный ящик.

— Япония… Вы можете себе такое представить? И не только потому, что там невообразимые ботанические сокровища — цветы и растения, — которые еще никогда не открывались глазам европейцев. Вы только подумайте об исследованиях, о невероятных познаниях, которые таит этот маленький остров! Тысячелетия экспериментов, открытия материалов, о существовании которых мы с вами даже не подозреваем. И никто не сможет туда попасть… кроме меня. Возможно.

— Не знаю, поспособствует ли вашему делу тот факт, что вас поймают вместе с английским шпионом.

— Не стоит беспокоиться на мой счет, мистер Мэссон. Единственное, что я понял после пребывания здесь: если чего-то очень долго ждать, то обязательно представится возможность.

— Значит, сейчас это вопрос выдержки? — Мэссон усмехнулся. — Когда я вернусь — если получится, — то хотел бы посадить свои деревья. Если мне повезет найти этот цветок, меня ожидает вознаграждение — надел земли.

— А также свадьба? — добавил Тунберг.

— Да, и это тоже.

— И это именно то, чего вы хотите, — надел земли, жена, уйма детишек? Ко всему этому быть привязанным?

— То, чего я хочу, совершенно не связано с этим. Все это просто должно быть сделано.

— А вы никогда не задумывались над тем, что можете выбрать собственный путь?

Мэссон молчал.

— Я всегда избегал тирании королей и садов, — задумчиво произнес Тунберг. — Я всегда избегал любой формы тирании. И все же, — он взглянул вверх и сделал жест рукой, указывая на звездное небо, — вот это тоже одна из ее форм. Наверное, нет никакой разницы в том, как далеко мы уезжаем: всегда появляются новые горизонты и новые открытия. Поиски бесконечны, правда? Мэссон?

Тунберг взглянул на товарища и обнаружил, что тот глубоко и крепко спит. Эулеус же, напротив, стоял на страже. Он повернулся спиной к костру, дрова в котором уже превратились в угли и отдавали последнее тепло просторам африканской ночи.

Глава 27

21 ноября 1805 года, Канада

От ветра подрагивали оконные стекла, крошечные снежинки пробивались сквозь щели между рамами. Они таяли в теплом воздухе, прежде чем успевали опуститься на дощатый пол.

— Я был так увлечен поисками цветка для королевы и тысячами других совершенно новых растений, которые нам встречались каждый день, что совершенно позабыл уделить должное внимание человеку, с которым совершал это путешествие. Мне не удалось выяснить больше ничего об Эулеусе кроме того, что о нем рассказывал Тунберг. То ли потому, что мы говорили на разных языках, то ли оттого, что у него просто не было повода, но со мной напрямую Эулеус не говорил, только с Тунбергом. Он не вел себя угрюмо или враждебно, а находился в некоем состоянии равновесия. Казалось, он боялся, что любое выражение чувств потребует объяснения или оправдания. Слова Тунберга подтверждались: чем больше мы отдалялись от Кейптауна, тем веселее становился Эулеус. Он по-прежнему молча, безропотно выполнял свою работу, разбивал лагерь, но я чаще стал замечать тень улыбки на его лице, когда мы проезжали мимо стада антилоп или когда ему удавалось отогнать стаю разбойников-обезьян, которые потом на все лады проклинали его из своего убежища на верхушке дерева.

Что же до Тунберга, то, казалось, он чувствовал себя в таком окружении вполне комфортно, словно он здесь провел всю жизнь. Он часами разговаривал с Эулеусом о животных и о племенах этой местности. При этом Тунберг не только впитывал в себя все, что слышал, но также набирался силы и уверенности от новых знаний, как дерево, которое запускает корни глубоко в землю, ищет опору, чтобы буря не сломала его. Энтузиазм Тунберга был заразителен. Он увлекал меня каждый день с новой силой. Я ему показывал, как рисовать, а он учил меня премудростям охоты, посвящал в обычаи и традиции племен хоса, хой-хой, аттаква, домаква, харихуриква и множества других, которые уже встречались ему во время путешествий.

Наверное, я должен был испытывать чувство радости. Меня окружали бесчисленные новые объекты для рисования и каталогизации. Для человека, который всю свою прежнюю жизнь посвящал растительному миру, это путешествие должно было стать неоценимым и невероятным опытом, ведь каждый новый день открывал для меня ту самую сокровищницу, о которой говорил Бэнкс.

Но если бы не Тунберг, я, наверное, всю дорогу только тем и занимался бы, что преследовал отряд Схеллинга, и не обращал бы внимания ни на одно растение или животное. Я сгорал от нетерпения, хотел найти этот пресловутый цветок и как можно скорее вернуться домой.

Я каждый день собирал и зарисовывал новые растения, но не был увлечен по-настоящему. Это было всего лишь занятие, чтобы отвлечься, опустить глаза, а не высматривать предательское облако пыли на бесконечном голубом горизонте.

Тунберг всегда сдерживал меня, когда мы узнавали о месторасположении каравана Схеллинга. Несмотря на чрезмерную самоуверенность, которая всегда граничила с высокомерием, я понимал, что у меня нет иного выбора, как положиться на его знания.

Глава 28

Повозка остановилась, когда они добрались до развилки.

До этого момента путешествие к восточным границам колонии, продолжавшееся уже две недели, шло без особых происшествий. Тунберг и Мэссон продолжали собирать и исследовать растения разных видов. Пока они ехали по равнине, Мэссон вспоминал прочитанные книги с описанием Северного Средиземноморья. Разница состояла в том, что в записках о путешествиях по северному побережью Средиземного моря никогда речь не шла о смертельном страхе, когда кто-нибудь жил, постоянно опасаясь угрозы либо со стороны животных, либо людей.

Мужчины проезжали мимо множества деревень и поселений, и хотя жители зачастую прозябали в нищете, они предлагали путникам то немногое, что у них было, не ожидая никакого вознаграждения взамен. По пути встречалось множество мелкой дичи, также они собирали коренья и фрукты.

Всякий раз, когда они находили пресную воду, то заполняли ею все увеличивающийся запас пустых винных бутылок на тот случай, если следующий источник окажется высохшим или с соленой водой. Они пересекли неглубокий ручей, который вытекал из леса, где росли деревья ассегаи. Они так назывались, потому что хой-хой делали из его ветвей древки для своих тяжелых копий — ассегай. На другой стороне ручья дорога раздваивалась: один путь вел на восток, к морю, другой — на север, вглубь страны.

— Вот это место, — объяснил Тунберг, посоветовавшись с Эулеусом. — Здесь мы свернем вглубь территории и обгоним их.

До этого они почти все время ехали по узкой равнине, которую окаймляли горы, проходящие параллельно побережью. Путники постепенно приближались к границе, а дороги вглубь страны все не было. Мэссон уже начал волноваться, что Тунберг где-то пропустил поворот и теперь им придется ехать вслед за Схеллингом до Двуречья тем же маршрутом. Но сейчас, когда осталось три или четыре дня пути, Мэссон понял, что беспокоиться не о чем. Горные цепи, по которым они до сих пор определяли путь, теперь кончились, уступив место холмистым ландшафтам побережья, которые без проблем можно было пересечь к северу.

— Мы сейчас поедем по северной дороге вглубь территории и позже снова свернем на восток, пока не доберемся до следующей горной цепи, — объяснил Тунберг. — Этот путь немного длиннее, но, по крайней мере, тоже неплох, как и дорога вдоль побережья. Если мы постараемся, то сможем сэкономить время без особых усилий.

Тунберг спешился и осмотрел следы на земле. При этом он советовался с Эулеусом. Потом поднялся и взглянул на восток, где показалось небольшое облачко пыли. Над землей висело марево от жары.

— Схеллинг сейчас на пути к большой деревне хоса, которая расположена немного восточнее, ближе к морю, — заявил Тунберг. — Чтобы преодолеть остаток маршрута, ему, вероятно, потребуется проводник. Будем надеяться, что переговоры его чуть задержат и у нас появится немного времени, чтобы обогнать его.

— Но разве нам самим не нужен проводник? — поинтересовался Фрэнсис.

— Ох, разве я вам не рассказывал? — неожиданно произнес Тунберг, что-то усердно выковыривая из-под ногтя. Он так сосредоточился на этом занятии, что даже не взглянул на Мэссона. — Эулеус родом из Двуречья. Он знает эти места лучше, чем вы — содержимое своего кармана.

Мэссон не верил своим ушам, он подумал, что ослышался.

— Вы все это время знали об этом, не так ли?

Тунберг избегал смотреть в глаза британцу.

— Вы так говорите, словно я на самом деле скрыл от вас что-то плохое. Я просто не хотел, чтобы вы возлагали на это большие надежды. Эулеус говорит, что никогда не видел исигуду, но он думает, что знает, где искать этот цветок.

— А я уж начал было доверять вам, — ответил Мэссон, покачав головой. — Что вы затеваете? Я не думаю, что вы бросили бы меня, как это сделал Виллмер, это противоречит вашему кодексу чести, который вы так блюдете. Может, вы надеялись, что я умру где-нибудь в пустыне и вы сможете тогда забрать этот цветок себе?

— Послушайте, — миролюбиво произнес Тунберг, подбирая слова так, чтобы еще больше не напугать Мэссона, — мы теряем время. Каждую минуту наших споров мы должны использовать для того, чтобы обогнать Схеллинга. Если мы поторопимся, то прибудем в Двуречье уже послезавтра и, может быть, выиграем у Схеллинга целый день. Этого времени нам должно хватить, чтобы разыскать цветок и сразу же отправиться обратно в Кейптаун. Эулеус позаботится о том, чтобы старейшины племени направили Схеллинга по ложному следу. Прежде чем тот поймет, что произошло, мы уже будем на полпути к Кейптауну.

Мэссон наморщил лоб и тяжело вздохнул. Он чувствовал, что вот-вот доберется до этого цветка, и все еще точно не знал, где тот находится. Он снова задался вопросом: не приведет ли его все это к ложной цели?

— Хорошо. Тогда сделаем все так, как вы говорите. Но больше никаких неожиданностей.

Тунберг повел свой маленький отряд по северному маршруту, искренне улыбнулся Мэссону и театрально положил руку на сердце, словно хотел принести клятву:

— Больше никаких неожиданностей, клянусь вам!

Глава 29

Весь оставшийся день повозка с путешественниками ехала по равнине. Они постепенно отдалялись от побережья и приближались к горам, им открывались все новые горизонты. Прибрежные леса сменились травяными саваннами, на которых росли многочисленные колючие кустарники. Они все время натыкались на диких животных, многообразие и количество которых превосходило все, что они видели до сих пор.

Путники видели слонов, носорогов, целые стада зебр и их коричневатых родственников — квагга, не говоря уже о вездесущих спрингбоках. Хотя Мэссон по дороге вдоль побережья видел несколько экземпляров этих зверей, но только теперь он смог рассмотреть их вблизи, да еще в таком количестве. Снова и снова он должен был напоминать себе, что неплохо было бы догнать спутников. Мэссон останавливался, любуясь и удивляясь такому количеству диких животных. У него просто отнимался дар речи при виде плодородия земли, которая могла прокормить стольких существ.

Когда день постепенно перешел в вечер, мужчины устроили привал, чтобы набраться сил, дать лошадям попастись до того, как они под покровом сумерек отправятся дальше.

Они как раз ужинали, когда Мэссон от ужаса чуть не выронил миску. Он услышал звук, от которого у него кровь застыла в жилах. Сначала он доносился откуда-то издалека, и Фрэнсис не придал этому значения, потому что звук гармонично вплетался в симфонию вечерних звуков. Но когда он раздался ближе и отчетливее, то не только стал играть ведущую роль в этом вечернем концерте, но и заставил умолкнуть все другие, пока наконец не начал солировать в темноте, в полной тишине ночи.

Когда рев раздался снова, он показался таким близким, что Мэссон был убежден: их ужину и всему путешествию очень скоро придет кровавый конец. Каждую секунду британец был готов увидеть, как чудовище с рыжей шерстью и белоснежными клыками нападает на них. Заслышав этот звук, он поставил миску на землю и поспешил к повозке, чтобы вооружиться одним из заряженных ружей. Вернувшись, он с удивлением заметил, что Эулеус и Тунберг сидят на месте и весело, с интересом наблюдают за ним.

— Не беспокойтесь, мистер Мэссон, здесь местность плоская, к тому же ветер разносит звук очень далеко. Скорее всего, львы от нас во многих километрах, и к тому же наш костер отпугнет их. — Слова Тунберга ничуть не успокоили Мэссона, особенно после того, как швед продолжил: — Но, возможно, будет неплохой идеей снова отправиться в путь.

Они ехали почти всю ночь в довольно быстром темпе и остановились ненадолго лишь для того, чтобы пропустить стадо слонов, которое тоже устроило ночной переход. Забрезжили предрассветные сумерки. На севере виднелся изрезанный ущельями силуэт еще одной горной цепи. А путники тем временем добрались до мелкой реки с неспешным течением, русло которой глубоко врезалось в ландшафт. Осыпающиеся берега из красной глины возвышались примерно метров на десять. На береговых откосах не росло ни травинки, они были покрыты промоинами и расщелинами, которые оставил последний паводок.

— Наверное, чуть дальше вверх по реке есть брод, — произнес Тунберг, после того как переговорил с Эулеусом. — На другом берегу реки дорога раздваивается, и мы снова сможем вернуться на главный путь, который проходит вдоль побережья. Мы намного продвинулись вперед, и Схеллинг теперь наверняка отстает от нас минимум на полдня.

Мэссон, зевая, кивнул. Тунберг повернулся к нему и предложил:

— Вы могли бы отдохнуть в повозке, если хотите.

— Учитывая наличие львов и ваше искусство навигации, сладко заснуть — это последнее, что я сейчас смог бы сделать.

Когда заурчал желудок, Мэссон вспомнил, что они еще и не завтракали.

— А что у нас на завтрак? — поинтересовался он.

— Ну, в общем… — ответил Тунберг и попытался сделать так, чтобы его голос звучал как можно веселее: — На охоту у нас теперь нет времени, но осталось еще несколько кексов и достаточное количество воды. И есть еще немного вина…

Эулеус вдохнул и выдохнул сквозь зубы. Тунберг в ответ нахмурился и взглянул на повозку. В оставшихся ящиках из-под вина больше не было бутылок, там хранились цветочные луковицы, семена и отводки, которые они собрали по пути.

— Ну, хорошо, значит, нет вина. Но, по крайней мере, у нас осталась водка Питерзона.

В этот раз Мэссон покачал головой, поднимая одну из склянок, в которых плавали всевозможные насекомые, рептилии и амфибии, пойманные по дороге и законсервированные в светло-коричневой жидкости.

— А вот это настоящая катастрофа, теперь-то мы можем смело разворачиваться и возвращаться домой, — угрюмо проворчал Тунберг.

Он взял из рук Мэссона склянку, открыл ее и осторожно отхлебнул. Мэссон уже думал, что швед сейчас залпом выпьет жидкость, но Тунберг печально покачал головой и закрыл крышку.

— Ну, тогда мы должны довольствоваться водой и кексами, — заключил он. — Если нам повезет, со временем мы, наверное, сможем подстрелить что-нибудь на ужин.

Эулеус раздал кексы и воду, и после короткого отдыха они отправились дальше в путь, который теперь вился вдоль речного потока. Спустя несколько минут Мэссон взглянул вдаль и указал на горизонт:

— Что это?

Тунберг проследил в направлении, куда указывал пальцем Фрэнсис, и обнаружил жирафов, которые мирно обгладывали колючие ветки акаций.

— Конечно же, Giraffa camelopardalis, — ответил Тунберг. — Но они не очень голодны, разве не так?

— Да нет же. Вон там!

Теперь и Тунберг взглянул куда-то мимо жирафов на горизонт и сквозь прогалину заметил небольшое облако красной пыли, которое приближалось к ним. Спустя несколько минут показался караван из шести повозок, запряженных волами. Каждую повозку тащило шесть животных, впряженных в ярма, а покрытые пылью и пóтом мужчины щелкали сьямбоками, подгоняя животных в ярких лучах утреннего солнца.

— Трекбуры![15] — воскликнул Тунберг, однако его восторг скоро уступил место сомнениям. — Но почему они едут не в ту сторону? Я поговорю с ними и выясню, что произошло. Дайте мне табаку, может, нам удастся выменять немного водки.

Тунберг насыпал табака в мешочек.

— А вы подождите здесь с Эулеусом. — Мэссон хотел было возразить, но Тунберг перебил его: — Не принимайте на свой счет, но эти люди не доверяют англичанам. Знаете, как они их называют?

Мэссон покачал головой:

— Вообще-то я не англичанин, а шотландец.

— Zoutpeel, — продолжал Тунберг, не обращая внимания на возражения. — Это означает «соленая шкура». Потому что у человека, одной ногой стоящего в Африке, а второй — в Европе, чтобы тот ни делал, определенная часть тела всегда будет болтаться в морской воде.

Тунберг выехал вперед и приветливо поздоровался с мужчиной, который правил первой повозкой. После недолгого разговора Тунберг вернулся и выглядел злым.

— Ну, есть хорошая и плохая новость. Кроме того, еще одна, которую я считаю как хорошей, так и плохой.

Мэссон опасался самого худшего и с нетерпением ждал, что скажет Тунберг.

— Хорошая новость — брод прямо впереди. Кроме того, мне удалось выменять за табак немного вяленого мяса. Это, конечно, не жираф, но, по крайней мере, голод утолить можно.

— Но это же великолепно! — воскликнул Мэссон, схватил мешочек, вытащил кусок мяса и впился в него зубами, словно эта была последняя трапеза в его жизни.

— Ах да, теперь плохая новость.

Мэссон прекратил жевать, а Тунберг набрал побольше воздуха в легкие.

— Очевидно, приграничные племена начали вражду из-за пастбищ. Трекбуры утверждают, что туземцы украли весь скот и сожгли их подворья. Они говорят, что тому, кто перейдет реку, угрожает верная смерть. Поэтому они направляются в Кейптаун, чтобы убедить ван Плеттенберга отправить туда войска для постройки гарнизона.

— Вы считаете, они говорят правду? — спросил Мэссон.

— Не совсем, — шутливо ответил Тунберг. — Ван Плеттенбергу совершенно все равно, он реагирует только на приказания людей, которые управляют Компанией. Для него это всего лишь какие-то трекбуры, которые все больше становятся африканцами. Нет, скорее всего, они в качестве компенсации в глубине земель отнимут скот у какого-нибудь другого племени.

— Вот уж успокоили! Но мой вопрос касался больше «верной смерти».

— Лучше всего примкнуть к кому-нибудь. У каждого вождя племени есть своя «резиденция» — деревня, в которой он живет вместе со своими родственниками и советниками. В это время года вождь племени хоса, правитель Чунга, находится в Двуречье. Мы отыщем его и возьмем это с собой как подарок. — Тунберг похлопал по ящикам из-под вина, в которых хранились их образцы растений.

— Вы же не будете утверждать, что вождь тоже ботаник? — саркастически заметил Мэссон.

— Не совсем так, впрочем, нам все равно нельзя показывать ему наши образцы. Но тут кое-что другое. — Тунберг поднял крышку и показал Фрэнсису аккуратную связку высушенных табачных листьев. — Туземцы хоса любят табак, и если мы подарим это вождю, он охотно покажет нам, где растет цветок.

Мэссону пришлось признать, что Тунберг подумал обо всем. Но все же один вопрос оставался открытым.

— А что с другой новостью, которую нельзя отнести ни к хорошим, ни к плохим?

— Ах да, если мы все еще хотим ехать в Двуречье, нам придется преодолеть коварный горный перевал, по сравнению с которым подъем в Капские горы покажется прогулкой по садам Компании. Большие фургоны, запряженные волами, слишком велики, чтобы там пройти, их нужно разбирать. Но буры думают, что наша маленькая повозка сможет проехать. После перевала нам предстоит преодолеть местность, где так мало воды, что будешь даже слизывать пот, который собирается между пальцев ног.

Мэссон вопросительно глянул на Тунберга, но тот лишь пожал плечами.

— Это были слова трекбуров, не мои.

— Но почему мы не можем придерживаться нашего изначального плана и снова вернуться на побережье?

— Отличный вопрос. В конце концов, речь идет о дороге, по которой много ездят, где нет недостатка воды и путь по которой как минимум на один день короче, да к тому же безопаснее. Только если…

— Если что? — ухватился за эту фразу Мэссон, ожидая самого страшного.

— Если не встретишься со львиным прайдом, который уменьшил караван хорошо вооруженных жителей приграничных земель с семи повозок до шести.

Мэссон почувствовал, что бледнеет. Извечный страх превратиться в добычу тяжелым камнем обосновался в желудке.

— О, — добавил Тунберг, — о самом плохом-то я чуть не забыл!

— Что еще? — спросил Мэссон, не понимая, что же может оказаться хуже.

— У трекбуров тоже совсем не было выпивки.

Глава 30

Когда странники наконец достигли подъема на перевал, они обнаружили, что путь, которым они хотели воспользоваться, чтобы избежать встречи со львами, был весь усыпан камнями. И хотя дорога не обросла густым колючим кустарником, как склоны гор, она была покрыта комками красной глины размером с кулак, которые окаменели на солнце.

Даже Мэссону было ясно, что по прямой, как стрела, дороге, которая шрамом прорезала горы, пройти будет сложно и днем. Ночью же или во время дождя, когда вода стремительными потоками будет стекать по обеим колеям глубокими ручьями, все их путешествие может обернуться крахом. Они решили, что сначала взойдут лошади, и, как только у них под копытами окажется ровная дорога, они поднимут повозку. После подъема, который вместо намеченного часа длился три, потому что путники постоянно падали из-за предательски осыпающейся почвы, они наконец добрались до перевала.

Совсем неподалеку они обнаружили остатки небольшого сожженного фермерского подворья, с которого прекрасно было видно равнину. С момента нападения дождей не было, о чем говорили многочисленные засохшие отпечатки босых ног на земле.

Единственным зданием, которое уцелело рядом с обугленными руинами, был небольшой сарай, напоминавший курятник. Чуть поодаль валялась часть лошадиного скелета. Его дочиста обглодали гиены и обклевали стервятники.

— Именно то, о чем я так долго мечтал, — прокомментировал Мэссон с наигранным весельем. — Дружелюбные соседи, отличный вид и красивый маленький домик — не хватает еще парочки разъяренных змей.

— Кто сказал, что их не хватает? — возразил Тунберг, взяв в руки ружье и внимательно оглядевшись.

Путники спустились вниз, привязали к тягловым лошадям бечеву и взялись решать сложную задачу: как втащить повозку по крутому склону.

— Нам нужно подождать до утра, — задумчиво произнес Тунберг, глядя на небо, на котором солнце уже постепенно клонилось к горизонту. — Подъем измотал лошадей, и скоро стемнеет.

— Нет, — твердо возразил Мэссон. — Мы и так уже достаточно потратили времени. Если мы еще подождем до утра, то потеряем всю фору перед отрядом Схеллинга и все окажется напрасным.

— О, я так не думаю, — бодро ответил швед. — Мои рисунки после ваших замечательных уроков стали намного лучше, а вы научились попадать и в другие цели, а не только в каменные глыбы. Как насчет отдыха под тенистым деревом?

— Простите, мистер Тунберг, но мы сможем отдохнуть, только когда доберемся до Двуречья. Цветок — мое единственное спасение, и я не позволю, чтобы Схеллинг увел его у меня из-под носа. Тем более что мы так близко подошли к нашей цели. — По решительному виду Мэссона Тунберг понял, что красивыми словами его теперь не настроить на другой лад.

— Ну хорошо, — вздохнул Тунберг, — даже если сейчас как раз выдался превосходный момент, чтобы посидеть под тенистым деревом.

Еще до того как они дотащили повозку до середины подъема, опустилась ночь. Дождевые облака, которые наползли с юго-запада, полностью закрыли луну. Налетел порывистый ветер. Вскоре далекий гром и молнии объявили о приближении грозы.

Дождь начался сразу, мгновенно. Казалось, кто-то за облаками опрокинул огромный ковш воды. Мужчины полностью вымокли и замерзли. Они посылали проклятия, опасаясь потерять повозку, влезали под животы вымотавшимся лошадям, не давая животным упасть. Но все усилия оказались напрасными: проливной дождь превратил дорогу в сплошное глиняное месиво.

Задание усложнилось еще и тем, что маленькие ручейки, сбегавшие с перевала, каким-то магическим образом притягивали колеса повозки. Всякий раз, когда повозка попадала колесами в колеи, ее приходилось вытаскивать.

Когда повозка в четвертый или пятый раз застряла где-то на полпути к вершине перевала, Тунбергу и Мэссону пришлось напрячь все свои силы, а Эулеус безжалостно погонял лошадей. Но мужчины бросились врассыпную, когда повозка неожиданно поехала по глине. Задняя ось сломалась с отвратительным треском, сопровождаемым громким звоном винных бутылок, которые выкатились и разбились о камни.

Безлунной ночью, которая прояснялась только от отсветов молний, не было никаких шансов устранить поломку. Путники распрягли лошадей и пустились искать хоть какое-то укрытие. Единственным местом, где можно было спрятаться от ветра, было громадное железное дерево, росшее у дороги. Но оно возвышалось на десятки метров вверх и казалось Мэссону зловещим. Вскоре его подозрения оправдались: прямо в дерево ударила молния, тут же грохнул оглушительный раскат грома, который сотряс землю.

Тягловые лошади шарахнулись в панике и понесли. Они разбежались во все стороны и скрылись в черной как смоль ночи. Когда дождь еще усилился, Мэссон повернулся к Тунбергу, указал на путь вверх и прокричал:

— Курятник!

Тунберг что-то кричал в ответ, но Фрэнсис из-за рева ветра и ливня не мог ничего разобрать. Он просто помчался к остаткам подворья, отыскал маленький сарай и бросился внутрь, а дождь перешел в град.

Когда Мэссон уже пригнул голову, чтобы нырнуть в дверной проем, его вдруг кто-то крепко схватил и грубо дернул назад. Фрэнсис упал на землю, сильно ударившись. Он наткнулся на что-то мягкое и услышал громкий вой. Британец вскочил и увидел Тунберга, который раскачивался рядом, громко ругаясь, и что-то кричал Мэссону, чего тот никак не мог расслышать.

Тунберг устало поднялся, молча взял Мэссона за руку и подвел ко входу в сарай. Потом швед поднял большой камень и бросил внутрь: вся крыша тут же рухнула. Мэссон увидел, что к крыше были приделаны острые колья, которые убили бы любого.

— Ловушка для гиен! — крикнул Тунберг, перекрикивая бурю.

Мэссон беспомощно отер капли дождя с лица.

Путники отыскали в руинах сгоревшего дома уголок и соорудили импровизированную крышу из вощеной ткани, которую Эулеус прихватил с собой из повозки вместе с керосиновой лампой. Повозка же крепко засела в глине на склоне.

Пока снаружи поливал дождь, мужчины сидели в убежище, цокая зубами от холода. Каждый раз, когда вспыхивал огонек в стеклянном цилиндре лампы, Мэссон замирал в страхе. После того, как повозка сломалась, а лошади разбежались, он думал, что теперь у него едва ли есть шанс отыскать цветок первым, если только буря также не помешает путешествию Схеллинга. Если Схеллинг его опередит, вся надежда на благополучный исход предприятия будет потеряна.

Глава 31

На следующее утро безутешный Мэссон стоял у разбитых винных бутылок и смотрел, как Эулеус оценивает повреждения задней оси.

Когда Мэссон спросил, можно ли ее отремонтировать, в ответ туземец лишь холодно пожал плечами. Из этого он сделал вывод, что в принципе возможно, но крайне маловероятно.

Мэссон, расстроившись, отправился искать Тунберга и обнаружил его вполне бодрым. Он что-то насвистывал под нос и вел в поводу нескольких лошадей.

— На двух лошадей ночью напали гиены, но у этих дела идут вполне сносно, — весело объяснил Тунберг.

— Мне кажется, вы и воду нашли? — поинтересовался Мэссон.

Тунберг перестал свистеть.

— Что вы этим хотите сказать?

— Почти все винные бутылки разбились, когда сломалась ось. А те, что остались, оказались пусты. У нас есть лишь половина бурдюка, и все.

— Ваши ноги сильно потеют? — спросил Тунберг, напрасно пытаясь немного развеселить Мэссона.

Фрэнсис не отреагировал на эту фразу.

— Разве на подворье не было колодца? — спросил он и осмотрел выгоревшие руины.

— Вероятно, он отравлен, — с досадой ответил Тунберг.

— Но должна же быть здесь вода, прошлой ночью нас едва не смыло!

— Верно, но, не считая нескольких луж с мутной водой, земля везде твердая как камень. Все выглядит так, словно дождь нам вчера привиделся.

Тунберг и Эулеус решили немного посовещаться, а Мэссон ходил туда-сюда, проклиная свое невезение.

— У нас есть план, — наконец весело произнес Тунберг, — но только если он вас заинтересует.

Мэссон пожал плечами и разочарованно опустил руки.

— Вместе мы сможем отремонтировать повозку. Эулеус считает, что на повозке до деревни хоса всего один день пути, если мы и дальше поедем по этому маршруту. Но мы вдвоем можем двинуться напрямик по равнине и добраться до нее за несколько часов. Мы возьмем с собой немного табака и приступим к переговорам. Остаток вознаграждения мы передадим вождю, когда вечером прибудет Эулеус вместе с повозкой. Это займет время, но, возможно, мы все еще будем опережать Схеллинга. Как вы считаете?

— Хотя слова трекбуров, очевидно, соответствуют истине, наш план должен заключаться в том, чтобы найти вождя и просто надеяться, что нашего табака хватит, чтобы припрятать серьезную ссору под подстилкой из телячьей шкуры? — засомневался Мэссон.

— Конечно, есть риск. И хотя вождь Чунгва будет начеку после того, как он прогнал трекбуров, нам не стоит беспокоиться, пока мы не представляем угрозы для его скота. Кроме того, зачастую случается так, что небольшое количество табака действует лучше, чем более радикальные методы.

Мэссон обдумал это предложение и пришел к выводу, что в этой ситуации у него нет выбора.

— Ну хорошо, будем действовать по вашему плану, — согласился он. — Кроме того, что нас могут убить, худшее уже вряд ли случится.

— Это правильная позиция! — сухо ответил Тунберг.

Починка заняла почти всю первую половину дня. Мэссон отметил, что тяжелый физический труд и перспективы более чем реальной цели заняли весь его ум и тем самым развеяли дурное настроение.

Повозка вновь оказалась на ходу, они сложили перевернувшиеся ящики и собрали оборудование. Для поездки напрямую, через буш, они отложили немного провизии в небольшой мешок. Тунберг отсыпал немного табака из ящика, тщательно его упаковал и сунул в седельную сумку. Наконец он отдал Эулеусу ружье, пыжи к нему и внимательно выслушал детальное описание маршрута до лагеря вождя Чунги в Двуречье.

Когда Тунберг и Мэссон уже были готовы выехать, у Фрэнсиса настроение было почти радостное.

Они распрощались с Эулеусом, Мэссон повернулся к Тунбергу и спросил:

— Вы точно знаете этот короткий маршрут, правда? Я даже вспоминать боюсь, что у нас с собой почти нет воды и лишь несколько кусков сушеного мяса.

— Доверяйте мне, Мэссон. Когда к туземцам из племени хоса проявляешь должное уважение и преподносишь соответствующие подарки, они отвечают своим знаменитым гостеприимством. Я предрекаю, что в конце дня вы будете держать цветок в руках. И, если вам предложат вдобавок немного просяного пива и кусок только что зажаренной говядины, вы станете самым счастливым человеком во всей Африке.

Глава 32

— Я этого просто не понимаю! — Тунберг спешился и влез на высокое дерево кáркас, чтобы как можно лучше осмотреть окрестности.

Оба всадника проскакали всю вторую половину дня, и теперь солнце висело прямо над горизонтом, на западе. Лошади выдохлись, а всадников мучили усталость, плохое настроение и жажда.

— Мы же не ошиблись, правда? — спросил Мэссон.

— Все может быть намного хуже, — пробормотал себе под нос Тунберг, внимательно всматриваясь в горизонт.

— Да, такое может случиться. Если у нас, например, совсем кончится вода. О, погодите, у нас как раз нет больше воды, значит, уже и хуже быть не может.

— Я же все время придерживался указаний Эулеуса, — продолжал Тунберг, словно впав в некое подобие транса. — Он точно сказал, за этим плоскогорьем начинается равнина, которая ведет прямо к лагерю. Но отсюда кажется, что плоскогорье длится еще несколько миль. Насколько я могу судить, оно тянется до самого моря.

Он слез с дерева и подошел к месту, где на небольшом клочке травы Мэссон оставил лошадь попастись.

— Этому есть единственное объяснение, хотя и оно мне кажется невероятным.

— И какое же?

— Эулеус намеренно указал нам ложное направление.

— Я думаю, вы слишком полагались на ваше умение ориентироваться, и дело тут совсем не в Эулеусе.

— Замолчите! — Тунберг завертел головой, когда услышал какой-то звук в густом колючем кустарнике, что рос немного дальше у обрыва.

— Не примите это на свой счет, я просто высказал одно из предположений… — продолжал Мэссон.

— Т-с-с-с! — прошипел Тунберг, он стоял как вкопанный и прислушивался.

Швед даже не отмахивался от мух, которые роились вокруг его лица. Обе лошади прекратили жевать траву и, навострив уши, тоже смотрели в том же направлении, что и Тунберг. Из кустов донеслось глухое фырканье, и наконец Мэссон разглядел крупную черную морду. Очевидно, там стояла большая корова.

— Мэссон? — прошептал Тунберг.

— Да?

— Нам нужно как можно скорее уносить ноги.

— От какой-то коровы?

— Это не корова.

Животное медленно вышло из кустов. Кроме черной морды, Мэссон теперь увидел острые концы впечатляющих закрученных рогов, которые срослись у буйвола на лбу в сплошное утолщение. Оно выглядело таким крепким и массивным, что вряд ли его могла пробить даже пуля.

Зверь продолжал резко и грозно фыркать. Эти звуки постепенно переросли в грудной сердитый гул. Красноклювый волоклюй сидел на одном из рогов и глядел на мужчин глазом, окаймленным заметным желтым кольцом. Потом птица развернулась к шее буйвола. Мэссон уже не был уверен, клюет ли эта птица буйвола, добывая насекомых, или просто подзадоривает его к нападению.

Гигант сделал шаг к мужчинам, остановился и откинул могучую голову назад. Из его ноздрей шел пар. Теперь из кустов показалась еще добрая дюжина животных, и Мэссон понял: наверное, их тут целое стадо.

Тем временем Тунберг медленно пятился назад, к своей лошади, не сводя глаз с наступающего буйвола ни на секунду. Они были всего в каких-то двадцати метрах от него.

Когда один из крайних буйволов в стаде особенно громко и сердито фыркнул, лошадь Мэссон начала громко ржать от страха. Она встала на дыбы и забила в воздухе передними копытами. При этом Мэссон едва удержался в седле. Видимо, этого сигнала и ждали буйволы, они теперь бросились вперед. Их громадные туши неслись с такой скоростью, что картина казалась совершенно нереальной.

Пока Мэссон пытался удержать лошадь, он краем глаза заметил, как Тунберг одним махом вскочил в седло. Швед даже не продел ногу в стремя, он тут же схватил повод и развернул лошадь, одновременно ударив ее свободной рукой по левому боку. Лошади рванули в противоположных направлениях, поскакав с возвышенности вниз.

Мэссон с трудом удерживался в седле, пытаясь догнать попутчика. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять: буйволы продолжают преследование. Топот сотен копыт тяжелых гигантов, которые сносили все на своем пути, свидетельствовал, что речь идет о жизни и смерти.

Когда путники скакали галопом по склону, они не обращали внимания на ветки, которые больно хлестали по лицу и рвали одежду. Они опасались только одного: лошади могли споткнуться в любой момент и упасть, и всадников ждала бы верная гибель.

Когда они достигли подножия холма, открылась равнина. Буш кончился и уступил место пастбищам. Тунберг и Мэссон понимали, что лошади устали за день путешествия и долго не выдержат такого темпа. Тунберг сменил направление и повернул параллельно горному хребту, вместо того чтобы пересечь пастбища и взобраться на поросший кустарником холм.

На равнине без кустов и деревьев всадники наконец-то оторвались от буйволов. Когда мужчины обернулись, то обнаружили, что стадо прекратило преследование. И все же они прибегли к предосторожности и еще раз сменили направление, следуя вверх, в заросли буша. Путники остановились, только когда достигли вершины следующего холма.

Мужчины молча переводили дух. В вечерних сумерках они увидели, как стадо буйволов из нескольких сотен голов спокойно и мирно пасется на равнине. Когда солнце опустилось за гребень горы, Мэссону казалось, что это лучшее мгновение в его жизни, ведь еще несколько минут назад он был убежден, что больше никогда не увидит закат.

Звуки ночи окутали их, путники расседлали лошадей и разбили лагерь, подложив под спины седла, словно импровизированные подушки. Тунберг развел небольшой костер. Они согласились дежурить по очереди, держа наготове заряженное ружье, чтобы поддерживать огонь всю ночь.

У уставшего, изголодавшего Мэссона, мучимого жаждой, совершенно не было сил идти в караул первым. Дежурство казалось ему настоящей пыткой: во рту пересохло, в животе урчало, а звуки буша ввергали его в страх и ужас. Постепенно на ум стал приходить вопрос. Что же его быстрее убьет: жажда, голод, дикие животные или страх?

Оказались ли они беспомощными в такой ситуации или Мэссон неосознанно представлял свою смерть, но за ночь его страхи прошли, и он смог трезво оценить всю тяжесть их положения. И все же каждый раз он вздрагивал от стрекота цикад или шороха пробежавшей под листвой мыши. Он не однажды уже готов был застрелить одну из лошадей, когда та слишком громко фыркала или тяжело переворачивалась с боку на бок.

Но Фрэнсис заметил, что больше не воспринимает страх как личное оскорбление. Да, он был напуган, но он не чувствовал нужды делать в этом кого-нибудь виноватым.

Ему пришло в голову, что за последние две недели, которые он путешествовал по африканским землям, у него постоянно возникало чувство, словно весь мир сговорился против него. Здесь и сейчас, возле костра, под тысячами звезд, которые уже стали не такими чужими, он стал думать о себе самом.

Фрэнсис размышлял над тем, кем он был до сей поры, вспоминал о книгах, которые выстроились аккуратными рядами на полке над его письменным столом в доме матери. Она не пожалела усилий, чтобы сохранить его комнату в неприкосновенности на тот случай, если Фрэнсис все же решится вновь перебраться ближе к замку Лидс и жить дома. Он вспомнил о Констанции, которая в тоске ждала его, подумал об их свадьбе и о будущем, которое она готова разделить с ним, о своих планах основать садовый питомник, с которым он надеялся обрести независимость и свободу. Это было бы безопасное, предсказуемое, надежное существование, это помогло бы ему избавиться от страха и неуверенности, которая постоянно мучила Фрэнсиса после гибели отца.

Потом он примерил эту картину к себе, к тому человеку, которым он был еще вчера, когда горячее солнце пекло спину, а он продирался сквозь заросли камфорных деревьев, степного шалфея и колеонемы. Мэссон видел сокровища, которые хоть и не он первый обнаружил, но все же первым мог определить их место в лексиконе естественных наук. К своему удивлению, Фрэнсис увидел намного больше: мужчину, который мог смотреть в глаза неизвестности, не отводя взгляд. Впервые с момента прибытия в Африку Мэссон почувствовал себя живым.

У Фрэнсиса было не много времени, чтобы объяснить природу этих новых ощущений, потому что проснулся Тунберг и сменил его на последний отрезок ночи. Мэссон укрылся курткой и положил седло под голову. У него не возникло проблем со сном. Он тут же погрузился в глубокую и удивительно радостную дрему.

Глава 33

21 ноября 1805 года, Канада

— Мистер Мэссон, вы думаете, что доктор Тунберг тоже боялся? — спросил Роберт. История все еще увлекала его, глаза округлились, словно чайные блюдца, когда он снова представил себе историю про нападение буйволов.

— Не задавай дурацких вопросов, Роберт, — шутливо вмешался старший брат. — Такой человек, как Тунберг, наверняка ничего не боится. Он слишком занят, он смотрит в будущее и думает о роли, которую ему предстоит сыграть. Нет, Роберт, такие люди не знают страха, они просто действуют. И уж если они берутся за дело, то выполняют все в соответствии со своими восприятием правды и неправды, добра и зла. Их никогда не останавливают слабости других, они не идут на компромиссы, разве не так, мистер Мэссон?

— В общем, в мистере Тунберге на самом деле жил дух приключений, но я не уверен, что Карл был таким уж идеалистом, каким вы его описываете, — ответил старик.

— Но разве вы не понимаете? Он был идеалистом в чистом смысле этого слова. Иначе зачем ему тогда было вам помогать, если бы он не служил идеалам науки?

Мэссон ненадолго задумался, прежде чем ответить на вопрос Джека.

— Я должен добавить, что в начале нашего путешествия я вообще держал его за сумасшедшего. Но постепенно я начал понимать, что на самом деле им двигала неуемная жажда приключений наряду с совершенным презрением к любой предосторожности. Возможно, путешествие за цветком для королевы было для него легкомысленной выходкой или средством на пути к славе, которой он так хотел добиться.

Джек собирался возразить, но Мэссон продолжил:

— Все пережитое изменило меня, и я примирился с самим собой; с другой стороны, я стал иначе воспринимать мистера Тунберга. Я ему благодарен за помощь и поддержку, ценю его опыт и знания, но меня все же терзают сомнения в отношении его мотивов. Я никогда не предположил бы, что подозрения, которые закрались после нашей встречи в Фолс-бей и которые загладили незначительные перебранки, так скоро оправдаются. И после этого изменится все.

Глава 34

Утром было влажно и холодно. Мэссон поднял голову и заметил, как Тунберг роет землю под небольшим деревцем недалеко от лагеря. Костер догорел, и запах тлеющих оливковых веток пропитал порванную одежду и стоял в пересохшем рту.

— Мне казалось, в случае опасности обычно забираются на дерево, а не роют нору.

— Куссония, — ответил Тунберг, не прекращая работы. Голыми руками он разгребал каменистую почву под деревом, которое было высотой с Мэссона и имело большие мясистые листья. Ствол его был толщиной в руку. — Если нам удастся добраться до корней, мы сможем выжать из них немного воды. Ее будет мало, но и это спасет нас, не умрем от жажды хотя бы.

Мэссон встал рядом с Тунбергом на колени и тоже начал копать. Совместными усилиями им вскоре удалось добраться до толстых, бугристых корней. Тунберг вытащил нож и поскреб корни, пока не собралась пригоршня стружек. Наконец он поднес щепки ко рту, вытянул большой палец, как носик чайника, и сжал кулак.

— Господи боже, как хорошо! Вот, теперь ваша очередь.

Он передал нож Мэссону, призывая последовать своему примеру. Тот вскоре тоже насладился жидкостью, на вкус похожей на некрепкий овощной бульон. Мужчины по очереди скребли корни и пили, пока руки не стерлись в кровь и жажда не прошла.

— Я думаю, — произнес Мэссон, вытирая руки о штаны, но потом обнаружив, что они стали еще грязнее, чем раньше, — без припасов и оружия у нас нет шансов против львов, буйволов и хоса. Мы откажемся от нашего предприятия. Нам нужно возвращаться. Чем скорее, тем лучше.

Тунберг внимательно взглянул на Мэссона, и под коркой грязи на его лице было заметно разочарование.

— Вы же шутите, не так ли?

Мэссон покачал головой:

— Нет, мистер Тунберг. Думаю, это конец путешествия.

— Вы струсили, правда?

— Что, простите?

— Со мной такое часто бывало. Человек стоит в шаге от своей цели, к которой стремился, из-за которой испытывал лишения. И вот ему остается только протянуть руку, а он разворачивается, потому что боится того, что еще предстоит преодолеть, чтобы достичь желаемого.

— А вы не боитесь, несравненный доктор Карл Петер Тунберг, ботаник, врач и беспримерный искатель приключений? Пожалуйста, простите, что я положил конец авантюре, рассказом о которой вы намеревались удивить друзей в Стокгольме! Но разум победил, и я осознал, что ни один цветок в мире не стоит того, чтобы за него отдать жизнь.

— Может, вы боитесь чего-то другого? Если вы не найдете цветок, то не получите надел земли. Не будет надела земли — не состоится свадьба. Разве не так? Вы стараетесь не думать о дурных последствиях? Если да, то у меня есть предельно простое решение!

— Как вы могли осмелиться сказать такое, сэр! Вас это совершенно не касается, но Констанция значит для меня очень много!

— Да-да, очень много. Поэтому вы написали вашей возлюбленной всего два письма с тех пор, как мы выехали из Кейптауна. В одном вы описывали цветы, которые мы собираем, а в другом поведали ей, какая тут хорошая погода. Это не те вещи, которые заставляют сердце дамы пылать, я так сказал бы!

Внезапно Мэссон потерял над собой контроль. Он бросился на Тунберга, ударил его плечом в солнечное сплетение и отшвырнул к дереву. Тунберг хоть и глотал ртом воздух, но из боя не вышел. Мэссон отступил, чтобы взять разгон. Тунберг высоко задрал колено и угодил своему оппоненту в лицо. Фрэнсис отшатнулся, схватился руками за нос и, не веря своим глазам, наблюдал, как кровь сочится сквозь пальцы.

С криком ярости он вновь бросился на Тунберга, обхватил его руками и поднял, а потом оба повалились на землю. Так они дрались и боролись друг с другом, без соблюдения каких-либо правил.

Когда им наконец-то удалось подняться на ноги, уже трудно было сказать, на ком синяков и ушибов больше. Глаза Мэссона оплыли после попадания в нос, а Тунберг получил несколько сильных ударов в челюсть и ухо. Его осторожные движения говорили о том, что и ребрам серьезно досталось в потасовке.

— Вы трус, — выпалил Тунберг, тяжело дыша. — Вы боялись с того самого момента, как впервые ступили на этот континент. И теперь, когда вам уже все надоело, вы считаете, что можете просто так сбежать домой!

— Вы не просто мерзавец, который опустился до того, что читает почту другого человека, вы к тому же беспросветный идиот, который думает только о своей славе! — ответил Мэссон, ослепленный яростью. — Вы действительно думаете, что я не знал, что вы при первой возможности вырвете у меня из рук цветок? Заберете его себе, как только мы его найдем! Может быть, вы надеялись, что с помощью цветка вам удастся отправиться в Японию? Сейчас мне уже все равно, можете его заполучить. Но то, что сейчас произошло, — этого я вам не спущу!

Мэссон снова замахнулся, но Тунберг парировал удар, и снова мужчины сошлись в ожесточенной борьбе, потом, изможденные, опустились на землю. Наконец они отпустили друг друга и откатились в разные стороны. Оба смотрели на голубое небо, тяжело и прерывисто дыша.

— Ну, теперь вам лучше? — поинтересовался Тунберг.

— Намного, — откашлялся Мэссон.

— Вы правы только в одном, — объяснил швед, с трудом поднявшись на ноги.

— Цветок?

— Нет, тут вы ошиблись. Я пришел сюда с вами не для того, чтобы его отобрать, а потому, что мне кое-что нужно от Схеллинга.

— Тогда вы действительно беспросветный идиот, который думает только о славе?

— Нет, и тут вы промахнулись. Хотя вы, вероятно, станете оспаривать это.

— Я не могу припомнить, какой пункт еще прозвучал, — пробормотал Мэссон.

— Письма. Вы правы, это было нечестно с моей стороны, я заслуживаю презрения. Но в свое оправдание я должен сказать, что я наткнулся на них случайно. Собственно, я искал один из экземпляров, который мы собрали.

— Но письма были сложены, и я их хранил за задней обложкой записной книжки.

— Что мне на это ответить? Я тщательно искал. В любом случае, они оказались незапечатанными. И по тому, как вы их писали, я решил, что это очерк местности. Я хотел бы за это извиниться.

— Не знаю… Вы только взгляните. Сможем ли мы действительно чего-нибудь добиться?

Тунберг скорчился от боли, когда рассмеялся, поэтому вскоре замолчал.

— Наверное, нет.

— Ну, по крайней мере, мы попытались, — бодро ответил Мэссон.

— Да, мы сделали это, как бы там ни было, — согласился Тунберг.

— Еще один момент, — начал Мэссон.

— Хм? — ответил швед с закрытыми глазами, выжимая последние капли из опилок куссонии и наслаждаясь текучим нектаром.

— Где лошади?

— Там, — не оборачиваясь, махнул Тунберг рукой на пятно примятой травы.

Тунберг открыл глаза, но Мэссон покачал головой. Швед обернулся. Он беспомощно осмотрел место, на котором должны были пастись животные.

— Ну, либо они почуяли воду, либо их напугала потасовка двух сумасшедших мужчин. И я надеюсь на первое, — пробормотал Тунберг себе под нос и с трудом зашагал через кусты.

Они шли больше часа и наконец вдалеке обнаружили своих лошадей, но те тут же скрылись в буше.

— Итак, теперь мы без оружия, без еды и воды и гоняемся за двумя лошадьми, которые могут без проблем убежать от нас. Да, они наверняка чуют сумасшедших мужчин.

Мэссон не мог не рассмеяться. Тунберг выругался, ведь он уже полагал, что британец наверняка сошел с ума. Со сбежавшими лошадьми он еще мог как-то смириться, но бродить с безумцем — совсем другое дело.

Так, направляясь за лошадьми, они преодолели еще два холма, а потом добрели до крутого обрыва, который узкой полосой разделял две горы. Пока лошади без устали мчались между низких вечнозеленых кустарников, путникам было тяжело преодолевать запутанные заросли. Им приходилось либо пригибаться, чтобы пройти дальше, либо продираться сквозь ветки и сучья. Ранения после драки тоже не прибавляли им скорости, кроме того, Тунберг и Мэссон постоянно спотыкались о термитники, попадали ногами в норы бородавочников и еще должны были опасаться змей и скорпионов, которые могли прятаться в опавшей листве.

Спуск становился все круче, и можно было увидеть, в каком месте поскальзывались лошади. Мужчины очень спешили и недооценили уклон. Они скатывались по мелкому кустарнику, пока наконец не оступились и не рухнули. Напрасно они пытались хвататься за все, что могло замедлить их стремительное падение.

В конце концов они, отвратительно грязные и исцарапанные, приземлились на утес примерно в три шага шириной. Он остановил их падение перед еще более крутым склоном. Когда они снова встали на ноги и осмотрелись, чтобы выяснить, в какую сторону убежали лошади, Тунберг протянул руку и схватил Мэссона за воротник:

— Вы только посмотрите, Мэссон! Мечевидные ирисы, гладиолусы…

Мужчины стояли перед яркими цветами, которые росли небольшими группками. Потом они повернулись друг к другу и хором воскликнули:

— Вода!

Путники прошли по следам лошадей, которые вели в долину, и с облегчением обнаружили, что воздух и земля стали влажными. Вскоре их шаги уже сопровождались чавкающим хлюпаньем. Ключевая вода проступала и сочилась из земли, стекая в углубления их следов, и образовывала маленькие лужицы.

Осторожно, чтобы не спугнуть лошадей, мужчины продолжили путь, пока наконец не обнаружили своих животных. Лошади, опустив головы, стояли у маленького пруда, образовавшегося перед большой гранитной глыбой, и утоляли жажду.

Место казалось почти неземным, оно окутывало умиротворением. Иногда пролетали мухоловки или кустарниковые сорокопуты, которые очень гармонировали со сверкающими солнечными лучами и тихим хлюпаньем воды. Небольшой ручеек переливался через край гранитной глыбы и бежал вниз, в расщелину.

Мэссон и Тунберг подкрались к лошадям и схватили их под уздцы, а потом сами опустились на колени и принялись жадно пить прохладную родниковую воду.

Мэссон сначала так сконцентрировался на том, чтобы утолить жажду, что даже не сразу заметил отражение на поверхности воды, слегка покрытой рябью. Только когда поднял голову и смыл пыль с глаз, он обнаружил то, что находилось прямо перед ним. Фрэнсис засомневался, не мираж ли это, и хотел спросить Тунберга, но так и не проронил ни слова. Мэссон уже даже не был уверен, дышит ли еще.

Из страха, что картинка перед его глазами может раствориться, как только он моргнет, Фрэнсис попытался привлечь внимание Тунберга и брызнул на него водой.

— Вы с ума сошли, дружище? Вы пугаете лошадей! — Но Тунберг тут же прикусил язык, когда заметил, на что так смотрит Мэссон на противоположном берегу пруда.

На залитом солнцем пятачке лучи, словно прожекторы сцену, подсвечивали зеленую стену кустов. Там из земли торчала группка зеленых стеблей, которые напоминали громадные зеленые копья, заканчивающиеся широкими мясистыми листьями. Некоторые из стеблей вытянулись так высоко, будто хотели коснуться солнца, взрываясь на концах ярко-оранжевыми роскошными цветками. Они были красивее всех, которые когда-либо видел Мэссон.

Цветы обладали неким магическим притяжением, и Мэссону уже казалось, что они парят в воздухе, потом над расщелиной подует бриз — и они дрогнут, упорхнут и не вернутся. Ему не нужен был рисунок Бэнкса, чтобы убедиться: это именно то, что они искали. Иначе и быть не могло. Он нашел цветок для королевы.

Это открытие так поразило Фрэнсиса, что он молча вытащил из седельной сумки записную книжку и стал зарисовывать цветок. На этот раз он хотел добиться большего, чем просто четкое изображение или двухмерная копия форм и деталей, которые радовали бы глаз любого ученого. Нет, он стремился отразить переживания, перенести их на бумагу — те неуловимые чувства облегчения, надежды и радости, которые в один момент изгнали из сердца страх и досаду, ставшие постоянными спутниками Мэссона. Он хотел что-нибудь привезти домой, чем мог бы выразить все, чего нельзя передать словами. Он хотел воплотить то, что чувствовал, когда, полумертвый от жажды, страха и отчаяния, наконец обрел спасение.

Но когда он пытался избавить свою руку от тирании перспективы и закрыть глаза, чтобы заглянуть в самую суть, то почувствовал, как знакомые сомнения и страхи безнадзорно шныряют по переулками его подсознания. В конечном счете его рука забуксовала. С каждой аккуратной линией, с каждым тщательно обдуманным мазком кисти росло и разочарование. Мэссон был подавлен и вырывал все новые и новые страницы из записной книжки, выбрасывал их прочь. Легкий бриз сдувал листки на гладь пруда, откуда их сносило течением к гранитному барьеру, а потом увлекало дальше вместе с потоком ручья.

Усилия, которые пришлось затратить на то, чтобы найти цветок, оказались ничем в сравнении с борьбой, которую он теперь вел с собой. Когда у Фрэнсиса наконец кончились чернила, он внимательно осмотрел эскиз, который только что нарисовал. Понимая: хоть он и нашел цветок, но не может уловить волшебство мгновения этого открытия.

— Цветок у вас вышел на славу, — прокомментировал Тунберг. Его голос нарушил тишину, которая разлилась над прудом. — Хотя я первую, вторую и третью попытки тоже посчитал бы удачными. Теперь-то я понимаю, почему Бэнкс хотел заполучить этот цветок. Интересно, насколько королева будет признательна, когда увидит, какую красоту назвали в ее честь? Или как будет благодарен король, если он окажется тем, кто действительно воплотил эту мечту?

Мэссон сжимал перо и молчал.

— Теперь мы должны доставить его в Кейптаун живым и невредимым.

— Тунберг! — воскликнул Мэссон, подойдя к лошадям. — Я даже не знаю, как вас благодарить…

Вдруг Тунберг резко остановился, обернулся и приложил палец к губам. Потом он знаком велел Мэссону подойти к нему.

— Нет, на самом деле, если бы не вы и Эулеус… — хотел было возразить Фрэнсис, но Тунберг энергичным жестом заставил его замолчать. Он указал на заросли, которые прикрывали пруд со стороны ущелья. Но Мэссон не слышал ничего подозрительного.

Когда он уже хотел вернуться обратно к цветку, Тунберг схватил его за рукав и подтащил к себе. На четвереньках они ползли по лесной подстилке и замирали от треска любой ветки. Наконец Мэссон услышал то, что так взволновало Тунберга. Там были люди. К тому же очень много людей.

Глава 35

Мэссон и Тунберг крались на звук голосов, ползли дальше сквозь чащу, пока не достигли отвесного утеса, который задержал их падение.

Ручей вытекал из пруда слева, переливаясь через глыбу песчаника, и впадал в следующий водоем, который виднелся между скал. Там, где вода впадала в бóльший пруд, на утесах остались водоросли и следы влаги.

Все еще скрытые зарослями, мужчины осматривали сторону, куда убегал ручей, который вытекал из пруда в расщелине под ними. Мелкий и узкий ручей петлял по поросшей травой равнине, а потом впадал в большой поток, протекавший вдоль подножия горы напротив, глубоко вгрызаясь в землю и скалы.

Вблизи озерца у подножия утеса, на самом краю расщелины, стояла деревня примерно в двенадцать хижин, похожих на пчелиные ульи. Они были повернуты к восходу и располагались почти на гребне хребта — достаточно высоко, чтобы их не подтапливала вода, но достаточно низко, чтобы защититься от ветра. Стены хижин были построены из вкопанных веток, обмазанных глиной и коровьим навозом, крыши же покрыты длинными стеблями травы. Дома выстроились полукругом, с противоположной стороны колючие кусты мимозы образовывали изгородь с единственными решетчатыми воротами. Внутри этой изгороди люди племени хоса охраняли пятнистых коров с удивительно изогнутыми рогами. Скот как раз прогоняли через ворота, чтобы коровы отправились пастись на луг.

Вниз по склону, ближе к воде, виднелись обширные сады, окруженные такими же колючими изгородями, какие защищали домашних животных. Там высаживали кукурузу, змеиные бобы, сахарный тростник, а также тыквы, арбузы и просо. Впрочем, ничего еще не поспело. Дети, охранявшие ворота в сад, болтали друг с другом и швыряли камни в птиц, которые пытались приземлиться на грядках.

Но больше всего Мэссону бросились в глаза цветы. Сотни и сотни экземпляров цветка для королевы росли на дне ущелья и на берегу реки. Десяток женщин, которые обычно работали на грядках, теперь собирали цветы вдоль ручья. Они осторожно выкапывали их и помещали в мокрые мешки, наполненные землей.

Тунберг подтолкнул Мэссона и указал на совершенно голый участок земли у места, где ручей впадал в реку примерно в трехстах метрах от них. Там был разбит небольшой лагерь, перед тремя фургонами стояло несколько двухместных палаток. В две повозки уже запрягли по четыре тягловых лошади.

Один фургон уже, очевидно, полностью загрузили решетчатыми ящиками, в которых были упакованы растения. Скорее всего, проводились последние приготовления для обратного путешествия в Кейптаун, потому что рабы Схеллинга крепили большие, наполненные свежей речной водой бочки.

Мэссон прищурил глаза от слепящих солнечных лучей и наклонился чуть дальше вперед, чтобы лучше рассмотреть лагерь. Он увидел, как Схеллинг, стоя под зонтиком от солнца, пыхтел трубкой и наблюдал за сбором цветов. Вокруг него собрались какие-то люди, среди них и вождь в леопардовой накидке и с ожерельем из розового жемчуга на шее, а также другие представители племени. Схеллинг поставил ногу на один из открытых ящиков, из которого достал обернутое в вощеную бумагу ружье. Он развернул оружие и показал его вождю, приложившись и делая вид, будто целится в одного из рабов, грузивших фургоны, что немало повеселило главу туземцев и его свиту.

— Что, ради всего святого, все это значит? — в ужасе прошептал Тунберг.

— Великолепно. Мы собирались предложить немного табаку, а Тунберг привез им ружья. Я не думаю, что нам следует тешить себя надеждами на праздничную трапезу с жарким и пивом!

— Нет, вы идиот! Смотрите туда!

Мэссон взглянул в направлении, куда ткнул пальцем Тунберг. Рядом с Схеллингом стояла невероятно красивая женщина с утонченными чертами лица. Одежда на ней была такая же, как на Мэссоне и Тунберге, только в значительно лучшем состоянии. Она держала в руках размокший лист бумаги и, казалось, спорила с Схеллингом. Тот вырвал листок из ее рук, и женщина бросилась к одной из палаток. Когда она подбежала ко входу, то обернулась и взглянула прямо в направлении Мэссона и Тунберга. Инстинктивно они пригнули головы. Когда швед и британец снова решились взглянуть на лагерь, они заметили лишь, как развеваются на ветру расстегнутые полы палатки.

— Проклятье! Она нас заметила! — выругался Тунберг.

— Не может быть, только не с такого расстояния, — высказался Мэссон без особой уверенности.

— Старик Питерзон явно сдает. Как он мог упустить такую красотку? — подивился Тунберг.

Когда они вновь взглянули на долину, то заметили Схеллинга в компании вождя и еще одного мужчины, которого сначала приняли за раба. Но после того как Мэссон внимательнее присмотрелся, то осанка и манера держаться показались ему знакомыми. Он узнал его издалека, хотя и не мог рассмотреть лицо:

— Эулеус!

Еще до того как Тунберг успел сказать хоть слово в ответ, за спиной из зарослей пробасил знакомый голос:

— Вот вы где оба! Теперь выходите красиво и медленно, и, если кто-то хоть пальцем резко шевельнет, я за милую душу отправлю вас на тот свет.

Мэссон и Тунберг пробрались сквозь кустарник. Прежде чем они полностью выбрались наружу, их подхватили два раба. Мужчины держали в руках сьямбоки и толкнули Мэссона и Тунберга на прогалину, где те тут же услышали звук двух взведенных пистолетных курков. Мужчина, державший в руках оружие, самодовольно осклабился.

— Мистер Виллмер! — с наигранным весельем приветствовал его Тунберг. — Какая весьма и весьма неприятная встреча!

Глава 36

— Но-но, Виллмер. Применять силу здесь совершенно излишне, в конце концов, мы ведь ученые, — небрежно произнес Тунберг, стряхивая с рукавов листья и веточки.

— Ученые? — хмыкнул Виллмер. — Каждый раз, как мы с вами встречаемся, вы сидите в каких-то кустах.

— Тунберг прав, мистер Виллмер, мы наверняка сможем разрешить все мирным путем, просто поговорив по-джентльменски.

— Вы, наверное, меня с кем-то путаете, — возразил голландец.

Натужная улыбка Мэссона исчезла. Виллмер тихо рассмеялся.

— Мэссон, только в штаны сразу не наделайте. Вы можете обговаривать все что угодно с мистером Схеллингом. Он уже ждет вас, после того как вы любезно сообщили о своем прибытии.

Один из людей Виллмера показал выброшенный рисунок, на котором виднелись едва различимые очертания цветка.

Виллмер лукаво ухмыльнулся и пистолетами указал двум пленникам следовать по ухабистой тропе, которая огибала заросли и вела вдоль склона холма. Они прошли мимо деревни хоса, местные жители останавливались и глазели на них. Потом пленники проследовали вдоль ручья и мимо женщин, которые все еще собирали цветы.

— Как не поверить словам, что по ту сторону восточной границы нет ни одного цивилизованного человека, — брызжа иронией, сказал Схеллинг, когда увидел в лагере Мэссона и Тунберга: их потрепанный вид и состояние были далеки от цивилизованного. — Я очень рад, что вы смогли прийти, а то я уж начал было сомневаться. Эулеуса вы уже знаете, позвольте представить вам выдающегося вождя Чунгву, который любезно согласился поддержать наши старания. Это просто потрясающе, невозможно вообразить, сколько помощи можно обеспечить всего лишь за пару ружей. Восставшее племя несправедливо вытеснило вождя с его зимних пастбищ. Наши столь необходимые сейчас подарки помогут ему привести чаши весов справедливости в равновесие.

— Вы же точно знаете, против кого будет использоваться это оружие, — произнес Тунберг.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, господин доктор. Вождь Чунга живет по другую сторону границы, поэтому запрет на продажу оружия туземцам не распространяется на эти земли.

— В данный момент это действительно так, — возразил швед, — но зимой он снова перейдет границу. И там нет никаких восставших племен, только трекбуры. И этими подарками вы провоцируете начало войны.

Схеллинг усмехнулся.

— Поосторожней, господин доктор. Вы не так уж хорошо осведомлены о местных реалиях, как думаете. Дальше на восток действительно есть племя, которым правит вождь Ндламбе. Он на короткой ноге с трекбурами и вместе с ними выгнал вождя Чунгву с его пастбищ. Но соглашение трекбуров и одного из племен хоса едва ли продлится долго, поэтому я вижу своей обязанностью поддержать то, что и без того произойдет.

— Вы надеетесь развязать войну между племенами? Чтобы втянуть в это Компанию, не будет повода лучше. Хоса станут использовать все оружие, которое смогут купить или украсть. И когда у них будет достаточно ружей, губернатор рано или поздно вынужден будет направить сюда войска. Когда начнется война — лишь вопрос времени.

— Вы называете это войной, доктор, а я называю это дальнейшим развитием. Дальнейшее развитие неизбежно, и есть лишь один вопрос: сможет ли кто-нибудь использовать его для своей выгоды? Принимая во внимание ваше ботаническое и фармацевтическое чародейство, я ожидал от вас большего понимания. Раненым наверняка потребуется лечение и облегчение страданий. Любой прозорливый человек, вероятно, увидел бы в этом хорошую выгоду.

Тунберг покачал головой:

— Тогда я, наверное, слепой, потому что вижу лишь кровососущего паразита.

— Это ваши слова. Но я предпочитаю говорить иначе: я получаю выгоду из многообещающей ситуации.

Тунберг сначала взглянул на Эулеуса, который отвел глаза, потом на вождя, который хмуро посматривал на двух пленников, словно речь шла о несчастных существах, которых только что вытащили из помойной ямы. Учитывая тот факт, что мылись они давненько, это сравнение подходило как нельзя лучше.

— Откуда вы узнали? — вмешался Мэссон.

— Что я узнал, мистер Мэссон? Что вы всю дорогу из Кейптауна следовали за мной? Какой именно цветок вы ищете? Или где искать ваш драгоценный цветок? — перечисляя эти риторические вопросы, Схеллинг наслаждался мигом своего триумфа. — Разве не я вам говорил, — улыбка на его лице сделалась еще шире, — человек в Африке не может выжить один? Теперь к этому я еще могу прибавить, что человек не добьется успеха, если все сразу расскажет друзьям. Всему свое время.

— Вы считаете, что мы друзья? — спросил Мэссон сквозь зубы.

— А вам было бы лучше, если бы мы были друзьями? — ответил Схеллинг, и маска дружелюбия моментально слетела с его лица.

Он взял в руки выкрашенный зеленой краской деревянный ящичек и вытащил дневник Мэссона.

— «Мистеру Мэссону для его ботанического путешествия на мыс Доброй Надежды». Ну, мистер Мэссон, ваше путешествие еще не закончилось. Я уверен, что губернатор ван Плеттенберг завалит меня наградами, если я доставлю ему английского шпиона. Именно поэтому есть смысл привезти вас в Кейптаун живым и невредимым.

— Прежде чем вы лишите меня жизни, мистер Схеллинг, я был бы вам крайне признателен, если бы вы смогли мне объяснить, почему так хотите моей смерти.

— Ах, ты боже мой! — с наигранным умилением воскликнул Схеллинг. — Думаю, все эти пограничные территории вдохновили вас на такую мелодраму! Это уже не тот молодой человек, серьезный и спокойный, которого я помню. С другой стороны, всем известно, что граница меняет человека. Не так ли, мистер Виллмер?

— Для меня он все та же «соленая шкура», мистер Схеллинг, — ответил Виллмер, заметно скучая.

Он развернулся и побрел к первому фургону, чтобы отдать вознице последние распоряжения, прежде чем караван выедет на равнину и направится к побережью.

— Я одно вам скажу: вождь Чунгва заверил меня, что его племя не знает больше мест, кроме этого ущелья, где бы рос цветок. Конечно, это всего лишь его слово, и неизвестно, чего оно стоит. Но вы, по крайней мере, можете утешать себя тем, что оказались одним из немногих белых людей, которые видели эти цветы растущими в естественной среде. После сегодняшнего дня мало кто сможет этим похвастать. Как только мистер Форстер доставит цветы в Англию и получит вознаграждение от чрезвычайно благодарного короля, пройдет совсем немного времени, и этими цветами можно будет любоваться в большинстве ботанических садов Европы. Если изменятся обстоятельства (а это, несомненно, случится), военно-морские силы Англии захватят власть в регионе мыса Доброй Надежды. Кто знает, вероятно, на этих цветах можно будет неплохо заработать. Во всяком случае, мистер Барнетт был очень впечатлен многообразием и роскошью этих растений. Иногда я и сам себя спрашиваю, что в этой чертовой стране можно еще обнаружить. Я не ботаник и не член Королевского общества, как мистер Форстер, но я знаю толк в выгоде: этот цветок стоит чистого золота.

— Ружья и цветы, — бесспорно, оригинальная комбинация, этого у вас не отнять. А где, собственно, знаменитый мистер Барнетт? Или вы тоже отправили его бродить по диким пустошам? — спросил Мэссон.

Схеллинг проигнорировал подколку:

— Что же касается вас, доктор Тунберг, то уверен: Компания будет мне тоже очень признательна, если я верну вас в ее лоно. Без сомнения, ваша мечта взойти на борт корабля скоро исполнится. Но все же полагаю, что встреча с отребьем на Роббенэйланде далека от того, что вы надеялись обрести на востоке.

— Я, конечно, не уверен, — колко ответил Тунберг, — но, возможно, после обратного путешествия к Кейптауну в компании вас и мистера Виллмера перспектива жизни на Роббенэйланде покажется мне весьма привлекательной.

Схеллинг поджал губы.

— Ну, на это могу сказать лишь одно: мы сделаем все от нас зависящее, чтобы воплотить в жизнь ваши высокие чаяния.

Схеллинг повернулся к Виллмеру, который следил за тем, как первый фургон, громыхая по дороге, исчез вдалеке:

— Мистер Виллмер, будьте столь любезны, позаботьтесь о мистере Мэссоне и докторе Тунберге, а мы закончим работу и тоже отправимся в обратный путь.

Виллмер кивнул и улыбнулся.

— Их можно разместить в задней части второй повозки: если нападет лев, ему будет чем перекусить, да и цветы останутся нетронутыми. Ну-ка, пошевеливайтесь!

После того как хоса загрузили второй фургон, Мэссона и Тунберга связали и усадили в повозку. Оттуда открывался вид на расщелину, деревню и пруд у подножия холма. Пленники не видели ни следа Барнетта или женщины. Виллмер лениво прохаживался и прикрикивал на рабов, которые взялись снимать лагерь и грузить палатки и снаряжение во вторую и третью повозки. Уложили и зеленый ящик, в котором хранился дневник Мэссона.

Груза было больше, чем планировалось, и уже вскоре оси третьего фургона скрипели под багажом, хотя некоторые ящики и провизия еще оставались на земле.

Ко всем несчастьям Тунберга и Мэссона, все оставшиеся вещи бросили во второй фургон, так что пленников едва не раздавили мешки и ящики. Обратный путь в Кейптаун должен был запомниться им надолго.

Мэссон спрашивал себя, сколько времени пройдет, прежде чем Схеллинг осознает, — если уже не осознал, — что пленников можно доставить и мертвыми. Может быть, для Схеллинга это будет даже приятнее и удобнее: не придется их кормить и выслушивать колкости от Тунберга.

Когда британец оглянулся, то заметил, что Схеллинг дал рабам горящие головни из костра. Теперь рабы пошли с ними в расщелину и стали поджигать небольшие кучки дров, сложенные возле оставшихся цветков. Мужчины из племени хоса стояли наготове с зелеными листьями мимозы, чтобы сбить пламя, если оно начнет распространяться на их сады или пастбища.

Тунберг и Мэссон в ужасе наблюдали, как загорается один костер за другим. Огонь распространился по всему ущелью и пожирал цветки, которые не удалось собрать. И над скалистым уступом теперь поднимался дым — верный знак того, что даже первый цветок, который обнаружил Мэссон, не пощадили факелы Схеллинга.

У Мэссона едва не разорвалось сердце, когда он осознал такую простую, но дьявольскую логику плана Схеллинга. Уничтожив все экземпляры в естественной среде, он получал монополию на цветы. Но что будет, если цветы не переживут путешествие в Кейптаун? Что, если вдали от родной земли и в другом климате они не смогут размножаться? Большинство семян, которые присылали в Кью со всего света, так и не удалось даже прорастить. Каждая неудачная попытка — утраченный шанс и еще один шаг к полному исчезновению растения.

В душе он просто кипел от злости на человеческую глупость и жадность, которые скрывались за этим поступком. Мэссон кричал, чтобы прекратили это, но его мольбы тонули в возгласах поджигателей, охранников и взволнованных жителей деревни. В конце концов он отчаялся и просто беспомощно смотрел, как пламя слизывало кустарник, жадно поднимаясь вверх по склону, чтобы поглотить последние удивительные земные звезды.

Даже издалека Мэссон чувствовал жар огня и в отчаянии понимал, что ни одно растение в нем не выживет.

Еще утром он потерял всякую надежду найти цветок и уже собирался вернуться в Англию с пустыми руками, приняв безропотно все последствия, которые его ожидают. Теперь, когда он видел перед собой бушующее пламя, Мэссону было ясно, что нельзя сдаваться просто так. Хотя у него и не было плана, но он знал, что использует первый же шанс, чтобы сбежать.

Британец уселся так, чтобы доставать до веревки, которая связывала его запястья. Он потихоньку тер веревку о край лопаты, которую один из рабов неосторожно бросил рядом с Мэссоном.

Ему как раз удалось высвободить руки, когда фургон рывком тронулся. Но что-то пошло не так. Виллмер не отдал приказа для начала движения, а Схеллинг и рабы, увлеченные поджогами, не обратили внимания на уезжающую повозку. Она раскачивалась и подпрыгивала, постепенно набирая ход по бездорожью. Возница ошалело щелкал кнутом и посылал проклятья. Деревянный каркас фургона трещал, пока наконец повозка не набрала скорость.

Мэссон бросил взгляд назад и заметил, что Виллмер и Схеллинг уже обнаружили нежданный отъезд, размахивали руками и кричали. Рабы отшвырнули головни и пустились догонять фургон. Слышались громкие крики — в основном на голландском и немного на языке хоса. Рабы кинулись в погоню, а жители деревни принялись тушить распространяющийся от головней пожар.

Мэссон высвободил ноги из пут, что было непросто сделать, когда повозка подпрыгивала на кочках. Фургон несся по равнине, поросшей травой, которая теперь не казалась такой уж ровной и плоской, как это выглядело издалека.

Первым делом Мэссон освободил Тунберга и попытался перелезть через багаж вперед. Сделать это было тоже очень тяжело: фургон раскачивался и подпрыгивал. Британец опасался, что повозка в любой момент может на скорости опрокинуться, но сжал зубы и, крепко хватаясь за тюки, продолжал лезть вперед. Он несколько раз крикнул вознице:

— Поезжайте медленнее, иначе мы все погибнем!

Однако на его просьбы никто не реагировал. У Мэссона не оставалось выбора, кроме как отобрать вожжи у этого сумасшедшего. Фрэнсису удалось доползти до брезентовой занавески, которая отделяла козлы от грузовой части фургона. Но когда он одернул ее в сторону, то обнаружил женщину, которую видел рядом со Схеллингом до этого.

Когда в изумлении Мэссон замер, держась одной рукой за козлы, а второй придерживая занавеску, дама обернулась к нему и, улыбнувшись, тут же сильно ударила в подбородок деревянной рукояткой сьямбока. Мэссон упал навзничь на ящики и тюки.

Глава 37

— Вы уже подружились? — воскликнул Тунберг, перекрикивая топот лошадиных копыт и скрип колес, в то время как Мэссон медленно приходил в себя.

Они начали день, столкнувшись с противником, который им четко пояснил, что хочет их долгой и мучительной смерти. Теперь же пленники находились во власти еще одной злодейки, которая, несмотря на все свое обаяние, была решительно настроена убить их всех разом. Тот факт, что пленники находились меж двух враждующих сторон, делал ситуацию еще более опасной. Вопрос состоял только в одном: падут пленники от руки одной из сторон или в ходе конфликта, в который они оказались втянутыми.

Раздался громкий хлопок, вслед за которым, пробив занавеску, над их головами просвистела пуля. Мэссон обернулся и увидел, что Виллмер в сопровождении раба скачет на лошади вслед за ними всего в двухстах метрах от повозки. Оба всадника неслись во весь опор и постепенно догоняли беглецов.

Фургон так сильно тряхнуло, что Фрэнсис и Тунберг повалились на дощатый пол, а сзади из повозки вывалилось несколько ящиков с растениями. Но потом тряска стала меньше. Они наконец-то проехали поросшую травой равнину и снова выскочили на проезжую дорогу, где густые облака красной пыли из-под копыт лошадей и колес частично скрыли их от преследователей.

Сквозь пыль Мэссон смог разглядеть, как Виллмер на скаку передал рабу разряженное ружье и вытащил еще одно из кобуры у седла. Оба всадника постепенно приближались, несмотря на то, что упряжка из шести лошадей, оказавшись на ровной дороге, шла заметно легче.

— Нам нужно избавиться от лишнего груза! — крикнул Тунберг и встал, чтобы развязать веревки, которыми были закреплены большие бочки с водой по обеим бортам фургона.

Как только швед управился, им с Мэссоном удалось выкатить и сбросить из кузова одну из бочек. Она упала на дорогу и разлетелась в щепки. Вода разлилась по колеям. Груз фургона стал значительно меньше. Виллмер умело проскочил обломки бочки, но рабу не так повезло: когда лошадь встала на дыбы, он свалился, а она умчалась прочь. Ошеломленный мужчина остался сидеть у дороги.

Когда дорога пошла круто в гору, повозка стала все опаснее отклоняться назад. Прежде чем Тунберг и Мэссон отвязали вторую бочку, они увидели, как крутой склон справа постепенно превратился в расщелину, а потом и в бездонную пропасть.

После того как Виллмер проскочил обломки и второй бочки, беглецы начали лихорадочно избавляться от всего груза.

Тяжелый багаж они просто сталкивали вниз, а легкие вещи бросали, целясь в лошадь и всадника. Прежде всего Мэссон и Тунберг сбросили мешки с зерном и сундуки с одеждой, потом настал черед палаток и прочего снаряжения.

Ничто не возымело действия, а Виллмер уже был в нескольких десятках метров. Тогда они решились сбрасывать ящики с цветами, которые, разлетаясь на дороге, разбрасывали в разные стороны комья земли, и следа не оставалось от ярких растений.

Когда остался последний ящик, Мэссон взглянул на Тунберга. На его залитом потом лице читался немой вопрос.

— Они ничем нам не помогут, если мы погибнем! — крикнул Тунберг.

Мэссон понимающе кивнул. Они вдвоем подняли ящик и совместными усилиями выбросили его. В тот же миг фургон сильно подпрыгнул, когда передняя ось зацепила термитник. Тунберг и Мэссон выпустили из рук ящик и едва сами не вылетели вслед за ним. Они только успели ухватиться за брезентовую занавеску.

Но из-за внезапного ухаба деревянный ящик, который мужчины в отчаянии швырнули изо всех сил, полетел намного выше и дальше, чем предполагал Виллмер. Он перелетел через голову лошади и ударил Виллмера в грудь с такой силой, что тот мгновенно вывалился из седла и вместе с ящиком покатился вниз по склону, скрывшись в зарослях кустарника.

Мэссон и Тунберг были вне себя от радости и волнения, хотели уж было возликовать, как их мир рухнул. Они оказались в груде ломающихся досок, послышалось испуганное ржание лошадей и крики женщины.

Глава 38

Мэссон смотрел на закат солнца, лучи которого пробивались сквозь медленно оседающие облака пыли над развороченным фургоном.

Во рту пересохло, и он чувствовал надвигающуюся тошноту. Когда он поднялся, чтобы осмотреть место крушения, каждый вдох отдавался резкой болью в боку. Не составляло труда догадаться, что произошло.

Их фургон мчался так быстро, что догнал первый, который выехал из лагеря раньше. При попытке обогнать его на узкой дороге их повозка прошла слишком близко к склону и даже в какой-то момент ехала на двух колесах, когда ее занесло. А потом ударила бортом в бок переднего фургона.

Упряжь лошадей спуталась, ремни разорвались. Животные разбежались, повозка беглецов врезалась на полном ходу в первый, полностью загруженный фургон, так что тот съехал с колеи и свалился в пропасть.

После того как пыль улеглась и прекратился шум, стало понятно, что, кроме сломанного колеса, лежавшего посреди дороги, от первого фургона ничего не осталось. Весь груз разбился при падении — склон был усеян обломками ящиков и остатками цветов. Если бы удар не оказался таким сильным, то повозка Мэссона тоже угодила бы в ущелье. Но в сложившихся обстоятельствах она лишь перевернулась и теперь, сломанная, лежала на боку. Неповрежденное колесо все еще крутилось на оси в воздухе.

Испуганному рабу, который сидел на козлах, удалось спрыгнуть в последний момент перед падением. Он выругался и побежал за лошадьми, которые уже скрылись за вершиной холма.

Мэссон приковылял к оглушенному, но уцелевшему Тунбергу и помог ему подняться на ноги.

— С вами все в порядке? — спросил швед.

— Лучше не бывало, — ответил Мэссон, медленно отходя от шока после крушения и постепенно прощаясь с мечтами, которые разноцветными конфетти были разбросаны по склону горы.

Приглушенный стон привлек их внимание. Только теперь они заметили тело женщины. Она была без сознания, а на ней валялись обрывки тента от фургона.

Тунберг склонился над ней, проверил дыхание и пульс.

— В ближайшее время она больше не сможет управлять повозкой, но наверняка выживет.

— Ну, хоть какая-то радостная новость, — ответил Мэссон.

Ему что-то попало в глаз, и он отвлекся. Лошадь Виллмера стояла без седока в пятидесяти метрах от них вниз по дороге. Она нервно била копытом землю и тихо ржала, словно не зная, куда податься.

Мэссон медленно подошел к животному, тихо и успокаивающе разговаривая с ним, ухватил поводья. Потом он медленно отвел ее к тому месту, где с женщиной остался Тунберг.

— Хм, с одной лошадью мы много не сделаем. Наша единственная надежда — перехватить третий фургон Схеллинга или найти свою повозку. Она должна быть где-то неподалеку, — сказал Тунберг.

— Я думаю, что у нас вряд ли есть хоть какие-то шансы против Схеллинга с его ружьями, — задумчиво произнес Мэссон.

— По крайней мере, стоит хотя бы попытаться, а если нам удастся раздобыть еще хоть пару лошадей, то уже было бы лучше, чем сейчас. Но все по порядку, сначала нам нужно сматываться отсюда. Женщину необходимо перенести в тень, в какое-нибудь место, где нас не обнаружат. Если они будут хорошо погонять лошадей, то третий фургон скоро прибудет сюда. Давайте соорудим временные носилки, потом отправимся прямо на север и спустимся вниз по реке. Надеюсь, мы там сможем найти место, где я оставлю вас двоих на ночевку, а сам вернусь и попробую раздобыть лошадей и припасы.

— А если вам не удастся?

— Зачем нам постоянно думать о явно безнадежной, угрожающей жизни ситуации?

Мэссон, улыбнувшись, кивнул. Потом он соорудил носилки из частей развалившегося фургона, а Тунберг сел на лошадь и отправился собирать вещи, которые могли бы им пригодиться. В поисках материала для носилок Мэссон наткнулся на два ружья и ящик с амуницией, которые хранились под облучком.

— Повезло, что она вас только ударила в подбородок, а могла бы продырявить вам череп, — пошутил Тунберг, когда спустя несколько минут вернулся с палаткой, несколькими одеялами, бурдюком и мешком с провиантом.

Они вместе взялись за носилки. Мужчины намеревались добраться до того места, где склоны с обеих сторон будут более пологими.

Когда они подняли женщину на носилки, Мэссон в очередной раз удивился, что на ней мужская одежда. В ее длинных темных волосах было полно мелких веточек, пряди слиплись от крови: над левым глазом виднелся глубокий отвратительный порез. Хотя женщина ударила Фрэнсиса так, что тот едва не потерял сознание, а потом чуть не убила их неосторожной ездой, он не мог не заметить, что ее лицо, если не принимать во внимание темперамент, резко контрастировало с ее поведением. Она казалась самым красивым существом, которое он когда-либо встречал. Мэссона тут же начала мучить совесть, но Констанция была так далеко, а эта женщина, кем бы она ни оказалась, так близко… Когда он осторожно положил ее на носилки, то боялся, что она может разбиться, как ваза.

— С вами все в порядке? — подмигнув, спросил Тунберг.

— Вы об этом спрашиваете меня уже во второй раз.

— И уже второй раз вы мне ничего не отвечаете. Если бы я не знал вас хорошо, то мог бы предположить, что вы готовитесь ее нарисовать.

— Я уже говорил вам, — возразил Мэссон. — Я рисую только растения.

Глава 39

Они несколько часов тяжело продирались сквозь колючий кустарник, наконец спустились по крутому склону вниз и достигли небольшого леса с густым подлеском у подножия отвесной скалы из песчаника. Мэссон с удивлением впервые увидел здесь бабочек, которые порхали вокруг деревьев ассегай. Он расценил это как доброе предзнаменование.

Тунберг и Мэссон остановились, подняли носилки на плечи и понесли их по петляющей среди деревьев звериной тропе. Вскоре лес перешел в низкорослый кустарник, который они вырубали, пока не образовалась небольшая поляна. Места оказалось достаточно как раз для того, чтобы поставить палатку.

Как только она была поставлена, они положили туда женщину.

— Я должен проверить, нет ли у нее переломов. Для этого мне придется ее раздеть.

Мэссон мужественно ожидал от Тунберга приказаний. Он не был уверен, прилично ли раздевать женщину, которая находится без сознания, но, в конце концов, Тунберг — врач.

— Хм… — вздохнул Тунберг и поднял брови. В его голосе прозвучала уверенность профессионала: — Вы не могли бы подождать снаружи, а я вас позову, когда что-нибудь понадобится.

— Да-да, само собой разумеется. Непременно.

Мэссон смущенно улыбнулся и поспешно вылетел из палатки, покраснев с головы до пят от смущения.

Несколько минут спустя Тунберг выбрался из палатки и подошел к Мэссону, который тем временем развел небольшой костер.

— Все кости целы. Она сильно ударилась головой, но не думаю, что это очень серьезно. Хорошенько укройте ее одеялами и каждый час давайте ей попить немного воды. Когда она очнется, ее будет мучить жажда, поэтому вам придется пить поменьше. Я вернусь как можно скорее и, надеюсь, с бóльшим запасом воды и провизии, но один день вам придется пользоваться тем, что есть.

Тунберг продолжал выдавать Мэссону ценные указания, когда подготавливал лошадь. Он закрепил на седле ружье и набил сумки пыжами.

— Не разжигайте слишком большой костер: только чтобы отогнать животных. И обязательно тушите его перед рассветом. Мы же не хотим, чтобы кто-нибудь обнаружил дым?

Когда они прощались, Мэссон удивил Тунберга довольно крепким рукопожатием.

— Вы же вернетесь, правда?

Тунберг рассмеялся и покачал головой:

— У меня нет выбора. Вы же знаете, что человек не может выжить в Африке один.

Тунберг без лишних слов вскочил на лошадь Виллмера, махнул рукой и скрылся в вечерних сумерках.

Мэссон не спал. Он сидел у костра с заряженным ружьем, смотрел на языки пламени и пытался не думать о безвыходной ситуации, в которую попал. Время от времени он поглядывал на женщину, убеждаясь, что она не мерзнет, или поправлял одеяла. В соответствии с указаниями Тунберга, он каждый час давал незнакомке немного воды, аккуратно приподнимая ее голову и осторожно вливая жидкость из бурдюка в слегка приоткрытые губы. Она пила, не открывая глаз, и бормотала что-то бессвязное и неразборчивое.

Женщина продолжала говорить, как во сне, и, хотя Мэссон не разбирал слов, это по крайней мере немного отвлекало его от ночных шорохов, которыми был пропитан каждый сантиметр леса.

Около полуночи у нее начался легкий жар. Мэссон оторвал кусок своей рубахи и омыл грязь с ее лица, промокая тканью лоб и шею, чтобы немного охладить кожу, которая на ощупь казалась горячей. Вскоре жар прошел, и женщина забылась крепким, беспробудным сном. Мэссон наблюдал, как ее грудь размеренно поднимается и опускается под одеялами. Его челюсть болела. Он помнил: хотя незнакомка спит, нужно по-прежнему оставаться начеку.

Когда на следующее утро небо постепенно начало светлеть, Фрэнсис затушил костер. Потом он развязал мешок с провиантом, который им оставил Тунберг, и приготовил завтрак из кексов и ананаса.

— Если бы пристанище было бы таким же хорошим, как и еда…

Мэссон услышал заспанный голос, который доносился из палатки, и обернулся. Тембр был бархатным и женственным. Что-то в отрывистых гласных и акценте показалось ему знакомым. Женщина, завернутая в одеяло, решила не надевать сапоги и стояла перед палаткой в чулках. Темные волнистые волосы были собраны сзади, а на безупречном лице рана на лбу казалась единственным недостатком.

— Вы англичанка, — сделал вывод Мэссон и предложил ей фрукты.

— А вы шотландец, — ответила она с легкой улыбкой.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, когда незнакомка попробовала ананас.

— Лучше, чем выгляжу, наверное.

Она замолчала и огляделась вокруг, словно пытаясь что-то отыскать.

— А где повозка? Нам лучше поскорее отправляться в путь, если мы хотим быть раньше Схеллинга в Кейптауне.

Мэссон не поверил своим ушам.

— Разве вы не помните, какое произошло крушение? Это чудо, что мы все остались живы. Доктор Тунберг как раз пытается раздобыть повозку, немного припасов или хотя бы лошадей, чтобы мы вообще смогли вернуться к мысу.

Незнакомка нахмурилась, она мотала головой, словно пытаясь переварить полученную информацию. После она стала кивать, когда слова Мэссона пробудили в ней воспоминания. События предыдущего дня моментально всплыли в ее памяти.

— Да, все верно, теперь вспомнила. Вы со своим другом оказались сзади в повозке. Вы виноваты в том, что я потеряла управление. Если бы вы не изменили загрузку фургона, я бы правильно выбрала дугу для обгона!

У Мэссона отнялся дар речи. Он то открывал, то закрывал рот, как выброшенная на берег золотая рыбка, но не мог произнести ни звука.

— Давайте теперь на этом закончим! — наконец произнес он, когда снова смог говорить. — Мы спасли вас! Если кто-то что-то и сломал, то это именно вы, сударыня. Вам удалось в одиночку закончить то, что начал Схеллинг. Вы отняли у меня последний шанс доставить этот цветок в Англию и тем самым разрушили мое будущее.

В горячке перепалки она сбросила одеяло на пол. Может, так повлияла на Мэссона искусная зеленая вышивка на рыжеватых штанах, которые Фрэнсис заметил вчера, или темно-синяя, не до конца застегнутая жилетка, из-под которой виднелась когда-то белая и накрахмаленная рубашка, но в один момент в мозгу у него все перевернулось.

— Ах, обезьяна! — выпалил он.

На ее лице не дрогнул ни один мускул.

— И потом ангел, который вернул мне рисунок… когда я слег с лихорадкой… Я думал, мне привиделось, но я не бредил, так ведь? Это были вы. Вы отдали мне рисунок. Барнетт! — Мэссон, осознав масштабы открывшейся правды, почти физически почувствовал, как заработали, завертелись шестеренки его фантазии: — Эскиз… Вы видели его. Вы знали, как выглядит цветок. Поэтому я не нужен был Схеллингу. У него были вы.

Он взглянул на женщину и обнаружил, что вызов и гордыня в ее глазах только усилились, засверкали еще ярче. Мэссон не мог понять, что его больше раздражает: ее предательство или явное отсутствие раскаяния. Ее продолжительное молчание разъярило Фрэнсиса еще сильнее. Посреди африканского буша он стоял перед человеком, который был виноват в его тяготах и трудностях даже больше, чем Схеллинг. Наконец-то Фрэнсис нашел источник своих мучений и разочарований, которые накопились в его душе.

— Вы знали, что меня бросили умирать в пустыне, после того как украли мой дневник? Это тоже была ваша идея?

В этот раз она моргнула. Внезапно она перестала быть такой самоуверенной.

— А зачем этот пожар? — продолжал обвинять ее Фрэнсис. — Какой ботаник одобрил бы такой масштаб разрушений? Вы вообще имеете отношение к ботанике или это все тоже часть маскарада, как и ваша одежда? Зачем вам все это дело? Чего такого вам наобещал Схеллинг, раз вы смогли опуститься до подобных низостей?

Ее подбородок задрожал, глаза наполнились слезами, когда Мэссон бросился на нее и остановился всего в каких-то сантиметрах. Да, в ее глазах стояли слезы, но, несмотря на опасную близость Фрэнсиса, в них не было страха.

Мэссон сразу понял, что зашел слишком далеко.

Первые слезы потекли, но они не успели скатиться по щекам. Она энергично размазала их кулаком.

— Думаете, что вы единственный, кому есть что терять? — вымолвила она.

Теперь ее слезы текли потоком, но Мэссон так и не мог понять, плакала ли она от стыда, от грусти, от ярости или от всего разом. Чем дольше ревела женщина, тем злее становилась. Мэссон заметил, как ее ладони сжались в кулаки, словно она готовилась к драке. Фрэнсис припомнил, как она ударила его рукояткой плети, и вдруг подумал: не лучше ли будет немного отступить?

Но как только он сделал это, женщина рванулась к нему, сжав кулаки:

— Думаете, вам известно все, а при этом вы ничего не понимаете, совершенно ничего. Все, что вы видите, — это себя в центре собственного крошечного мирка.

Он отошел еще на шаг, но оступился и упал навзничь. Фрэнсис, защищаясь, быстро прикрыл лицо руками, а она подскочила к нему и обрушила на него град ударов. Хотя кулаки женщины казались маленькими и хрупкими, она была готова скорее переломать себе кости, чем прекратить драку.

Фрэнсис был так ослеплен злостью и разочарованием, что совершенно не обратил внимания на ее болезненное состояние.

Она снова и снова наносила удары, надеясь пробить защиту Мэссона. Он испугался, что женщина может либо покалечить себя, либо поранить его, и опустил руки. После этого она еще пару раз стукнула его в грудь, и Фрэнсису удалось схватить ее за руки и сжать в объятьях.

Сначала она стала сопротивляться еще сильнее, пытаясь вырваться, но в итоге от отчаяния или усталости ее ярость сменилась всхлипываниями и причитаниями.

Когда она наконец прекратила рыдать, он отпустил руки. Женщина поднялась, уселась под деревом ассегай на траву и опустила голову на руки. Спустя некоторое время женщина повернулась к Мэссону. Хотя она выглядела изможденной и усталой, блеск в глазах говорил, что она ничуть не повержена.

— Меня зовут леди Джейн Соммертон, — медленно произнесла женщина, — и меня бы здесь не было, если бы я безрассудно не влюбилась в сэра Джозефа Бэнкса.

Глава 40

Леди Джейн Соммертон вновь удалилась в палатку и закрыла за собой вход. Сначала Мэссон подумал, что после всех неприятностей она просто хочет побыть одна. Но вскоре она снова появилась. Теперь на ней были сапоги и камзол, от слез на лице не осталось и следа.

Мэссон сидел на земле, прислонившись спиной к дереву ассегай. В высокой траве она расстелила одеяло и села напротив него; их разделяли лишь остатки погашенного костра.

Женщина глубоко вздохнула и хотела что-то сказать. Казалось, будто она стояла на берегу озера и пробовала воду пальцем ноги. Когда вода показалась слишком холодной, она отдернула ногу и набрала побольше воздуха в легкие, прежде чем с размаху броситься с закрытыми глазами вперед, в ожидании шока.

— Я была первой, кому Джозеф Бэнкс показал этот рисунок, по крайней мере, он так утверждал.

Она решила, что шок не такой уж болезненный, как казался вначале, выдохнула и поплыла дальше. Ее гребки становились все мощнее, пока груз прошлого не ушел совсем.

— Мы познакомились на одном из тех глупых вечеров, на которых женщины либо мечтают заполучить будущего мужа, либо сбежать от уже существующего. Мужчины же, напротив, только пьют и в большинстве своем совершенно не знают, зачем там торчат.

Я спряталась в своем обычном уголке возле клумбы, которую я заложила на участке у дома моих родителей. Это место находилось достаточно далеко, чтобы скрываться в нем от скуки вежливых разговоров, но и относительно близко, чтобы меня не обвинили в нелюдимости.

И вдруг появился он. Его впечатлило разнообразие растений, которые я высадила. Он поздравил меня с таким роскошным цветником. Когда я объяснила ему, что ухаживаю не только за этой клумбой, но и за всем участком, Бэнкс повел себя очень учтиво и извинился за свой снисходительный тон. Потом он настоял на том, чтобы я провела его по садам. Сегодня я понимаю, это был тонкий расчет, но тогда радовалась, что мужчина выказывает внимание к тому, что интересно и мне. До этого все было совсем иначе.

Вскоре мы стали друзьями, сравнивали наши коллекции растений и спорили о Линнее и Миллере. Хотя я понимала, что любая молодая и незамужняя женщина была бы рада дружеским отношениям с самым завидным женихом Англии, но находилась под определенным давлением и игнорировала как свои инстинкты, так и бесконечные советы, которые давала мне матушка. Вместо этого я считала, что наши отношения основываются не на чувствах, а на науке. Именно наши общие интересы к растительному миру сблизили нас, а не такая обыденная штука, как влюбленность.

И, конечно же, произошло неизбежное, мы впали в это жалкое состояние безумия, за которое я так презирала подружек, когда с ними случалось нечто подобное. Мы писали друг другу елейные витиеватые послания, напрасно пытаясь убедить друг друга, что наша любовь была чем-то возвышенным, хотя на самом деле она была до ужаса нормальной. Вскоре наши экскурсии по садам в окрестностях превратились лишь в предлог для встреч на выходных, давая им приличный повод.

Когда он не сделал мне предложения, я убедила себя, что совершенно нет повода волноваться. Я сама была противницей брака. Не в последнюю очередь оттого, что видела в нем лишь общественную узду, которую надевали на женщину, чтобы загнать ее в какие-то рамки. Я еще никогда не задумывалась, что в этом может быть что-то хорошее. Была уверена, что у нас с Джозефом более высокое предназначение.

Даже когда я прочла в газете сообщение о его свадьбе, мне удалось закрыть глаза на правду. Он давно предупреждал меня и объяснял, что это не более чем деловое соглашение. Поскольку речь шла о благополучии его семьи, его вынудили это сделать. Джозеф утверждал, что между нами ничего не изменится.

В доказательство он рассказывал мне о своих планах в отношении «Резолюшн». Он говорил, что предпримет второе кругосветное путешествие, и я буду сопровождать его. Мы даже сходили в порт, где он показал, какие перепланировки придумал на корабле, описывал мне дополнительную палубу, на которой у нас будет собственный салон.

Он продумал все до малейшей детали. Я заранее отправилась на Мадейру, где назвалась молодым ботаником по имени Барнетт. С Мадейры я поплыла дальше на Кабо-Верде, где и ждала прибытия «Резолюшн»; на борт этого корабля я должна была ступить ассистентом Джозефа Бэнкса. Он объяснил, что переодеться нужно только для того, чтобы попасть на борт. Мне стоило лишь взойти на корабль, и Бэнкс за бутылкой вина уговорил бы капитана Кука оставить меня.

Чтобы избежать распрей в семье, — ведь родственники наверняка захотели бы удержать меня любой ценой, — я сделала вид, будто собираюсь в гости к тетке в графство Кент. Прежде чем сесть на корабль в Портсмуте, я написала семье письмо, в котором все объяснила. Чтобы не вызвать подозрений, я взяла только деньги, которые Джозеф подготовил для моего путешествия на Кабо-Верде, и лишь немного собственных средств.

Мне пришлось пережить два морских путешествия, я две недели ждала его в изматывающей жаре на Кабо-Верде. И можете представить мое удивление, когда я увидела «Резолюшн» намного меньших размеров — и ни одной весточки от великолепного Джозефа Бэнкса, которого нигде не было.

Денег у меня оставалось мало, а корабль в Англию пришлось бы ждать несколько месяцев, мне не хватило бы средств ни на проживание, ни на обратную дорогу домой. Поэтому у меня не было другого выбора, кроме как придерживаться изначального плана, внеся в него изменения. Хотя, мне кажется, капитан Кук с самого начала догадывался о правде и любезно согласился взять меня в Кейптаун. Моя мать — голландка, я владею этим языком. Я подумала, что в Кейптауне мне будет легче, чем на Кабо-Верде. А кроме того, меня ожидало двухмесячное путешествие, в котором меня будут кормить. Кук даже предоставил мне вашу каюту, так что у меня появилась возможность как нельзя лучше скрывать истину. Даже если он и рассказывал кому-нибудь о моем перевоплощении, то до меня эта информация не доходила.

В каюте я обнаружила эскиз и сразу узнала этот цветок. Джозеф показывал мне его и обещал назвать его в мою честь по возвращении в Англию.

До сих пор я наивно надеялась, что обстоятельства оказались сильнее. Произошли события, на которые он никак не мог повлиять. Он вынужден был отказаться от своих планов. В таком случае меня можно было бы назвать всего лишь случайной жертвой судьбы.

Когда вы ворвались в мою каюту, я была, скажем так, не одета. Я тут же решила, что вы расскажете о моей тайне всей команде корабля. Но вскоре мне стало ясно, что в вашем состоянии вы едва ли могли меня разоблачить. Когда вы начали снова и снова что-то повторять про цветок, я поняла, вместо кого вас послали.

К счастью, вы потеряли сознание. Я смогла быстро одеться и только потом позвала на помощь. Вас снова положили в ваш гамак. После этого случая я до самого Кейптауна не выходила из каюты.

Вечером на празднике в садах Ост-Индской компании я познакомилась с мистером Схеллингом. Пока корабль «Резолюшн» стоял в гавани, я сочла необходимым скрывать, кто я на самом деле, выдавая себя за Барнетта. Одетая в мужское платье, я смотрела по сторонам и искала возможности заработать на обратную дорогу в Англию. До этого я слышала от капитана Кука, что Схеллинг может облегчить подобную задачу. Итак, я назначила ему встречу, объяснила, что в планировании экспедиции произошла некая ошибка и второй ботаник не нужен. Я сказала, что сэр Джозеф Бэнкс щедро отблагодарит его, если Схеллинг поможет мне вернуться в Англию.

Она замолчала и прикусила губу.

— Но он отказался. Он сказал, что не сможет занять мне денег без кредитного письма, лично подписанного Бэнксом. И он предложил мне деньги на билет в обмен на ответную услугу — мои знания о растениях. Он сообщил, что ему как раз очень нужно отыскать один цветок, который требует привезти сам король, и поинтересовался, знаю ли я что-нибудь об этом.

Когда я его расспросила, он объяснил: один шотландский садовник выболтал, что по приказу сэра Джозефа Бэнкса ищет здесь цветок, который король хочет назвать в честь королевы. Естественно, за хорошее вознаграждение.

Позже я догадалась, что произошло на самом деле. Бэнкс бросил меня. Это не было стечением обстоятельств. Я не должна была позволять вводить себя в заблуждение в очередной раз. Я больше ничего не значила для Джозефа, может быть, даже меньше, чем те цветы, которые он оставил на Таити.

У Схеллинга уже был партнер — Рейнхольд Форстер. Голландец хотел использовать его связи в Королевском научном обществе. Форстер мог бы представить Схеллинга в Лондоне. Но Схеллингу нужен был человек, который гарантировал бы, что цветок доплывет до Англии и не погибнет. Садовники из Кейптауна не подходили, потому что все работали на Ост-Индскую компанию.

Эулеус сообщил Схеллингу, что знает местность, где растет цветок, но готов был помочь, только если голландец подарит местному вождю ружья. Кроме того, он требовал себе свободу, потому что надеялся: племя снова примет его обратно после того, как он раздобудет оружие.

Схеллинг объяснил, что цена очень высока, ведь трудовой контракт Эулеуса продлился всего несколько лет. Он был согласен на сделку при условии, что Эулеус сможет назвать ему точное место, где растет цветок.

Туземец настаивал, что будет нашим проводником, но Схеллинг и не думал дарить ему свободу. Он сказал, что мы отправимся сами. Он хотел только узнать, где растут цветы. Мне кажется, Эулеус догадывался, что Схеллинг хочет его обмануть, но у него не было другого выхода. И туземец рассказал Схеллингу о Двуречье.

Я снова встретилась с ним в Двуречье, но до того момента многое произошло.

На борту «Резолюшн» мне удавалось сохранять маскировку, но фургон — другое дело. Не было каюты, в которой я могла бы спрятаться. Хотя я настояла на том, чтобы мне выделили отдельную палатку, было лишь вопросом времени, когда обман откроется. Мои знания в области ботаники лучше, чем у большинства мужчин, так что об этом нечего было беспокоиться.

Она снова ненадолго замолчала, и впервые за время рассказа Мэссону показалось, что за непробиваемой маской есть эмоции. Но вскоре она вновь расправила плечи, взгляд был острый, пронизывающий. Она продолжила историю:

— Через несколько дней, вечером после ужина, Схеллинг отвел меня в сторону и четко и ясно сообщил, что догадывается о том, кто я. У меня не было свободы действий, и мне ничего иного не оставалось, как во всем сознаться. Когда он спросил, на самом ли деле я хорошо разбираюсь в ботанике, я объяснила, откуда получила такие знания. А также рассказала, откуда знаю, что сэру Джозефу Бэнксу не удалось вырастить цветок из семян: я была его любовницей.

Сначала Схеллинг рассердился, но вскоре понял, что в сущности ничего не изменилось, кроме того факта, что в его экспедиции теперь появилась женщина. Как и прежде, я была единственной, кто знал, как доставить цветок в Кейптаун живым.

Больше не было смысла переодеваться. Я удивилась, как мало обращали на меня внимания мужчины, встречавшиеся на нашем пути. Неважно, кто это был — фермеры, трекбуры, хоса или хой-хой, — всем казалось обыденным, что в фургоне путешествует женщина.

Но вскоре Схеллинг понял, что помимо цветка может заполучить и еще кое-что. Я смогла защититься, сказав, что я последую его желанию лишь в том случае, если мы найдем цветок. Кроме того, я раскрою тайну, как сохранить цветок живым, только в том случае, если мне пообещают, что Форстер не будет участвовать в деле и я окажусь той, кто передаст цветок в руки королю.

— Но в этом нет никакого секрета, любой самый заурядный садовник может это сделать! — воскликнул Мэссон.

— Знаю, но иначе я не смогла бы сдержать Схеллинга. Он согласился и обещал мне содействие. Мне казалось, он мне не доверяет. Я не могла позволить себе рисковать. Мне нужен был новый план, и лучшее, что пришло мне в голову, — побег.

Вскоре после нашего отъезда Виллмер отправился разведать местность и сообщил, что нас преследуют. На следующий день мы двинулись дальше, а Виллмер дал крюк и обнаружил вас троих. Схеллинг посчитал, что мы ничего не сможем сделать, пока не доберемся в Двуречье. Поэтому Виллмер довольно часто отправлялся назад, чтобы контролировать ваше приближение и не дать вам возможности обогнать нас или перехватить.

Вскоре после нашего прибытия в деревню хоса, где мы намеревались нанять проводника, чтобы продолжить путешествие в Двуречье, Виллмер доложил, что вы свернули на север, чтобы срезать путь. Мы тут же отправились в дорогу и не останавливались, пока не прибыли в Двуречье. Проводник хоса все время предупреждал Схеллинга о львах, которые бродят по этим землям, охотятся, нападают на людей, но Схеллинг не желал останавливаться и настаивал, чтобы мы продолжали путь.

Когда мы наконец-то прибыли в Двуречье, Эулеус был уже там и рассказал вождю об условиях соглашения. Цветок теперь находился в пределах досягаемости. Схеллинг не мог не сдержать слово: он подарил Эулеусу свободу, хотя и с большой неохотой.

Он спросил у Эулеуса, что с ним приключилось. Тот ответил, что ваши лошади захромали. Когда вы якобы решили вернуться, он сбежал и пришел пешком в Двуречье.

Потом Виллмер обнаружил ваш рисунок в пруду и отправился вас ловить. Мне стало ясно: мой час настал. Когда разгорелся пожар, я решила, что более подходящего момента для бегства и быть не может. Хотя и не рассчитывала на двух безбилетных пассажиров.

— Но речь ведь шла о долгом путешествии, почти месяц, — перебил ее Мэссон, — да и к тому же по землям, которые, мягко говоря, враждебны человеку!

— Наверное, вы имеете в виду, что человек в Африке не может выжить один? — передразнивая Схеллинга, произнесла она и презрительно хмыкнула. — Вы же не хотите всерьез сказать, что верите в эту болтовню?

Выражение лица Мэссона говорило именно об этом.

— И, наверное, вы полагаете, что доктор Тунберг станет рисковать жизнью, чтобы нас забрать?

Мэссон постепенно приходил в ярость. Не только потому, что втоптали в грязь имя его друга, а еще и оттого, что в глубине души у него самого зародились такие подозрения.

— А как быть со львами или буйволами? Вы бы у них тоже выторговали особые условия? — язвительно бросил он.

Она указала на ружье, которое стояло у ствола одного из деревьев ассегай:

— Думаю, с этим я бы справилась.

Мэссон, не веря своим ушам, покачал головой.

— Ну, по крайней мере, сюда же я как-то добралась, правда? — подвела она итог. — Хотя я, оставленная всеми на Кабо-Верде, вначале и сидела без гроша. И даже весточки не получила от Бэнкса. А мог бы и написать что-то в духе: «Любимая Джейн, мне ужасно жаль, что так повернулось дело! С глубочайшим уважением, твой мерзавец сэр Джозеф Бэнкс». Думаю, до сих пор я справлялась с трудностями довольно лихо. И все пошло прахом, только когда появились вы вместе со своим паяцем, доктором этим!

— По крайней мере, я теперь знаю, как вас зовут, это может пригодиться, — ответил Мэссон. — Потому как, если бы мой паяц доктор и я случайно не проходили мимо, на вашем надгробном камне сейчас могла бы красоваться надпись, что-то вроде: «Здесь, посреди нигде, покоятся жалкие останки мистера Барнетта, слегка ботаника, частично сумасшедшего. Они, кстати, являются доказательством того, что и женщина не может выжить в Африке одна!»

Взгляд, которым одарила Мэссона Джейн, мог быть действеннее удара кулаком. Ее глаза почернели от гнева, а потом она развернулась на месте и бросилась через кусты. При этом она просто прорубала собой «просеку» в листве и ветках.

Глава 41

— Мэссон! Где же вы? — крикнул Тунберг.

Почти всю ночь он проскакал верхом и теперь стоял один посреди пустого лагеря. Полдень еще даже не наступил, а Тунберг уже был не в настроении. Он обнаружил пустую палатку и заметил на примятой траве след, исчезающий между деревьями.

Ругаясь в душе, что Мэссон не последовал его рекомендациям и не остался в лагере, дожидаясь его возвращения, он направился по тропе и все же нашел товарища.

— Вот вы где! Я уж думал, вы решили, вернуться в Кейптаун без меня, — пошутил Тунберг.

Услышав знакомый голос Тунберга, Мэссон обернулся:

— А я думал, что вы бросили нас в беде!

— Бросил в беде? — переспросил Тунберг. — Вы считаете, я просто так оставил бы вас наедине с самой красивой женщиной по эту сторону границы? Я бы не смог жить с осознанием того, что покинул ее в таком скучном обществе.

Тунберг подмигнул Мэссону и пожал ему руку.

— Как я рад вас видеть! — произнес Мэссон слишком серьезно.

И Тунберг почуял приближающиеся неприятности.

— Что случилось? Она опять вас избила?

— Хуже, она убежала.

— Убежала? Но куда? — растерянно переспросил Тунберг.

— Ох, недалеко! Она сидит там, наверху. Мы повздорили. Я ее, наверное, чем-то обидел.

Мэссон указал на одинокую фигуру. Она сидела в тени зарослей молочая на утесе, откуда открывалась прекрасная панорама долины.

— О, как мило, мистер Мэссон! Но теперь у нас нет времени на ссоры между влюбленными, у нас много дел.

— Вы нашли лошадей?

— Еще лучше! Вероятно, я вообще спас все дело! — Тунберг расплылся в улыбке. — Сейчас все объясню, только поговорю с нашей мисс Чванливастью в ее неприступном убежище. Но до этого я хотел бы вам кое-что отдать, наверное, это принадлежит вам. Я нашел это среди обломков фургона. — Он протянул Мэссону небольшой пакет, обернутый в вощеную ткань. — На этот раз постарайтесь внимательнее за ним следить.

Мэссон развернул ткань и взял в руки свой дневник. Как владелец дневника, он был зол на то, что тот был испачкан и растрепан. Но потом Мэссон раскрыл обложку, пролистал страницы, посмотрел эскизы своего сада и записки, которые делал на борту «Резолюшн», — все сохранилось. Страницы, на которых он рисовал возможные очертания цветка для королевы, карты Фолс-бей и пометки были вырваны. Он развернул обложку в поисках доклада капитана Кука и ничего не обнаружил.

— Я не знаю, как вас благодарить.

— Вы отблагодарите меня, если заполните дневник новыми рисунками растений, которые мы обязательно обнаружим на обратной дороге в Кейптаун. И есть одно растение, которое наверняка вас заинтересует.

Последние слова заглушил ветер, потому что Тунберг был уже на полпути к Джейн, которая так и не сдвинулась с места.

Мэссон смотрел ему вслед. Фрэнсису казалось, что он может помешать, поэтому он вернулся в лагерь, где еще раз перелистал оставшиеся страницы дневника.

Сидя у самых углей затухшего костра, он горевал, что все предыдущие эскизы цветка пропали. Одновременно он облегченно вздохнул, что страницы, из-за которых ему грозила тюрьма, тоже исчезли. Без этих компрометирующих страниц в его дневнике обвинением будут только слова Схеллинга.

Вдруг Мэссон услышал шаги и, не отрывая глаз от дневника, произнес извинения, которые прокручивал в голове все утро:

— Прежде чем мы с вами продолжим ссору, леди Соммертон, хотел бы вам сообщить, что мне действительно очень жаль.

Он рассчитывал увидеть Тунберга и Джейн, но когда оглянулся, то столкнулся нос к носу с Эулеусом. Тот хмуро смотрел на Фрэнсиса, его лицо и одежда были в копоти. Он напоминал только что вырвавшегося из ада демона.

Мэссон не двигался, но глазами искал ружье, которое все еще стояло у ствола дерева. Фрэнсис был ближе к нему, чем Эулеус, но, как раз когда Мэссон обдумывал свои шансы — удастся ли схватить оружие и выстрелить, — он услышал приближающихся Тунберга и Джейн. Отчетливо доносился их оживленный разговор.

— Тунберг! — крикнул Мэссон, выпустил из рук дневник и бросился к ружью.

Фрэнсис добежал до дерева, схватил ружье и одним движением приложил к плечу. Повернувшись, Мэссон взял на прицел Эулеуса; причем он считал, что туземец в любую секунду может броситься на него. Но Эулеус не сдвинулся с места, а лишь угрюмо смотрел на него. Мэссон получше прицелился, направил ствол в грудь Эулеусу и уже приготовился спустить курок.

— Нет, Мэссон, подождите! — Тунберг выбежал на поляну и, раскинув руки, встал между Фрэнсисом и туземцем. — Опустите оружие, Мэссон, пожалуйста.

Фрэнсис медленно опустил ружье. Тунберг подошел и взял ружье у него из рук.

— Ага, точно, как я и предполагал: оно на полувзводе, — неодобрительно хмыкнул швед, перепроверив оружие. — Я надеялся, что вы лучше усвоите мои уроки, Мэссон. В конце концов, вы могли находиться в опасной для жизни ситуации!

— Хватит, Тунберг! Не будете ли вы так любезны объяснить, что, черт побери, здесь происходит? Почему вы отговариваете меня стрелять в человека, который сначала отправил нас к стаду разъяренных буйволов, где мы чуть не погибли, а потом хотел нас продать, чтобы спасти свою шкуру?

— Хорошо, наверное, действительно необходимы некоторые пояснения. Но не могли бы мы до того заключить небольшое перемирие между всеми враждующими сторонами? — предложил Тунберг.

Мэссон и Джейн, растерянные, стояли на месте, а Эулеус все еще угрюмо смотрел на них, словно с таким лицом и родился.

— Я рассчитываю на то, что всеобщее молчание — это знак согласия! — затараторил Тунберг.

— Что будет с ним? — раздраженно спросил Мэссон.

— Эулеус попросил, чтобы я извинился перед вами от его имени за то, что он оставил нас в затруднительном положении. Он признает, что неправильно оценил ситуацию, но считает, что есть смягчающие обстоятельства. Если позволите, я вам их сейчас охотно изложу.

Тунберг обернулся к Эулеусу, словно спрашивая разрешения продолжить рассказ, — туземец мрачно кивнул. В воздухе повисло напряженное ожидание, тут Тунберг вздохнул и произнес:

— Прежде всего, вы должны знать, что мы вскоре ввяжемся в войну между племенами хоса и всеми европейскими поселенцами в регионе мыса Доброй Надежды.

У Мэссона от удивления отвисла челюсть:

— И вы хотите сказать, что это спасет ситуацию?

Тунберг поднял руку, чтобы Фрэнсис замолчал, посмотрел с пониманием и продолжил:

— Но благодаря помощи Эулеуса нам удастся не только избежать водоворота событий, которые разразятся на границе в любой момент, но и заполучить то, чего вы так страстно желаете. — Тунберг распростер руки в ожидании удивления и хоть какой-либо реакции на свое гусарство, может, даже торжественных славословий. — Цветок, мой дорогой Мэссон, цветок!

Глава 42

— Вы потеряли рассудок? — спросил Мэссон, откровенно разочаровав Тунберга, который все еще стоял с распростертыми руками, словно мессия, намеревающийся вывести свой народ из мрачной долины смерти.

— Карл прав. Если цветок все еще там, — вслух подумала Джейн, — тогда мы должны забрать его сейчас. Ведь кто знает, представится ли нам еще раз такая возможность, если разразится война.

— Он вам скормил какую-то странную травку, пока вы спускались сюда, или я в этой компании единственный, кто сохранил остатки здравого смысла? Может, вы оба извращенно представляете действительность от переизбытка адреналина и отсутствия ванны? — Мэссон набрал в легкие воздуха и добавил: — И когда он успел так вырасти в ваших глазах? Произошла чудесная метаморфоза, и он превратился из паяца в Карла?

Тунберг сделал вид, что удивлен, и с обидой взглянул на Джейн, на что та лишь смущенно пожала плечами.

— Разве мы не должны позабыть о том, что было в прошлом? — сказала она.

Тунберг благородно поклонился и снова сосредоточил свое внимание на Фрэнсисе.

— Леди Соммертон верно оценила положение, Мэссон.

— О, называйте меня просто Джейн, пожалуйста! Или называйте меня если не паяцем, то коломбиной, как вам будет угодно, — раскрасневшись, произнесла Джейн, когда Тунберг поклонился еще ниже.

— Во всяком случае, как верно сказала Джейн, это наш последний шанс. А что вам еще остается, если вы хотите вернуться в Англию? Даже если чудом избежите тюрьмы, вы что, хотите вернуться на родину с пустыми руками? Сомневаюсь, что сэр Джозеф останется доволен. Кто знает, что он будет думать об экспедиции, которая должна была продлиться пару лет, а закончилась спустя несколько недель…

Мэссону пришлось признать, что его приперли к стенке аргументами. Две пары глаз вопросительно глядели на Фрэнсиса. Эулеус тоже уставился на него, и Мэссон почувствовал, что выбора у него не остается.

— Хорошо, хорошо! — воскликнул он. — Если я обречен погибнуть в поисках этого цветка, то пусть будет так.

— Великолепно! — воскликнул Тунберг и хлопнул в ладоши.

— Но все же есть еще кое-что, что мне бы хотелось узнать.

— Что бы там ни было, говорите.

— Не могли бы вы мне объяснить, почему из-за нашего бегства, каким бы неожиданным оно ни было, может разразиться приграничная война?

— Пожар, который устроил Схеллинг, вышел из-под контроля. Огонь стер с лица земли пастбища, уничтожил большую часть садов и деревню. Чунгва убежден, что Схеллинг сделал это намеренно, и возложил всю вину на Эулеуса. В конце концов, именно он привел нас всех в Двуречье.

Эулеус заметно вздрогнул, услышав имя Чунгвы. Пока Тунберг говорил, казалось, туземца покинули последние остатки жизненной силы. Он опустился на землю и свесил голову между колен.

— Как вам уже, вероятно, рассказывала Джейн, Эулеус хотел вернуться к своему племени, но вместо этого его окончательно заклеймили. Он готов провести нас к цветку, чтобы потом мы его взяли с собой в Кейптаун. Он предпочитает жить как невольник, связанный договором, чем как свободный человек на своей земле, но в бегах.

— Но что сделает с ним Схеллинг? Он наверняка не захочет иметь свидетелей того, что здесь произошло, — заволновался Мэссон.

— Не уверен, выбрался ли Схеллинг из долины, не говоря уже о возвращении в Двуречье, — ответил Тунберг, злобно ухмыльнувшись.

— Как же мы вернемся, если у Чунгвы остался исправный фургон? А у нас есть только одна лошадь. Было бы слишком оптимистично думать, что мы сможем добраться пешком.

Тунберг осклабился:

— Когда я нашел Эулеуса, он как раз пригнал нашу повозку почти к тому месту, где произошло крушение. Он хотел спрятать ее на тот случай, если его не примут в Двуречье и ему придется торговаться с Чунгвой. Мы оставили повозку на другой стороне холма. Если все согласны, я предлагаю немедленно отправиться в дорогу.

Путешественники, соглашаясь, что-то проворчали себе под нос. Вскоре они оставили лагерь и молча двинулись на холм через кустарник, туда, где Тунберг с Эулеусом спрятали повозку.

Когда они добрались до вершины холма, Мэссон в последний раз бросил взгляд на рощу деревьев ассегай, в которой они нашли убежище. Он искал бабочек, которых видел накануне. Они подарили ему надежду. Фрэнсис обнаружил их и сегодня, но там были не только бабочки. Стая ворон с черными блестящими перьями сидела на самой верхушке дерева и клевала прекрасных насекомых, которые порхали над цветками, не замечая опасности.

Мэссон волновался, думая, что Эулеус может их предать во второй раз. Они добрались до повозки и ехали около часа, пока не очутились в месте, похожем на райский сад.

Пробивавшийся родник обступали деревья Hippobromus pauciflorus и Еuclea divinorum. Место было прекрасно скрыто от внешнего мира. Широконоски и чирки-свистунки ныряли в поисках пищи в прозрачной родниковой воде: ручей образовывал озерцо примерно пятидесяти метров шириной. Место было просто идеальным для водной растительности, птиц и насекомых. Разнообразие фиолетовых и желтых оттенков разметалось по водной глади, усыпанной зелеными листьями и цветами кувшинок. Все это дополнялось розовыми болотными лилиями, окаймлявшими берега и привлекавшими стрекоз.

К своему большому облегчению, Мэссон заметил на противоположном берегу озера участок, густо поросший сотнями сочных зеленых стеблей. Цветок для королевы, исигуда, купался в послеполуденном солнечном свете, как ленивый монарх, наслаждающийся последней теплотой дня.

Четверо путешественников решили собрать столько растений, сколько позволял вместить фургон. Тунберг предложил выгрузить оставшиеся ящики с экземплярами, которые они с Мэссоном нашли по дороге, но Фрэнсис не хотел лишать шведа его добычи. Поэтому растения остались на своих местах.

— Я принесла вам один цветок для вашего гербария, — сказала Джейн и протянула Мэссону срезанный стебель. — Может, мы заключим перемирие хотя бы до тех пор, пока не вернемся в Кейптаун?

— Как вы можете игнорировать такое любезное предложение? Эти слова звучат как песня! — вмешался Тунберг, хитро улыбаясь.

Мэссон зажал в руке цветок, словно птицу, которая может в любой момент упорхнуть.

— Вы уже знаете, что она вас обзывала паяцем? — сердито спросил Мэссон, стараясь разрушить очарование момента между Тунбергом и Джейн. — Перемирие, значит… Извольте. Я принимаю ваше предложение и благодарен вам.

Мэссон взял дневник и вложил цветок внутрь, чтобы зажать его между страницами.

Они закончили сбор цветов, погрузили снаряжение и наполнили бурдюки, затем, уже на закате, путешественники двинулись в дорогу.

Мэссон ехал следом за повозкой, а Тунберг примостился на козлах рядом с Эулеусом, помогая править упряжкой и отыскивать дорогу к Кейптауну.

Джейн свернулась калачиком в кузове фургона среди собранных цветов и крепко заснула.

Глава 43

Полная луна, освещавшая их путь, казалась Мэссону светлее, чем слабые лучи английского зимнего солнца, с трудом пробивавшиеся на равнинах сквозь серый утренний туман, когда Фрэнсис добирался до замка Лидс на работу. Он поймал себя на мысли, что в последнее время все чаще думает о доме. Но больше всего удивил его тот факт, что он вспоминал о меловых холмах, небольших ухоженных полях и дорогах без ностальгии. Нет, он смотрел на родину отстраненно, словно это был рисунок или картина какого-то художника.

Он спрашивал себя, не зачаровала ли его африканская ночь, в его голове роились странные фантазии. Он обдумывал, как может вернуть себе честное имя и отработать здесь свой двухлетний контракт. Джейн могла привезти цветок Бэнксу в Англию вместе с письмом, из которого будет ясно, что растение они нашли вместе с ней. Таким образом, Мэссон получит надел земли, а Джейн восстановит репутацию. Без сомнения, Бэнкс разозлится, но время и многочисленные образцы, которые Фрэнсис собирался ему отправлять постепенно, должны будут его смягчить. Возможно, он даже дополнительно вознаградит его, потому что Мэссон выполнил свой долг для короля и отечества, оказав им ценную услугу.

— Вы ведь знаете, что невежливо пялиться на кого-либо, — прошептал Тунберг, соскочив с облучка, чтобы размяться.

Он поравнялся с Мэссоном, который ехал прямо позади фургона. Фрэнсис знал, что как раз рассматривал лицо спящей Джейн.

— Я не пялился, просто… эм… задумался… — запнулся Мэссон и быстро перевел взгляд.

— Из-за этого могут возникнуть трудности, — произнес Тунберг и протянул бурдюк. — Итак, каким путем мы хотим отправиться?

Мэссон в недоумении уставился на него:

— Что вы имеете в виду?

— Дорогу, Мэссон, дорогу!

Сначала Мэссону показалось, что Тунберг просто ударился в философствования, но потом заметил развилку. Одна колея вела на юг в направлении побережья, другая — на север, к пустыне, которая расположилась прямо за складчатыми горами на горизонте.

— У нас с Эулеусом мнения расходятся. Он считает, нам стоит повернуть на север и пересечь горы, чтобы потом ехать по безопасной дороге, которая проходит по краю другой стороны пустыни. Я же считаю, мы должны выбрать дорогу к побережью. Хотя там больше риск, что нас обнаружат хоса, но эта дорога короче, к тому же на ней много ферм, где можно пополнить припасы и раздобыть свежих лошадей.

— Да, но там же львы, — серьезно добавил Мэссон.

— Это так, — невозмутимо ответил Тунберг, словно он говорил о растениях, а не об опасности и о том, что, возможно, придется иметь дело с ужасной смертью. — Впрочем, караван Схеллинга по дороге сюда не столкнулся с проблемами. Может, хищники ушли дальше или трекбурам просто не повезло?

— А как быть с Джейн, у нее нет права голоса? — спросил Мэссон.

Он скорее хотел выиграть время, чем заботился о настоящей демократии и справедливости.

— О, она мне уже говорила, что предпочитает поехать по южной дороге. Но я подумал, что нужно спросить и вас, если мы хотим быть на равных.

Мэссон невольно задумался о том, что еще они уже успели обсудить.

— Тогда повернем на юг, — ответил Мэссон скрепя сердце.

— Это правильное решение! — сказал Тунберг, подойдя к фургону, чтобы достать одно из ружей. — На всякий случай, это нам пригодится. Вы хотите переместиться вперед или останетесь в арьергарде?

Прибрежная дорога сильно отличалась от той, по которой они ехали до этого. Сначала путь шел сквозь непролазный буш. Густой кустарник покрывал каменистую почву. Они продвигались по холмистой равнине, которая с юга граничила с громадными дюнами. Те были столь высоки, что путешественники чувствовали запах моря, но не видели его.

Дорога была неплохая, и воду путники могли получить в любом количестве: по долинам текли с гор, впадая в море, многочисленные ручьи с прохладной водой. Несмотря на то, что фургон был загружен больше, чем прежде, они продвигались довольно быстро. Когда на следующий день после сбора цветов солнце достигло зенита, путешественники рассчитали, что до южного брода через реку, где они повстречали трекбуров, осталось полдня пути.

Мэссон был измучен бессонной ночью, но непременно хотел как можно скорее пересечь реку, чтобы уйти от опасности встречи с хоса и львами. И все же путники решили, что было бы не очень разумно загнать лошадей в самом начале пути, ведь им предстояли еще три-четыре недели напряженного путешествия. Тунберг тоже очень хотел, чтобы они поскорее покинули приграничные территории, пока их не обнаружили. Поэтому они решили отдохнуть всю вторую половину дня после напряженной дороги, а с наступлением ночи отправиться дальше и переправиться хотя бы через реку, добравшись до территорий Компании.

Путники проехали вдоль узкого русла ручья, потом повернули налево, на холм, где нашли укрытие среди нескольких колючих груш в густых зарослях полыни. Там отряд был защищен от солнца, а свежий бриз с моря прекрасно их охлаждал.

Мэссон едва удерживался от того, чтобы каждый раз не подъезжать близко к фургону, когда Тунберг оборачивался и разговаривал с Джейн. Еще сильнее он сдерживался, чтобы не вздрагивать, когда девушка смеялась после удачных шуток шведа. Заметив, что Тунберг и Джейн о чем-то оживленно беседуют, Мэссон задумался: не рассказывает ли она шведу ту же самую историю, что и ему самому, или, может, какую-то иную версию событий.

Как только они остановились, а Джейн отошла на достаточное расстояние, Тунберг тут же спросил Фрэнсиса:

— Она вам тоже все рассказала?

Мэссон угрюмо ответил:

— Я действительно понятия не имею, о чем вы говорите, Тунберг. Я считаю, что в жизнь Джейн не стоит вмешиваться, это ее личное дело. Единственное, что сейчас важно, — наше возвращение в Кейптаун. То, что произошло или не произошло в прошлом, ничего не меняет, не так ли?

Тунберг явно обиделся, но быстро успокоился и положил Мэссону руку на плечо:

— Мэссон, это благородно, когда защищают беспомощного человека. Но, между нами говоря, я думаю, эта леди и без нас прекрасно может о себе позаботиться.

Фрэнсис быстро сменил тему, когда к ним подошла Джейн.

— Наверное, нам стоит проверить оружие, удостовериться, что прицелы выставлены точно. — И, обернувшись к Джейн, он добавил: — Вы умеете стрелять? Если нет, мы могли бы вас, наверное, научить.

Произнося эту фразу, Фрэнсис напрасно старался, чтобы его голос звучал не так снисходительно.

Вместо ответа Джейн перегнулась через борт фургона и вытащила ружье. Она повертела его в руках, чтобы привыкнуть, потом мастерски зарядила, прицелилась и выстрелила в небольшое деревце в десяти метрах от них. Все это произошло так быстро и обыденно, что едва ли заняло больше двадцати секунд. Но все же достаточно долго, чтобы Мэссон прочувствовал эффект и трижды пожелал себе провалиться сквозь землю. Когда дым рассеялся, Фрэнсис не знал, куда деваться от неловкости: все могли видеть, что выстрел пришелся точно в тоненький ствол деревца.

— Мне кажется, это ружье стреляет несколько высоковато, вам стоит его проверить, — сказала Джейн, протягивая оружие Тунбергу.

Швед готов был снять шляпу перед таким опытом и сноровкой. Потом он повернулся к Мэссону и тихо спросил:

— Вы все еще хотите ее защищать, как благородный рыцарь?

Путешественники немного поели и отдыхали на протяжении всего остатка дня. Мэссон улегся и крепко заснул. Когда свежий запах вечерних сумерек опустился на лагерь, Фрэнсис проснулся, потерял счет времени и удивился, недоумевая, почему солнце заходит, а не восходит. Мэссон подошел к костру, у которого колдовал Эулеус, налил себе немного некрепкого чая ройбуша, который уже был приготовлен, и отправился помогать седлать лошадей.

Лошади, однако, нервно фыркали. Они запрокидывали головы и били копытами, неспокойно ржали, словно не желали надевать сбрую.

Эулеус обернулся и выкрикнул фразу, звучавшую как проклятие. Он осмотрел дорожку в сторону ручья, потом бросился к костру и выхватил горящую головню, чтобы разогнать темноту.

— Что случилось? — спросила Джейн.

— Эулеус не уверен, но считает, что за этими деревьями кто-то прячется, — ответил Тунберг.

Он схватил ружье, зарядил, поставил на полувзвод и протянул Мэссону. Потом тут же взял следующее, чтобы зарядить, а Джейн тревожно поглядывала в сторону ручья. Еще до того, как Тунберг закончил, внезапно из тени позади них появился Виллмер и направил оружие в грудь Мэссону.

Все, кроме Эулеуса, который все еще смотрел в сторону ручья, обернулись и увидели, что за Виллмером показался и Схеллинг с язвительной усмешкой на небритом лице. Оба голландца были с ног до головы заляпаны грязью и выглядели так, словно уже несколько дней не спали. Их глаза налились кровью, элегантная одежда Схеллинга была изорвана. Все это придавало обычному облику этого изворотливого человека нечто животное. Он тоже поднял оружие и прицелился в Тунберга. Когда он положил палец на спусковой крючок, хорошо смазанный курок, издав металлический щелчок, встал на боевой взвод.

Тунберг поднял руки и бросил ружье на землю. Шомпол все еще торчал из ствола.

— Добрый вечер, господа, — холодно произнес Схеллинг, прежде чем обратиться к Джейн. — Я назвал бы вас «дамой», но не знаю, существуют ли дамы, которые крадут лошадей и повозки.

Джейн хотела было что-то ответить, но Тунберг толкнул ее и велел замолчать. Схеллинг держал оружие наготове, медленно обходя костер. Встав спиной к ручью и подобрав ружье Мэссона, он мог держать в зоне обстрела всех путников вместе с Эулеусом.

— Знаете, — начал он, — за прошедшие несколько дней, во время которых я скакал на лошади по этим проклятым землям, я думал, что, наверное, стал слишком жесток. Вместо того чтобы везти вас в Кейптаун, где чиновники обрекли бы вас на медленную и мучительную смерть, мне стоило выбрать более простое и милосердное решение: просто застрелить вас на месте, в расщелине, где растут эти цветы.

Мэссон взглянул на Эулеуса и заметил, что тот все еще смотрит в сторону ручья большими, как блюдца, глазами.

— Давайте, мой дорогой Мэссон! Вы язык проглотили, что ли?

Но все внимание Фрэнсиса было приковано к Эулеусу, который, казалось, вот-вот умрет от страха. Очевидно, тот заприметил у ручья что-то очень опасное.

— Ну, да, я и сам всегда считал, что последнее слово само по себе уже лишнее.

Схеллинг как раз хотел нажать на спусковой крючок, как вдруг со стороны реки раздался оглушительный рев.

Все обернулись и в ужасе увидели, как к ним приближается призрачная тень. Рев превратился в парализующий гортанный рык. Движения существа были плавными и неторопливыми, и все же в мгновение ока животное преодолело дистанцию до освещенного края поляны и лагеря. Когда языки пламени осветили существо, оно превратилось из одного громадного ужасного чудовища в трех молодых львов.

Вид коротких растрепанных грив не смягчал свирепости их вида. Напротив, те из путников, кто был поопытнее, испугались еще сильнее. Потому что они знали: эту троицу изгнали из прайда, и теперь они рыщут по окрестностям и охотятся на все, что могут поймать. Кроме того, животные доедали падаль, которая осталась от трапез их братьев и сестер. Находясь в таком отчаянном положении, от голода они не побрезгуют и человечиной. К тому же у них уже пропал врожденный страх к огню: этим троим свет костра сулил быструю и легкую добычу.

Виллмер выстрелил первым и тут же упал на колени, чтобы зарядить ружье еще раз. Один из львов зарычал от боли.

Схеллинга словно парализовало страхом, он медленно пятился назад. Неожиданно он споткнулся и упал навзничь. Пальнув в ночное небо, он случайно растратил драгоценный заряд. Второе ружье ему пришлось оставить на земле, когда он отползал к обманчиво спасительному огню, чтобы избежать встречи с надвигающимися хищниками.

Мэссон подавил ужас и, сделав несколько шагов вперед, подобрал заряженное ружье, которое бросил Схеллинг. Он схватил его за ствол и оттащил к фургону. Тунберг, взяв Джейн под локоть, подсадил ее в кузов повозки. Потом он наклонился, поднял оружие Схеллинга, лихорадочно перезарядил его. Теперь пришел в себя и Эулеус. Он перепрыгнул через костер, вскочил на облучок и схватил вожжи. Виллмер выстрелил во второй раз, добив льва, которого ранил сначала. Еще не успел развеяться дым от выстрела, а Виллмер зарядил ружье снова, даже не посмотрев в сторону убитого льва, из пасти которого вывалился на землю язык.

Двое оставшихся хищников, напуганные выстрелами и смертью своего товарища, отошли на время в тень кустов. Затем они разделились, чтобы расширить зону атаки и напасть на лагерь с двух сторон. На сей раз они не подкрадывались к путникам, а молниеносно бросились вперед. При этом они целенаправленно подошли к делу, так что даже можно было сделать предположение о врожденной хитрости бестий: они сконцентрировались на человеке, в котором видели наибольшую угрозу для себя.

Не успел Мэссон поднять ружье и прицелиться, как львы перемахнули расстояние, отделявшее их от места, где на коленях стоял Виллмер. Пока он взводил курок до конца и нажимал на спусковой крючок, хищники уже проскочили линию прицела и накинулись на Виллмера. Сначала они повалили его, а потом более крупный лев сдавил зубами шею голландца и сломал ее, тряся могучей головой из стороны в сторону. Обмякшее, безжизненное тело Виллмера лев оттащил в темноту, за кусты. Лев поменьше разочарованно зарычал и двинулся на несчастного Схеллинга, окаменевшего от ужаса и неожиданности.

В панике пятясь от зверя, он споткнулся и рухнул в костер, закричав от боли и взметав обжигающие снопы искр. Его злоключение, к счастью, отпугнуло льва: искры опалили гриву и шерсть зверя. Хищник дико взвыл, катаясь в пыли, потом вскочил и бросился на поиски более легкой добычи. Желтые глаза зверя тут же отыскали Мэссона. Опустив голову, лев оценивал расстояние до выбранной жертвы.

После выстрела, ушедшего в пустоту, времени зарядить ружье уже не оставалось, Мэссону нечего было противопоставить разъяренному зверю. Фрэнсис взял ружье обеими руками за ствол и приготовился ударить им льва во время прыжка в голову, как дубиной.

Но шанса не представилось. Сначала Фрэнсис почувствовал, а потом услышал, как рядом с его щекой пролетела пуля. Он мог поклясться, что она его даже оцарапала. Тунберг выстрелил из кузова фургона и ранил бестию в плечо. Лев отскочил и яростно взревел. Но выстрел пришелся по касательной, и зверь получил лишь непроникающую рану, от которой пришел в ярость.

Джейн как раз выскочила из фургона в тот момент, когда хищник бросился на Мэссона. Рана не слишком повлияла на подвижность животного. Фрэнсис вновь поднял вверх ружье, словно секиру, надеясь, что усилия не окажутся напрасны, иначе смерть наступит быстро, и он не будет долго мучиться.

Когда передние лапы льва в прыжке уже оторвались от земли, Мэссон размахнулся. Вдруг рядом с его головой прозвучал еще один выстрел, который чуть не оглушил его. Фрэнсис услышал странный металлический звук, прежде чем на него всем весом обрушилось животное.

Он не мог вздохнуть и изо всех сил выворачивался из-под трупа льва. Когда Мэссон вылез и обернулся, то увидел шомпол от ружья Тунберга, которое тот бросил, когда появились Виллмер и Схеллинг. Шомпол, словно стрела, торчал из головы льва.

В пяти метрах от места, где на него напал зверь, стояла Джейн, все еще не отводя дымящегося ствола ружья от убитого животного.

— Ради всего святого, запрыгивайте! — закричал Тунберг из фургона.

Эулеусу с трудом удавалось сдерживать лошадей.

Второго приглашения Мэссону не потребовалось: он увидел, что третий лев, который оттащил Виллмера, снова вернулся и теперь приближается к ним.

Фрэнсису на ходу удалось крепко ухватиться за фургон, но, когда он уже хотел подтянуться, чтобы забраться в него, его что-то ударило в бок. Мэссон свалился на землю. Схеллинг, оттолкнувший Мэссона, пытался влезть в кузов.

Мэссон вскочил и вцепился в сюртук Схеллинга, так что враг упал на него. Мужчины повалились на землю прямо перед львом. Фрэнсис услышал, как Эулеус притормозил. Лошади совсем обезумели от ужаса.

Мэссон был уверен, что с ними обоими все кончено, но проходили секунды, а хруста костей под мощными львиными зубами все еще не было слышно. Когда он оглянулся, то заметил, что хищник отвернулся. Но чувство облегчения быстро сменилось ужасом.

Пока Схеллинг жалобно стонал возле него, Мэссон уловил легкий запах падали и услышал зловещее хихиканье как минимум шести дьяволов. Громадные, черные как смоль глаза блестели в отсветах пламени. Звери окружали путников, опустив головы и вынюхивая раненых и слабых, переговариваясь между собой фыркающими звуками. Призрачные силуэты медленно сужали круг, и запах кипящего жира уже сильно бил в нос. Тут Мэссон осознал, что их окружила стая гиен.

Зажатый между львами и посланниками ада, Мэссон ожидал конца и надеялся, что смерть будет мгновенной и не мучительной.

Минута ожидания прервалась, когда одна из гиен неожиданно напала на лошадь. Лев хотел защитить свою добычу и одним ударом ужасной лапы отбросил гиену в сторону. Но триумф длился недолго. Остальные гиены сплотились, сменили позицию и переключили внимание с лошадей на единственного льва.

Все действо напоминало военную операцию.

Лев отреагировал и бросился на гиен, стараясь отпугнуть нахалок и делая вид, словно хотел напасть на одну из них. Когда одна из тварей уходила из опасной зоны, могучий зверь останавливался.

Схеллинг выбыл из борьбы. Он лишь лежал на земле и тихо стонал. Мэссон, напротив, воспользовался моментом, когда льва отвлекли, и на четвереньках подполз к фургону, который с трудом, но все же удерживал на месте Эулеус, хотя лошади в ужасе бились в упряжке.

Тунберг и Джейн протянули Мэссону руки, схватили под локти и втащили в кузов. Эулеус отпустил тормоза, лошади бросились во весь опор, а пассажиры повалились в кучу.

Мэссон оказался подо всеми. Он ударился головой о деревянный ящик. Фрэнсис потерял сознание, а упряжка неслась по равнине галопом под ясным, усыпанным звездами небом, оставив позади рык раненого льва, неистовый хохот гиен, схватившихся в смертельной битве. Но в хаосе страшной резни диких животных последнее, что врезалось в память Мэссона, — это голос Схеллинга. Тот умолял, чтобы его не оставляли.

Глава 44

21 ноября 1805 года, Канада

На Пойнт-Клэр опустилась ночь. Огонь в очаге летней кухни освещал лица всех, кто слушал историю. Старик огляделся в поисках чего-то и еще плотнее укутался в одеяло, хотя к огню сидел ближе всех. На его лице вновь появился румянец. История, казалось, действовала на него как источник вечной молодости.

Собралась вся семья, и молодой Роберт Грант слушал с разинутым ртом, несмотря на то, что сидел на коленях у матери, а она закрывала ему уши. Она не хотела, чтобы сын узнал последние ужасные подробности повествования.

Джордж Грант с порога окинул взглядом комнату и заметил, что старший сын усердно делает заметки. Когда Джек обнаружил это, он нахмурился и перестал обращать внимание на отца.

Неожиданно гость зашелся в сильном приступе кашля. Он отвернулся от озабоченных взглядов членов семьи Грантов и прижал ко рту платок.

Потом он спрятал платок, на котором виднелись темно-красные пятна, в складки одеяла, глубоко вздохнул и снова обратился к своим слушателям:

— Хотя нам и удалось уйти от львов и гиен, но мы не могли быть уверены, что переживем обратную дорогу в Кейптаун. У нас больше не было запасных лошадей, возрастала опасность, что какое-нибудь животное в упряжке захромает. Впрочем, мы не могли позволить себе теперь сбавить скорость, потому что хоса вышли на тропу войны.

Основной подход Тунберга заключался в том, чтобы слепо бросаться во все тяжкие. Каждый день он вместе с Эулеусом предпринимал разведывательные вылазки, чтобы удостовериться, что нас никто не преследует. Возвратившись, он уговаривал Джейн и меня отправиться вместе собирать растения, а Эулеус с фургоном двигался вперед.

Сначала я не мог согласиться с тем, что мне придется оставить хоть на некоторое время цветок для королевы, и снова и снова подъезжал к повозке. Там я проверял, чтобы Эулеус не забыл изменить положение ящиков в фургоне, перемещая их по кругу, дабы каждое растение получило достаточно солнечного света.

Тунберг упрекал меня в том, что я якобы чересчур предан долгу и забочусь о цветках, как наседка о цыплятах. Джейн, однако, постоянно твердила, чтобы я спокойно занимался цветами: тогда они с Тунбергом проводили больше времени вместе. Сначала я был уверен в этом. В конце концов, отношения у нас с ней не сложились с самого начала, кроме того, они с Тунбергом принадлежали к знати, привилегированному, образованному обществу. Куда уж мне до них, простому садовнику!

Но постепенно я начал замечать, как все мы немного стали меняться. Что до меня, то я научился больше доверять Эулеусу и даже поручал ему ухаживать за цветами. В свою очередь, он уже не так мрачно смотрел на меня. Часто я слышал, как он напевает какую-то мелодию под нос, произнося клацающие звуки. Я еще не так хорошо владел его языком, чтобы улавливать все тонкости, но понимал, что он поет песню цветам, призывает их быть сильными, потому что они — последние из своего рода. К тому же они были обязаны перед своими собратьями выжить, выстоять, чтобы однажды вернуться в долину реки, в их общий дом, сожженный теперь дотла.

Сначала Джейн и Тунберг проводили вместе всю вторую половину дня, собирали растения, которые я должен был зарисовывать, спорили о том, как их нужно классифицировать. Но когда я не так много времени посвящал цветам, то понимал, что мы постепенно сплотились в единую команду.

В вопросах классификации Тунберг не терпел конкуренции, и Джейн всегда выбирала судьей меня, когда они со шведом не могли сойтись во мнениях.

Тунберг был одержим классифицированием и практическим применением растений. Но, может быть, из-за того, что я был садовником и Джейн тоже имела знания в области садоводства и ботаники, наши общие интересы заключались в том, чтобы узнать, как размножаются эти растения и что необходимо для их цветения. Вскоре Тунберг впадал в скуку и отправлялся один искать новые виды для своего гербария. А мы с Джейн, напротив, дни напролет могли проводить в дискуссиях о том, как быстрее размножить новую находку и обеспечить наилучшие условия для роста.

Ландшафт, по которому я добирался до Двуречья и на который я в погоне за цветком не обращал ровным счетом никакого внимания, предстал теперь передо мной в виде бесчисленных диких пустошей. Каждая расщелина и каждая трещина кипела жизнью: что-то ползло, прыгало, скользило, хрюкало, пищало, стрекотало или кричало, отмечая каждый новый день жизни. И эта жизнь не была обнесена забором или упорядочена с каким-либо умыслом. Это была жизнь, стремившаяся только к тому, чтобы уцелеть.

Посреди рощ африканских кáркасов и пастбищ, трава на которых доходила до пояса, паслись всевозможные виды животных, поедая сочную растительность. И я больше не мог не осознавать, что был окружен миром, в котором хотел провести всю жизнь. Пейзаж опьянял. И посреди всего этого была Джейн.

Возможно, именно поэтому я стал меньше времени уделять цветам, не только благодаря тому, что Эулеус наловчился за ними ухаживать, а потому, что растения напоминали мне о доме, матери и Констанции. Когда я путешествовал с Джейн, мне было легко забыть, что моего возвращения ждет мир, полный обязанностей и обязательств.

Стало легче, когда со временем, к своему удивлению, я почувствовал, что Джейн мои знаки внимания принимает охотнее, чем ухаживания Тунберга. Я попытался избавиться от мечтаний, что такая женщина, как Джейн, может испытывать удовольствие от общества простого садовника. Но все признаки этого были налицо, если внимательно вглядеться. Например, при переходе через ручей она протягивала мне руку, хотя прыгала ловчее любой антилопы.

Я знал, что, пока нахожусь в этих землях, ее чувства могут быть реальностью, а мне не нужно ничего делать, чтобы объяснять свои эмоции. Таким образом я смог бы разорвать цепи, которые приковывали мое сердце к жизни, имевшей лишь одну цель — исполнение обязанностей — и не предусматривавшей никаких проявлений любви, которая теперь казалась неотъемлемой частью существования.

Но я не мог. Когда начинался новый день, всходило солнце, освещая неповторимый ландшафт, страхи появлялись вновь. Я не мог произнести то, что вертелось у меня на языке, потому что был не в состоянии перебороть страх от того, что все это может быть ошибкой — последним чудовищным обманом страны, в которой смерть так же обыденна, как и жизнь.

Я смотрел в глаза многим опасностям, мне удалось проехать тысячи миль, чтобы найти цветок, в существовании которого я ранее даже не был уверен. И все же я не мог произнести слова, ради которых стоило все это проделать: «Я люблю тебя, Джейн».

Пожилой мужчина с сожалением покачал головой и отхлебнул чаю. Даже Джек на время прервал записи. Казалось, все в комнате затаили дыхание.

— А потом, — продолжил гость, — было слишком поздно. Я увидел это в ее глазах, когда мы пересекали большую котловину перед перевалом Бейнс-Клоф. На ее лице не было заметно предвкушения радости или облегчения от того, что мы выжили и скоро попадем в теплое лоно надежного цивилизованного мира. Оно выражало лишь разочарование и горечь.

Глава 45

30 декабря 1772 года, Стелленбос

Трое путешественников добрались до Стелленбоса. Там они узнали, что Питерзон отправился по делам в Кейптаун. Они могли без помех помыться и спокойно поесть, не боясь, что их забросают вопросами.

Проснувшись на следующее утро, они увидели, что их приветствует ясный, солнечный летний день. Они наслаждались первым нормальным завтраком за долгие месяцы.

— Я думаю, что могу отправиться в Кейптаун и поинтересоваться, когда отчаливает ближайший корабль до Англии, — весело предложил Тунберг.

Мэссон и Джейн, сидевшие по разные стороны стола, переглянулись. Никто из них не решался затрагивать тему, так и не разъясненную за три недели обратного путешествия.

Наконец Мэссон заговорил первым:

— Почему бы нам вместе не доставить в Англию эти цветы? Кредитное письмо, которое я получил от сэра Джозефа Бэнкса, покроет расходы на вашу каюту. Кроме того, я мог бы воспользоваться вашей помощью: мы вместе заботились бы о цветах. Поэтому я предлагаю вам билет до Англии.

Казалось, Джейн не убедили его слова. Мэссон понимал, что ее нерешительность связана с тем, что им придется делить одну каюту. Он сразу попытался ее успокоить:

— Мы можем выдать себя за супружескую пару, только на словах, конечно. Я бы спал в гамаке, а вы бы жили в каюте вместе с цветами.

— Один раз я уже отняла у вас каюту. К тому же супружеская пара, которая на корабле не живет в одной каюте, вызовет массу неприятных вопросов, — возразила Джейн.

— С вашего позволения, — вмешался Тунберг, — я считаю план Мэссона хорошим. Если вы останетесь на мысе Доброй Надежды дольше, чем необходимо, это вызовет еще более неприятные вопросы. — Тунберг поднялся из-за стола. — Я предоставлю вам обдумывать мелочи, но тем временем вы должны держаться подальше от Кейптауна. В остальном же просто доверьтесь мне.

— Я должен отправиться с вами, чтобы убедиться, что корабль подходит для цветов, — упрямо твердил Мэссон.

— Нет, — возразил швед, — это слишком рискованно. Что будет, если Форстер загонит вас в угол и спросит, куда вы пропали и что стало со Схеллингом? И мы не можем быть уверены, что Схеллинг не показывал ваш дневник ему или кому-нибудь другому. Нет, для вас самым важным будет покинуть эти земли, не привлекая к себе внимания и как можно скорее — с цветами или без.

Когда он заметил, что так и не убедил Мэссона, то продолжил:

— Мне все равно нужно ехать в город, чтобы предупредить ван Плеттенберга о возможности восстания хоса. Такая информация может навредить репутации человека, если не подать ее правильно…

— Не говоря уж о ваших шансах на поездку в Японию, включая все расходы, — бросил Мэссон.

— Верно, — подтвердил Тунберг. — Кроме того, выясню, знает ли он что-нибудь о вашем дневнике. Через несколько дней я вернусь, и тогда мы сможем решить, как быть дальше.

Тунберг отправился в Кейптаун, а Мэссон и Джейн были предоставлены сами себе. Мэссон вернулся обратно в сарай, где посвятил свое время рисованию собранных экземпляров растений. Джейн выглядела беспомощной и не могла оставаться в одном месте больше пары минут.

Вечером они поужинали наедине в огромной столовой с большими раздвижными окнами, открытыми для того, чтобы проникал освежающий бриз. Даже во время ужина Мэссон корпел над рисунками. Он использовал это занятие, чтобы уйти от чувств и эмоций, которые его переполняли.

— Есть кое-что, о чем мы еще не говорили, — наконец произнесла Джейн. — Что будет, когда мы вернемся в Англию?

— Об этом я еще не думал, — солгал Мэссон.

— Ну, и что вы об этом думаете сейчас?

Она отодвинула стул и подошла к нему. Ее окутывал легкий аромат лаванды и жасмина.

Мэссон все четыре недели подряд задавал себе этот вопрос и постоянно находил какие-то отговорки, чтобы не отвечать на него. Теперь отступать было некуда.

— Не все так просто. Многое изменилось.

Он знал, что именно сейчас охотнее сказал бы Джейн, но слова просто не хотели срываться с языка.

— Что же, например? — допытывалась она, не сводя с него глаз.

— Например, тот факт, что еще меньше шести недель назад я был простым, совсем не честолюбивым садовником с реальными шансами осуществить свои амбиции. Теперь меня подозревают в шпионаже и причастии к развязыванию войны, нравится мне это или нет. И ради чего все это? Чтобы король, который ровным счетом ничего не смыслит в растениях, смог назвать цветок в честь королевы, которая ни разу не ступила на землю, где этот цветок растет. Не говоря уже о стране, которая подарила ему жизнь.

Вдалеке, над деревней Стелленбос, взорвался новогодний фейерверк. В городе, который приветствовал новый год жизни, после залпов раздались еле слышные аплодисменты.

Джейн взглянула вниз, на рисунки, а потом открыла дневник.

— Вы видите растения так четко и ясно и можете нарисовать их с удивительной точностью, хотя они перед вами совершенно не показывают своих чувств. Как же так выходит? — спросила она.

Она стояла так близко, что Фрэнсис чувствовал сквозь молекулы воздуха, которые их разделяли, ее нежную кожу. Джейн отчетливо дала ему понять о своих чувствах, но Мэссон все еще сомневался. Момент был упущен. Не говоря ни слова, Джейн развернулась, выбежала из столовой и оставила Мэссона наедине с дневником, первая страница которого, казалось, над ним издевалась.

Глава 46

Ночь оказалась для Мэссона мучительно долгой. Источая сильный аромат, цветы ночного жасмина, который вился по стене вокруг окна, мешали ему спать. Фрэнсис растянулся на походной кровати и потел от летней жары.

Воздух застыл, даже сверчки и цикады молчали, побежденные жарой. Лишь лягушки квакали в пруду, который находился внизу, у большого сада Питерзона.

Мэссон не мог заснуть и, сам того не желая, снова и снова прокручивал в памяти момент, когда Джейн склонилась над ним, предоставив ему возможность, которой он не смог воспользоваться. Каждый раз он пытался придумать другой, более приемлемый конец, но эти мечтания растворялись в жаре и тишине ночи.

Фрэнсис понял, что в эту ночь ему не заснуть, поднялся и оделся. Вооружившись дневником, пером и фонарем, он отправился в сарай, чтобы убить время за рисованием.

Занимаясь делом, он мог коротать время, однако душевные муки не покидали его. Масло в лампе было на исходе, и язычок пламени замерцал. Сквозь щель в больших деревянных воротах пробивались первые лучи нового дня. Мэссон собрал вещи и отправился обратно в дом.

Чтобы не разбудить Джейн, Фрэнсис не пошел по гравийной дорожке, которая вела прямиком к дому, а вместо этого отправился обходным путем мимо пруда. Оттуда он хотел пройти через луг, не опасаясь, что может испугать Джейн или прислугу.

Когда Фрэнсис подошел к пруду, солнце как раз поднималось над линией Капских гор. Склоны еще были окутаны легкой дымкой, которая медленно растворялась под теплыми солнечными лучами.

Поверхность пруда напоминала зеркало. На берегу стояла Джейн, которая, казалось, не замечая Мэссона, любовалась восходом. Длинные волосы рассыпались по плечам, а когда на женщину упали первые лучи, то на лице, обращенном к небу, заиграли медно-золотистые зайчики.

Не раздумывая, Мэссон вытащил перо и принялся рисовать. Он выбрал первую пустую страницу, на какую наткнулся. Перо летало над бумагой само собой, отчаянно пытаясь запечатлеть момент.

Когда у Мэссона закончились чернила, он открыл шкатулку с акварельными красками и, используя росу, увлажнил кисточку. Наконец он остановился и посмотрел на картину, которую нарисовал. Несмотря на то, что изображение казалось простоватым, даже примитивным, оно было завораживающе правдоподобным. Оно было совершенно другим, чем все остальные рисунки, которые он когда-либо создавал. Если бы на пальцах Фрэнсиса не осталось чернильных пятен, он сам не поверил бы, что картина — его рук дело.

— Как чудесно!

Мэссон так увлекся работой, что не заметил, как Джейн подошла к нему.

— Я думала, вы рисуете только растения, — улыбаясь, произнесла она.

Ее бархатный голос в тишине рассветных сумерек был едва слышен.

— Ну да, я хотел еще добавить лилии, но у меня кончились чернила, — ответил он. — Однако мне удалось запечатлеть то, что я увидел.

— И вам понравилась законченная картина? — спросила она.

Он немного помолчал, прежде чем решиться взглянуть ей в глаза.

— Больше, чем все остальные.

Они растворились в глазах друг друга, их поцелуй слился с симфонией птичьих голосов, ознаменовав восход солнца. На какое-то мгновение Мэссон забыл обо всем, что было и что будет. Он ощущал Джейн, Африку, эту свободу, вкус которой — он только теперь это обнаружил — опьянял, потому что эта свобода была безусловной, безграничной и совершенно естественной.

Они держались за руки и пытались навсегда запечатлеть в памяти этот момент, но, когда солнце полностью выползло из-за гор, им пришлось вернуться в сарай.

Джейн немного отстранилась от Фрэнсиса и взглянула ему прямо в глаза. Она слегка прищурилась, чтобы в сумерках сарая увидеть, что скрывается в его глазах.

Фрэнсис ответил на ее взгляд и знал, что теперь просто должен это произнести, невзирая на любые последствия.

— Если мы вернемся в Англию…

Но прежде чем он успел договорить фразу, дверь сарая распахнулась. Помещение залил солнечный свет, ослепив на время пару, и они вначале не смогли распознать уродливый силуэт мужчины в ярком свете. Мэссон почувствовал, как Джейн сжалась. Кто-то медленно, хромая, приближался к ним.

После того как их глаза привыкли к яркому свету, влюбленные увидели ужасное, изуродованное лицо, обезображенное ненавистью и болью.

Это был Схеллинг, он стоял перед ними потрепанный, но живой. Плотно забинтованная рука висела на перевязи. Повязка была изорванной и грязной, вонь от него исходила неописуемая. Кроме того, забинтованная рука была намного короче здоровой. За поясом у Схеллинга торчали два пистолета, наверняка заряженных, а в здоровой руке он держал третий. Курок был взведен, и дуло направлено прямо на Джейн.

Глава 47

— Иногда люди могут препятствовать смерти страстной жаждой выжить, но в моем случае это было желание увидеть, как другие умрут первыми. Результат сходный, — произнес Схеллинг, злобно смеясь.

Ухмылка застыла на его обезображенном лице.

Когда Мэссон выступил вперед, чтобы заслонить собой Джейн, Схеллинг громко откашлялся и сплюнул на пол сарая.

— Я не знаю, где вы отыскали цветы, — прохрипел голландец, указывая на деревянные ящики, которые были выстроены в ряд у стены, — но в любом случае вы должны облегчить мою боль хоть немного.

Когда Мэссон услышал, как кремень ударил по затвору, он продолжал спокойно стоять, закрыв глаза. В мыслях он уже представлял быструю яркую вспышку загоревшегося пороха, а потом язык пламени, вылетающий из ствола пистолета. Выстрел в сарае прозвучал, как грохот корабельной пушки.

Мэссон был готов встретить удар пули, которая пробила бы его плоть, и глубоко вдохнул аромат лаванды и жасмина. Он был уверен, что это последнее ощущение в его жизни.

Но Фрэнсис внезапно почувствовал мягкое тело Джейн, которое прижалось к нему. Мэссон подумал, что Схеллинг промахнулся или — еще хуже — попал в Джейн. Он снова открыл глаза и приготовился броситься на противника, прежде чем тот успеет выхватить из-за пояса второй пистолет.

Но Схеллинг не полез за оружием. Вместо этого он в безмолвном удивлении уставился на Мэссона и Джейн, а потом упал на колени. Его глаза закатились под лоб. Он рухнул лицом на солому, которой был выстелен пол сарая.

В дверном проеме показался еще один силуэт. Эулеус опустил дымящийся пистолет и бросил его на пол. Он стоял вполоборота. Туземец произнес последнюю фразу, не глядя на остальных. Акцент был сильный, английские слова во рту казались непрошеными гостями, но голос был четкий и ясный, как и убеждение, скрывавшееся в его словах:

— Я ему рассказал, где растут цветы, потому что он обещал мне свободу. Потом он сжег поля и мою деревню. Мой народ обвинил меня в этом и был прав. Я боялся, но теперь могу вернуться. Если разразится война, я буду им нужен. Если нет, я приму любое наказание, которое на меня возложат.

Когда Мэссон и Джейн вышли из сарая, Эулеус уже сидел на коне Схеллинга и скакал галопом прочь. Навстречу ему подъезжал Тунберг. Доктор придержал лошадь, чтобы поздороваться с Эулеусом, но тот лишь поднял руку в ответ и поскакал дальше. Швед удивленно посмотрел ему вслед.

Глава 48

Друзья завернули труп Схеллинга в покрывало и заперли дверь сарая. Вернувшись в дом, они сели за стол из желтодревесника, где Тунберг принялся жадно есть.

— Хорошие новости, — произнес он, едва успевая пережевывать, — мне удалось снять одну каюту, достаточно большую для двоих мужчин и цветов.

Мэссон и Джейн переглянулись и посмотрели на Тунберга.

— Что вы имеете в виду, каких «двоих мужчин»? — спросил Мэссон.

— Речь идет о военном корабле, а там строгие правила: никаких женщин на борту. — Тунберг ел и говорил одновременно: — Итак, я забронировал койки для мистера Барнетта и мистера Мэссона, двух ботаников, которые возвращаются с грузом в Англию. В деле есть только одна маленькая закавыка: вам придется делить одну каюту на двоих. Это большая проблема?

Джейн и Мэссон снова переглянулись, но Тунберг не заметил этого и продолжал:

— Кроме того, есть небольшая сложность: Форстер разбил свой лагерь практически в порту. Он лично проверяет все и вся, что попадает на борт каждого корабля. Очевидно, Схеллинг каким-то образом передал ему новости. Мы должны отвлечь его, пока вы не погрузите цветы на борт и сами не сядете. Это, собственно, не так уж сложно. Да, чуть не забыл!

Тунберг схватил одну из седельных сумок, которые принес с собой, и передал по письму обоим: Мэссону и Джейн.

— Они ждали вас на таможне.

Мэссон постарался скрыть свою озабоченность, когда с первого взгляда узнал почерк на конверте. Он взглянул на Джейн и заметил, что та тоже не торопится открывать послание.

— И что? Вы не хотите прочесть? — спросил Тунберг.

Мэссон рассматривал письмо. Оно состояло из одного-единственного листка, который был свернут так, чтобы получился конверт. Снаружи тем же женским почерком были выведены его имя и адрес, внутри — короткое известие.

Он вышел в сад, прихватив с собой письмо, чтобы прочесть его наедине. Сломал сургуч и наткнулся на второе письмо, написанное не такой спокойной рукой. Когда Мэссон вернулся в столовую, он как раз застал Джейн в приступе гнева, а Тунберг напрасно пытался ее утешить. Ее письмо лежало на столе.

— Оно от моего отца, — в сердцах объясняла она. — Он угрожает лишить меня наследства, если я немедленно не вернусь в Англию. Он забронировал для меня билет на корабле «Своллоу», который через две недели прибудет в Кейптаун. Когда я приплыву в Плимут, то должна встретиться с семьей и потом вместе с ними отправиться на Карибы. Там мой отец хочет выращивать на плантациях сахарный тростник. Он пишет, что моя интрижка с Джозефом может стать крахом для всей семьи и что я не оставляю им выбора.

Она умоляюще смотрела на Мэссона.

— Если бы я это узнала не сегодня, а вчера, я вздохнула бы с облегчением. Но что теперь?

Мэссон тяжело опустился на стул. От радости и восхищения, которые он испытывал еще утром, не осталось и следа. Вместо них появилась страшная уверенность в том, что теперь его ожидает.

— Наверное, так будет лучше всего, — почти беззвучно произнес он.

Если письмо не добило его сердце, то от взгляда Джейн оно разлетелось на тысячи осколков.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она.

— Я имею в виду, что тебе еще остается? — ответил Фрэнсис.

Не говоря ни слова, Джейн развернулась и убежала.

— Мэссон, какого черта?.. — растерянно произнес Тунберг.

Мэссон поднял письмо:

— Новость из дома. Моя мать умерла.

— Мне очень жаль, — сказал Тунберг.

— Не так жаль, как мне. Незадолго до смерти она написала мне весточку, в которой просила вернуться домой как можно скорее, чтобы… — Мэссон осекся и с тоской взглянул на дверь, куда еще мгновение назад выбежала Джейн, — чтобы я мог сдержать обещание, которое дал перед отъездом. Я должен жениться на Констанции.

— Но как быть с Джейн?

— Для нее так будет лучше. Какое будущее я мог бы ей предложить? Садоводство и коттедж?

— Может, она хочет того, что вы ей уже дали.

— Но какой смысл в прошлом без будущего?

Глава 49

Еще до восхода солнца Мэссона разбудил стук в дверь. Тунберг был уже практически полностью одет, он приготовил для них завтрак, который все теперь молча ели. Потом цветами и другими растениями они загрузили фургон, который Мэссон раздобыл вчера. Когда они сложили оставшиеся вещи, небо на восходе постепенно стало светлеть. Тунберг протянул Фрэнсису конверт, обернутый в вощеную ткань и перетянутый пеньковым шнуром с сургучовой печатью, — так послание не промокнет.

— Считайте это моим прощальным подарком. Когда я занимался повозкой после крушения, то нашел вещи. Был бы я истинным патриотом, то сохранил бы их, но думаю, что все же не стал настоящим голландцем.

— Что это? — Мэссон взял конверт и нащупал под вощеной тканью очертания записной книжки.

— Это отсутствовавшие страницы из вашего дневника. Я лично спрятал бы их в одном из цветочных ящиков, чтобы таможенники их не нашли. После всех трудностей, которые доставили вам эти цветы, я бы сказал, что это самое лучшее место. Вощеная ткань отлично защитит страницы, пока вы не доберетесь до Англии.

— Я даже не знаю, что сказать, могу только поблагодарить вас за все.

Мужчины пожали друг другу руки, прежде чем Мэссон осторожно вынул содержимое самого маленького цветочного ящика и положил пакет на дно. Потом он тщательно засыпал его землей и сверху поставил растения.

— Я поскачу вперед и сообщу мистеру Форстеру весть о смерти Схеллинга, — сказал Тунберг. — Недвусмысленно дам ему понять, что он должен отпустить вас с миром. Кроме того, чтобы смягчить разочарование, сообщу ему, что мне удалось выбить для него место в садах Компании. Жалованье не роскошное, но если он будет разумно им распоряжаться, то сможет сэкономить достаточно, чтобы оплатить билет до Англии ко времени возвращения «Резолюшн».

— О каком месте идет речь? — поинтересовался Мэссон, когда Тунберг вскочил в седло.

— Место помощника обычного садовника, — лукаво ответил швед, пришпорил лошадь и понесся галопом в сторону Кейптауна.

Мэссон повернулся к дому, надеясь в последний раз увидеть Джейн, которая одевалась в своей комнате и не хотела выходить. Либо она пряталась за большим окном, либо не желала продлевать мучения последним прощанием. Фрэнсис погнал вперед лошадь, когда первые солнечные лучи пробились над горами, осветив бесчисленные ряды виноградников, которые опоясывали деревню Стелленбос.

С восходом солнца поднялся свежий ветер и разогнал облака на небе. Все свидетельствовало о том, что на мысе Доброй Надежды начинается еще один ясный день.

Глава 50

Мэссон прибыл в порт около полудня и направился на таможню, где застал капитанского писаря. Тот, очевидно, был раздосадован, что придется временно брать на борт еще одного бездельничающего пассажира. Но кредитное письмо и рекомендации, подписанные лично сэром Джозефом Бэнксом, немного смягчили его. Он осмотрел деревянные ящики, занес данные о погрузке в накладную.

Работники таможни следили за тем, чтобы контрабандой не вывезли вино, — растения их ничуть не интересовали. Они осмотрели их весьма поверхностно.

Грузчики отнесли ящики один за другим на ожидающий их баркас. Когда погрузили примерно половину, внезапно раздался крик.

Пухлый потный Форстер подбежал к баркасу так быстро, как только позволяло его грузное тело, ругаясь, размахивая руками и прерывисто дыша.

— Стой! Вор!

Таможенники взглянули в ту сторону, куда указывал натуралист, и увидели, как Мэссон медленно идет к баркасу.

Как только Мэссон понял, что не успеет отплыть, то решил стоять на своем. Когда шумиха улеглась, было слышно лишь, как тяжело дышит Форстер.

— Это неслыханно, — запротестовал Мэссон, но Форстер его перебил:

— Неслыханно, сэр, что вы хотите удрать вместе с ботаническими экземплярами, которые, мистер Мэссон, вы привезли в Кейптаун! Они являются собственностью мистера Схеллинга, и он передал мне поручение перевезти их в Англию.

Начальник таможни вышел из своего кабинета, заслышав шум на улице.

— Мистер Форстер, мне очень жаль, но груз уже внесен в накладные судна и прошел таможенный досмотр, — заявил он.

— Но это же воровство! — вскричал Форстер, прежде чем заговорщически понизить тон голоса. — Я уверен, мистер Схеллинг будет вам очень признателен, если вы позаботитесь о том, чтобы изменить запись в накладных. В конце концов, груз ведь даже еще не покинул доков.

Лицо начальника таможни налилось краской, он махнул грузчикам, подав знак продолжать работу.

— Неслыханно то, что вы, вероятно, думаете, что здесь речь идет о богом забытом таможенном посте на краю света, — сказал он. — Этот зафрахтованный груз теперь считается корабельным, и его сейчас доставят на судно. Любые разногласия о законной собственности должны решаться в порту выгрузки. Желаю вам хорошего дня, сэр!

Форстер выругался, когда таможенники вновь вернулись к работе и принялись проверять другие грузы в доке. Вдруг Форстер ни с того ни с сего кинулся к самому маленькому деревянному ящику, в котором были спрятаны страницы из дневника и отчет капитана Кука. Но Мэссон перехватил его, и вскоре они, запыхавшись, занялись чем-то вроде перетягивания каната.

— Отдайте мою собственность! — закричал Форстер, в то время как начальник таможни и служащие, веселясь, наблюдали за спектаклем.

— Господа! — внезапно прогрохотал низкий и властный голос.

Толпа расступилась, давая проход уважаемому барону Йоахиму ван Плеттенбергу, который широким шагом двигался по доку. Прямо позади него с серьезным лицом шел Тунберг. Все вокруг остановились, чтобы взглянуть на происходящее. Тунберг подошел к ван Плеттенбергу и что-то шепнул ему на ухо. Потом швед отступил, скрестил руки на груди и уставился на запыленные носки своих ботинок. Он тщательно избегал смотреть на Мэссона.

Ван Плеттенберг помрачнел, обведя всех присутствующих взглядом.

— В чем заключается проблема? — спросил он.

Форстер отпустил ящик, снял шляпу и промокнул платком пот со лба. Наконец он обратился к губернатору:

— Ваше превосходительство, пожалуйста, позвольте мне объяснить ситуацию.

— Прошу вас, мистер Форстер. У моих таможенников есть дела поважнее, чем урегулировать споры в доках.

— Весьма охотно. Я прошу прощения за столь неподобающее поведение, но мистер Мэссон не оставил мне иного выбора. Видите ли, эти растения являются моей собственностью и я лишь пытаюсь заполучить обратно то, что мистер Мэссон у меня украл.

— Есть ли люди, которые могут подтвердить вашу версию событий?

— Я, ваше превосходительство.

Все взгляды обратились к Тунбергу.

— Я могу свидетельствовать, что эти ящики являются собственностью мистера Форстера, и он один несет ответственность за их содержимое.

— Но Тунберг! — воскликнул Мэссон.

Его лицо исказилось неподдельным ужасом от такого предательства.

— Мне очень жаль, мистер Мэссон. Но это на самом деле так, и вы это знаете. Цветы принадлежат мистеру Форстеру, и я не вижу причин, почему бы вам не отдать то, что ему принадлежит по праву.

Было ли дело в лукавой улыбке, которая промелькнула на лице Форстера, или причиной стала боль от того, что его обокрали в шаге от цели, но в душе у Мэссона вскипело разочарование. Он швырнул ящик на землю.

Дерево раскололось, содержимое разлетелось по брусчатке дока. Смятые цветки смешались с комьями влажной земли, попав на ноги зевак. Но потом Мэссон заметил, что взгляд Форстера упал на уголок маленького пакета, который выглядывал из-под расколовшегося ящика. Когда Форстер уже хотел было его поднять, из толпы прогремел голос губернатора, положивший конец суматохе:

— Что это у вас там, мистер Форстер?

Лицо и шея Форстера покраснели, ко всеобщему удивлению, он не мог подобрать слов:

— Это так… ваше превосходительство. Всего лишь пара личных писем, которые я поместил в этот ящик для большей надежности. Уверяю вас, они никоим образом не касаются интересов Ост-Индской компании.

— Позвольте мне решать, что входит в интересы Компании, мистер Форстер. Будьте так любезны и передайте их мне.

Форстер подошел к губернатору, шаркая ногами, и протянул маленький пакет. Губернатор щелкнул пальцами, и в тот же миг у него в руках появился нож, которым он взрезал вощеную бумагу. Документы оказались у него в руках.

— «В руки графу Сэндвичу, лорду Верховному адмиралу», — прочитал он вслух адрес, который написал Кук на запечатанном конверте.

Тем временем количество зевак прибывало с каждой минутой.

— Я уверяю вас, ваше превосходительство, я могу все объяснить. Вы должны знать: причина, по которой я покинул борт «Резолюшн», совершенно иная, чем я вам до того говорил. Она крылась не только в различных взглядах на научные проблемы, но касалась и более глубоких вопросов.

Форстер рассчитывал на то, что никто не знал, почему он на самом деле сошел на берег в Кейптауне, и хотел ловко выкрутиться.

— Все, что мне нужно знать, мистер Форстер, находится здесь, — произнес губернатор, разворачивая страницы из дневника Мэссона, которые были связаны бечевкой вместе с отчетом капитана Кука. Он потратил время, чтобы прочитать их содержимое, потом мрачно взглянул на дрожащего Форстера. — Вы злоупотребили нашим гостеприимством и занимались делами, которые совершенно не касаются науки.

Губернатор поднял вверх листки, чтобы их могли видеть остальные:

— Все это касается безопасности нашей любимой родины!

На лице Форстера застыл один сплошной вопрос, пока он пытался увязать отчет лорду адмиралу, который его так компрометировал, с листками, которыми теперь потрясал губернатор.

— Мне очень жаль, ваше превосходительство, но я не понимаю… Вы намекаете на то…

— На то, что вы шпионили за военными укреплениями здесь, на мысе! — продолжил реплику Форстера губернатор. — И я не намекаю, мистер Форстер, эти страницы являются доказательством тому!

Постепенно Форстер осознал всю серьезность положения и искал выход, как спастись. Его испуганный взгляд упал на Мэссона, который беспомощно наблюдал за происходящим.

— Но я эти страницы в жизни никогда не видел. Они принадлежат Мэссону. Это его послал Бэнкс, чтобы шпионить и воровать.

Губернатор мельком взглянул на Мэссона и прижал документы к груди обеими руками, пытаясь сдержать свое негодование.

— Мне кажется, здесь речь идет о предательстве самого высшего уровня, — заявил он. — Это не мелочи, когда иностранные силы засылают шпионов, чтобы те следили за нашим побережьем, да еще и с намерением разведать наши оборонительные укрепления, а потом захватить их и присвоить себе все, что мы здесь строили из поколения в поколение. Из-за таких действий серьезно пострадали бы не только наши соотечественники, но и была бы втоптана в грязь память о наших предках. Они страдали, тяжело работали, некоторые даже погибли, чтобы принести цивилизацию сюда, где раньше были лишь дикие пустоши. К счастью, благодаря патриотическим взглядам нашего друга доктора Тунберга удалось избежать беды, которая грозила нам после столь низкого предательства. Доктор Тунберг, мне кажется, если не по рождению, то по духу настоящий голландец. А что до предателя, то я не могу даже себе представить наказания, которое было бы достаточно строгим, когда дело касается таких подлых происков. В эти тяжелые времена мы должны придерживаться не только собственных законов, но и законов Святого Писания.

Толпа дружно воскликнула:

— Аминь!

Пока слушатели ликовали, ван Плеттенберг взглянул на небо, ожидая божественного знака, который бы указал на подходящую кару. Губернатор закрыл глаза и кивнул, чтобы желаемое послание прозвучало ясно и четко:

— Если уж среди нас обнаружился предатель, не будет ли лучше в назидание другим поместить его в такое место, где все могли бы его видеть? И разве мы не обязаны предоставить ему возможность покаяться, чтобы он осознал свои ошибки и смог найти избавление в благодати Господа нашего?

— Аминь!

— Тогда, мои братья и сестры во Христе, обернем этот случай в притчу. Грешник, вероятно, — человек науки и, кроме того, судя по этим документам, интересуется географией нашей страны. Я считаю, будет правильным, чтобы он использовал свои таланты для искупления вины и оставался примером в назидание другим.

Ван Плеттенберг взглянул на горизонт, протянул руку и указал на высушенный солнцем небольшой скалистый остров, расположенный у побережья Столовой бухты.

— Отправим его на Роббенэйланд, и пусть он проведет там остаток своих дней, изучая географию покинутого острова. Предоставим ему камни вместо бумаги и зубило вместо пера, пусть бьет камни и вспоминает о неправедном поступке, который совершил. К тому же у него будет возможность смотреть на наше побережье и видеть, что мы, вопреки его действиям, не ослабли, а только набираемся сил и крепнем.

Толпа единодушно возликовала, но ван Плеттенберг призвал к тишине, снял шляпу, вновь закрыл глаза и продолжил:

— Властью, данной мне должностью губернатора этой славной колонии, так как я еще и верховный судья этих мест, приговариваю вас, Рейнхольд Форстер, за государственную измену к пожизненному заключению и принудительным работам. Наказание надлежит отбывать на Роббенэйланде.

Глава 51

Форстер кричал о невиновности, но его увели, капитанский писарь и ван Плеттенберг вступили в оживленную дискуссию. Писарь шепотом пытался объяснить губернатору, что совершенно ничего не знал о бумагах. А если бы знал, то никогда не согласился бы принять такой груз на борт корабля. Ван Плеттенберг стоял и слушал. Потом он внимательно посмотрел на Мэссона. Капитан в это время уладил последние дела и направился к баркасу.

Ван Плеттенберг пригладил усы, как кот, который умывается после обеда, и подошел к Мэссону.

— Я прошу прощения, если вас опечалил этот ужасный инцидент, мистер Мэссон. Это просто невероятно, на какие ухищрения только не идут люди, чтобы скрыть правду, не так ли, мистер Тунберг?

— Да, господин губернатор, — ответил швед и подошел ближе, слегка поклонившись. — Надеюсь, теперь у мистера Форстера будет достаточно времени, чтобы все обдумать, пока солнце не лишит его рассудка на безлюдном острове.

— Истинно так. Хотя я должен признать, что смысл некоторых мелочей не совсем ясен, но доказательства были весомые. Я не могу понять, как уважаемый ученый мог столь бесстыдно совершить такое предательство.

— Мне кажется, все проще, чем вы можете себе представить, господин губернатор, — произнес Тунберг и взглянул на Мэссона с чрезмерной серьезностью.

— И все же… — задумавшись, произнес ван Плеттенберг, наблюдая, как рассасывается толпа.

Его голубые, как океан, глаза уставились на Мэссона. Губернатор заговорил тоном, в котором звучала скрытая угроза:

— Хотя ваше правительство и решилось на такой нечестный поступок, у нас нет причин для мести. И все же я считаю, что в общих интересах собравшихся будет лучше, если все иностранные ботаники срочно покинут колонию. При этом мы разрешаем вам взять с собой один из ящиков с этими необычными цветами в знак моей благосклонности.

— Но, ваше превосходительство, шансы, что эти цветы переживут переезд, крайне малы, особенно если я возьму всего один ящик.

Мэссон понимал, что бросил вызов своей удаче. Но он знал, что соленый воздух и условия на корабле сильно снижают вероятность того, что растения переживут путешествие.

— Если бы я был на вашем месте, мистер Мэссон, я бы использовал даже такой небольшой шанс. Мое решение вынесено и неизменно, теперь же я желаю вам здравствовать и всего наилучшего.

Губернатор надел шляпу, развернулся и ушел. За ним последовали люди, все медленно удалялись. В центре этой толпы пребывал Форстер, все еще выкрикивавший слова о своей невиновности.

Как только губернатор отошел на почтительное расстояние, на лице Тунберга заиграла самодовольная улыбка.

— Я до конца не был уверен, что все получится, — сказал он. — Пожалуйста, не судите меня слишком строго, Мэссон. Король получит цветы, а вы — надел земли. В проигрыше останется только английское Адмиралтейство. Но, я полагаю, там переживут такую неудачу.

— А как с Форстером? Он заслуживает того, чтобы его отправили на богом забытый утес до скончания дней?

— Он сам избрал эту участь. Я лишь протянул ему в руки канат, на котором он решил повеситься. Если бы он не захотел вас обмануть, он не отправился бы сейчас в форт. Кроме того, вам что, самому было бы приятнее оказаться на его месте?

— Мне было бы приятнее, если бы мы придерживались изначально оговоренного плана, а не участвовали в роли идиотов в драме с непонятным концом, которую вы выдумали, чтобы обеспечить себе место на корабле, плывущем в Японию.

— Простите, Мэссон, но не стоит забывать, что без меня вы вообще не нашли бы цветок.

— Вы просто не хотите меня понять, не так ли? — рявкнул на шведа Фрэнсис. — Мне совершенно безразличен этот цветок.

Внезапно Тунберг все понял и побледнел.

— Мне очень жаль, Мэссон. Я не имел ни малейшего понятия.

— Я тоже. По крайней мере, до теперешнего момента.

— Есть что-то, что я могу для вас сделать?..

Мэссон вытащил дневник из сумки и раскрыл на месте, где была страница с портретом Джейн и цветок.

— Отдайте ей этот цветок и скажите: мне очень жаль, но у меня не было иного выхода. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы с ней ничего не случилось и она наверняка попала на этот проклятый корабль. Она страдала больше, чем все остальные, и, в отличие от нас с вами, ничего за это не получит.

Тунберг кивнул:

— Я даю вам слово.

Мэссон пожал его руку и ступил на баркас. Уже отдали концы, и судно тут же устремилось к ожидавшему отправления кораблю.

Тунберг проводил взглядом баркас, постепенно превратившийся в точку, бросил взгляд на Львиную голову — большой утес слева от Столовой горы — и заметил одинокую фигуру Джейн на самой верхушке.

Верхом на лошади он поскакал к ней, передал цветок, и они вместе наблюдали, как корабль Мэссона скрылся в волнах за горизонтом.

Глава 52

21 ноября 1805 года, Канада

— Тунберг не был бы Тунбергом, если бы не превратил всю эту историю в большое приключение и не оказался в центре всеобщего внимания в Кейптауне. Он считался героем, и его статус позволил ему мгновенно дорасти до элиты Колонии — весы склонились в его сторону. В конце концов ван Плеттенбергу пришлось признать, что Тунберг — настоящий голландец и может получить место корабельного доктора на судне. Теперь швед мог осуществить свою главную мечту и отправиться в Японию, а потом стать ведущим специалистом в области японской флоры.

— И какие новые страны он покорил после того, как уехал из Японии? Может, он посвятил себя политике?

— К сожалению, нет, — ответил Мэссон, которого тут же перебил Джек:

— Но такой человек, как он, наверняка предназначен для самых высоких целей!

— Джек! — вмешался Джордж Грант, стоя в дверях.

— Но, отец, разве ты не понимаешь? Доктор Тунберг принадлежит именно к тому типу людей, который меня интересует. Человек с идеалами! Человек, который не идет на компромиссы. Он знает, что важно, и предпочтет это комфорту и уюту. Я не хочу показаться невежливым в отношении мистера Мэссона, но доктор Тунберг не из тех, кто просто возвращается домой к своему саду. У него наверняка были еще важные дела, дела, которые, вероятно, заслуживают того, чтобы их описали.

Старик разрывался от противоречивых желаний. Его воодушевление пропало, хотя с самого начала он был готов рассказать историю своей жизни, но теперь сомневался, стоит ли ее заканчивать.

Он вздохнул и плотнее завернулся в одеяло, словно хотел защититься от холодного ветра из прошлого. Потом он взглянул не на Джека, а на Джорджа Гранта, который стоял в дальнем углу комнаты. Взгляды обоих мужчин пересеклись на мгновение. Они понимали друг друга.

— Может, вы хотя бы расскажете немного, в какой части света он теперь находится и какая следующая цель его путешествий, чтобы я мог написать ему письмо?

— Он сейчас в Швеции, в Уппсале. Вот уже двадцать пять лет он не покидает свой дом, и я сомневаюсь, что когда-нибудь сделает это.

— Он так привязан к дому? Тунберг? — беспомощно спросил Джек. — Но этого не может быть! Такой человек, как он, никогда не отчаивается и не сдается в жизни. Когда-нибудь он да сорвется, или нет?

Замешательство в глазах Джека граничило с мольбой. Старик мог лишь надеяться, что конец истории не разочарует юношу.

Глава 53

Март 1779 года, Стокгольм

— Доктор Карл Петер Тунберг! — громко сообщил лакей перед золоченой дверью в вестибюль королевского зала приемов.

Тунберг на мгновение замер, чтобы собраться, потом шагнул в роскошный зал, где его радушно приветствовал молодой шведский король Густав III.

— Доктор Тунберг, — произнес монарх, — мы гордимся, что можем снова приветствовать вас в Швеции после девятилетнего отсутствия. Все это время мы следили за вашими путешествиями и заслугами с большим интересом. Новые и редкие виды растений, которые вы привезли с собой из дальних странствий, являются ярким примером бесконечного многообразия природы. Ваша выдающаяся работа не только вносит весомый вклад в развитие естествознания, но и повышает репутацию нашей страны.

Тунберг низко поклонился и ответил:

— Я очень благодарен за повсеместную поддержку, которую вы мне оказывали, ваше величество, и которая помогла мне внести свой скромный вклад в науку.

— Будьте покойны, доктор Тунберг, у вас всегда будет поддержка в любых предприятиях, которые вы планируете, касаются они ботанических изысканий или государственной службы. Такие люди, как вы, нужны нам как дома, так и заграницей. У вас уже есть представление о будущих проектах?

Тунберг немного помедлил, прежде чем ответить:

— Ваше величество, можно ли сейчас на некоторое время распрощаться, чтобы обдумать ваш вопрос? Я бы спросил совета у своего весьма почитаемого наставника, доктора Линнея.

В зале повисла неловкая тишина. Придворные и слуги смущенно переглядывались.

— Мне очень жаль, доктор Тунберг. Разве вас не поставили в известность?

Тунберг в замешательстве уставился на короля, растерянность которого говорила сама за себя.

Король беспомощно оглядел зал, а придворные и слуги старались избежать взгляда, полного упрека.

— Доктор Карл Линней несколько лет назад ушел от нас в лучший мир. Я могу заверить вас, что похороны были достойными, как и для всех людей с подобным заслугами. Вы найдете его могилу в Уппсале.

У Тунберга возникло чувство, будто стены с роскошными фресками и золоченые потолки, которые еще мгновенье назад казались ему такими высокими, внезапно сузились до невероятных размеров, вызывая приступ клаустрофобии.

— Ваше величество, простите мою спешку, в которой я, с вашего позволения удалюсь… чтобы… оказать последнюю честь своему выдающемуся наставнику.

Тунберг покинул зал приемов с низко опущенной головой не столько из уважения к королю, сколько для того, чтобы избежать взглядов присутствующих. Нарастающий гомон голосов и удивленный шепот распространялись позади него до порога, где Тунберг моментально развернулся и поспешил вниз по главной лестнице. Его шаги на полированных мраморных ступенях эхом отражались от сводов. Еще не дойдя до последней ступени, он кликнул караульных, чтобы те отперли перед ним громадные тяжелые чугунные ворота.

Оказавшись на улице, он побежал дальше, хотя его элегантные шелковые туфли промокли от снега. Из внутреннего дворика он мчался мимо длинных выгнутых крыльев дворца со сводчатым галереями, которые казались руками великана, пытавшегося удержать Тунберга.

Только когда дворцовые ворота остались далеко позади, он замедлил шаг и опустился в снег на колени. Холод, который высасывал жизнь из его легких, измотал его совершенно.

Позже вечером во всем Стокгольме — от королевского зала для приемов до залитых пивом столов в последней портовой таверне — говорили о мужчине, печаль которого была так велика, что он наверняка пробежал бы весь путь до самой Уппсалы, если бы слезы не слепили его.

Глава 54

Апрель 1779 года, Уппсала

Холодным сырым весенним утром Тунберг вышел из экипажа и приблизился к высоким кованым воротам, украшенным гербом университета Уппсалы.

На одной из поросших мхом колонн возле ворот висела обычная деревянная табличка, на которой было написано одно-единственное слово — «Линней». Обычный латинский шрифт, черные буквы, выжженные на дереве. Белый фон в большинстве своем уже осыпался. Под табличкой на потрескавшихся, крошащихся камнях кто-то выцарапал узор и два слова: «PRINCEPS BOTANICUS»[16].

Сразу за воротами располагались три пруда, которые некогда украшали роскошный вход на главную аллею парка. Теперь же пруды были лишь частично заполнены стоячей грязной водой, над которой роились комары. Аллея делила сад на две основные части, каждая была обнесена изгородью. Эти живые изгороди тоже пришли в запустение. За ними никто не ухаживал. Легендарный ботанический сад Линнея, состоящий из двух частей, зарос и совершенно захирел.

Тунберг попытался открыть одну из створок ворот, налег на нее плечом, но та оказалась закованной ржавой цепью. Он последовал вдоль изгороди до места, где обнаружил обветшалый двухэтажный домик, находящийся у дороги. Тунберг нашел дыру между кирпичной стенкой и изгородью, через которую и пролез.

В парке он ходил по мокрым дорожкам, все время останавливаясь, чтобы посмотреть на жалкие остатки тысяч кустов и растений, которые трепетно собирали, описывали и высаживали в соответствии с их видовой принадлежностью. Тунберг становился на колени, осматривая сломленные или подгнившие растения, чтобы понять, можно ли их еще спасти. Большинство табличек, на которых были написаны названия растений, истлели, от грязи совершенно ничего нельзя было разобрать. Все заполонили улитки и сорняки.

Он обошел остатки сада и сделал вывод, что масштабы повреждений слишком велики, чтобы можно было хоть что-нибудь спасти. Если бы только он вернулся раньше! Повесив голову он отправился обратно к дыре в изгороди, но в этот раз он выбрал более длинный путь мимо оранжереи.

И тут он увидел его.

Цветок своей слепящей белизной ярко выделялся на фоне сочной зелени. Кое-где по углам теплицы цветы выжили среди осколков стекол и буйных колючих сорняков.

Тунберг вновь опустился на колени и осторожно вырвал сорняки. Когда он закончил, то увидел, что это его сокровище из Паарла. Среди всей разрухи уцелел только этот цветок. Теперь Тунберг заметил и деревянную табличку, валявшуюся среди обломков. Она выглядела новее остальных. Когда швед очистил ее от грязи, то смог прочитать название, которое Линней написал лично: «Gardenia Thunbergia» — гардения Тунберга.

В этот момент исследователь почувствовал, как слезы подступили к его глазам. В онемевших от холода пальцах он держал не просто цветок. Неожиданно он коснулся чего-то еще более легкого и нежного, представлявшего совершенно иной мир.

Тунберг сунул табличку обратно в горшок, взял его с собой и вышел из оранжереи. В последний раз он остановился, чтобы взглянуть на сад — на это море погибших стеблей и начинаний.

Глава 55

21 ноября 1805 года, Канада

— Из-за паводков и небрежного отношения сад Линнея был безвозвратно разрушен, лишь немногие виды растений можно было спасти. Тунберг убедил короля, что он предоставит свой личный сад тому на замену. Ботаник намеревался возродить там сад Линнея как наследие лучшего ботаника, который когда-либо жил на земле.

Одновременно в этом поступке было и почитание человека, которого Тунберг считал отцом.

Самое большое желание Тунберга заключалось не в том, чтобы утолить жажду приключений или следовать своему предназначению. Он стремился к тому, чтобы получить признание человека, который удивлял его больше, чем все другие. Именно Линней отправил Тунберга в Париж, чтобы тот выучился на врача. Именно он послал Тунберга на мыс Доброй Надежды, чтобы тот сошел там за голландца и смог отплыть в Японию. Линней стоял за всеми значительными открытиями в жизни Тунберга. Когда Карл возвратился из своих странствий победителем, то не стремился купаться в лучах славы и вызвать уважение короля, а просто ждал теплых дружеских объятий, доброй улыбки, крепкого рукопожатия и привычной отеческой фразы: «Хорошая работа!»

Тунберг в конце концов решил, что его призванием будет продолжить работу, которую начал Линней, — взрастить сад заново: восстановить камень за камнем, цветок за цветком, стебель за стеблем.

С тех пор он посвятил себя наследию Линнея. Королевства передавались по наследству из поколения в поколение, но так или иначе исчезали в сумраке истории. Однако наследие Тунберга и знания, которые тот добыл, изучая растения, останутся на все времена.

Молчание воцарилось в комнате, лишь ветер потрясал оконные стекла.

— Поможет ли вам это написать статью, Джек? — поинтересовался старик.

Все взглянули на Джека, который прекратил писать и лишь уныло смотрел в окно.

— Если будешь что-то писать, не забудешь про львов, да? — озабоченно спросил Роберт.

Джек криво ухмыльнулся и ответил младшему брату:

— Очевидно, львы — это единственное, о чем вообще стоит написать.

— Вот уж нет, Джек. Не так плоха эта история! — Джордж Грант подошел поближе, встал рядом с сыном и положил руку ему на плечо. — Знаешь, иногда нужно изложить историю, какой она есть на самом деле. Возможно, такой ее не все захотят услышать. Но подобное ведь не каждый день происходит, не так ли?

— Но что случилось с цветком, мистер Мэссон? Вы привезли его в Англию? Познакомились ли вы с королем? Рассказали ли ему про львов? И что вышло из затеи с вашим садом? — с любопытством спросил Роберт.

— Мир науки сдержал свое слово и назвал цветок в честь нашей королевы Шарлотты Мекленбург-Стрелицкой — Strelitzia reginae — в переводе это «королева Стрелиция» . И Бэнкс тоже сдержал свое слово. Я все получил, что мне причиталось, — ответил старик с горькой улыбкой.

Глава 56

Июнь 1773 года, Суссекс, Англия

Перистые коротконожки уже пожелтели, выгорели на немилосердном солнце, высохли под небом, которое не осчастливило землю ни единой каплей дождя. Но теперь клубящиеся тучи на горизонте угрожающе предвещали сильный ливень, который наконец остановит засуху.

Примитивная изгородь из кольев и веревок отмечала участок, на котором собрались мужчины и женщины, радостно беседуя. Они сидели за наскоро сколоченными столами, уставленными пирогами и чаем. Дети в праздничной воскресной одежде наслаждались погожим днем, пока дождь не разогнал их по домам.

Наспех намалеванную вывеску прислонили к изгороди у дороги. На ней значилось: «Садовый питомник Мэссона». В центре всеобщего внимания был Фрэнсис Мэссон. Каждый гость поздравлял его с успешным путешествием и предстоящей свадьбой. Его невеста Констанция Эверидж светилась от гордости и не отходила от Фрэнсиса ни на шаг.

Неделю назад Мэссон вновь ступил на британскую землю. В Холлингборне он появился только накануне. До этого у него даже не было времени погоревать о матери, потому что на следующий же день Констанция и ее мать организовали неожиданный праздник, чтобы отметить его возвращение. Теперь Фрэнсис сидел в кругу родственников и друзей. Сейчас он был богат, его мечта о саде осуществилась, и после трех месяцев плавания путешественник наконец прибыл домой. И все же, как никогда в жизни, Фрэнсис чувствовал себя не в своей тарелке.

Констанция едва переводила дух, болтая со всеми гостями. Она была вне себя от счастья, что скоро выйдет замуж, и порхала от одной группы гостей к другой. Сопротивляющегося жениха она таскала за собой. У Мэссона же возникло чувство, что он — участник с треском провалившегося спектакля.

Его внимание снова и снова переключалось с бесконечной болтовни на аккуратно разделенные поля и пастбища родины. На мысе Доброй Надежды он удивлялся, что на глаза все время попадал какой-нибудь кусок пустоши. Там вели постоянную битву, чтобы обуздать землю. Если на время оставить эти усилия, дикая природа немедленно отвоевывала все, что у нее отняли. Даже во время такой засухи английский ландшафт разительно отличался от того, из которого ботаник недавно выбрался. Здесь были крошащиеся меловые утесы, иногда возвышавшиеся посреди холмов. Они вплотную подходили к равнинам и придавали им разнообразие, гармонично вписываясь в окрестности. Напротив, слоистые горы из песчаника в Капском регионе создавали впечатление гигантской битвы между стихиями. Они ничего не отдавали сами, только лишь то, что человек забирал у них силой. Все в том краю было намного больше, дальше, тяжелее — земли, небо и сама жизнь.

Образ последнего ясного дня в Кейптауне, который Мэссон запомнил навечно, вызывал невыносимую боль, разрывающую все в груди и пронизывающую каждую клеточку его тела. Воспоминания о Джейн заполнили все его существо. Тот восход солнца, прикосновение ее губ… Как такое воспоминание может быть столь реальным, столь сильным? Печаль и ликование соединились, вызывая меланхолию, которую Фрэнсис хотел утаить от Констанции.

Мать Констанции отвела дочь в сторону, чтобы обговорить свадебную церемонию. Мэссон извинился и отошел в рощицу неподалеку, где присел на большой дубовый пень в тени граба и наслаждался передышкой.

С тех пор как Фрэнсис покинул Кейптаун, он все время носил с собой дневник. Держа его вдали от любопытных глаз Констанции и ее гостей, Мэссон вытащил книжицу из кармана и раскрыл на странице, где нарисовал портрет Джейн. Каждый раз, когда он разглядывал ее, сердце его разрывалось.

Утром Мэссон получил письмо от Тунберга, которое тот передал с кораблем Вест-Индской компании «Йонг Томас». Судно отправилось через неделю после отъезда Мэссона из Кейптауна, но задержалось, получив повреждения после шторма в Бискайском заливе. Тунберг сообщил Фрэнсису, что Джейн купила билет на английское торговое судно под названием «Своллоу». Приняв во внимание задержку «Йонга Томаса» и то, что, возможно, «Своллоу» не получит никаких повреждений по пути, Мэссон решил, что Джейн должна прибыть в Плимут через неделю.

Когда Фрэнсис провел кончиками пальцев по черным линиям, то, казалось, смог почувствовать в руке вес легкого пера и бумаги; он вспомнил, как лучи последнего восхода солнца играли на лице Джейн и словно освободили его руку, которая легко и неудержимо парила над листком.

Его охватила паника, он едва не задохнулся, когда представил, что чернила уже начали выцветать. Но что точно никогда не выцветет и не померкнет, а лишь станет яснее и четче, словно время остановилось, — это сила того чувства, которое Мэссон испытывал, когда запечатлевал черты ее лица. Не воля, а сердце водило его пером.

Опасаясь, что чувства возобладают над ним, Фрэнсис отложил дневник на пень и вышел из прохладной тени буков на теплое солнце. После прибытия из Кейптауна он такое проделывал уже бесчисленное множество раз. И сейчас он тоже закрыл глаза и заставил рисунок раствориться в памяти, пока в его представлении не возник образ идеальной женщины, которую он покинул.

— Фрэнсис? Фрэнсис?

Констанция вырвала Мэссона из его грез. Она стояла рядом с пеньком, и тени от веточек бука нарисовали на ее лице изящный узор. Гости уже находились в добром настроении, и молодая пара не была в центре внимания и всеобщего интереса. Некоторые фермеры, которые хорошенько приложились к местному сидру, принялись шутить и веселиться.

Констанция взяла в руки дневник и подошла к нему. Мэссон заметил, что тот все еще раскрыт и на них взирает портрет Джейн. С каменным лицом Констанция спросила:

— В твоем путешествии было много таких цветов?

Он немного помедлил с ответом.

— Нет, только этот, — произнес он так тихо, что из-за еле слышного шепота ветра слова были едва различимы.

Но Констанция все услышала. Она повернулась к нему спиной и вытерла слезы, которые ручьями текли по лицу. Мэссон не мог пошевелиться. Он разрывался между инстинктивным желанием утешить Констанцию и чувством, что этим действием он лишь подкрепит ложь. И вранье это не было вызвано стремлением к счастью, а лишь страхом разочаровать мать и тем самым пойти по стопам отца, которого он сам считал бесцеремонным и грубым.

— А будут ли другие? — спросила она.

Прежде чем Фрэнсис смог ответить, он вдруг отчетливо увидел правду со всей ясностью.

— Нет, — ответил он с такой уверенностью, которая потрясла даже его самого. До этого он считал путешествие в Кейптаун проклятьем, которое наложила на него судьба, но теперь он вдруг без тени сомнения осознал, что это не проклятье, а подарок. А он сам растоптал свое счастье.

Констанция расправила плечи, гордо подняла подбородок и закрыла дневник, положив его обратно на пень.

— Тогда и нет больше причины разговаривать об этом, правда? — произнесла она голосом, который с каждым вдохом все креп.

Мэссон понимал, что сейчас именно тот момент, когда ему предстоит выбрать между жизнью, которую уже для него спланировали другие, и будущим, в котором он будет следовать зову своего сердца.

Отказ от Джейн оказался самой большой ошибкой в его жизни. И вот судьба предоставила ему второй шанс, когда он через пару дней встретит Джейн с корабля в Плимуте.

— Прежде чем я уехал, мистер Болтон мне кое-что сказал, чего я в тот момент не понял, — объяснил он. — Он логично заключил: не в Африке узнаешь, каков человек на самом деле, а лишь по возвращении домой.

Фрэнсис сделал паузу, а улыбка на лице Констанции постепенно померкла, сменившись злобой.

— Подобное путешествие… меняет человека. И когда человек возвращается… — Его голос утих, словно набираясь сил для решающей фразы, которую необходимо произнести. — Я хочу поступить правильно, Констанция. Я не хотел бы тебя ранить, но я… Я не могу на тебе жениться.

Он посмотрел на нее, ожидая неизбежной реакции, но той не последовало. Констанция словно не слышала его. Она слегка кивнула, как будто осознание слов Фрэнсиса постепенно доходило до нее.

— Но, — быстро продолжил он, потому что хотел покончить со всем этим, пока не стало слишком поздно, — но я все же хочу, чтобы ты получила надел земли и коттедж моей матери. Это все, что у меня есть на этом свете. Ты превратишься в зажиточную даму, и, надеюсь, это поможет тебе найти счастье.

Констанция, едва сдерживавшая слезы, вдруг развернулась и убежала в дом. Мэссон остался один, а тучи на небе постепенно закрыли солнце. Издалека донеслись раскаты грома.

Когда небеса разверзлись ливнем, чтобы утолить жажду земли, Мэссон искал спасения, укрывшись под грабом и прощаясь с Холлингборном. Он задумчиво смотрел, как вода впитывается в иссохшую землю.

Глава 57

21 ноября 1805 года, Канада

В комнате воцарилась тишина. Слышно лишь было мерное сопение Роберта, который уснул на коленях матери. Снаружи на тихом вечернем ветру звенели сосульки. Когда старик вновь заговорил, голос его звучал странно: так необыкновенно весело, почти по-юношески.

— Я сразу же отправился в Плимут. С собой у меня были лишь деньги, которые я получил за цветок. С облегчением я обнаружил, что «Своллоу» еще не прибыл. Каждый день перед закатом я приходил в гавань и ждал на волноломе, что корабль вот-вот появится на горизонте. А пока я разговаривал с рыбаками и надеялся, что они мне сообщат заранее о прибытии судна. Все остальное время я занимался эскизами и зарисовками портовой жизни.

Наконец я выведал, что «Своллоу» видели в южной части пролива Ла-Манш и он в течение дня должен прибыть в гавань Плимута. Чтобы произвести хорошее впечатление, я отправился в город и оделся с иголочки. Кроме того, я подготовился и снял на окраине города два коттеджа по соседству с видом на бухту.

Я даже не могу описать, как был взволнован, когда разглядел паруса корабля, который завернул из пролива в гавань. Я нанял маленькую шлюпку и скупил все цветы в порту, которые можно было найти. На ней я отправился вместе с остальными лодками, которые помогали при разгрузке судна.

Какой, должно быть, необычный вид у меня был в сравнении с крепкими моряками и портовыми работниками, когда я, расфуфыренный, в новом костюме, надраенный с головы до ног, стоял с цветами на носу шлюпки! Но я на это не обращал внимания. Впервые в жизни я отбросил все предрассудки, чтобы выбрать судьбу самому. Я был так взволнован, что должен был себя сдерживать: я уже готов был прыгнуть в воду и преодолеть последние метры вплавь.

Мы приблизились к громадному борту судна, доски которого были сплошь покрыты морскими желудями и мелкими дырочками, которые прогрызли корабельные черви выше ватерлинии. Я искал среди матросов и пассажиров, стоявших у фальшборта, знакомое лицо, но Джейн нигде не было. Я громко выкрикивал ее имя, рассчитывая увидеть миг, когда она раскраснеется в замешательстве, как только заметит меня. Однако она не показывалась. Я привлекал такое внимание, что вскоре сам капитан вышел приветствовать меня и выяснить, чего я хочу.

Когда я крикнул в ответ, что ищу даму, которая села на корабль в Кейптауне, он пригласил меня подняться на борт. Проведя меня в свою каюту, он объяснил, что прекрасно может понять мою страсть, потому что он еще никогда не видел столь обворожительной и чудесной леди. Если бы она уже не была замужем, то ему было бы еще более прискорбно расстаться с ней в Лиссабоне. Несколько недель назад она сошла там с корабля, когда они пополняли в порту запасы воды и провизии.

— Она сошла с корабля? — недоверчиво спросил Джек.

— Я тоже не смог в это поверить, но случилось именно так.

Старик замолчал и перевел дух. Все заметили глубокую печаль в его глазах, прежде чем он опустил взгляд.

— Потом я получил письмо от Бэнкса, в котором тот меня спрашивал, готов ли я предпринять новую экспедицию, на этот раз в Португалию. Я решил, что это не совпадение, а знак судьбы — ясное и недвусмысленное послание. Я выбрал свой путь и должен пройти по нему до конца.

Итак, я принял предложение Бэнкса и спустя несколько недель прибыл в Лиссабон, где выяснил, что Джейн уже уплыла на Карибы. В течение последующих месяцев я усердно выполнял порученные мне задания от Бэнкса. В то же время я старался выяснить, где сейчас находится Джейн. Я вернулся в Англию с большой коллекцией растений, иначе мне нечего было бы предъявить. Когда я попросил Бэнкса отправить меня на запад, он согласился.

И так все дальше. Я путешествовал за Джейн, попутно исследуя и собирая цветы.

Вначале я не допускал и мысли, что все мои поиски безнадежны. В Гренаде я потерял ее след. Когда я уже хотел сдаться, меня взяли в плен французы, которые как раз захватили остров. Меня отпустили на свободу, только когда вмешался Бэнкс, но я потерял всю свою коллекцию растений. У меня не оставалось иного выбора, кроме как следовать заранее намеченным Бэнксом маршрутом. Поэтому я сначала отправился в Сент-Люсию[17], где с облегчением узнал, что Джейн здесь ненадолго останавливалась, прежде чем отправиться на север, к американскому континенту. Но когда я хотел последовать за ней, произошло крушение. Моя новая коллекция и все мое оборудование погибли в пучинах урагана. Мне повезло еще, что сам я спасся. В попытке выловить свой дневник я едва не захлебнулся.

Потом мне пришлось вернуться в Англию. Хотя влияние Бэнкса и его приятельские отношения с Бенджамином Франклином имели значение, из-за напряженной ситуации между Соединенными Штатами Америки и Великобританией мне пришлось отказаться от продолжения поисков. Но я решил: если уж цветок свел нас с Джейн изначально, мне стоит продолжать собирать растения, и однажды я вновь встречу ее.

Старик снова взял паузу. Его взгляд остановился на многотомных дневниках. Наконец он шепотом продолжил:

— За свою жизнь я собрал более полутора тысяч различных видов растений. Все они были родом из дальних стран, большинство цветов оказались еще не известными западной науке. Многие из них удивляли художников и известных личностей. И я все еще искал цветок, который ускользнул от меня в тот день в Столовой бухте.

Все присутствующие внимательно прислушивались к его словам.

— Тунберг был прав. Вскоре на мысе Доброй Надежды подул совершенно другой ветер, и, после того как англичане заняли эти территории, я вернулся туда и провел много лет, бродя по тем же тропам, по которым мы путешествовали тогда с Джейн. Когда я примечал оранжевые лепестки агавы аттенуата или улавливал пронизывающий запах ночного жасмина, воспоминания вновь оживали во мне, хотя год от года все меркли, выцветали, как чернила на рисунке в моем дневнике. Но, несмотря на годы, я был уверен: с каждым новым открытием я становлюсь на шаг ближе к своей цели и когда-нибудь ее достигну.

В конце концов я вернулся в Кью, в Англию. Но там мне уже было не совершить новых открытий. Я проводил время, сортируя находки других охотников за цветами. Однако в моем пребывании в Кью были и положительные моменты: я мог переписываться с коллекционерами растений со всего мира, отправлял множество писем, в которых я спрашивал, не встречал ли кто девушку-ботаника со склонностью ко львиной охоте.

Я ничего не знал, пока однажды не получил письмо от Тунберга. Он сообщил мне о друге, который посещал чайное общество в Монреале, где, к своему удивлению, обнаружил в качестве украшения стола свежесрезанные цветки стрелиции королевской. Как-то этот цветок добрался и до Канады.

На его вопрос, как хозяевам удалось достать такой экзотический цветок, ему ответили, что хозяйка заполучила отросток и развела цветы в своей оранжерее.

Несмотря на мой возраст и надуманный повод, Бэнкс согласился отправить меня в последнюю экспедицию. Когда я прибыл в Канаду, прежде всего я отыскал по адресу, который мне сообщили, поместье в Сент-Иасенте. Впрочем, я обнаружил, что дом продан, а теплица разрушена. Новые жильцы просто снимали коттедж и ничего не знали о прежних владельцах и о загадочной хозяйке. К сожалению, за все время, которое здесь пробыл, я так и не узнал ничего нового. Мой корабль уже должен был плыть в Англию, но из-за скверной погоды и оледенения его задержали в Монреале на несколько дней. Я решил использовать время и отправиться на поиски одного из последних растений. И как раз, когда закончил, на дороге произошел этот несчастный случай.

Не правда ли, весьма странно, что такое давнее событие занимает так много места в моем сердце после столь энергичной и насыщенной жизни?

Он рассматривал раскрытые страницы дневника: на одной — выцветший портрет молодой красивой женщины, на другой — акварель, на которой изображен цветок, похожий на птицу. Когда Джек наклонился ближе, то заметил, что рисунок и портрет со временем отпечатались один на другом, вероятно, от влажности, потому что старик все время носил дневник у сердца. Уже нельзя было наверняка сказать, где начинается одно изображение, а где кончается другое.

— Бедный Джек. Вы хотели видеть героя, а вместо этого я преподнес вам старого осла, который провел всю свою жизнь, гоняясь за ушедшим мгновением.

Он нежно погладил очертания портрета, прежде чем захлопнуть дневник. Потом он обратился к матери Джека:

— Мне очень жаль, что ваши гости решили не приезжать, миссис Грант. По моему скромному мнению, они оказали себе медвежью услугу, отказавшись от теплоты и гостеприимства, которое я редко встречал во время своих многочисленных путешествий.

— Это мы должны быть вам благодарны, мистер Мэссон. Мне очень жаль, что у истории вашей жизни нет счастливого конца, — ответила Мэри Грант.

— Вы действительно очень дружелюбны. И все же у меня возникает чувство, что я злоупотребляю вашим гостеприимством. Я уже чувствую себя намного лучше и спрашиваю себя, не будет ли наглостью с моей стороны попросить у вас повозку. Мое прибежище находится на другой стороне Пойнт-Клэр.

Вдруг из дальнего угла комнаты раздался голос:

— Мистер Мэссон останется.

Пожилая дама впервые произнесла фразу за все это время. Судя по реакции ее семьи, это была первая фраза за долгое время, потому что все взгляды родственников устремились на нее.

Сидя в темном углу, она смотрела в окно полными слез глазами. Может, это был просто старческий блеск, может, слезы, а может, и то и другое вместе. Жилистые руки на время отложили вышивку, но все еще прижимали несколько золотых нитей к натянутому между круглых пяльцев белому льняному полотну.

Когда пожилая дама отвернулась от окна, пяльцы свалились с ее колен и покатились по полу, остановившись у ног Джека. Тот наклонился, чтобы их поднять, и вдруг затаил дыхание.

В круглой рамке на белоснежном фоне льна он увидел рисунок, который, казалось, сопровождал его всю жизнь. Этот рисунок был вышит на уголках каждой салфетки в доме Грантов, он был выбит на дверном молоточке, которым пользовался каждый гость и каждый посетитель, чтобы возвестить о своем прибытии в дом. Кроме того, он был на витражных окнах бального зала на первом этаже, которые выходили на юг, так что его очертания и краски в вечерний час появлялись на сосновых половицах.

Шелковой нитью изумрудно-зеленого цвета, исключительно по памяти, без какого-либо образца, был вышит узкий стебель. На верхушке стебля короной рассыпались изящные соцветия и лепестки, как слезы из текучего золота между темно-синих лучей. Лепестки были сложены, словно перья на крыльях орла, и, казалось, подрагивали в радостном предвкушении полета. В этот момент Джек понял, что рисунок, который его бабушка пронесла через всю свою жизнь, восходит к тому же источнику, что и акварельное изображение в дневнике Мэссона: это была стрелиция королевская — цветок для королевы.

— Очень хорошая работа, так… так натуралистично, — прошептал старик. — Я никогда и мечтать не мог, что мой африканский цветок будет цвести в таких холодных широтах.

Когда бабушка улыбнулась, это было так, словно на пустынную «розу Иерихона» после долгой засухи упали первые капли дождя. Черты лица, которые до того казались измученными и строгими, сделались в один миг мягкими, а голос таким ясным, как начинающийся день:

— Подобный цветок просто так не забудешь, не правда ли, мистер Мэссон?

Их взгляды встретились. Когда они растворились друг в друге, все в комнате без лишних слов поняли, что пожилой мужчина после многих лет странствий через океаны, шторма, трагедии наконец-то нашел желанный дом. Позабыв о слабости, он поднялся с кресла, прошел по комнате и опустился на колени перед старой дамой. Он взял ее руки и прошептал с нежной и довольной улыбкой:

— Это невозможно, мисс Барнетт, это просто невозможно!

Эпилог

Сорок лет спустя — 24 июня 1845 года, Лондон

Джек Грант налил себе двойную порцию шотландского виски и поставил хрустальный графин на полированную стойку из ореха. При этом он смотрел из окна бюро, обшитого красным деревом, и наблюдал за толкотней на Чаринг-Кросс, ожидая, пока издатель Освальд Смит прочтет до конца его рукопись.

Латунный маятник часов беззвучно качался из стороны в сторону. Короткие и толстые пальцы Освальда каждый раз били по страницам, перелистывая их, и это всегда напоминало Джеку щелканье кнута в руках кучера.

И вот Освальд закончил и снял очки, чтобы потереть глаза.

— Все это произошло на самом деле, — произнес Джек, словно отвечая на немой вопрос. — После визита мистера Мэссона я перепроверил в библиотеке все газеты. Его дневники публиковались в 1776 году в «Философских трудах Королевского общества», специальном научном журнале, который издает Королевское общество в Лондоне. Там можно найти все эти мелочи: львов, цветы, миссию для короля, совершенно все. И к тому же моя бабушка подтвердила все остальное.

— Что стало с мистером Мэссоном? — поинтересовался Освальд.

Джек отпил из стакана и ощутил, как жидкость горит огнем в его горле.

— Мистер Мэссон больше не вернулся в Англию. Остаток своих дней он провел у нас. Он умер месяц спустя, в рождественский сочельник. Почти все время он находился рядом с Джейн в летней кухне, они сидели вдвоем и пытались наверстать упущенную жизнь.

— Могу себе представить, им было что рассказать друг другу, — задумчиво произнес издатель, перелистывая страницы прочитанной рукописи.

— О, они много не разговаривали. Вся жизнь Мэссона записана в его дневнике, на страницах которого было более полутора тысяч рисунков всевозможных растений, собранных им. И одна страница, которая все изменила.

Последние листки дневника он заполнил портретами Джейн, но не юным цветком он запечатлел ее, каким запомнил тем летом на мысе Доброй Надежды, а сокровищем, которое он нашел в Канаде ледяной зимой. В конце жизни в Монреале они провели вместе столько же времени, как и тогда, в те недели в Африке, почти день в день.

Разница состояла лишь в том, что когда они расстались во второй раз, никто не сомневался, что они воссоединятся вновь.

— Итак, Джек, — вздохнул Освальд. — Как я уже говорил, мы очень хотели бы издать эту рукопись. Неуклюжий садовник становится шпионом, потом вольнодумцем и наконец романтическим героем — эта история сразу вызовет интерес. Конечно, мы должны будем внести некоторые изменения. Понятное дело, что вы эмоционально привязаны к героям, но вы же знаете, как это бывает: мы должны дать читателям то, чего они хотят.

— Я понимаю. Самое главное, что эту историю расскажут. Какие изменения вы хотите внести?

— Я считаю, что часть действия, которое происходит в Африке, можно немного приукрасить.

— Какую именно часть?

— Ну, вы знаете: эту, со львами, и все такое.

Джек усмехнулся. Волна ностальгии охватила его, одновременно приятная и болезненная, когда он вспомнил лицо Роберта в отсветах очага в летней кухне. Он был совершенно захвачен историей Фрэнсиса Мэссона. Джек, чья юность оказалась довольно сложным периодом, тогда даже не подозревал, что это время окажется самым счастливым в его жизни. Ведь чаще всего только на закате дней распознаешь сокровища, которые были скрыты в тех моментах: чудесные минуты среди родственников, когда семья проводит время вместе, неподдельная радость из-за хорошо рассказанной истории, случайное счастье встречи с незнакомым человеком, который несколькими словами может озарить всю твою будущую жизнь.

— Конечно, — наконец произнес Джек.

— Великолепно! — воскликнул Освальд. — Ну, если вы предоставите нам доработанный вариант до конца июня, мы должны успеть издать книгу вовремя, как раз к рождественской ярмарке. Еще я вам предложу несколько изменить название, но, само собой, последнее слово останется за вами.

Издатель сунул рукопись обратно в обложку и протянул через стол Джеку. Когда Джек бросил взгляд на титульный лист, то заметил, что его чисто отпечатанное заглавие перечеркнуто. Под ним Освальд красными чернилами от руки вывел: «Цветок для королевы, или Удивительные приключения мистера Мэссона на мысе Доброй Надежды».

Джек раскрыл портфель и сунул рукопись к обтянутой кожей записной книжке, пожал Освальду руку и вышел на запруженную транспортом полуденную улицу. Взглянув на часы, он решил, что есть еще немного времени и можно пройти пешком несколько кварталов к пляжу. Он миновал Королевское общество и наконец свернул налево, к Ковент-Гарден.

Среди бесчисленных красок и запахов цветов со всех уголков земного шара, которые продавали на все лады орущие кокни, Джек нашел то, что искал.

— Я возьму дюжину, — сказал он и указал на сине-оранжевые, похожие на звезды цветы.

— Отличный выбор, сэр, — ответил веселый молодой человек, стоявший за прилавком. — Вы знаете, что эти цветы изначально росли в Африке…

Джек, слушая рассказ цветочника, улыбался.

Послесловие автора

История о двух прибрежных деревнях

— Где все началось?

Каролин Вермаль (далее КФ):

— Все началось в маленькой деревушке у моря, где я в детстве каждый год проводила лето. Я вспоминаю, как однажды утром в 2010 году стояла в длинной очереди к торговцу рыбой.

Собственно, я должна была начать совсем издалека, по правде сказать, по-настоящему книга «Цветок для королевы» берет начало со 151 страницы карманного издания одиссеи по американской глуши авторства Билла Брайсона, которая называлась «Пикник с медведями». Хотя для такой истории это довольно странное начало, но Брайсон в своей книге затронул тему борьбы человека со враждебной средой, а также испытаний и невзгод первых собирателей растений в Америке. Этим он задел меня за живое.

Начиная с Индианы Джонса до «Острова сокровищ» Стивенсона меня всегда с ума сводили истории о затерянных сокровищах. Наша история действительно имеет некоторое сходство с ними. Впрочем, в ней идет речь не о пиратах или каперах, гоняющихся за золотыми слитками или драгоценными реликвиями, а о более здравомыслящих людях, добыча которых была изящной и хрупкой, но в те времена не менее ценной — цветы.

Романтика поиска новых, редких растений пленила меня, и когда я вплотную знакомилась с тем временем и реально жившими личностями, передо мной открылся почти бесконечный список потенциальных главных героев. Но, так или иначе, все они оказывались слишком значительными, слишком очевидно было, что они были предназначены для высоких свершений, либо они оказывались благородных кровей или чересчур зажиточными.

Однако, когда мне уже грозила опасность окончательно заблудиться в садах славы великих собирателей растений, я случайно наткнулась на упоминание о парне по имени Фрэнсис Мэссон. Он не был ни ботаником, ни зажиточным человеком, а просто обычным садовником. До своей экспедиции в Южную Африку он никогда не покидал свою родину — Великобританию. Он был слишком неуклюж и слишком беден, он казался одним из самых невезучих людей, которые когда-либо появлялись в учебниках истории. И все же, несмотря на все превратности, ему удалось расширить ботаническую коллекцию Кью-Гарденз в Лондоне на 1500 новых видов растений, которые он нашел в разных глухих и суровых местах планеты. Я еще не упоминала, что он стал шпионом не по собственной воле? Фрэнсис Мэссон был обыкновенным человеком, который вел совершенно нормальную жизнь. Я сразу поняла, что он — именно тот персонаж, о котором я хочу написать.

У меня был главный герой, но история, которую я хотела рассказать, пока откладывалась. До тех пор, пока я однажды в прекрасный летний день не стала в длинную очередь к единственному торговцу рыбой в маленьком местечке на французском атлантическом побережье, чтобы купить свежепойманных крабов.

На прилавке стояла маленькая, довольно невзрачная композиция из экзотических цветов. На самом деле она была такая неприглядная, что, наверное, одна я ее заприметила из всех стоявших в очереди покупателей. Но мне она бросилась в глаза, потому что в ней был цветок под названием стрелиция королевская, похожий на райскую птичку. Его как раз и открыл Фрэнсис Мэссон.

С ума можно сойти, но прямо перед нашим носом был результат фантастической одиссеи этого человека, и никто на это не обращал внимания, кроме меня. Именно в тот момент я и поняла, что должна рассказать эту историю.

— Значит, речь идет о реальных событиях?

Райан фон Рюбен (РфР):

— Скажем так, большинство событий реально. А что до тех, которые не реальны, у нас возникает чувство, что они могли происходить, если не на самом деле, то хотя бы в нашей фантазии.

Настоящего Фрэнсиса Мэссона действительно отправляли в экспедицию на мыс Доброй Надежды, и для этого задания у него явно не хватало уровня квалификации. Даже если в исторической литературе написано, что он отправился добровольно, мы знаем, что, кроме него, кандидатур на это место не было. Затрагивая тему шпионажа, историки, которые о нем писали, не смогли прийти к единому мнению: шпионил или все же не шпионил. Это доподлинно не известно. Но приказания сэра Джозефа Бэнкса относительно исследования бухты Фолс-бей действительно имеются. Может быть, Фрэнсис Мэссон и не мечтал о собственном роскошном саде, но этого простого сына Британских островов однозначно охватила тяга к путешествиям. Известно, что в своих десятилетних путешествиях по всему миру, часто катастрофических, он находил (и терял) уйму растений. Скупость детальной информации в его письмах и отчетах Бэнксу дают нам право включить фантазию, чтобы восполнить пробелы.

Я могу представить, что Карлу Тунбергу, этому тщеславному и одаренному человеку, который любил сказки, понравилось бы читать о своем книжном двойнике. Мы придерживались его настоящей биографии и лишь немного приукрасили ее. Он просто сделал все: создал картотеку южно-африканской флоры, стал голландским хирургом, чтобы попасть в Японию, и воздвиг своему великому наставнику Карлу Линнею собственный трогательный памятник. Сад Линнея, который его знаменитый ученик тщательно восстанавливал более двадцати лет, можно и сегодня увидеть в Уппсале.

Если Джек и его семья, мать Мэссона, Констанция, Болтон, Симмонс, Схеллинг, Виллмер и Эулеус — плоды исключительно нашей фантазии, то Джеймс Кук, Джозеф Бэнкс, Джордж Форстер-младший и лорд Сэндвич — абсолютно реальные исторические личности.

Кто из них точно переворачивается в гробу, так это бедный старый Форстер: на самом деле капитан Кук не высаживал его с корабля в Южной Африке, он никогда не попадал в тюрьму на Роббенэйланде. Вместо этого он с сыном поплыл дальше на «Индеворе» вокруг земного шара. Но большинство историков все же сходятся во мнении с Джеймсом Куком и Карлом Тунбергом: старик Форстер любил играть на нервах, и Куку, вероятно, наша версия событий понравилась бы больше.

— Как случилось, что вы стали писать эту книгу вместе?

КФ:

— По счастливой случайности, мой муж, тоже писатель, волею судеб оказался в том местечке на французском побережье единственным южноафриканцем.

— Значит, вы взяли «на борт» мужа благодаря его знанию местности?

РфР:

— Когда Каролин впервые рассказала мне об этой истории, я не мог поверить, что это случайность. Место, где Мэссон впервые обнаружил стрелицию королевскую, находится совсем недалеко от городка на восточном побережье ЮАР, где я в детстве проводил каждое лето. Собственно, я и не знал, что стрелиция королевская происходит из Южной Африки — отличный эксперимент!

Чем больше мы об этом говорили, тем больше меня увлекала история, потому что мне становилось ясно: за всем этим скрывается нечто большее, чем цветы. У Южной Африки своеобразная история, и как раз восточный регион мыса Доброй Надежды, который в те времена был приграничной территорией, особенно богат значимыми историческими событиями. Каролин все это казалось сплошной приключенческой историей о сокровищах, для меня же это стало возможностью окунуться в историю страны, которую я люблю, но которая осталась в прошлом после моего переезда в Европу. Исследовательская работа и написание книги предоставили мне удивительную возможность провести время в месте, с которым меня связывают такие хорошие воспоминания моего детства. Несмотря на то, что с XVIII века многое изменилось, наверное, вы будете удивлены тем, что многое осталось нетронутым, прежде всего ландшафты.

— Как вам вдвоем работалось над книгой?

КФ:

— Очень приятно. Когда роли так четко распределены, ты несешь ответственность за определенную часть работы. Это просто сотрудничество. Можно быть уверенным, что остальная часть работы выполнена хорошо. Я взяла свою изначальную идею и развила ее дальше, пока основные темы, персонажи и последовательность событий не были определены.

РфР:

— Моя роль заключалась в том, чтобы историю, которая в то время по большей части состояла из диалогов и насчитывала около сотни страниц, несколько украсить и проработать описания, придерживаясь существующей структуры. При этом иногда получалось так, что некоторые события приходилось менять, добавлялись или убирались персонажи. Тем не менее и в таких случаях мы приходили к общему знаменателю, убеждаясь, что новые части текста не противоречат задуманной идее или оригинальной истории.

— Вам было тяжело принимать решение, какие факты оставить, а какие выбросить?

РфР:

— Самое увлекательное в истории — это то, что мы всегда имеем дело с фактами, и даже самые лучшие историки не могут уловить все детали происходивших событий. Возможно, поэтому нам так нравятся артефакты: в них представлена часть истории, которую мы можем лично увидеть и пощупать, не полагаясь на описания других. Помимо самой истории того времени, интересной тем, что ее описывали небольшие группы людей с европейским мировоззрением, привлекает также ландшафт, на котором разворачивается действие романа. Он как один громадный артефакт. Если смотреть на Столовую гору из Столовой бухты, то можно видеть ту же гору, которая стояла на том же месте и во времена Ост-Индской компании, несмотря на то, что сам Кейптаун немного изменился! Но что в этой увлекательной истории нас действительно завораживает, так это шанс заполнить пробелы между историческими фактами и использовать для этого события восточного региона Южной Африки. Этот грандиозный ландшафт можно увидеть и сегодня таким, каким видели его в свое время Мэссон и Тунберг. Результатом все этого стал роман, который, как мы надеемся, придает реальному миру, в котором происходит действие, живости и глубины.

— А откуда взялся таинственный мистер Барнетт?

РфР:

— Это подлинная история. Некто, назвавшийся мистером Барнеттом, появился с рекомендательным письмом от сэра Джозефа Бэнкса на Мадейре, его принял в качестве гостя британский консул, пока не прибыл парусник «Резолюшн». Горничная случайно раскрыла обман: мистер Барнетт оказался на самом деле дамой. Но консул обязал горничную молчать. За несколько дней до прибытия «Резолюшн» пришла новость, что Бэнкса на борту нет. Почти сразу «мистер» Барнетт уехал. Но осталась фантастическая история, о которой можно прочесть в письмах Кука. Настоящая дама вернулась в Англию, а по нашей версии она превратилась в леди Джейн, вольнодумную смелую женщину и «цветок», который пленил сердце Мэссона.

— Значит, любовная история Фрэнсиса Мэссона всего лишь выдумка?

КФ:

— Кто знает? Он тридцать лет собирал растения. Фрэнсис Мэссон умер 26 декабря 1805 года в Монреале. Насколько нам известно, он никогда не был женат и не оставил наследников. После него остался лишь небольшой дневник о его поездке на мыс Доброй Надежды, в котором он со всей скромностью рассказывает о своей встрече со львами. Кроме того, он изумительно изображал растения, которые находил. Но его наследие не ограничивается вещами, которые можно найти в пыльных архивах. В конце концов, он путешествовал по самым удаленным уголкам земли, а мы теперь можем любоваться самыми изысканными сокровищами в своих садах и оранжереях. И представлять, какие мечты у него были, когда он открывал новые миры и писал историю.

Но прежде всего он ставит перед нами вопрос: какая часть человеческой жизни наиболее ценна, если жизнь эта превратилась в легенду, а путешествие из обычного — в необыкновенное. Он напоминает нам, что во всех сражениях единственное, за что стоит бороться и умирать, что так обыденно, чего так нелегко достигнуть, можно на мгновение обрести и тут же потерять, — это Любовь.

Июль 2013

notes

1

Гонтовая крыша — крыша из гонта, кровельного материала в виде пластин из древесины. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

Георгианская архитектура — широко распространенное в англоязычных странах обозначение архитектуры, характерной для георгианской эпохи, которая охватывает практически весь XVIII век.

3

Сэр Кристофер Рен (1632—1723) — английский архитектор и математик, который перестроил центр Лондона после великого пожара 1666 года. Создатель национального стиля английской архитектуры — так называемого реновского классицизма.

4

Сэмюэль Пипс (1633—1703) — английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев периода Реставрации.

5

Чарльз Монтегю, граф Галифакс (1661—1715), — английский государственный деятель и поэт, соратник Исаака Ньютона.

6

Каперы (нем. Kaper) — частные лица, которые с разрешения верховной власти воюющего государства использовали вооруженное судно с целью захвата купеческих кораблей неприятеля. (Примеч. пер.)

7

Морген — земельная мера; в Германии — 0,26—0,36 га, в ряде стран Южной Африки — 0,86 га. (Примеч. пер.)

8

Желаете змей? (африкаанс) (Примеч. пер.)

9

Гробовщик (голл.) (Примеч. пер.)

10

Правитель округа. (Примеч. пер.)

11

Констанция — винодельческое поместье или имение губернатора Капской колонии Симона ван дер Стела, заложенное им в 1685 году. (Примеч. пер.)

12

Основополагающий труд шведского ученого-натуралиста Карла Линнея (1707—1778), вышедший в 1735 году.

13

Одна из четырех областей отложений мела в Южной Англии. Простирается с востока Хэмпшира через Суссекс и достигает вершины в скалах Бичи Хэд. (Примеч. пер.)

14

Город в Западной Капской провинции ЮАР. Франсхук основали в 1688 году 176 гугенотов, прибывших в эту местность из Франции; он является одним из центров южноафриканского виноделия. (Примеч. пер.)

15

Белые буры, которые начиная с XVII века стали переселяться из окрестностей Капстада (Кейптауна) на территории к востоку от мыса Доброй Надежды, чтобы уйти из-под власти Голландской Ост-Индской компании. (Примеч. пер.)

16

Главный ботаник (лат.) (Примеч. пер.)

17

Сент-Люсия — государство, расположенное на одноименном острове в числе Наветренных островов Вест-Индии между островами Сент-Винсент и Мартиника. (Примеч. пер.)

Content

Вермаль Каролин и др Цветок для ее величества