Бото Штраус

Творец печальных аллегорий

С Аристотелем и папой я разделяю убеждение, что пара предшествует любому следующему коллективу. Единственный смысл всего, что я пишу, вообще в том, что пара выше государства, общества и любого другого порядка.

Бото Штраус. Ошибка переписчика

Работа духа заключается в том, чтобы ускользать. Там, где он на чем-то задерживается, он идет против своей природы, против вечного глиссандо познания. Его единственная и изначальная страсть — перескакивать с пятого на десятое.

Бото Штраус. Безначальность

В России достаточно хорошо известна немецкая послевоенная документальная (Хоххут, Киппхардт, Вайс), «неонатуралистическая» драма (Крётц), экспериментальный антитеатр (Фассбиндер), драмы Хакса, Мюллера, Брауна, отражающие историю и мировидение «осси». Иногда что-то даже преодолевает стойкое сопротивление нашей ментальности и поэтики и прорывается на сцену. Но все же в наших знаниях новой немецкой драмы есть досадные лакуны. Её ландшафт более полихромный и загадочный. Существуют явления, которые ни в одно направление не вписываются и в то же время очень типичны для немецкой драмы, для её эстетики в целом. Одно из таких явлений — драматургия берлинца Бото Штрауса, без которой сегодня немыслим репертуар ни одного немецкого театра, большого или маленького.

Назовем ли мы ее постбрехтовской, эзотерически-интеллектуальной, неоромантической, неомистической, мы не исчерпаем всей широты ее проблематики. Неприятие ценностей современной цивилизации и уход от паблисити в свой замкнутый мир, своеобычный, кроткий, а порой и демонстративно-оппозиционерский индивидуализм глубоко естественны для Штрауса и вызывают неподражаемый гнев у немецкой прессы. Его нельзя назвать любимцем немецкой публики, и все же каждый сезон она с нетерпением ждет его новую пьесу и смотрит, и читает с жадным вниманием все, что он пишет. Для конца столетия он стал таким же спорным и популярным, каким Брехт был для первой его половины. За три десятилетия работы Штрауса в театре и литературе (его иная ипостась — романист и эссеист) критикой предложена добрая дюжина эффектных определений и ярлыков, в каждом из которых есть попытка приближения к сути: «анатом доброй старой Федеративной Республики», «летописец нашего безвременья», «идеальный бульварный драматург с высочайшим современным вкусом», «поэт постмодернистской комедии дель арте», наконец, в последнее время, «певец заката», «любимое дитя немецких культур-пессимистов». И все же в разговорах о нем чаще всего довольствуются определением: «аутсайдер», «трудный», «наиболее спорный», «дискуссионный» автор, что в критериях современной немецкой сцены — едва ли не высший класс.

Характер Штрауса, робкого и застенчивого, чувствительного и нежного от природы, культивируемая им романтически-загадочная маска неотделимы от его субъективной творческой манеры. Идеальное состояние для него — уединение, глубокая погруженность в собственные мысли, острота чувств на грани галлюцинаций. Не удивительно, что своими образцами в немецкой классической литературе он называет Гоффмана и Арнима. Образ жизни, художническое существование Штрауса сродни немецким романтикам — та же игра в образ другого, то же бегство от суеты и публичности, то же презрение к злобе дня, тот же высокий культ слова и красоты, та же игра словом и приверженность к романтической иронии.

Штрауса называют самым таинственным и самым скрытным немецким писателем. Страх перед публичными выступлениями и отвращение к ним возникли у него еще со времен чтения Адорно. Романтик должен быть немного болезненным; романтик Штраус, в сущности, всегда метался между боязнью полного одиночества и страхом чрезмерной публичности. Беседа с ним — большая редкость. Некий тележурналист, отчаявшись получить аудиенцию у драматурга, сочинил фиктивное интервью: обложившись книгами Штрауса, беседовал с ним как с фантомом.

Академии и фестивали, присуждающие ему премии, он никогда не чтит личным присутствием, послания его читают другие люди. Не ходит на репетиции, не любит собственных премьер, предпочитая смотреть спектакли инкогнито. Когда исполнительнице главной роли в спектакле «Такая большая — и такая маленькая» все же удалось вытащить его на премьеру, он сидел с втянутой головой, закрыв лицо руками, — стоило только ему заметить, что на программке помещена его фотография. В момент премьеры «Итаки» интерес публики к автору нашумевшего эссе в «Шпигеле» достиг апогея. На премьеру явилось более сотни критиков, только лишь автора не было в зале.

Презрение к суперстилю индустриального общества, меты мизантропа, беглеца и отшельника вычитываются в интерьере его берлинской квартиры. Просторные комнаты почти без меблировки, широкие дверные проемы, большие светлые окна, огромная библиотека на студенческих стеллажах (социология, религия, мистика, этнография, альбомы, современная поэзия и проза), рабочий кабинет с черным столиком и сотней тоненьких, аккуратно исписанных записных книжек на нем да еще ноутбуком; в одной почти полупустой комнате — маленькое бюро в стиле века Гёте, плетеный стол с мраморной доской и увядшим яблоком на ней, интерьер в духе «Времени и комнаты». Здесь живет изысканный эстет, романтическая маска, у которой очень драматичные взаимоотношения с миром.

Утопия полного отшельничества осуществилась вдали от Вершина, в деревне, куда давно мечтал уехать Штраус. «Помог Горбачёв» — после объединения драматург купил крестьянский дом в Укермарке, недалеко от Польши, где проводит большую часть времени…

Бото Штраус — ровесник плеяды послевоенных молодых драматургов, надежды и гордости театра 70-х годов, — Райнера Вернера Фассбиндера, Франца Ксавера Кретца, Мартина Шперра, — которых одно время, пока они по окончании фазы протеста и бурного политического соучастия не разошлись в разные стороны, называли «немецкими рассерженными». Но среди своих ровесников Штраус стоит особняком. Его путь в театре сложился иначе. В 80-е годы он испытал серьезный перелом и постепенно отошел от позиций левых. Не без основания считают, что теперь он значительно ближе к моралистам XVII века, чем к «рассерженным».

Бото Штраус родился 2 декабря 1944 года в Наумбурге, небольшом городе возле Лейпцига. В 50-м году его семья перебралась в Западную Германию, поближе к Руру. О своих детских годах драматург вспоминал: «Мой отец писал научно-популярные книги и увлекался Томасом Манном. В доме у нас слышалась возвышенная речь. Я, конечно, сопротивлялся и долго нес всякую чушь. Я был дитя американской культуры. О „Ромео и Джульетте“ я узнал не читая Шекспира, а листая комиксы».

Затем в Кёльне и Мюнхене он стал изучать германистику, историю театра и социологию, но оставил учебу после пятого семестра, так и не завершив диссертацию на тему «Томас Манн и театр». Собственно говоря, он мечтал стать актером, студентом играл в любительских постановках. В Реклингхаузене, «столице» именитого Рурского фестиваля, недолгое время был ассистентом (не первым, а одним из многочисленных) известного немецкого режиссера и театрального деятеля Августа Эвердинга. Писал театральные рецензии «в стол». Наконец творческие искания привели юношу в Западный Берлин. Там он всерьез занялся театроведением, познакомился с «зубром» немецкой критики Хеннингом Ришбитером и три года (1967–1970) писал для журнала «Театер хойте», сначала как вольный обозреватель, потом как редактор. Это был канун создания знаменитого штайновского коллектива Шаубюне ам Халлешен Уфер, ставшего для Штрауса своего рода театральным университетом.

Критическое умонастроение сформировалось у Штрауса очень рано. В студенческие годы он, как и вся немецкая молодежь, потрясенная франкфуртскими процессами над нацистскими преступниками, отрекшаяся от религии отцов, увлекался Адорно, франкфуртской школой. Прочел Адорно — и все вдруг оказалось под сомнением. Его библией стал «Принцип надежды» Хайдеггера — позднее драматург говорил, что принадлежит к поколению, выросшему на этой книге. Не менее важен был блестящий эссеист, писатель и философ Вальтер Беньямин, в молодости уверовавший было в социальную утопию, но быстро и окончательно от нее отрекшийся. Молодой Штраус мечтал писать «умные и элегантные» эссе, особым шиком считалось процитировать Беньямина — одно это уже создавало соответствующую атмосферу. Он не разделял оптимизма, что путем изменения общества люди могут прийти к чему-то лучшему. Не случайно одна из первых опубликованных статей не о вошедшем в моду Брехте, а о мало тогда ставившемся в театрах Хорвате. Религиозно воспитанный, Штраус никогда не занимался богоискательством, но в то же время, по его признанию, формулировка Хайдеггера о том, что вопросы религии — суть вопросы духа, стала краеугольным камнем его мышления, ориентированного лишь поначалу на «диалектическую школу».

Статьи молодого критика в «Театер хойте» были похожи на теоретические эссе. В них постепенно формируется и обретает огранку театральная эстетика будущего драматурга. В процессе общественных изменений Штрауса более всего интересует место и роль эстетического новаторства. В статье «Попытка осмыслить события в современной эстетике и политике» (1970) он сосредоточивается на понятиях «эстетической памяти» критика и «археологии форм», опираясь во многом на Адорно и Фуко (в то время в Германии не слишком известного). Хотя Штраус тогда и считал революционное сознание образцом для нового театра, для него, в отличие от левых, приемлемо только автономно мыслящее искусство, далекое от всяческих попыток отражения. Отсюда штраусовская критика столь популярного в это время документального театра, а более не соответствующего «нашему способу чувствования, изменившемуся как политически, так и эстетически». Он в муках ищет свою «модель», не похожую ни на «театр изменения», ни на театр абсурда. Критикуя историзм Танкреда Дорста («Толлер»), Штраус выступает с позиций сторонника принципов иллюзорного и игрового театра.

Примеры театра игрового, фантастического, сюрреалистического Штраус обнаруживал в пьесах Петера Хандке с их речевыми экспериментами, Станислава Игнация Виткевича, Витольда Гомбровича, Фернандо Аррабаля. Знакомству молодого критика с постановками чеховских пьес Рудольфом Нэльте сопутствует серьезное и глубокое увлечение поэтикой драмы Чехова. Идеальным соотношение политики и эстетики, «репрезентации» и «иллюзии» виделось Штраусу в спектаклях Петера Штайна, указующих новые пути в искусстве. Рецензия на штайновскую постановку «Тассо» в Бременском театре называлась программно: «Прекрасная напраслина». В ней слышатся отзвуки концепции «незаинтересованной красоты» Иполлита Тэна. В то же время жаргон левых остается непреодолимым. «Тассо» Петера Штайна, провозглашал критик, — «прототип художественного произведения» наших дней, ибо в нем режиссер добивается той «преувеличенно красивой, исключительно бесполезной изоляции», той «крайней искусственности», которая только и порождает поэтическую игру как таковую и как особую форму отрицания существующего. «Чем роскошней, благородней драпируется театр, тем откровенней обнажает он свое истинное лицо: это, по своей сути, декор, в котором себя выставляет позднекапиталистическое общество. Удовлетворяя буржуазную потребность красоты, так сказать, цинично, аристократически-преувеличенно, театр буквально сводил бюргеров с ума от удовольствия». Искусство Штайна явилось для Штрауса доказательством того, что прекрасное может и должно быть неотъемлемой составной частью политического театра, наконец, того, что автономная эстетика имеет право на существование.

Не случайно в 1970 году Бото Штраус примыкает к Петеру Штайну и проводит в литчасти Шаубюне пять лет. Это бурная пора созидания йового театра, основанного на демократической модели «соучастия». Появляются любимые актеры, связь с которыми не потеряна и по сей день: Бруно Ганц, Эдит Клевер, Отто Зандер… «Вначале я был там никто, — вспоминал Штраус, — но ко мне прислушивались. Это придавало мужества. Так, просиживая сотни часов за репетиционным столом вместе с режиссером, я начал сам сочинять пьесы». Завлиты Шаубюне Бото Штраус и Дитер Штурм представляли себе работу над текстом как процесс активного вмешательства и переработки (чаще всего коллективной — вместе с режиссером и актерами). Интеллигентные и настойчивые завлиты Шаубюне в своей драматургической мастерской, писал историк театра Петер Иден, «осваивали тексты почти на основе научного подхода». Штраус участвует в работе над спектаклем «Сон Клейста о принце Гомбургском» (1972), создает сценические обработки «Пер Понта» Ибсена, «Копилки» Лабиша, наконец, вместе со Штайном — «Дачников» Горького (1974). Вместе с коллективом, который работал над «Дачниками», следуя опыту Станиславского по изучению среды пьесы, едет в путешествие в Россию, из Москвы отправляется на пароходе по Волге, добирается до Ялты, где посещает Дом-музей Чехова. В итоге в первоначальном тексте драмы осталось лишь несколько мест, которых не коснулись изменения. Позднее драматург включил собственные редакции «Копилки» и «Дачников» в свое Собрание сочинений.

«Дачники», по-существу, определили судьбу Штрауса-драматурга. В работе над горьковской пьесой Штраус, можно сказать, нащупал свою драматургическую модель, существо которой в смешении жанров, фрагментарной, асинхронной, нарушающей хронологию структуре действия. «Мои пьесы — игры-головоломки из различных регистров и мелодий, с различными степенями серьезности. Пьеса скроена из множества субстанций. Есть пассажи, пронизанные высокой литературной страстью, и другие, абсолютно тривиальные. Меня интересует соединение всего. По форме это дисперсия и поток. Началось это у меня во время постановки „Дачников“», — признавался драматург в одном из более поздних интервью.

Горьковская пьеса в семидесяти восьми коротких сценах-фрагментах радикальной штраусовской обработки узнаваема и одновременно неузнаваема. Драма перемонтирована, сделан ряд комбинаций и добавлений, действие спрессовано максимально, как в киносценарии. «Дневные» сцены второго акта перемещены в начало, а «ночные» сцены, которыми у Горького начиналась пьеса, следуют затем. Третий и четвертый акты сильно сокращены. Все перемены и развитие сюжета происходит на глазах, вне обозреваемых событий не происходит ничего. Выбран другой тип экспозиции: персонажи не постоянно вводятся, появляются и уходят, а все к началу сцены находятся на определенном месте. Проходные фигуры вычеркнуты. Исходя из горьковского определения жанра — «сцены», Штраус стремился к поиску «комплексной структуры взаимосвязей героев, не к последовательному развитию фабулы, а скорее к монтажу внутренних и внешних состояний». Эту драматургическую модель, которая станет характерной для последующего творчества Штрауса, Люк Бонди, один из наиболее тонких штраусовских режиссеров, описывает так: «При нехронологической структуре нет желания идти в пьесе от А до Я, современная композиция это: начать с Б и кончить Е, потом снова начать с Ж, — короче, нечто серийное». Перерабатывая подобным образом драму Горького, Штраус (это было замечено почти всеми критиками постановки «Дачников») и без того близкий Чехову текст окончательно возвращал к Чехову и тем самым приближал к современности.

В стенах Шаубюне возникает и первая пьеса Бото Штрауса. Он начинает тяготиться службой, слишком большой публичностью и политическим суесловием, обязанностями подмастерья, отвлекающими от литературных интересов, от все более обостряющейся сосредоточенности на себе. Уход из Шаубюне становится неизбежностью. Первую пьесу начинающего драматурга ставил, вопреки естественным ожиданиям, не Штайн, а другой восходящий лидер общественно-критического театра Федеративной Республики — Клаус Пайманн. Штайн отнесся к пьесе резко отрицательно, сознавшись позднее о причине подобного поведения: «от разочарования, что он (Штраус. — В. К.) пошел собственным путем и что теряешь его как непосредственного сотрудника».

Но Штраус никогда не станет для Шаубюне и для Штайна чужаком. Двери театра навсегда остались для него открытыми. Никто так глубоко не проник в специфику театрально-драматургического дарования Штрауса, как создатель Шаубюне. «Я понял, — говорил он в интервью 1986 года, — какое предельно театральное воздействие скрыто там, где его при первом прочтении сам как профессионал даже не ожидаешь… Эта способность к кратким, внезапно набегающим атакам сценического действия, которое создается двумя-тремя словами или фразами, потом долго, очень долго топчется на месте и затем снова несется благодаря новым, удивительным, образным или драматическим элементам. В этом принципиальное преимущество текстов Бото Штрауса…».

Первая пьеса Штрауса всех привела в недоумение. Вообразите себе виртуозную последнюю пьесу кого-нибудь из поздних романтиков, или «как будто вместе собрались Тик и Хичкок, Ведекинд и Борхес»! По ней никак нельзя было предсказать будущее автора. Эстетика мистической трагикомедии-шарады, обилие литературных параллелей и прямых, и скрытых цитат многих критиков просто раздражало.

В «Ипохондриках» (1972) правдоподобие, говоря словами Хичкока, ни на миг не может поднять свою банальную голову. Неважно, в конце концов, где и когда происходит действие, главное для Штрауса — реальность театра, в котором оно происходит. Замкнутость пространством сцены, перевернутый мир, намеки вместо фактов и событий важны для драматурга прежде всего как романтическая идея. В этой пьесе-шараде все играют не свои, а вымышленные роли, продиктованные скрытой интригой, контуры которой проступают только в финале (или окончательно теряются?). Кто они — Владимир, Нелли, Вера, Якоб — те, за кого хотят себя выдать или перевертыши? На фоне криминальной истории с цепью загадочных исчезновений и убийств разыгрывается не менее таинственная психологическая драма.

Недосказанность, туманность, двойственность обстоятельств постоянно преследуют зрителей. Незначительные детали и случайности приобретают огромную и чуть ли ни мистическую роль, как в фильмах Хичкока. Как будто персонажи играют в некую загадочную игру по только им понятным правилам, устраивают бесконечные розыгрыши и мистификации и цель этого действа — совершенно сбить зрителей с толку, продемонстрировать торжество игры и случая. «Ипохондрики» — то ли эксцентрическая комедия, то ли мистический гротеск, то ли абсурдный гиньоль, то ли психологический детектив? Постоянные скачки внутри сцен от жанра к жанру создают впечатление волшебного хаоса. Комедия легко переходит в фарс, в беккетианский гротеск. По меткому замечанию одного из немецких критиков, «между доктором Мабузе и Достоевским в этой пьесе, как во сне, нет никаких переходов».

Герои «Ипохондриков» — служащие старинной фармацевтической фирмы, мелкие и крупные махинаторы, схлестнувшиеся в непримиримом, тщательно замаскированном конфликте из-за раздела собственности и сфер влияния. На протяжении всей пьесы они не в состоянии выпутаться из сети убийств, обманов и заблуждений, природа которых так до конца и не проясняется. Но этот внешний, детективно-социальный сюжет все время теснится и остраняется сюжетом внутренним, развивающимся по несовпадающим законам, — сюжетом крушащейся любви и двойной, фальшивой жизни. «Как долго можно занимать фальшивую позицию?» — спрашивает Нелли у Якоба. «Секунду», — отвечает тот. «Но в промежутке, что происходит в промежутке?» — допытывается Нелли. В этом диалоге — ключ к пониманию драматургии Штрауса, персонажи которого постоянно стремятся выскочить из сюжета и роли и уплыть в сферу экзистенциального.

Идея фальшивости наиболее полно воплощается в фигуре и интригах Якоба, тайного кукловода — режиссера всех событий и прежде всего судьбы Нелли, в которую он тайно влюблен. С момента в последнем действии, когда Якоб открывается Нелли, начинается драма узнавания ею истинной подоплеки событий собственной и Владимира жизни. Постоянно находящиеся в пограничном состоянии, герои Штрауса борются с пустотой внутри себя и не могут ее победить. В словах Якоба, этого романтического урода и злодея с задатками философа, о «власти опущенных слов, опущенного знания» — боль за невысказанность, непрожитость, нетождественность бытия.

С персонажем Владимира связано появление в немецкой драматургии типично штраусовских героев — неуравновешенных ипохондриков, экзальтированных чудаков и комиков, опасных игроков, не ощущающих жизненной почвы под ногами. С одной стороны, он такой же авантюрист, как и братья Спаак, с другой, тонко чувствующий интеллектуал, даже будто ученый, с третьей, мистик, любитель крими и символистской поэзии. Персонажи Штрауса сотканы из видимого и невидимого, невидимое зачастую преобладает и руководит. Владимир порой чем-то напоминает Освальда из ибсеновских «Привидений». Неврастеник, пораженный синдромом бесконечной игры и розыгрышей, жертва собственной чувствительности, утратившая грань между реальностью и фантазией, — где еще мы встречали столь оригинальных мистификаторов жизни?

Штраус награждает своих героев, и Владимира в первую очередь, мучительной страстью самопознания, этакой интеллектуальной мнительностью, находящей своё особое отражение в раздумчивости, длиннотах и витиеватости фразы. Реплики, порой переходящие в философское эссе, часто равнозначны литературной исповеди героя.

Финал не проясняет шараду. Выходящий на поверхность драмы мотив двойников окончательно все запутывает. Кто же закалывает Нелли — не инсценировка ли это Владимира? Не являются ли Владимир и Якоб одним и тем же лицом? Истинные криминальные истории, в понимании Штрауса, не могут быть разгаданы, абсолютного знания нет, люди, как это было сформулировано Бюхнером, всего лишь слепые игрушки неведомых сил…

Одни в Германии усматривали в молодом драматурге исключительно поэта романтических трансформаций, превращающего невыносимую реальность в театральную утопию. Для других же выходила на первый план зашифрованная критика системы, и, вероятно, у них были основания для того, чтобы видеть в пьесе Штрауса актуальную притчу. Петер Иден, обозреватель «Франкфуртер Алльгемайне», трактовал «Ипохондриков», герои которых запутываются в лабиринте жизни, не могут ухватиться за действительность, как «символ состояния общества, в котором ложное все время выдают за правильное». Пьеса была воспринята им как анализ современной общественной болезни, замеченной к этому времени уже и европейскими социологами, — нарциссизма, страсти к самонаблюдению, подтачивающей силы человека и выталкивающей его из действительного мира: «Ипохондрия героев, страсть к постоянному нервному перенапряжению, балансирование на грани безумия проистекают оттого, что им самим не ясно, кто они и что их окружает, что было и чего не было».

Следующие пьесы — «Знакомые лица, смятенные чувства» (1974) и «Трилогия свидания» (1976) — были восприняты уже как открытая критика системы. В первой пьесе, по жанру — комедии, владелец гостиницы замораживает себя заживо в холодильнике; безутешной действительности и деформированным чувствам противостоит лишь мир танца. В «Трилогии свидания» обсуждается выставка под вызывающим названием «Капиталистический реализм», но выясняется, что искусство используется героями большей частью для бегства от действительности. В финальной сцене галерист Мориц заклеивает себе лицо пластырем — вдоль, поперек, крест-накрест, дабы больше ничего не видеть, стать слепым и немым. Таким часто бывает итог пьес Штрауса — дальнейшее существование бессмысленно.

Но еще в большей степени это касалось «Такой большой — и такой маленькой» (1978), метко названной авторитетным Гюнтером Рюле «десятью сценами-символами немецкого духовного состояния». Смысл образа Лотты увидели в том, чтобы быть медиумом, выявить истинное состояние окружающего ее общества, вознесенного «экономическим чудом» на вершину благополучия. Истиной на поверку оказывалось безумие автоматизированных страстей и унифицированных реакций, оледенение человека, параноидальный страх обывателя перед проявлением собственного «я».

В «Трилогии свидания» один из персонажей называет героиню «замерзшим колокольчиком». То же можно было бы сказать и о Лотте. Женщина-ребенок, простодушная и комичная чудачка, она безуспешно пытается соединить в своей жизни рационализм (свойство мира больших) и детскую фантазию (главную черту мира маленьких). Избрав в протагонисты своей драмы надломленную личность, хрупкую и чувствительную женщину, брошенную мужем и все еще жаждущую счастья и справедливости, Штраус проводит ее по огромному кругу жизненных исканий и мучений. Построенную по такому принципу драму в Германии называют «драмой остановок». «Остановками» на пути Лотты, этапами ее отчаянного падения становятся курорт в Марокко, где ее общение ограничивается подслушиванием чужих разговоров, десять комнат огромного дома, где она напрасно пытается установить контакт с соседями, телефонная будка у обочины шоссе, становящаяся ее обителью, дом брата на Зильте, где происходит неудачный роман, кабинет молодого служащего, к которому она пристает в надежде восстановить связь с обществом, остановка автобуса, возле которой отчаявшаяся Лотта роется в мусорном баке, наконец, приемная врача, откуда ее выпроваживают на улицу.

Казалось бы, типичный сюжет и типичная героиня для входившей в моду неонатуралистической драмы, обнажающей узкий горизонт современного обывателя. Однако, следуя опять же традициям немецких романтиков XIX века, драматург наделяет свою героиню, выходца из среднего сословия, качеством гамлетизма — способностью к глубокому самосозерцанию, аналитическим даром, комплексом уязвленной совести. Это помогает Лотте из Саарбрюккена, как всем героям Штрауса, пораженным болезнью нарциссизма, подняться до вершин трагического понимания и превратиться из персонажа задавленного, страдательного в героиню современной немецкой трагедии.

Мотивы ускользающей жизни и бесконечно преследующих человека страхов пронизывают пьесу. Человек индустриального общества ничем не защищен. Анонимность, заданность и ограниченность существования порождают у обывателя обилие страхов-фобий, вынуждают свить вокруг себя толстый защитный кокон. Эти фобии осмыслены драматургом как явления метафизические: страх перед воскресеньем, страх, что кто-то схватит тебя за затылок и вдавит в стекло, страх человека споткнуться при каждом жизненном шаге.

Драматург создает целую вереницу щемящих пейзажей отчуждения человека от человека. Фиктивный диалог Лотты с соседями-призраками на курорте, ее прерванный диалог с обитателями комнат, каждый из которых привык «сам справляться со своими проблемами» и пресекает любое вторжение в его личный мир, разговор Лотты по домофону с близкой подругой, которой лень погружаться в чужую жизнь, переход Лоттиного диалога в бесконечный мучительный и путаный монолог, наконец, в галлюцинации и лихорадочный бред… Символом крайнего отчуждения предстает палатка, куда брошенная родителями девочка прячется от агрессивной действительности. В сущности, каждый здесь носит внутри себя такую палатку.

Снова и снова ищет наивная и незащищенная Лотта понимания, общения. Снова и снова входит она в чужие комнаты (типологическая ситуация пьесы). Но она везде лишняя, ее никто не ждет. Лотта — это Шен Те, лишенная Шуи Та, человеческой злой половины, и она, как замечает Гитарист, чрезмерно добра и тем самым создает проблемы. Обыкновенные обыватели, взрывчатая смесь апатии и агрессивности, гонят Лотту все быстрее и быстрее в направлении тупика. Она словно бы впустую проходит сквозь время и пространство, не оставляя и следа. Впрочем, одиночество оттачивает ее острый ум и делает ее чуть ли не домашним философом.

Драматургически наиболее близким автору «Такой большой — и маленькой» оказывается опыт Чехова и Беккета. Щемящая неудовлетворенность жизнью, постоянная нервная перевозбужденность, переливы настроений, безуспешные, абсурдные попытки контакта и бегство от проблем в такой же степени свойственны героям Штрауса. «Как хорошо можно было бы жить сегодня рядом с милыми опустившимися интеллигентами Чехова! — признавался писатель в романе „Ошибка переписчика“ (1997). — Однако эти опустившиеся люди стали сегодня такими ожесточенно-немечтательными, трезвыми, просвещенными, совершенно несентиментальными. Задавленными до основания. Рабами проблем. Интеллектуальными руинами. Маленькими и крошечными куклами всеобщего, которые никогда не станут красивыми флегматиками, задумчивыми обманщиками самих себя». В этом смысле Лотта, конечно, фигура рудиментарная.

Категория настроения преображается у Штрауса в соответствии с его собственным ощущением времени. Это хорошо видно в чисто монтажной сцене «Десять комнат», по-существу, пьесе в пьесе, являющейся квинтэссенцией формальных исканий драматурга. В монологических сценах он гораздо более консервативен. Заметим, что эксперимент с «Десятью комнатами» подготовил появление драматургических структур «Времени и комнаты» (1988). Настроение Штраус передает не только с помощью слова, но и чередованием различных ритмов сцен, посредством калейдоскопичности, фрагментарности изложения. Вместо последовательного изложения — секвенции бытия, остановленные мгновения, обрыв фразы на полуслове. Принцип фрагментаризации действия, введенный в свое время Георгом Бюхнером, Штраус сближает с принципом киномонтажа. Начиная с этой пьесы, драматург все большее внимание уделяет режиссерским указаниям в ремарках, создавая целостный пластический ряд, напоминающий инсталляции Пины Бауш. Театральный язык Штрауса эпохи постмодернизма становится все более синтетичным.

Чем дальше после фиаско в рациональном мире уходит Лотта в глубины поверженного и растоптанного «я», в сферы зовущего ее метафизического духа, в богоискательство, тем чаще пласты реалистического изображения перемежаются с сюрреалистическими. Трагедию отчуждения и несогласования с Богом, граничащую с паранойей, Штраус передает с помощью сюрреалистических секвенций, горячечных медитаций героини, кончающихся утратой смысла и связной речи.

Ближе к финалу мы видим Лотту превратившейся в одинокую, гонимую безотчетной тоской странницу, шутиху, «белую как мел с головы до пят», бесцельно скитающуюся по городу. Шутовство Лотты менее осознанно, чем шутовство Гамлета, и все же это явный протест против обыденщины, жестокого внутреннего «бидермаейера», против социализации в безумном мире.

Эта неприкрепленность и потеря опоры в конечном итоге бросают героиню Штрауса в объятия Бога. Можно ли добровольно взятую ею на себя миссию проповедника считать «шизоидной паранойей»? Это скорее последний отчаянный всплеск воспаленного разума, спасающегося отрицанием всего сущего («Всему, о чем я думаю, я говорю — нет!»). Нам следует согласиться с Петером Штайном, что религиозное озарение Лотты «вытекает не из спиритуальной мистики, а из драматургической логики»: Лотта, уставшая беспрестанно биться головой о стенку, решает, что свою личность она может сохранить, лишь взглянув на себя как на богоизбранную.

Однако сеанс общения с Богом оказывается еще более дисгармоничным и призрачным, чем общение с девушкой-«палаткой». Лотта столько же любит Бога, сколько и боится приблизиться к нему слишком близко. В такой же степени, как у Лотты с Богом, возникают проблемы коммуникации и у Бога с Лоттой. В мире слепых к высшим истинам, констатирует Штраус, не только никто не хочет искать дорогу к Богу, но и «у абсолюта закрыт путь к человеку» (Эльке Эмрих).

В начале 80-х годов в творчестве драматурга назревает перелом. Эпоха «критического мышления», социально-критический подход кажутся ему исчерпавшими себя, формы проявления кристаллизовавшегося индустриального общества — слишком однообразными, чтобы возбуждать творческую фантазию художника: «Везде безукоризненная гладь и холод, этим не стоит заниматься». Общество, очевидно, не объяснимо с помощью «негативной диалектики». Штраус постепенно разочаровывается в своих прежних кумирах — Адорно и Беньямине, полагая, что леворадикализм также несет разрушение духа, только другими способами. Он приходит к убеждению, что интуиция, миф — более глубокие средства исследования общества и человека, что мистика имеет в Германии слишком давнюю традицию, чтобы отворачиваться от нее по политическим соображениям. Художнику вообще лучше быть свободным от актуальных вибраций, страхов перед будущим, кратковременных воспламенений. Неожиданная штраусовская оппозиция левым быстро и, как мы увидим, надолго сделала его enfan terrible, а после появления поэмы «Воспоминание о человеке, бывшем гостем лишь один день» (1985) его стали обвинять даже в пропаганде «новой мистики». Впрочем, в театре нового Штрауса, который, «словно гонимый фуриями, экспериментирует с театральным языком» (П. Штайн), восприняли с еще большим энтузиазмом.

«Парк» (1983) возник из запланированной, но не состоявшейся обработки «Сна в летнюю ночь», на пересечении шекспировской и клейстовской традиций. Столкнув в пространстве нового сюжета шекспировских эльфов с «не знающими вожделения» бундесбюргерами, греческую мифологию с жизненной философией современных рационалистов и технократов, драматург решил проверить, кто победит — волшебство Оберона и Титании или цивилизация «белых воротничков», чувство или логос. Потрясенные тем, насколько «рассудок и дела иссушили голос плоти» обывателей, лесные цари обращают все свои чары на то, чтобы растопить «льдины трезвомыслия» и заставить людей чувствовать полно и сильно. Миф становится одним из строительных элементов постмодернистского театра Штрауса.

Шекспировский волшебный лес утрачен изначально, Оберон и Титания приносят с собой лишь его эфемерные остатки. Магия леса расколдована цивилизацией, легко и беззаботно превращающей весь окружающий человека вещный мир в мусор, — им заполнен парк, нечто машинальное и безликое. Над парком время от времени проносится трапеция, символизирующая манеж. Вместо прежнего реалистического пространства Штраус выбирает местом действия синтетическое пространство игры ассоциаций.

Волшебные амулеты оказывают на героев наших дней лишь временное воздействие. В какой-то момент начинает казаться, что они сравнялись с шекспировскими героями. Но наваждение очень скоро оборачивается своей злобной противоположностью. Воспылавший страстью и начавший было протестовать против жизни в «золотой клетке», Георг к финалу становится владельцем фирмы. Элен, поначалу «втрескавшаяся» в своего супруга, теряет способность чувствовать живое и проникается страстью к Черному человеку. Хельма и Вольф настолько отвыкают от ласки, что боятся посмотреть друг другу в глаза. В то же время хиппующая молодежь, циничная и бесстрастная, испытывающая удовольствие только от актов насилия и десакрализации, существует как закрытое племя и вообще не поддается волшебству.

Открытому, буйствующему, неиссякаемому эросу эльфов, который в метафорической сцене совокупления Титании с быком граничит с какой-то космической жаждой обладания непознанным, Штраус противопоставляет кратко вспыхивающую псевдолюбовную страсть технократов, быстро преобразующуюся либо в холодную войну, либо в комплекс смертельных страхов. Обличая современную цивилизацию в утрате чувственного рая, драматург рисует исполненные глубокой меланхолии и трагизма сцены угасания любви. Эпизод последнего акта, когда Титания тщетно пытается расшевелить оглохшего ко всему, зомбированного Оберона, — настоящий лирический реквием по оскопленному фавну.

Происходящие с героями трансформации оказываются лишенными желанного мифологического, очищающего и возносящего смысла и носят разрушительный характер. Яд современности разрушает саму основу мифа. Божественная пара не воссоединяется в финале, как у Шекспира, Оберон становится вечным пленником неподвластной ему современности, Титания оказывается не способной вернуть своему супругу прежнее обличье, тройной свадьбы не происходит, Элен вместо супружеского ложа попадает в объятия смерти… Трагикомизм ситуации в том, что не современные герои преображены под влиянием волшебных сил эльфов, но сами лесные духи оказались порабощенными и искореженными эпохой прагматизма.

Подобное опровержение мифа современностью дало повод критикам сделать вывод о том, что парафраза Штрауса становится «в драматургическом смысле антишекспировской» (Г. Гервиг). Штраус, однако, околдован Шекспиром и не выходит из-под его власти вплоть до четвертого акта, наслаждаясь комическим отражением современности в зеркале мифа, теми аберрациями, которые претерпевают прагматичные герои под влиянием чар Оберона.

Стиль Штрауса современных сцен легко узнаваем, «ипохондрики» «Парка», диалоги которых словно бы выхвачены, списаны с жизни, вполне могли бы оказаться героями его прежних или будущих пьес, монтаж фрагментов столь же динамичен и интеллектуально четок. Драматург еще плотнее насыщает монологи романными структурами с их излюбленными моментами описания и наблюдения. Но сочетание, особая вязь психологически-интеллектуальных, символических и мифологических элементов создают новую полифоническую структуру, пускай порой и громоздкую, но таящую в себе множество загадок для театра. Символ и аллегория выходят на первый план, сюжетная последовательность теряет определяющий смысл, столкновение разнородных элементов и игра ассоциаций становятся главными в движении действия и восприятия. В «Парке» эстетика метафорически-ассоциативного монтажа побеждает окончательно. Читателю и зрителю приходится трудно; не удивительно, что при появлении пьеса была признана суровым критиком «Зюддойче Цайтунг» «непригодной для сцены» из-за чрезмерной перегруженности ассоциациями, непомерного количества диалогов.

Сюжет «Парка» обрамляет и венчает история о судьбе художника и его творения. Искусство и его отражение в жизни, его раздвоение между гармонией и дисгармонией — одна из любимых тем Штрауса. В первой сцене акробатка Элен покидает цирк, проникаясь ненавистью к тем, кто способен добиться совершенной иллюзии. Ради развития этой же темы шекспировский волшебник Пэк заменен у Штрауса художником Киприаном, шаманом, темным гением, соблазняющим холодных как лед героев своими статуэтками и амулетами и пробуждающим в них как глубокую страсть, так и животное начало. Исход Киприана, гибнущего от руки панка, которого он бесит своим непомерным честолюбием, символичен. Закат искусства, по Штраусу, — неизбежен и обусловлен закатом истинного чувства. В Германии с ропотом восприняли этот негативный прогноз драматурга.

Отныне парк будет жить лишь воспоминаниями о былом рае. Бык больше не заревёт, рога его больше не проткнут цирковой занавес. Но, может быть. Сын Титании, дитя дионисийского греха, сохранит «слух» и дар любви…

Вряд ли мы назовем другого европейского драматурга, в пьесах которого бы художники, актеры, но и литература и искусство — живопись, театр, кино — играли бы такую существенную роль. В «Трилогии свидания» действие разворачивается вокруг посещения художественной выставки, история, о которой идет речь в «Поцелуе забвения» (1998), обрамлена дискуссией о только что увиденном кинофильме. Искусство разделяет с цивилизацией ее судьбу.

«Зрители» (1988) — комедия-гротеск, в которой Штраус, подобно Мольеру или Островскому, отдает дань своей романтической привязанности к театру и к актерам. Она многое скажет нам о большом мире и «мирке» немецкой сцены 80-х годов. Кажущийся ее реализм призрачен. Круговерть величия и нищеты, магии и повседневности, зеркальных отражений и романтической иронии в искусстве театра становится ее главной темой. Сам процесс создания театрального произведения — мистическая тайна. Воспользовавшись приемом «театра в театре», драматург довел комедию театральных превращений до метафизического гротеска, до зыбкого, переливчатого пиранделлизма.

Современная немецкая труппа репетирует, весьма отрывочно и с весьма посредственным режиссером, пьесу о недавнем историческом прошлом. Мнения о том, как играть пьесу об опальном генетике и его дочери, — то ли как бульварную, то ли как драму интеллектуального выбора, расходятся. Карл Йозеф, старый профессионал, комично мучается с Максом, не слишком опытным молодым актером-эмигрантом, без конца поучая его, как нужно сидеть, стоять, дышать; симпатичного юношу берет под свою защиту и опеку неотразимая Эдна Грубер, известная в прошлом гастролерша. Во время репетиций по сцене или рядом с ней проходят всевозможные зрители и околотеатральный люд, казалось бы, превращающие репетицию в абсурд, а на самом деле являющиеся движущими пружинами театра. Очень быстро граница между театром и жизнью размывается, а слепые, эти загадочные фурии театра, прячущиеся среди костюмов и во время спектакля неожиданно выходящие на сцену, зрители и служители сцены, разговаривающие с духами, двойники, играющие загадочную роль в ходе репетиции, окутывают происходящее мистическим флером. Легкая комедия на наших глазах стремительно, как у Майкла Фрейна, преобразуется в эзотерическую игру, в которой, впрочем, руководит не интрига, а постоянное ироническое смещение ассоциативных плоскостей: игра — не игра, изображение — вымысел, игра на сцене — игра в жизни, игра в маске чужого образа — фальшивая игра, падение — взлет. Ритм превращений, бесконечная смена игры и действительности образуют свой внутренний сюжет.

Содержание и форма пьесы задают обилие тем, связанных с тайнами театральной игры, над которыми так или иначе приходится задумываться зрителям, вместо того, чтобы беспечно развлекаться комедийными положениями — конфликт старого и молодого актеров, сторонника академического реализма и эмигранта из ГДР, страдающего непомерным идеализмом, а вдобавок еще и комплексом неполноценности, и требующего к месту и не к месту сценических реформ (кстати, Штраус здесь мимоходом предвосхитил важнейший конфликт последующих десятилетий: конфликт «весси» и «осси», которым он в комедии «Похожие» займется более основательно); роман между окутанной романтическим флером звездой и тем же новичком, нуждающимся в поддержке; чудо и фарс возникновения сценического произведения; лицо и изнанка театра; объединенность в единое и противоречивое целое театра и зрителя; сцена как место реалистических и мистических трансформаций, театр как обман и как поиск истины, как мука и как волшебное томление.

Штраус обнажает драму наиболее чувственной профессии в искусстве, суть которой в бесчисленных, граничащих с Сизифовым трудом попытках совместить свое «я» с миром героев пьесы. Поначалу кажется, что плавительным тиглем искусства является борьба различных взглядов на его суть. Макс выступает против рутины, против коммерции, против «фанатиков трезвости и холодных умельцев», требует реформ, почти дословно повторяя знаменитые треплевские слова о необходимости новых форм. Карл Йозеф, образ которого написан с любовью и с мягкой иронией, защищает старый добрый реализм с его техникой, всегда подсказывающей нужные решения. Но живой театр, показывает Штраус, глядя сквозь призму бесконечно длящейся репетиции, функционирует не как плавительный тигль талантов, не как производственная машина, а по каким-то другим, таинственным законам, быть может, законам магической ярмарки, в которую входит всё, что угодно, а выходит совсем не то, чего ожидают сами творцы.

Репетиция, по Штраусу (как это было на русской сцене для Анатолия Эфроса), — высшая форма духовного поиска в театре. Макса и Эдну Грубер, да и Карла Йозефа тоже терзают сомнения в том, способен ли театр к поиску истины, или он совсем погряз в рутине, и его удел — развлечение? Остается ли еще театр моральной инстанцией? Без этих терзаний спектакль не может состояться. Репетиция для Штрауса — выражение вечного конфликта — между поиском идеала и его недостижимостью, — питающего настоящий духовный театр.

Период хаоса в репетиции, по Штраусу, — самый волшебный момент театра. Рациональные мотивы здесь тесно переплетены с поэтически-иррациональными. Уже в конце первого акта игра выходит из-под контроля и сюжета, и режиссера, а выходя из берегов, разрастается так, что все на сцене и вне сцены становятся ее пленниками. Актеры разрываются между «быть» и «казаться». Эдна возникает на стене словно Кассандра, полагая, что Макс уже окончательно в ее руках. Но появляется Слепая и уводит Макса-зрителя с собой. Само превращение Макса в зрителя, ситуация двойника, объясняется сокровенной потребностью актера удалиться от роли, чтобы затем приблизиться к ней максимально. Но в то же время «быть двойником — яд». Слишком долгое присутствие двойников, которые могут целиком завладеть игрой, опасно, искусство может стать бессвязным.

Конфликт между рутиной и искренностью, между застывшим «принципом реальности» и тоской по идеализированному искусству, замечает Штраус, взрывает театр изнутри и в конце концов будит спасительную фантастику. Чем больше Макс сомневается в правдивости своей игры, тем сильнее вмешивается фантастика в действие. Театральное пространство превращается в метафизически-проницаемое. Перед сценой, где идут репетиции, опускается декорация театрального гардероба, через дверь в партер уходит Макс, а чуть позже из той же двери выходит Слепая, оказавшаяся совсем не той, кого мы ожидали… А Гардеробщица, по замечанию П. фон Беккера, «с настойчивостью клейстовских героинь вот-вот превратит в действительность свой мир вымысла»…

Можно предположить, что развитие конфликта между Карлом Йозефом и Максом пойдет по пути углубления темы моральной ответственности художника, иначе говоря, по пути «Мефисто». Но это не сюжет Штрауса. Его пьеса, безусловно, исполнена скрытой полемики против театра отражения, «слишком актуального, слишком близкого к действительности и слишком знакомого». Все интриги Макса и Эдны направлены на то, чтобы отвоевать место для иллюзии и глубокого чувства, для театра синтетического. За свое чрезмерное шутовство Макс осужден отлучением от роли, вуайеристскими скитаниями по театру и приютившемуся рядом балаганчику, в мистическую тайну которого он проникнуть не способен. Путаница, размытость грани между действительностью и игрой окончательно сбивают его с толку.

«Превращенный в зрителя, актер перестает быть правдивым», — формулирует драму Макса исследователь творчества Штрауса Стефан Виллер. Как актер, Макс переживает состояние внутренней смерти, и лишь хитрость и пример Эдны возвращают его к репетициям, а самоотверженная любовь Лены — к полной жизни, лишенной опасной театральщины. Лена счастлива, ибо она получает друга, излечившегося от болезни двойничества, Эдна несчастна — хотя ей удалось вернуть Макса на сцену, она теряет прекрасный объект для флирта. В финале Макс бурлескно срывает парик, очки, одежду зрителя и бросается в объятия Лены. Маску, приросшую к лицу, следует поскорее отодрать, иначе она исказит образ, но без маски нет театра… Тайна театра остается безмерной и невыразимой.

В «Зрителях» Штраусу удались всевозможные оттенки театра, от лирики до фарса, «от кабаре до человеческой комедии». Можно, конечно, согласиться с тем, что, вновь уступая своей страсти к метафизике и мифу, «драматург слишком перегрузил легкую комедию чрезмерным глубокомыслием». Но в штраусовской комедии метафизика оказывается желанной сестрой меланхолической иронии.

Жанр «Времени и комнаты» (1988) автор, против обыкновения, никак не определяет. Пьеса в самом деле двойственна, колеблясь между легкомысленным бульваром и мистически-поэтической антидрамой.

Само достаточно абстрактное пространство структурировано проходной комнатой с говорящей колонной посередине и постоянно хлопающими дверьми. Дверь — этакая пародия на обязательность новой драматургической завязки, которая, может, вовсе и не последует или не разовьется до настоящей интриги. А что же комната? В других пьесах нам уже встречались поставленные в особый ряд то «семь», то «десять комнат». Комната для Штрауса — и единица замкнутого, ограниченного пространства, и единица необозримого мыслительного время пространства. Комната — и непременный элемент сценографического мышления драматурга, и остро очерченное экспериментальное поле чувственных, интимных открытий.

Итак, драматургия метафизических осколков. Сюжет больше не движим действиями и поступками, а только ассоциациями (часто, естественно, связанными с действиями и поступками, а порой и совершенно свободными). Ассоциации столь свободны, что, по словам Хельмута Карасека, кажется, «будто это само пространство оживило автора, выплеснуло на сцену группу персонажей, кучу историй и сновидений, чтобы понаблюдать за их бесконечными метаморфозами».

В первом акте группа персонажей бессвязно-хаотически вращается в пространстве проходной комнаты, словно в неком мифическом космосе, выражая себя то в нарциссических описаниях, в наблюдениях событий со стороны, то в крайних всплесках эмоций, во втором — кристаллизуются отдельные минидрамы с участием уже известных персонажей. Форму пьесы точнее всего определить как музыкальную. Первый акт представляет собой удлиненную увертюру, второй состоит из восьми драматических скетчей или «фуг». Переход от персонажа к персонажу, от ситуации к ситуации, от реальности к метафизике происходит стремительно, «в темпе хлопающей двери» (что невольно напоминает сквозной мейерхольдовский монтаж эпизодов, в котором двери тоже не раз играли особую ритмически-смысловую роль). Таково время антидрамы, его не пощупать руками, не ухватить.

В ролях учителей Штрауса могут выступать многие, от Метерлинка до Виткация и Ионеско, в ролях соратников по поиску авангардистского театрально-пластического языка — Пина Бауш с ее «Синей бородой».

Персонажи «Времени и комнаты» — скорее инопланетяне, чем обыкновенные люди, их восприятие сдвинуто, в поступках они не могут дать себе отчета, их приключения экстраординарны. Они скорее сгустки драматургической энергии, чем привычные персонажи драмы. В магически-магнетической комнате нет места, которое бы всего не видело, не слышало, не знало. Стоит только Юлиусу заговорить о некой девушке, как она тут же поднимается наверх. Стоит только прохожему внести в комнату женщину в пластиковой фольге, Юлиус и Олаф уже знают, чем это кончится. С первого появления Марии Штойбер, персонажа вне времени и пространства, душевнобольной-ясновидящей, становится понятно, что она стоит в одном ряду с другими штраусовскими героями вне земного притяжения, аутсайдерами вроде Лотты, как бы плывущими в пространстве и своим ярко-болезненным зрением попирающими физический и этический статус среднего человека. Они то ли наказаны иррациональным сознанием, то ли прикованы им к какому-то новому, нам еще не ведомому сознанию. Снова штраусовская «головоломка, упорядочить которую никто не в состоянии»? Играют в какую-то загадочную игру, в которой прошлое не сходится с настоящим, его у них почти нет, все опережают мистические, неясные ожидания. Формулы Беньямина о диалектической связи трех времен больше не существует. Что это — проект очужденного человека грядущей эпохи?

Быт жестоко сопротивляется вторжению кристально чистого мифа и в конце концов почти подавляет его. Колонна, перекочевавшая (посланная богами?) из античности, единственный дом Марии Штойбер, — один из самых загадочных образов пьесы и ее метафизических центров. Мария, самое обаятельное из штраусовских созданий, пытается своими тонкими нервными ручками раздвинуть пределы обыденности, заставить всех заглянуть в раскрывшееся на миг «сердце вещей», осенить всех своим предчувствием трагедии. Ее состязание с холодным интеллектом обитателей комнаты, развернутое во втором акте, в нескольких этюдах, полных то драматической, то комедийной мощи, оказывается все же трагически-бессмысленным. Словно разноликое индийское божество, воплощение множества страстей — терпения, кротости, фанатичного упрямства, метафизической чистоты, любовной одержимости, вторгается она в плотный мещанский мир. Но этот мир давно уже уснул, утратил первозданность, расшевелить его невозможно (не случайно Штраус тут прибегает то к жестокой поэзии сказок братьев Гримм, то к сатирическому бурлеску Ионеско). Пропасть между человеком, несущим в себе космос, и человеком, не способным слышать голос «сердца вещей», в финале не становится менее непреодолимой. Холодные ипохондрики — полуживые скульптуры, доведшие чувство «до крайнего предела осторожности», этакие кафкианские пауки, не способные шевельнуться, запутавшиеся в хитросплетениях своих праздных философских теорий.

«Время и комната» стала для многих интеллектуалов в Германии безусловным выражением коллективного невроза, нарциссизма, которым поражено немецкое общество. Согласно идеям американского социолога Кристофа Лэша, нарциссизм, как «синдром духовной инфантильности», порожден полной зависимостью современного западного человека от социальной инфраструктуры, порождающей «не только разрыв человека с природной средой, но и отказ от решительных действий, пассивность и незащищенность». Так, для берлинского критика Сибиллы Вагнер герои Штрауса оказываются «точным аналитическим портретом современника, не готового и не способного на естественное глубокое чувство», а типичная для Штрауса игра с меняющимися уровнями действительности — «интеллектуальной иллюстрацией того, что мы существуем в метадействительности, подменяя бытие отражением, разлучая сознание и чувство».

Впрочем, нам кажется, что лирическая Мария последних сцен, с отчетливо чеховской интонацией, Мария, существующая в напряженном поле мифической страсти, еще может служить вызовом сплину, казаться символом последней надежды на то, что современный человек не «варваризуется», вопреки прогнозу популярного ныне в ФРГ философа Петера Слотердийка. «Те, чей мир функционирует по законам рынка, — писал один из критиков, — не в состоянии понять, что это за существо, для которого деньги ничего не значат». Но ее выход из вулканической колонны, из средоточия мифа — к людям, которые скоро лишат ее загадочной улыбки индийской богини, скорее обещает печальную трагедию полной утраты веры, и это в очередной раз трезво опишет кто-нибудь из философов остывшей комнаты.

В немецких литературно-театральных кругах чутко отреагировали на резкие метаморфозы драматургической философии Штрауса, на его неожиданный переход от реализма к мистике, причудливо сочетающийся с интересом к современной физике. Если герои его пьес 70-х («Ипохондрики», «Трилогия свидания», «Такая большая — и такая маленькая») искали друг друга и, не находя отклика, гибли от ледяного дыхания среды, то герои пьес 80-х годов пытаются обрести себя заново в вечных жестоких историях древности с их божествами и мифами. «Дремлющие под крышей действительности бульвара, они порой больно пинают современного человека своей козлиной ножкой в тело или в душу, причиняя ему фантомные боли». У героев пьес 90-х годов, заметил мюнхенский критик Г. Штадельмайер, надежд остается еще меньше: они вовсе перестают искать друг друга, блуждая как мерцающие бледным светом метеориты в виртуальном небе пустого космоса. Форма пьес Штрауса становится все более искусно-музыкальной: «Драматург, своего рода божество с плачущими глазами… отныне конструирует своих персонажей, больше не заботясь о них. За звездами можно наблюдать, но коснуться их рукой нельзя» («Зюддойче Цайтунг». 30.2.1998).

Несмотря на эти перемены, Штраус остался на вершине интереса публики, зафиксировав всеобщую растерянность и дезориентацию после объединения, всеобщий поворот в обществе к метафизике, к оккультному знанию. Знаки сомнения расставлены повсюду в его «Финальном хоре» (1991), третий акт которого разыгрывается 9 ноября 1989 года, в день падения берлинской стены, — сомнительными казались автору успех объединения и национальная идея вообще. Героев драмы «Равновесие» (1993) после разрушения привычного баланса сил и противоречий в обществе, взрыва всех привычных норм одолевает невыразимая тоска по иллюзорному внутреннему равновесию.

В начале февраля 1993 года в еженедельнике «Шпигель» неожиданно появилось длинное и весьма нелегкое для восприятия простого читателя эссе Штрауса «Назревающая трагедия». Вырисовывался слишком неприятный коллективный портрет нации (современные немцы слишком самообольщенные, сытые, жадные до удовольствий, бесстыжи в своих притязаниях и непредсказуемо агрессивны в своем слишком возбудимом, нервном строе; в нищенствующих цыганах и то больше достоинства…). Написать одно это значило бросить обществу перчатку. Главным содержанием эссе явилась критика стабилизировавшегося общества, духовного состояния нации и устоев немецкого либерализма, развенчание леворадикалистской практики и обоснование собственной теории «консервативной культуры».

Долгое время, кто бы ни говорил или ни писал после о драматурге, разговор в агрессивно-оскорбительном тоне начинался непременно с этого текста, как будто бы его автор не создал ничего другого. Во многом благодаря месту публикации эссе было воспринято как политический вызов, и даже после длившейся более двух лет полемики немногие были готовы отнестись к нему с эстетической точки зрения. Казалось, что со времени статьи Белля о судьбе террористки Ульрики Майнхоф в Германии не появлялось писательских выступлений, которые бы так будоражили умы. Однако на этом и кончалось все сходство с левыми писателями, Энсценсбергером, Грассом, в свое время четко обозначившими принцип ангажированности. Ему Штраус давно уже противопоставил позицию стороннего наблюдателя «дебилизации» общества, позицию невовлеченного, непричастного. Теперь же неискушенного в публичных баталиях автора эссе принялись клеймить как «опасного путаника», да что там — «фашиста», компас которого смотрит в сторону, противоположную современности, — в сторону Ницше и Шпенглера.

Оппонентов возмущало многое: и то, что автор отступил от традиций левой интеллигенции и недооценивает праворадикальную опасность в ФРГ, и то, что любая фантазия поэта для него по своей сути является правой, и то, что трагедия — это в момент эпохального крушения стены и объединения! — производилась им в высшую категорию понимания общественных отношений. После того, как драматург позволил включить свое эссе в «мрачно-реакционный сборник» «Самоосознающая нация», старые друзья из «Театер хойте» разорвали с ним отношения.

Дискуссия вокруг эссе в «Шпигеле» обозначила окончательную смену поколений «68-го» и «89-го» годов. Подводя черту периоду коллективных акций и политических заявлений, эссе давало понять, что раскол внутри левых интеллектуалов окончательно свершился и что крайний, агностический индивидуализм, равно как и размышления об особом немецком пути, вполне может быть позволительной платформой для немецкого писателя. Лишь со временем у кого-то возникло сомнение — было ли моральное презрение верным ответом на провокацию Штрауса.

Новые тенденции в немецком искусстве, по Штраусу, вовсе не увенчались нежными постмодернистскими побегами, а прерваны «культурным шоком»; охватившие общество реакции враждебности быстро перерастают в ненависть, сейсмические признаки еще большей беды. «История не прекратила давать свои трагические распоряжения, никто не может предвидеть того, не перенесет ли наша ненасильственность заразу войны на наших потомков» (Штраус). Это — «террор предчувствия». Драматизм ощущения исторического сдвига у Штрауса не менее обостренный, чем у левых, однако их рецепты изменения мира он давно отверг. Мистик-романтик Штраус смотрит на историю, подобно Клейсту, как на свободную борьбу стихийных начал, в которую только избранная личность может привнести этическое начало. Что может писатель противопоставить этой «терситовской культуре», пронизанной злобой и презрением? Только божественное, «теофаническое величие» художественного произведения.

Кроме того, испорченный телевидением язык срочно нуждается в «новых охранных зонах», пускай бы они и существовали в узком дружеском кругу, наподобие кружков романтиков. И если для Поля Вирильо за введением «аудиовизуальной скорости» стоит огромное положительное изменение в эстетике, то для Бото Штрауса — тупик, крайне поверхностный иллюзионизм. Ибо из-за высокомерной переоценки современности гибнет традиция.

Культурный консерватизм, по мысли драматурга, как раз и призван покончить с «тотальным господством современности, которая жаждет похитить у личности любое присутствие непросвещенного прошлого, исторически установленного бытия, мифического времени». Подлинные правые не нуждаются в утопии, а ищут воссоединения с длительным историческим временем, являющимся по своей сути «глубинной памятью, религиозной инициацией». В этом смысле миссия театра антропологическая: «восстановить мир ритуального воспоминания против тоталитарной современности». Драматург пересматривает концепцию трагического согласно своему пониманию кризиса современной цивилизации, дает отличное от классической формулы Беньямина понимание истории и дисгармонии в нем компонентов прошедшего, настоящего и будущего. В современной Германии прошедшее еще не совсем прошло, будущее еще не совсем наступило… Этим, пожалуй, и объясняется штраусовская формула «времени и пространства»: «Мое единственное настоящее переживание времени — переживание колеблющейся синхронности».

Свобода, заключал драматург, распахивает пространство трагедии, но об облике грядущей трагедии мы ничего не ведаем. «Мы только слышим все более нарастающий мистериальный гул, трагедию в глубине нашего деяния, хоры жертв, которые зреют внутри содеянного. Трагедия дает масштаб, меру понимания зла, равно как и того, как учиться его переносить».

Эстетические положения этого эссе подводят нас к пониманию замысла «Итаки» (1996) — драматургической обработки двенадцати последних песен гомеровской «Одиссеи» — замысел которой возник под влиянием бесед с Ингмаром Бергманом.

По меткому замечанию философа Ханса Блюменберга, миф в западной традиции «всегда рассматривается не как нечто прошедшее и изначальное, а сразу же переходит в восприятие и интерпретацию». И в случае с «Итакой» миф в очередной раз обнаружил свое «коварство», кроющееся в его неисчерпаемом «потенциале метаморфоз». Жаркие дискуссии вокруг вышеупомянутого эссе во многом исказили восприятие публики и критики, повернув его в политизированное русло и породив соблазн прочтения трагедии как драматизации полемических тезисов эссе Штрауса. Вновь сказалась застарелая болезнь поверхностной политизации эстетического сознания, не изжитая в ФРГ ни с концом эры «новых левых», ни с началом эры объединения с ее не менее обостренными конфликтами между моралью и политикой. Примеров тому множество. Ведущий обозреватель газеты «Ди Цайт» Томас Асхойер однозначно трактовал штраусовскую адаптацию как «явную аллегорию авторитарного государства». На страницах печати разгорелся спор о том, до какой степени описание греческого общества в пьесе «одержимого идеологией» автора можно считать парафразой «современного немецкого общества, разрушенного демократией» («Шпигель». 30/1996). Так драматург, разочаровавшийся к этому времени в смысле любых общественных выступлений, еще раз был зачислен в лагерь правых.

Между тем политическая идеология Штрауса-драматурга — всего лишь скромная часть айсберга его постмодернистской стратегии, прокламированной в его предуведомлении к обработке, согласно которому «отступления и мысли по поводу, ассоциации, сопровождающие чтение, становятся компонентами драматургии». Синтез трагедийно-ритуального, политически-аллегорического, театрально-зрелищного, эпически-лингвистического и эпически-комментаторского уровней создает особую полифонию трагедии.

В целом Штраус невероятно консервативен, следуя шаг за шагом за первоисточником. Так же, как и у Гомера, тайно возвращается Одиссей спустя двадцать лет на Итаку и находит двор в осаде женихов, так же, как и у Гомера, он переодевается нищим, хитростью проникает во дворец и самым жестоким образом уничтожает соперников, как и у Гомера, по повелению богов приостанавливается бойня и восстанавливается государство Одиссея-царя. Однако у первоисточника и адаптации общее лишь событийная канва. Миф рассекается скальпелем поэтики конца века, теряя свою герметичность. Легендарная философия Гомера преломлена через призму трагического, нигилистически-философского опыта европейской истории. Повествование обретает иной поэтический ритм, новую драматургическую канву и наконец свою специфическую театральную структуру.

Удержать равновесие между формами античной сцены и эстетикой постмодерна — чрезвычайно сложная задача. Штраус вводит для этого мифологический хор из трех «фрагментарных женщин» — единого поэтического и пластического тела в трех «секвенциях». Театрализуя взгляд постоянно находящегося рядом автора, эти цирцеи, жрицы и хранительницы истины разнолико наблюдают за происходящим, комментируют его, вмешиваются в него, творят свои ритуалы. Так поэтика драматурга, конфликтуя с эпосом и мифом, образует некий третий, театрально-гиперболизированный уровень восприятия трагедии. Если в смысловом плане хор служит связующей нитью между эпически-обыденным миром и миром божественным, то в плане театральном он соединяет романтически-барочную традицию рейнхардтовских постановок начала века со скупым условным конструктивизмом нынешнего немецкого театра.

Хор лишает восприятие трагедии какой-либо однозначности, наоборот, он приближает нас к пониманию того «мистериального гула», который слышит драматург в деяниях современной истории. Хор, как аналитическое зеркало мифа, подготавливает и зрителя к участию в центральной дискуссии трагедии — о том, справедлива ли месть Одиссея. События в Европе толкали драматурга в самое пекло театра жестокости, и он провалился в него насквозь. В сцене с неумолимым, железным, не ведающим пощады Одиссеем, устраивающим чудовищную резню, фрагментарные женщины ведут себя будто взбесившиеся эриннии. От их описаний веет архаичным ужасом, словно мы видим перед собой кровавейшую из драм Марло («…Лежат, охваченные судорогою смерти, будто рыбы, которых на берег вытряхнули из сети».). Хор здесь и соучаствует жестокому действу, но одновременно и немо вопрошает — куда же подевалась человеческая мудрость.

«Итака», несмотря на огромную энергию ее языка, конечно, исполнена крайнего философского пессимизма и отражает неверие Штрауса в способности современного государства удерживать в узде силы зла. Трагедия дышит ужасом распада и бойни, знаки самых страшных предчувствий подстерегают нас везде. Симпатии автора на стороне утопического «государства блага и закона» и просвещенного правителя. Не случайно, что и другой видный немецкий драматург Петер Хандке почти одновременно выпустил в свет «королевскую драму» «Доспехи для бессмертия» (1997), в которой монарх выступает обновителем мировых законов. Стрелы громогласной сатиры Штрауса направлены в адрес перерождающейся в современных буржуазных обществах власти с ее «утратой меры и различий». Налицо разочарование в минувшем, тоска современных интеллектуалов по высшему нравственному порядку, иному этическому и государственному устройству, чем то, которое воцарилось в послевоенной Европе под флагом демократии.

Однако заключалась ли цель автора в том, чтобы восхвалить «жестокость как вершащее суд насилие»? (Т. Асхойер). Заметим, что по отношению к своим героям, в том числе и к лирически-гротескной Пенелопе, с ее «жизнью, потраченной на ожиданье», драматург занимает ироническую («поясняющую», по словам Дитера Дорна) дистанцию. Драма Одиссея насыщена негомеровским психологизмом. Штраусовский полусостарившийся Одиссей — не легендарный герой, не рупор державной идеи, а, скорее, трагический шут, который не в состоянии примирить безумную страсть к возмездию и глубоко сидящий в нем страх перед бесчеловечным деянием. Чем ближе к финалу, тем сильнее он мечется между собственной и божественной волей, будучи не в состоянии определить меру человеческой свободы.

Мифический договор, заключенный по повелению богов, не оставляет читателя удовлетворенным. Трагедия, по мысли Штрауса, не есть ритуал, призванный восстанавливать гармонию мышления. Повторим: «Трагедия дает масштаб, меру понимания зла, равно как и того, как учиться его переносить».

После «Итаки» Бото Штраусом написано еще несколько драматических произведений, так или иначе развивающих его уже сложившиеся сюжетику и поэтику. В последних пьесах («Похожие», «Поцелуй забвения», 1998) он снова и снова мучается вопросами об ускользающем смысле бытия, о жизни ложной и подлинной, о недостатке человеческого самовыражения. В центре по-прежнему встреча двух людей, связанных глубоким чувством, — но, как всегда, это встреча двух загадочных миров, так до конца и не разгаданных. Сцены сжимаются до метафизической плотности кварка. Реалистическое течение то и дело сменяется игрой символов или обрывается абсурдистским пунктиром.

Обобщая, можно сказать словами исследовательницы современной немецкой сцены Г. Макаровой: «Своим героям, а следовательно, и своим современникам Бото Штраус уже в 70-е годы предложил альтернативу: либо действительная жизнь, одновременно призрачная и детерминированная, либо безоглядные грезы души, сны и фантазии, не ограниченные ничем. Драматург знает, что не стоит путать эти две вселенные, царство грез и реальности; так модифицируется у Штрауса традиционная романтическая ситуация — приход фантастического существа к людям завершается трагически».

В небольшой эссеистской книге «Безначальность» (1992) писатель сжато сформулировал свои эстетические постулаты. Да, все существенное для нас происходит в невидимом мире… Да, его, Штрауса, интересует феноменальное, блеск потаенного мира, метафизический смысл вещей… Да, смысл деятельности писателя — восстановление истощенного символического знания… Да, связь времен утрачена. Из-за забвения истории современность воспринимается человеком тупо и исключительно посюсторонне. «Наши метафоры мы выводим из видимой природы… Скрытое от человеческого глаза еще не вошло в нашу фантазию, не прошло через антропоморфную кузницу»…

И еще одно, пожалуй, парадоксальное для романтика-постмодерниста признание содержится в этой книге — признание в любви к писателям начала века, мастерам психологического реализма. В устах Штрауса это может звучать даже как самоотверженное самоотрицание: «Надо признаться, что несмотря на все увеличение массы знаний о человеке, сегодня известно ничуть не больше того, что в свое время знали о нем Чехов, Музиль, Флобер… Понимание человека этими писателями более ранних времен остается непревзойденным, и каждый знает, что его взгляду не добавить ничего более яркого… Известные дифференциации не могут трактоваться как более тонкие, известные вибрации — как более точные; все еще более тонкое, еще более точное граничит с техничным, безжизненным восприятием, с чем-то мелким, что как для искусства слова, так и для образа человека — сущая катастрофа».

Что впереди — предсказывать не станем. Горизонт для штраусовских «сирен модернизма, хоров красоты» (фраза из «Поцелуя забвения») открыт, как и прежде.

* * *

Составитель благодарит за поддержку в выполнении переводов для данного издания: Фонд имени Генриха Бёлля (Берлин — Кёльн — Лангенбрух), Дом писателей «Вилла Вальоберта» (Мюнхен — Фельдафинг), Европейскую коллегию переводчиков Федеральной земли Северный Рейн-Вестфалия в Штрапене (ФРГ), а также за личное содействие г-на Михаэля Крюгера и г-на Йорга Р. Меттке.

Владимир Колязин

ВРЕМЯ И КОМНАТА{*}

Ипохондрики

ПЬЕСА{2}

Die Hypochonder. Theaterstück

Перевод В. Колязина

* * *

Действующие лица

Владимир.

Нелли.

Вера.

Братья Спаак (Спаак 1-й и Спаак 2-й).

Элизабет.

Якоб.

Место действия: Амстердам.

Время действия: январь 1901 года.

Просторные господские покои. На заднем плане сплошной ряд окон, занавешенный гардинами. Дверь ведет на открытую веранду. При поднятых гардинах на улице виден заснеженный сад. Перед окнами на веранду — возвышение, к которому ведут три-четыре ступеньки.

У правой стены, чуть в глубине, старинная кровать под балдахином, с задернутым пологом.

Посередине сцены большая софа, два кресла, низкий стол и высокий столик под стеклянной крышкой.

Слева впереди обеденный стол с двумя стульями.

В глубине за ним — рабочий «кабинет» Владимира, своего рода кафедра, куда ведет лесенка. На кафедре стоят письменный стол, стул и шезлонг. Кроме того, там книжный шкаф, а посередине — большой аквариум.

За кафедрой — широкий коридор, галерея, ведущая в глубь сцены. С правой стороны галерея фланкирована колоннами. Слева видна мебель, напольные часы, произведения искусства, камин и т. п. Галерея кажется бесконечной. Если кто-то проходит по ней, его шаги отдаются гулким эхом.

Акт первый

1

Владимир вбегает по галерее в комнату. Из носа у него хлещет кровь. Он весь дрожит, зубы стучат. Бросает револьвер на высокий стеклянный столик. Стекло раскалывается, револьвер падает на пол. Владимир обхватывает грудь руками, его знобит. Не раздеваясь, прямо в кашне, пальто и шапке, ложится на софу и сворачивается клубком. Немного погодя по галерее в комнату вбегает Нелли. В руках у нее открытая картонка, которую она бросает на пол. Из картонки вываливаются грязное белье и платья. Нелли пытается дыханием согреть холодные руки. Мельком оглядывает комнату. Подходит к кровати и прямо в пальто ложится на постель.

Нелли. Где же ты был?

Владимир. Недоставало только, чтобы я из-за этого холодища сломал переносицу.

Нелли. Обнял бы меня покрепче.

Владимир. Спешил выйти из экипажа, споткнулся и упал на мостовую.

Нелли. У тебя снова идет кровь.

Владимир. Нелли!

Нелли. Да.

Владимир. Я лежал в канаве и видел, как ты выходишь из тюрьмы. Но ты даже не оглянулась. Сразу села в пролетку.

Нелли. Зима. У тебя снова идет кровь.

Владимир. Течет из лобных пазух.

Нелли. А нельзя себе представить это ранение как-нибудь по-другому?

Владимир. Нет.

Нелли (робко смеясь). Внезапная мысль?

Владимир. Может быть. Не знаю.

Нелли. Как у спящего, которого легкая боль под ложечкой повергает в смертельный кошмар.

Владимир (с восторгом). Да-да. Так оно и есть. И к чему тогда эти злобные объяснения, эти медицинские подробности.

Нелли. Что? По-твоему, мы живем как дикари среди сплошных всезнаек?

Владимир (возбужденно). А образы? (Спокойно.) Болевые образы.

Нелли (подсказывает). Образы, сопровождающие ощущения боли, опрокидывают все наши познания. Опровергают все научные данные. Верно?

Владимир (равнодушно). Называй как хочешь.

Нелли (вставая с кровати). Толстый Спаак тоже дикарь. Такие иногда выражения выбирает. Однажды нечаянно рыгнул за столом и сказал: «Это у меня воздух горлом идет».

Владимир коротко смеется, потом снова равнодушно смотрит в пространство. Смех Владимира побуждает Нелли продолжить рассказ.

А один раз толстый Спаак сказал: «Нет-нет, в лотерею я не играю. Говорю себе: с той же вероятностью, с какой ты можешь выиграть в лотерею, тебя в грозу может поразить молния. Но если я не стану искать счастливого случая, то и худшее меня наверняка минует». Да, счастливый и дурной случай — вот что для него самое главное. Одно время он постоянно носил в кармане пистолет. От страха. Он даже падающих кленовых листьев боялся. Но больше всего боялся самого себя. Бывало, расхохочется во все горло — и побледнеет как мел. Он говорил: «Стоит этак рассмеяться, и у меня сразу кружится голова». И тотчас пугался собственных слов, потому что с ужасом думал, что выдал себя и тем самым обрек на еще большее несчастье. А ведь он хороший коммерсант, этот толстый Спаак, и вместе с братом весьма преуспевает как промышленник. Да и мы оба как будто бы неплохо живем благодаря фабрике, которой руководит этот трусишка. Вот как бывает. Человек дрожит от страха, и мысли у него как у дикаря, и все же он отличный спекулянт, отличный заказчик, отличный эксплуататор, отличный управляющий…

Владимир (перебивает ее; громко и медленно). Слова, слова. Неужели это никогда не кончится? Нелли, Нелли. (Печально качает головой.)

Нелли. Но ты же смеялся.

Нелли садится на край кровати. Владимир поднимается, снимает шапку и строго смотрит на Нелли. Нелли хочет что-то сказать, открывает рот.

Владимир. У меня голова кружится, когда ты так распахиваешь рот.

Нелли сердито встает, ходит по комнате. Снова привыкает к своему дому. Замечает вуаль, небрежно зацепившуюся за оконную гардину.

Нелли. Каким образом эта вуаль оказалась на гардине?

Владимир. Нелли притащила. Как раз когда я смазывал пятки.

Нелли. Вера?

Владимир. Не знаю, где она.

Нелли хочет обратить внимание Владимира на обмолвку, но оставляет это намерение. Показывает на вуаль.

Нелли. Это…

Владимир. Своего рода атрофия ороговелой кожи. Ноги меня толком не носят. Очень больно ходить и стоять. (Сидя показывает, с какой осторожностью вынужден ступать.)

Нелли наклоняется над софой, смотрит на Владимира.

Нелли. Еще вопрос, вправду ли ороговелая кожа самое подходящее для подошв.

Владимир. Что же тогда?

Нелли. Шкура. Фетр. Асбест.

Владимир. А как насчет подков? (Изображает, как бы он ходил на подковах.) Да ну! Каждый человек по природе своей должен бы делать то, что лучше для его естественного здоровья.

Нелли. Жизнь без печали, без слов. Все в порядке.

Владимир. Без объяснений. (Показывает назад.) Материал для гардин. Говорят, будто его заказывала ты. До предварительного заключения.

Нелли. Я? Конечно, нет. Да это и вовсе не гардинный материал. Это же самая настоящая свадебная фата.

Владимир (поворачиваясь). Для зимы не годится.

Нелли снимает пальто и при этом опрокидывает вазу с лилиями, стоящую на лестнице. Ваза разбивается. Владимир тотчас подбегает к месту, где случилась неприятность, и шлепает руками по вытекшей воде. Проводит ладонями по лицу, смывая кровь.

О, вода теплая. Тепло лилий. (Снимает пальто.)

Нелли. Владимир, я тебя люблю. (Идет к софе, садится.)

Владимир присаживается на ступеньку перед окном на веранду.

Владимир. Собственно, в чем дело? Я как-то не уловил сути.

Нелли (как бы повторяя еще раз). Итак, меня подозревают в убийстве химика Густава Манна. (Тихо смеется.) Меня арестовывают, сажают в камеру. Братья Спаак вносят залог, меня выпускают. И вот я опять свободна. (Постукивает пальцами ног по полу.) Конечно, это свобода в кредит и до поры до времени. Ну и что?

Владимир (непроизвольно отвечая). Ничего.

Нелли (вполоборота к нему). Что?

Владимир (словно бы ничего не говорил). Ничего.

Нелли. Наше великое и ужасное преступление. Все это в прошлом. Но лишь теперь мы начинаем его ощущать. Легкий нервный тик над левым глазом так и остался. Бровь дергается, вот-вот порвется. Или нет?

Владимир. Слушай, Нелли. У тебя такие тонкие брови, что и впрямь могут порваться.

Нелли. Скоро пелена спадет с моих глаз. И тогда я узнаю, не живу ли я, как убийца, осторожнее, могу ли я любить нежнее, чем прежде. Помнишь? Когда мы познакомились, ты упорно твердил, что мы должны залезть в контору твоего отца. Надо сделать себя несчастными, говорил ты, тогда мы будем по-настоящему нужны друг другу. Тогда.

Владимир. Прекрати. Терпеть не могу эти ущербные формы: «ты хотел», «ты был», «тогда». У меня от твоих слов болит голова. Ничего не могу удержать в памяти. Скоротечное забвение, о котором меня расспрашивать нельзя. Мне кажется, моя работа, мои рыбки погубили меня, довели до катастрофы. Или как это там называется. К примеру: как назвать утреннюю дымку, поднимающуюся из влажных джунглей? А с другой стороны, как назвать туман, клубящийся над теплой речкой? Нужное, меткое слово. Не помню, не помню.

Нелли улыбается. Встает, берет пальто, приносит стул от обеденного стола. Ставит подле Владимира, садится. Смотрит Владимиру в лицо. Затем цитирует по памяти.

Нелли.

«Я слово позабыл,

Которое хотел сказать,

И, не обретши плоти, мысль уходит вспять

В роскошные покои царства теней».

Владимир. Что это за стихи?

Нелли (раскачиваясь на стуле, с интонациями цитирования). Ты глупенькая прилежная школьница, которая за долгие годы учебы все забывает и путает.

Владимир (сбоку подходит к качающейся на стуле Нелли; говорит, вовсе того не желая). Ты не узнаешь меня? Я пришел к тебе как добросовестный супруг. Должен рассказать, в каком ужасном состоянии я нашел твоего любовника.

Нелли (смеется; с интонациями цитирования). Длинный колпак упал ему на спину. Сердце затрепетало, а затем внезапно наступила смерть. Так внезапно, что у него даже на долю секунды не возникло ощущения, что он умирает.

Владимир в ужасе. Хочет силой прервать кошмарный разговор. Резко толкает стул. Нелли вместе со стулом падает на спину, вскрикивает.

Владимир. Хватит, Нелли. Все это мы уже когда-то произносили.

Нелли (сидя на полу). Слово в слово. После того, как ты сказал: «Скоротечное забвение, о котором меня расспрашивать нельзя», — мы уже ни единого слова не выбрали свободно. Разговор, произошедший через день после смерти Густава. Так не пойдет. Если ты не хочешь вспоминать, тебе напомнят.

Владимир (со злостью несколько раз пинает стул). Как бы я хотел, чтоб ты так и осталась лежать на полу, парализованная или навеки жертва падучей.

Нелли подползает к высокому столику и поднимает из стеклянных осколков револьвер. Владимир наблюдает за ней, затем быстро бежит на цыпочках к кровати и там прячется. Нелли печально смотрит на револьвер. Оглядывается на Владимира. Сует револьвер в карман пальто. Не вставая, набрасывает пальто на плечи. Немного погодя Владимир выходит из-за кровати. Идет прямо к Нелли, приостанавливается и с затруднением — будто «по горячим угольям» — проходит мимо нее. Поднимается по ступенькам в свой «кабинет». Начинает работать с рыбками: бросает в аквариум несколько облаток с красной полосой от бактериального раствора. В лупу наблюдает за поведением рыбок. Что-то записывает. Тишина. Внезапно громко бьют напольные часы. И сразу же Нелли издает крик боли. Владимир поворачивается к ней. Смотрит в ее открытый рот. На лице его выражение ужаса.

Встает, закрывает уши руками и громко кричит.

Закрой рот, быстро. Иначе выползет черный зверь.

Нелли непроизвольно зажимает обеими руками рот, давится. Владимир успокаивается, приходит в приятное расположение духа. Стоит руки в боки, смеется.

Наконец-то. Теперь можно начинать. Что ты хотела сказать?

Затемнение.

2

Комната приведена в порядок. Стол накрыт к обеду. Владимир и Нелли сидят друг против друга за длинным столом, обедают. В окно веранды падает зимний свет. Однако сам стол находится в тени. Владимир держит в руке книгу, читает вслух.

Владимир (читает). «Второе ноября. Сегодня утром впервые за долгое время вновь чувство радости при мысли о том, как в моем сердце поворачивают нож»{3}. (Смотрит поверх книги на Нелли.) Разве справедливо, что убитый не ощущает внезапности удара ножом? Он во всех отношениях обделен. (Продолжает есть.) Он никогда не сможет этого вспомнить. Никогда не найдет возможности выразить словами это подлинное приключение своей жизни. (Продолжает есть.)

Нелли. А о чем бы он должен был рассказать? (Ест.) Его слова были бы всего лишь отдаленными намеками на невероятное событие.

Владимир. Возможно. (Ест.) Если б он, на беду, выжил, то мог бы даже сделаться подлым хвастуном и лгуном. Он бы все время испытывал принуждение рассказывать тривиальную, крепкую и совершенно отчужденную от него историю. И разве это не было бы правдивым выражением его невыразимого опыта? (Ест.)

Нелли. А я? (Ест.) Разве жертва приговаривает своего убийцу не к ее собственной жизни после смерти?

Владимир. Не вижу причины сетовать. (Ест.) Я уверен: убитый лишается всего. Конечно, миг смертельного шока, которым кончается его жизнь, принадлежит ему одному. (Ест.) Но разве не ты владеешь гордым лексиконом плана, фантазии и предчувствия? Тогда как он остается, будто вещь, немым и лишенным собственности. (Ест и пьет.) Послушай. (Читает дальше.) «Самое лучшее место для нанесения удара, видимо, находится между шеей и подбородком». (Ощупывает это место.) Поднять подбородок и всадить нож в напряженные мышцы. Но место это самое подходящее, вероятно, только в воображении. Там рассчитывают увидеть огромный выброс крови и рассечь сплетение сухожилий и косточек, вроде как в жареной ножке индейки. (Откладывает книгу, снова ест и пьет.)

Нелли (рассудительно и настойчиво). Густав потребовал, чтобы я тебя бросила и любила только его. Ты мне нужен, но какое-то время мне был нужен и Густав. Однажды я поняла, что он готов силой вырвать меня у тебя или силой оторвать тебя от меня. И мне пришлось принять решение. (Ест.) Вот так, собственно говоря, все и было.

Владимир (встает; возбужденно). Нет, я не буду выступать в качестве свидетеля, никогда не дам публичных показаний. Лучше уж пытки, но я не соглашусь отвечать на публике.

Нелли. О, процесс меня не пугает. Адвокаты очень надежны. Зато очень многое говорит против убитого.

Владимир. Я мало что понимаю и не хочу страдать. (Падает на стул.) Надо ли еще что-то говорить?

Нелли. Что за краснота у тебя на шее?

Владимир отодвигает тарелки и устало роняет голову на стол. Раздвигает локти и при этом, сам того не замечая, разрывает по шву свой узкий пиджак, наружу вылезает белая подкладка.

Владимир. Все понять, все простить. Много денег, много чести. Богатство и ум, нет, одно с другим не сочетается.

Нелли. Я не ошибаюсь: ты едва говоришь.

Подходит к Владимиру, гладит его по голове. Собирает посуду, ставит на тележку. С грохотом увозит тележку за кулисы. И тотчас возвращается. Идет серьезно и тихо, опустив голову. Поднимается в «кабинет» Владимира, садится в шезлонг. Поверх низких перил смотрит вниз на Владимира.

Владимир. Все прошло. Мы снова одни. Давай пользоваться только теми словами, что принадлежат нам обоим.

Владимир снова выпрямляется. Он говорит теперь совершенно изменившимся голосом. Не просто более высоким или более низким тембром, но с врожденными речевыми особенностями другого человека, например с выдвинутой вперед нижней челюстью или «с комком в горле». Владимир ненавязчиво разыгрывает перед Нелли свою роль. Нелли ведет себя как внимательная зрительница.

Все, все нынче производит на меня грандиозное впечатление. Не пойму — нынче один день или сразу два в одном? Н-да. Разве я — при всем моем спокойствии — не добыча орды диких чувств и речевых оборотов? Н-да. Если вспомнить последние недели, которые мне пришлось провести без Нелли. Когда я лежал в полном отупении, а мое внимание угасало и грозило совсем отключиться. Н-да. Конечно, все опять началось с внезапной слабости зрения. Неужели на сей раз сетчатка, чего доброго, отслоилась или даже порвалась? В тревоге я метался вдоль грозных контуров и вскоре купил себе прочные сильные очки.

Владимир лезет во внутренний карман пиджака, встает и вынимает кожаный очечник. Показывает его Нелли. Хочет достать очки, но вместо них из очечника сыплются на пол мелкие обломки и осколки стекла.

Владимир стоит ошарашенный и беспомощный, будто клоун.

Нелли (смеется и восторженно хлопает в ладоши). Ты же рассыпал свой глазной порошок, свое лекарство, эх ты, маг и волшебник!

Владимир (строго смотрит на Нелли, не давая себя смутить. Подносит очечник к глазам). С этими очками я сумел наконец перечитать мои любимые аргентинские истории{4}, в которые глядишь как в черное зеркало. И должен постоянно быть готов к тому, что появишься там собственной персоной, под собственным именем, и окажешься замешан в какую-нибудь скверную тайну. Н-да. Я сижу на веранде, закутанный в пледы, и внимательно читаю. А когда передышки ради оглядываюсь по сторонам, то вижу за садовой стеной человека, который идет по улице. Н-да. Но стоит мне только остановить на нем взгляд, как он тотчас падает на землю. Я пугаюсь и с опаской опять погружаюсь в книгу. И там — к моему вящему смятению — читаю как раз о том, что происходит со мной в эту самую минуту. (Цитирует, принимая очечник за страницу книги и водя пальцем по строчкам.) «Я тотчас вообразил, будто у меня глаза василиска. В ужасе мечусь по комнатам и как бы невзначай смотрю в зеркало, а так как мне почудилось, что у меня глаза василиска, то я разрываюсь под собственным взглядом». Н-да. (Продолжает в своей обычной манере.) Нелли, ты вторглась в мой мозг и заставила меня смотреть глазами убийцы, верно?

Нелли (вздрагивает). Что ты выдумал? Бред какой-то. Я тут совершенно ни при чем. Ты сам убийца. У тебя сатанинский взгляд.

Владимир (тихо). Но ты же любила Густава. И убила его от безутешной любви.

Нелли. Что ты знаешь! То, что я сделала, — убогая подделка преступления. Оригинал у тебя в голове, Владимир.

Владимир (съеживается на стуле; спиной к Нелли). Я не виноват. Ты меня подстрекаешь.

Нелли (поднимает голову). О чем мы, собственно, говорим?

Владимир. Не знаю. Я только откликаюсь, подражаю тебе.

Нелли (замечает прореху в пиджаке Владимира). У тебя пиджак лопнул по шву.

Владимир. А я и не слышал.

Нелли. Да ты потрогай.

Владимир (ощупывает спину). Нет. Ничего не чувствую.

Нелли. У тебя что, руки деревянные?

Владимир (смотрит на свои руки, проводит правой по лбу). Нет.

Нелли. Сними пиджак, тогда увидишь.

Владимир. Нет.

Нелли. Опять ты не желаешь даже возможности допустить.

Владимир. Почему же. Возможность я вполне допускаю.

Нелли. Тогда почему ты не снимешь пиджак?

Владимир. Снимать пиджак я сейчас не в настроении.

Нелли. А какое у тебя настроение?

Владимир. Амурное.

Нелли (осторожно). Хочешь к чему-нибудь прижаться?

Владимир (пожимая плечами). Холодно, спокойно и непрерывно. Как закон природы, вот какое настроение.

Нелли. Как будто ничего нового не случится. Как будто настал конец.

Владимир. Да. Бесконечный конец всех возражений и расспросов.

Нелли (немного погодя). Я хочу быть с тобой, Владимир.

Владимир. Идем. Скорей. Мы спустимся в глубину, на светлую, холодную равнину. Вечный январский вечер. Там ты сможешь забыть обо всем. Мы помним что-то, лишь ощущая это сообща. И все происходящее вокруг наблюдаем и одновременно сами же вызываем к жизни. Ты чувствуешь, каково это — более не испытывать необходимости искать выход? Не читать, не выносить суждений, не узнавать новое и чуждое? Мы будем смотреть в знакомые и близкие лица друг друга и мягко себя убеждать. И мои слова и выражения моего лица будут лишь эхом и отблеском твоих речей и выражений лица. И с тобой будет так же. О, мне очень легко говорить, легче легкого. Когда мы вот так разговариваем, я становлюсь чуть ли не оратором. Чувствую себя уверенно и непринужденно.

Нелли. Иди ко мне. Я хочу к тебе прикоснуться.

Владимир стаскивает со стола скатерть и быстро обвязывает ею свою грудь. Теперь прореха в пиджаке не видна. Он отвешивает Нелли поклон и взбегает к ней наверх, слегка дурачась и веселясь. Ложится в шезлонг, кладет голову Нелли на колени и тотчас засыпает. Нелли проводит руками по его телу. Развязывает скатерть, снимает ее с Владимира. Осторожно тут и там ощупывает его. Внезапно замечает, что под пальцами не обычная человеческая плоть. Вцепляется сильнее. Стучит по отдельным местам. Колотит кулаками. Звук такой безжизненный, будто она стучит по дубленой коже. Из предосторожности смотрит на свои руки.

Это твоя сонная оболочка, вся будто из дубленой кожи? Ты прикидываешься мертвецом? (Встает, накрывает Владимира скатертью.) Не делай этого, Владимир. Я с ума сойду, оттого что не чувствую тебя. (Медленно, в страхе спускается по лестнице. Совсем тихо.) Помогите. Помогите. (Оборачивается, смотрит на шезлонг. Владимира нет. На шезлонге одна только скатерть. Нелли опять поспешно взбегает по лестнице, срывает скатерть. Под скатертью никого. Нелли кричит. Указательными пальцами нажимает на глаза.) Смотрите же, глаза, смотрите прямо. (Бьет кулаками по сиденью шезлонга. Прижимает ладони друг к другу.) Чувствуйте же, руки, чувствуйте.

Опускается на колени и ничком падает на шезлонг. Немного погодя из сада через дверь веранды входит Владимир. Он в новом пиджаке. В левой руке у него ваза, в правой — свежесрезанные лилии. Говорит дружелюбно и самоуверенно.

(Испуганно вскакивает). Владимир?

Владимир. Ты хорошо спала, Нелли?

Нелли. Я не… разве я спала?

Владимир. Когда я уходил в теплицу, ты лежала в шезлонге и крепко спала.

Нелли спускается по лестнице, идет к Владимиру.

Нелли (настойчиво). Я не спала. Это ты вот только что лежал в шезлонге и крепко спал.

Владимир (вздыхает и смеется). Вот как бывает. Когда двое любят всем сердцем, они иной раз путают друг друга.

Нелли срывает с Владимира пиджак, разрывает рубашку. Видно, что на Владимире коричневый кожаный панцирь.

Нелли. Значит, все-таки дубленая кожа.

Владимир по-прежнему держит вазу и цветы в руках. Он несколько рассержен и смущен.

Владимир. Почему бы и нет? По-твоему, пусть любой озверелый матрос зарежет меня, как только я выйду из дому?

Нелли. Несколько минут назад я обеими руками колотила по твоей кожаной груди. Ты хоть это помнишь?

Владимир. Теперь я вижу причину недоразумения. Это было после обеда, ты хотела ко мне прикоснуться, но я тотчас крепко уснул. Верно?

Нелли. Да, да, да.

Владимир. Но это было вчера, Нелли, а не сегодня.

Нелли. Вчера? Три минуты назад было вчера? Я что же, выпала из времени?

Владимир. Ты несколько перевозбуждена, наверно, тебе приснился дурной сон. И тюрьма еще сказывается. Там ведь все дни на одно лицо.

Нелли. Думаешь, это (стучит себя по голове) не безумие?

Владимир отворачивается, идет в глубь сцены, к галерее, и говорит.

Нелли следует за ним как за магнитом.

Владимир. Это не безумие. Теперь, когда ты опять на свободе, ты должна каждую секунду быть настороже. Стоит тебе хоть раз забыться, не исключено, что внезапно пройдет намного больше времени, чем ты сознаешь. И тогда ты быстро состаришься и станешь безобразной.

Нелли. Да, Владимир. Я буду настороже.

Уходят по галерее. Некоторое время слышен звук их шагов.

Затемнение.

3

Владимир спит в своем шезлонге. По галерее на цыпочках идет Вера. Несет вуаль, похожую на пышный бесформенный комок; образчик этой вуали висит на гардине, возле веранды. «Гора» вуали закрывает верхнюю часть туловища и лицо Веры. Ее невозможно узнать, пока она не кладет свою ношу на софу. Осторожно подходит к Владимиру, убеждается, что он спит. Затем подает знак в глубину сцены, после чего входит Нелли. Женщины возятся с тканью, разворачивают ее, измеряют, собираются кроить.

Нелли. Если б я только знала, кто прислал нам эту роскошь. Ведь на два десятка невест хватит!

Вера. А если это сам хозяин?

Нелли. Владимир? Он твердит, что материал заказала я.

Вера (садится на подлокотник софы и громко рыдает). Его так трудно понять. Никогда не знаешь точно, чего он хочет. Я кажусь себе неуклюжей дурехой. Слоном в посудной лавке. Может, я не всегда нахожу нужное слово, но чувства-то у меня есть! Пускай я не взвешиваю каждое слово, но изображать немую тоже не стану.

Нелли. Но, Вера, что с вами? Он обошелся с вами несправедливо?

Вера. Притворялся немым. Вел себя как первобытный человек. Ни единого слова не произнес, пока вас не было, мадам. Я девушка простая. Мне в жизни не разобраться в этих нелепых противных знаках, которые он все время подавал.

Нелли. Какие еще знаки?

Вера. Сопит носом, чешет подбородок, растопыривает пальцы, задирает полы сюртука, кривит губы, закатывает глаза, плюет, свистит, ворчит — и каждый знак имеет свое значение. Нет, мадам, наша сестра этакий язык никак не может понять.

Нелли. Если б ты его любила, как я, ты была бы рада и счастлива каждому его восхитительному жесту. И ты сама, если только любишь его, чувствуешь, как он бережно ловит и наверняка понимает каждый твой взгляд, каждое движение чувств. Каждое твое слово попадает в густую сеть его мыслей и образов, и он осторожно извлекает его, чтобы вплести сказанное тобой в эту сеть или отцепить и забыть.

Вера. Ах, мадам, у вас у обоих свои тайны, но мы-то другие люди, и у нас свои заботы. Знали бы вы, что за спектакль он устраивал. Снова и снова одна и та же ужасная сцена.

Нелли. Какой спектакль, какая сцена?

Вера. Словами не передать. Такие ужасы про вас живописал. Будто вы убили того химика. И будто продумали все это до мельчайших деталей, тихо и жестоко.

Нелли. Это неправда. Что он вам нарассказал?

Вера. Ничего. Только изображал, да так мерзко. Ровно танцор, молча, как одержимый. И будто злодейство было совершено очень аккуратно, по дьявольскому плану.

Нелли (кричит Владимиру). Мерзкий лгун! (Берет себя в руки.) Тут уж ничего не поделаешь. Фантазия у Владимира иногда вырывается из головы и овладевает всем его существом. Но ты же не поверила ни единому его слову.

Вера. Да скажи он хоть слово, я б ему тотчас резко возразила.

Нелли. Ты его неверно поняла. Ты не разбираешься в его играх. Конечно, таким дурацким манером он всего-навсего хотел пожелать тебе доброго утра. Ну а танцем хотел сказать: принеси мне крем для ног, сама видишь, я не могу стоять твердо и уверенно.

Владимир (во сне). Отстань от меня, Якоб. Отстань, Якоб.

Вера. Ему снится отец.

Нелли. Нет, он не спит. Он что-то выдумывает во сне… Откуда ты знаешь, что его отца зовут Якоб?

Вера (немного сконфуженно). Ну как откуда мне знать. Он мне показал жестами. Как и все остальное.

Нелли. А что еще?

Вера. Что у его отца Якоба зоб. (Немного стесняясь, повторяет жест, каким Владимир, очевидно, передал ей эту мысль.) И что поэтому у него одышка. И что его мать (показывает по буквам с помощью пальцев) зовут Элизабет, и она скоро пожалует с визитом. (Показывает жестами пожилую женщину, которая, поставив на землю два тяжелых чемодана, стучит в дверь.)

Нелли. Чего ты только не знаешь! Прямо наперсницей его стала.

Вера. Вы не подумайте худого, мадам. Слишком я много знаю, вовсе с толку сбилась.

Нелли. Тогда попробуем поскорей тебя от этого избавить. (Якобы дружелюбно обнимает Веру за плечи и провожает к месту работы.) К приезду Элизабет здесь должны висеть нарядные занавески. А до тех пор ты обо всем забудешь, правда?

Вера стоит так, что может видеть, как Владимир поднимается с шезлонга. Правой рукой он быстро, как автомат, показывает на Нелли, а потом изображает удушение. Подносит руки к горлу и высовывает язык. Нелли все еще обнимает Веру за плечи. Вера вскрикивает и вырывается.

Вера. Нет. Нет.

Нелли, перехватив взгляд Веры, быстро оборачивается и видит Владимира, который спокойно сидит в шезлонге. Он дружелюбно смеется и пальцем манит ее к себе. Вера обеими руками закрывает лицо.

Нет.

Нелли (идет к Владимиру). Да, Владимир, иду.

Затемнение.

ЗАНАВЕС.

Акт второй

1

То же помещение. Новые занавеси уже повешены. Владимир спит в шезлонге. На нем светлая шелковая рубашка и темные брюки. Нелли и братья Спаак стоят у шезлонга и смотрят на спящего. Братья Спаак, словно близнецы, одеты одинаково, серо и старомодно. Что до их фигур, то они образуют комический контраст. Один Спаак тощий и длинный (Спаак 1-й), другой — толстый, маленький (Спаак 2-й). Оба в шляпах, у каждого маленький плоский кожаный чемоданчик с двойной ручкой. Один держит чемоданчик в правой, другой — в левой руке.

Нелли. Нет, он не видит снов. Когда спит, он отдыхает от сновидений.

Спаак 2-й понимающе кивает. Спаак 1-й качает головой в полном недоумении. Они спускаются по ступенькам, садятся рядом на софу. Снимают шляпы, кладут их возле себя. Во время беседы с беспокойной заботливостью следят друг за другом. Спаак 1-й ёрзает на краю софы и иногда неожиданно заглядывает брату в лицо. Спаак 2-й то и дело грузно и неуклюже откидывается на спинку софы, вытирает рукой лицо, снова бросается вперед, чтобы смахнуть волосок с пиджака брата, поправить ему фалды и т. д. Нелли, нервная, расстроенная, снует взад-вперед по комнате.

Спаак 2-й. Мы найдем путь.

Спаак 1-й. Мы найдем пути и средства.

Нелли. Вы решитесь на заурядный шантаж?

Спаак 1-й. Да.

Спаак 2-й. Да и нет. (Оглядывается.) Скандал караулит нас у каждой дверной щелки. От нашего риска дух захватывает.

Спаак 1-й (вскакивает, показывая на Владимира). Этот общительный лунатик выдаст нас всех. Засадит нас всех в тюрьму. Надо его отправить в экспедицию. Куда-нибудь подальше, в страну черных.

Нелли. Я рисковала жизнью, отважилась пойти на страшное преступление, чтобы фармацевтические заводы «Братья Спаак и Ко» завладели лекарством, которое совершит переворот в медицине.

Спаак 1-й (вскрикивает). О Господи, Господи!

Спаак 2-й (хватает чемодан, достает бумаги; побледнев и дрожа). В документации, которую вы любезно добыли, таится черное безумие.

Спаак 1-й. Все без толку. Одни накладные расходы.

Спаак 2-й. Наши химики сделали анализ. Sine ira et studio[1].

Спаак 1-й. Препарат для легких покойного доктора Манна опасен для жизни.

Нелли (бросаясь к бумагам). Хотите меня обмануть?

Спаак 1-й. Он, правда, эффективно атакует вредную бациллу…

Спаак 2-й. Но при этом сердце оказывается на грани разрыва, нарушается кровообращение.

Нелли. Густав всю жизнь посвятил этому препарату.

Спаак 1-й (глядя на Спаака 2-го). Невероятно. В безупречном знании вредных побочных воздействий ему не откажешь.

Спаак 2-й. Нелли, вы избавили этого авантюриста от смертельного разочарования.

Нелли. Идиот.

Спаак 1-й (показывая большим пальцем на Спаака 2-го). Он прав, как вам известно.

Спаак 2-й. Господин Манн…

Спаак 1-й (кладет Спааку 2-му руку на колено, совсем ненадолго; неудачная шутка). Герман!

Спаак 2-й (невозмутимо). Доктор Манн страдал упорным самообольщением.

Спаак 1-й. Уж не хотел ли он создать собственную фабрику на основе своего несчастного препарата? Идиот.

Спаак 2-й. Все без толку. Дух захватывает.

Нелли (в порыве гнева). Знала бы я вас, ублюдки несчастные!

Спаак 2-й. А какие гарантии предлагаете нам вы, вы и ваша попранная честь?

Спаак 1-й. Нас обременяют залог и расходы на адвоката, но…

Спаак 2-й. Что нас еще больше печалит, так это предварительные инвестиции для внедрения препарата доктора Манна.

Нелли. Выходит, я одна должна расплачиваться за разочарование?

Спаак 1-й. Мы все берем на себя. Мы позаботимся, чтобы вы без убытку и незаметно могли отойти от наших дел.

Спаак 2-й. Вы продадите нам ваши доли имущества…

Спаак 1-й. А в Эльзасе вас ждет аккуратная маленькая фабрика — лекарственные настои для сердца и системы кровообращения, — которую вы с вашим наличным капиталом можете тотчас принять во владение.

Спаак 2-й. Все полностью готово. (Снова достает из чемоданчика бумаги.)

Нелли. Пока я в своем уме, долевые права, которые я унаследовала от отца, останутся в моих руках. Разговор окончен.

Спаак 1-й. Образумьтесь. Даже если бы афера с Манном привела к ожидаемому успеху, нам бы так или иначе пришлось позднее расстаться.

Спаак 2-й. Вы можете представить себе, что предприятие, которым мы руководим…

Спаак 1-й. Сознавая ответственность перед нашими больными и страждущими согражданами…

Спаак 2-й. Что оно окажется под уголовным подозрением?

Нелли (топает ногой, закрывает локтем глаза). Шайка негодяев. Пауки. Видеть вас не хочу. И ни на какие уступки не пойду. (Снимает туфлю, швыряет ее в братьев Спаак.) Владимир! (Бежит к нему, будит.) Пошли. Мы уходим. К нам чума пожаловала в гости.

Не дожидаясь Владимира, поспешно убегает по галерее. Слышно, как она ковыляет в одной туфле. Владимир просыпается, садится в шезлонге. Видит братьев Спаак, которые, несколько перепуганные, сидят на софе, прижавшись друг к другу. Владимир глубоко вздыхает, издавая звук, напоминающий собачий вой. Затем некоторое время спокойно наблюдает за братьями Спаак.

Спаак 2-й (шепотом, Спааку 1-му). Мы должны следовать за ней по пятам.

Владимир. Как к вам попала Неллина туфля?

Спаак 1-й внезапно замечает в своей руке туфлю. Быстро передает ее Спааку 2-му. Спаак 2-й нежно прижимает туфлю к щеке. Спаак 1-й отбирает у него туфлю, ставит на пол.

Спаак 1-й. В самом деле Неллина туфля. Это факт.

Спаак 2-й (найдя отговорку). Наша милая Нелли оставила эту туфлю, потому что мы попросили у нее маленький сувенир.

Владимир (возмущенно). О!

Спаак 1-й тотчас отодвигается от Спаака 2-го и поворачивается к Владимиру. Спаак 2-й принимает более свободную, независимую позу.

Кладет ногу на ногу, скрещивает руки на затылке.

Спаак 1-й (виновато). Порой это не так просто выразить.

Спаак 2-й (усмехается). Нет, нет. Она сбросила туфельку и обнажила ножку.

Владимир (угрожая Спааку 2-му). Слушай, ты. Не зарывайся. Запомни раз и навсегда: туфля будет стоять вон там, потому что Нелли вернется и снова наденет ее на левую ножку.

Спаак 1-й. Совершенно верно.

Спаак 2-й нахально фыркает, покачивая ногой.

Владимир (неожиданно переходит к деловой беседе). Один армейский офицер высокого ранга написал мне недавно, что мы ни в коем случае не станем поддерживать буров войсками. А вы как считаете?

Спаак 1-й. Печально, но верно. Вся Европа сложа руки наблюдает, как англичане откровенно грабят и убивают наших мужественных золотоискателей.

Спаак 2-й (тоном участника политических дебатов). Нет, нет. Так говорить нельзя. Это лишь фразы, частные мнения. Давайте-ка взглянем на реальность. Мы, «Братья Спаак и Ко», тоннами поставляем английской армии дуст и слабительное.

Ни Спаак 1-й, ни Владимир не обращают на Спаака 2-го никакого внимания.

Владимир. Русский генерал никогда бы не смог возглавлять этакую английскую армию, правда?

Спаак 1-й. Никогда. Равно как лютеранский пастор не смог бы возглавлять паломничество в Лурд{5}.

Спаак 2-й (раздраженно). Ложь, ложь. Я сам встречал в Лондоне выходца из России, который теперь воюет против буров. Он, может быть, и не генерал, но офицер высокого ранга. Леонид Марвенский, не то Марвинский. Во всяком случае, с английским игреком в конце своей русской фамилии.

Спаак 1-й (Владимиру). И все же фармацевтическая торговля — сущая благодать. Именно там, где она сопутствует военным кампаниям на черном континенте. Подумайте только, скольким замечательным полководцам в истории пришлось внезапно пожертвовать славу и победу коварной лихорадке. Теперь, однако…

Владимир. Позвольте незамедлительно вам возразить. По моему ощущению, нет ничего более упоительного, чем лихорадочный бред. Когда, как не в этом крайне возбужденном и одновременно крайне безвольном состоянии, мозг захлестывает такое изобилие лучезарных символов, загадочных мыслей и никогда не слышанных голосов. И кто, как не больной лихорадкой, переживает в мгновенья высочайшей физической опасности покой безмерного воодушевления, спасительное равнодушие, в котором отдает себя произволу всего, что происходит или может произойти в его душе и вовне. На зыбкой грани всех границ больной нередко с каждым шагом грезы преступает на две пяди собственную смерть. Он видит себя, узнает себя в древнем образе вечного гуляки, который в полуденный час бродит по берегам своего мозга и развлекается. Я уже давно предпочитаю тяжелый лихорадочный бред всем прочим искусственным райским кущам. Ибо он мощно обрушивается на меня и на мое тело и покидает затем нас обоих, словно сотворенных заново.

Спаак 2-й (раздраженно). Милейший сударь, как можно рассуждать столь эгоистично. Каждый воин, каждый, кому должно выполнить боевую миссию, способен из-за тяжелой лихорадки лишиться всего — и чести, и жизни. (Шепотом; Спааку 1-му.) А ты — зачем ты ввязался в эту нефармацевтическую болтовню? У нас есть куда более важное дело к этому капризному лунатику!

Спаак 1-й (медленно поворачивается к Спааку 2-му). Ах ты, ярмарочный слон. Ты действуешь мне на нервы.

Спаак 1-й хватает Спаака 2-го за талию и вытаскивает ему рубашку из брюк.

Владимир (словно отвечая на реплику). Прежде чем все начинается, я чувствую нервное напряжение. Нервы дрожат и гудят, как телефонные провода на морозе. А глаза готовы выкатиться из орбит, превратиться в прозрачные капли и навеки стечь по холодным щекам, оставив две заскорузлые дырки. Две дырки в снегу от мочи.

Спаак 2-й. Омерзительно. (Достает из брючного кармана носовой платок и громко сморкается. Затем, опершись на подлокотник, подпирает голову ладонью.)

Спаак 1-й (Владимиру). Наши лекарственные препараты…

Владимир (недовольно). А, ерунда.

Спаак 1-й тотчас умолкает, роняет подбородок на грудь.

Ну а потом, когда вспыхнет большая колониальная война, что вы тогда будете делать? Лучше уж молчите.

Владимир встает, садится за письменный стол перед аквариумом. Приводит в порядок свои заметки. Входит Нелли, полностью одетая для выхода. Быстро подходит к своей туфле, ловко надевает ее. Затем уже медленнее идет дальше, останавливается за софой.

(Не поднимая глаз от бумаг). Нелли?

Нелли. Да, Владимир.

Владимир (с улыбкой поворачиваясь к Нелли). «Que tous ses pas etaient des sentiments»[2]. Похоже, ты хочешь мне срочно что-то сообщить.

Нелли (делает несколько шагов к Владимиру, тихо). Не сейчас. Пожалуйста. У меня голова кругом идет. Не знаю, что делать. Вишу между небом и землей.

Владимир (с преувеличенным спокойствием). Но в разумном мире невозможно висеть между небом и землей. Итак, где же ты находишься?

Нелли (взволнованно). Тебе кто-нибудь уже говорил (явно подражая манере речи Спаака 1-го): «Разумеется, мы примем во внимание ваши личные чувства, хотя нам самим таковые неизвестны».

Нелли снимает шляпу и пальто, роняет их на пол. Спаак 1-й вздрагивает, когда Нелли его копирует. Когда пальто Нелли падает на пол, он вскакивает.

Спаак 1-й (пытается выглядеть самодовольно, но слишком возбужден). Вечерний променад в одной туфле? Не слишком ли дерзко?

Владимир (вскакивает, кричит). Эй вы, наглый стервятник! Кто здесь детектив — вы или я?

Спаак 2-й (тоже возбужденно, вскакивает и кричит). А ты заткни пасть, надушенная тряпка, иначе мы сами ее тебе заткнем!

Нелли (громко и строго). Стоп. Не то в глазах у вас почернеет.

Всем телом налегает на спинку софы и ударяет стоящих Спааков сиденьем под коленки, так что они непроизвольно плюхаются на софу. Дальнейшее происходит очень быстро: Нелли подбирает с полу пальто, вытаскивает револьвер, швыряет пальто Спаакам на голову, так что они ничего не видят, и трижды стреляет. Все три пули попадают в аквариум. Спааки кричат, будто пули угодили в них. Руками вцепляются в шезлонг. Изумленный короткий вскрик Владимира, который тотчас обеими руками зажимает дыры в аквариуме. Затем, через несколько секунд, еще один вскрик — Веры, которая вбегает в комнату и видит, что случилось.

Вера. Неужто вам рыбок не жалко? Они ведь задохнутся. Бедный господин Владимир. Пойду принесу ведро, может, спасем.

Владимир убирает руки с аквариума, вода хлещет из дыр на пол. Он берет со стола бумаги, спускается по ступенькам.

Владимир. Брось, Нелли. Рыбкам уже не поможешь. Эксперименты закончены. Все рыбки смертельно больны. Господа фабриканты! Я апеллирую к вашим научным интересам.

Братья Спаак вылезают из-под Неллиного пальто.

Вам стоит заняться моей работой о поражении органов дыхания у пресноводных рыб. Конечно, все, что я здесь подробно изложил, это исследования и наблюдения честолюбивого дилетанта. (Протягивает рукопись Спааку 1-му.) Тем не менее этот труд раскроет вам глаза. С методической точки зрения речь идет о бактериальных возбудителях заболеваний рыб. Но практически я пришел к таким ошеломляющим выводам, как, например: уже слабых следов аммиака, а попросту говоря, нескольких крошек сыра достаточно, чтобы вызвать у молодых вуалехвостов прогрессирующие разрастания и разрушения жаберного эпителия. Вот. Вы, конечно, спросите: человек и рыба — как они соотносятся? Господа, прочтите работу, прочтите. И особенно обратите внимание на главу о так называемой «кровоточащей облатке». У вас глаза полезут на лоб. Вы понимаете, о чем я говорю?

Спаак 1-й (якобы с интересом листает рукопись). Кажется, да.

Спаак 2-й (неудовлетворенно). Вы говорите о фармацевтической стороне дела?

Нелли (крайне раздраженно). Вера, пожалуйста, остановите воду, сейчас же.

Вера идет к аквариуму, останавливается и беспокойно топчется рядом.

Вера. Как это сделать? Понятия не имею. (В конце концов по примеру Владимира закрывает дыры ладонями.)

Спаак 1-й. Дорогой господин Владимир, я взволнован до предела.

Владимир, который действительно взволнован до предела, садится на софу между Спааком 1-м и Спааком 2-м.

Позвольте мне говорить откровенно.

Спаак 2-й (сухо). На прошлой неделе небольшая группа нашего исследовательского штаба отправилась в экспедицию в наши ост-индские колонии. Они будут искать в джунглях Борнео сырье для получения старинных эфирных масел.

Спаак 1-й. В экспедиции множество экспертов. Не хватает лишь одного прилежного, любознательного специалиста по рыбам. И вот перед нами вы. Владимир, вам необходимо испытать свой молодой талант в джунглях. Поезжайте в Батавию{6}. (Откладывает рукопись в сторону.)

Нелли. Владимир. Спаак. Если вы сейчас же не замолчите…

Владимир. Экспедиция. Да-да, но посмотрите на мои ноги. (Начинает снимать туфли.)

Нелли (угрожая револьвером). Спаак, если вы сию минуту не исчезнете, произойдет нечто ужасное.

Элизабет в дорожном платье входит через галерею. В руках у нее два чемодана.

Элизабет. Осторожно, дитя мое. Уже и так произошло много ужасного.

Все оглядываются на Элизабет.

Нелли. Элизабет.

Владимир. Ах, мама, ты приехала слишком поздно.

Вера. Много чего произошло, но теперь все будет хорошо. (Отнимает ладони от дыр в аквариуме и спешит навстречу Элизабет. Берет у нее багаж и верхнюю одежду.)

Элизабет. Нелли, мне нужно срочно поговорить с тобою наедине.

Немного погодя братья Спаак встают и комично прощаются. Уходят друг за другом, оставив рукопись Владимира на софе. Владимир, заметив это, секунду-другую чувствует разочарование. Затем берет рукопись и бежит догонять Спааков. Размахивает ею в высоко поднятой правой руке. Но через несколько шагов начинает хромать. Вера приходит ему на помощь. Владимир опирается на Веру, которая вдобавок изрядно нагружена. Целует ее в правый висок. Все, кроме Нелли и Элизабет, уходят.

Нелли. Предупреждаю. Разговора не получится. Ты его не переживешь.

Элизабет громко вздыхает, идет к Нелли. Обеими руками берет Нелли за подбородок, встряхивает, смотрит ей в лицо. Затем придвигает левое ухо ко рту Нелли.

Затемнение.

2

Январский вечер. Холодный свет сумерек падает в окно веранды. Владимир и Элизабет. Сидят поодаль друг от друга. Владимир за письменным столом. Простреленный аквариум теперь весь заполнен причудливыми растениями. Элизабет в удобном плетеном кресле на возвышении у окна веранды. Дверь в сад открыта. Ноги Элизабет укрыты пледом.

Элизабет. Мой детектив — твой отец, Владимир — вытащил все это на свет Божий.

Владимир. Ночью света нет. (Записывает это предложение на бумаге.)

Элизабет. Кошмарное пробуждение. Я так и знала.

Владимир. Кто перестает четко видеть, легко становится ясновидцем. (Записывает это предложение.)

Элизабет. Ты все равно заведомо ей доверяешь?

Владимир. Мне ведомо немного, но это немногое тесно и прочно взаимосвязано. (Записывает это предложение.)

Элизабет (повторяет). Заведомо.

Владимир. Свое счастье я создам заведомо или не создам никогда. (Записывает предложение.)

Элизабет. Братья Спаак крепко держат вас в кулаке.

Владимир. «Ты напоминаешь мне о моем собственном восприятии», — сказал старый король и рассердился.

Элизабет. Мальчик мой, Нелли обвела тебя вокруг пальца. Она обманывала тебя с любовником. Но и убийством любовника она тебя тоже обманула. Густав Манн был убит не от отчаянной любви к тебе, а ради низменных коммерческих интересов. Нелли убила его по заданию «Братьев Спаак». Она должна была заполучить противотуберкулезный препарат, который он разработал и хранил как зеницу ока. Трагедия о любовниках придумана лишь для тебя и для прокурора. Наивный ты дурачок.

Владимир (оскорбленно). О!

Элизабет (повторяет, почти печально). Наивный дурачок.

Владимир. Не смей так говорить, а то получишь! Ты и в себе-то разобраться не можешь. Сама не знаешь, что несешь. Себя не помнишь, когда говоришь. Не знаешь, как выглядишь. Как ходишь. Понятия не имеешь о впечатлении, которое производишь. Сидишь тут и болтаешь о «разоблачительном факте», а сама — всего-навсего простенький факт, жалкое имя существительное. «Моя мать» — несознательная старуха. И, конечно, ты совершенно не замечаешь того, что я тебе так старательно показываю. Вращаю плечами, гремлю костями, даже потею. А ты и не спросишь, что я тут пишу. Слушай. Нелли может убивать кого угодно. По мне, так хоть и тебя. Пока я не ощущаю боли, когда она рядом, она останется моей единственной любовью.

Элизабет (повторяет безвольно, как эхо). Останется моей единственной любовью.

Владимир. Вот именно. (Повторяет то, что только что сказал, словно бы в первый раз). И, конечно, ты совершенно не замечаешь того, что я тебе так старательно показываю. Вращаю плечами, гремлю костями, даже потею. А ты и не спросишь, что я тут пишу. Неужто совсем отупела?

Элизабет (беспомощно). Что же ты пишешь?

Владимир. Записываю все, что сказал. (Записывает предложение.)

Элизабет. А то, что сказала я?

Владимир. Этого я не записываю.

Элизабет. Не представляю себе, как ты собираешься жить один. Долгие годы. Пока Нелли будет сидеть в тюрьме. Отец считает, ты должен перебраться к нам в деревню.

Владимир (на минуту-другую немеет от отвращения; говорит холодно и спокойно). Ответ на это — спокойное, медленно наполняющееся отвращением удивление. Холодный блеск широко раскрытых глаз. А во рту (отпивает глоток молока) на краешке нёба он придерживает глоток виски. Сказать что-либо в ответ, возразить он не может. Ему бы пришлось прибегнуть к описаниям, употреблять слова в «переносном смысле». Чтобы хоть как-то сдвинуться с мертвой точки.

Элизабет (тревожно). Ну, скажи что-нибудь.

Владимир (испуганно оглядывается). Как? Разве я молчу? Я ведь не молчу, не молчу.

Элизабет (ерзает в кресле). Что? Говори громко и ясно. Что это за ужасный шум? Я тебя не понимаю. (Встает, закрывает дверь веранды. Поворачивается к Владимиру.)

Владимир (цепляется за стул; кричит). Потому что я люблю Нелли до исступления.

Элизабет (печально глядя на него). Мальчик мой, ты опять корчишь рожи.

Владимир (неистово декламирует). «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится»{7}.

Элизабет. Ты корчишь мне рожи. Ужас какой. Прекрати.

Владимир записывает фразу, которую только что процитировал. Со страницами в руке спускается к Элизабет, подает их ей. Садится в плетеное кресло, укрывает ноги пледом. Элизабет читает первую страницу. Начинает тихо плакать. Садится Владимиру на колени. Он опять забирает страницы себе. По галерее бесшумно — босиком — идет Нелли. Неожиданно появляется в комнате.

Нелли. О, я вам помешала. Я приду попозже.

Элизабет выпрямляется. Нелли она не видит, потому что сидит к ней спиной. Когда Нелли договаривает свою реплику, она поворачивается и смотрит Владимиру в лицо.

Владимир (к Элизабет). Останься здесь. Она тебя не слышит.

Элизабет отворачивается, закрывает уши ладонями.

Нелли (говорит беззвучно, отчетливо шевеля губами). Она знает, чего хочет этим добиться.

Владимир (громко). Что ты говоришь?

Элизабет (тихо, про себя). Твою Нелли я видела босиком. Она выглядит так неприлично.

Нелли (тихо). Она знает, чего хочет этим добиться.

Владимир (прислушивается у правого уха Элизабет). Нет-нет. У нее шумит в ушах. Кратковременное нарушение слуха. Можешь говорить все, что хочешь.

Нелли. Я буду говорить без обиняков. Вы прямо как два голубка.

Владимир (протягивает ей страницы). Можешь прочесть, что я ей ответил.

Нелли берет страницы, читает. По галерее быстро входит Вера.

Вера. Заказное письмо для вас, сударыня. (Подает Элизабет письмо.) Дать курьеру на чай?

Элизабет достает монету из ридикюля, висящего у нее на правом запястье и вручает Вере. Та смеется и поспешно уходит.

Нелли. Дунь ей как следует в ухо. Вы же сидите так близко.

Владимир напуган откликом Элизабет на Верин вопрос о чаевых. Он не хочет, чтобы Элизабет услышала замечание Нелли, и кричит Вере вдогонку, прежде чем Нелли успевает договорить.

Владимир. Вера! Вы вчера накачивали кактусы воздушным насосом?

Вера (из галереи; громко смеясь). Конечно, господин Владимир. А ирис я побрызгала коричневым лаком. Я ведь знаю ваш изысканный, противоестественный вкус.

Нелли смеется. Элизабет неожиданно поворачивается к Нелли.

Элизабет. Якоб прислал мне письмо.

Как только Элизабет бросает взгляд на Нелли, та сразу же выпускает из рук страницы. Элизабет читает письмо. Владимир заглядывает ей через плечо, читает с ней вместе.

Он приедет завтра к обеду. Счастливый будет день. К письму он приложил этот миленький флакончик с нюхательной солью. (Протягивает флакончик Нелли.)

Нелли (берет в руки серебряный флакончик). В самом деле, прелестный флакончик с духами.

Элизабет. Нет, Нелли. Это не духи. В нем яд. На тот случай — так пишет наш отец, — «если тебя мучают смертельные сомнения, от которых можно спастись только самоубийством и которые зачастую внезапно одолевают даже бесстрашного преступника».

Нелли цепенеет, роняет флакончик. Поднимает его и подает Элизабет. Вместо Элизабет флакончик берет Владимир. Отвинчивает крышку, нюхает. Оживляется.

Владимир. Мне вспоминается один русский офицер, помешанный на запахах. Его маленький нос был поражен загадочным обонятельным бешенством. Что бы он ни понюхал — всё это сплошь были запахи его счастливой юности. Запахов, окружавших его в данную минуту, он вообще не воспринимал. Так, долгие годы он пользовался изысканным одеколоном, который — из-за каких-то повреждений — успел превратиться в вонючую жижу. Каждое утро этот офицер брал в руку милый сердцу флакончик и вдыхал драгоценный аромат воспоминания. А на самом деле смачивал лоб и затылок испорченной смрадной эссенцией. В один прекрасный день он упал и умер. Вообразил, что задохнулся от газа. И перед тем, как утратить все ощущения, он понял, что с ним случилось. Я вдруг вскочил…

Владимир вскакивает, Элизабет падает с его колен.

…и мне стало ясно: все кончено. Что-то во мне корчится, дрожь, нервная судорога, последняя мысль настигает меня: газ течет из дырявой трубы; но поскольку мои вкусовые и обонятельные ощущения совершенно притупились от выпитого накануне вечером виски, я не чувствую запаха газа, не чую ничего. Но теперь уже слишком поздно.

Владимир падает в кресло, бьется в судороге, сникает. Неподвижно обмякает в кресле. Нелли подбегает к Элизабет, которая сидит на полу, хватает ее обеими руками и яростно трясет. Элизабет безропотно терпит.

Элизабет (робко). Опасность не так велика, как ему кажется. Поэтому он всегда слишком рано прикидывается покойником.

Затемнение.

3

Около шести часов утра. Владимир сидит за письменным столом. Перед ним на стенке аквариума карта Индонезии. Владимир читает книгу, время от времени поглядывая на карту и тыкая пальцем в то или иное место. Внезапно на галерее раздаются шаги. Владимир снимает карту, складывает ее, гасит свет и прячется в кровати, занавешенной белым пологом. Входит Нелли.

Нелли (останавливается рядом с софой; осторожно). Владимир?

Владимир (тоже осторожно). Нелли?

Нелли (забирается к Владимиру в кровать. Обоих не видно. Немного погодя). Ты только что работал.

Владимир. Откуда ты знаешь?

Нелли. Спина у тебя холодная, а зад теплый от сидения за столом. Глаза воспалены от чтения и расшифровки.

Владимир. Что, если бы мы стали наблюдать друг за другом и преследовать друг друга? Я — убийца, ты — сыщик.

Нелли. Но это совсем не так.

Владимир. Нет. Все наоборот. Ты — убийца, а я — сыщик.

Нелли. Нет, по-моему, когда любишь, этого различия не существует. Я, во всяком случае, толком не разбираю, ты ли наблюдаешь за мной или я сама за собой наблюдаю. А у тебя как?

Владимир. Я в самом деле работал до утра. И знаешь что? Я закрепил в уме каждое предложение, каждый оборот речи и даже каждое дрожанье век, заучил все, что нынче днем прозвучит из моих уст. Я должен защититься от сюрпризов, которые готовит мне моя матушка.

Нелли. Кошмарные дни. К ним надо подготовиться, правда?

Владимир. Правда. (В свою очередь спрашивает.) Но как?

Нелли. Что случилось с Якобом?

Владимир. С Якобом? С моим отцом? Вон фотография, можешь на него посмотреть. (Просовывает руку в щелку полога и показывает на портрет, который висит на стене возле письменного стола.) У него зоб, с двадцати шести лет. А из-за этого страшная одышка. Безобидное пугало.

Нелли. Ты всегда твердишь одно и то же. Почему я никогда его не видела? Якоб в действительности не существует?

Владимир. Ты имеешь в виду: отправитель флакончика с ядом? О, я точно прочел его письмо. Моя мать прочла то, что там было, дословно: «К этим строчкам я прилагаю симпатичный флакончик с ядом на случай, если тебя мучают смертельные сомнения, от которых можно спастись только самоубийством и которые зачастую внезапно одолевают даже бесстрашного преступника». Милая, «ты» — это не ты, а она, матушка, Элизабет. Она неправильно прочитала.

Нелли (радостно). Тогда я правильно сделала, что вернула ей флакончик.

Владимир. Как хорошо, что я перехватил флакончик и поднес его к носу.

Нелли. Да. Все имело свой смысл.

Владимир. Господи, какое безумное время. Маленькая поездочка на поезде нам бы не повредила.

Нелли. В обед она встречает Якоба на вокзале. Тогда и посмотрим.

Владимир (громко, смеясь). Бесконечное неистовое путешествие. Глаза широко открыты. Все видеть и ничего не запоминать. Глаза, как бездонная бочка.

Нелли. Тише. Там не матушка твоя идет?

В этот миг снаружи у дверей веранды появляется какая-то фигура. Ее легко принять за Владимира, с которым она чрезвычайно схожа. Однако лицо мужчины неразличимо. На нем пальто, шарф и шапка, как и на Владимире при первом его появлении. Мужчина приоткрывает дверь на веранду и прислушивается к разговору между Нелли и Владимиром.

Ясно лишь одно: дыхание у него тяжелое, как у астматика.

Владимир. Уши не заткнешь. Надо все время подслушивать или спать. Но подслушивать гадко. Подслушивать — это самое гадкое.

Нелли. Владимир, помоги мне. Я чуть было тебя не обманула. Вот только что хотела сказать: «Твоя матушка рассчитывала ввести тебя в заблуждение своей тугоухостью. Она просто тебя передразнивала, лишь бы тебе понравиться». Хотя я знаю, что это неправда. С тех пор как мы знакомы, я обманывала тебя, только если ты сам незадолго перед тем обманул меня. Нет, надо сказать по-другому. Всякий раз, когда меня так и подмывало тебя обмануть, я сразу понимала, что ты вот только что меня обманул. Но в чем ты солгал мне на этот раз?

Владимир. О да, иногда приходится безвольно реагировать и реагировать лишь затем, чтобы осознать самого себя. Совсем недавно я пережил нечто подобное. Перед тем как забрать тебя из тюрьмы, я сидел в уличном кафе и заметил, что самозабвенно ковыряю пальцем в носу, только когда старик за соседним столиком достал носовой платок и высморкался. Ага, подумал я, он хочет преподать тебе урок, и стал незаметно за ним следить. И правда, в течение следующей четверти часа он всевозможными жестами и мимикой показывал мне, что хотел бы видеть меня другим, более совершенным, похожим на себя. Он изменил мою наружность, о которой я, откровенно говоря, не имел в тот миг твердого и ясного представления; этим безмолвным беспощадным обучением он изменил впечатление, которое я на него произвел. Он провел ладонью по лбу — и на моем лбу тотчас появились морщины. Представь себе, старик добивался, чтобы я целиком уподобился ему. Внезапно он встал и рукой сделал мне весьма опасный знак. Я лезу в карман пальто и взвожу курок револьвера…

Нелли вскакивает с кровати. Она становится свидетельницей ужасной сцены и вскрикивает. Владимир вылезает из кровати. Нелли вскрикнула в ту самую секунду, когда человеку в дверях веранды угрожает второй, очень похожий на Спаака 1-го. Этот второй человек с длинным ножом в поднятой правой руке подкрался к первому и скорее всего заколол бы его, если бы в решающую минуту Нелли не предостерегла его криком. Первый молниеносно оборачивается, обезоруживает нападающего, бросает его на колени и несколько раз вонзает в него нож. Затем подхватывает свою жертву на руки и быстро убегает прочь.

Сон вдвоем.

Нелли (подбегает к окну веранды). Ничего больше не видно. Кого-то, наблюдавшего за нами, собирались убить. Но вышло иначе. Все это связано с моим делом. У него есть подоплека, мне самой неизвестная. Я боюсь, Владимир.

Нелли быстро убегает по галерее на задний план. Владимир очень взволнован. Бросается к стенному шкафу близ кровати. Достает пальто, надевает его поверх ночной сорочки. Надевает шапку, шарф. Затем становится сбоку от кровати, так чтобы Нелли не могла его видеть. Нелли возвращается. В руках у нее поднос с кувшином молока и двумя стаканами. Ставит его на стол перед софой. Идет к кровати, полагая, что Владимир опять улегся.

Владимир, давай поиграем в уголки и выпьем молока.

Владимир выходит из своего укрытия, хватает Нелли сзади, тащит к себе. Рукой зажимает ей рот. Нелли, пытаясь высвободиться, отчаянно сопротивляется. При этом рвет свою ночную сорочку. Владимир замечает, что Нелли под ночной сорочкой полностью одета. Выпускает Нелли из рук. Она оцепенела, в недоумении стоит перед ним, закрыв лицо руками. С удивлением, безо всякого насилия Владимир стягивает, срывает с нее ночную сорочку. На Нелли костюм в обтяжку. Она босиком.

Владимир. Где ты была? Ты по ночам выходишь из дома?

Нелли устало качает головой. Идет к софе, падает на подушки. Наливает себе стакан молока, пьет.

Нелли. Наверно, я забыла раздеться, прежде чем надеть ночную сорочку.

Владимир (с улыбкой кивает). Да. Мне знакомо такое самозабвение. Когда в конце дня, полного опасностей для жизни, тебя берет под защиту тяжкая истома. И все же последняя мысль перед сном опять касается опасности для жизни: надеюсь, я не проснусь в луже крови. Но потом, когда разум уже отключился, а чувства еще нет, ощущаешь на теле плотную оболочку одежды и радуешься уверенности, что кровь наверняка не прильет к самой коже. Ведь ты уже настолько забылся, что думаешь, будто кровь из собственных ран притекает к тебе извне. (Осекается, нерешительно.) Впрочем, вчера вечером ты была совсем в другом костюме.

Нелли (устало). Давай не будем пугать друг друга. Ты знаешь, над нами раскинулась густая сеть убийства, обмана и заблуждений. Нам нельзя заплывать в нее, как глупеньким аквариумным рыбкам. Я должна бороться. Создать себе перспективу. Я хочу, чтобы подлые интриги поглотили сами себя. За нашей спиной, не достигая нас.

Владимир. Сети сплетены весьма тщательно, и кто-то один держит в руках все нити. Кто он — я или ты, Вера или моя матушка?

Нелли (непроизвольно). Пока Элизабет находится в этом доме, мне нельзя раздеваться догола.

Владимир (садится рядом с Нелли, гладит ее по волосам). Вот видишь, Нелли. Теперь все в порядке. Все обрело свой смысл. Ты пришла ко мне в своей самозабвенной облаченности, чтобы мы поговорили обо всем, о чем вот только что говорили. Чтобы мы отнеслись друг к другу именно так, как относились до этой минуты, когда поняли, какой глубокий смысл имела для нас твоя самозабвенная облаченность. Теперь нам все ясно.

Нелли (устало и довольно). Да, Владимир. Мы отлично поняли друг друга. Разговаривать — это самое легкое.

Владимир достает из ящика стола игру в уголки. Они выстраивают фигуры, начинают играть. Время от времени пьют молоко. На улице уже почти совсем светло. На кухне, за галереей, слышно, как Вера тихонько поет и гремит посудой. Нелли, сраженная сном, откидывается на спинку софы. Владимир отпивает глоток молока и в одиночку передвигает фигуры. Затем снова начинает говорить. Тихонько рассказывает спящей Нелли историю.

Владимир. Жила-была няня, и скука мучила ее точно так же, как и детей. Ей совершенно не хотелось играть в обычные игры, которые и самим детям давным-давно надоели. И вот, когда скука совсем ее одолела, няня вдруг сказала: «Ну-ка, дети, давайте играть в подражалки». Дети принялись расспрашивать, что это за игра такая — подражалки. И няня сказала: «Один из вас будет подражать мне, как я хожу, как ничего не делаю, как и что говорю. Затем второй ребенок подражает первому, точно так же, как тот подражает мне, и так далее. Посмотрим, что из этого в конце концов получится у последнего ребенка».

Нелли улыбается во сне.

И няня принялась что-то говорить, и все, что она говорила и как, дети, все до одного, копировали. Няня ничего не делала — и дети, все до одного, подражали ей, как она сидит и ничего не делает. Игра доставляла детям огромное удовольствие. Но няня вскоре устала, потому что больше ничего не могла сделать, не осталось совершенно ничего, что бы дети, все до одного, не скопировали. «Конец, — сказала няня, — подражалки кончены, дети». «Конец, — повторил один мальчик тем же тоном, — подражалки кончены, дети». И дети, все до одного, повторили нянин приказ. Няня поняла, что подражалкам конца не будет. Ведь ничего не выполнялось, было только сплошное подражание. Кошмар безграничного, бесконечного обезьянничанья держал няньку в плену. Как ей освободиться? Единственный выход — крепко уснуть. Так она и сделала. И дети, все до одного, подражая няньке, тоже, один за другим, заснули. К вечеру родители детей вернулись домой со свадьбы. И как же они удивились, увидев всех своих детей крепко спящими, ведь вопреки настойчивым просьбам родителей они никогда не спали после обеда. Родители разбудили няню, которая в крайнем замешательстве уставилась на детей. А дети продолжали спать сладким сном. Родители погладили няню по голове, похвалили ее и подарили ей бутылку шампанского, которую стащили на свадьбе.

Нелли громко смеется во сне. Вбегает Вера. Она не видит Нелли.

Владимир знаками просит ее не шуметь. Идет ей навстречу. Вера говорит шепотом.

Вера. Автомобиль братьев Спаак ждет на улице. Они просят поторопиться.

Владимир. Хорошо. Я сейчас приду. Вера, сообщайте мне обо всем, что происходит в доме.

Вера (немного прослезившись, кивает головой). Храни вас Бог, дорогой господин Владимир. Я так боюсь. Из-за аллигаторов.

Владимир. Ах, эти аллигаторы. Зебры куда страшнее.

Вера (уходит, тихо всхлипывая). Зебры и аллигаторы. Стервятники и змеи. Пустыня и джунгли. Безумие и жажда.

Владимир достает из стенного шкафа две большие дорожные корзины. Снует по комнате, хватает все, что попадается под руку, и швыряет в корзины: бумаги с письменного стола, пепельницу и т. д., выдергивает растения из аквариума, обрывает лоскут занавеси на веранде и отправляет в корзины. Туда же бросает из шкафа Неллины вещи. Словом, задним числом можно будет сказать, что «он прихватил с собой полкабинета». Потом на миг останавливается между корзинами. Взгляд его падает на спящую Нелли. Он подходит к ней, бережно берет ее на руки. Кладет на кровать. Затем раздевает догола. Обнаженная правая рука Нелли свисает с кровати. Владимир задергивает полог кровати. Собирает Неллину одежду, распихивает по корзинам. Достает из шкафа шляпу, застегивает пальто поверх ночной сорочки. Закрывает корзины, поднимает их и идет к выходу. На секунду останавливается посередине комнаты. Затем медленно, с трудом плетется по галерее. Некоторое время царит полная тишина. Потом входит Вера, вносит поднос с завтраком, ставит его на столик возле софы. Замечает беспорядок в комнате, встревоженно смотрит по сторонам. Видит обнаженную руку Нелли и, вскрикнув, раздвигает полог. Нелли лежит на кровати совершенно голая. Вера опускается на колени возле кровати, не в силах успокоиться. С галереи доносятся чьи-то дробные, энергичные шаги. Появляется Элизабет.

Затемнение.

ЗАНАВЕС.

Акт третий

1

Полдень. Коротко бьют напольные часы. Комната выглядит еще более разоренной, чем ее оставил Владимир. Женщины явно все перерыли в поисках следов Владимира. Теперь все три женщины в состоянии полного изнеможения и некоторой беспризорности. Нелли, подперев голову рукой, лежит поперек ступенек, ведущих в кабинет Владимира. Элизабет сидит на полу, прислонившись к кровати. Лишь Вера сидит в кресле возле софы и пьет чай из чашки, стоящей на подносе.

Нелли. Он немного рехнулся, Владимир.

Вера (отставляет чашку и с изумлением поворачивается к Нелли). Как грустно, когда человек забывает, где верх в нашем мире, а где низ. Ведь тогда и все остальное у него в голове быстро путается.

Элизабет. Дайте мне, наконец, расписание. (Нелли.) Там сидит твой посыльный, ругается и пожирает наш завтрак.

Нелли. Да успокойся ты. В конце спрячешь его в своем кукушкином гнезде.

Вера (плаксиво). Почему никто меня не слушает? Господин Владимир уехал. И строго-настрого запретил мне выдавать, что он уехал в «очень долгое путешествие».

Элизабет. Сейчас же заткни ей рот.

Нелли. Милая Вера, ну как же он мог уехать. Совсем один, без всякой помощи.

Элизабет. С его-то головой.

Нелли. С его-то ногами. Он же без опоры ходить нормально не умеет.

Вера. С ума с вами сойдешь.

Элизабет. Можно ли было вообще выпускать на свободу такую общественно опасную личность, как ты?

Нелли. Как хорошо, что любая угроза убийства, которая звучит из моих уст, воспринимается всерьез. Теперь меня считают способной на все, Элизабет.

Элизабет. Ты его похитила. Украла. А теперь будешь вымогать выкуп у нас, несчастных родителей. Куда ни ступи, повсюду вязнешь в твоих интригах. Скорей бы уж Якоб приехал! Который час? Мне пора на вокзал. (Пытается встать, снова падает на пол.) Сколько ты задолжала Спаакам? Сто тысяч? Или пятьсот тысяч? Ну, погоди.

Вера (тихо, не отрывая от губ чашки с чаем). Если вы сейчас же не замолчите, я вызову полицию.

Нелли. Пускай говорит. Как раз сейчас у меня счастливое мгновение. Я слышу все, что она говорит в моем присутствии, так смутно, будто вспоминаю об этом много, много лет спустя. Будто мои ощущения состарились на полжизни. Да и то, о чем говоришь ты, давно миновало и полузабыто.

Элизабет. Как бы не так! Я-то, наоборот, воображаю себе твое ближайшее будущее: мрак, мрак в сырой тюремной камере.

Нелли. Любой женщине хочется знать, как она будет чувствовать себя в старости. Я вот уже сейчас чувствую. В точности представляю себе, что ощущаешь, когда утрачиваешь либидо. Смотрю на свои кости и вижу, что они еще из времен Владимира.

Элизабет. Либидо?

Нелли (язвительно смеется, подражая Владимиру). «Равнобедренный треугольник». Что это такое?

Вера (непроизвольно). Либидо.

Нелли удивленно выпрямляется.

Владимир мне объяснил.

Нелли (с удивлением продолжает расспросы). Приплюснуто-вздернутый нос. Что это такое?

Вера. Рыбка. Вуалехвост.

Нелли. Словно проказа внутри. Что это такое?

Вера. Мигрень.

Нелли (разочарованно). Ах, он выдал тебе все наши загадки.

Вера. Он мне все изобразил.

Нелли. Не начинай все сначала. Ужасно, что ты так много знаешь.

Вера (слегка заносчиво оборачивается к Элизабет). А Якоб? Вы полагаете, он пожалует сюда самолично?

Элизабет. Да что ты знаешь о Якобе!

Нелли. Он родной отец Владимира. Представь его себе. Мы ведь сможем его потрогать, правда?

Вера (коротко). Я не могу представить его себе. (Встает, берет поднос и уходит.)

Нелли (задумчиво смотрит в пространство). Я тоже.

Элизабет. Сейчас я встану и поеду на вокзал. Надо же его встретить. Который час?

Нелли (окликает Веру). Который час?

Вера возвращается и подчеркнуто внимательно смотрит на напольные часы. Потом бросает возмущенный взгляд на обеих женщин и опять уходит. Элизабет с большим трудом встает, смотрит на часы и очень близко подходит к Нелли.

Элизабет. Ты и не догадываешься, как я тебя ненавижу. Мечтаю, чтобы тебе отрубили голову. Если ты останешься жить, я задохнусь от ненависти.

Нелли (улыбается). Почему ты смотришь на меня с такой тоской? Я же совсем рядом.

Элизабет (злобно топает ногой). Вера, дай расписание. (Энергичными шагами уходит на задний план.)

Вера (кричит из кухни). У нас нет расписания. Расписания поездов частным лицам больше не выдают.

Нелли громко и злорадно смеется.

Затемнение.

2

Нелли встает, осматривается в комнате. Подходит к стенному шкафу Владимира, открывает его. На внутренней стороне двери шкафа — зеркало. Нелли достает белый шелковый шарф Владимира, надевает его на себя. Затем достает шляпу и пальто, примеряет их перед зеркалом. Пробует подражать различным позам и движениям Владимира. На галерее появляется Спаак 2-й. Он сильно шатается и производит впечатление раненого. Правую ладонь прижимает к левому плечу, словно к ране. В то же время кажется, будто он цепляется за собственное тело. Прислоняется к колонне. Принимает естественную позу. Подходит к Нелли и робко здоровается. Нелли видит его в зеркале и учтиво снимает шляпу. Затем поворачивается к нему — Спаак 2-й пугается и слегка отпрядывает назад. Он сильно пьян и одновременно перепуган. Нелли продолжает свой маскарад, она напоминает женщину-клоуна, вырядившуюся в слишком просторный мужской костюм.

Нелли (руки в боки). Ну? Подготовили очередную подлость?

Спаак 2-й (раздраженно). Что значит «подготовили»? Я ведь тут один. Или? (Поворачивается, идет к софе. Садится.)

Нелли (с удивлением смотрит в галерею, где остается Спаак 2-й). В самом деле. (Предельно строго.) Что это означает?

Спаак 2-й (сопротивляясь всем своим существом Неллиной манере разговора). Нет. Не говорите со мной в таком тоне. Я этого не вынесу. Моя плоть едва-едва держится на скелете. Я в любой момент могу спасть с тела. Вы знаете, что я имею в виду, когда говорю: «спасть с тела».

Нелли. Да, но это неподходящее выражение. Оно не вяжется с вами и вашим состоянием. (Садится рядом со Спааком 2-м на софу, кладет шляпу между собою и им.) Ты имеешь в виду, что внутренне чувствуешь себя слабым и измученным, как самоубийца.

Спаак 2-й. Да-да. Совершенно верно. Именно так: слабым и измученным. А вдобавок эта теплая тяжелая каша в затылке. Будто теплый ил стекает по коре мозга.

Нелли (дотрагивается рукой до затылка Спаака 2-го). Может, у тебя кровоизлияние в затылок.

Спаак 2-й. Нет. Успокойтесь. Это, конечно, всего лишь нервы, а стало быть, плод воображения. Но какой мне прок оттого, что я знаю, что это плод воображения, если я все равно мучаюсь от головных, а не от воображаемых болей.

Нелли. Если б вам не пришлось появиться тут без брата, на душе у вас, конечно, было бы куда лучше.

Спаак 2-й. Конечно. (Смотрит в пространство.)

Нелли. Тогда бы вы давно уже опять довели меня до белого каления.

Спаак 2-й (вздрагивает от слов «белое каление»). Не швыряйте в меня такими раскаленными словами. Прямо кровь вскипает в жилах.

Нелли (хлопает Спаака 2-го по ляжке). Боже мой! Посмотрите, на кого вы похожи! Огромная открытая рана лежит у меня на софе и дергается всеми краями. Вдобавок вы ужасно пьяны. Что все это значит? Ваша фирма разорилась?

Спаак 2-й. «Вы, ваша». Нет больше никакого «вы». (Глубоко вздыхает, запрокидывает голову и издает высокий звук, не то вой, не то рыданье. Точь-в-точь как Чарли Ривель{8}. Как будто тем самым можно освободиться от внутреннего напряжения.) Мой брат нынче утром исчез. Я должен один-одинешенек противоборствовать с бессмысленно суетливым и необозримым предприятием, которым мне придется руководить в одиночку. Это означает, что лишь теперь, когда я должен руководить в одиночку, оно вдруг представляется мне бессмысленно суетливым и необозримым. Как будто от меня — а ведь я от роду предназначен иметь дополнение, — как будто от меня требуют, чтобы я держал в голове весь европейский валютный рынок да еще и воздействовал на него к нашей выгоде. Как вы понимаете, моя трепетная неуверенность ведет к бесконечным ошибкам, к мелким и крупным катастрофам. Я отдаю противоречивые распоряжения. Составляю партии товара, которые совершенно несоединимы. Подписываю бумаги, какие ни в коем случае подписывать нельзя. И отказываюсь подписывать документы, которые подписать необходимо. Я делаю бессмысленные заказы и аннулирую другие, имеющие смысл. Что бы я ни делал, все непременно наносит ущерб предприятию. А хуже всего то, что я бессрочно увольняю опытных сотрудников, которые взывают к моему рассудку и дают мне разумные советы. Ведь я должен утвердить свою власть в фирме, и каждое увольнение дарит меня упоительным ощущением, будто я все еще хозяин положения. Вот такие дела. Беды, которые я успел натворить, можно бы в течение ближайшей недели еще устранить и исправить. Если, к примеру, вы, милостивая государыня, с вашим трезвым умом возьметесь поправить мои огрехи на фирме. Но это как раз и невозможно. (Опять с воплем вздыхает.) Вы и ваше ужасное преступление виной тому, что моя голова вот-вот лопнет. Представьте себе, что исчезновение брата станет известно, а разумного благоприличного объяснения не найдется. Прокурор тотчас арестует меня, а еще раньше — вас.

Нелли. Когда ваш брат бесследно исчез?

Спаак 2-й. Сегодня утром.

Нелли. Владимир тоже бесследно исчез сегодня утром.

Спаак 2-й. Знаю. С этим все в полном порядке.

Нелли вспрыгивает на софу, становится на колени рядом со Спааком 2-м.

Нелли. Что вы сказали?

Спаак 2-й. Брат хотел пораньше заехать за господином Владимиром и отвезти его в порт.

Нелли. Как?

Спаак 2-й. Вспомните: научная экспедиция в нидерландскую Индию.

Нелли. Что?

Спаак 2-й. Владимир как специалист по рыбам.

Нелли. Где он?

Спаак 2-й. В открытом море, надеюсь.

Нелли. Что? Как?

Спаак 2-й. Да-да.

Нелли. Вы его похитили.

Спаак 2-й. Ну что вы. Его похитила собственная мать.

Нелли. Каким образом?

Спаак 2-й. Она уговорила его отправиться в путешествие. И это к лучшему.

Нелли резко взмахивает рукой и ударяет себя кулаком по лбу.

Нелли. Просто в голове не укладывается.

Спаак 2-й. Но эта его мать — опасная женщина. Шпионка. По всем признакам она подглядывала за нами. Всякие предвестья в моей конторе. Телефонные подстрекатели. На каждом шагу зеваки и шпики, сообщники и преследователи. Слежка повсюду. Ну и семейка у вас. Эту мать необходимо устранить.

Нелли. Владимир в открытом море.

Спаак 2-й. Кроме того, меня не покидает мысль, что мой брат решил идти своей собственной, неведомой дорогой. Может, он уже давно ведет вторую жизнь, о которой я и не подозревал. Или все еще намного вероломней, чем кажется, а именно он сам, мой брат, хитро и преднамеренно учинил этот ужасный кавардак, чтобы подвергнуть меня испытанию. (Завывает.)

Нелли. От Элизабет мы узнаем, где ваш брат. Она раскроет нам свои тайны. Будь уверен.

Спаак 2-й. Ах, брат как брат стоил не много. Но как компаньону ему цены нет.

Нелли (обнимает Спаака за плечи). Потерпите немного. Мы вместе приведем дела в порядок. И исчезнувших людей вернем. Отправим депешу в Батавию: Владимир, срочно возвращайся, наивный исследователь.

Спаак 2-й. Сплошные подозрения. Одно за другим. Четких подозрений больше нет. Любой может держать нити в руке. А в конце концов окажется, что главный заправила — я. Сам того не ведая. Разве можно знать последствия бесчисленных неосознанных шагов и ошибок, которые я постоянно совершаю? И как знать, не соединились ли эти самые необозримые последствия, тайком, сами собой, в одну закрытую хитроумную систему преступлений и разрушений? Никто этого не знает. И ничего не знает.

Нелли. Я знаю достаточно, знаю, что к чему.

Спаак 2-й. И все же в конечном счете есть только один человек, который уже доказал однажды, что способен на такое зло и насилие, какое сейчас окружает нас. И, к сожалению, этот человек — вы.

Спаак 2-й и Нелли внезапно и одновременно отодвигаются друг от друга.

Нелли. Никогда еще не видела пьяного безумца.

Спаак 2-й. Мне жутко рядом с вами. Лучше я уйду.

Хватает шляпу, которая лежит рядом с ним. Нелли вырывает шляпу у него из рук, так как это ее шляпа.

Я действительно ничего толком не знаю. (Виновато кланяется и, спотыкаясь, поспешно уходит на задний план.)

В галерее он еще раз завывает. Нелли сует руку в щель у подлокотника софы, достает револьвер. Вынимает из обоймы патроны. Высыпает их в карман пальто. Снова надевает шляпу. Сзади по галерее входит Элизабет. Замечает на софе человека в мужской шляпе.

Элизабет. Якоб. Ты уже здесь. Мы разминулись.

Нелли снимает шляпу и, не поворачиваясь, здоровается.

(Раздраженно). Нелли. Это ты. Что за глупости.

Нелли встает, снимает пальто и шляпу, прячет револьвер за спиной.

Нелли. Вот как. Этот Якоб, выходит, вправду существует. Но чего ему здесь надо?

Элизабет. Не будь такой любопытной. Теперь уже слишком поздно.

Нелли (выхватывает револьвер из-за спины). Ты и он. Вы хотите со мной расправиться. Он твоя ищейка?

Элизабет. Что значит «ищейка»? Он, так сказать, мой личный сыщик. Он заботится о моей семье. Он очень заботлив.

Нелли. На каком корабле ты отправила Владимира в Батавию? Элизабет. Как смешно ты выглядишь, когда так горячишься. Нелли. Где длинный Спаак?

Элизабет. Не знаю, о чем ты.

Нелли (слабым голосом). Корабль. Где Владимир?

Элизабет. Я как раз только что справлялась. Корабль без…

В дверь веранды, на том месте, где он стоял в 3-й сцене 2-го акта, входит Якоб. Он невероятно похож на Владимира. Он — «Владимир», внезапно постаревший на сорок лет. Якоб одет точно так же, как Владимир при своем первом появлении.

Якоб, Якоб.

Хочет пройти мимо Нелли к Якобу. В этот миг гремят три, четыре, пять выстрелов. Элизабет идет прямиком в зону выстрелов. Выстрелы заставляют ее отпрянуть назад.

Якоб?

Элизабет падает на пол. Нелли в отчаянии смотрит на револьвер, который дал осечку. Поворачивается и видит Якоба. Невольно направляет револьвер на него. Несколько раз жмет на курок, но слышны лишь щелчки. Якоб стоит, тяжело дыша, будто астматик. Строго смотрит на Нелли. Его подбородок опускается низко на грудь. Жадно хватает воздух.

Нелли (кричит). Владимир. (Затем тихо и отчужденно.) Якоб. Якоб.

Вбегает Вера, оглядывает сцену. Кивает Якобу. Подходит к Элизабет и оттаскивает ее труп через галерею на задний план.

Затемнение.

3

Вечереет. Комната снова прибрана. Все сидят за ужином. Якоб и Нелли друг против друга за столом. Входит Вера, подает сыр. Она очень весела и беззаботна.

Якоб (говорит тихо, порой монотонно; шутит, находясь отнюдь не в шутливом настроении). Сыр? Ни за что. Он разъедает мои легкие, мой воздушный насос.

Вера фыркает от смеха. Нелли невольно смеется вместе с ней. Пытается взять себя в руки. Ей стыдно, что две женщины смеются над стариком.

Нелли. Да что с вами, Вера?

Якоб (сохраняя серьезность). Человек всю жизнь не застрахован от приступов смеха. Когда в детстве на меня нападал смех — естественно, в самое неподходящее время, — и мои губы дрожали, а глаза щурились, так что окружающим подавленный смех мог показаться мимикой серьезного, напряженного внимания, тогда и только тогда я жаждал любой ценой повзрослеть. Потому что был твердо убежден, что, повзрослев, навсегда избавлюсь от мучительного, навязчивого смеха. Но это неправда. Икота и смех могут сразить человека в любом возрасте. Лишь колотье в боку со временем проходит. Как ни странно.

Вера меж тем смеется все громче и выбегает из комнаты.

Нелли (овладев собой; снова включается в разговор). Итак, фальшивая жизнь от начала до конца.

Якоб. Да, Нелли. Жизнь у нашего брата убийственно фальшива. И всем это известно. Но эта осведомленность, это мелочное всезнайство настолько срослись с фальшивой жизнью, что существуют в ней как тихая, неизбывная мука. Как будто мы, плененные во сне, грезим о том, что грезим.

Нелли (задает вопрос, будто школьница). И как долго можно занимать фальшивую, убийственную позицию? Позицию, о которой точно знаешь, что с нею покончит только смерть?

Якоб (пожимает плечами, словно не зная ответа). Секунду, быть может.

Нелли. А потом?

Якоб. Потом? Еще секунду.

Нелли. Но в промежутке, что происходит в промежутке?

Якоб. Тебе знакомы эти минуты самозабвения. Когда страх и глупость на одно лицо. Когда чувства бодрствуют и чрезвычайно обострены, а разум дремлет.

Нелли. Да. Они мне знакомы. Сверлишь взглядом одну точку. Но бывает и иначе. Порой каждое второе слово, каждый второй шаг так самозабвенны.

Якоб. Верно. Эти мгновения — пустые такты в ровном пульсе разума. В эти мгновения мы отдыхаем от угрозы смерти, которая уже в следующий миг может возрасти. Впрочем, другие люди, как, например, Элизабет…

Нелли. Меньше знают, меньше говорят, меньше страдают.

Якоб. Да, но это заблуждение. Каждый из нас верит, что он выражает себя наиболее свободно, опуская большую часть того, что имел сказать. На деле же он выражается силком. Простыми, экономными выражениями, простыми, экономными мыслями властвует превосходящая сила опущенных слов, опущенного знания. И чем меньше человек говорит, тем более тяжко обременяет его слова власть опущенного. Нет-нет, существует чудовищная, неизмеримая способность понимать, которая распоряжается всеми нами, и никто не избежит ее. Ни молчаливый, ни спящий, ни остроумный, ни слабоумный.

Нелли. Хоть ты с виду и настоящий астматик, я невольно все время думаю о дурачке из одной английской сказки. Он не говорил ни слова, чтоб сберечь силы. Вместо этого он таскал с собой здоровенный мешок и держал в нем всякие предметы и приспособления, с помощью которых и объяснялся вместо слов.

Якоб (немного обиженно). А мой сын? Он-то, конечно, никогда не казался тебе дурачком.

Нелли. Владимир? Тебе не стоит подражать ему.

Якоб. Обидно, что ты меня сравнила с дурачком.

Нелли. С дурачком из сказки.

Якоб. Тем не менее. Недоразумения здесь нет.

Нелли. Как раз есть.

Якоб. Да?

Нелли. Довольно об этом.

Якоб. Видишь ли, Нелли, я знаком с кой-какими дурачками. Элизабет, например…

Нелли (беспокойно шаркает ногами под столом). Извини, Якоб. Я не могу тебя слушать. У меня в зубе застряло мясо. (Гримасничает, как человек, который пытается языком выковырять из зубов остатки еды.)

Якоб умолкает, роняет голову на грудь.

Якоб. Н-да. (Встает, отходит на несколько шагов назад. Смотрит на напольные часы. Зовет так тихо, что Вера вовсе не может его услышать). Вера, ты уберешь посуду?

Входит Вера, собирает посуду и опять уходит. Нелли все еще ворочает языком во рту.

Нелли. Продолжай. Это еще надолго.

Якоб (продолжая). Она, жадно, без памяти, отдалась мелкой слепой жажде деятельности. Грубые, жестокие инстинкты, точно облако удушливых газов, окутали ее тело, ее речь, все ее естество. Поскольку же она не сумела выковырять мясо из зуба, она сломала себе челюсть. А затем и челюсть мужа. Вот такова Элизабет.

Нелли. Ни слова больше о ней.

Якоб (неожиданно холодно и резко). Потому что я тебя опередил, застрелив ее?

Нелли. Нет. Ведь мой револьвер был не заряжен.

Якоб. Потому что твое заветное желание убить ее не должно было исполниться в секунду гнева.

Нелли. Прекрати. Я бы никогда не сделала этого, как ты, только от уязвленной деликатности. Я ведь должна была стать ее жертвой. Она меня до смерти ненавидела. Клеветала на меня и преследовала. Она отняла у меня Владимира.

Якоб. Как же ты заблуждаешься, Нелли. Владимира у тебя отнял я.

Нелли встает, недоверчиво смотрит на Якоба.

Элизабет лишь выполнила то, что задумал и спланировал я. Но поскольку она, как всегда, сама себя не понимала, ей даже в голову не пришло, что она может запутаться в собственных интригах. Она не подозревала, что важнейшие решения приму я один.

Нелли. Надо же, как ты задираешь нос. Мерзость какая — старик-хвастунишка.

Якоб. Владимир с сегодняшнего утра, с семи тридцати, находится на борту «Виллемстада»{9} на пути в Батавию.

Нелли (сожалея о заблуждении Якоба). О Господи, это же неправда. Владимир с минуты на минуту появится здесь, перед нами. Он ненадолго сбежал. Почему бы и нет? Ты ведь помнишь последние слова Элизабет. Она сказала: «Я только что узнавала, корабль без…» — и тут ты выстрелил. Что же она хотела сказать? Корабль отчалил без Владимира. Вот что она хотела сказать, верно?

Якоб. Может быть. Ее расспросы наверняка не имеют касательства к «Виллемстаду». Это грузовое судно всего лишь с пятью местами для пассажиров. Одно из них я зарезервировал для сына.

Нелли. Что за самонадеянная болтовня, что за детектив.

Из галереи вбегает Вера. В руках у нее большая дорожная корзина.

Вера. Сударыня, сударыня. Смотрите! Корзина господина Владимира. (Ставит корзину возле лесенки в кабинет Владимира.)

Нелли (восторженно). Он возвращается. Владимир снова здесь. Вера. Да нет. Извозчик, который отвез господина Владимира в порт, только что передал корзину. Господин Владимир просил его доставить сюда эту корзину после работы. Ему, господину Владимиру, пришлось отказаться от багажа, потому что он, по словам извозчика, решил, что двух тяжеленных корзин для него многовато.

Нелли смотрит на Веру в полной растерянности.

Чаевые извозчик получил заранее, еще утром.

Нелли бросается к корзине, открывает ее, принимается распаковывать.

Нелли. Мои платья. Занавеси. Растения. Сплошные сувениры. (Швыряет все на пол.)

Вера достает из передника карманные часы и настойчиво указывает на циферблат, видит это один только Якоб.

(Делает знак рукой). Ладно, Вера. Оставь нас одних.

Вера уходит. Нелли закрывает пустую корзину, садится на крышку. В руке у нее палантин, найденный в чемодане.

Почему, Якоб. Почему ты это сделал?

Якоб (спокойно). Потому что я люблю тебя, Нелли. Люблю нежнее, чем Владимир, я, его отец.

Нелли набрасывает палантин на плечи, плотно кутается в него.

Нелли. Что вы такое говорите? Мы впервые встретились всего несколько часов назад, а прежде не виделись ни разу.

Якоб. Поверь, нынче — наше новое свидание.

Нелли быстро берет пальто, лежащее на полу среди вороха одежды, надевает его.

Нелли. Нет. Я вас не знаю.

Якоб. Пять лет назад. В разгар лета. Твоя поездка в Галле. На похороны отца.

Нелли медленно начинает застегивать пуговицы пальто снизу.

Мы сидели друг против друга в переполненном купе немецкого железнодорожного вагона. Ты была такая красивая, я просто не мог наглядеться. Впился глазами в твое неприступное лицо, стараясь вызвать на нем улыбку. Но оно оставалось ясным, волевым и было повернуто в сторону от меня. Я не мог не полюбить тебя, но без всякой надежды на ответное чувство. Что я мог поделать? Я решил позаботиться о тебе, но так, чтобы ты никогда не узнала обо мне и моей любви. После той поездки в Галле я старался не терять тебя из виду, всегда знать, где ты находишься и что с тобой происходит.

Нелли застегнула пуговицы доверху. Кончиками пальцев массирует себе виски.

Вскоре я понял, что мне уже мало наблюдения и преследования. И я начал сам прокладывать следы, по которым ты должна ступать. Принял меры, чтобы незримой рукой ненавязчиво управлять твоею жизнью, устраивать так, чтобы ты могла чувствовать себя счастливой и соответствовать своим желаниям и своей сути.

Нелли (насмешливо, но весьма испуганно). Ведь это была удивительная случайность, что я встретила именно твоего сына и что мы влюбились по уши.

Якоб. Я должен был защитить тебя и мою любовь от всех случайностей, неожиданностей, неясностей. Так велико было мое честолюбие. Но послав к тебе Владимира, я, видит Бог, решился на авантюру. Было совершенно неясно, понравится он тебе так, как я надеялся. И как же я был счастлив, когда узнал: ты приняла его и вы соединитесь. Тщеславный старик во мне только и мечтал о том, что всё, любимое тобой во Владимире, идет от меня, его отца.

Нелли (встает, прикладывает ладонь к уху, словно напряженно слушает). Если б все было так, как ты говоришь… но Владимир понятия не имел, что ты использовал его для нашей любви.

Якоб. Отнюдь. (На мгновение задумывается.) Отнюдь. Он все знал о нас троих. По крайней мере, он любил тебя именно так, как было условлено со мной.

Нелли (падает обратно на корзину). Условлено?

Якоб. Как-никак, самый больший риск в моем тайном попечении, и я успешно его выдержал.

Нелли (смотрит в пространство перед собой). Владимир был всего лишь предвестником Якоба. А Якоб, мой благодетель, — предвестник безумия. (Накидывает лисью шубу, надевает шляпу, прикрывает лицо вуалькой.)

Якоб. Не надо бояться. Скоро все будет позади.

Нелли. Продолжай, продолжай. Я не верю ни единому слову из моих собственных уст. Кто же говорит, когда я открываю рот? По-прежнему я, или это ты вещаешь из моего чрева?

Якоб. Тебе обидно, что я-де завладел и распоряжаюсь тобой? Ты несправедлива ко мне. Я почти всегда воздействовал лишь на поверхностные обстоятельства твоей жизни. И неизменно тебе во благо. Взгляни только на этот роскошный дом. Его вам купил я. Согласен, иные из твоих дорогих покупок я устроил или по меньшей мере инспирировал по моему вкусу, при поддержке моих друзей-антикваров. Но разве это тирания?

Нелли поднимает вуаль-занавесь, показывает ее Якобу.

Знаю, небольшой промах. Я слишком многого хотел от Веры, от этой доброй души. Еще до того, как она уговорила тебя купить новые занавеси, этот дивный кружевной материал уже доставили на дом.

Нелли. Вера? Она была твоей наперсницей. Шпионкой?

Якоб. В этом нет ничего дурного. Когда-то я очень любил Веру. И она всегда будет играть в моей жизни некую роль.

Нелли заворачивается в занавесь.

Без ее помощи трудная и дорогостоящая секретная служба моей любви не пришла бы к этому мгновению, когда я могу ее раскрыть.

Нелли. И как дорого тебе обошлось инсценировать для меня такую красивую жизнь? У тебя есть состояние?

Якоб. Ты же знаешь, каков оборот «Братьев Спаак и Ко» в благополучные времена.

Нелли (слегка высвобождается, приподнимает вуаль). А при чем здесь ты?

Якоб. Фирма принадлежала мне.

Нелли. Пока ею не завладели Спааки?

Якоб. Нет. Спааки вели мои дела. Их дед, у которого моя семья купила захиревшее предприятие, был знаменитый химик. Потому фамилия «Спаак» осталась в названии фирмы.

Нелли (деловито). Но если Спааки были всего-навсего твоими служащими, как они тогда могли требовать от меня, чтобы я вышла из дела и продала им свой пай?

Якоб (пожимая плечами). Таким гнусным способом они пытались прочно обосноваться на предприятии.

Нелли. Так значит, мой пай вполне законен?

Якоб. Вполне. Только он достался тебе не от отца.

Нелли. Конечно, нет. Это твой подарок.

Якоб. Спааки или то, что от них осталось, ударились теперь в бега.

Нелли. И кому же принадлежит фирма?

Якоб. Тебе.

Нелли. Кому?

Якоб. Тебе одной. Я переписал ее на твое имя.

Нелли. Стало быть, Нелли — владелица фабрики!

Якоб. Ты будешь свободна и сможешь вести крупные операции. Ты — сильная самостоятельная женщина.

Нелли. Спааки были с тобой заодно. Они тоже знали?

Якоб. Только один. Длинный Спаак кое-что знал. Это было неизбежно.

Нелли. Где же он?

Якоб. Он знал, чего от меня ожидать. После попытки обмануть тебя. И в результате сам стал жертвой покушения на меня.

Нелли. Он хотел тебя убить?

Якоб. Все выглядело именно так, когда я нынче утром обнаружил его у себя за спиной. Он стоял с поднятым кинжалом и дрожащей гримасой. Убийство в доме женщины, на которую уже официально пало подозрение в убийстве, — на такое мог отважиться даже и трусливый негодяй вроде него.

Нелли. Утром на веранде — это был ты?

Якоб. Если б ты вовремя не закричала, я бы лежал в могиле вместе с моей бесценной тайной.

Нелли. Якоб, утром я спасла тебе жизнь, чтобы вечером узнать, что моя жизнь целиком в твоих руках. Что моей свободы не существовало, что она была всего лишь искусной подделкой, очень похожей на правду.

Якоб. Нелли. Ты жила свободно, пока не знала о моей любви и опеке. Теперь, когда ты все знаешь, ты снова станешь свободна, потому что я оставлю тебя одну и больше не буду о тебе заботиться.

Нелли. Что? Ты не можешь меня покинуть. Нет, Якоб. Не сейчас. (Хочет подойти к нему, медлит, останавливается.)

Якоб. Я отдам себя в руки правосудия. Я должен ответить за убийство доктора Густава Манна, ибо ты совершила его по моему заданию. И за убийство моей жены Элизабет. Говорю тебе, ты свободна и никакой вины на тебе нет.

Нелли. Но ведь ты все это сделал потому, что любишь меня. Отослал Владимира, убил Элизабет, чтобы получить меня. (Слабым голосом.) Теперь нас только двое, Якоб.

Якоб. Ты по-прежнему заблуждаешься. Я любил тебя, но никогда не хотел тобою обладать. Моя любовь свершилась в то всё изменившее мгновение, когда ты поняла, что мнимо свободное и бесцельно прожитое время на самом деле было лишь планомерной предысторией того самого всё изменившего мгновения, когда ты это поняла.

Нелли. Ты вконец меня запутал. С ума сойти можно. Страх, страх. Я только призрак страха. Я боюсь, боюсь самой себя. (Бросается Якобу на грудь. Затем успокаивается и снова выпрямляется. Смотрит на Якоба.) А ты? Разве ты не подлый преступник, который фантастической ложью заманивает меня на тропу заурядного кровавого злодеяния?

Якоб ведет Нелли к софе. Оба садятся. Якоб гладит Нелли по волосам.

Якоб. Успокойся, моя Нелли. Сейчас все пройдет. Видишь ли, Элизабет — это была история совсем другого замысла. Замысла не попечительства, а уничтожения. Она меня обманула, когда я был еще молод, и водила за нос. Унижала меня и мучила. Однажды она меня так запутала и вывела из себя, что я пристрелил ее любовника. Ты знаешь, что значит чувствовать себя убийцей. Я хотел, чтобы ты это знала и поняла меня. Элизабет и я жили потом в скучном, фальшивом браке. Я выдержал это, потому что жил ради единственного, дивного мгновения, когда смогу преподнести ей самый жуткий сюрприз — смерть от моей руки. И я понял, что этот миг настал, когда она стояла перед тобой и ты грозила ей револьвером. Она вообразила, что я — единственная ее надежда, когда я вырос у тебя за спиной, и на лице ее застыло величайшее, ужаснейшее изумление, когда я, спасительная ее надежда, выстрелил в нее.

Нелли. Якоб, Якоб, останься со мной. Не оставляй меня одну. Я не хочу умирать.

Нелли цепляется за Якоба. При этом воротник его рубашки рвется. Видно, что зоба у него нет.

Якоб (быстро встает). Я должен уходить. Конец предыстории. Мне больше нечего тебе сказать. (Быстро уходит на задний план.)

Нелли издает ужасный крик. Падает на софу. Из глубины сцены выбегает Вера. Она в дорожном платье, с двумя чемоданами в руках. Якоб взволнованно машет ей рукой, и Вера тотчас исчезает. Якоб прячется за одной из колонн в галерее. Нелли медленно выпрямляется. Снимает шубу, пальто и шляпу, даже жакет от костюма. Остается в блузке и юбке. Встает, смотрит на портрет Якоба. Идет в кабинет Владимира, снимает портрет со стены. Возвращается с ним к софе. Снова садится. Кладет портрет на колени, рассматривает. Внезапно впивается ногтями в шею изображенного на портрете человека. Отдирает лоскут холста, на котором нарисован зоб. Ощупывает собственную шею.

Нелли. Ну конечно, все совсем не так. Обыкновенное надувательство от начала до конца. Нет у него никакого зоба… (Невольно смеется.) Вера! (Зовет громче.) Вера!

Якоб выходит из-за колоны, на цыпочках подбегает к спинке софы.

Вера!

Нелли встает. Перед ней Якоб, с кинжалом в поднятой правой руке, корчит ужасные рожи.

Владимир! Любимый!

Якоб ударяет Нелли кинжалом, снова и снова.

Ты! Нет! Не надо! Нет!

Нелли падает. Вбегает Вера с карманными часами в высоко поднятой руке.

Вера. Скорее, Якоб! Надо спешить. Через полчаса корабль отплывает.

Затемнение.

ЗАНАВЕС.

Такая большая — и такая маленькая{*}

Сцены{11}

Gross und klein. Szenen

Перевод В. Ситникова

* * *

Марокко.

Ночное дежурство.

Десять комнат.

От мала до велика.

Остановка.

Семья в саду.

Недостойная раба твоя.

Диктант.

Отвратительный ангел.

В обществе.

Марокко

Лотта — ей около тридцати пяти — сидит одна за столом в ресторане, вечером. Туристка на юге, она тщательно принаряжена и накрашена. На ней светлые брюки, яркая цветная блузка, искусственная коса уложена узлом на затылке, в ушах большие серьги, накладные ресницы и яркие ногти. За ее спиной — огромная дверь на террасу со спущенными наполовину жалюзи, в лунном свете — силуэты двух мужчин, гуляющих на террасе.

Лотта. Вы слышите? Двое мужчин снаружи ходят туда-сюда. Уже целую вечность. Низкие голоса. Слышите? С ума сойти можно. (Прочищает пальцем ухо и, подражая тону говорящего, повторяет услышанную фразу.) «И тогда свершилось подлинное чудо…». С ума сойти. До чего же сочные голоса у этих мужиков! Они не из нашей туристской группы. Приехали откуда-то еще. Господи, помоги мне пережить эту жаркую ночь. Какие звуки! Боже, Боже! Эти ребята явно не из нашей группы. За всю мою жизнь я не слышала таких музыкальных голосов… Гармония! Было бы, конечно, разумнее не прислушиваться. А что делать? Разве уснешь, когда снаружи звучат эти райские голоса… Один говорит: «Почему бы нам не продумать все еще раз, Фридер?». Ага! Фридер… Это говорит другой. Фридер отвечает: «Так мы не продвинемся вперед, а продвинуться нам надо. Поэтому я предлагаю: обдумаем как следует, что дальше, не стоит начинать все сначала…». Теперь тишина. Молчат. Ходят взад и вперед. Вот это логика! Марокко, с ума сойти! Это надо увидеть. Вначале мы были дружной туристской группой. Ладили между собой. А потом! Адская жара. И сейчас, можно сказать, все против всех… Вы слышали? Один называет другого Фридером, а тот первого никак не называет. И так продолжается не один час. С ума сойти. Фридер совсем не называет не-Фридера по имени. Я все жду, удастся мне наконец узнать, как зовут не-Фридера. Вдруг Фридер проговорится и назовет его по имени или хотя бы кличкой. С ума сойти можно. Хотела бы я обладать спокойствием этих логиков. (Делает глоток минеральной воды.) Дом наполнен бесчувственными людьми. Эти два незнакомца на террасе — единственная отрада. Пока они там, остается шанс: а вдруг попозже они заглянут сюда? Снаружи ведь видно, что в зале горит свет. Этого-то они не могут не заметить. Если уйдут с террасы, ну, значит, направились по своим комнатам через главный подъезд и уж в ресторан не зайдут. А пока есть надежда, что они еще могут пригласить меня на бокал вина. Сообразят небось: не так я уж молода, что сижу здесь. Ну, а если уйдут спать? Тогда прощай надежда: и нынешний бесконечный день не принес ничего нового… Еще одиннадцать дней в Агадире{12}. Время бежит. Я только прибавляю в весе. Все очень просто: ничего не получается. Время бежит, да не так… Мне все кажется, дома в почтовом ящике лежит письмо в большом конверте с таким родным адресом: Саарбрюккен, улица 13-го января{13}, дом 8. С ума сойти. Кто же это пишет? Клуб любителей книги прислал годовой проспект. Так, так. Весьма рада. Все же лучше, чем ничего. Могло бы не прийти вообще никакого письма… Опять те, на террасе! Слышите? Который не-Фридер, вещает голосом главного врача… правда, не совсем ясно. Одну минутку… Он говорит вроде… «элементарно». С ума сойти. Из-за бархатного голоса я почти ничего не могу разобрать. Что за голос — просто музыка! Теперь он сказал: «Предупреждение…». Фантастика! Ох, уж эти немцы с их железной логикой! Фридер, похоже, поглавнее. Не случайно не-Фридер часто называет его по имени, а он не-Фридера ни разу не назвал. О чем они? Как вы думаете? Речь, оказывается, об элементарном. А теперь об элементарных… Гм-гм-гм (в ритме «Трубадура»). Что они имеют в виду? А вот сейчас яснее: кто-то «перешел Рубикон». Кто? Неразборчиво. Какое-то короткое, незначительное слово. Не-Фридер так его произнес, вроде мышь пробежала на большом барабане. Внимание! Фридер… (Смеется, тараторит.) «Излучающий уверенность…». (Забавляется.) «И вполне возможно… вполне…». Теперь не-Фридер: «Допустим, неизбежно…». (Повторяет громче и быстрее.) Фридер: «Пороки проистекают из пристрастия к алкоголю и жажде…». Не-Фридер: «Алчность… махинации, фанатический эгоизм». Фридер: «Неудовлетворенность». Не-Фридер: «Жадность… разница между теми, кто… только жаждет, и теми… кто, преодолевая жажду…». Кончили. Жажда. С ума сойти. Так просто. Логики, скажу я вам, кому хочешь дадут десять очков вперед! Теперь они начнут выхаживать молча два-три круга, размышляя над тем, что минуту назад выпалили вслух. А голоса хороши. Исключительно благородное звучание. Как говорят, удовольствие с ромом. И о чем же они говорили? Господи, о чем бишь шла речь? Как я могу это передать? О склонности к алкоголю… об алчности. Только не спрашивайте более детально. У меня не такой характер, чтобы все замечать. Да и память всегда была неважная. Я сказала сейчас «жажда»? Пока они расхаживают, не исключено, что еще заглянут сюда — пропустить по стаканчику — и тут заговорят со мной, если, конечно, не решат спуститься к пляжу, а потом подняться к себе через главный вход. В такой адовой жаре не заснешь по-человечески. Только те, кто ездили сегодня на экскурсию в Марракеш{14} и поздно вернулись, те уже спят без задних ног. Я не ездила. Вся группа перессорилась вдрызг. Я целый день сижу в тени, где хоть немного обдает прохладой. Слушать, как жены кричат на своих мужей… Один за другим теряют лицо. Мужчины орут на своих жен даже посреди пустыни. Я в дополнительных мероприятиях не участвую, я за это не платила. (Пьет минеральную воду.) Жадность, зависть, безразличие, стяжательство и слепое рвение — вот страсти нашей туристской группы. И алкоголизм тоже. Ты, Фридер, забываешь упомянуть, что логически с этим связано: различие между обеспеченными, которые имеют буквально все, и менее обеспеченными, которые пользуются минимальной программой и не могут позволить себе «дополнительных мероприятий». И говорят в группе тоже о чем-то важном. Вроде как те двое на террасе. Не всегда, правда, услышишь столь отточенную речь. Да и говорят они о других проблемах. О, эти низкие голоса, сохрани меня, Господи! Кругом черт знает что. И у меня уже годы — годы! — разлад, невезение, ложь, любовные шашни моего Пауля в Саарбрюккене{15}. Живем фактически в разводе. А потом встречаются мужчины вроде Фридера и не-Фридера. Какая дружба! Какая логика! И какие голоса! Так очень быстро поумнеешь. Слышите? Опять начинается. Фридер говорит что-то о «юдоли печали…».. Прекрасно. Восхитительно. (Напевает.) «Юдоль земная, юдоль печали». С ума сойти. Снова не-Фридер (быстро повторяет за ним): «Земля плодоносит». Или «земля едва носит»? «Человек теряет образ человеческий». Так что же: земля «плодоносит» или «едва носит»? «Постой, — говорит Фридер, — давай обсудим подробнее». Так-так. Так что же, «плодоносит» или «едва носит»? Мало сказали. И опять молчат. Что-то о человеке, который потерял то ли фотокарточку, то ли лицо. Не разобрать. Но, кажется, не было сказано ничего важного. Ну, потерял человек свою фотокарточку. Да! Чуть не узнала, как зовут не-Фридера. «Постой», — сказал Фридер и назвал его по имени. Вертится на языке… Герд… Берт… Фред. Черт, с крючка сорвалось! Еще одиннадцать дней в Агадире. (Громко поет.) «Юдоль земная, юдоль печали…». Два мужика. С ума сойти. Ходят туда-сюда, туда-сюда. Шаги, я сказала бы, тяжелые. Мужчины явно в зрелом возрасте. В модельных ботинках на кожаной подошве. Кожа шуршит по песку и цементу, вес солидный. Это тебе не какие-нибудь сандалеты или плетеные туфли из соломки. Наверное, в светлых вечерних костюмах: один — в кремовом, другой — сиреневом. Галстуки цвета бордо, воротнички под узлом расстегнуты. Для такой-то глотки, с таким-то голосом! Слышно, как шелестит тонкое полотно брюк. Один позвякивает в кармане зажигалкой и монетами. Скорее всего, это делает не-Фридер, когда думает. Босс Фридер не нуждается в бренчании, чтобы думать. Ах, как я хотела бы быть Фридером или не-Фридером и шагать в ногу, рядом с Фридером и не-Фридером… Нет, нет. Ничего я не хочу. Кто я такая, чтобы хотеть. Мне достаточно послушать, как разговаривают счастливые люди. Ну, говорите же что-нибудь, мои неразлучные сказочные голоса!.. Один день в Марракеше обошелся бы мне в сто сорок две марки, да еще посещение рынка. Без покупок в Марракеш и ездить незачем. А подаяния многочисленным нищим? Фрукты, напитки, обед где-нибудь в харчевне? Нет, ехать в автобусе в таком пекле — этого я не переношу. Сиди, обливайся потом и дрожи от страха, остановят или не остановят, если начнет тошнить. К тому же мы все в группе разругались насмерть, буквально все… Опять! Фридер! (Поднялась с места, пытаясь лучше расслышать.) Что? Что? (Увлеченная голосом, делает два шага в направлении террасы.) Да!.. Да!.. Бой-ся… бой-ся… бой-ся… (Говорит с пафосом.) «Человек покинет эту землю и бросит свои дела. После него почва покраснеет от стыдливости и плодородия. Сады и поля завладеют пустыми городами. Антилопы поселятся в комнатах, а ветер будет нежно листать страницы раскрытых книг. Земля обезлюдеет и расцветет. Закованная надежда, освобожденная от всяческих пороков, воскреснет и проявит себя в самосозерцании. Море не будет качать корабли, на землю не ступит ничья нога и ветер будет шелестеть лишь головками цветов. И так будет продолжаться тысяча двести шестьдесят дней…» (Снова говорит для себя.) Как это, тысяча двести шестьдесят дней? Что это означает? Я действительно слышала про тысяча двести шестьдесят дней? Это ведь в пересчете составит неполных четыре года. Четыре года чего? (Слушает дальше.) Мужчины остановились. Они больше не ходят! О небо, что я сказала? Они стоят! Я ощущаю, как они стоят и прислушиваются. Они слушают! Кого слушают, меня? О Боже, сделай так, чтобы они опять начали ходить… Они подслушивают меня. (Закрывает рот рукой.) Не-Фридер: «Мне показалось, что в доме кто-то вскрикнул». Фридер: «И мне послышалось, как кто-то закричал. Но сейчас не кричит. Видимо, беда миновала…». Не-Фридер: «Или радость». Фридер: «Может, крик повторится». Они молчат. Потом пошли, ступая на носках. Они поднимают головы, молча качают головами. С ума сойти. Они снова начали ходить… (Падает на стул.) О, Господи! Как все живо… (При последних словах она снимает накладную косу, серьги, ресницы и складывает перед собой на столе.) Возможно, я заговорила слишком громко. Как глупо с моей стороны. Как это глупо. Нелегко проводить отпуск без собеседников. И вот иногда к вечеру у меня срывается с языка то или иное слово, а я даже не замечаю. Говорю странные вещи в твердом убеждении, что я думаю об этом про себя. Что поделаешь? Надо отдавать себе ясный отчет, что это так, и опять все наладится. (Молчит и слушает.) Красивые голоса. Вы слышите? Сегодня симпатичнее, чем тогда. (Смеется.) С ума можно сойти.

Ночное дежурство

Лотта.

Муж.

Жена.

Спальня жены в утренний час. Окно завешено гардиной. Женщина спит. Муж сидит на стуле около ее кровати. Его пиджак висит на спинке стула, рубашка расстегнута, шнурки ботинок развязаны.

Жена (пробуждаясь). Что это?

Муж. Спи спокойно. Ничего.

Жена. Ты меня звал?

Муж. Нет.

Жена. Что ты делаешь в моей комнате?

Муж. Сижу.

Жена. И давно?

Муж. Всю ночь.

Жена. Всю ночь? Тебе не пора на работу?

Муж. Я сегодня не пойду.

Жена. Что-нибудь случилось?

Муж. Нет.

Жена. Почему ты не в своей постели?

Муж. Спать не хочется.

Жена. Сегодня мне надо съездить за детьми. Какая погода?

Муж. Кажется, туман.

Жена. Жаль. Не люблю езду в тумане.

Муж. Я могу поехать.

Жена. В самом деле? Хочешь съездить?

Муж. Могли бы съездить вместе.

Жена. У Терезы там нет никакого пальто. (Откидывает одеяло и садится.) Который час?

Муж. Восемь часов сорок минут.

Жена. Тебе же давно пора быть на службе. Я что-нибудь говорила во сне? Что-нибудь сказала?

Муж. Нет.

Жена. Ты что, подслушивал?

Муж. Да нет.

Жена. Ты хочешь о чем-нибудь поговорить?

Муж. Нет. Мы могли бы съездить за детьми.

Жена. Знаешь, мне кажется, ты нарочно сидишь в моей комнате, когда я сплю, и прислушиваешься. Мне это совсем не нравится. А ты сам как считаешь?

Он не отвечает. Она оборачивается к нему. Видит, как он пожал плечами.

Что это значит? (Повторяет за ним его жест.) Не будь таким толстокожим! Скажи все-таки, что это означает, почему ты сидишь здесь всю ночь и прислушиваешься?

Муж. Я не прислушивался. У меня и в мыслях не было.

Жена. Теперь я целый день буду ломать голову, что значит сидеть и прислушиваться, когда другой спит. Тебе все время что-то оригинальное приходит в голову, чтобы осложнить наши отношения, сделать их невыносимее!

Муж. Если спокойно разобраться…

Жена. Скажи, что ты от меня хочешь?

Муж. Ну, в чем здесь осложнение?

Жена. Во всем. Ты создаешь невыносимые условия.

Муж. Если спокойно разобраться, ничего нет проще: кто-то сидит около тебя, когда ты спишь. Это должно действовать успокаивающе.

Жена. Это может действовать успокаивающе, когда кто-то предупреждает заранее, что он побудет рядом. Было бы приятно, если б кто-то сказал накануне, что он будет бодрствовать у твоей постели. Но ты проникаешь ночью в мою комнату, и я чувствую во сне, как кто-то в комнате дышит, и это ужасно, это жутко!

Муж. Как я мог заранее сказать, что приду сюда и буду сидеть у твоей постели? Заранее об этом ни один человек сказать не может. Ты ищешь повода к ссоре.

Жена. Сказать об этом, оказывается, нельзя, а вызывать страшные сны можно. А как я потом от этих кошмаров отделаюсь — это не твоя забота? Как мне забыть, что целый город провалился в пропасть, в какой-то поток, а я, еще маленькая, в это время находилась наверху, в комнате старшего Биркхольца…

Муж (встал и подошел к окну). В общем, ты спала спокойно до самого рассвета. (Внимательно рассматривает гардину, жена наблюдает за ним.) Гардина слишком тонкая, она пропускает даже первый слабый свет. Раньше у нас здесь висели толстые шторы. Пожалуй, надо навесить жалюзи снаружи или сюда более плотные гардины…

Жена. Олух.

Муж. Надо, чтобы утром у тебя было подольше темно.

Жена. Олух царя небесного.

Муж. Ах, знаешь что…

Жена (пытается встать с кровати, но падает обратно). Как мне освободиться от этого кошмара? Ну что за глупость ты устроил! Без последствий на этот раз не обойдется. (Встает, направляется в ванную.)

Муж (раздвинул гардины и открыл окно. Говорит с собой). Она вправе так говорить, ибо она самая красивая женщина. Но она не переносит беспокойные ночи. С моей стороны больше ничего подобного не повторится. (Садится на стул.) Ну вот, даже солнце проглянуло сквозь туман. Это ее обрадует. Я понимаю: больше всего она хочет быть счастливой. Она прямо-таки помешана на хорошем настроении и на своей красивой внешности. Она на каждом шагу ищет радостей жизни, а между тем становится все более нервной. Не переносит даже шума, которым сопровождается всякая радость. Бывает — в хорошем обществе этого никак нельзя избежать, — где-нибудь раздается взрыв смеха. Она вскакивает, как кошка, бежит прочь. Ей кажется, что смеются над ней. Она сама говорила. И тогда я удерживаю ее. Как можно спокойнее веду домой и даю выговориться. В слепом страхе она выкрикивает ругательства мне в лицо. Пока она кричит, я сижу и слушаю. И тем самым помогаю ей прийти в себя. Она сама признает это и иногда бывает готова опять пойти к гостям, а иногда… Иногда так и не может.

Лотта заглядывает в окно снаружи. На ней вышедший из моды костюм — юбка и жакет.

С тех пор, как я охвачен этой заботой, мне не нужны никакие радости, и я даже не могу позволить себе ревность. Забота может поглотить мужчину целиком, радость этого сделать не в состоянии.

Лотта. С кем это вы так мило разговариваете?

Муж. Я рассуждаю о своей жене.

Лотта. Я много раз видела ее. Продолжайте, продолжайте.

Муж. Ничто не может разлучить меня с ней, ни дети, ни даже любовь к детям. В свой последний час, когда наступит конец этому празднику, я хочу видеть только ее, держать ее руки в своих руках.

Жена возвращается из ванной.

Жена (Лотте). Вы кто такая?

Лотта. Мы с вами виделись не один раз.

Жена. Значит, вы…

Лотта. Меня зовут Лотта.

Жена. Ну и что?

Лотта. Ничего.

Жена. Почему вы заглядываете в наше окно?

Лотта. Просто я услышала, как разговаривает сам с собой ваш муж. Это было так интересно.

Жена. Ты говорил? О чем же?

Муж. Просто так.

Жена. После бессонной ночи?

Лотта. Он провел бессонную ночь?

Жена достает платья из шкафа, раскладывает на кровати, чтобы выбрать, что надеть.

Жена. Вы не медицинская сестра из клиники профессора Тышнера?

Лотта. Нет. Я — свободный художник-график, а раньше работала инструктором лечебной гимнастики, так что вы почти угадали. Только я работала в городском госпитале.

Жена. Там я тоже бывала.

Лотта. Мой муж — публицист Пауль Лига. Не слышали?

Жена. Нет.

Лотта. Он пишет также под псевдонимом Смоки. Может, это имя вам что-то говорит?

Жена. Думаю, оно мне незнакомо.

Лотта. Вы не только сами красивы. У вас такие прекрасные вещи.

Жена. Шутите?

Лотта. Кроме шуток.

Жена. Хотите верьте, хотите нет, но я уже несколько месяцев не покупала ничего нового.

Лотта. Но в Саарбрюккене вы все равно остаетесь в центре внимания.

Жена. У меня пропал к этому интерес. Я несколько лет пыталась ярким пятном оживить это темное захолустье. Но теперь устала. Этого все равно не ценят.

Лотта. Вы можете считать себя счастливой, вы нашли свой стиль.

Жена. Людям это ненавистно, я чувствую. Они ненавидят и мой стиль и меня в придачу. Я теперь боюсь остановиться перед витриной магазина, мне кажется, кто-то схватит меня за затылок и вдавит в стекло.

Муж. Возможно, это всего лишь видимая часть айсберга во всеобщем возбуждении наших дней.

Лотта. Вершина айсберга? Ого!

Жена. Слишком претенциозно, Эгберт!

Лотта. Вершина айсберга! Хо-хо! Очень удачное сравнение, Эгберт.

Жена. Попрошу полегче!

Лотта. Хорошо. Мне хотелось бы увидеть вас в платье такого спокойного тона, в котором вы были на международной встрече по теннису два года назад.

Жена. Спокойного тона? Может быть, беж, чуть удлиненное?

Лотта. Да.

Жена. Фирма «Шанель». (Идет к шкафу и вынимает платье.) Это?

Лотта. Нет. То было другое.

Жена (ищет). В спокойном тоне… два года назад… Это? Лотта. Нет, тоже не то. Посмотрите вон там, рядом с плиссе болотного цвета…

Жена. Это?

Лотта. Нет, перед ним.

Жена. Это?

Лотта. Рядом.

Жена. Вот это?

Лотта. Да, это. Оно. Вы были тогда в нем.

Жена. Но это же не цвет беж!

Лотта. Наденьте его, пожалуйста, для меня.

Жена. И это не в спокойном тоне, а в темном, это от «Мизони». Кстати, я не была на том теннисном турнире.

Лотта. Клянусь вам, вы были там… Спокойный тон…

Жена. Я могла бы доказать вам по записям в дневнике, что это платье я не надевала ни разу после рождения Мартины.

Лотта. Все равно. Я бы хотела. Пожалуйста!

Женщина надевает платье.

Я еще тогда подумала про вас: вот сидит прекрасная дама, за которую рыцари дрались на турнирах… Великолепно. С ума сойти! Спокойный тон, просто светится изнутри, мягкая, струящаяся ткань!

Жена. Крепдешин, переливающиеся краски, немного мрачновато. (Надевает чулки.)

Лотта. В средневековье, в самом центре, как скала, возвышался образ Прекрасной Дамы. В те времена женщина была для мужчины первой ступенью к Богу.

Жена. Она и сейчас в центре, как тогда!

Лотта. Только есть разница: теперь никто не стремится к Богу. Женщина стала для мужчины самоцелью.

Жена (причесывая волосы). Вы что, проповедуете по поручению церкви?

Лотта. Да нет.

Жена. Может, все-таки да?

Лотта. Я вот думаю, как это вы можете удовлетворяться Саарбрюккеном?

Жена. А я и не удовлетворена. Напрасно вы обо мне так думаете.

Лотта. Вами должен восхищаться весь мир.

Мужчина следит попеременно за женой и за Лоттой, будто теннисный судья за мячом. Он хмыкнул и покачал головой.

Жена. Каким образом? Ринуться в путь с детьми в чемоданах?

Лотта. Кто не показывает себя свету, тот увядает. Пройдитесь по комнате, прошу вас. Для меня.

Жена. Предпочитаю, чтобы меня спокойно рассматривали анфас.

Лотта. Вы прячете какой-нибудь изъян?

Жена. Нет у меня изъянов. Просто сейчас на мне нет подходящих туфель. Я еще не решила, что надеть. Какие же туфли? Эгберт, ты какой костюм наденешь? Сегодня выходной.

Муж. Я? Может, в бледную полоску?

Жена. Старый, в бледную полоску? Тогда к нему подходит… К такому костюму я могу надеть только старое гладкое платье от «Бризоли…»..

Муж. Зачем? Давай лучше я буду подстраиваться под тебя. Может быть, мне лучше надеть…

Жена. Синий «фреско».

Муж. Как скажешь.

Жена (хлопает в ладоши). Так, прекрасно! А я, наконец, попробую шелковый блейзер от «Диора».

Лотта. Ну, пройдитесь же немножко. Прошу вас, пройдитесь хотя бы в чулках. Ну, идите! Вот так. Теперь и ноги видны.

Женщина прохаживается, меняя походку и жесты.

Не надо так, не тяните шаг, быстрее! Тип-топ… Тип-топ… Тип-топ! Такая походка вам идет больше. Люкс! Когда я немного прищуриваю глаза, вы отдаляетесь и превращаетесь в загадочного идола… С ума сойти! Спасибо, очень хорошо для воспоминаний. Пройдитесь туда и обратно! Чего вам не хватает, так это многих тысяч восторженных людей, которые бы вам завидовали. И еще вам не хватает подмостков, банкетов, тет-а-тета на высшем уровне!

Жена. Да, это мой мир!

Лотта. И больше ничего не надо!

Жена. И больше ничего.

Муж (громко). Вы, по-моему, заболтались!

Жена (Лотте). Очень любезно с вашей стороны. Я чувствую себя снова хорошо. Ваша ободряющая оценка через окно подействовала лучше гимнастики. (Села на стул перед зеркалом.)

Лотта. А теперь давайте подберем подходящие туфли!

Жена. Эгберту не нравится. В его фирме только трое служащих. Весь экспорт обеспечивают четыре человека. Наша семья из четверых живет на это, но в последние пятнадцать лет мужу ни на что не оставалось времени — когда тут знакомиться со страной и людьми.

Лотта. Туфли надо подобрать умело. И потом украшения. Вид всегда должен быть на уровне. Шляпы, накидки, капюшоны, шарфы!

Жена. Теперь я попросила бы вас прекратить фокусы-покусы.

Лотта. Надеюсь, мы стали немного ближе.

Жена. Да, появилось еще одно лицо в Саарбрюккене, с кем надо раскланиваться.

Лотта. Как это? Что ты подумала обо мне? Что же я, аферистка какая-нибудь? Втираю тут очки?

Жена. Ну, что-нибудь в этом роде.

Лотта. Да нет же. Просто у меня такая манера. Стараешься на незнакомых людей произвести впечатление, лезешь вон из кожи. Просто я очень хотела познакомиться.

Жена. Что мне известно про вас, кто вы такая? Я не хотела бы влипнуть в глупую историю. Конечно, твоя манера очень мила, но ее хватит на неделю, не больше.

Лотта. Я достаточно свободна и могла бы внутренне импонировать…

Жена. Ну, а я — это моя семья. Я не ищу контактов с чужими людьми.

Лотта. Так мне и следует понимать?

Жена. Придется.

Лотта. Но новым знакомым всегда есть что рассказать друг другу.

Жена. Мы не знакомы. (Встает, подходит к окну, чтобы закрыть его.)

Лотта. Ты!.. Не надо. Я интересуюсь изобразительным искусством, чтением, языками, международной жизнью! Не надо! Мне хочется послушать, как разговаривает твой ребенок.

Жена. У меня не один ребенок. У меня две дочери: Тереза и Мартина. (Закрывает окно и задергивает гардину.)

Муж (взволнованно). Это просто удивительно, что никто из фирмы не звонит, не интересуется, где я? Я бы хотел, чтобы Шёнборн, Кернер и Бенкенрат тоже остались до обеда дома со своими женами. Нам нет никакой необходимости продавать столько магнитных вентиляторов. Растущий спрос на электронику освобождает нас от лишних хлопот. Более того, продажу можно было бы легко расширить. Маленький магнитный насос или, как ты его называешь, эта штуковина… (достает из жилетного кармана маленький моторчик, сделанный из золота), эта штуковина обеспечивает нам безбедное существование. Моя специальность… без нее ни в Базеле, ни в Боготе не подается воздух в аквариумы. И все эти приборы идут из ФРГ через меня во все страны мира. Среди хороших товаров, известных мировой торговле, имеет спрос и эта некрасивая штуковина. Смех да и только. Эту золотую модель ты подарила мне к моему сорокалетию, так как она приносит нам золото. Я готов первый подтрунивать над самим собой, но, знай, ты — источник моего самоуважения. Пусть материальная сторона тебя не волнует. Пусть там, внизу, шикают и улюлюкают. Здесь, наверху, должно быть солидно и спокойно. Здесь, вверху — мы.

Жена. Что ты себе позволяешь? Не спишь по ночам. А утром разговариваешь сам с собой так громко, что прохожие останавливаются. Все фантазируешь. Иди в свой экспорт. А иначе что с нами будет?

Муж (тихо). Немного сердечного такта, и все будет отлично.

Десять комнат

Лотта.

Толстая женщина.

Старуха.

Старик.

Гитарист.

Ассистент.

Ассистентка.

Женщина в закрытом платье.

Пауль, муж Лотты.

Турок.

«Палатка».

1

Комната, пустое пространство. В задней стене справа — дверь, слева — окно. Яркий свет. Пропорции комнаты, двери и окна так увеличены, что взрослые люди на сцене кажутся маленькими. В середине комнаты на полу лежит скомканный испачканный резиновый плащ. Слышно, как Лотта бежит по лестнице.

Стук в дверь. Лотта нажимает на дверную ручку. Большой ключ из замка упал на пол. Дверь осталась закрытой.

Лотта (снаружи). Эй, ты там! Открой! (Прислушивается.) Это — я, Лотта… (Тихо стучит, потом негромко произносит.) Любимый…

Свет в комнате угасает.

Любимый?

Слышны медленные, потом ускоряющиеся и затихающие шаги по лестнице.

2

Другая (та же) комната. Пустое пространство. Светло. Толстая женщина. Ее левая голая рука перетянута платком в цветочек. Она пытается занять удобное положение для впрыскивания себе морфия. Женщина наклоняется, опирается на стену, садится на корточки, потом на колени, наконец усаживается на полу. Лотта открывает дверь и застывает на пороге. На ней пальто, оно расстегнуто, и серый с голубоватым оттенком костюм. В лёвой руке — переносной телевизор, в другой руке, под мышкой, — чертежная папка.

Толстая женщина. Входи или убирайся.

Лотта медленно прикрывает за собой дверь. Женщина делает укол.

3

Комната. Окно открыто. Маленькая одноместная палатка, на колышке палатки подвешена варежка. Полы палатки, как одеяло, прикрывают человеческое тело, которое громко дышит. Лотта входит в комнату, тело в страхе отшатнулось в сторону. Лотта снова захлопнула за собой дверь и удалилась.

4

В комнате пожилая супружеская пара. Перед открытым окном Старик массирует спину свой жене. Лотта постучала тихо, потом вошла без приглашения. Пожилые люди повернулись в ее сторону.

Старуха (тихо). Розель! Боже милостивый, детка!

Лотта. Прошу прощения…

Старик. Попрошу вас на минутку выйти, пока мы не закончим.

Лотта отступает и скрывается за дверью.

Мамочка, это была не Розель. Ты меня слышишь?

Старуха. Сейчас к нам войдет Розель. Какая радость!

Старик. Успокойся.

Старуха. Наконец-то, подумала я, наша дочка вернулась к нам.

Старик (гладит ее по голове). Да. Но это была не Розель.

Старуха. Нет? Но кто знает!

Старик. Ну, хорошо. Сейчас я выйду за дверь и приглашу фрейлейн войти.

Старуха. На первый взгляд она выглядела… Боже всемогущий, как я обрадовалась!

Старик (открывает дверь). Ее тут уже нет. Ушла.

Старуха. Ушла? Тебе не следовало ее выпроваживать, подождал бы минуту.

Старик (закрывает дверь, возвращается). Может быть, и не следовало. С другой стороны, едва ли ей что-нибудь было надо от нас.

Старуха. Взяла и ушла… Она была так похожа на нашу Розель.

Старик. Ну, подумай сама, возможно ли такое?

Старуха. Когда речь идет о без вести пропавших, все возможно.

Старик. Но Розель, если б это она появилась в дверях, теперь выглядела бы намного старше. Она была бы в том возрасте, как женщина с первого этажа.

Старуха. Как Инга? Я не думаю.

5

Комната. На полу, спиной к стене, сидит юноша, играет на гитаре. Лотта открывает дверь и некоторое время прислушивается. Затем медленно прикрывает дверь.

Гитарист. Оставайся.

Лотта (снова приоткрыла дверь). Вы что-то сказали? Гитарист. Оставайся.

Лотта. Вы так хорошо играете.

Гитарист. Ты тут живешь?

Лотта. Я ищу здесь кое-кого.

Гитарист кивнул головой и заиграл громче. Лотта закрыла дверь и ушла.

6

Комната. Женщина в светлом платье, закрытом до подбородка.

Оно облегает ее как униформа. Она стоит у двери и прислушивается к шагам, которые приближаются по лестнице. Прежде чем Лотта постучала, женщина распахнула дверь.

Женщина. Вам кого?

Лотта. Як господину…

Женщина. К Манфреду, да? К Мани?

Лотта отрицательно качает головой.

Он уже тут не живет. (Захлопнула дверь, идет к окну. Открыла окно и застыла перед ним.)

Лотта (осторожно приоткрывает дверь). Я к господину Паулю Мария Унданку…

Женщина (смотрит на Лотту). Заходите.

Лотта (в комнате). Или к Себастьяну Люгенфройнду… (Остановилась рядом с женщиной у окна.) Вы его знаете?

Женщина (кивает головой). Он же Манфред Дибшталь.

Теперь Лотта кивает. Некоторое время они стоят рядом перед окном.

7

Комната. Входят Ассистент и Ассистентка. Оба в тренировочных костюмах и спортивных туфлях. Она в очках, несет несколько пластиковых пакетов, набитых книгами из библиотеки.

Ассистент (закрывает дверь). Устала?

Ассистентка (делает отрицательный жест головой). Ты меня знаешь.

Ассистент. Положи вот сюда.

Ассистентка. Почему я должна носить твои книги? Ассистент. Гудрун, ты не обязана носить мои книги. Ассистентка. Однако я ношу. В этом все дело. Ассистент. Ну покажи, моя милая, что ты принесла на этот раз?

Ассистентка (вынимает книги и читает названия). Бисмарк. «Стория дельи салютациони кордиали алла корте ди Федериго Секондо».

Ассистент. Наконец-то. «История сердечного приветствия при дворе Фридриха Второго». Боже праведный. Спасибо тебе.

Ассистентка. Наконец-то спасибо.

Ассистент хватает из ее рук книгу, а заодно и очки с носа и идет к окну.

Теперь ты еще срываешь мои очки. (Вынимает другие книги и пытается читать названия без очков.) «Психоанализ». «Катарина Медуза. Взгляды и намерения». Словари. (Тихо плачет.)

Ассистент. А эти книги зачем?

Ассистентка. Это форменное свинство с твоей стороны. Ассистент. Почему?

Ассистентка. Ты относишься ко мне по-свински.

Лотта остановилась на пороге комнаты. Оба оглянулись на нее, но не обращают внимания. Через некоторое время она уходит.

Ассистент. Судя по этим книгам, сегодня твой выбор неудачный.

Ассистентка. Но в них везде есть следы материалов по теме.

Ассистент подходит к ней, отдает очки и книгу.

(Надела очки, открыла книгу. Вытирает слезы). Эти паршивые очки. Читай сам.

Ассистент берет обратно очки и книгу, снова отходит к окну.

(Листает брошюру.) Мы должны искать по определенной системе, нужно перерыть всю библиотеку.

Ассистент. Лишь бы «Стория» не разочаровала.

Ассистентка. Что ты говоришь?

Ассистент. В предисловии много чепухи.

Ассистентка. В «Стории»? Этого нам еще не хватало. Не дай, Господи, если и в этой книге окажется бред. Опять мы оба окажемся в дураках.

8

Комната. Окно закрыто. Крепкий пожилой мужчина в расстегнутом плаще ходит взад-вперед. Лотта появилась в дверях с портативным телевизором и папкой.

Лотта. Оказывается, ты здесь! Ух! Тебя не так легко разыскать. (Ставит телевизор и кладет папку, снимает пальто и, тщательно сложив, держит его на руке.)

Мужчина продолжает ходьбу.

Ты работаешь здесь? Мой привет по радио ты слышал? Я заказывала поздравления и «Танец с факелами» Мейербера{16}. Не слышал?.. У тебя все в порядке, Пауль? Как работа? Какие-нибудь неприятности?

Пауль (резко остановился). Чего тебе надо?

Лотта. Мне нужны деньги.

Пауль. Убирайся отсюда.

Лотта. Тогда мне нужен развод.

Пауль. Можем обойтись и без развода.

Лотта. Я не могу обойтись. Если я пойду учиться чему-нибудь новому, мне, как одиночке, будут платить стипендию. От тебя же я ничего не получаю. Хочу изучать иностранные языки… Как обстоят дела с политикой? Здесь нет газет? Когда-то ты повторял: «Опасность войны, опасность войны…». Помнишь? Но пока сохраняется мир. Знаешь, я часто вспоминаю о том, что ты говорил… Прекрати расхаживать! Что ты мечешься по комнате? Что ты себе думаешь? Стой же! Ты зверь, Унданк. Когда ты мечешься, я чувствую себя как в клетке. Стой спокойно! Стой! (Очень громко.) Когда ты по вечерам ложишься спать, ты?!

Пауль остановился, пристально смотрит на нее.

Ты мне совсем не писал. Ты не написал, должна я прийти или нет.

9

Комната с маленькой палаткой{17}. Пауль вталкивает Лотту, закрывает дверь и запирает ее снаружи. Лотта в испуге останавливается перед палаткой, надвигающейся на нее. Бежит к стене, прикрывая голову рукой. «Палатка» следует за ней. Спустя некоторое время…

Лотта. Бернд?

«Палатка» приближается к ее ногам, Лотта оборачивается.

У Бернда, моего брата, была такая же палатка, как у тебя. Ты мальчик или девочка? У нас дома — или это было позднее у Ротов на углу? — где он разбил палатку под обеденным столом. Я сказала тогда: «Бернд, я туда не войду». «Нет, — сказал он, — ты должна! Это экспедиция. Там внутри мы находимся на Нанга Парбате, самой высокой вершине Гималаев, и ты замерзнешь, если останешься на улице…». «Хорошо», — говорю я… но о том, что было потом, я могла бы тебе рассказать только, если бы ты был девочкой. Но ты же не девочка? (Подбегает к двери, пытается ее открыть; «Палатка» медленно следует за ней.) Оставь меня в покое! Убирайся вон! Тебе бы в вермахте служить! Пошел отсюда! (Наступает на палатку, та отклоняется в сторону. Лотта становится на колени и ощупывает тело в палатке.) Ты же там задохнешься… А ты вовсе не такой маленький. Вовсе не маленький.

Дверь открывается. Входит Инга, женщина в платье, закрытом до подбородка.

Инга. Вы можете въезжать, когда захотите. Старик вчера умер.

Лотта. Какой старик?

Инга. Старик с первого этажа, который никогда не знал, надо ли здороваться. Я думаю, он хотел оставить здесь только свое последнее говно. Он въехал только затем, чтобы подложить нам в комнату свое последнее говно.

Лотта. Как вы можете так говорить о покойнике!

Инга. Старая вонючка остается старой вонючкой. Такого смерть не делает интересней. Пойдемте. Я покажу вам комнату. Меня зовут Инга.

Лотта. Инга… скажите, кто прячется там в палатке?

Инга. В палатке живет дочь Клариссы.

Лотта. Девочка!

Инга. Кларисса с Юргеном Шойером уехала в Голландию. Сбежала, пфф… А девочку оставила здесь, потому что знала, конечно, что мы о ней позаботимся. Но она спряталась. Она страшно подавлена.

Лотта (направляясь к палатке). Малышка!

Инга. Не надо. Оставь ее. Она не ребенок. В семнадцать она не такой уж ребенок. (На выходе.) Она только что нажралась до отвала и потому боится вылезать из норы…

10

Комната. На полу грязный резиновый плащ. Дверь раскрыта настежь.

Лотта с телевизором, папкой и пальто через руку и женщина в закрытом платье, Инга.

Инга. Вот. Окно выходит на улицу. Летом оно затенено листвой. Нравится?

Лотта. Спасибо.

Инга берет грязный плащ и тащит его за собой, выходит и закрывает дверь. Лотта распахивает окно, смотрит на улицу. Потом садится на пол, спиной к стене. Рядом с ней работает телевизор с выключенным звуком. Через некоторое время дверь открывается. Входит Толстая женщина, которая впрыскивала себе морфий.

Что такое?

Толстая женщина. Страх перед воскресеньем. (Со стоном опускается рядом с Лоттой. Начинает дрожать. Лотта держит ее.)

Вдали слышна игра в теннис.

Лотта. Слышите? Теннис! Плопп, плопп. Плопп, плопп. Спокойная партия. С ума можно сойти. Вы играли в теннис?

Толстая женщина. Можно утопиться в сточной канаве.

В дверях несмело появился Гитарист со своим инструментом.

Он неуклюже здоровается.

Лотта. Да. Входите! Вам не трудно закрыть окно?

Гитарист (закрывает). Ты не обязательно должна говорить мне «вы».

Лотта. Я теперь живу здесь. А ты, наверное, целый день играешь на гитаре, а?

Гитарист. Нет. Каждое утро я ухожу в институт. Тебе не мешает игра?..

Лотта. Нет. Что ты делаешь в институте?

Гитарист. Я — кристаллограф.

Лотта. Что это за специальность?

Гитарист. Кристаллограф? Ну это, проще говоря, физик. Мы определяем кристаллическое строение твердых тел, производим для этого тончайшие измерения.

Лотта. Ага.

Гитарист. Исследуем минералы и синтетические кристаллы под давлением и при различной температуре.

Лотта. Например?

Гитарист (отходит). Непосвященному легче всего получить некоторое представление о физике кристаллов на примере кварцевых часов.

Лотта. Ты опять уходишь?

Гитарист. Да, я должен.

Лотта. Приходи еще.

Он выходит.

Толстая женщина (поднимается). Мне тоже пора. Я вечно что-нибудь пропускаю. Когда я захожу к соседям, в это время обязательно ко мне кто-нибудь приходит. Я много чего пропустила. (Уходит.)

Лотта остается одна. Усаживается, чтобы свет падая удобно, и начинает рисовать карандашом на листе бумаги. Срисовывает с экрана телевизора. Сверху доносится игра на гитаре.

Лотта (к телевизору). Пойти мне или нет? Пойти, что ли? С ума сойти. (Складывает папку и покидает комнату.)

11

Комната в полутьме. В левом углу лежат в объятиях Инга и Пауль. Стук в дверь. Входит Лотта.

Лотта. Я не могу спать.

Инга. Только не сейчас, Лотта. Позже. В другой раз. Я не одна. Лотта отступает назад и закрывает за собой дверь.

12

Комната. Гитарист у Ассистента и Ассистентки.

Ассистентка. Так, Юрген, это было все. «Потомки. Заметки по социальной истории третьего поколения верхнегерманских купеческих родов четырнадцатого столетия». Источники, обзор работ других авторов, документы. Составлено Юргеном Биндером при участии Гудрун Лебеде… Целых три года прошло. Ты еще помнишь, что это были за годы? Издано в Кёльне в семьдесят шестом году, двести пятьдесят страниц, тридцать иллюстраций, цена в переплете — сорок четыре марки восемьдесят пфеннигов. Но ведь в эту книгу вложена вся наша жизнь за эти годы. Ты отдаешь себе отчет, что мы наделали?

Ассистент. Трудно себе даже представить…

Гитарист (после паузы). Американское управление по аэронавтике и космическим исследованиям в свое время прислало нам образцы лунного камня. Ну, мы накинулись на них, как пираты на сокровища капитана Флинта. И что же? Ничего нового. Знакомая оптика, обычные кристаллические решетки. Лунный камень не содержал ничего нового. А с какой жадностью мы набросились на этот песок!.. Вы представить себе не можете…

Ассистентка. Зачем мы писали эту книгу, зачем?

Ассистент. Книгу надо было написать. Мы ее и написали.

Ассистентка. Какой же ты идиот! Зачем мы работали над этой книгой вместе?

Ассистент. Гудрун, этот вопрос нелепый.

Ассистентка. Неужели ты не замечаешь, что происходит между нами?

Ассистент. И ты считаешь, вся причина в книге?

Ассистентка. Ах, эта книга! Книга — дерьмо. Книга вообще ничего не стоит. Но, кажется, ее написали двое, мужчина и женщина, которые к тому же подходят друг другу. В этом все значение книги.

Ассистент. Я на это смотрю несколько иначе.

Ассистентка. Как? Как? Как?

Ассистент. Я думаю, мы с тобой находимся в самом начале большой совместной работы, это будет длительное научное путешествие через десятилетия. В данный момент, в несколько критической фазе…

Ассистентка. И как же эта любовь будет выглядеть, а?

Ассистент. Гудрун… (Умолкает.)

Ассистентка (кивает). Гм… Гм…

Гитарист. Я вам еще нужен?

Ассистентка. Побудь еще. Серен. Сыграй что-нибудь! Почему ты давным-давно не начал что-нибудь играть?

Гитарист играет. Все трое поют два куплета «Кантри». Вдруг девушка разразилась слезами и снова затеяла ссору.

Одно могу тебе сказать, Юрген, — ты был и останешься образцовым сынком своей семьи из Ганновера — Варенхайде. Эталонное создание среднего класса…

Ассистент. Очень остроумно.

Ассистентка. Остроумно? Но это надо видеть. Ты же причесываешься перед зеркалом, прежде чем снимаешь трубку, чтобы позвонить своей мамочке в субботу вечером. Так тебя воспитали.

Ассистент. Дурацкие шутки.

Ассистентка. Но ты это делаешь. Бессознательно. Ты не рискуешь говорить с мамочкой по телефону непричесанным. Клянусь! Хотя этого и не замечаешь. В том-то и фокус, что это у тебя — подсознательно!

Ассистент. А теперь не мешало бы тебе заткнуться!

Гитарист (после паузы). О’кей? Мне пора.

Ассистент. Подожди еще немного, Серен.

Гитарист. Настоящих гениев в физике, то есть ученых глубокого ума, на свете наберется совсем немного. Их всех можно легко представить на маленьком тюремном дворе — а вокруг высокая стена непонимания. Ну, а если уж не повезет, то в руководители института получишь, как у нас, японца, который двадцать пять лет настойчиво ведет исследования в ошибочном направлении. И мы, как из-под палки, тоже должны работать в том же направлении. Девяносто процентов моих коллег против ошибочной теории японца и не раз ему доказывали, что он выбрал неверный путь, но он упорно продолжает топтаться на месте… Якская сверхструктурная модель… тоже забытая центральная точка мировой истории.

Ассистентка. То, чем ты занимаешься, Серен, это работа. А для меня работа — все мое существование. Для меня книга — это Юрген и я, и все, что с нами! (Успокаивается.) Мне только интересно понять, почему вы оба ухмыляетесь. Что это вы такое знаете особенное, глупцы несчастные? (Встала, прислонясь к стене, вздохнула в изнеможении.)

Ассистент. Может быть, ты приляжешь?.. Нам скоро идти на семинар. (Подал ей очки, ведет к двери.)

Ассистентка (оборачивается). Черт меня попутал. На этот раз, без сомнения, был черт. Пришел и ушел, пришел снова и снова ушел, и снова пришел и снова ушел.

Ассистент. Да, моя дорогая. Каждый может сорваться. Но мы довольно быстро справились.

Ассистентка. Нет — черт. Ты даже не представляешь, какой силой черт обладает.

Все трое уходят.

13

Комната. Лотта одна; стоит, облокотившись о притолоку, потом выходит на лестницу. Возвращается, смотрит на ручные часы, листает рисунки в папке. Открывает и снова закрывает окно. Репетирует предстоящий разговор.

Лотта. «Шутки здесь неуместны… Вам не следует подтрунивать над вашим опозданием. Не будем шутить, правда? Вы, конечно, не хотите подшутить надо мной? Могу я расценивать это как шутку?..». Нет, все это банально. Он не любит шуток. Я думаю, он и не намерен шутить со мной… «Откуда вы родом? Ваше происхождение? Могу я полюбопытствовать?». Нет, не так. Он спрашивает первый, где я родилась. «Я уроженка Рейнланда, я с берегов Рейна, из Леннепа. А вы? Я из Ремшайдта — Леннепа. А вы? Вы играете на гитаре, а я люблю рисовать. Вам этот рисунок нравится? Это вам, видимо, не понравилось. А как вы находите этот лист?.. Я могу часами ничего не делать. Ничегонеделанию тоже надо учиться. Проблема свободного времени — главная проблема наших дней… в нашем обществе. Проблема современности… будущего?..» Ох, все не то. Надо запомнить на всякий случай: «Ничегонеделанию тоже надо учиться». (Идет к окну, выглядывает наружу, быстро оборачивается, как если бы кто-то стоял перед ней.) Я чуть не умерла от… от… От чего? От страха? От тревожного ожидания? Ерунда какая-то. С ума сойти. (Снова идет к окну и обратно.) Я разведена. Я чуть не умерла от… От чего?.. От тоски?.. От одиночества?

Гитарист вошел в комнату, без гитары.

Гитарист. Ты с кем разговариваешь?

Лотта. Так просто. Как тебя зовут?

Гитарист. Серен.

Лотта. Вам не следует шутить надо мной… Ты не должен…

Гитарист. Знаешь, я хотел поговорить с тобой. Иногда ты что-то делаешь невпопад.

Лотта. Да?

Гитарист. Ты, видно, считаешь, у тебя всегда кто-нибудь должен быть. Если тебе плохо, например, ты не можешь заснуть и вообще…

Лотта (беспокойно склонила голову, понимает, о чём речь). Тебе так кажется?

Гитарист. Ты проявляешь в этом смысле повышенную активность, заботишься о других — может быть, чересчур.

Лотта. Хм.

Гитарист. В принципе здесь каждая комната сама справляется со своими проблемами. Такое тут молчаливое соглашение.

Лотта. Это ясно.

Гитарист. Конечно, может быть и так, что тебе позарез нужна помощь. В этом случае можешь кого-нибудь позвать. Только без суеты, не надо суетиться.

Лотта. Ясно, все ясно.

Гитарист. Ты понимаешь, я должен был тебе сказать, иначе…

Лотта. Все ясно, Серен. Хорошо, что сказал.

Гитарист. Ты рисуешь красками?

Лотта. Нет, я — график.

Гитарист. Ты даже срисовываешь с телевизора?

Лотта. Ты играешь на гитаре, а я люблю рисовать.

Гитарист. Я только хотел тебе это сказать. Вообще-то замечательно, что ты здесь.

Лотта. Да?

Он кивает головой и уходит.

14

Лотта стоит у открытого окна. Дверь чуть-чуть приоткрывается.

Кто-то подслушивает.

Лотта. На четвертом этаже напротив, из маленькой квартирки, что над бензоколонке! Днем выходит женщина в халате… Мужчина осторожно ведет ее на лужайку под балконом. С негнущейся шеей она смотрит, как высоко они живут. «Ну, теперь увидела?» — спрашивает мужчина. — «Да». Они поворачивают и идут обратно. Внизу, на мойке машин пускают музыкальные кассеты. Возвышенная мелодия, хотя в ней слышится надлом. На небе светло и ясно. Совсем летнее небо.

Дверь открывается шире, показалась Старуха.

Старуха. Кто-то выехал из дома.

Лотта. Кто же?

Старуха. Не знаю. Я хотела посмотреть — кто. Может… (Прислушивается.)

Лотта. Может, кто?

Старуха. Тише! Я хотела посмотреть, где освободилась комната. Потому что вдруг прекратился шорох, который был слышен во всем доме. Это — ваш муж, пожилой мужчина?

Лотта. Хм.

Старуха (отходит обратно к двери). Такая молодая женщина, как вы… (Прикрывает дверь, оставив узкую щель.)

Лотта. Вы против брака пожилого мужчины с молодой женщиной?

Старуха. Он обманывает.

Лотта. Да, он обманывает.

Старуха (из-за двери). Розель?.. Розель?..

Лотта. Что с вами?

Старуха. Ты, дорогая моя, можешь в любое время иметь мужчину получше этого старика.

Лотта. Фрау, не шепчите на таком расстоянии… Войдите. Здесь светло, работает телевизор, в комнате много воздуха. Я знаю, он скоро будет меня обманывать, а я и тогда должна ему верить.

Неожиданно появляется Пауль, муж Лотты.

(Села у стены, поворачивая к нему голову.) Не надо. Только не это.

Пауль. Исчезни, Лотта!

Лотта. Я не хочу.

Пауль. А я говорю — встань, не надо все время сидеть на полу.

Лотта (медленно поднимается, опираясь спиной о стену). Да… Все-то мне приходится стоять.

Пауль. Убирайся отсюда! Ты что себе позволяешь? Взяла, въехала сюда, а наверху моя работа — ни с места. Я не могу работать, я не продвигаюсь вперед.

Лотта. Я же хочу тебе помочь…

Пауль. Не болтай! Не тяни время! Ну!..

Лотта. Я хотела заняться делом…

Пауль. Придержи язык, ты!

Лотта (переходя на крик). Почему я не могу делать для тебя газетные вырезки?!

Пауль. Уходи, сказано тебе!

Лотта берет папку и телевизор в обе руки, прислоняется к стене.

Делать вырезки! Нет, чтобы я еще раз сделал ошибку! Несчастная невеста, опять будешь таскать мне вырезки и говорить на своем невыносимом диалекте: «Может, втиснешь это в свой рассказ?». Так, да? Тоже мне, сестра милосердия. Твой плохой немецкий, твое произношение — яд для моих ушей. По-твоему, публицист, который пишет на злобу дня, это иллюзионист в цирке? Сегодня позвонили: напиши о катастрофе на канатной дороге, завтра — напиши о падении покупательной способности. А ты — раз за стол и готова трогательная статейка! В семидесятых годах нужно еще разобраться.

Лотта. Ты же гибкий человек, ты можешь приспособиться к разным требованиям.

Пауль. Попробуй-ка, сочини что-нибудь на тему: «Все более дорогие игрушки производятся для все меньшего числа детей — таковы последствия широкого применения противозачаточных таблеток».

Лотта. Я бы могла помогать тебе. Маленькие газеты охотно берут твои фельетоны.

Старуха показалась в полуоткрытой двери.

Старуха. Мы начинаем показывать диапозитивы, приходите без опоздания. (Продолжает стоять в дверях.)

Лотта. О, все, что было, — незабываемо. Пауль, давай будем вместе, иначе я умру от воспоминаний!

Пауль. Ни слова больше. Ты — камень на моей шее… Хватит толочь воду в ступе. Я тебя научил грамотному литературному немецкому языку. (Дал ей подзатыльник.) Только не подумай, что я кого-то стесняюсь. (Поднимает жакет, который сполз у неё плеч.) Надень жакетку в рукава.

Старуха вошла и тоже приводит Лотту в порядок.

Старуха. Не можешь же ты расхаживать такой неряхой, растрепанная. (Паулю.) Совсем плохая женщина, а?

Пауль (убирает Лотте волосы со лба). Нет, конечно, только язык у нее. Правда, ведь? (Ведет Лотту к двери.)

Старуха несет сзади ее плащ.

Лотта. И все же скажу напоследок: не забывай меня!

15

Комната Инги, женщины в закрытом платье. Пауль стоит перед ней, держит ее за руку. В распахнувшуюся дверь вошла Лотта, в плаще, с папкой и телевизором. Увидев обоих, остановилась. Пауль отошел к окну, смотрит на улицу.

Лотта. Я хотела только проститься с тобой. Я должна уехать отсюда.

Инга. Ты уже знаешь, куда? Куда ты уезжаешь?

Лотта долго смотрит на Ингу, качает головой. Передает ей телевизор.

Лотта. Возьми, это тебе.

Инга. Хорошо, возьму, спасибо.

Лотта. Не могу же я повсюду таскать его с собой.

Инга. Нет, конечно, не можешь. Я сохраню его для тебя. Ты едешь на машине?

Лотта. Ты можешь взять его себе совсем.

Инга. Да? Хорошо, возьму насовсем. (Выключает аппарат, так как он работал, хотя и без звука.) Он еще вполне, смотреть можно. Так ты на машине?

Лотта. У меня нет машины. Хотя я умею водить, но у меня ее нет. (Смотрит на Пауля.) Он что делает? Пауль!

Инга. Не надо. Оставь его. Он не может работать, не может продвинуться вперед.

Под взглядами двух женщин Пауль медленно выходит из комнаты.

Лотта. Значит, не работается. Хм. А знаешь, почему? Именно поэтому я и ухожу. Кто умнее, должен уступить. Когда я рядом — это слишком тяжело для него, непереносимо. Я мешаю сосредоточиться.

В порыве Инга раскрывает молнию на платье, от подбородка до живота, и распахивает на груди. На трикотажной кофточке — большой портрет Пауля.

Ну что ж. Застегнись, Инга. Надо уходить. Будь счастлива.

Инга. Я провожу тебя.

16

Полузатемненная комната. Старик и Старуха. Яркий луч проектора падает на экран, укрепленный на задней стене. Восемь стульев. На одном сидит Турок.

Старик. Никто не пришел. Ты всем говорила?

Старуха. Всем. Кроме «Палатки», та все равно не придет.

Старик. «Палатке» и не надо говорить, что у нас что-то будет.

Старуха. Только Турок пришел.

Старик. Я думаю начинать, самому интересно посмотреть, что получилось.

Старуха. А один вообще уехал.

Старик. Да, знаю. Публицист.

Старуха. Нет, что ты! Этот не выехал. Выехал этажом ниже, он у нас никогда не бывал. Публицист пишет.

Старик. А маленькая?

Старуха. Какая маленькая?

Старик. Ну, соседка.

Старуха. Не знаю.

Старик. Придет?

Старуха. Наверное, придет.

Пауза.

Нет, отец, она больше не придет.

Старик. Мне все равно. Если никто не придет, покажем слайды Турку. Я начинаю. (Бежит к двери, кричит в сторону лестничной клетки.) Мы начинаем! Давай, первый слайд!..

От мала до велика

Лотта.

Мегги.

Турок.

Его жена.

Молодой человек.

Парень.

Девушка.

Жилец дома.

Перед стеклянной дверью большого жилого дома. Над доской с кнопками — домофон. Лотта в дождевике и с папкой под мышкой.

Лотта (ищет имя на доске с кнопками). Нидшлегер… Нет такой фамилии. А должна быть. Вирховштрассе, 85, совпадает. Тильнап, Карнап, Кутневские, фон Рель. Вот эта фамилия может быть ее… фон Рель. Сын владельца кинотеатра, непутевый отпрыск. Мегги Нидшлегер могла стать фон Рель в результате позднего брака с первой любовью. Она его тогда и поцеловала-то всего раз — у него рот был слюнявый. У Виктора Матуре тоже был рот мокрый!.. Ах, Мегги, у тебя, должно быть, есть что порассказать. (Нажимает на кнопку — в домофоне раздается щелчок. Говорит в домофон.) Здесь Лотта-Котта из Леннепа…

Никакого ответа, снова щелчок в домофоне.

Хэлло? Ошибка. «Ошибка», — сказал ёжик, слезая со щетки. (Нажимает на другую кнопку.)

Домофон (мужской голос). Кто там?

Лотта. Лотта.

Домофон (радостно). Это ты, Лотти?

Лотта. Нет. Я — Лотта.

Домофон. Лотти? Где ты пропадала?

Лотта. Нет, я — не та, я — другая. Вы меня с кем-то путаете. Я ищу Матильду Нидшлегер…

Домофон. А…

Щелчок в домофоне. Лотта нажимает еще одну кнопку. Никто не отвечает. Она нажимает следующую…

(Голос старой женщины). Да?

Лотта. Извините, пожалуйста, я ищу фрейлейн Нидшлегер.

Домофон. Нет.

Лотта. Или, может быть, фрау…

Домофон. Нет. Как ее фамилия?

Лотта. Я точно не знаю, она могла выйти замуж.

Домофон. Знаете, мы с мужем прибыли издалека, поэтому практически здесь никого не знаем. Моя дочь работает в суде, но ее сейчас нет дома. Спросите у Хайнов, они тут всех знают.

Лотта. Благодарю вас, значит, у Хайнов. Большое спасибо. (Ищет нужную кнопку и нажимает.)

Домофон (женский голос). Слушаю!

Лотта. Фрау Хайн?

Домофон. Да. Кого из нас вам нужно?

Лотта. Простите за беспокойство, вы не знаете Нидшлегер Мегги? Матильду?

Домофон (слышно, как женщина зовет). Гунилла! (Лотте.) Подождите минуточку!

Лотта. Благодарю вас.

Домофон. Да?

Лотта. В вашем доме должна проживать одна женщина, её девичья фамилия Нидшлегер. Вполне возможно, что она вышла замуж… я никак не могу ее разыскать. Но мне известно из письма ее отца, что она живет в этом доме. (Прислушивается.) У Браунсов мне сказали, что вы можете знать.

Домофон. Подождите минуту. (Кричит кому-то.) Лора, Лора! (Через некоторое время.) Мы правильно вас поняли: Таннзидер?

Лотта. Нидшлегер.

Домофон. О, это совсем не то. Обождите!

Через некоторое время в домофоне послышался первый голос.

Вы меня слышите?

Лотта. Да…

Домофон. Мы не знаем такую. При всем желании не можем вам помочь. Мы знаем в доме почти всех женщин, но, конечно, не под девичьими фамилиями.

Лотта. Да, понятно. Благодарю вас, большое спасибо. Я еще попытаю счастья. (Нажимает очередную кнопку и одновременно читает фамилию.)

Домофон (игривый мужской голос). Да, кто там?

Лотта. Господин Шредер?

Домофон. Хм.

Лотта. Простите за беспокойство… Я — Лотти, то есть Лотта.

Домофон. Не играет роли.

Лотта. Вы случайно не знаете в этом доме женщину, урожденную Нидшлегер?

Домофон. Что с вами, девушка? Не хотите ли зайти на минутку?

Звучит зуммер дверной защелки. Лотта осторожно открыла дверь, переступила порог, но снова вышла. Дверь опять захлопнулась. Лотта нажала другую кнопку.

Домофон (голос маленькой девочки). Кто там?

Лотта (вскрикнула). Мегги!

Пауза.

Мегги?

Домофон. Вам кого?

Лотта. Ты не Мегги?

Домофон. Нет. (Хихикнула.)

Лотта ожидает, опершись на дверь.

Домофон (опять голос веселого мужчины). Хэлло, Лотта!

Лотта (в домофон). Да?

Домофон. Ну поднимитесь же наверх! Никто вас тут не укусит. Моя Пума как раз поела и ведет себя спокойно.

Лотта. Это кто говорит?

Домофон. Шредер.

Лотта. Ах, господин Шредер. Нет, господин Шредер.

Домофон. Не будьте ломакой, девушка.

Несколько раз включается зуммер.

Лотта (нажимает еще на одну кнопку и кричит). Нет!

Домофон (ленивый голос женщины). Да.

Лотта (устало). Добрый вечер. Прошу прощения. Я ищу фрау Нидшлегер, теперь, возможно, она и не Нидшлегер…

Домофон. Да. И что?

Лотта. Ну, она живет в доме 85, а в какой квартире — не знаю.

Домофон. Да, правильно. Это я.

Лотта (радостно). Мегги! Мегги! Как ты теперь называешься? (Смотрит на доску с кнопками.) Виттих! Так?

Мегги. А вы кто будете?

Лотта. Я Лотта-Котта…

Мегги. Ах, да.

Лотта. Ох, Мегги…

Мегги. Лотта-Котта?

Лотта. Ну, конечно же. Как ты тут?

Мегги (однотонно, лениво). Ничего. Ты приехала сюда в гости?

Лотта. Да нет. Я в Эссене проездом и подумала: зайду-ка я к Мегги, посмотрю, как она поживает.

Мегги. Хм.

Лотта. Ну что, я поднимусь к тебе, а?

Мегги. Я неважно себя чувствую.

Лотта. Ты что, больна?

Мегги. Сама толком не знаю.

Лотта. Да я всего на пару слов к тебе.

Мегги. Право, не знаю…

Лотта. У меня есть что рассказать тебе! Подумай, Мегги!

Мегги. Рассказать, много?

Лотта. Ну, конечно. Много всякого.

К подъезду подошла пожилая супружеская пара. Лотта поздоровалась с ними. Мужчина открыл дверь и оба вошли в дом.

Мегги. Лотта-Котта?

Лотта. Да.

Мегги. С кем это ты там разговариваешь?

Лотта. Люди зашли в дом.

Мегги. Иностранцы?

Лотта. Нет, я думаю — немцы.

Мегги. Как они выглядят?

Лотта. Двое пожилых людей, среднего роста. Муж и жена, в прозрачных дождевиках.

Мегги. Оба в дождевиках? О’кей.

Лотта. Я подумала, может, это — твои знакомые, и поздоровалась. К тому же я так устала, что во всех встречных вижу знакомых.

Мегги. Если ты так устала, тебе надо сначала выспаться.

Лотта. Я думала доставить тебе удовольствие. Зайти на пару минут, рассказать о том о сем.

Мегги. Рассказать, рассказать. А потом? А после этого ты уснешь, тут, у меня.

Лотта. Послушай, Мегги!

Мегги. А я глаз не могу сомкнуть, если кто-нибудь спит в моей квартире.

Лотта. Послушай, Мегги, я не буду спать у тебя!

Мегги. Виттих тоже здесь больше не спит.

Лотта. Ну, значит, и я не буду. Бывай!

Мегги. Нет, обожди. (После паузы.) Поднимись наверх.

Звучит зуммер дверной защелки. Лотта исчезает в доме. Вскоре из подъезда выходит Молодой человеке праздничной шахтерской униформе, с кларнетом в руках. Он быстро уходит в правую сторону. Через некоторое время слева появляется еще один Парень, со своей подружкой. Девушка следует за ним на расстоянии, из-за коликов она не может идти быстро.

Девушка. Ай… ой.

Парень останавливается, поворачивается. Девушка тоже стоит.

Парень. Ну, что еще? Пойдем опять домой, что ли? Ты, наверное, притворяешься со своим мочевым пузырем. Хочешь, чтобы я не попал на процессию. Ну что, пойдем домой?

Девушка. Не.

Парень. Что ж у тебя, камни в пузыре? Откуда они? Пойдем домой.

Девушка. Не.

Парень. Но и в процессии тебе нельзя участвовать. Там ты все время будешь от меня отставать.

Девушка. Я пойду со всеми вместе.

Они идут дальше, вправо. Лотта вышла из подъезда, стоит, опершись на дверь. Лицо у нее заплаканное.

Домофон (голос Мегги). Лотта-Котта! Ты меня слышишь? Лотта-Котта?

Лотта. Что?

Мегги. Какая ты, прямо…

Лотта. Как ты поступаешь со мной? Как?

Мегги. Ты такая… неспокойная.

Лотта. Ты что, не видишь, я же стараюсь…

Мегги. Такая нервная. Ты и пришла нервная, и сидела здесь на скамеечке нервно.

Лотта. Я же тебе рассказываю, а ты твердишь: нервная. Я стараюсь, как бы не заснуть, а ты заладила свое… Мало в тебе участия, Мегги! Я села на твою неудобную скамеечку для ног, где и сидеть-то как следует нельзя, рассказываю, ни разу не запнулась… и не заснула.

Мегги. Но выглядело это так, будто ты вот-вот уснешь.

Лотта. Куда мне идти спать?

В глубине играет шахтерский оркестр на процессии.

Мегги. А твои рисунки очень хороши.

Лотта. Да. (Смотрит в папку.)

Мегги. Особенно удался портрет Пауля.

Лотта. Да.

Мегги. В школе ты была первая по изо.

Лотта. У меня умелые руки.

Мегги. Да, очень.

Лотта. Теперь хочу заняться изучением иностранных языков.

Мегги. Языки — это интересно.

Лотта. Если б у меня был оформлен развод, я получала бы деньги от государства.

Мегги. Стипендию.

Лотта. Да, стипендию. Может быть, мне все-таки можно подняться наверх, Мегги?

Мегги (после некоторой паузы). Мне как-то не по себе.

Лотта. Ну, конечно, я понимаю.

Мегги. Ты надолго в Эссен?

Лотта. Я проездом на остров Зильт{18}.

Мегги. На Зильт? Ты там проводишь отпуск?

Лотта. Нет. Я хочу заехать к брату в Хернум. К Бернду.

Мегги. Ах, к Бернду, маленькому.

Лотта. Он уже давно стал зубным врачом и женился на дочери зубного врача в Хернуме.

Мегги. Какая ты была маленькая в семь лет, когда я клялась тебе в вечной дружбе. Я тогда положила свою ручонку тебе на сердце.

Лотта. О, Мегги!

Мегги. Мы тогда ходили с тобой в старинный замок… вечная дружба!

Лотта. Да! Да! Точно, ходили на экскурсию. Наконец-то, ты вспомнила. А то все забыла.

Мегги. Теперь у тебя пышная грудь, на том месте, куда я клала свою ручку при клятве.

Лотта. У меня совсем не пышная.

Мегги. Не скажи.

Лотта. Вот у тебя действительно — полная.

Мегги. Не так уж…

Лотта. Мегги…

Мегги. Полные груди, тяжелый сон.

Лотта. У тебя к тому же длинные руки.

Мегги. А ты будешь храпеть, когда заснешь!

Лотта. Ты — длиннорукая, я не храплю во сне. Я сплю спокойно.

Мегги. Длиннорукая! Жалеешь? Хочешь сложить про меня смешной стишок? Чтобы не говорить, что я жирная? Будто ничего не увидела, не заметила, на каком стуле я сижу?

В глубине сцены над процессией взлетают в воздух шляпы, жилеты, воздушные змеи.

Лотта. Нет.

Мегги. Попробуй, сложи про меня стишок.

Лотта. Нет.

Мегги. Сложишь — пущу тебя наверх.

Лотта. Не могу.

Мегги. Сочини, поднатужься! Если будет удачно, отдам тебе мою кровать и спи в ней.

Лотта (после паузы). У твоего лица нет выраженья, ему выраженья не хватает.

Мегги. Это не шутка.

Лотта. Почему же?

Мегги. Чего это у меня на лице не хватает?

Лотта. Я слишком устала, чтобы сочинять эпиграммы.

Мегги. Жаль. Да это и не просто — сочинять.

Лотта (делает последнюю попытку). Угадай, кто это? Полтора на полтора, кожа дряблая бела, морда — блин, прическа — пакля, совесть жиром заплыла. Кто это?

Мегги. Я?

Лотта. Да.

Мегги. У тебя не все дома!

Пожилой мужчина возвращается домой из химчистки с тремя чистыми рубашками. Он открывает дверь, Лотта прошла в дом вслед за ним. Она прижалась лицом к стеклянной двери изнутри и косит глазами на домофон.

Лахудра, рвань, бесстыжая, гадина, проходимка! (После паузы.) Лотта-Котта? Лотта?

Домофон молчит. Слева появляется Женщина со своим мужем-Турком. Она поддерживает его под руку. Против стеклянной двери турок стал как вкопанный, повернулся и что-то выкрикивает. Он громко произносит односложные немецкие слова: «байс», «тюр». В его устах они звучат как слова приказа. Лотта смотрит на обоих через стекло. Прерываясь для отдыха, Турок продолжает выкрикивать: «шайс», «мах», «бир». Тогда женщина отошла от Турка в сторону и наблюдает за ним как за посторонним. Лотта выходит из дома, нажимает на кнопку звонка, в то же время непрерывно смотрит за обоими…

Да?

Лотта. Это я.

Мегги. О, Лотта, я уж думала, ты ушла.

Лотта. Нет, я еще здесь.

Мегги. Ну, поднимайся!

Слышен зуммер дверной защелки. Турок продолжает кричать «айне», «вике», «нох», «ванн». Лотта подходит к ним.

Лотта. Что с ним случилось?

Женщина. Сама не знаю.

Лотта. Это ваш муж?

Женщина. Да, но я его боюсь.

Лотта. Нехорошо бояться собственного мужа.

Женщина. В таком состоянии он еще ни разу не был. Орет как резаный.

Лотта. Он перебрал, и все…

Женщина. Какие-то лоботрясы накачали его. Пропусти стаканчик, опрокинь еще один… Я-то послала его за сигаретами, а он не идет назад и не идет. Не переносит алкоголя, никак.

Женщины смотрят на пьяного, который монотонно повторяет: «шайс», «фриц», «фут», «хос», «нике», «комм». Из домофона слышен голос: «Лотта, Лотта-Котта…».

(Продолжает.) А на ногах держится как штык. Не падает, охламон. Сами видите, держится на ногах, хоть бы что.

Лотта. Да. С ума сойти! Как капрал на плацу! Пьяные бывают разные.

Турок сделал решительный шаг правой ногой, при этом ботинок у него сорвался с ноги.

Женщина. Только в голове круги ходят.

Лотта. Кто он — турок?

Женщина. Да, турок.

Лотта поднимает ботинок, подходит к пьяному, наклоняется и обувает его.

Лотта. Успокойтесь, ваша жена боится вас. Расскажите мне, что вам нужно. Не кричите так громко. Пойдемте. (Берет его под руку.) По мне, так говорите хоть по-турецки. Я пойму все равно.

Пьяный тронулся с места и пошел с Лоттой.

Женщина. Куда вы, эй? Куда?

Лотта. Подождите здесь. Я прогуляю его вокруг квартала. Обождите нас здесь.

Лотта с Турком уходят направо. Женщина подошла к подъезду и вжалась в угол, где доска с кнопками. Через некоторое время справа появился Молодой мужчина в поношенной одежде. Он остановился у доски с кнопками и насвистывает. Женщина закрывает лицо рукой.

Мужчина. Какие-нибудь неприятности, мадам?.. Послушайте, Габи, мы с вами где-то уже встречались. Как вы догадываетесь, я к посторонним женщинам на улице не пристаю, для этого я слишком воспитан…

Женщина. Я вас не знаю.

Мужчина. Ну, вот видишь, ты так среагировала на Габи, что я сразу догадался: на самом деле тебя зовут Ингеборг.

Женщина. Глупости какие, отстань. Давай гуляй себе дальше.

Мужчина. Вот так обращаются с бедным парнем в Эссене. И все же, Регина, давай зайдем в кафе, утеплим отношения.

Женщина. Еще чего! Кафе! Там полно бездельников, которые споили моего турка.

Мужчина. Какого турка?

Женщина. Моего мужа.

Мужчина. Это для меня ребус.

Женщина. Ну, муж мой — турок. Чего тут непонятного? Сейчас он пошел с одной девицей проветриться вокруг квартала.

Мужчина. Я простой читатель газет, поэтому соображаю туго. Этот турок и девица — важные персоны? Правда, я слышал о них что-то, но не спрашивай, что?

Женщина. Трепло ты. Ла-ла. Чем ты занимаешься с таким котелком на плечах?

Мужчина. Я? Компаньон для путешествий.

Женщина. Есть такая специальность?

Мужчина. А как же?

Женщина. А у нас две лавки: одну держим мы, другую — брат Арслана. Одна на Мевисштрассе у стоянки, а другая на Эрленбрух.

Мужчина. Лавки, с чем?

Женщина. Свежие овощи и фрукты. Ты должен знать, где это. В Эссене все знают. Компаньон для путешествий… Надо же… И кого сопровождаешь?

Слева появился Турок, он один.

Мужчина. По-разному бывает. Скаковых лошадей, кандидатов во время выборов, произведения искусства, старых дам, слепых стариков. Всех, кто не может или не хочет ездить в одиночку. От младенца до трупов.

Женщина. Арслан, подойди сюда! А где эта молодая женщина?

Турок. Бильмем, гитти.

Мужчина. Что он сказал?

Женщина. Он не знает. Она ушла.

Турок. Ким бу адам?

Женщина. Никто, мы просто так стоим здесь.

Мужчина открывает входную дверь и входит внутрь. Турок и его жена стоят в нерешительности. Потом Женщина садится на ступеньки. Справа появились Парень и его подруга. Он заметно пьян.

Турок. Айне! Айне!

Парень (остановился). Эй! Что, нагрузился, туземец?

Девушка. Оставь его.

Парень (обращается к Женщине). Набрался до ушей, азиат? А? Что он делает? Он лыка не вяжет…

Женщина. Считает.

Парень. Что он считает? Он сам себя пересчитывает, туземец. Или, может быть, он целый город считает?.. Иди домой… «Малисберг и Зиберт», химическое производство и склады. Знаешь? Я там работаю. Отравляющие газы в баллонах. В один прекрасный день ты, весь город… раз — и нету!

Девушка (безразлично). Придержи язык, остолоп.

Парень. Весь город… раз — и нету, все… в общей могиле, понял?

Девушка. Пошли домой.

Турок. Айне!

Парень. Раз — и нету!

Оба уходят налево. Турок и его жена остаются одни. Тихо.

Остановка

Освещенная телефонная будка у обочины шоссе. В ней Лотта устроила себе временное жилье, передняя сторона завешена носовым платком. Лотта восседает на высоком стуле — такие обычно стоят у стойки в барах. На телефонном аппарате стакан молока и осколок зеркала. С потолка спускается лента липучки. На задней стенке портрет Пауля. Время от времени Лотта бросает монету в аппарат и набирает один и тот же номер. Одновременно слышится ее голос в магнитной записи.

Лотта. Дорогой Пауль, надеюсь, эти строки застанут тебя в полном здравии и в творческом порыве. Я от тебя сейчас очень далеко — в физическом смысле! На автостопе пересекла Люнебургскую{19} пустошь, а теперь пешком возвращаюсь в город Люнебург. Воспоминания о наших первых годах в Саарбрюккене навсегда останутся самыми приятными в моей жизни. Иногда я набираю наш телефон на улице 13-го января и подолгу слушаю гудки в пустой комнате… Нам все-таки надо было обо всем поговорить спокойно. От идеи изучать иностранные языки я не отказалась… В Эссене сделала остановку, чтобы найти свою лучшую школьную подругу Матильду Нидшлегер, по мужу Виттих, но она и физически и в моральном отношении превратилась в развалину, ничем не интересуется. Завтра я собираюсь посмотреть, не найдется ли в старых автомашинах какой-нибудь подушки. Я уже не могу больше сидеть на жестком. В соседнем лесочке я видела две брошенные машины, они почти заросли травой. Как после войны. Мне иногда кажется, что в мире произошло что-то ужасное, но я об этом еще не знаю. Люди отсюда переселились, никого вокруг не видно. Мне кажется, что границы передвинулись и я оказалась в другой стране. Прости меня за мой страх. Это временно. В действительности я сильная и как-нибудь добуду себе немножко счастья. Теперь о тебе, Пауль. Я хочу тебе только сказать: мне известно, что ты любишь женщину в закрытом платье и что она тебя тоже любит. Поскольку я это знаю, я спокойна за тебя. Такова жизнь, и мне придется смириться. Я надеюсь, что теперь ты испытаешь счастье, оттого что сам по-настоящему любишь, а не только потому, что тебя любят. Пожалуйста, не выбрасывай это письмо, едва начав читать его, или, еще хуже, не распечатывая. Это причинило бы мне боль… Дорогой Пауль, я вечно буду искать тебя — не бойся: в переносном смысле! Бог — прост, он — неизменен и никого не обманывает. Твоя Лотта.

P. S. Пожалуйста, передавай всем привет то меня. Особенно девушке в палатке. Вы о ней хорошо заботитесь?

Семья в саду

Лотта.

Бернд, ее брат.

Вильгельм.

Жозефина, его дочь.

Альберт, его сын.

Площадка для грилля в саду. Впереди низкий стол с пятью садовыми стульями. Справа грилль, рядом столик на колесиках с напитками. Каменная колонна с фигурой мадонны. Стол, стулья, грилль забетонированы в основании. Все, что передвигается, прикреплено тонкой цепью. За пустым столом сидят: Альберт, его отец Вильгельм, его сестра Жозефина. Напротив — Лотта, рядом со своим братом Берндом. Время от времени они меняются местами, так как ничем не заняты, даже не едят и не пьют. На Лотте ее костюм, который каждый раз выглядит все более поношенным и выцветшим.

Она делает набросок, с Альберта, молодого человека.

Лотта. Ты узнал меня, Альберт?

Альберт. Конечно.

Лотта. Я вот тебя сразу узнала, а ты вырос и совсем позабыл меня.

Альберт. Не забыл.

Вильгельм (наклоняется вперед, пальцы рук переплетены). Вы, как я замечаю, хотите пригреть Альберта, проявить заботу о моем сыне?

Лотта. Вполне возможно, Вильгельм. Говори мне «ты».

Вильгельм. А ты, зять, что думаешь по этому поводу?

Бернд (нервно заводит свои ручные часы). По-моему, нет причины для беспокойства. Сестра, ты ведь замужем?

Лотта. Я с мужем в разводе.

Бернд. Что у тебя к Альберту? Любовь? Сострадание? Желание проявить заботу?

Вильгельм. Видите ли, мой сын нуждается в надежной опоре, а не в очерёдном приключении.

Лотта (Бернду). Успокойся, не верти в руках часы.

Вильгельм. Мой сын уже три года ждет места на стоматологическом отделении. Три года прошли впустую. А до этого два года военной службы… службы так называемому демократическому государству! Теперь ему двадцать пять. Лучшие годы проходят, его будущее неопределенно. Ничего из него не выйдет. Он сидит дома в Хернуме и изрекает дурацкие сентенции.

Бернд. Военному поколению тоже было нелегко.

Вильгельм. Военному поколению? Ты, Бернд, ведь не относишься к военному поколению? Вы в шестидесятые годы пришли на все готовенькое. С университетской скамьи прямо на врачебную практику, особенно если были связи…

Лотта. Ну, у нас никаких связей не было. Наш отец не был богатым: он работал на газовом заводе. Поэтому мой брат во время учебы должен был подрабатывать. Вы несправедливы к Бернду. У него не было перспективы сразу получить практику, как, например, у Альберта. Иначе мой брат уже давно имел бы собственную практику, а не был бы твоим ассистентом!

Бернд. Я не его ассистент.

Вильгельм (одновременно с Берндом). Он — не ассистент.

Лотта. Ну что-то в этом роде. Приемный зять, несамостоятельный врач.

Вильгельм. Да, да. Темнота, темнота. Государство, социальное государство… но с вами об этом говорить бесполезно.

Пауза. Лотта рисует.

Жозефина. Двадцать восемь тысяч марок.

Лотта (наклоняется к Альберту, пытается подвинуться на своем стуле, но безуспешно). Прежде чем я встретила тебя, Альберт… Почему я никак не могу сдвинуться с места. Ах ты, святая Мария, все вкопано и приковано!

Вильгельм. А как ты думаешь, что тут осталось бы к завтрашнему утру, если б мы все не забетонировали и не приковали?

Лотта. Прежде чем я встретила тебя, Альберт, я была в таком же оцепенении от боли, как та фигура на маленькой колонне…

Вильгельм (безотносительно к сказанному), Да-да, так-так.

Альберт никак не реагирует. Лотта откидывается обратно. При следующей фразе она опять подвигается вперед, до края стула.

Лотта. В голову лезли тысячи всяких мыслей и бессмысленностей…

Вильгельм. Да-да, так-так.

Лотта (снова отодвигается назад). Скажи мне что-нибудь умное по-французски. Если б я знала французский, как ты!..

Вильгельм. Да, так!

Альберт. Но я едва его знаю…

Лотта. Ну, брось, ты наверняка знаешь французский и итальянский.

Альберт (смеется). А итальянский я вообще не знаю…

Оба смеются.

На самом деле, нет!

Жозефина пытается встать, но ноги ее подкашиваются и она садится обратно.

Жозефина. Если с ногой и дальше так будет, то я, видно, никогда не буду ходить как прежде.

Бернд. Сейчас два часа пятьдесят минут, Жозефина. Еще нет даже трех часов. Может быть, ты потерпишь еще полчасика?

Жозефина (встает). Ты, Бернд, помалкивай! Где мои двадцать восемь тысяч? (Идет к столику с бутылками, осматривает их по очереди.)

Вильгельм (явно обеспокоенный, подошел и стал рядом). Ничего крепкого, Жозефина. Ничего крепкого!

Жозефина. Что же мне налить?

Вильгельм. Прошу тебя, дочка…

Жозефина. С чего начать?..

Вильгельм. День ведь длинный…

Она выбирает бутылку водки и наливает большой стакан. Отец при этом помогает, но в то же время мешает. Он дает ей стакан, а потом отнимает от самого рта. Она все же пьет, а он печально гладит ее по голове, потом провожает к столу.

Альберт. Смотрю на твой костюм, Лотта, и хочу спросить: это новая бабушкина мода на континенте? Ты выглядишь в нем, как участница похода против ракетно-ядерного вооружения.

Лотта. А я думала, что мой костюм еще можно носить, до известной степени.

Альберт. Надеюсь, ты не забыла положить нафталин в карманы.

Лотта. Ты болван, Альберт!

Альберт. Хотел бы я на тебя посмотреть, когда речь зайдет о сексе.

Лотта. Повернись, Альберт, повернись!

Альберт. Не удивлюсь, если ты покраснеешь до ушей, стоит с тобой заговорить о сексуальных проблемах.

Лотта. А ты говори об этом поменьше!

Альберт. Значит, ты не хочешь поговорить со мной о сексе?

Лотта. Прекрати, пожалуйста! Излюбленная тема?

Альберт. Посмотрите на ее лицо. Всего несколько слов, и какое возбуждение.

Вильгельм. Послушайте лучше, Лотта, как позади нас шумит и плещется море. Во время прилива мой сын несет всякую несусветную чушь. Но когда море умолкнет и начнется отлив, вот тогда… (Ему приходится подняться, так как Жозефина направляется к напиткам. Берет ее за руку и возвращает на место.)

Альберт. Но есть — или были — и такие матери, которые подключали своему ребенку электроприбор. Если с ним что-то происходило, в ее спальне звонил звонок. Такая мать была у меня.

Вильгельм. Мне хочется взять моих детей под мышки — Альберта сюда, Жозефину сюда — и бежать, бежать в края, где ни я не был рожден, ни мои дети. Подальше от Северного моря и от здешнего воздуха, который отравляет нас йодом. Брошу все и увезу вас обоих, как дрожащих цыплят, если вы не подавите в себе ваши недуги! Ты — свое отупение, а ты — свое помешательство. Ты — молчание, а ты — словоблудие. Ты — оцепенение, а ты — навязчивость.

Жозефина (Лотте). Сейчас я тебе кое-что скажу: твой брат обокрал меня.

Лотта. Обокрал? (Бернду.) Что ты все время шебуршишь? Оставь в покое!

Жозефина. Да, обокрал. Двадцать восемь тысяч марок в золоте и ценных бумагах. Они были спрятаны в спальне, за деревянной обшивкой стены. Все мое личное состояние.

Вильгельм. Не стоило тебе прятать так много денег в одном месте.

Жозефина. Но кто же прячет деньги от собственного мужа. До этого же надо додуматься. Если бы я знала, я бы ему никогда про тайник не сказала.

Лотта. Бернд, ты что скажешь?

Бернд. Около года назад я действительно достал двадцать восемь тысяч марок из-за обшивки и взял себе.

Вильгельм. Это ясно. Мы уже много недель только об этом и говорим. Стоит ли возвращаться к этой теме именно сегодня?

Жозефина. Она — его сестра, имеет отношение к нашей семье. Пусть знает.

Лотта (Бернду). Почему ты украл?

Жозефина. Никто не знал о тайнике. Только он. Я уж и сама о нем почти забыла.

Вильгельм. Ну, он же признается, чего же его припирать к стенке.

Жозефина. Может быть, он думал: когда это я туда полезу, может, не скоро…

Лотта. Я тебя спрашиваю: почему ты воруешь? Раньше ведь ты не крал. Почему надо красть, если тебе и без того здесь более или менее все принадлежит.

Бернд. Не все мне здесь принадлежит.

Лотта. Ты вернул деньги?

Бернд. Нет. Сейчас я не в состоянии.

Лотта. Что же ты сделал с двадцатью восемью тысячами?

Бернд. Я не хотел бы об этом говорить.

Лотта. Вот даже как!

Жозефина. Об этом господин с нами говорить не желает.

Вильгельм. К сожалению. Мы до сих пор ничего не знаем. (Бернду.) Нам очень важно было бы узнать хотя бы малость.

Лотта. Ты спекулировал на бирже? Играл в карты? Может быть, ты наделал долгов?

Бернд. Нет… (После некоторого размышления.) Я не хочу об этом говорить.

Лотта. Обокрасть собственную жену. Господи! С ума сойти можно! Скажи хотя бы, почему ты это сделал, Бернд?! Да прекрати ты подтягивать брюки!

Вильгельм. Ну, что мне делать? Что делать? Видишь, как далеко зашло. (Вдруг встал со своего места и выкрикивает Бернду.) Уходи от нас, оставь мой дом и мою врачебную практику!

Жозефина. Эй, эй!

Вильгельм (снова садится). Вот видишь.

Жозефина. Отец, подумай прежде, чем говорить такое.

Вильгельм. Вот видишь? Как можно вершить суд с такой публикой? Семейка! Преступник может спокойно укрываться в собственной семье, и его не схватишь.

Бернд встал со своего места.

Жозефина, Лотта (вместе). Куда ты?

Бернд. Я никуда не ухожу. (Идет к корзине с газетами, стоящей рядом с гриллем, медленно расстилает их на земле, чтобы почистить грилль.)

Лотта. Я хочу сказать, что я своего брата люблю и чувствую за него ответственность, так как я старшая сестра и в детстве за ним присматривала.

Жозефина. Да, но теперь он вон какой вырос. В прошлом году я держала в Кейтуме{20} лавку с художественными изделиями. В этом году решила ничем не заниматься. Я уже могла бы иметь ребенка…

Лотта. Что же ты будешь делать, Жозефина? Ты о разводе думала?

Жозефина. Не знаю. Я ведь его люблю. Пусть ему будет стыдно.

Вильгельм. Но ему не стыдно, вот в чем загвоздка. А теперь прекрати об этом!

Лотта. Нет! Справедливость должна быть. Смотрите, что он делает, ему стыдно. Альберт, посмотри и ты на него!

Альберт. Только не надо слез. Мне все совершенно безразлично.

Жозефина. Типичная для него апатия! Апатия ко всему.

Альберт. Пожалуйста, я могу подойти к этому вопросу с сексуальной точки зрения. Между кражей и стыдом имеется прямая связь. Я подхожу к твоей сексуальной жизни, Фина. Кража — это исключительное, глубокое, сексуальное переживание. Одним словом, сумасшедший взлет. А ты говоришь о ней как-то холодно, мрачно. Случай касается твоего секса, а ты главного не замечаешь!

Жозефина. Секс?.. Да что же ты тут увидел сексуального? Может быть, можно было бы говорить о сексуальном переживании, если б он меня обманул с кем-нибудь. Но человек, которого обокрали, воспринимает все совершенно иначе.

Альберт. Потому что в вопросах секса ты — малограмотная.

Жозефина. Оставь, Альберт. Я не очень сильна в твоей философии.

Лотта (Бернду). Ты не хочешь опять сесть с нами за стол?

Бернд. Я хотел бы закончить чистку грилля.

Лотта (весело). Но что же ты сделал с таким количеством денег?

Бернд возится с газетами и не отвечает.

Бернд, ты сильно изменился за эти годы.

Бернд. Конечно. Я — пессимист.

Лотта. Пессимист? Ты вор — вот кто ты. Не оправдывайся!

Жозефина. Я уверена, что у него были долги.

Лотта. У тебя были долги?

Бернд. Быть пессимистом в наши дни…

Лотта (Жозефине). Наверняка.

Бернд. …не так просто. Вера в доброе в человеке объединяет людей. Она связывает их. Но если ты — скептик и не видишь просвета, то очень скоро станешь подозрительным даже в отношении друзей. Между тем пессимист не обязательно кого-нибудь оскорбляет лично. Просто люди боятся идей пессимизма, то есть в конечном счете — правды. Ты можешь быть прекрасным парнем, но пессимиста они отставят в сторону. А жаль. Можно даже быть пессимистом и притом не презирать других людей. Можно даже быть пессимистом и притом общительной натурой.

Жозефина направляется к столику с напитками, по пути остановилась около Бернда. Вильгельм следует за ней.

Жозефина. Может быть, на тебя нашло затмение? Нервы делают с человеком что угодно. Ведь трудно объяснить, зачем мужу обкрадывать собственную жену. Этого даже во время войны не было. Вместо войны у нас произошло такое небывалое несчастье. (Направляется к столику с напитками.)

Вильгельм (вполголоса Бернду). Ты, между прочим, еще не уплатил за подписку на «Иллюстрированный ринг…». Я только хотел напомнить тебе об этом. (Идет за Жозефиной.)

Лотта (наклоняется через спинку стула к Бернду). А теперь куда?

Бернд. Что ты имеешь в виду?

Лотта. Здесь мы, брат, не можем больше оставаться.

Бернд. Почему же?

Лотта. Я-то рассчитывала, что смогу побыть у тебя немного.

Бернд. Подожди, попей чая.

Лотта. Ребенком ты никогда не крал… Но во время молитвы шалил. Мама, бывало, говорила: «Не балуй, а то ангел не сделает тебе ямку на подбородке». А надо сказать, ты очень хотел, чтобы у тебя на подбородке была ямочка.

Бернд. Ну и что? У меня есть ямка.

Лотта. Я что-то не вижу.

Альберт. Бояться, когда нет темноты, еще страшнее.

Лотта. Я бы очень хотела снова жить около реки. Лучшие годы моей жизни связаны с рекой Саар, в Саарбрюккене. Но они прошли.

Бернд. Здесь у нас море. Это лучше, чем река.

Лотта. Но здесь мы не можем оставаться.

Бернд. Почему не можем?

Жозефина и Вильгельм возвратились к столу. На этот раз она наливает себе полный высокий стакан.

Альберт. Послушайте меня, прошу. Что вы со мной делаете?

Вильгельм. Как море замолкнет и начнется отлив, тогда…

Лотта. Не обязательно, Альберт, тебе все время быть в центре внимания.

Вильгельм. Приближается время отлива, он боится отлива. (Берет Альберта за руку.) Природа — мстительная сила. Сейчас пройдет, мой мальчик. Моя маленькая семья, только не обижайте его, будьте осторожны! Только не обижайте друг друга…

Жозефина. С ним происходит примерно то же, что раньше происходило при лунном свете.

Вильгельм. Всегда начинается точно с началом отлива.

Жозефина. Разве может быть такая затянувшаяся луноболезнь? Боже, я ничего не знаю. (Плачет.)

Лотта. Ты много пьешь, Жозефина. Это зачем, чтобы крепче спать?

Жозефина (смеется). И для этого тоже.

Лотта. А без стаканчика ты заснуть не можешь?

Жозефина (дружески). Когда немного выпьешь, лучше спится.

Недостойная раба твоя

Пустая сцена. Лотта сидит на стуле. Очень бледное лицо, тушью обозначены круги под глазами. Огромная книга, раскрытая, лежит перед ней на полу.

Лотта. Куда? Ответа нет. Что я здесь сижу, мне уж давно надо идти. Мне нельзя забывать, что я должна идти дальше, а я сижу. Ушли Фридер и не-Фридер. Ушли Эгберт и Инга. Так же ушли Серен, турок, Вильгельм, Мегги, Пехштайн и Карин. Последним ушел Пауль. Передо мной север и юг, запад и восток — полный выбор. Есть еще норд-ост и норд-норд-ост — непроглядная даль. Каждый меридиан перечеркиваю чертой, если там никого не было, и двумя штрихами, если там никого больше нет. А далее небо или преисподняя, книга или море, я не знаю, где еще они могут скрываться. В моем распоряжении вся роза ветров да еще роза безветрия, больше ничего нет. Вот он, круг бытия. Или овал. Пауль не остался со мной. Комнаты тоже нет. Бернда и сестры Аннагреты — нет рядом. Боргвард, отец и клоун Грок{21} исчезли. Здесь, в большой книге, не осталось никакой записи о них. Ни следа. Я достигла предела свободы! Но такой белой, как книга, я не стану. Только не я! Но уж если пустые страницы заговорят, тогда я в твоей власти, Боже, твоя недостойная раба. Куда? Каждый шаг может быть ложным. Куда пойдешь в этой пустой вселенной? У меня полная свобода, больше не бывает…

Никто, конечно, не возвращается{22}. Пустые слова. Пока никто не вернулся. Ни один человек. Откуда? Идти — это идти и идти. Вещи расстаются друг с другом. Насколько известно науке. Или возьмем, к примеру, книгу посетителей. Надписи выцветают. Или вот губы. Помада стирается. Вещи расстаются друг с другом. Поле теряет посевы. Смерть теряет мертвецов. Гармонирующие вещи, в конце концов, надоедают друг другу и разлетаются в разные стороны. Все равно. Как вселенная. Она медленно и бесконечно расширяется. Мы не падаем, как часто снится, мы разлетаемся в стороны и поднимаемся ввысь. Если так посмотреть, то вещи только теперь приобретают их подлинный смысл. Вселенная и все вокруг, врозь и ввысь! Зачем же противиться всеобщему развитию?

Ты слышишь! Стул! Проснись! Старый, ленивый! Только мы с тобой устроились здесь прочно. Ты на земле, я на тебе. Развитие нас переехало, говоришь ты? Но это еще не повод для того, чтобы распускаться, старик! Что-нибудь человек должен всегда хотеть. Ради чего-то ведь идут часы! (Встает.) Динь-дон! Глория! О прекрасное небо, вечно неповторимое! И облака, мертвые чрева, парад воздушных сил! Динь-дон! Глория! Небо сегодня напоминает пещеру, замок, сад, а мы, бедная земля, только завтра появимся на свет. Динь-дон! Глория! Разве Лотта не знает, что Лотта говорит? (Обращаясь к стулу.) Нет, милостивый государь, ах… Ваша недостойная невеста больше этого не знает.

— Ты называешь себя моей невестой?

— Я говорю это только из вежливости, всемогущий Боже. Я не знала, что Вы уже так близко. (Внезапно как будто оказывается в своей квартире.) О Господи, какой у меня беспорядок… Нет, пожалуйста, оставьте меня! Я не та, за кого Вы меня принимаете. Я молола всякую чепуху. Ну и что же? И ничего толкового не придумала. Клянусь, ни раньше, ни сейчас. Но ближе ко мне не подходите, почтенный Создатель, прошу Вас. Я не могу быть для Вас ни чашей, ни кубком, ни каким-либо другим сосудом. Вы же хотите, чтобы я лопнула и превратилась в толстушку. Я Вас тоже не могу выносить! Для этого я слишком слабая… О, только не этот желтый! Желтый для меня самый ужасный цвет! Не это желтое освещение! Возьмите Жозефину или Мэгги, она умеет гадать по руке, а я нет! Я недостойна! О Господи, это должно быть мое наказание? Только потому, что я немного заболталась? Что же мне делать? Почему Вы отправили всех остальных? Почему! Что?!.. Не понимаю. Оставьте меня! Прочь! Это ошибка! Неправильно соединили! Нет! На помощь, на помощь! (Поднимает книгу.) Книга, книга… Хотя она так пуста, но так тяжела. Не прикасайся ко мне! Уйди прочь! (Поднимает книгу над головой.) Не прикасайся ко мне! (Колотит книгой по столу, ломает его, и при этом сама падает на пол. Ставит книгу прямо, так что книга заслоняет собой обломки стула. Садится спиной рядом с раскрытой книгой.) Не думаю, что я могла от него отделаться. Он проникает туда, куда хочет. Быть может, он уже там, куда хотел проникнуть. (Расцарапывает себе спину, смотрит на испачканную кровью руку.) Кровь!.. Что за кровь у меня на спине? Там же ничего не было… (Пытается заглянуть себе за спину, поворачивается, садится перед книгой. По правой стороне из узкого разреза течет кровь. Читает, будто расшифровывая только что возникший текст). Вера. Любовь. Надежда. Вералюбовьнадежда: нет! (Закрывает книгу. По обрезу опять струится кровь. Отрывает клочок от своего платья, пытается очистить книгу.) Он получит меня маленькой!.. Я чувствую, Он получит меня еще маленькой. О, как я это проглядела! Сначала всех отправил, а потом атаковал меня… Сначала всех отправил, а потом медленно стал приступать к своему делу… (Чистит и обнимает книгу.) О нет… О нет.

Диктант

Лотта.

Альф.

Молодой служащий городского управления Альф сидит за рабочим столом. Он считает на ручном компьютере. Из соседней комнаты, позади, слышен шорох электрической машинки.

Альф (говорит в диктофон). Дорогая фрейлейн Доммермут, завтра с утра я буду на совещании у уполномоченного по планированию. Подготовьте записку об объявлении конкурса по проекту «Сити лайв». Жду от вас звонка в перерыве между заседаниями, около десяти тридцати. Письмо Волленхагену продиктую сегодня попозже. (Что-то считает на компьютере. Встает, отходит в глубину, потом возвращается, продолжает диктовать.) Дорогая фрейлейн Доммермут. Прошу не пугаться: в понедельник утром в нашем бюро, возможно, появится некая дама. Это моя знакомая. Она хотела бы поближе взглянуть на наше делопроизводство. Дайте ей какое-нибудь задание. О ней известно, что она относится к делу (он откашлялся) с большим рвением.

Лотта выходит из задней комнаты с пачкой напечатанных листов.

На ней длинное легкое платье, почти летнее.

Лотта. Ну прочти, что я за день написала.

Альф смотрит на нее, не обращая внимания на листы.

Тебя это не интересует?

Альф. Это ты не написала, а всего лишь переписала.

Лотта. Переписала? Разве переписка ни для чего не нужна? Ведь я занималась этим делом, полагая, что оно нужно тебе.

Альф. Ты вполне чисто напечатала. Хорошая работа.

Лотта. Тогда читай!

Альф. Не буду.

Лотта вздыхает с раздражением.

Если хочешь, мы можем устроить проверочный диктант делового письма под стенографию.

Лотта. Да, хочу. Начинай сейчас! (Берет бумагу и карандаш, садится к краю стола.) Дело моей чести доказать, что я могу стенографировать и печатать не хуже старухи Доммермут.

Альф. Доммермут — не просто машинистка. За тридцать лет работы в городском управлении она стала квалифицированным помощником.

Лотта. Это я тоже сумею.

Альф. Мне кажется, Лотта, — при всей любви — ты слишком настойчиво вторгаешься в мою жизнь.

Лотта. Я хочу помочь тебе, Альф.

Альф. Мне кажется, ты вцепилась в мою жизнь тигриными когтями. Если учесть, что мы с тобой всего две недели знакомы и еще недостаточно друг друга знаем…

Лотта. Тебе нечего бояться, Альф. Я только хочу помочь тебе.

Альф. Не забывай, что ты должна стоять на собственных ногах. В наше время от женщины требуется самостоятельность и в известной степени хладнокровие. Немного сдержанности не помешает.

Лотта. Я знаю об этом. Потому-то я и изучаю канцелярскую работу. Диктуй!

Альф. Пиши… «Господину директору Нойферу. Уважаемый доктор Нойфер…».

Лотта. Вверху слева надо написать адрес и полное имя адресата.

Альф. «Уважаемый доктор Нойфер…».

Лотта. Продиктуй его полное имя и точный адрес!

Альф. Это ты найдешь в справочных материалах, Лотта. «Дорогой доктор Нойфер, что долго вызревает, то дает хорошие плоды. В результате трудных переговоров с коллегами из отдела садовых участков я счастлив сообщить вам и вашим друзьям о разрешении открыть площадку для дрессировки собак на вашем участке по Дойчмюлленвайер. О предписанных отделом строительства обязательствах…». Прошу, не повторяй за мной текст вслух… «Соответствующие обязательства…». в скобках: «надежное ограждение участка, предоставление стоянки для автомашин и так далее — будут вам изложены в подробном письме городского советника по строительству Бельса в ближайшее время».

Лотта. «Предоставление стоянки для автомашин и так далее?»

Альф. Да, и так далее.

Лотта. Как мне лучше написать: «этсетера» или «и так далее»?

Альф. Дорогая, не спрашивай меня… «Что касается упоминаемых вами условий защиты от шума, то я не вижу, что в этом отношении можно было бы предпринять. В конце концов вы находитесь вдали от жилых массивов города. Конечно, по выходным дням вам не следует начинать дрессировку в ранние часы. Остаюсь с наилучшими пожеланиями…».

Лотта. «По выходным дням»? Можно так сказать?

Альф. Почему нет?

Лотта. Обычно говорят: в выходные дни.

Альф. Пиши как хочешь.

Лотта. Это настоящее письмо или учебное упражнение?

Альф. Настоящее.

Лотта. Хорошо. Я напечатаю его сейчас же. (Уходит в свою комнату и переписывает на машинке.)

Альф (в диктофон). Доммермут. Это ужасно, что будет… Это моя знакомая… Я ее знаю всего две недели. Мы познакомились у Вальтера… Взаимные улыбки, она пришла ко мне домой и теперь окопалась там основательно. Она не уйдет. Я в страхе: не знаю, что будет.

Лотта входит в куртке и шлеме для езды на мотоцикле, позади себя она тащит санки. На них лежит письмо. Альф встал и уставился на Лотту, вышел из-за стола.

Лотта. Я отвезу письмо на почту.

Альф. Но на улице нет снега.

Лотта. Я намерена доставить его на моем мотоцикле «Хонда».

Альф. Ты можешь ездить на мотоцикле?

Лотта. Да.

Альф. А где же твой мотоцикл, Лотта?

Лотта (подтягивает к себе санки). Вот. Он всегда со мной.

Альф. Не можешь ты ездить на мотоцикле.

Лотта. Очень даже могу.

Альф. Откуда у тебя эта старая куртка и санки?

Лотта. Ах, эти вещи: они всегда при мне.

Альф. Неправда, ты врешь. Тебе доставили их. Откуда? От портье из дома?

Лотта. Да. Они всегда со мной.

Альф. Покажи мне письмо, Лотта.

Лотта (передает письмо). Вот письмо.

Альф. «Дорогой Пауль… снова наступил май. На деревьях распустились почки. И я снова втюрилась, на этот раз в одного бургомистра. Люблю его всем сердцем. Прошел еще один год, а моя судьба остается нерешенной. Не я виновата в том, что зеленый росток в нашей комнате засох. Сама я, как и положено вьющимся растениям, ползу вниз. Остаюсь навсегда твоя Лотта Филодендрон».

Лотта. Вместо слова «сердце» можно было бы употребить слово «единорог». Люблю от всего единорога…

Альф (смотрит на письмо, кивает). Хм, а кто этот бургомистр?

Лотта. Ты.

Альф. Почему ты называешь меня бургомистром?

Лотта. Потому что ты руководишь населением.

Альф. Но я этим не занимаюсь.

Лотта. О, я все разузнала: ты — бургомистр.

Альф. И как же ты все разузнала?

Лотта. Это же — Саарбрюккен, к тому же чувствуется по твоему голосу.

Альф. Я не бургомистр. Здесь городской отдел строительства, а я в нем служащий. Я даже не городской советник по строительству. Понимаешь?

Лотта. Да.

Альф. А теперь можешь ты стать благоразумной? Это же ужасно! Так не пойдет. Ты должна переписать свое письмо. Вначале подумай, что ты хочешь сказать, а потом пиши.

Лотта. Я хочу получить развод.

Альф. Но в письме об этом не сказано ни слова.

Лотта. Пауль меня поймет.

Альф. И потом, что это значит: «втюрилась»? Такого слова в нормальном языке нет. Надо сказать: «полюбила» или «он мне понравился». Может быть, лучше — второе.

Лотта. Пауль знает, что значит «втюрилась».

Альф. Далее. Ты пишешь: «зеленый росток засох». Не лучше ли сказать: «увял»?

Лотта. Он не увял, а совсем засох.

Альф. Ужасно. Произвольно обращаешься со словами и притом сочиняешь просительное письмо! Придется тебе переписать заново. Вначале хорошенько подумай, что ты хочешь сказать.

Лотта (забирает письмо обратно). Хорошо. Может, я действительно не умею писать свои письма…

Альф. И прошу тебя: сними с себя это шутовское обмундирование. Подойди сюда…

В то время как он пытался помочь ей, она неловким движением ударила его каской в подбородок. Он вскрикнул и в приливе бешенства ударил ее по шлему. Лотта замерла в изумлении. Потом Альф схватил со стола линейку и стал бить ею по шлему, пока она не изломалась. Лотта отвернулась, уходит в заднюю комнату, таща за собой санки.

В таком виде я с тобой не могу показываться!

Лотта. Это от тебя и не требуется. Я никому не позволю бить себя. (Уходит в свою комнату и печатает письмо.)

Альф (снова обращается к диктофону). Доммермут. Только что побил Лотту. Боже мой, как ужасно! Со мной случился приступ бешенства. Лотта вдруг изменилась в духовном плане. Хотел ей помочь, но вышел из себя. Я плохо переношу, когда меня беспокоят. Мне бы следовало сохранить юмор. В конце концов она одаренная личность. Прекрасно рисует. Иногда подходит к окну и разговаривает с цветами на подоконнике. Неслыханно.

Пауза.

Доммермут, я не могу разгуливать в нашем городишке с дамой со столь неустойчивой психикой. Но надо быть добрым!

Лотта возвратилась из своей комнаты, без куртки и шлема. Лицо без выражения. Передает Альфу листок письма.

(Читает.) «Дорогой господин доктор…». (Пытается шутить.) Ах, это письмо президенту дворняжек, дрессировщику и поджигателю склок, расисту и собачьему штурмбанфюреру!

Лотта. Читай.

Альф (пробегает текст). «Дорогой господин доктор, что долго вызревает, то дает хорошие плоды…». Так. Прекрасно написано, Лотта. Лотта. Без ошибок?

Альф. Да.

Лотта (забирает письмо и хочет снова уйти). Наклею марку и отправлю.

Альф. Оставь. Потерпит до понедельника.

Лотта (в плохом настроении). Лучше, да и без ошибок, тебе не напишет никакая Доммермут.

Альф. Подожди. Что с тобой? Почему ты не смотришь на меня? Что ты себе думаешь? Лотти, мы ведь не муж и жена. Давай не будем дуться. Всегда можно найти слова примирения. Ну почему ты напялила на себя это старье, и потом: санки, Пауль, дурацкий шлем? Как это понимать? Объясни! Я должен все знать, иначе у меня может закрасться подозрение… Ты исправила то ненормальное письмо?

Лотта. Я пыталась…

Альф. Что значит пыталась, Лотта?

Лотта. Ну… поскольку ты так считаешь. (Хочет уйти.)

Альф. Я вовсе ничего не считаю. Я только спрашиваю… Нужно ли вообще такое письмо? Нужен ли вообще развод и твое длительное пребывание в Саарбрюккене? По моему представлению, ты — типичная перелетная птица. Тебя постоянно манят новые горизонты… Я готов изменить свое мнение, если это не так.

Лотта (смотрит на него прямо). Ты мне совершенно чужой, Альф. (Быстро уходит к себе в комнату.)

Слышно, как снова затрещала машинка.

Отвратительный ангел

Лотта.

Мужчина, одетый в куртку с капюшоном.

Остановка автобуса, рядом урна, наполненная мусором. Молодой Мужчина в куртке с капюшоном ожидает автобуса. На заднем плане поспешно проходит Лотта, несколько раз туда и обратно. У нее короткие светлые волосы, очень бледное лицо, она снова в своем костюме, теперь еще более поношенном, на ногах спортивные туфли, в руках большая хозяйственная сумка. Она ходит быстрыми семенящими шагами, иногда неожиданно останавливается, смотрит на свои ноги, как если б она им не доверяла, сдвигает стопы рядом. Можно предположить, что ей мешает быстрый темп ходьбы. Наконец она подходит к Мужчине.

Лотта. Не бойся. Я только хочу постоять около тебя немного. (Становится рядом.) Вот так.

Мужчина. И что дальше?

Лотта. Лучше. Я чувствую себя лучше. Еще немного. (Неожиданно делает глубокий вдох открытым ртом, глотая воздух.)

Мужчина. Что ты делаешь? Зачем рот открыла?

Лотта. Сама не знаю.

Мужчина. Что, тебе воздуха не хватает?

Лотта. Хватает. Теперь все прошло. Я уже давно брожу вокруг тебя.

Мужчина. Я заметил. У тебя другого занятия нет?

Лотта. Мне приятно быть здесь.

Мужчина. Помолчи, а я выпью «Егермайстер»{23}, у меня сегодня компьютер выдержал испытания.

Лотта. Шутишь, наверно! Мужчины не могут без шуток. Ты, видно, принадлежишь к тем типам, которые пристегиваются ремнями, когда смотрят фильм об автогонках. Это — американская шутка.

Мужчина. А тебя я бы не хотел встретить перед завтраком. От такой кислой рожи аппетит пропадет…

Лотта. К этому можно привыкнуть, молодой человек.

Мужчина. Возможно. Что — очень тебе плохо?

Пауза.

Лотта. Господь прост, Господь — истина в делах и помыслах. Он не изменит и никогда не обманет.

Мужчина. Проваливай со своими проповедями.

Лотта. Не подумаю.

Мужчина. Состоишь в секте свидетелей Иеговы, да?

Лотта (мотает головой). Я бы постояла тут, пока ты не уедешь.

Мужчина. Кто ты такая? Не старая и не молодая. Белая, как мел, с головы до пят. При луне тебя можно не заметить.

Лотта. Разве не видно, кто я такая? Разве у меня прическа не в порядке? Я тебе совсем не нравлюсь?

Мужчина. Еще чего? Хм.

Лотта (шепчет ему на ухо). Я — праведница…

Мужчина. Ты белая, как полотно.

Лотта. Я — праведница.

Мужчина. Свидетельница Иеговы, черт тебя задери!

Лотта. Нет. Я — праведница. На весь мир имеется только тридцать шесть праведных людей. Только тридцать шесть во всем мире! Число это записано в Ветхом Завете. Каждое поколение людей получает от Бога тридцать шесть праведных людей, которые сдерживают мир, а сами остаются в безвестности. Никто их не знает. Это может быть твоя соседка! Тридцать шесть праведников, их никто не знает, и на них держится мир.

Мужчина. И одна из них — ты?

Лотта. Да, случайно. Моей заслуги в этом нет никакой. Чистая случайность.

Мужчина. А что должна делать такая праведница?

Лотта. Идти своим путем, познавать людей и помогать им, где можно. Помогать она должна всегда. Это затрудняет существование антихристу.

Мужчина. И так она работает круглые сутки?

Лотта. Да, круглые сутки.

Мужчина. А ты вообще нигде не работаешь?

Лотта. И по профессии можно работать и просто помогать людям. Везде. Я была инструктором лечебной физкультуры, художником-графиком, вскоре стану переводчицей. А ты кто такой?

Мужчина. Меня зовут Боб Фехтер, работаю на радио.

Лотта. На радио. А кем именно ты там работаешь?

Мужчина. Техником по компьютерам.

Лотта. Что это за работа? Расскажи!

Мужчина. Нетрудно себе представить: в такой огромный центр, как радио, стекаются тысячи информационных материалов. Их накапливают в компьютерах и потом из накопителей берут, когда нужно.

Лотта. Понимаю.

Мужчина. Ну вот.

Пауза.

Лотта. Протестант или католик?

Мужчина. Ни то, ни другое.

Лотта. Атеист?

Мужчина. Даже и не атеист.

Лотта. Даже не… атеист… (Взорвалась от гнева.) А что ты себе думаешь, кто посылает нам свет сверху?! Слушай, Боб! Будь осторожней… Ты ведь не знаешь, что нас ждет!

Мужчина. Зато ты много знаешь.

Лотта снова глотает воздух.

Оставь меня в покое! И прекрати дышать, как рыба на берегу. У тебя что?.. Болезнь какая-нибудь? Ты занимаешься распространением этой болезни?

Лотта. Мне уже лучше. Происходит что-то в груди, но без кашля. Ты не знаешь, что нас ждет…

Мужчина. И давно у тебя это?

Лотта. Только здесь стала ощущать.

Мужчина. У тебя какая-то болезнь.

Лотта. Это все так непривычно…

Мужчина. Только не умри здесь.

Лотта. Не умру.

Он достает из кармана куртки пачку драже и протягивает ей.

Что это такое?

Мужчина. Поливитамины.

Лотта. Таблетки мне не помогут.

Мужчина. Если их принимает Вики{24}, значит они полезные.

Лотта. Принимает только в телерекламе.

Мужчина. Она и дома эти таблетки глотает. Не сомневайся.

Лотта медленно идет к урне с мусором, укрепленной на столбе.

Ты куда?

Лотта. Я хочу там кое-что посмотреть. Ты не поворачивайся! (Роется в мусоре, выбирает бумагу и сует в свою сумку.)

Мужчина (про себя). Женщина не старая и не молодая. Как любая женщина, что еще надо? Если дома возникнет какой-то вопрос, она на него ответит. Например, спросит: «Что ты понимаешь под словом „вопрос“?» Нда… Вдвоем лучше смеяться перед телевизором, чем одному. (Пожимает плечами в сомнении.) Она могла бы играть в шахматы… Но это я могу иметь и в шахматном клубе. Если она не играет в шахматы… Помеха. (Смотрит на Лотту.) Что ты там делаешь? Грязная ты свинья, чтобы тебя черт побрал! Вынь руку из мусора! Быстрей!

Лотта. Сейчас, сейчас. Не поворачивайся, я сейчас вернусь.

Мужчина. Стыд и позор!

Лотта. Ничего не говори. Успокойся. Я иду. (Возвращается и опять становится рядом.)

Мужчина. Как можно до такой степени опуститься! Позор!

Лотта. Я ничего плохого не делаю.

Мужчина. Я же видел, ты роешься в отбросах.

Лотта. Я искала газеты. Может быть, в них что-нибудь есть о Пауле. Только газеты, сухие…

Мужчина. В наше время никто не роется в чужом дерьме.

Лотта. Нет.

Мужчина. Ты тоже можешь прилично выглядеть. Профессия у тебя есть, помогать ты умеешь. Никаких оснований бродяжничать.

Лотта. Я и не делаю этого. Я просто посмотрела на выброшенные газеты.

Мужчина. В отбросах копаются только душевнобольные и бродяги.

Лотта (тихо). Я — праведница… Бог опять с нами.

Мужчина. Ты — женщина. Не старая и не молодая. Ты могла бы иметь приличный вид. Найди себе подходящий круг друзей, преодолевайте сообща трудности. Ты еще можешь выглядеть как женщина, которая нравится.

Лотта. Я? Не уверена. Нарисуй картину моего будущего.

Мужчина. Уже завтра или послезавтра придет благословенный день, как ты сама говоришь. И что ты скажешь о себе в этот день?

Лотта. Так, так. Говори дальше!

Мужчина. Кто не держит себя в руках, кто ничем не занимается, кто ходит и побирается…

Лотта. Я этого не делаю!

Мужчина. Возьмем, к примеру, шахматный клуб, куда я хожу два раза в неделю. Во-первых, спокойная обстановка. Это уже поддержка человеку. Во-вторых, игры на выезде, развлекательные поездки. (Умолкает.)

Лотта. Чудесно. Говори дальше.

Мужчина. Что ты будешь делать, когда я сяду в автобус?

Лотта. К мусорной урне я больше не пойду, Боб!

Мужчина. Но что же ты будешь делать?

Лотта. Нда… Что же мне делать? Что я стану делать, когда смолкнет музыка…

Мужчина. Ты в шахматы играешь?

Лотта. Нет.

Мужчина. Хочешь научиться?

Лотта (смотрит на него и медленно качает головой). Нет… нет…

Пауза.

Мужчина. Игроки занимают свои места. Подают друг другу руки, но не трясут… Мужчины между собой называют друг друга по фамилии: Корчной и Полугаевский. Или: Спасский и Фишер{25}. Или…

В обществе

Лотта.

Врач.

Пациенты.

Комната ожидания у врача-терапевта. На стенах пугающие плакаты против курения. Вместе с шестью другими пациентами в комнате находится Лотта. Они листают иллюстрированные журналы, решают кроссворды, смотрят перед собой. Толстая женщина вяжет, Турок ерзает беспокойно на стуле. Над обитой белой кожей дверью, ведущей в кабинет врача, укреплен репродуктор, через который вызывают пациентов. Лето. В своем выцветшем костюме Лотта сидит у полуоткрытого окна. Доносится шум улицы и крики детей с соседнего школьного двора. На каждого пациента врач тратит одну-две минуты. Иногда, если речь идет об обновлении рецепта, — даже меньше.

Через положенные промежутки вызываются: «Фрейлейн Кванд, пожалуйста… Господин Вернер Шмидт, прошу… Фрау доктор Мельхиор, пожалуйста». Пациенты возвращаются в комнату ожидания, если они оставили свои вещи. Вообще же они могут покинуть дом врача и через другую дверь. После вызова фрау Мельхиор, которая задержалась в кабинете дольше других, в комнату ожидания вошла пожилая женщина. На ее приветствие присутствующие ответили невнятными междометиями. Вдруг Лотта громко обращается к присутствующим.

Лотта. Может быть, вам будет интересно узнать, что недавно мой муж получил большую премию… Мой муж — публицист Пауль Лига. Он пишет также под псевдонимом Смоки.

Все пациенты с удивлением смотрят на Лотту. Она замолкла и потупила взор. Фрау Мельхиор вышла от врача, чтобы взять летнее пальто с вешалки. Она говорит всем громко и отчетливо «До свидания» и выходит. Ей все ответили также отчетливо. Через репродуктор попросили: «Господин Уранюц, пожалуйста», Турок поспешно скрылся за белой дверью. Вошла молодая женщина, тихо произнесла «Гутен таг». Все на нее только посмотрели. По вызову встала со своего места Толстая женщина. Она оставила вязанье на стуле и направилась в кабинет врача. С полдороги вернулась, чтобы взять свою сумочку. Комната на короткое время погружается в темноту. Затем снова зажигается свет. Лотта сидит одна в комнате ожидания. Из своего кабинета вышел В р а ч, он положил новый номер журнала «Дер Шпигель» на журнальный столик. Потом видит Лотту…

Врач. А вас не вызывали?

Лотта. Нет, я тут просто так.

Врач. Вы не записывались на прием ко мне?

Лотта. Нет, я не записывалась. У меня ничего не болит.

Врач. Тогда я прошу вас выйти.

Лотта. Да.

Лотта медленно выходит из приемной врача. Врач закрывает за ней дверь. Идет в свой кабинет, закрывает дверь.

ЗАНАВЕС.

Парк

Петеру Штайну

Пьеса в пяти актах{26}

Der Park. Schauspiel; Für Peter Stein

Перевод М. Рудницкого

* * *

Представим себе: прилежное современное общество, почти одинаково далекое как от святых идеалов, так и от нетленных красот поэзии (да к тому же еще и порядком подуставшее), вместо очередного мифа или идеологии подпало вдруг магии великого произведения искусства. Увиденные в таком ракурсе, персонажи да и само действие этой пьесы вдохновлены и одержимы, вознесены и одурачены духом шекспировского «Сна в летнюю ночь». И точно так же, как ни один из нас не в силах вести собственную жизнь, а лишь такую, что подчинена неисчислимому и непостижному торжеству «структурных» условностей и правил, предустановлений и традиций, — точно так же и действующие здесь современники оказываются фигурантами и идеологами древней и непостижимой в своей прелести комедии. Подобно цветочному соку, которым Пэк и Оберон орошают вежды уснувших в афинском лесу влюбленных, здесь само произведение искусства впрыснуто в мысли и чувства персонажей, мороча им головы и сбивая их с толку. Однако превращения свершаются взаправду, преображая людей, духов и само действие, — «Сон в летнюю ночь» все длится и длится без конца, и никому не дано своим бодрствованием развеять его чары, найти волшебное противоядие и избавить всех от наваждения.

Действующие лица

Элен.

Георг.

Хельма.

Вольф.

Титания.

Оберон, он же Нефакт.

Первенец.

Учтивец.

Киприан.

подростки

Черный мальчик.

Девочка.

четырнадцати-шестнадцати лет

Первый мальчик.

Второй мальчик.

Третий мальчик.

Акт первый

Сцена первая

Городской парк. Справа, на переднем плане, — кусты бузины в человеческий рост. Красноватые ветки обнажены, как зимой. В них застрял и висит всякий мусор: бумажки, банки из-под пива, рваные колготки, туфля, трепещущий обрывок магнитофонной ленты из разломанной кассеты и т. п. До поры до времени сцена погружена в темноту, лишь луч прожектора скользит во мраке по верхушкам кустарника и этому мусорному фризу. Слышно зверей в цирковом зверинце. С левой стороны — песочница с грязным песком. За ней — раздвоенный пурпурный занавес. В преем между его полотнищами падает яркий свет. Там же видна покачивающаяся туда-сюда пустая трапеция.

Впереди на краю песочницы присела Элен в искрящемся блестками цирковом костюме воздушной акробатки. Она дрожит и курит сигарету.

Справа из-за кустов появляется Георг.

Георг. Добрый вечер. Ну, как поживаем?

Элен. Ай… Как… Да так… Помаленьку.

Георг. Решил вот опять к вам заглянуть.

Элен. Хм. Что ж, похвально.

Георг. Ну, и как дела в искусстве? Вы довольны?

Элен. В искусстве, да? (Стучит себя пальчиком по лбу.) Это у них, что ли? Ой, ё-моё! Это у них-то — искусство? Искусство — это совсем другое. А то, что они делают, — какое это искусство? Так, художественная самодеятельность.

Георг. Что ж вы на холоде сидите? Почему в репетиции не участвуете?

Элен. Я? И не собираюсь участвовать. Вот в этом, участвовать — да ни за что!

Георг. Что, с партнерами поругались? Это вы с ними больше не хотите работать или они с вами?

Элен. Они — со мной? Ну, знаете. Да они примут меня с распростертыми объятиями! Ноги мне будут целовать, стоит мне только к ним прийти и сказать: «Вот, глядите, о-ля-ля! (изображает телодвижения), так и быть, сделаю вам храбрую гуттаперчевую Элен на доске с гвоздями или девушку-птицу или еще что-нибудь этакое». Но там, наверху, на трапеции, там они вечно всем недовольны. То им, видите ли, ритм мой не подходит, то я им ростом мала, то, наоборот, великовата — словом, всегда найдут к чему придраться. У-у, what the fuck, I am not such a dumb little cutie[3], чтобы помыкать мной как вздумается.

Георг. Но они вас там наверняка ждут.

Элен. Не-а. Я сорвалась.

Георг. Что?

Элен. Сорвалась. Сверху вниз. Грохнулась. Упала.

Георг. С каната?

Элен. С трапеции.

Георг. С сеткой?

Элен. Без.

Георг. Так вы, наверно, расшиблись сильно?

Элен. Мне не подняться уже. Туда, наверх. В этом все дело. Это самое страшное, что может случиться. Делаю простое сальто — и лечу вниз. Я даже двойное сальто умею! Без страховки, без ничего! А тут — руку Паскаля не поймала. Даже не дотронулась. Просчиталась. Лечу вниз на песок — и больше наверх уже не поднимусь. Я сразу поняла: все, не смогу. А в цирке, даже в таком паршивом балагане, как этот, все равно — каждый знает: если сразу снова наверх не влез, все: пиши пропало.

Георг. Элен, я отвезу вас в больницу. Пусть вас осмотрят.

Элен. Нет, нет. Оставь. Ни к чему. Отмоюсь вот только. (Снимает с ноги туфельку и высыпает из нее песок.) Какой-то говенный балаганчик! Только время с ними терять! It’s a sheer waste of time. They’re just a bunch of would-bes[4]. Дилетанты несчастные! Треску много, а толку чуть! (Встает.)

Георг. Пойдемте. Выпьем что-нибудь.

Элен. Вот как? Ну что ж, я не против.

Георг накидывает ей на плечи свой пиджак.

Знаю я цену всем этим суперзвездам. Клянусь вам, ни один из них вот ни на столечко не лучше меня! They can’t top me by a fart — none of them. Big mouth — no go[5]…

Сцена вторая

Из кустов появляются головы Оберона и Титании.

Титания. Так быстро — и назад, мой Оберон? И снова охранять свою пропажу?

Оберон. Смейся-смейся, злючка Титания…

Титания. Я зла ничуть не более чем ты, ревнивый господин мой.

Оберон. Даже комковатая почва под нашими ногами не в силах умерить твою похотливую поступь.

Титания. Как и твоя не утихает ревность, меня влача по городам и весям, а не по высям облачным, как прежде. Земля и небо говорят со мною одним и тем же языком погони.

Оберон. А ты останься подле мужа и блюди семейный облик наш на радость горожанам. Раздоры вечные роняют нашу славу.

Титания. О да, мой Оберон, но наш… порок, увы, не сделал нас миролюбивей.

Оберон. На свой порок я сетовать не стал бы.

Титания. Я тоже нет, однако ж, Оберон, божественность моя страдает в этом теле. В границах этих тесных. Мне больно.

Видение исчезает. Слева прогулочным шагом появляются два весьма нервных господина — это Первенец и Учтивец.

Первенец. Не обижайся и не сердись: досюда и ни шагу дальше. Дальше я не пойду.

Учтивец. Как, уже здесь? Прямо здесь вот и начинается?

Первенец. Давай-ка повернем. Не к добру все это…

Учтивец. Да мыслимое ли это дело?! Ты боишься ночью через парк пройти, а в грёзах, словно какой-нибудь бык, мечтаешь загнать женщину в кусты и зверски ее изнасиловать!

Первенец. Да, толстуху…

Учтивец. Толстуху! Это ту самую, что живет с этим чудаком, тощим, как фламинго?

Первенец. «Живет»? Жила! Умер тощий.

Учтивец. Уже?

Первенец. Уже.

Учтивец. То есть как умер?

Первенец. А вот так!

Учтивец. И от чего же он умер?

Первенец. От чего, от чего? Тощий, который изо дня в день все тощает, в один прекрасный день исчезает, и дело с концом. От чахотки умер. От вируса. От чахоточного вируса. А может, еще от какого-нибудь вируса, науке не известного.

Учтивец. То-то я все время удивлялся: чего ради этот тонюсенький, почти до неразличимости тощий господин ходит с этой круглой, как шар, толстухой. Не иначе, они нашли друг друга по объявлению.

Первенец. Брачная контора с фототекой!

Учтивец. Компьютерный выбор!

Первенец. Познакомились в банке данных!

Учтивец. Гармоничная парочка, нечего сказать!

Первенец. Комики! Пат и Паташон!

Учтивец. Давай-ка поворачивать.

Первенец. Видишь, я же сразу сказал: давай лучше повернем.

Оба уходят влево. Из-за кустов показывается Оберон и направляется в сторону занавеса. Справа выходят Первый мальчик и Девочка. Он в брюках от комбинезона с нагрудником, на ней очки с толстыми стеклами, рваные кроссовки, майка с Микки-Маусом на груди, джинсы с прорехами на коленках, цепочка на щиколотке, щека и колени размалеваны, под мышкой игрушечная плюшевая собачка. Они несут ящик пива.

Первый мальчик. Сколько же может этот разнотык продолжаться! Неужели тебе трудно к моему шагу приладиться?

Девочка. А почему бы тебе не приладиться к моему шагу?

Оба уходят влево. Справа выходит Хельма. В этот миг в кустарнике возникает Титания. Она распахивает свой плащ и показывает себя. Хельма испуганно отшатывается, не в силах оторвать глаза от белого, словно гипсовая статуя, тела с густой, какой-то звериной шерстью в низу живота. Потом подбегает к Оберону.

Хельма. Послушайте! Ой, извините… но там в кустах женщина, женщина в кустах! Я в жизни ничего подобного не видела. Отвратительно! Женщина, и чтобы так обнажаться… Она распахивает плащ, нет, вы послушайте, — ой, я, наверно, очень напугалась! Вызовите же полицию! А если это увидит ребенок? Если ребенок такое увидит, о, Господи!

Оберон.

«Есть холм в лесу: там дикий тмин растет.

Фиалка рядом с буквицей цветет,

И жимолость свой полог ароматный

Сплела с душистой розою мускатной:

Там, утомясь веселою игрой,

Царица любит отдыхать порой;

Из сброшенной змеей блестящей кожи —…»

(Внезапно распахивает свой плащ и показывает себя.)

Хельма, зажав рот кулачком, убегает.

Сцена третья

Титания. Не слишком-то ты с нею преуспел, мой господин.

Оберон. Ты тоже не особенно.

Титания. Передо мной она стояла дольше, она смотрела дольше на меня.

Оберон. Мгновенье девой запечатлено, посмотрим, как откликнется оно.

Титания. И все ж мы что-то делаем не так. Когда мы обнажаемся, им страшно. Я не увидела еще ни одного восторженного лица, ни искры от моего сияния не вернулось ко мне обратно. Как будто мне для собственной красы и не нужны людские восхищенья. Они проходят мимо и молчат. А то еще пугаются, кричат. Да где ж в них вожделение тогда? И ведом ли вообще им голос плоти?

Оберон. О нет, не знают люди вожделенья, неведомо им сладкое насилье, с которым существа с иных планет и звезд сливаются в объятии сладострастном. От наших свадеб приняли они лишь жалкое и скудное подобье; и даже то, что кажется им избытком чувственных радостей, на наш-то взгляд, всего лишь судорожное и скудоумное пользование божественным даром, который можно сохранить и преумножить лишь в расточительстве. Их вожделению так же далеко до нашего, как болотной саламандре — до дракона. А теперь даже и оно, судя по всему, сходит на нет и скоро совсем угаснет, если мы не вернем его к жизни.

Титания. Так что же предпринять намерен ты? Все, что ты можешь здесь, в земной юдоли — это себя внезапно обнажать в обличьи непритворном. Ибо силы твои бессильны здесь и безнадежно тщетны деянья неземные на земле. Похоже, основательно увязли в божественной мы миссии своей.

Оберон. Но я беду читаю в стольких лицах, такую несказанную беду! Они хотят, чтоб мы к себе их взяли, и знаю, чую: близок этот миг. Рассудок и дела так иссушили в них голос плоти, что иные сами уже с мольбою к древним божествам взывают. Мы будем первыми, кто вновь в них оживит их на корню загубленные чувства и льдины трезвомыслия растопит. А коли так, когда мы достучимся до их тоской изъеденных сердец, они нам поклонением ответят, какое и не грезилось другим богам, — тем, что придут за нами следом.

Титания. И мы не будем парой жутких пугал стоять в кустах и мерзнуть на ветру, подобно непотребной классной даме, что, в наказанье за ее бесстыдство, обречена весь век разоблачаться и всех своею наготой пугать.

Оберон. Терпение, Титания. Что делать? За ночь одну невозможно превратить законопослушных граждан в трубадуров, а в инструкторе автошколы пробудить «Песнь песней» царя Соломона. Но я надеюсь, для начала мы собьем их с толку, а когда в их тусклых душах хоть лучик изумления блеснет — мы сможем отразиться в этом свете. Поверь, мне этот отблеск нужен ничуть не меньше, чем тебе…

Титания. Постой! Кто там идет?

Оберон. Твой Черный мальчик, Титания, а следом за ним бежит художник Киприан.

Титания. Пусть этот твой художник прекратит бегать за моим дружком, слышишь, Оберон!

Слева появляется Черный мальчик в комбинезоне уборщика при парке. Он везет за собой маленькую тележку, в которую собирает всякий мусор. За ним тенью следует Киприан, пожилой мужчина, примерно шестидесяти лет в серой рабочей блузе. У него высокий лоб, худое лицо и густые, курчавые волосы.

Киприан. Норман! Кекоу! У тебя найдется для меня минутка?

Черный мальчик, не двигаясь с места, качает головой.

Но когда?

Черный мальчик передергивает плечами.

Не хочешь ко мне зайти? Ты ведь обещал.

Черный мальчик молча уходит за кусты.

Ну что такого умеет она? Белые рубашки из земли извлекать? Подумаешь. Зато я могу делать маски, вырезаю статуэтки, которые тебе так нравились… Но теперь ты на все на это и смотреть не хочешь. Титания с луны! Ты обкрадываешь нищего, постыдилась бы! А ты, столь непостижимо прекрасный, и заикнуться ей не смеешь, что тебе все еще люб этот вот старикан! Прежде мы всюду ходили вместе, а теперь я вон ногу стер, за тобой гоняясь…

Слева появляются Девочка и Второй мальчик и садятся на переднем плане на край песочницы.

Как этот куст,

что грязен, болен, пуст…

Но что сквозь тени я читаю:

Во всех глазах мерцает месть.

Там сбилась крыс густая стая

И короля мечтает съесть.

(Уходит влево.)

Второй мальчик. Некоторые вот хотят одиночества — но им этого не дано, а есть такие, кто поневоле от одиночества мучится. Не знаю, к какой категории тебя отнести.

Девочка. Я из тех, которые хотят…

Второй мальчик. Гм.

Девочка. Чего я терпеть не могу, так это когда делают вид, будто все в полном ажуре.

Второй мальчик. Да, это, конечно, из всех вариантов самый отвратный.

Девочка. Или когда, например, едешь в круиз.

Второй мальчик. У-у-й!

Девочка. Ты при этом думаешь: зато теперь я все время среди людей.

Второй мальчик. Вот тоска…

Девочка. Ну да. И хотя ты и вправду все время среди людей, но на самом деле ты неразлучен с самим собой, болячки-то почти у всех одни и те же…

Второй мальчик. Нет, если уж совсем припрет, — надо рвать когти куда-нибудь на крайний север, хотя бы в Финляндию, этак на полгода, и чтобы у тебя только хижина и сауна, а вокруг ни души.

Девочка. Там комары заедят.

Второй мальчик. Ну, это кому как…

Девочка. Тоже мне удовольствие — все время отбиваться…

Второй мальчик. Есть еще одна проблема, которая для людей вроде нас с тобой, где бы мы ни находились, в Финляндии там или еще где, — всегда остается проблемой. Если начистоту — это проблема человеческой сексуальности.

Девочка. Вот как? Ну-ну. Не знаю.

Второй мальчик. Нет уж, нет уж, давай честно. Только совсем честно!

Девочка. Да я и так честно.

Второй мальчик. Так я тебе и поверил.

Девочка. Но ты же никак не можешь знать, честно я говорю или нечестно!

Второй мальчик. Я сам из того же теста, что и ты, я знаю все твои примочки.

Девочка. Если ты из того же теста, что и я, то должен знать, что я примочками не пользуюсь.

Второй мальчик (встает). Нет. Бесполезно. Не хотел бы я быть тобой, оставаясь с собой наедине. Ты даже азов одиночества еще не прошла.

Оба уходят влево. Вскоре после этого из-за кустов появляется Оберон, подходит к занавесу и стремительно его раздергивает: Титания лежит в обнимку с Черным мальчиком.

Оберон. Что ты делаешь!

Черный мальчик убегает.

Что ты творишь!? Ты образ разрушаешь, ореол… Иди сюда. Да встань же, наконец…

Титания. Тебе! Тебе нужны людские алтари и слава! Но за что меня ты запихнул в людской скелет? За что страдаю я? Домой хочу! Хочу в свои небесные чертоги!

Оберон (хватая её за шкирку). Ты должна уметь являться, но не встревать. Ты перестанешь быть Титанией с луны, утратишь всю свою ночную силу, когда к любви людской, несовершенной, привыкнешь…

Титания. О да, мой Оберон. Пусти, мне больно.

Слева появляется Первый мальчик.

Оберон. Ты образ разрушаешь, весь наш блеск божественный, в котором наша сила…

Титания ускользает из-под его руки и подбегает к Первому мальчику.

Титания. Извините, вы не скажете, который час?

Первый мальчик показывает ей часы, Титания перехватывает его руку и целует ее.

Тебя ждала я, одного тебя! Возьми меня, возьми меня с собою!

Оберон. Держите же ее! Совсем шальная. Ну ничего, пройдет. Благодарю.

Первый мальчик уходит вправо.

Титания. Ну всё, с меня довольно. Насмотрелась и знаю всё. Лишь смерть способна больше рассказать. Домой хочу, где все само собой и мы живем в согласии друг с другом.

Оберон (усаживая ее на край песочницы). Послушай же меня внимательно, Титания! Вернуться мы сможем не тогда, когда хотим, а лишь тогда, когда людские очи и чувства худосочные людские раскроются, вобрав в себя наш образ и тем самым вернувши людям радость вожделенья, — вот тогда мы сможем избавиться от тягот телесной оболочки неуклюжей (тем паче, что и здесь такое же раздолье воцарится, как в тех краях, где эльфы и сильфиды обитают, и ты свои владения расширишь…). Но покуда ты не соизволишь быть со мною вместе святым и чистым радостным виденьем, божественным и светлым образцом, — покуда не оставишь ты в покое мальчишку чернокожего, который принадлежит по праву Киприану, но только голову ему морочит спесью, капризами, холодностью своей, и моего слугу совсем замучил, вместо того, чтоб радовать его, — покуда ты пороки эти в нем поощряешь, разве не они суть злейшие враги заботы нашей?

Титания. О да, мой Оберон.

Оберон. Тогда послушайся меня и отступись от этого мальчишки. Препоручи его моим стараньям. Его для страсти воспитаю я и передам бедняге Киприану в награду за услужливость его.

Титания. О да, мой Оберон.

Оберон. Ты вечно скажешь «да» — а будет «нет». Не я повинен в холодности общей и в том, что эта полная луна не превращает никого в сомнамбул; что дурман блаженной летней ночи уж не сводит с ума влюбленных; в сумасшедших, правда, и нынче нехватки нет, но сходит всяк с ума по-своему, из-за своей персоны, а не из-за какой-то там любви к другому иль другой…

Справа появляется Третий мальчик.

Нет, верная супруга, оттого лишь мы никому понравиться не в силах, что вечно спорим и что нет согласия меж нами…

Титания (устало, почти непроизвольно). Вы не скажете, который час?..

Третий мальчик. Сейчас…

Оберон. Нет! Нет! Ни слова больше!

Титания. Тебя ждала я, одного тебя…

Третий мальчик уходит влево.

Оберон. Который час… Тебе-то что за дело? Зачем тебе-то время?

Титания. Чтобы знать.

Оберон. Тебе не нужно вовсе знать его.

Титания. О нет, мне нужно. Я должна узнать. (Встает.)

Оберон (про себя). Впустую все слова.

Титания. Уже сереет день. Глаза озер в моей еловой чаще уже раскрылись и глядят на небо. В эту пору я навещала свое ложе из мхов и эльфы своим пением навевали мне сон… А сейчас я растянусь на жесткой скамейке, а баюкать меня будут сирены «скорой помощи» и полицейских машин. Прощай. До лучших времен. (Уходит в глубину сцены.)

Оберон. Ушла — и хорошо. Уж я сумею тебя разубедить. Я никому не дам мою порушить славу. И упрямство твое я обломаю. Средство есть почище, чем ухищрения всех этих фей и эльфов, цветочных духов, как их там еще — есть средство обуздать твою строптивость и подчинять жену веленью мужа. Я проучу тебя жестокой пыткой. (Возвращается в свою засаду в кусты. Зовет.) Киприан! Киприан!

Походкой сомнамбулы входит Киприан и ложится под кустами.

Киприан, ты слышишь меня?

Киприан (во сне). Да…

Оберон. Теперь пора. Мне нужен твой шедевр.

Киприан. Страх… Страшно…

Оберон. Художник ты иль кто?

Киприан во сне пожимает плечами.

Сцена четвертая

(«Всё в порядке»)

С левой стороны сцены — двухступенчатый подиум. Наверху — жилище Элен и Георга. Внизу — столик в кафе.

В КАФЕ. ДВА ДРУГА

Георг. Не будем говорить о пустяках. Недавно я Элен тебе представил. Как она тебе, понравилась?

Вольф. Элен. Ах да. А кто она вообще? Чем занимается?

Георг. Понятия не имею. И не могу дознаться. Она все время врет. Причем врет безмятежно, как счастливый ребенок. Года полтора тому назад она пришла ко мне в контору. Она согласилась на фиктивный брак с каким-то ливанцем, за деньги: тот вместе с браком получал вид на жительство. А потом подала на развод, чтобы освободиться для очередной такой же сделки. А я консультировал ее как адвокат. И помог ей в конце концов выйти из этой организованной брачной торговли. Она наполовину американка. Ее мать и сейчас в Штатах живет.

Вольф. Вообще-то, мне кажется, вы довольно разные люди.

Георг. Ты хочешь сказать, что не советуешь мне на ней жениться?

Вольф. Ты же знаешь, старого друга полагается поддерживать, куда бы ни завели его тропы любви. Но тут… То есть, я имею в виду в том, что касается тебя и Элен, это, конечно, важная жизненная задача — создать друг для друга…

Георг. Ты называешь это «жизненной задачей»? Звучит не очень-то весело…

Вольф. Ты меня знаешь, Георг. Тут больше не о чем говорить.

Георг. Не о чем.

У ЭЛЕН И ГЕОРГА. ЖЕНЩИНА И МУЖЧИНА

Элен. Ты встречался с Вольфом, верно?

Георг. Да.

Элен. Ты чем-то огорчен?

Георг. Да нет. Ничем.

Элен. И что он про нас с тобой думает, твой друг Вольф?

Георг. Как что? Желает нам всяческого счастья.

Элен. Это он в шутку, или вы всегда так разговариваете?

Георг. Да нет, совсем не в шутку. Наоборот, куда как серьезно.

Элен. Ты так и не выяснил, что он на самом деле про нас с тобой думает?

Георг. Ты хочешь сказать: про тебя. Что он про тебя думает?

Элен. Ну конечно же!

Георг. Он предостерегает меня от брака с тобой.

Элен (испуганно). Ой!

Георг. Он говорит: инстинкт ему подсказывает — надо меня отговорить.

Элен. И много ли для тебя значат эти его предостережения?

Георг. Ну, сама посуди: когда добрый друг, когда Вольф такое говорит, это не может оставить меня совершенно равнодушным…

Элен. Совершенно равнодушным оставить не может… А что тебе говорит твой инстинкт?

Георг пожимает плечами.

Вот этого, Георг, я не понимаю. Этого я никак не могу понять…

В КАФЕ. ДРУГ И ЖЕНЩИНА

Элен. Зачем ты говоришь про меня гадости? Ты же меня совсем не знаешь.

Вольф. Я никогда ничего плохого про тебя не говорил.

Элен. Ты предостерег Георга от нашего брака.

Вольф. Что? Я? Наоборот! Я его поздравил с тем, что он наконец-то решил связать свою жизнь…

Элен. А он говорит, ты считаешь, мы вообще друг другу не пара.

Вольф. Значит, врет. Никогда я ничего подобного не говорил. Если уж начистоту, есть кое-что, о чем я с ним не говорил. И о чем с ним говорить не могу. А вот от тебя не утаю. Пойми: ты и в моих глазах очень привлекательная женщина. Если хочешь знать: я просто ревную тебя к Георгу.

Элен. Ах вот оно что… Это правда?

У ЭЛЕН И ГЕОРГА. ЖЕНЩИНА И МУЖЧИНА

Элен. Георг! А я встречалась с твоим другом Вольфом.

Георг. Вот как?

Элен. Он говорит, вы еще с университета знакомы…

Георг. Да, так оно и есть.

Элен. С какой стати он тогда преподает в автошколе?

Георг. Потому что эта автошкола ему принадлежит. Диплом защитил по истории, а потом отец передал ему свое дело, а он его принял.

Элен. Ты знаешь, он и вправду терпеть меня не может.

Георг. Да ну! И что же он говорит?

Элен. Он считает, что я тебе не пара.

Георг. И говорит тебе это прямо в глаза?

Элен. И всеми средствами будет пытаться уберечь тебя, своего лучшего друга, от этого ошибочного шага. Ненавижу его.

Георг. Да нет. Это ты напрасно. Пойми, ему тоже очень тяжело, такие непростые отношения между тремя взрослыми людьми, которые…

Элен. Тремя? Разве у него нет собственной жены? Разве у него нет Хельмы?

Георг. Хельма, ну да… Понимаешь, Хельма — это что-то совсем другое. Почему-то его особенно сильно тянет к нам.

Элен. Только не ко мне. К тебе. По-моему, тебе придется сделать выбор. Либо он, либо я.

Георг. По-моему, тут и вопроса нет.

Элен. Вот как? Значит, ты уже решил?

Георг. Вольф мой лучший друг, а тебя я люблю. Не понимаю, какая тут связь?

Элен. Большая. Очень большая связь. Он знать меня не хочет, я не хочу знать его. Это разобьет тебе сердце.

В КАФЕ. МУЖЧИНА И ЕГО ДРУГ

Георг. Ты никогда мне не говорил, как ты на самом деле к Элен относишься!

Вольф. Но ты же наверняка это чувствовал! Ты же сам ей рассказывал, что я о ней весьма невысокого мнения.

Георг. И это в самом деле так?

Вольф. У меня была возможность познакомиться с ней несколько поближе. По-моему, вы прекрасно друг другу подходите.

Георг. Что ты имеешь в виду?

Вольф. Я имею в виду, что вы скоро поженитесь.

Георг. И это все, что ты мне хочешь сказать? Я не женюсь на ней, если из-за этого пойдет прахом наша дружба.

Вольф. То есть ты бы хотел, чтобы я обожал твою жену и одновременно оставался твоим лучшим другом?

Георг. Видишь ли, Вольф, в твоей жизни, с одной стороны, есть Хельма и твой упорядоченный семейный быт. А с другой стороны, здесь, у нас, у меня и у Элен, ты обретаешь необходимый духовный и душевный противовес…

Вольф. Ты хочешь сказать, что я почти как член семьи?

Георг. Конечно! В известном смысле. Отчасти.

Вольф. Элен тоже так думает?

Георг. Ну разумеется! Она настоятельно просила меня передать, что предлагает тебе свою дружбу, такую же верную, как моя.

В КАФЕ. ДРУГ И ЖЕНЩИНА

Вольф. Откуда в тебе это лицемерие? Зачем ты предлагаешь мне, да еще через Георга, свою «дружбу»?

Элен. Я? Да я ничего такого не делала.

Вольф. Какие, по-твоему, чувства я к тебе испытываю? Дружеские, да?

Элен. Я не знаю. Знаю только, что больше всего на свете ты хочешь одного: разлучить нас с Георгом.

Вольф. Разве во время нашей последней встречи я не признался тебе в своих истинных чувствах? И ты пришла снова…

Элен. Я пришла снова, чтобы просить тебя раз и навсегда оставить нас с мужем в покое.

Вольф. Но твой муж вовсе не склонен отрекаться от дружбы со мной. И если ты любишь Георга по-настоящему, ты не станешь этого от него требовать.

Элен. Я не могу быть замужем за Георгом и за его лучшим другом.

Вольф. Ну, до этого не дойдет…

Элен. Конечно, потому что прежде ты успеешь нас разлучить!

Вольф. Да нет же! Совсем напротив. Делая все для того, чтобы сохранить нашу с Георгом дружбу, я только сильнее укреплю ваши узы…

Элен. Что значит — «делая все»?

Вольф. Это значит, например, что я буду желать тебя, поскольку Георг всей душой желает, чтобы я находил тебя вожделенной.

Элен. Но его желание не может стать твоим чувством.

Вольф. А я думаю, все-таки может. В конце концов, в глазах, да и в объятиях супруга ценность его жены, — если предположить на минуточку, что сердце — это как бы кошелек, — так вот, ценность жены повышается ровно настолько, насколько та способна понравиться его лучшему другу. За что он и воздаст другу еще более глубоким благорасположением. Которое, в свою очередь, усугубит вожделение друга к чужой жене…

Элен. Сердце не кошелек. Чего ты от меня хочешь?

Вольф. Ты еще спрашиваешь!

Элен. А если бы мы с Георгом не были знакомы и ты меня встретил — я бы тебе понравилась?

Вольф. Вряд ли.

Элен. У тебя отвратительные, циничные манеры. Ты плохой друг.

Вольф. Ты скоро поймешь: хорошим другом я смогу быть лишь тогда, когда ты позволишь мне повсюду преследовать тебя то нескромным шепотком, а то и редкой, но меткой лаской.

Элен. Я буду вынуждена Георга от тебя предостеречь.

У ГЕОРГА И ЭЛЕН. МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

Элен. Кстати, я тут недавно повстречала Вольфа. И нахожу, что он просто обворожительный мужчина.

Георг. Ага! Вот видишь! Значит, все-таки помогло.

Элен. Что помогло?

Георг. Должен тебе признаться: я позволил себе маленькую хитрость. Без твоего ведома, но от твоего имени я предложил ему твою дружбу. И это его, конечно, сразу к тебе расположило.

Элен. Seems to me you like doing things behind my back, now and then[6]…

Георг. Но подожди, подожди! Если в конце концов это для всех нас только к лучшему! Вольф за тебя теперь в огонь и в воду! И даже ты находишь его теперь «просто обворожительным». И между им и мной тоже теперь все в полном порядке…

Элен. Это уж конечно! А между тобой и мной?

Георг. Да нам-то с тобой разве что-нибудь может помешать?! Конечно, если ты чувствуешь иначе… Но неправда ли, если между тобой и им все в порядке и между мной и им тоже все в порядке, то логика чувств сама подсказывает, что между тобою и мной…

Затемнение.

Акт второй

Сцена первая

В мастерской Киприана. Длинный рабочий стол. Справа — старая, обшарпанная софа. За ней в глубине сцены фрагменты, больших масок и фигур из папье-маше. На столешнице: глыба янтаря, пчелиный воск, земля, микроскоп, пинцеты, скребки и резцы, лупа, рулетка и другие измерительные приспособления.

Киприан в серой рабочей робе и джинсах держит на ладони крохотную статуэтку, демонстрируя ее Вольфу.

Киприан. Лихо, правда? (Смеется.)

Вольф. Да она совсем как живая! Словно святая!

Киприан (наклоняясь и подбирая с полу еще две фигурки). Совсем крохотные людишки, верно?

Вольф. Создания…

Киприан. «Мерь-мерь-мерь!» — вот что он говорит. Мерь-мерь-мерь! А что мерить — не поймешь. Я взял рулетку и начал измерять все, что под руку попадет. А он меня только пуще подгоняет. И тут я заметил, что замеры у меня все меньше и меньше становятся…

Вольф. А зачем вы прячете ваши фигурки под ковер?

Киприан. Никуда я их не прячу. Сами прячутся.

Вольф. Так и раздавить недолго. Из чего они, кстати? Из какого материала?

Киприан. Эта — просто из земли. Кислая глина вперемешку с пчелиным воском. А это гагат. Полированный уголь. Из него в старину амулеты вырезали.

Вольф. Право слово, чудно. Вам не кажется, что они родичи минойским терракотовым фигуркам? В них та же первозданная жизнерадостность.

Киприан. Вот как? Что ж, может быть. «Делай-делай-делай, Киприан, делай сейчас же! — вот что он мне говорит. — Я дам тебе глазомер и вдохну в них жизнь, ты только делай!». Совсем малюсенькие людишки, понимаете? Сплошь живчики-гномики, они протыкают католикам дырки в презервативах, а хорошеньким девушкам-секретаршам подсыпают перцу под стул. (Смеется.) Раньше я всё громоздил эти штуки из папье-маше. Здоровенные, огромные хреновины. А теперь он мне нашептывает: «Давай сделаем что-нибудь маленькое-премаленькое, может, людям это больше понравится».

Вольф. Кто нашептывает-то?

Киприан. Оберон. (Показывает еще одну фигурку.)

Вольф. Фантастика!

Киприан. Называется «Девушка с раскниксенными коленками». Малышка слишком любила делать книксены, перед кем ни попадя. Теперь вот шкандыбает.

Вольф. Эта динамика, эта поза — кажется, еще чуть-чуть и она поползет прямо по моей ладони.

Киприан (протягивая лупу). А вы взгляните, взгляните!

Вольф. А глаза-то, глаза — даже глаза можно разглядеть! Нет, вы и впрямь создали что-то невероятное.

Киприан. Сплошные чертенята, верно? Да-да. Как вы думаете — людям такое понравится?

Вольф. Почему вы об этом спрашиваете? Вас совершенно не должно заботить, понравится это «людям» или нет.

Киприан. Так-то оно так. Только я все равно себя спрашиваю: понравится или нет. Хочется все-таки приносить радость. Я часто размышляю — да вот хотя бы когда вырезаю свои фигурки и слушаю между делом «Розы с юга» или «Голубой Дунай»{27}, — так вот, король вальсов наверняка ведь себя спрашивал: понравится это в свете? О да, конечно же, это понравится! Вы только послушайте! Ну что ж, тогда получайте — подарок от маэстро!

Вольф. Король вальсов… Что ж, пожалуй. Но вы-то творец фигур. Вы создаете нечто безмолвное и строгое, для немногих посвященных.

Киприан. Творец фигур? Только и всего? Нет, одно это не стоило бы труда.

Вольф. Погодите! Вот эту статуэтку я хочу! Я ее покупаю! «Девушку с раскниксенными коленками». Хочу сделать свадебный подарок. Женщина, которую я люблю, выходит за другого.

Киприан. Вот как. Тогда возьмите лучше не её. Вот, возьмите Титанию, лунную фею. С ней, можете не сомневаться, ваша пассия не будет принимать брачные узы слишком всерьез…

Вольф. Она восхитительна! Она прекрасней всех! Что это у нее в волосах? Цветы?

Киприан. Цветы? Как бы не так! Хлебцы в упаковке, сгущенное молоко в банке, зефир в шоколаде, картофельные чипсы. Титания — это же такая продувная бестия! Она любит потолкаться среди людей. Днем в супермаркете, когда народу не так много, ей достаточно просто прикоснуться пальчиком — и приглянувшиеся ей товары сами плывут за ней по воздуху, кружа вокруг ее головы, как планеты. Кассирши ворчат: «Что, тележку взять не могли?». Да, с ней, клянусь, вы будете довольны. Положитесь на меня: ее и только ее.

Вольф. Да. Я ее беру.

Киприан (про себя). Пройдоха! Как жалко с ней расставаться. А как часто она меня мучила… (Вслух.) М-да! Ну вот видите, главное — идею найти. Иной раз неделями голову ломаешь — и все без толку, а потом чихнешь — и пожалуйста, вот она идея, тут как тут.

Сцена вторая

В парке. Титания перед цирковым занавесом. Черный мальчик сидит перед ней на краю песочницы.

Титания.

Покинуть лес!.. Не думай и пытаться{28}.

Желай иль нет — ты должен здесь остаться.

Могуществом я высшая из фей.

Весна всегда царит в стране моей.

Тебя люблю я. Следуй же за мной!

К тебе приставлю эльфов легкий рой,

Чтоб жемчуг доставать тебе со дна,

Баюкать средь цветов во время сна.

Я изменю твой грубый смертный прах:

Как эльф витать ты будешь в облаках.

Скорей ко мне, Горчичное Зерно,

Горошек, Паутинка, Мотылек!

Она достает из земли четыре белоснежные рубашки. Справа появляются Оберон и Киприан и с некоторого отдаления наблюдают эту сцену.

Вот господин ваш: вы ему служите,

Его воздушной пляской окружите,

Кормите виноградом, ежевикой,

Берите мед ему от пчелки дикой,

А из пчелиных лапок восковых

Наделайте светильников ночных:

О звезды светляков их зажигайте

И милого на отдых провожайте,

Взяв крылья мотыльков на опахала,

Чтоб спать ему луна не помешала.

Склонитесь и приветствуйте его!

Оберон. Гляди: Титания в изгнании печальном тоскует о подлунном летнем царстве и пред твоим мальчишкой шпарит пьесу о бедной, одураченной невесте, влюбившейся в осла.

Киприан. По-моему, она дает сегодня последнюю гастроль: здесь и сейчас.

Оберон. Пусть тыщу раз она мне посулит послушной быть — а все ж не перестанет за мужиками бегать, вопрошая: «Который час», — и наобум в людские средостения встревая. Уж так устроена; к тому же ей не впрок ни этот край, ни этот скудный климат: земные токи ей во вред и прямодушный ум ее смущают.

Киприан. Во мне все прямо вскипает против нее!

Оберон. Вот и докажи, стоит ли чего-нибудь твое искусство в союзе с духом Оберона: удалось ли тебе создать верное средство, достаточно чудодейственное, чтобы угомонить наконец эту царственную фурию и ненадолго — для пущего вразумления — перенести ее в забытье глубокой древности?

Справа появляется Учтивец, толкая перед собой пустую тележку из супермаркета, и останавливается неподалеку от песочного ящика.

Титания.

«Идите ж с милым к моему покою{29}.

Луна как будто плачет в высоте.

Она в слезах: цветы полны тоскою

О чьей-нибудь погибшей чистоте…».

Она заталкивает Черного мальчика за занавес и подбегает к Учтивцу.

Простите, вы не скажете, который час?

Учтивец (не оборачиваясь). Сейчас ровно…

Титания.

Тебя ждала я, одного тебя!

Тебя лишь одного искала взглядом,

Стараясь одолеть любую даль,

На цыпочки вставая в нетерпеньи…

Учтивец (смущенно, но и польщенно). Вот как…

Титания. Зачем ты медлишь войти в мое царство? Через парк, за ограду, сквозь огонь и воду!

Учтивец. Гм.

Титания. Где ты живешь?

Учтивец. Хаймеранштрассе, восемь.

Титания (словно на иностранном языке). «Что там у нас в морозильнике?»

Учтивец (бодро рапортует). В морозильнике у нас цыплячьи ножки, пицца и медовое мороженое.

Оберон. Давай!

Киприан пытается набросить на шею Титании амулет.

Киприан (Учтивцу). Руки! Держите руки ей!

Он набрасывает Титании, которая яростно сопротивляется и вертит головой, амулет на шею. Титания начинает успокаиваться, пока не замирает в полной неподвижности.

Оберон (про себя). Смотри-ка, действует. Боюсь, что этот фокус стократ мои печали преумножит…

Киприан. Благодарю вас за помощь…

Учтивец. Что вы, Киприан, не стоит благодарности. У меня, правда, чуть сердце из груди не выскочило…

Сцена третья

День свадьбы. Подест, на заднем плане белая стена украшена цветочными гирляндами. В центре, на увитой цветами колоннообразной подставке, в лучах света — статуэтка Титании. Элене подвенечном платье, Георг, Вольф, Хельма стоят полукругом позади подставки. Даже когда они говорят, взгляд их подчас не в силах оторваться от фигурки.

Элен. Боже мой, какая прелесть!

Георг. Ничего прелестного.

Элен. Прелесть, прелесть! С ума сойти можно, какая прелесть! How cute she is! A sweet little darling! Such a refined lady! What’s her name?[7]

Хельма. Это все, что угодно, только не леди.

Георг. Вот как?

Вольф. Это называется «Жуть».

Элен. Как-как?

Георг. Суть.

Вольф. Нет, не суть и не муть, а именно «жуть». Жуть — от слова «жутко». Это сам ужас.

Георг. Вот как? Подходящий подарочек к свадьбе.

Вольф. «Жуть. Титания в драконьем царстве». Так это называется.

Элен. А как она блестит, как искрится!

Вольф. Я поначалу сомневался — как раз из-за этого жуткого названия. Но в его мастерской это, безусловно, была самая интересная работа. Это настоящее произведение искусства.

Хельма. Произведение искусства? Вот эта куколка? Да какое же это искусство?

Элен. Как бы там ни было — в нее можно влюбиться. Это подарок на счастье. Талисман.

Вольф. Нет, Элен, извини: это произведение современного искусства. Автор первым изобрел это направление, этот стиль микроминиатюр. Это очень ценная вещь, черт возьми!

Георг. То-то я смотрю, на эти маленькие штуковины мода пошла. Один мой коллега-адвокат даже на судебные заседания является с таким вот амулетом на шее.

Вольф. Нет, ты что-то путаешь. Точно такого же амулета у него быть не может.

Георг. Ничего я не путаю. Это сейчас самый модный подарок. «Моя вещица» — так люди говорят, сжимая эти фигурки в кулачке и блудливо ухмыляясь. И не поймешь, то ли они всерьез им поклоняются, то ли прикидываются.

Вольф. Ты хочешь сказать, что я подарил Элен к свадьбе аляповатый сувенир из грошовой лавчонки какой-нибудь религиозной секты?

Георг. Вовсе не это я хочу сказать. Вещица наверняка обошлась тебе очень недешево. Но продаются они сейчас повсюду. От них просто спасу нет.

Хельма. Талисманушки.

Вольф. Талисманы.

Георг. Каких только модных игрушек у нас не было! Попрыгунчики на резинке, хула-хуп, роликовая доска, миниплейер, кубик Рубика — а теперь вот рынок заполонили эти маленькие демоны плодородия. На мой взгляд, все это очень симптоматично.

Вольф. И что же в этом, по-твоему, симптоматично?

Георг. Да-да, симптоматично. Все, что в наши дни действует по принципу динамики, становится все меньше и меньше, совсем малюсеньким. Все такое компактное, крошечное, с ноготок величиной. И делается все меньше и меньше. Это примета времени. Микроэлектроника, микрофильм, микроискусство.

Вольф (обращаясь к Элен). Все это полная чушь, что он тебе тут рассказывает. Прошу тебя, ни единому слову не верь! Ты только взгляни на это. Чувствуешь, как тебя будто куда-то затягивает? По глади моря пробежала лунная дорожка…

Элен (обращаясь к Георгу). Если бы мне сегодня нужно было описать, что я чувствую, мне пришлось бы воспользоваться старинным оборотом: «I dote on you, my love»[8]. Я как дитя, по уши и слепо, в тебя втрескалась.

Георг. А я в тебя. Но будь осторожна, любимая! А то, одурев от счастья, как бы нам не проснуться завтра утром с овечьими головам на плечах: мы тогда даже не узнаем друг друга.

Элен. Я полагаюсь на тебя, супруг мой, и верю: ты защитишь и охранишь меня, когда сама себя я потеряю…

Хельма. От самого худшего вас вернее всего охранит здоровое переутомление.

Георг. Не хочешь ли до вечерних гостей удобства ради снять пока что свадебное платье?

Элен. О нет, я не сниму наряд моей мечты до той поры, пока он не задубеет от грязи, как последний негритянский ублюдок!

Хельма. Ну, пошло-поехало…

Вольф (обращаясь к Элен). Прости, но…

Хельма. Что такое?

Вольф. Прости, Элен…

Хельма. В чем дело?

Вольф (гаркает). Да тихо! Тихо вы! Прости, мне очень жаль, я не хотел, чтобы названье «Жуть» тебя вспугнуло… Я вовсе не хотел тебя пугать…

Элен. Но я люблю ее! Люблю! Люблю!

Сцена четвертая

В парке. Титания, превращенная в «Женщину из иных времен». На ней облегающий костюм, юбка «рюмочкой», в волосах нелепая плоская шляпка, украшенная цветами. Она стоит неподвижно и смотрит испуганно, как пойманная птица. Вокруг нее Трое мальчиков и Девочка.

Первый мальчик. Из какого зверинца тебя выпустили? Хотя вообще-то смотришься ты обалденно.

Второй мальчик. Она, наверно, из музея.

Третий мальчик. Ты совсем говорить не умеешь? Откуда ты взялась? Ты не здешняя?

Титания делает руками непроизвольное, как бы врожденное движение, которым она распахивала прежде плащ, показывая себя.

Второй мальчик. Как тебя зовут?

Девочка. Она нас не понимает.

Первый мальчик. Похоже, она нас даже не слышит.

Третий мальчик. Зовут тебя как?

Первый мальчик (кричит). Ты нас слышишь?

Девочка. Она не от мира сего.

Третий мальчик. Как это не от мира всего?

Первый мальчик. Если она не из нашего мира, тоща она, наверно, из прошлого. Пусть расскажет, как там раньше все на самом деле было.

Третий мальчик (ткнув Титанию пальцем в щеку). Ну, давай, рассказывай, слышишь!

Второй мальчик. Не говорит, не слышит и ничего не чувствует.

Девочка (сует в руки Титании свою плюшевую собаку). Она даже собаку подержать не может. У нее все из рук валится.

Третий мальчик (засовывая Титании в рот наушник от плейера). Может, ей это придется по вкусу?

Первый мальчик (швыряя пустую пивную банку Титании в голову). Это чтобы она думать начала!

Второй мальчик. Эй, ты, леди ниоткуда! Красотка былых времен! Принцесса с неведомой звезды!

Третий мальчик (вырывая наушник у Титании изо рта). Нечего чужие вещи жевать! У-у, свинья! (Пинает Титанию ногой.)

Девочка (поёт). Кругом полно народу…

Трое мальчиков (подхватывая хором). Народу в парке тьма!

Все четверо приплясывают вокруг Титании и поют:

И всякому уроду

Хватает здесь дерьма!

Третий мальчик. Откуда ты родом? Ты, призрак из прошлого!

Девочка. Из древности!

Третий мальчик. Из тридевятого царства, тридесятого государства?

Девочка. Еще древней!

Третий мальчик. Ты, часом, не Баба Яга, костяная нога?

Девочка. Еще старше!

Третий мальчик. Ты, Кинг-Конг, супермонстр!

Первый мальчик. Ну и личико у тебя! Ты, по-моему, даже не из пластмассы. Ну-ка, раскрой пасть, что там у тебя!

Не переставая кружиться в хороводе вокруг Титании, Первый мальчик подходит к ней все ближе и ближе. Титания, уперев ладонь ему в лицо, отталкивает его. В тот же миг все четверо падают навзничь.

Третий мальчик. Это откуда-то сверху!

Первый мальчик. Бежим скорей!

Мальчики убегают. Девочка в обнимку со своим плюшевым псом остается сидеть на земле.

Девочка (монотонно). Вообще-то я здесь недавно. — Я еще не знаю, кем я стану. — Но предчувствия у меня хорошие. — По улицам я много хожу, а вот домов изнутри почти не знаю. — Иногда мне кажется, что все люди очень хорошие, только мне через стенку к ним не пробиться. — Я чувствую в себе столько сил, но они направлены против меня же самой, а я не знаю, почему. — Папа хочет от нас уйти, мама то и дело ревёт, а я прокалываю ему шины. — Я стану официанткой, если иначе нельзя, и буду работать до тех пор, пока все снова не пойдет прахом.

Титания медленно опускает руку на голову Девочки, и в тот миг, когда рука касается волос, лицо Девочки передергивает гримаса боли.

Сцена пятая

У Вольфа и Хельмы. Возвышение. Вольф возлежит на полу, прикрыв голову географической картой. Рядом на стуле сидит Хельма, уставившись в парк. Ночь. Шумы из зверинца. Треньканье сверчка.

Хельма. Прежде ты мне рассказывал про звезды. Мог даже показать, где в созвездии Пса стоит Сириус и что это означает. А теперь? Ты все позабыл. Ты хоть иногда устремляешь свой взор к звездному шатру? Отсутствие ответа — тоже ответ. Мы живем на южной, солнечной стороне парка. Три минуты пешком — и ты уже у маленькой зеленой речушки, в которую ты когда-то был так влюблен. Сколько ты там уже не был, а? Сколько месяцев? Который месяц ты все свое свободное время валяешься вот тут и дрыхнешь посреди своих географических карт?

Вольф! Мы не можем относиться к парку так, будто нам до него нет никакого дела! Нам нужно туда! Нам нужно туда — вместе! Пойдем, мой старый орангутанг…

Прежде ты мне так живописно, так подробно рассказывал про Великую французскую революцию. А сегодня ты даже не помнишь, когда она произошла. И произошла ли вообще. Я ведь о чем: сколько же ценного умственного достояния пропало втуне! А мы ведь оба из хороших семей. Так как же так вышло, что важнейших фактов всемирной истории и нашей вселенной ты уже не помнишь? На аттестат зрелости ты бы теперь уже ни за что не сдал. Да любой приготовишка сейчас больше твоего знает.

Вольф. У меня нет ни малейшего желания что-либо помнить о Великой французской революции.

Хельма. Потому что она тебе опротивела. Потому что тебе все опротивело. Даже звезды. Поэтому ты практически ничего больше и не помнишь. Просто для тебя всего этого оказалось чересчур много.

Вольф. Звезд для любого человека чересчур много.

Хельма. А в древности? Первобытные люди? Ведь они как-то с этим справлялись. Выдумывали всякие легенды, сказки — лишь бы звездный небосвод не обрушился им на головы.

Вольф. День какой сегодня?

Хельма. Вторник. Среда.

Вольф (взвиваясь). Вторник-среда!?

Хельма. То ли вторник, то ли среда.

Вольф. А поточнее нельзя? Вечно мне приходится гадать!

Хельма. Но я сама точно не помню.

Вольф. Ты видишь, с тобой почти невозможно условиться даже о таких близлежащих понятиях, как день текущей недели. И ты хочешь, чтобы я рассказывал тебе о столь отдаленных во времени феноменах, как Великая французская революция.

Хельма. Когда-то ты умел рассказывать о Великой французской революции столь доходчиво и наглядно, словно она произошла вчера.

Вольф. Нельзя извращать дух и суть Великой французской революции, излагая ее так, словно она произошла вчера. В том-то и дело, что она произошла не вчера.

Хельма. А когда? Когда же она произошла? Ну, когда?

Вольф молчит.

В одна тысяча лохматом, да? В одна тысяча лохматом! Это теперь твоя любимая присказка!

Вольф. Моя любимая присказка? С каких это пор?

Хельма. С давних пор! С давних!

Вольф. Точнее! С каких именно?

Хельма. С тех пор, как ты ничего не соображаешь. С тех пор, как мы ничего не читаем. С тех пор, как мы никуда больше не ездим. С тех пор, как мы давно уже не вместе.

Вольф. А точнее!

Хельма. С тех пор, как ты однажды спутал Демулена с Дантоном{30}.

Вольф. Ага! Вот это ты запомнила. И это всё, что ты смогла усвоить из Великой французской революции…

Хельма. Но как же мне было это не запомнить? Стоило тебе допустить эту маленькую промашку — и все твои разглагольствования о Великой французской революции умолкли раз и навсегда.

Вольф. Спутать Демулена с Дантоном — это, к сожалению, уже не маленькая промашка…

Хельма. Господи Боже мой! Велика разница! А в чем там между ними дело? Расскажи-ка. Что там с ними обоими стряслось, а? Ну?

Вольф. Я их перепутал…

Хельма. Вот! И это всё, это единственное, что ты еще помнишь об этих… об этих твоих идиотах!

Сцена шестая

Ночное кафе в парке. Все действующие лица, за исключением Титании, группами и поодиночке сидят за столиками и отдыхают. Только Первенец, владелец рекламного агентства, и безработный архитектор Учтивец увлеченно беседуют друг с другом.

Учтивец. Представляешь: от переносицы — и веером. Еще раз тебе говорю: не принимал я никаких таблеток, а мигрень такая — даже моргнуть страшно. Говорю тебе: у меня сто лет голова не болела, я забыл, что такое мигрень…

Первенец (очень серьезно). Так, а симптомы? Какие у тебя симптомы?

Учтивец. Что, не видишь, что ли? Вон, веко набрякло.

Первенец привстает и с видом специалиста изучает зрачки собеседника.

Все мускулы лица напряжены, почти до судорог. Вот тут, за ушами, стучит. И все это к мозгу, к мозгу…

Первенец. Ты подозреваешь у себя что-то конкретное? Так-так, лицевой нерв, э-э, прости… значит, у тебя иногда все лицо как бы тяжелеет, верно?

Учтивец. Да, я подозреваю что-то конкретное.

Первенец. А-а, значит, все-таки подозреваешь…

Учтивец. Да, подозреваю. Если это то же самое, что у меня было с руками, вот тут…

Первенец. А что у тебя было?

Учтивец. Да говорю же тебе: с руками. Я думал, все, больше не выдержу. Орал, кричал, требовал: «Отрежьте! Ампутируйте к чертям! Я так не могу больше!». Я в клинике Штирмайера лежал. Потом выяснилось, что как раз это и было ошибкой. Они там только колют, лошадиными дозами. Теперь-то я точно знаю. Знаешь, почему они не меняли мне повязку? У них не было бинтов. У них было недостаточно бинтов, чтобы сменить мне повязку. Честное слово. У тебя, конечно, тоже нет адреса? Адреса хорошего врача у тебя нет?

Первенец. Ау кого ты тогда был, с руками?

Учтивец. Если это то же самое, что я подозреваю, то же самое, что было с руками, всё, тогда хана. Полный каюк.

Первенец. А за границей ты не был?

Учтивец. За границей? Да нет, нет. Это совсем другое.

Первенец (в публику; прикрыв рот ладонью). Инфекция!

Учтивец. Политики вон без конца по заграницам разъезжают.

Первенец. Они-то, конечно, разъезжают. Но их и охраняют куда лучше, чем нас с тобой, — так у какого ты был врача?

Учтивец. Я был на Майнцерштрассе у доктора Синекоэ, в народе его зовут просто Сино, да ты же прекрасно знаешь Эльку, его ассистентку.

Первенец (вскакивает и направляется к своему пальто). По-моему, у меня для тебя кое-что есть. (Приносит портативный зубоврачебный аппарат.) Вот. Вчера мне в агентство принесли. Берешь его и прямо как зубной врач суешь себе в зубы. Девяносто восемь марок все удовольствие. На немецком рынке продаже не подлежит абсолютно. Ни аккумуляторов, ни батареек, только прямое подключение в сеть на двести двадцать вольт. Нет-нет, постой, этой штукой ты можешь еще прочистить себе уретру. (Оглядываясь по сторонам.) О, пардон, я, кажется, раскричался… Ну вот, теперь ты ее сломал! Все, капут!

Учтивец. Ах, брось ты. Это обыкновенная электрическая зубная щетка, только новая, вот и всё.

Первенец. Абсолютно не подлежит продаже на немецком рынке.

Учтивец. Да что ты несешь! Щетка как щетка, ничем не хуже других, разве что чистит посильней…

Первенец. Вот, смотри! Ты ее сломал. Не работает. И продаже не подлежит. (Замечает насекомое на столике возле вазы с цветами.) О, смотри-ка! Блоха-ногохвостка! Она не летает, только прыгает. Моя мать говорит: «Сматывайтесь, ребятки, пакуйте вещички и бегите из этой страны куда глаза глядят, пока не поздно»…

Учтивец. Сразу видно: ты совершенно не понимаешь стариков! Да разве можно принимать за чистую монету все, что они иной раз болтают! Я вот своей совсем недавно отсоветовал покупать дом на Мекельштрассе. Недели не прошло, она снова ко мне пристает: «Я тут кое-что новенькое присмотрела, даже с отдельным выходом в парк». Ну и слава Богу, пусть себе пока едет, смотрит, только без меня. А ты по-прежнему щеголяешь в самых дорогих рубашках.

Первенец. Что? Рубашка? Да ей уж десять лет. Да-да, милейший, десять лет.

Учтивец. А это что? У тебя всегда что-нибудь новенькое.

Первенец. Амулет. Нет-нет! Руками не трогать! Все, все вы только и мечтаете, как бы из Германии сбежать. А мы останемся тут вдвоем — канцлер да я.

Учтивец. Капитан и крыса остаются на корабле.

Первенец. Это я крыса? Это я крыса? Сам ты крыса! Погоди, это еще цветочки, настоящий кризис впереди!

Учтивец. Шеф Транс Уолд Эрлайнз…

Первенец. А Пан Америкэн: миллиард долларов убытка всего лишь за…

Учтивец. Погоди, Транс Уолд гораздо более солидная фирма. Так вот, в Чикаго или где там еще, ихний главный босс отсылает секретаршу, кофе просит подать или еще что, а сам из пистолета бац! — только мозги по стенке!

Первенец. Это во «Франкфуртер Алльгемайне»{31}?

Учтивец. Да нет, мы «Ньюсвик» получаем…

Первенец. А-а, тогда, значит, та статья во «Франкфуртер Алльгемайне» уже устарела…

Учтивец. В отличие от тебя, я, по крайней мере, не помешался на очередной модели «БМВ».

Первенец. Ну конечно! Ты помешался на очередном «порше».

Учтивец. Ну, знаешь, это, это…

Первенец. Ладно, брось.

Учтивец. Нет, это ты брось. У тебя всегда был другой финансовый статус. И ниже «БМВ» ты никогда не опускался.

Первенец. Ничего, не сомневайся, мы еще увидим небо в алмазах. Господи, как время летит! Уже три дня, как мы нашего Майнхарда закопали. Двадцать второго это было.

Учтивец. Разве сегодня двадцать пятое?

Первенец (смотрит на часы). Уже двадцать шестое. Боже мой, я вот думаю, три года — это же тридцать шесть месяцев…

Учтивец. Это тебе еще выплачивать?

Первенец. А тридцать шесть месяцев — это сто сорок четыре недели…

Учтивец. Что, каждую неделю платить?

Первенец. Просто хоть зубы на полку.

Учтивец снимает очки.

Очки, кстати, чистить надо. Клади их в соленую воду.

Учтивец. Вот тут, от переносицы. И может быть тысяча причин. В том числе и наследственность.

Первенец. Так к кому ты тоща с руками-то ходил?

Учтивец. На Майнцерштарссе, к доктору Синекоэ, по прозвищу Сино.

Первенец. Знаешь что? Я могу порекомендовать тебе отличного ортопеда.

Учтивец. Ортопеда?

Первенец. Да-да, ты даже представить себе не можешь…

Учтивец. Но у меня же лицо! При чем тут ортопед! Мне невролог нужен.

Первенец. Ну, нет так нет.

Учтивец. Ах, да что там. Все равно скоро всему конец. Нас это не касается. То есть, вообще-то это нас очень даже касается. Но еще несколько лет как-нибудь прокантуемся.

Затемнение.

Акт третий

Сцена первая

У Георга и Элен. Тахта, стол, стул. Веранда с видом на парк.

Справа и слева открытые проходы.

Георг. С чего это вдруг ты так взъелась на того цветного парня?

Элен. На какого еще цветного?

Георг. Да вот только что, в автобусе.

Элен. Это черномазый. Терпеть не могу черномазых.

Георг. Но он даже не приставал к тебе.

Элен. Он не приставал? Грязная черная скотина! Pawing my knee all the time! «Oh my, you’re looking real pretty, li’l lady, wonna see some hot pictures, just look at my.» — That creep was all over me![9]

Георг. Ну, подумаешь, совсем молоденький парнишка, играет своим телом, автобус тоже трясет, может, он и позволил себе…

Элен. Keep off your rotten old fingers and beat it! You nigger son of a bitch! Stop touching me![10]

Георг. Но, с другой стороны, так грязно ругаться на молодого цветного, это тоже знаешь ли… Удивляюсь, как он стерпел.

Элен (явно передразнивая). That lady there pushed me! That lady says I touch her. But I never didn’t lay my hands on her, nosirree![11]

Георг. Вылезая, он показал тебе язык. Совсем как мальчишка.

Элен. Эти негритянские ублюдки должны вести себя, как все нормальные пассажиры. Раз уж едут в одном с нами автобусе.

Георг. Слушай, что это на тебя нашло?

Элен. Ничего. Просто я считаю всех черномазых неполноценными.

Георг. Ты сама не веришь тому, что говоришь.

Элен. Очень даже верю. Это научно доказано. По сравнению с нормальными людьми они хитрые, ленивые и агрессивные.

Георг. Чушь!

Элен. Никакая не чушь! Я жила среди черномазых. Я знаю, что говорю.

Георг. Элен! Ты же разумная женщина. Мы живем на исходе двадцатого столетия. А у тебя чуть ли не по всем вопросам особое мнение. Ну нельзя вот просто так, с бухты-барахты, утверждать, что цветные — люди второго сорта.

Элен. Я вовсе не против цветных. Я против черномазых. Китайцы, к примеру, очень жилистые ребята, едят мало, работают много…

Георг. Все! Остановись! Прошу тебя!

Элен. Да ради Бога. Может, я и не борюсь за свои убеждения. Но отрекаться от них тоже не намерена.

Георг. Лапушка моя, ты сегодня опять какая-то раздраженная. Это оттого, что Вольф придет, верно? Ну все, я исчезаю. Я ведь и так во время ваших встреч стараюсь быть на работе. Так что вы опять замечательно проведете друг с другом вторую половину дня. Надеюсь, все будет как всегда. Если всегда было все, как я надеюсь. Впрочем, может, я еще застану его, когда вернусь. В последнее время мы особенно хорошо стали понимать друг друга, Вольф и я. Такая гармония между обоими твоими любимыми мужчинами — у тебя всякий раз увлажняются глаза, когда ты нас видишь вместе. Что, ты даже не протестуешь, когда я говорю об «обоих твоих любимых мужчинах»?

Элен. А зачем? Ты и так все знаешь.

Георг. Ничего я не знаю! (Встает, уходит в глубину сцены.) Так что пока…

Элен. Георг!

Георг. Что?

Элен. У нас ведь всё в порядке, да? Я имею в виду: по части денег нам не о чем беспокоиться?

Георг. Да нет. С чего это ты вдруг?

Элен. Так. То и дело слышу, как люди жалуются, как тревожатся о завтрашнем дне, о будущем…

Георг. Тревожиться нам особенно не о чем, но…

Элен. Я не желаю в один прекрасный день услышать, что кризис настиг и нас. Я прошу тебя быть еще бдительней, чем прежде. У меня такое чувство, что как раз сейчас тебе не помешала бы парочка шумных успешных процессов. Тебе так не кажется? У тебя уже есть кое-что на примете? Ты хорошо защищаешь своих подопечных? Ты не слишком много дел проигрываешь? А клиенты у тебя состоятельные? Гонорары достаточно солидные?

Георг. Лапушка моя, о чем ты так беспокоишься?

Элен. Мне так хочется успеха, я прямо изголодалась по успеху!

Георг. По-моему, тебе нужно снова чем-нибудь заняться…

Элен. Нет. Заниматься должен ты. Хочу, чтобы ты у меня был сильнее, умнее и лучше всех. Хочу почувствовать все дремлющие в тебе силы. Ты должен стараться, должен удвоить усердие! Никакой слабины, ни шагу назад, ни секунды неуверенности! Видишь, как много я от тебя требую. Мне нужен муж, мне нужен мужчина, который побеждает всегда, становясь все сильней и сильней. Который способен брать меня, делать счастливой, побеждать меня — и любить меня вечно. И у которого много денег, Георг, — денег на детей, на образование, на нас, на старость, денег на красоту, понимаешь, денег!

Георг направляется к ней. Элен закрыла лицо руками, словно ожидал удара. Но он обнимает ее.

(Смеется.) Там, там, на стуле…

Посреди комнаты, откуда ни возьмись, стоит Киприан.

Киприан. Что вы тут делаете? Вы с ума сошли? Я ухо потерял на войне! Все обезьяны подохли. Все травы пожухли. Вот чего вы добились. Зато прописка обязательна повсеместно! Какое вы имеете право строить здесь дороги? А вы в комитет по охране природы обращались? Не смейте хватать меня руками! Руки! Руки прочь, я говорю!

Георг. Кто вы? Что вам здесь надо?

Киприан. Это вы! Это вы замордовали матушку природу! Это вы стояли на вокзале! Я вас видел в кино. Нельзя ли помягче. Я все-таки тоже инвалид войны. Нет-нет, эти данные разглашению не подлежат. Так точно! А я говорю, прекратить! Все, хватит! Бандиты! Позорники! Ваша стройка не пройдет! Ваша стройка не пройдет!

Элен (испуганно и тихо). Помогите!

Киприан (со смехом). Да нет, не бойтесь. Это я пошутил. Я, похоже, заблудился.

Георг. Послушайте, приятель! А ну-ка, давайте-ка отсюда, быстро!

Киприан. С этим проклятым экологически чистым строительством теперь никогда не знаешь, где кончается городской парк, а где начинаются частные владения. А ворот у вас вообще нет?

Георг (к Элен). Ты опять забыла задвинуть решетку. (Уводит Киприана в глубь сцены.) Пойдемте…

Киприан. Вот древние китайцы, они утверждали, что весь земной шар вдоль и поперек испещрен магическими тропками. Наверно, одна из таких тропок прямо через вашу гостиную проходит. На вашем месте, я бы этим занялся…

Георг (возвращаясь). В этом парке от сумасшедших просто проходу нет. А если ты ворота не будешь закрывать, они по дому начнут бегать.

Элен. Да, Георг.

Георг. Вот что я еще хотел сказать… Этот твой выпад против негров, совсем недавно, надеюсь, это не серьезно?

Элен. Не серьезно? Почему не серьезно?

Георг. Но откуда в тебе возникает такое чувство ненависти?

Элен. Не знаю. Откуда-то из головы. Но оно и в крови тоже.

Георг. Тебя хоть один негр хоть раз чем-нибудь обидел?

Элен. Они омерзительны. Разве этого не достаточно? Они — это само зло на земле. Они хотят задушить, растоптать, уничтожить белую расу. Стремятся к мировому господству. И у них нет души, только это гнусное, липкое черное тело и жажда власти.

Георг. А мне казалось, они такие ленивые…

Элен. Ленивые, да… Но при этом властолюбивые.

Георг. Послушай, Элен, я адвокат. Мой профессиональный долг — защищать права слабых, преследуемых, права меньшинств. Я представляю интересы квартиросъемщиков против домовладельцев, иностранцев против немецкой бюрократии…

Элен. И прекрасно, и замечательно! Какое это имеет отношение к черномазым? У нас тут, слава Богу, таких черномазых, которыми надо заниматься всерьез, и нет вовсе. Так что нам и спорить не о чем. Это все равно, как один протестантской веры, а другой — католической. По мне, пусть каждый остается при своей вере, хорошему браку это не может помешать.

Георг. Но не могу, не могу я быть женатым на расистке!

Элен. Можешь.

Георг. Господи, какое жуткое надувательство… Да как же вы, мадам, мне раньше-то не сказали?! И как это вообще, дорогая, вы можете жить среди людей, нося в себе такие ужасные, такие болезненные предрассудки! К тому же о таких вещах полагается предупреждать заранее…

Сцена вторая

Дом в парке. Лунный свет. Титания в облике «Женщины из иных времен» медленно и как бы издали приближается к дому. Слышно, как шуршат ее юбки. Из своего дома выходит Учтивец. На нем темный костюм, берет, очки, в руках зонтик-трость. Он тщательно запирает дверь. Тем временем Титания оказывается у него за спиной. Он раскланивается и уходит. Титания берется за ручку, отворяет дверь и входит в дом. Учтивец оборачивается, видит, что дверь его дома приоткрыта, трясет головой, возвращается, долго изучает замок, снова запирает дверь на ключ и идет в прежнюю сторону. Внезапно он останавливается и восклицает: «Позвольте, что вам понадобилось в моем доме!». Снова бежит обратно, отпирает дверь, кидается в дом. Вскоре раздается жуткий долгий крик, причем мужской голос превращается в детский. На пороге появляется Титания, держа на руках мальчика лет десяти, — это уменьшенная копия Учтивца, тоже в темном костюмчике, в берете и очках, с зонтиком. Титания относит этого маленького человечка к песочнице и сажает на край так, чтобы он видел светлый проем в цирковом занавесе. После чего Титания исчезает справа за кустами.

Сцена третья

Слева появляются Первенец и Девочка с плюшевой собакой.

Первенец. Вы, похоже, не такая грубая, как другие. У вас такие нежные лопатки.

Девочка. Лопатки у человека — это на самом деле засохшие крылья.

Первенец. Да ну? Неужели правда?

Девочка. Да-да. Точно правда. (Достает из кармана джинсов солонку и сыплет себе соль в рот.) Вокруг все люди очень хорошие, только мне через стенку к ним не пробиться.

Первенец (нервно). Гм-гм.

Девочка. Вообще-то я здесь недавно. Я еще не знаю, кем я стану. Но предчувствие у меня хорошее.

Первенец. Гм-гм. Знаете, на что я еще слабо надеюсь, так это на душевное тепло среди всего этого бедлама. На фоне всеобщего ожесточения, всех этих демонстраций, подожжённых ящиков и автомобильных шин, да…

Девочка. Я чувствую в себе столько сил, но они направлены против меня же…

Первенец. Гм-гм.

Девочка (сыплет соль в рот). Соль ложками могу есть.

Первенец. Гм-гм. Но ведь не исключено, что кто-нибудь захочет с вами поцеловаться…

Девочка. А вижу я вот что: гигантский машинный мир, с одной стороны, и вот такусенький крохотный мирок несчастных и грязных тварей — с другой.

Первенец. Гм-гм. Но кое-каких успехов мы все-таки достигли. Уже никому не придет в голову, например, отменить гигиену…

Девочка. Гигиена. Террор. От нее на коже одни грибки, гнойники, лишаи и хрен знает что еще.

Первенец. Гм-гм.

Они доходят до кустов. Первенец нервно оглядывается по сторонам.

Девочка. Сегодня ночью мне опять снилось, будто родственников повсеместно отменили, причем до основанья. Сразу после рожденья человек занимает свое место в обществе. Семьи практически вообще не успеваешь почувствовать. Есть только друзья, приятели, товарищи по работе, воспитательные кружки, коммуны, соседи по коммунальной квартире и все такое.

Первенец. Кошмар!

Девочка. Да нет, я бы не сказала. Какое-то зерно истины в этом есть.

Первенец. У вас что, нет родственников.

Девочка. У меня? Почему же. Еще какие.

В тот момент, когда Девочка снова подносит ко рту солонку, Первенец кидается на нее и тащит в кусты.

Первенец. Ах ты, маленькая грязная бестия! Сейчас, моя серая мышка, я сделаю тебя первой красавицей Европы! Я тебе покажу Микки-Мауса. Только тихо, тихо, без шума! Сейчас я тебя сделаю самой элегантной женщиной на свете… Я выполню все твои прихоти, но если и ты меня продинамишь, как Инга Петерс, я тебя отделаю по первое число… Вот теперь ты моя гордая принцесса! Только очень гордая, невероятно гордая, тогда всё у нас будет хорошо…

Издав крик боли, Первенец замолкает. Девочка выползает из-под кустов, подбирает очки, свою плюшевую зверушку, отряхивается.

Девочка. Редкостное говно.

Справа появляются Трое мальчиков, они несут большую веревочную сеть.

Первый мальчик. Хватайся скорей! Мы идем ловить вчерашнюю женщину.

Третий мальчик. Айда с нами! Мы ее поймаем и продадим в музей.

Девочка. Не, неохота.

Третий мальчик. Она письмо прислала, вот ему.

Второй мальчик. Ага, оно прямо с неба свешивалось, в щель между двумя облаками, огромное, а потом упало вон туда, в поле. Я бегом через парк. Пробую читать, а буквы громадные, вблизи не разберешь. Я тогда на дерево, чтобы сверху прочесть…

Третий мальчик. И знаешь, что там написано? Она хочет с ним встретиться. С Нико! Наедине!.. Но мы все с ним пойдем. Теперь мы ее точно изловим!

Девочка. У вас глюки. Мотайте отсюда.

Мальчики убегают влево. Девочка уходит вправо. Из-под кустов бузины высовывается голова Первенца. Он озирается, бормочет что-то вроде: «Куй железо, пока горячо, только плюй через левое плечо!».

Выползает из-под кустов, приводит себя в порядок.

Первенец (про себя). Je suis comme je suis[12]. Что, спрашивается, способно заставить разумного человека сменить нормальное вертикальное положение и встать на четвереньки, дабы малость поразвлечься? Да сущая ерунда: смутный порыв чувств, плюс раздражение, плюс похоть. Все дальнейшее развивалось, так сказать, ингообразно. Хотя нет: малышка была очаровательна! Непонятно только, почему кончилось все так гнусно. Только что была гармоничная любовная пара — а остался один пшик! Вот это я и называю: абстрагирование. Стоит только с четверенек подняться, все — в голове одни слова. Вот только что, на земле-матушке, была борьба, были объятия — а теперь что? Одни абстрактные понятия! Но что это меня потянуло на философствование? Наверно, всему виной ее бесцеремонное обхождение!

Направляется в глубину сцены. В это время со стороны песочницы из маленького Учтивца начинает исторгаться тихий, но непрерывный звук «и-и-и-и…». Первенец, запнувшись, останавливается, потом направляется к Маленькому человечку.

Ну что, малыш? Так поздно, а мы все еще на ногах, а? А какие мы нарядные! Не иначе, у нас сегодня свидание, а?

Человечек снова издает тихое «и-и-и-и…»

Что такое? В чем дело? Ну-ка, повернись… Матушки светы! Учтивец! Это ты?! Что случилось? Ради Бога. Учтивец, ты хоть меня слышишь? Где болит? Симптомы, какие у тебя симптомы? Нет, все, это конец — вот оно! Учтивец, ты влип. Пойдем, я отведу тебя к дяде доктору. Дружище, что ты такого натворил? Ну, не плачь, не плачь, малыш, дядя с тобой. Я тебе помогу. У тебя еще вроде все на месте. Ах ты, мой старичок. Отведу тебя к моему ортопеду… Хотя нет, какой к черту ортопед. Все это лажа. Туда нам совсем не надо. Куда же нам надо-то, а?

Держа Учтивца за ручку, уводит его за кусты.

Сцена четвертая

Слева выходят Георг и Вольф.

Вольф. Нет, Георг, ты слишком мрачно смотришь на вещи. Ты просто перестал заглядывать ей в глаза. Пойми, Элен — это нечто совершенно особенное.

Георг. Ага, особенное. Это нечто особенное давно превратилось в нечто особенно тягостное. Меня мучит, что она такая странная. Такая упрямая. У нее в голове червоточина: с виду такое красивое, свежее лицо — а внутри, под черепом, все изъедено. Она отравляет меня своими порочными убеждениями!

Вольф. Но ты же только критикуешь. Чуть что — сразу в истерику. Вместо того, чтобы помочь, вместо того, чтобы лечить ее покоем и восхищением. Она предоставлена самой себе, живет в мире детских страхов и все еще боится Черного Человека. По-моему, ты принимаешь все это слишком всерьез.

Георг. Она ускользает от меня, она деградирует. День ото дня она отодвигается от меня все дальше, она меня уже почти не слышит. А потом: знаешь, в последнее время, по самым незначительным поводам, меня вдруг будто пронзает — и я чувствую, что разделяю самые гнусные ее предрассудки! На ком, спрашивается, я женился? То морок и его зеленый свет меня навел на злую фею. Вот именно: морок и его зеленый свет.

Вольф. Ну нет, мне она все-таки видится иначе. Она, конечно, мне чужая — но чем-то дорога, чудная — но от слова чудо.

Георг (цепляясь за Вольфа). Введи меня в приличное общество, Вольф! В хорошее, слышишь! Я больше не выдержу среди этих человеческих монстров. Лучше жить среди фей и троллей, чем среди этих роботов самоотдачи и алкоголиков преуспеяния. Среди этих тюремных психологов, судей, надзирателей — лучше жить распоследней букашкой, чем человеком! А будь я комариком — с каким наслаждением я бы впивался в их жирные самоуверенные губы! Да лучше жить бациллой в домашних консервах моей бабки, чем, вкушая благоволение государства, пребывать этаким ценным кадром в золоченой клетке, где тепло и смрадно, где на тебя таращат свои сонные глазенки все эти лемуры, во цвете лет уже пресыщенные жизнью. Да лучше быть еще одним червячком в их дерьме, чем и дальше лицезреть их с противоположной стороны. Ты видишь, я уже ни с кем не в ладу. Вечерами я сижу в кафе и поношу всех своих друзей. И хуже всего отзываюсь как раз о тех, которые мне всего дороже. Тем я жалуюсь на этих, этим на тех… Сближают только ложь и фальшь, только обман дарует успокоение. Ах, мой милый! Откуда оно во мне — это внезапное отчаяние? Ведь прежде я вовсе не склонен был видеть вещи в таком мрачном свете. Сейчас, ты слышишь, Вольф, нам особенно важно держаться друг за друга. Ты понял меня? Ты единственный, кому я еще могу довериться и открыться!

Вольф. А Элен?

Георг. Элен, Элен! Похоже, это единственное, чем я тебе еще интересен. Едва я успеваю тебя обнять, а ты уже ловишь запах ее духов.

Вольф. Если ты склонен сегодня к столь безвкусным выпадам, то можешь продолжать без меня.

Георг. Вольф! Останься! Знаешь, что я сделал? Я основал видеофирму. Нас трое: рекламный агент, безработный архитектор и я.

Вольф. Видео — для чего?

Георг. Делаем небольшие фильмы о местах отдыха. Сам посуди, бумага дорожает. Так бюро путешествий, вместо того, чтобы бесплатно раздавать дорогие рекламные проспекты, будут теперь выдавать напрокат наши видеофильмы. Ты приходишь, говоришь «Эльба» — и, пожалуйста, любуйся Эльбой сколько угодно. Что я несу и где витаю мыслью?

Вольф. Похоже, ты наконец-то решил подобраться к большим деньгам.

Георг. Слушай, ты уверен, что все это нам не снится? Мне иной раз кажется, что это мы спим. А оно бодрствует… И что нас никто… никто не в состоянии разбудить, потому что сон нас затянул, и пробуждения уже не будет, только дальше и дальше, все новые и новые метаморфозы.

Рядом с нами, среди нас запросто разгуливают двойники и оборотни, они такие же полноправные граждане, как и мы, только влиятельней! Ночь и день, живые и мертвяки — в полнейшем гражданском согласии. Мы все — одна шарашкина контора!

На наши хилые черепушки, Вольф, нынче легли древние, первобытные тени. Это какая-то ахинея! Господи, на ком же я женился?

Вольф. Ну вот. Не успел основать фирму — и уже голова кругом. Да, это, брат, затягивает.

Сцена пятая

Киприан и Хельма встречаются в парке.

Киприан. Наконец-то! Вот и вы! Я вас повсюду ищу. Уже по чужим квартирам начал шастать.

Хельма. Фигурку принесли?

Киприан. Полегче, полегче. А почему бы вам не навестить меня в мастерской?

Он разворачивает носовой платок и достает маленький медальон.

Хельма. Дайте-ка взглянуть. И что же это?

Киприан. Разве не видно? Женщина, замурована по горло. Вытянула шею и кричит. Крик, замурованный в белой стене.

Хельма. И это вот подействует?

Киприан. Подействует, не сомневайтесь.

Хельма. Гадость какая!

Киприан. Дайте сюда!

Хельма. Нет уж! Это наверняка как раз то произведение искусства, какое мне нужно. Раз уж я в нем ничего не понимаю, значит, то самое. Оно мне позарез необходимо, понимаете, позарез. Вот, возьмите деньги, Киприан… И как вам удается добиваться такой… выразительности. А носить надо на шее, вот так?

Киприан. Да. Только глубже.

Хельма. Ну и? Что потом?

Киприан. Он притягивает людей. Сколько хотите, столько и притянет. Мужчин. Сколько хотите. Вам остается только выбирать.

Хельма. Мне нужен только мой..

Киприан. Да, он тоже прибежит. Вам, кстати, достался оригинал. Большинство обходится серийными копиями.

Хельма. Эти вещицы расходятся сейчас по всему свету, да? Прямо как эпидемия.

Киприан. У вас дети есть?

Хельма. Нет. К сожалению.

Киприан. Но один крикунчик у вас уже есть, верно?

Оба смеются.

Загадка: на груди висит, есть не просит, но орет во все горло — что это такое?.. М-да, пока что мы с вами смеемся. А завтра мне проломят башку доской с гвоздями…

Хельма. Кто?

Киприан. Да вы. Или вам подобные.

Хельма. Вы сумасшедший! Больной! Псих! (Убегает вправо.)

Сцена шестая

Пологая луговина. Титания, пойманная в сеть, приткнута колышками к земле. Трое мальчиков и Девочка, парами: Второй мальчик и Девочка и, чуть поодаль и ниже, — Первый и Третий мальчики.

Первый мальчик (к Третьему). Мерзнешь? Хочешь, я тебе отдам свой свитер?

Второй мальчик (Девочке). Надо быть честным с собой. Уметь каждое утро сдирать с себя свою скверную личину и бросать за борт.

Девочка. Легко сказать.

Первый мальчик (Третьему). Тебе нездоровится? Хочешь, я сменю тебя на часах?

Второй мальчик. Только если ты до конца честен, ты дойдешь до вершины. И ни грамма фальши в рюкзаке. Перед самим собой ты должен быть чист, холоден и прозрачен, как горное озеро, в котором сияют звезды, — вот каким ты должен быть по своей сути, если хочешь себя уважать.

Девочка. Ясное дело. Подняться на Тибет, швырнуть камень с крыши мира и слушать, как он катится, катится и все никак не докатится.

Первый мальчик (Третьему). А тебе нравится «Empty love» Мэгов? Хочешь, я подарю тебе мою кассету?

Второй мальчик. Взять, к примеру, человеческую сексуальность…

Девочка. Ну… Опять заладил…

Второй мальчик. Нет-нет, давай честно. На что-то тебе так или иначе придется закрыть глаза. Прекрасные принцы попадаются не каждый день.

Девочка. Нет, конечно, но я для себя приняла решение. Если уж я себе скажу: ладно, пора, надо пройти под этим ливнем, то вовсе не обязательно рассчитывать, что там, под этим жутким ливнем, тебе повстречается какой-то диковинный зверь…

Второй мальчик. Могла бы предположить, что тебе повстречаюсь я, я тоже диковинный зверь в своем роде.

Третий мальчик. Я хочу в поход на байдарке, по Ирландии.

Первый мальчик. Если это твое желание, давай подумаем, как нам вместе его осуществить.

Третий мальчик. У нас нет денег, чтобы купить байдарку.

Первый мальчик. Но можно найти какую-нибудь старую и отремонтировать.

Девочка. Но я ведь могла бы принять и другое решение. Могла бы сказать себе: ладно, выйду замуж. Как сестра. Да как кто угодно. А почему нет? Что, разве я не имею права надеяться? Все надеются. Так уж повелось.

Сцена седьмая

У Вольфа и Хельмы. Терраса. Два стула. Хельма в одной рубашке, прислонилась к стенке перед входом в квартиру и курит.

Вольф. Ну, а как там Элен?

Георг. Да хорошо. Очень хорошо. Просто лучше некуда. Она тем временем с восторгом предалась своей политической копролалии. Вольф. Чему-чему?

Георг. Дерьмофилия. Болезненная склонность беспрерывно произносить вслух самое грязное и реакционное политическое дерьмо. Вот так. Женишься на красивой женщине, а потом выясняется, что ты женат на куклусклановке.

Вольф. Ничего, вот увидишь, она выкарабкается. (С пустой бутылкой уходит в дом).

Георг (Хельме). Бегаешь почти нагишом.

Хельма. Жара.

Георг. Иди, посиди со мной. (Кладет правую руку на пустой стул, выставив вверх большой палец.)

Хельма (медленно садясь и не посмотрев на стул). Убери свою грязную лапу.

Георг. Все время нагишом, по-современному, в ногу с эпохой, так?

Хельма молча курит.

Ну и что? Потеть, дрожать, верещать — вот и все удовольствие? Хельма. Да, удовольствие.

Возвращается Вольф. Хельма заступает ему дорогу. Прикоснувшись левой рукой к ее щеке, Вольф правой обнимает ее за бедра. Хельма, прильнув щекой к ладони Вольфа, долго на него смотрит. Потом внезапно хватает ладонь зубами и держит ее как добычу.

Георг. Сегодня Иванова ночь. Солнцестояние. Потонувшие корабли переворачиваются на дне морском. Лошади говорят человеческим голосом. Влюбленным парам полагается прыгать через костры, а недужным женщинам — искупаться в утренней росе.

Сцена восьмая

Та же пологая луговина, что в шестой сцене. Внизу, на переднем плане, сторож Титании, Первый мальчик, уснул. Рев быка. Цирковой занавес вдруг вздувается, укрывая собой пойманную Титаник). Бычьи рога протыкают полотнище. Когда занавес снова опадает, зритель видит стоящую на склоне Титанию в обрывках веревочной сети и разорванном костюме.

Справа, направляясь в парк, показываются Элен и Вольф.

Элен (указывая себе под ноги). Что это?

Вольф. Как ни странно, всего лишь пятно. В детстве, по-моему, мы это называли кукушкины слюнки. Словом, комочек слизи, каких в природе несметное множество.

Элен. Это слизь висельника.

Вольф. Да где ж тогда виселица? Даже дерева поблизости нет. Только голое небо, а на нем не особенно повесишься.

Элен. И все равно, это семя повешенного. Чем пустынней — тем оно здесь желанней. Из такого вот комочка слизи вырастают от пятидесяти до сотни волшебных корней мандрагоры. А из этих корней — висельные человечки. А от висельных человечков рождаемость в округе повышается — раз в пять, если не в восемь.

Вольф. Ты просто помешалась на своих суевериях. Тебя на них зациклило. Я продолжаю утверждать, что этот растертый комочек слизи — кукушкины слюнки.

Элен. Кукушкины слюнки! Ха-ха! Уж не думаешь ли ты, что кукушка сплевывает их с дерева?

Вольф. Да откуда мне знать. Какое-то выделение кукушки, вот и все.

Элен. Да-да, как же. Чушь все это. Кукушкины слюнки — это защитная пена личинки цикады. Эта мелкая тварь ползает по листьям и стеблям растений и питается ими. За счет этого она вырабатывает клейкую секрецию, тщательно перемешивает ее со своим жидким калом и накачивает воздухом. Этой пузыристой оболочкой она защищает себя, пока не станет нормальной особью цикады.

Вольф. Это правда или опять твои ведьмовские сказки? Я, честное слово, в детстве твердо верил, что такое вот пятно, уже хотя бы по названию судя…

Элен. В детстве верил… Видишь, ты, владелец автопарка, что бывает, когда осуждаешь чужие взрослые суеверия, основываясь на своих детских? Ведь ты даже не знаешь, о чем говоришь…

Скрываются за кустами.

Сцена десятая

Титания в мастерской у Киприана.

Титания. Эй, Дедал{32}, а коров ты ваять умеешь?

Киприан. Что тебе нужно? Я тебя не звал. Иди своей дорогой, творение.

Титания. Тоска! Томленье! Ты меня слышишь?

Киприан. Мне нечего к тебе добавить. Я работаю над новыми вещами.

Титания. Еще несет, еще хранит меня смятенье чувств. Еще обдает, как волной безумия, его жарким сапом… О, когда я приду в себя, мое сердце этого не вынесет! Дедал, я схожу с ума — по быку!

Киприан. Как ты меня называешь? Титания с Луны, ты слишком смело обличьями своими играешь и тасуешь их! К добру не приведет существованье в личинах многих. Подумай о последствиях деяний божественных своих: ведь каждое из них становится законом непреложным.

Титания. Я знаю это без тебя. В твоих уроках мне нет нужды. Так разве не Дедалом тебя зовут?

Киприан. Я Киприан. Ну, по-простому Кип.

Титания. Пойдем, пойдем! Не прячься. Ты тот самый, что Миноса{33} и деточек его ожившими фигурками потешил и прочими игрушками смешными. И муравья за ножку привязал, чтоб нитку протащить сквозь раковины хитрый лабиринт… Теперь ты мне поможешь! Мне, несчастной бабе, самке, у которой течка! Я вопию и все во мне вопит, томясь тоской по белому зверюге. Я сохну по нему, горю! Набухли, как у коровы, все чресла буграми бело-розовой, животной, бесстыжей плоти… Слизью исхожу нечеловеческой — уже почти корова! Жаркой пастью жую лениво — совсем как телка! И болит, болит все тело, и бурленья гул в крови смолкать не хочет, вожделея зачатья — сотвори мне задницу коровью! Иначе я не выдержу, а он не сможет в меня войти, в меня, худую самку человечью, до которой ему и дела нет…

Киприан. Надеюсь, ты припомнишь, что и я с ума схожу вот так же по кому-то, кто на меня совсем глядеть не хочет…

Титания. Не можешь ведать ты моей беды. Что могут люди знать про вожделенье?

Киприан. Теперь ты знаешь, каково мне бегать за Черным мальчиком, мучителем моим…

Титания. Пристрой мне зад, большой, тугой, округлый и мягкий, словно мох, но не обвислый! У моего любимого бока стройны и белоснежны, а рога украшены венками гиацинтов и гладок, словно мрамор, лоб его. Дедал, я так стыжусь, мне так противно быть в этом узкобедром женском теле! Пред очи бога-зверя не могу я предстать такой дохлятиной и клячей!

Киприан. Вообще-то раньше мне вроде удавались большие формы…

Титания. Корову, полую корову!

Киприан. Нет-нет, я работаю на Оберона…

Титания. Чтоб я в нее залезть могла…

Киприан. По идее должно получиться… Но нет, я работаю на Оберона.

Титания. А зазоры ты заполнишь мягкой тканью, сукном.

Киприан. Но ты за это оставишь в покое моего Черного мальчика!

Титания. Причем тут Черный мальчик? Я не знаю, о ком ты говоришь. И что мне до него? Уж никогда ни мальчика, ни мужа не захочет изведать плоть моя. Для радостей супружества людского я, Пасифая{34}, больше непригодна.

Киприан. Но ты оставишь в покое Нормана и отведешь от него свои чары. Обещаешь?

Титания. Обещаю. Что б ни значил он прежде для меня — я все отдам во имя своей животной, новой красоты. Его глазами я смотрю на мир — лишь дерево, лишь озеро, лишь поле. Белы, как он, мои отныне ночи. Бессонница округу высветлит, и белизна его слепит мне очи. Но как, но как его мне осчастливить, чтоб вернулся он до кончиков рогов любви исполнен. Когда б узнать, я б так сроднилась с ним, что кровью каждый вздох его внимала…

Сцена одиннадцатая

В парке. Хельма, до пояса сросшаяся со стволом дерева. Георг обвил этот ствол руками.

Георг. Но Вольф любит Элен, тебя он не любит.

Хельма. Я каждую весну к нему цветеньем и клейкой зеленью навстречу устремлюсь. Я буду сень ему дарить, укрою от ветра и грозы и нашепчу ему слова и стоны любви. Вот только зачать от него я не смогу. Зато я подарю ему чувство надежности, устойчивости, нерушимой верности и здорового жизненного ритма. Ему нечего страшиться моей старости и мертвенной наготы, ибо я всякий раз буду преодолевать смерть, возрождаться, чтобы по весне снова вздымать подле него свою крону, приковывая к себе его влюбленные взоры. Неправда ли, он ведь не станет по осени пугаться чудной, корявой, скрипучей старухи?

Георг. Мне отказал рассудок, когда я женился на Элен. Я видел только ее тело. Оно было как триумфальная арка, и я вошел в него со славой и почестями. Но там, за воротами, оказался всего лишь захолустный городишко, самая настоящая дыра, хуже которой не придумаешь. И вот так, через разочарование, почти внезапно я стал зрелым мужчиной. Теперь, когда разум и желание не в разладе, я вижу: ты куда лучше как женщина. Мне нужна ты.

Хельма. Мало того, что я не могу удержать того, кого люблю, так еще и ты вздумал надо мной смеяться.

Георг. Я не смеюсь! Я грежу тобою! Твоими устами, твоими очами, твоею печалью. Твой лик входит в меня. Я чувствую, как становлюсь тобою, когда улыбаюсь, когда болтаю вздор… Ах, у меня темнеет в глазах! Твоя рука! Секундочку, мне надо отдышаться. Быть влюбленным так утомительно.

Хельма исчезает из древесного ствола. Вскоре после этого из-за кустов появляется Элен.

Знаешь, что мне пригрезилось? Ты босиком идешь по стерне, и тебе не больно — такая ты легкая, такая невесомая, и ты удаляешься, улетаешь…

Элен. И у тебя еще хватает наглости рассказывать мне всякое непотребство, которое тебе пригрезилось подле другой?

Георг. Знаешь, теперь, с этим ограниченным кругозором, ты иногда совсем теряешь лицо.

Элен. Так значит, ты лишь делал вид влюбленного? Иначе смысл какой? Любить кого-то до вчерашней ночи, чтобы сегодня просто взять и бросить? Иль это умысел, коварная игра, чтобы меня больней помучить?

Георг. Нет, это ты, лишь ты всему виной. Ты, прежде добрая, характер поменяв, дала толчок всем этим наважденьям — и вот два человека, прежде совсем чужие друг другу, теперь друг друга любят до безумья.

Элен. Да не любят вовсе! Ну все, довольно, отправляйся к ней, коли тебе так легче. Заурядней ты ничего уже найти не сможешь.

Георг. Тебя саму отнюдь не возвышает, когда ты этак вот о ней злословишь.

Элен. Со мной, конечно, риск куда как больше! Я столько сохранила для тебя единственного, сокровенного, незнаемого. Но ты слишком слаб и не хочешь меня познавать. Ты выбираешь гладкий желобок, тихую пристань, сытный ужин, удобную панель приборов…

Георг. Это как посмотреть, Элен. Да, ты права, мне было нелегко уйти из-под влиянья твоего. Я был готов в объятиях твоих подпасть твоим нелепым суеверьям. Ведь хочется согласия во всем. А многое из того, что ты произносила вслух, мне часто тайком нашептывают мои мысли. Но они же нашептывают мне и нечто прямо противоположное. Поэтому если уж я раскрываю рот, то стараюсь говорить взвешенно. И то, что я говорю, в нашу жизнь хорошо вписывается. Этого требует моя профессия. Это ты можешь позволить себе до бесконечности усугублять свои душевные глубины. А я живу своей работой, я должен приносить пользу. Нет, Элен, ничего хорошего у нас бы не получилось. В конце концов, я ведь тебя просто не понимаю. Кого трогают мои руки, когда они прикасаются к тебе? И к каким запретным идеям я приобщаюсь, целуя тебя в губы? С каждым днем ты отступаешь куда-то все дальше и дальше, в какие-то пределы, где мне лично абсолютно нечего искать. Вчера расизм, сегодня набожность, завтра суеверия и магия, средневековье, мракобесие, а послезавтра, как знать, может, уже каннибализм?

Элен. Ты сам с собой лукавишь, говоря: Элен, ничего хорошего у нас бы не получилось. А сам потерял сердце. Ну и как тебе без сердца, хорошо? (Исчезает справа, за кустами.)

Слева выходит Хельма.

Хельма. Что этот талисман со мной творит? Пусть мне теперь и не дают проходу, зато любую фальшь я замечаю и оттого страдаю во сто крат. Уж не настолько я правдолюбива! Пусть я прикинусь, пусть меня обманут… Но нет, тогда опять я не смогу всю правду узнавать…

Справа из-за кустов выходит Георг.

Георг. «Кто ж не согласится ворону променять на голубицу?». И разве ты не голубица — такая кроткая, нежная, исполненная любви? С тобой одной изведал я неизъяснимое блаженство. Но ты не знаешь, сколь ужасно расчленяет тебя мое вожделение. Внутренним взором я вижу уже только отдельные, недостижимые мне в своей отдельности части: груди, ляжки, бедра. Голову — долой, ступни — тоже. Ни один сексуальный маньяк не разделывается со своими жертвами свирепей, чем моя неистощимая и больная фантазия.

Хельма. Что ты несешь? Мне даже страшно слушать. Хотела я всегда лишь одного — своею любовью мужа осчастливить.

Георг. И не добьешься цели никогда! Недавно я спросил его: а он хоть что-нибудь похожее питает, ну, к тем вещам, которыми я грежу с такою мукой. Он же мне в ответ: «О, нет. Я полагаю, нет. Давно мне безразличны эти вещи. Они всего лишь вещи для меня, вот именно. Как стул или горчица»… Так и сказал. Ужасный человек!

Справа из-за кустов появляется Вольф.

А вот и Вольф! Господи, как подходит это хищное имя моему лучшему другу.

Вольф. Послушай! Забирай свою Элен! Я не хочу ее. Упала пелена с моих очей: нужна мне не она! Какой-то оползень случился в чувствах, и нет ее. И не могу понять, что находил я в ней все это время. Загадка. Извини, дружище, не хотел тебя обидеть я… Зато теперь с тем большей радостью домой я возвращаюсь.

Георг. Как, ты решил вернуться к Хельме? (Про себя.) Тем хуже для меня.

Хельма (Георгу). Не верь ему. Прикидываться мастер, он делает лишь вид. Играет он словами — как и ты.

Георг. Я не играю. Это он играет.

Хельма. Вам, наверно, обоим нужен этот пошлый розыгрыш, чтобы распалить себя для объятий Элен.

Георг. Еще раз спрашиваю тебя: ты решил остаться с этой Хельмой?

Вольф. Да, с Хельмой, со своей. С ней можно жить. Такое не о каждой сегодня скажешь.

Георг. «С ней можно жить»! Ужели только это от «Я тебя люблю» осталось нынче? Вот это страсть! Вот это темперамент! Ты слышишь, Хельма, что говорит тебе двуличный ренегат?

Хельма. Пусть ренегат двуличный говорит лишь полуправду, все равно готова кричать ему «ура».

Вольф. Устал я от исканий. Я теперь свое нащупал место. И отныне обменов всяких буду избегать, лишь охраняя скромные границы своих владений.

Георг. Владения твои и прежде простирались не дальше, чем досягал твой вытянутый пенис. А уж в этом, поверь, не будет изменений. Что угодно готов на отсечение отдать…

Вольф. Нет, это ты представить себе не можешь, как приятно иметь настоящей женой женщину с таким красивым, теплым телом, которое к тому же в своих сокровенных глубинах таит столько упругой нежности. К тому же у нее живой ум и веселый нрав. Возможно ли мужчине желать чего-то лучшего?

Хельма. Ах, мне бы хотя бы познакомиться с этой Хельмой!

Георг. Мне ты можешь этого не рассказывать! Я давно уже питаю к этой женщине куда более сильную привязанность, чем ты…

Из-за кустов справа выходит Элен.

Элен. Привязанность, привязанность. Можно подумать, что вы говорите о лыжных креплениях.

Георг… и считаю, что это непорядочно с твоей стороны, вот так, ни с того, ни с сего, выскакивать, как черт из табакерки, пугать ее, сбивать с толку — и все потому, что тебе, уж тебя-то я знаю, до смерти жалко хоть что-то мне уступить.

Вольф. Да ну? А то не знаю я, что кроется за этими словами. Ты и Хельма — постыдился бы! Дорогая, не верь ни слову. Уж я-то знаю, вот от нее (показывает на Элен), наверняка и точно: он лишь прикидывается, чтоб пробудить в ней ревность, а ревность пробуждает лишь затем, чтобы ее избавить от глупого ее мировоззренья.

Элен. Не верь ему. Увы, мне лучше знать. К собственной невыгоде скажу тебе: он совершенно бескорыстно, то бишь без всякой побочной цели, тобою увлечен. Он ничуть не прикидывается — с тем же успехом бродячий пес прикидывается голодным псом.

Хельма. Как? С ними заодно ты? Вы все трое сговорились, чтоб злую шутку надо мной сыграть! Элен, ну что я сделала тебе, что ты меня так подло обижаешь?

Элен. Я? Ты у меня уводишь из-под носа возлюбленного и еще при этом обиженную строишь из себя?

Хельма. Неправда это. Ты сама ему преследовать меня велела. Вы все трое тут сговорились, чтоб меня свести с ума, поскольку сами давно безумны. Но пусть меж вами я обделена сильнее всех любовью — я над собой глумиться не позволю!

Элен. Да что ты всполошилась так? Все просто: два мужика не поделили юбку. И главная фигура в этой драме — ты, дорогая!

Хельма. Ну нет, я что вам — кукла? Манекен? Для всех троих — любовное снадобье?

Элен. Не беспокойся. Это я давно для вас для всех пикантная приправа к любовным играм…

Вольф. Все, хватит. Заявляю: ты, Хельма, моя жена, и лишь тебя люблю я…

Элен. Не шути над ней.

Хельма. Не правда ли, они смеются оба? Но ведь и ты смеешься вместе с ними!

Вольф. Клянусь: тебе одной я предан и лишь тебя готов любить куда искусней, чем умеет он.

Элен (Георгу). Так пошло мне он никогда не клялся.

Георг. Да заткнись ты! Не вмешивайся! Шлюха! Подстилка негритянская!

Элен с трудом сдерживает крик ужаса.

Хельма. Не пугайся. Это страсть он пробудить пытается в тебе. Тебя он хочет.

Элен. Разлучница, любовная воровка! Уже ты знаешь все его повадки!

Вольф (Георгу). А ты не слишком далеко заходишь? Куда ты клонишь, собственно?

Георг. Да брось. Ты линии своей держись. Тогда в конце концов все разрешится миром.

Хельма. Тебе, дохлятине, помочь хочу я, а ты не ценишь даже!

Элен. Это чья корова замычала и про помощь гнусавит что-то?

Хельма. Я просто слишком хороша для этих пресыщенных мужей, которым твой безумный вид спереди настолько застит разум, что вида сзади, плоского, как стол, они уже не замечают…

Элен. Что? Плоского? Дохлятина? Ну всё! Сейчас за все благие пожеланья ты у меня получишь по заслугам!

Хельма. Мужчины, я прошу вас, защитите! Она хоть с виду как доска, но жилистая, — я не справлюсь с нею.

Элен. Мужчины? Вот как? Ты зовешь мужчин? Да пусть они научатся сперва нас, женщин, завоевывать, за нас сражаться! Войны пусть ведут, пусть царства покоряют, чтоб нас познать! Вы разве не враги? Здесь и сейчас, вот из-за этой бабы — вы не враги? Так что ж вы не деретесь? Что же один другого не повергнет в прах, дабы хоть раз изведать, как женщину берут после победы? И как она тогда любить способна? О no, you can’t simply, you can’t! You talk it over and decide to agree[13]. В наш век миролюбивый вы с удобствами привыкли жить и в лени уютной разлагаться, обмякнув по рукам, ногам и членам! Тухлятина! Тухлятина и гниль!

Георг. Всё, женщина! Послушай! Теперь ты выйдешь вон. Я не хочу тебя здесь больше видеть. Еще хоть слово скажешь — и развод! Как гражданин и как мужчина я отнюдь не обязался весь свой век прожить с реакционной фанатичкой! Ты просто сумасшедшая!

Элен. О да, мой господин. Далековато я забрела дорогами любви. Сперва я по тебе с ума сходила — но это перекинулось само на остальное. Ни единым чувством тебя не покидала я ни разу. Теперь же сумасшествие свое за городскую стену осторожно я унесу в заполненном сосуде, вот в этом, чтоб не расплескать ни капли и вам нечаянно не причинить вреда.

Слева с галереи Оберон кричит: «Киприан! Киприан!». Затем левая половина сцены высвечивается. На пологой луговине, на белом, окровавленном полотнище лежит Титания — с задней частью коровьего туловища. Вокруг нее стоят Трое мальчиков и Девочка, Первенец с маленьким Учтивцем, а также Черный мальчик. Хельма, Георг и Вольф медленно приближаются к этой группе. Элен остается сидеть справа, под кустами, на выступе стены. Титания, беспомощно барахтаясь и поскальзываясь, ползет по простыне. Она пыхтит и бормочет что-то вроде: «Уведите же детей! Нельзя детям такое видеть!». Среди людей незаметно появляется Киприан.

Сцена двенадцатая

Оберон. Ну, Киприан! Ты что же натворил? Вокруг все провоняло неудачей художника! Все вкривь и вкось пошло! Сам посмотри: кругом одни злосчастья! Цвет истинной любви пожух и почернел, а те, кто прежде друг друга видеть не могли, теперь друг к другу воспылали ложным чувством…

Киприан. Но разве сам ты днесь не утверждал, что у людей пропало вожделение друг к другу? Я тебя послушал и постарался что-то сотворить. Такое. В том же духе.

Оберон. Нет, Киприан! Ты что же натворил? Кто разрешил тебе секретнейшее средство опробовать на обычных смертных, на гражданах простых и распускать по свету, как чуму? Я наделил тебя чудесным даром во имя лишь одной святой задачи, а ты бесстыдно тайну разбазарил, ты дух природы обратил в товар, в разменную монету ширпотреба.

Киприан. Что ж мне теперь, зарыть таланты в землю? И вновь влачить безрадостный удел стареющего гения? Ты мог бы все это предусмотреть: вкусив успех однажды, кто ж от добра пойдет искать добра.

Оберон. Но это было тебе запрещено. Ты злоупотребил моим доверием. Ведь это вероломство!

Киприан. Какое вероломство! Все слова пустые. Я привык к морали относиться гибко.

Оберон. Оно и видно! Что не сеял — жнешь и все берешь, что плохо положили.

Киприан. Но я и кое-что свое добавил. Ты без меня немногого б добился.

Оберон. Будь проклят твой деляческий талант, предавший суть и смысл святого дела! Прочь амулеты, талисманы прочь, вы, люди добрые, швыряйте их в канавы, чтоб скверной моде положить конец! Ну, кто теперь все это исправить должен?

Киприан. Мой господин, но я хотел как лучше.

Оберон. Хотел как лучше — вышло как всегда. Седую древность трогать в человеке не можно без последствий. Похоть зверя не пробуждайте в людях, коль она уже обуздана и разумом, и платьем. Их разум повредится, а узда останется. Не поджигайте души, не ведая, что возгорится в них — любовь иль кое-что похуже, поблудливей.

Киприан. Мне-то что за дело до вековечной суеты людской! Не мной заведено — не мне менять. Я лишь могу немного будни людям приукрасить: и люди мне за это благодарны. Когда им нравится — я очень рад. Мой господин: у нас, внизу, всему владыкой — время. А я всего лишь у него приспешник.

Оберон. Титанию забросить в кровавый хаос мифа! Вместо нежной науки усмирения подвергнуть ее жестокой муке одичанья, ее, божественную, превратив в чудовище седых времен, к тому же тобой обезображенное мерзко! Она в крови, мычит, зовет быка!.. О, нет. Хотел в конце я видеть лица, разумные желанья, а не эти лишь похотью распертые мяса!

Киприан. Мой господин, я рад тебе служить, но у меня теперь еще хозяин. Я раб толпы и должен угождать малейшей прихоти.

Оберон. Все мысли об успехе! А тебе о шкуре собственной давно пора подумать. Свое благоволение с тебя я, Киприан, снимаю. Наш союз расторгнут. Ты отныне уволен, а творения твои волшебной силы лишены. Теперь я сам возьмусь за дело превращенья. Рискуя именем, божественным призваньем, спущусь я вниз, и там, в людской юдоли, меж горемык обычным горемыкой, в события печальные я встряну. Божественность свою, величье, славу я растворю в уделе человечьем — надеюсь, что ко благу. Если ж нет, с собой я поступлю, как с Киприаном: я сам себя уволю.

Оберон исчезает. Все медленно расходятся от пологого склона в разные стороны. Титания с мучительным трудом ползет дальше. На переднем плане Георг проходит мимо Элен.

Элен. Георг!

Георг. Да?

Элен. Может, нам все оставить по-старому?

Георг. Элен!

Элен. Ну хорошо, хорошо…

Затемнение.

Акт четвертый

Сцена первая

Все та же луговина, на следующее утро. Вольф и Хельма в обнимку спят. Чуть далее в глубине сцены сидит Титания, в легком плаще, в модном платье. Невдалеке от нее муляж коровы и костюм богини. Она то и дело с недоумением поглядывает на эти обноски, встает, рассматривает их вблизи, снова садится.

Выше по склону спит Первенец, рядом с ним в свою прежнюю натуральную величину сидит, укрывшись за газетой, Учтивец. Справа появляется Оберон в сером дорожном костюме, он курит сигарету. Поклонившись персонажам в глубине сцены, он представляется: «Нефакт». Однако никто не обращает на него внимания. Он говорит слишком тихо. Он выбрасывает руку с сигаретой вперед, жестикулирует, как бы разговаривая сам с собой. «Слишком тихо, — бормочет он. — Еще не на полную громкость». Снова уходит. Позже выход его повторяется, но опять безуспешно. «Нет, бесполезно. Они меня не слышат. И не замечают даже». В промежутке на сцене показывается Киприан, тоже в костюме, снова исчезает. У него при себе сантиметр и ножницы, он измеряет и подправляет всё, что попадается ему на пути: от выпроставшейся из куста ветки до хлястика на брюках, который он отрезает. «Это мне не подходит», — говорит он об одежде. «Не подходит», — это о пропорции. «Ничего не подходит!» — гримаса недовольств. «Абсолютно ничего не подходит». Титания тем временем причесывается, подкрашивается, смотрится в зеркальце пудреницы, наводит красоту. Просыпаются Хельма и Вольф, в ужасе смотрят друг на друга и подскакивают как ошпаренные.

Вольф. Что? Что такое? Почему меня ты обнимаешь?

Хельма. Да это я проснулась и лежу в твоих объятьях.

Вольф. Случилось что-нибудь?

Хельма. Не знаю. Что могло случиться?

Вольф. Нет, такого со мною не случалось никогда. Даже по пьянке.

Хельма. Ну вот, быть может, случилось что-то, а я даже и не помню. Могло ведь что-то быть, а я в такой отключке… (Встает и подбирает свой жакет.)

Вольф. Что это там на шее у тебя?

Хельма. Ой! Ах, это. Да так. Вещица.

Вольф. Жуть какая.

Хельма. Как быстро все из моды выходит.

Вольф. Выброси сейчас же.

Хельма. Э-э, нет, она, между прочим, дорогая была.

Вольф. Сейчас же выкинь!

Хельма срывает с себя амулет и бросает в кусты. Вольф и Хельма уходят.

Первенец (просыпаясь подле Учтивца). Ну что, малыш, что ты там вычитал в газете, как старичок. Небось, не понимаешь ни слова, мой карапуз.

Учтивец. Они уже опять вывели новый овощ. Гибрид баклажана и помидора. Нет, эти ребята скоро всё друг с другом скрестят. Первенец (привставая и заглядывая поверх газеты). Учтивец? Ты?

Учтивец. Я. А кто ж еще?

Первенец. Все. Кончено. Я знал, что это сон.

Учтивец. В чем дело?

Первенец. Господи! Как быстро всем сердцем прикипаешь к мальчугану, такому милому, такому карапузу… Ладошку пухлую в руке сжимаешь, чтоб он не побежал на красный свет…

Учтивец. Опять работы нет для архитекторов. Ну хоть умри. (Бросает газету Первенцу и уходит вправо за кусты.)

Первенец. Эй, карапузик! Малыш! Ну подожди же меня! (Убегает вслед за Учтивцем.)

Титания, явно по нужде, уходит в кусты. Слева появляется Киприан, останавливается возле кустов.

Киприан. Оберон! Ты слышишь меня? Оберон!

Титания. Ищи!

Киприан. Титания!

Титания. Ищи!

Киприан. Паутинка! Мотылек! Горчичное Зерно!

Титания. Ищи! Ищи! Ищи!

Киприан. Ищи-ищи! Ну да… За моря, за океаны, землю, небо, лунный свет, что найдешь, а что и нет… (Уходит вправо.)

В глубине на вершину склона выползает Второй мальчик. Он начинает ласкать костюм Титании и с недвусмысленными намерениями на нем укладывается. Впереди, перед кустами, стоит Девочка.

Руки она выставила перед собой, словно упираясь в стену, и кричит каждому из проходящих мимо: «Свинья! Скотина!». Мимо нее друг за другом проходят: Георг, Хельма с пиджаком Вольфа на руке, затем Оберон, он же Нефакт. Окрик Девочки заставляет каждого из них либо запнуться, либо испуганно отпрыгнуть в сторону. Оберон/Нефакт застывает возле кустов, закрыв лицо руками. С костюмом Титании в руках Второй мальчик выходит из глубины сцены.

Девочка. Свинья!

Второй мальчик. Да успокойся ты.

Девочка (показывая на Оберона/Нефакта). Вон тот тип — мой отец. Честное слово!

Из-за кустов выскакивают Первый и Третий мальчики, каждый чиркает зажигалкой на уровне груди Оберона/Нефакта, норовя подпалить ему пиджак.

Первый мальчик. Тятя! Тятя!

Третий мальчик. Эй, папаша, закурим еще по одной! Первый мальчик. Давай-давай, папаша, закуривай! Третий мальчик (поливая пивом из банки тлеющий пиджак). А как, папаша, насчет пивка?

Первый мальчик. Давай-давай, отец, полегчает.

Девочка. Нико! Ты что, рехнулся? Совсем того? Он ей на юбку напакостил! Прямо на юбку — и эту мерзость, фу!

Второй мальчик. Ну как, приятный сюрпризик, а? Я сразу знал, что вам по вкусу придется. Вот так всегда: придут — и всё опошлят. Пустота. Безлюдье. Да ладно тебе. В конце концов, я ведь ее хорошо знал. Она мне даже как-то раз письмо написала.

Сцена вторая

(«Троя»)

Пустынная площадь. Маленький треугольный участок, асфальт, дощатый заборчик, выкрашенный в черно-красно-золотую гамму{35}. Из земли торчит антенна радиоприемника, на верхушке которой прикреплен маленький флажок ФРГ.

Вольф, прильнув ухом к земле, слушает какофонию аккордеонной музыки и политических речей, которая невнятно, сквозь радиопомехи доносится откуда-то из-под земли. Рядом на стуле, с пиджаком Вольфа на коленях, сидит Хельма. За заборчиком Оберон/Нефакт расхаживает взад-вперед и курит сигарету.

Хельма. Ну как может взрослый человек до такой степени помешаться на собственной отчизне! И что это за отчизна такая, если его, прожженного до мозга костей циника, при малейшем истинно немецком звуке прошибает слеза! Мне этого никогда не понять. «Люблю тебя, мой край родимый, мой бедный гордый отчий край…». Но я рада, что хоть так. Единственное, что его еще как-то трогает, это нация. А так вообще рыбья кровь. Полный штиль. Единственное, что еще как-то способно его расшевелить, вот этот, совершенно особый вибрирующий звук. Но я рада, что хоть так. Не знаю, надолго ли его хватит. Патриотик ты мой, ранняя ты моя птаха! Если бы я вот тут рядом не сидела, у него не было бы так по-собачьи тепло на душе. Он сам сказал. И то хорошо — не совсем зря небо коптишь. Даже не знаю, что будет, если они вдруг прекратят передачи… Если оттуда, снизу, из глубин веков, из Трои, до нас не дойдет больше ни звука… Тогда мне его точно не удержать. У меня одной точно сил не хватит. Мы ведь даже руки друг другу не подаем. Да и с какой стати — после стольких лет? Поэтому ни руки, ни вообще ничего. Он не подает руки мне, а я ему. Малейшая попытка означала бы конец. Даже не знаю, что бы еще я ощутила, если бы мы вдруг подали друг другу руки, кроме чувства, что всё, привет, окончательно и бесповоротно. Было и прошло. «Прощай, радость моя». — «Прощай, ненаглядный мой». Это единственное, что естественным образом может последовать за рукопожатием. Чисто автоматически. Ни с того, ни с сего. Эти слова сами собой, ручейком прожурчали бы у нас на устах, как только мы бы пожали друг другу руки. Да-да, прощание чистой воды. Без всяких «но» и «если», как говорится. Даже если он вдруг упадет и не сможет подняться, я подойду к нему только сзади, подхвачу под руки и, упираясь коленями в поясницу, помогу встать. Я это уже не раз себе представляла. Никогда бы не подошла спереди и не протянула бы руки. Спереди — даже подумать страшно! С этим, кстати, тоже проблема. Я просто не могу заставить себя посмотреть ему в глаза. Мне это больше не дано. А прежде, прежде, как это было прекрасно, как неповторимо — вот так, глаза в глаза. О, как желанны были мы друг другу! Совершенно исключено. Было бы все то же самое: заходишь спереди, глаза в глаза, рукопожатие, прощай — все, было и прошло. Одно вытекает из другого. Само собой, совершенно автоматически. Вот я и остерегаюсь. Мы оба остерегаемся. Мы повсюду усаживаемся, как вороны, только рядом, дабы иметь общую точку зрения. Потому что знаем: визави — это конец. Бесповоротно. Оказавшись визави с этим мужчиной, я бы тотчас поняла: все, кончено. Даже случайное соприкосновение взглядов было бы немедленным сигналом к поспешному расставанию. Все остальное в таких случаях просто дело техники. Взгляд, шаг навстречу друг другу, рукопожатие — и привет. Одно вытекает из другого. Окончательно и бесповоротно. Даже если в один прекрасный день он придет из магазина, нагруженный двумя тяжеленными сумками, и я открою ему дверь — глаза у меня будут опущены, и я сделаю вид, будто мне до смерти интересно, что у него в этих битком набитых сумках. К этой сцене я давно подготовилась. Ни за что я не подниму голову и не спрошу, не забыл ли он купить свои ежедневные, всенепременно свежайшие пирожные — безе, — про которые он вечно забывает и без которых потом вечно страдает. Господи, одно только это: спросить его о чем-то! Уж это-то вернейший путь, чтобы вызвать неуправляемую цепную реакцию. Вопрос, взгляд, шаг, рука, все — хана. А с другой стороны, — какое бы это было неизъяснимое, незабываемое блаженство! Этакий легкий, современный, воздушный вопрос — и на него глубокий, старый как мир, солидный ответ! Чего бы я только не отдала, чтобы хоть раз снова, с головы до пят почувствовать себя небезответно. Боюсь, мои бедные уши горели бы от счастья и набухли, как два петушиных гребешка… Но о чем это я размечталась! Даже легчайший намек на ответ неминуемо означал бы конец. Только это и ничего больше. Поэтому задавать ему вопрос — это вообще последнее, что я решилась бы сделать. Говорить — еще куда ни шло, но чтобы каждый про себя. Руку пожать — только свою. Если глазами, то, ради Бога, только в одну сторону. Если вообще — то только так. Все остальное равносильно самоубийству. Вообще-то я ведь его слышу. Он так обожает родину. Отчизну. Полагаю, что и он иногда меня слышит. Так что нельзя сказать, что мы совсем друг для друга потеряны. Мы просто категорически друг друга не беспокоим. Я люблю родину — но не настолько сильно, как он. Я больше люблю его. Поэтому, если мы хотим продержаться, нам ни в коем случае ничего нельзя менять…

Оберон/Нефакт перепрыгивает через заборчик и дружески, но совершенно беззвучно что-то пытается обоим объяснить. Инстинктивно отпрянув, Вольф хватает Хельму за руку.

Сцена третья

Перед кустами. Слева выходит Черный мальчик. Киприан извлекает из кармана шкатулочку, открывает ее, достает оттуда фигурку и держит на ладони вытянутой руки.

Киприан. Смотри! Это тебе. Неприличная, правда? (Смеется.) Здорово неприличная, верно? Это тебе! Для тебя делал. Вот!

Черный мальчик выбивает фигурку у него из руки. Киприан кидается подобрать фигурку, суетливо ее ищет.

Ты ее сломал! (Про себя.) Ах ты, гаденыш!

Черный мальчик, невозмутимо упершись ногой в бок Киприану, одним пинком опрокидывает его навзничь.

Нет! Нет!.. У меня есть и деньги! Вот, деньги, сколько хочешь! Иди сюда, на вот, бери, считай.

Черный мальчик становится подле Киприана на колени, вытаскивает деньги из кармана его брюк. В тот же миг в руках у Киприана оказываются огромные ножницы, он приставляет их раскрытые концы к затылку Черного мальчика.

Делай-делай-делай!

Он наклоняет голову Черного мальчика все ниже и ниже. Тот начинает стягивать с Киприана штаны.

Делай-делай-делай!

Внезапно Черный мальчик ловко отталкивает руки Киприана, тот роняет ножницы, а мальчик хватает камень. Киприан обхватывает шею мальчика, но тот много раз бьет Киприана камнем в лицо. Киприан пытается прикрыть голову и сучит ногами, потом вдруг затихает. Черный мальчик убегает.

На сцене почти полное затемнение. Затем свет ненадолго выхватывает из темноты — справа — загородный дом, где живет Элен. Почти пустое помещение, в глубине проем без двери — выход на песчаную дорожку. Слева окно, перед ним стол и два стула. У правой стенки софа со спинкой, на ней простыня. Рядом умывальник, кувшин и таз. Мужчина в черной куртке с капюшоном на голове, в черных джинсах и черных ботинках медленно направляется из комнаты к выходу. Элен, на софе, приподнимается. Затемнение. С левой стороны сцены слышны крики. Голос Вольфа: «Они убили скульптора!». В ответ хор молодых и пожилых голосов разражается ритмичными криками, какими обычно подбадривают лыжников во время лыжных гонок: «Хо-хо-хо-хо!». Вольф, стараясь перекричать этот хор: «Что вы там кричите? Не пойму!».

Хор разражается хохотом. После чего высвечивается левая часть сцены. Там Оберон/Нефакт застыл над телом убитого Киприана.

Оберон/Нефакт. Я не хотел, о нет, мой Киприан, я не желал тебе такой кончины. Но и предотвратить ее уже не мог. Ведь я уже не твой хозяин, я только твой глухонемой приспешник! Я бессилен. Игра, которую затеял я, мне отплатила фортелем уродства и вырождения. Все, кончен спор, Титания: любовь повержена! Смотри, чтоб и тебя не прихватило время своею вездесущей пятерней. Со мною вот все кончено. Божественность моя и слава — лишь звук пустой, лицо мое — бессмысленная маска бумажная, которую балованный ребенок на землю бросил, и теперь ее в пыли гоняет ветер.

Сцена четвертая

Элен в загородном доме. На стенах неприличные рисунки и надписи. Она сидит на софе, у окна на стуле — Человек в черном. Видна только его согбенная спина и сложенные на коленях вместо рук кисти скелета.

Смерть. Так ты меня звала?

Элен. Нет! Я не звала тебя!

Смерть. Как странно. (Хочет встать.)

Элен. Останься. У тебя всегда был столь ужасный вид?

Смерть пожимает плечами.

Ты здесь, чтобы меня предупредить? Что я неправильно живу? А может, все-таки ты тоже хочешь… в мои объятья?

Смерть. Мне нечего особенно сказать. И даже делать ничего не надо. Я прихожу — и все. И сколько себя помню — я только подмастерье, исполнитель. И все время удивляюсь, что мне никто в глаза смотреть не хочет.

Элен. Но ты же — смерть. А значит — ты и власть.

Смерть. Не верится.

Элен. Ты скромничаешь, паинькой глядишь — затем лишь, чтоб меня к себе расположить? (Встает, подходит к порогу.) Как тихо, правда?

Смерть. Да.

Элен. Очень тихо. Каждое утро, стоит солнцу выползти из-за холма, я все еще думаю: вот сейчас придет письмоносец, и сосед скоро встанет. Но ничего этого здесь нет. Солнце может вообще не всходить или плясать по небу — здесь все будет так же, по-прежнему тихо.

Смерть. Да.

Элен. Так значит ты — никто? Так, человечишко?

Смерть, хихикнув, пожимает плечами.

А сколько крику! Шуму! Разговоров! Чтобы потом пришел… вот этакий плюгавенький фраеришка?

Смерть. Да. Все так и есть.

Элен. А где же зло? Где ужасы? Где всполохи огня и с жутким треском выбитые двери?

Смерть. Да ну. Не так уж все и страшно, верно? (Встает.)

Элен. Не подходи ко мне! Не приближайся!

Сцена пятая

(«Среди себе подобных»)

Вверху, на галерее, Титания. Внизу, перед полукруглой скамейкой, трое молодых людей в белых спортивных костюмах. Первый мужчина как раз стягивает с себя белые спортивные брюки. Второй мужчина, поставив ногу на скамью, шнурует свою белую кроссовку. Третий мужчина стаскивает через голову свитер. В этих позах они и застывают, застигнутые окриком Титании.

Титания. Эй, вы! Один из вас, похожих друг на дружку, словно три теннисных мячика или хорошо скатанных снежка, — так вот, один из вас — это мой возлюбленный и повелитель. Отсюда, когда вы так стоите, мне не видно — который именно. У него золотистый голос и аккуратный волос. Я знаю, он спрятался среди себе подобных, среди мужчин, похожих на него как две капли воды, — иначе я бы его давно нашла. Но сколько я ни искала — а уж я, поверьте, не ленилась, — нигде я не встречала мужчин, более похожих друг на друга, чем вы, трое спортсменов там внизу. Так что говори первым вот ты, тот, который собирался снять свои длинные брюки.

Первый мужчина. Быть может, у меня золотистый голос, да и волос аккуратный. Но на своем веку я ни разу ни в кого не влюбился. Значит, я исключаюсь.

Титания. Тогда ты, шнурующий мужчина, говори.

Второй мужчина. У меня тоже золотистый голос и аккуратный волос. Но я содержу жену и двоих детей. Так что я не тот, кого ты ищешь.

Титания. Ну, а что скажешь ты, мужчина, стягивающий свитер через голову?

Третий мужчина. А мне и говорить незачем, потому как у меня голос не золотистый.

Титания. Ну-ка, ну-ка, стяни свитер, чтобы я могла услышать твой голос. Сдается мне, ты и есть тот самый, кто мне нужен.

Третий мужчина стягивает свитер с головы, но не с плеч.

Теперь говори!

Третий мужчина. У меня голос не золотистый, так что это не я.

Титания. Еще какой золотистый! Не скромничай, это тебе не поможет. И даже не пытайся прятаться за остальными. Я вижу, волос у тебя тоже аккуратный.

Третий мужчина. Да. Но я слишком робок, чтобы быть возлюбленным такой женщины, как ты.

Титания. Значит так. Брючный, Шнурочный и ты, Шерстяной. Это один из вас, я точно знаю. Но поскольку ты, моя нечаянная радость, умеешь водить меня за нос и морочить мне голову, я больше вопросов задавать не буду. Я тебя предупреждаю! Выйди сам, по доброй воле и дай себя узнать. Я тебя предупреждаю, потому что я в состоянии и намерена поведать двум твоим дружкам, какой ты подлец и какой трусишка. А какой ты обманщик, они уже и так видят! Ну, долго еще? Ты, вон ты! Это же ты! Ну же!

Третий мужчина. Кто, я?

Титания. А кто же еще? Думаешь, я тебя сразу не признала, когда еще и лица твоего под свитером не видела, ты его там прятал, ах ты, единственный ты мой!

Третий мужчина. Но почему именно я?

Титания. Ну! Точно! Прямо до сих пор так в ушах и стоит, «Почему именно я?». Как часто я это слышала. Всякий раз, стоит попросить его принести бутылку вина или не забыть украсить стол цветами, — ответ всегда один. О-о, эти мои любимые мелкие недостатки!

Третий мужчина. Секундочку, секундочку! Даже если допустить, что я действительно твой возлюбленный, остается совершенно необъяснимым, почему твое упрямое подозрение сразу падает именно на меня. С какой стати? Что я такого особенного делаю и чем так уж сильно отличаюсь от этих двух господ, которые тоже, по-моему, могут быть претендентами.

Титания. Брючный! Ты вот этого знаешь?

Первый мужчина. Которого? Шерстяного?

Титания. Да.

Первый мужчина. Сегодня вот тут, на поляне, первый раз встретились.

Титания. А ты, Шнурочный, что скажешь о Брючном?

Второй мужчина. Я с ними обоими сегодня здесь, на поляне, впервые увиделся.

Титания. О, небо! Этак вы меня совсем запутаете! Как же мне узнать и как тебя найти, ты, улепетнувший бог! «Пусть гонится за Аполлоном{36} Дафна{37}, голубка — за грифоном, лань — за тигром»{38}. Так слушай: нашу распрю я хочу по-доброму окончить. Я люблю тебя.

Второй мужчина. Э-э-э… Это вы кому?

Титания. Тебе!

Второй мужчина. О-о, прошу вас, только не мне! Пожалуйста, не делайте мне неприятностей.

Титания. Брючный! Хочу тебя кое о чем спросить. Отвечай мне прямо и честно. От этого все зависит. Вот ты сказал: ты никогда ни в кого не влюблялся. Так, а теперь посмотри на меня. (Распахивает плащ.) Посмотри на меня! Как следует смотри! Смотри всюду, где тебе хочется. Так. А теперь я тебя спрашиваю: как, мог бы ты в меня влюбиться?

Первый мужчина. Признаться, я обескуражен. Столько красоты, и всё это в одном человеке, мне еще не приходилось видеть. Скажу как есть, скажу: да.

Титания. Шнурочный! У тебя жена и дети. Невзирая на это — ты бы меня взял?

Второй мужчина. Ты знаешь, я не лгу. Ответом будет: да.

Титания. Ты, Шерстяной. Допустим, ты на миг забыл свою робость.

Третий мужчина. Какой вопрос! Да если ты навстречу хотя бы шаг, — немедленно, конечно, сразу: да!

Титания. Итак, каждый из вас был бы готов сделать меня своей возлюбленной?

Первый мужчина. Подобный вопрос не стоит так долго мусолить с теоретической точки зрения…

Второй мужчина. Ради Бога, не бросайте нам всем разом косточку столь соблазнительной и опасной умственной игры.

Третий мужчина. Едва заслышав сладкий запах, мы все стоим на задних лапах.

Титания. Один из вас — самый подлый и льстивый лицемер, какого только видела эта Богом забытая планета. Ибо он утверждает, клянется и божится, что сию секунду, не сходя с места, готов стать моим возлюбленным — являясь одновременно моим беглым мужем, что он отрицает! Черт бы его побрал, говорю я! Я-то знаю, что он меня слышит. Он стоит там внизу. И еще кое-что я ему скажу прямо в сердце: наступает Иванова ночь. Больше я ничего не скажу. Он все сам поймет. Посмотрите на него: он побледнел!

Трое мужчин пристально смотрят друг на друга.

Ну, а вы двое, жалкие лгунишки, которые его выгораживают, прикрывают его своим смешным внешним сходством? Что с вами прикажете делать?

Третий мужчина. Никого я не выгораживаю и не прикрываю, поверь мне!

Второй мужчина. Да попадись мне этот подонок, я бы тут же его тебе предоставил.

Первый мужчина. Ну-ну! А ведь вы самый первый вздрогнули, как только эта дама окликнула нас с галереи.

Третий мужчина. Да-да, аж скамейка затряслась, так у вас нога от испуга дернулась.

Второй мужчина. Ну, знаете, уж вам ли говорить! Сами-то побелели как мел, едва голос услышали. У вас даже затылок стал весь белый — вон, как ваша майка.

Третий мужчина. У меня майка точно такая же, как и у вас. Так что нечего в меня тыкать.

Первый мужчина. Господа, я вас обоих не имею чести знать. Однако кое-что из того, о чем уже упомянула эта дама, и мне бросилось в глаза. А именно: вы похожи друг на друга до неразличимости.

Третий мужчина. Что? И это говорите вы, который вон с тем господином вообще на одно лицо?

Первый мужчина. Ну, знаете, бросьте, это самый пошлый из приемов — по принципу «сам дурак». Лично я со спокойной совестью могу заявить: я здесь единственный, кто действительно ни на кого не похож.

Второй мужчина. Ну, тут вы сильно заблуждаетесь. Я только вошел — сразу подумал: надо же — вы и вон тот господин похожи друг на друга прямо как два яйца.

Первый мужчина. Надеюсь, вы-то не считаете, что я на вас похож, как утверждает этот вот господин, ваш двойник?

Третий мужчина. Да нет, конечно. Ничего общего. Нет, не считаю.

Первый мужчина. Ну, вот видите. А коли так, коли на меня вы не похожи, а с этим вот господином смотритесь просто как близнецы, значит, я среди вас единственный, кого нельзя ни с кем спутать.

Второй мужчина. Вы похожи вон на него! Между тем как я вовсе не нахожу, будто он мой двойник. Ничего общего. Я тут вообще ни на кого не похож.

Титания. Все, хватит! Вы не в силах найти промеж собой лжеца и беглеца, который имеет наглость делать вид, будто не знает меня до последней складочки кожи. Значит, мне самой надлежит выявить неверного обманщика в этом мужском единообразии, от которого меня просто тошнит. Послушайте. Вы все трое заявили, что готовы сделать меня своей возлюбленной. Так или не так?

Первый, Второй и Третий мужчины. Да, конечно, хоть сейчас!

Титания. Ну, а как бы каждый из вас поступил, узнай он, что я возлюбленная не только его, но и двух других прохвостов? А?

Все трое мужчин издают звуки решительного неодобрения. Один говорит: «Однако!», второй неслышно присвистывает и качает головой, третий разочарованно щелкает языком.

Я слышу, слышу, вам это не очень по вкусу. Но это означает, что вы готовы вступить друг с другом в конкуренцию, чтобы в конце кто-то один, наиболее отличившийся, мог владеть мною безраздельно?

Мужчины невнятными звуками выражают тем не менее согласие.

Одним словом: вы согласны за меня бороться? Я спрашиваю вас: готовы ли вы сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть, чтобы меня заполучить?

Первый мужчина. Ну, к чему такие крайности? Верно?

Третий мужчина. Это совсем не обязательно.

Второй мужчина. В таких чрезмерных проявлениях это даже не совсем принято в наши дни.

Титания. Вот как? А как бы повел себя каждый из вас, если бы ему не удалось меня заполучить? Вот ты, Шнурочный?

Второй мужчина. Ну, я-то с досады точно кусал бы себя за задницу. Извиняюсь, конечно. Но когда такая красотка у тебя, можно сказать, из рук уходит, понятно, начинаешь думать: что упустил, что не так сделал.

Титания. Брючный?

Первый мужчина. Если бы я по-настоящему старался и в конце концов все-таки вас не заполучил, я, насколько я себя знаю, прикинулся бы обиженным.

Титания. Шерстяной?

Третий мужчина. Если уж вы меня спрашиваете — я бы себе сказал: в конце концов, можно ведь о ней и помечтать. И стал бы о вас мечтать — раз уж ничего другого не остается.

Титания. Значит, не добившись меня, ни один из вас не посчитал бы это катастрофой?

Первый мужчина. Ну нет, катастрофой я бы это не назвал.

Второй мужчина. Я бы сказал: неудача. Досадная неудача.

Третий мужчина. Очень жаль, но что поделаешь.

Титания. Ну что ж, ты, неумолимый хранитель моего счастья, теперь они все трое высказались в один голос, и этот голос принадлежит твоим прекрасным, твоим жестоким и усталым устам, мой господин. Теперь я вижу, что взывала к тебе напрасно. Твое каменное равнодушие мне никогда не одолеть. Я больше так не могу. Ты стал неразличим, и мне тебя не найти. Я сдаюсь. Я так и не увижу тебя, а значит, не скажу тебе то самое главное, что могла и хотела сказать. Что-то, что дозволено было узнать лишь тебе одному.

И поверь, это не заурядный секрет женщины, с помощью которого она напускает на себя таинственность. И отнюдь не какая-нибудь там глупость, которые женщины так любят говорить невпопад. Я намеревалась открыть тебе одну истину, которая очень бы тебе пригодилась. Ты бы мог извлечь из нее большую пользу для себя.

Больше я ничего не скажу. Разве что вот еще что: это было бы не просто слово, не просто выдохнутый устами звук, нет — ты получил бы в подарок еще и красивую вещь, очень красивую, невероятно красивую… Но теперь ты ее не получишь. Целую тебя. Прощай. (Убегает.)

Первый мужчина. Под конец она меня даже растрогала.

Второй мужчина. И меня, признаюсь, тоже.

Третий мужчина. Со стороны одного из нас, господа, это жуткое свинство — не сделать шаг вперед, как того требует честь, не откликнуться на зов этой поразительной, страстной женщины, не признаться, что он ее возлюбленный или, черт возьми, был ее возлюбленным! Можно же было хоть как-то себя обнаружить по крайней мере. Потом, задним числом, всегда можно найти причину и от всего отречься, если уж на то пошло. Уж какую-то лазейку всегда можно отыскать!

Второй мужчина. Вы же прекрасно знаете, что только еще смешнее выглядите, когда вот этак разоряетесь. Среди нас троих лишь вы один с самого начала и были под подозрением.

Первый мужчина. Господа, господа! Этой женщине пришлось столько испытать. В ней чувствуется красота и сила истинной мученицы любви…

Третий мужчина. Это, конечно, отличный финт — делать теперь вид, будто вы воспылали огнем страсти. Финт, прямо скажем, мастерский. Это вы-то, кто ни разу в жизни не влюбился, кто прожил с этой женщиной годы, так и не признавшись ей, что ни разу даже не был в нее влюблен, — и именно вы теперь начнете тут прикидываться, будто вы…

Первый мужчина. Помолчали бы! Как будто неясно, что именно вы и есть та самая золотая рыбка. Только такой тип, как вы, и мог стать сплошным недоразумением в жизни этой женщины. Прячется, понимаешь, за спинами порядочных людей, а сам, будто и не мужик, даже пискнуть не смеет.

Все трое уходят под галерею и начинают переодеваться.

Третий мужчина. Ну конечно! Это самое простое, нет, действительно, нет ничего легче, чем свалить все на робкого. На робких все отыгрываются. Ничего, я уже привык… Вот была у меня любимая женщина. Нет-нет, я хочу рассказать. Приходила ко мне раза два в месяц, приносила кекс. Мы его съедали, выпивали бокал-другой красного вина. Ну, в общем, понимаете: душа в душу, можно сказать…

Второй мужчина. Послушайте: вы не хотите вести себя прилично или просто не умеете? Мне еще там, на поляне, бросилось в глаза: вы все время клоните к чему-то этакому, что по логике вещей должно обернуться либо свинством, либо смертоубийством, а потом вдруг раз — и выруливаете на какую-нибудь пошлятину про кофе с пирожными! С женой и детьми я тут среди вас, похоже, единственный нормальный мужик и буду. Этот, Бог ты мой, ни разу в жизни не влюблялся, а этот вообще — такой робкий, что, наверно, такой женщине даже пальто не осмелился бы подать.

Первый мужчина. Иными словами: только один из нас мог быть возлюбленным этой дамы, и все это время отмалчивался как распоследняя трусливая свинья.

Второй мужчина. Да ладно, бросьте. Нечего цепляться к каждому слову.

Третий мужчина. Да нет уж, почему же. Один из нас, действительно, самый гнусный обманщик, какого мне приходилось встречать. И мы не пожалеем усилий, чтобы вывести этого негодяя на чистую воду.

Второй мужчина. Хорошо, если бы я и впрямь был этим гнусным обманщиком; неужели вы полагаете, что я мог бы так глупо проболтаться?

Третий мужчина. Нет. Пожалуй, не мог бы.

Все трое в военной форме бундесвера выходят из-под галереи и становятся на авансцене спиной к рампе. Все трое скрестили руки за спиной. У того, что стоит в центре, на правой руке нет перчатки. Двое других, слегка откинувшись назад, смотрят на эту беспокойную обнаженную руку. Их взгляды ползут выше и упираются в лицо не похожего, не подобного им мужчины.

Сцена шестая

Георг и Вольф в парке.

Вольф (протягивая Георгу полевой бинокль). Видишь дом, вон там, наверху?

Георг. Вижу.

Вольф. Подожди немного. Сейчас вспыхнет свет.

Георг. Элен!.. Где она? Где этот дом? Кто этот темный тип там, рядом с ней? Мне надо к ней!

Вольф. Нет. Не отрывай ее.

Георг. Она стоит у окна и смотрит на улицу. Как будто она видит меня.

Вольф. Исключено. Мы слишком далеко.

Георг. И все равно, мне кажется, что она меня ищет — пусть мысленно… Но она пригласила гостя на ужин.

Вольф. Похоже, это у нее постоянный гость.

Георг. Они склонились над столом, протягивают друг другу руки. Мне надо к ней!

Вольф. Останься, бесполезно. Не отрывай ее.

Георг. «Не отрывай ее»! От чего? Кто этот тип? Я его выпру! Вольф. Тебе это не удастся.

Георг. Кто он такой? Как его зовут?

Вольф. Смерть.

Георг. По фамилии!

Вольф. Я же сказал, Георг: это смерть.

Георг. Не говори ерунды. Где он живет? Где мне его встретить? Где мне найти эту черномазую обезьяну!

Вольф. Ты с ним решил тягаться? Ха-ха.

Георг. Его я прогоню ко всем чертям. Не сомневайся!

Вольф. Ну что ж, рискни. Попробуй только…

Сцена седьмая

Элен одна в загородном доме. Она встает с софы. На белой простыне отпечаток черного скелета. Элен подходит к умывальнику и начинает мыться.

Сцена восьмая

В парке. Георг, скрючившись, с черным синяком на лице, сидит в песочнице на песке. Из-за кустов появляется Вольф.

Георг. Я даже ухватить его ни разу не смог.

Вольф. Зато он тебя знатно отделал.

Георг. Если бы я его хоть разок ухватил, тут бы сейчас была только горка ископаемых костей.

Вольф. А он тебя просто отшвырнул.

Георг. Тоже мне фокус! Если можно схватить — значит, можно и бросить.

Вольф. Значит, надо признать, что Элен живет с более сильным.

Георг. Ну да, да! Тоже мне утешитель! Много от тебя радости. Сам-то где был? В кустах прятался?

Вольф. Я тебя предупреждал. Говорил я тебе: не отрывай ее? Я знаю, ее нельзя отрывать, покуда этот силач с нею.

Георг. Проклятый призрак! Что же мне теперь? Ты думаешь, надолго это? Еще хотел я, Вольф, тебя спросить: как ты считаешь, вот наша смерть — ну, то есть, для нас, мужчин, смерть — женщина?

Вольф. По справедливости, это должна бы быть она. Черные локоны, черные груди. Даже не знаю, что я почувствую, если будет иначе. Если в последнее мгновенье передо мной возникнет этакий вот мужик!

Георг. Я причинил Элен горькую обиду. Я упрекал ее в фанатизме и собственничестве. А она ради меня истекала кровью. Насколько же неправедно, насколько по-юридически может судить душа! Я провинился перед этим человеком, Вольф.

Вольф. Я хорошо понимаю, как тебя мучит раскаяние.

Георг. Понимать ты понимаешь. А измерить не можешь: вину не измерить.

Сцена девятая

Справа входят Первенец и Учтивец.

Учтивец. Оставь ты, ради Бога, портсигар в покое!

Первенец. Но если он меня бесит! Не закрывается, собака!

Учтивец. А что у тебя в нем?

Первенец. Платок.

Учтивец. Кто же носит платок в портсигаре?

Первенец. Шелковый платок!

Учтивец. Шелковый платок твоей матери?

Первенец. Ну конечно, карапузик ты мой!

Учтивец. Ты, надеюсь, понимаешь, что платок нельзя засунуть в портсигар?

Первенец. То есть как это нельзя! Очень даже можно! Сложить аккуратно, и он войдет.

Учтивец. Но ты же видишь, что он не входит?

Первенец. Но все время входил же!

Учтивец. Но теперь он вылез, и портсигар не закрывается.

Первенец. Две вещи у меня от мамочки на память, они должны быть вместе. Да будь ты неладен!

Учтивец. Ну, подумаешь, портсигар открылся. Это мама о тебе думает.

Первенец. Чушь! Да будешь ты закрываться, чертова табакерка!

Учтивец. Дай я попробую.

Первенец. Убери лапы.

Учтивец. Такая миленькая чертова табакерка. Подарок мамочки.

Первенец. Не раздражай меня еще больше.

Учтивец. Выглядит как отверстая рана, из которой алый платок, словно…

Первенец. Что ты несешь всякую безответственную ахинею, просто ахинею в квадрате!

Учтивец. Однако ты обходишься со мной так, будто я и есть твой непослушный портсигар собственной персоной.

Первенец. Ты невыносим ничуть не меньше, чем этот треклятый портсигар!

Учтивец. Я не имею с этим портсигаром ни малейшего сходства, дорогой мой.

Первенец. А я и не утверждал, что ты выглядишь как портсигар. Я только говорю: ты действуешь мне на нервы точно так же, как этот портсигар!

Учтивец. Знаешь, даже в нервном состоянии все же надо бы делать различие между другом и портсигаром.

Первенец. А я не вижу особой разницы! Оба камнем лежат на сердце и нервируют…

Учтивец. Тогда я лучше пойду. Ты становишься слишком несправедлив.

Первенец. Нет, ты останешься! Я тебе сейчас докажу, что он закрывается, этот чертов портсигар. Что такое? Вообще не закрывается… А, понял. Уголок платка зажало, вон, сзади, где щель. Так. Вот. (Защелкивает портсигар.) То-то же. Убедился? А еще не верил! Вот теперь снова порядок. (Засовывает портсигар в карман.)

Учтивец. Но были сказаны обидные слова. Между друзьями.

Первенец. Да-да. Бывает. Случается.

Учтивец. Не знаю, не следует ли нам уяснить, что все-таки только что произошло между нами.

Первенец. Без меня. Я в такие игры не играю.

Учтивец. Я не какой-то там портсигар, чтобы запихивать в меня аккуратно сложенное хамство, а потом защелкнуть и сунуть в карман. Я не позволю засовывать себя в карман!

Первенец. Я никогда не сравнивал тебя с портсигаром, который нормально захлопывается. Об этом не может быть и речи. Я сравнил тебя с дорогим моему сердцу предметом — с портсигаром, который никак не закрывается и которым я поэтому не устаю заниматься, как непостижимым и загадочным феноменом.

Учтивец. Ты всегда с какой-то дьявольской ловкостью умеешь самые чудовищные сравнения задним числом передернуть и еще обернуть к собственной выгоде! А все потому, что ты пользуешься моей слабостью, а слабость моя только оттого, что из нас двоих я, по складу характера, более от тебя, чем ты от меня зависишь — э-э, завишу, и поэтому ты считаешь возможным обходиться со мной как с бессловесным портсигаром, делая со мной все, что только в голову взбредет, а потом еще утверждаешь, будто на самом деле имел в виду нечто прямо противоположное и сравнил меня с предметом, столь же дорогим твоему сердцу, сколь и не закрывающимся! Это все обман и ложь. Но ты же у нас сильный, тебе все можно! Тебе дозволено фальсифицировать историю. А значит, и историю нашей дружбы ты тоже можешь искажать, как вздумается, чтобы в конце концов вытащить из нее какого-нибудь осла да еще поставить его позади телеги.

Сцена десятая

В загородном доме. Элен прислонилась спиной к стене возле выхода. Человек в черном по песчаной дорожке идет в дом. Едва он переступает порог, Элен сзади набрасывается на него и закрывает ему глаза косынкой, концы которой тут же туго перевязывает на затылке. Человек в черном беспомощно топчется по комнате, как при игре в жмурки. В конце концов он садится на стул у окна. Элен садится на софу напротив. С улицы слышны голоса Георга, Первенца и Учтивца.

Георг. Господа, что у нас с вакансией заведующего отделом сбыта?

Первенец. Великий магистр, по-моему, мы нашли то, что нужно.

Учтивец. Некто господин Нефакт, по специальности — продавец компьютерных программ.

Первенец. Производит очень благоприятное впечатление. К сожалению, правда, уже далеко не юноша.

Учтивец. Но мы послали его на доскональную проверку.

Первенец. Господин Нефакт сам настоял на том, чтобы его здоровье было подвергнуто всестороннему обследованию.

Учтивец. Тест на СПИД, порог антиципации и так далее, все в пределах нормы.

Первенец. Хотя, конечно… Ты внимательно прочел эти их экспертизы? Все-таки пределы допустимых значений у них сильно разнятся в зависимости от возраста…

Учтивец. Ты что, голубчик, вчера родился! Кто же не знает, что старение — наиболее серьезный фактор риска в процессе выживания…

Георг, Учтивец и Первенец заходят в дом.

Элен (вскакивая). Георг!

Георг. Доброе утро, дорогая.

Первенец, Учтивец. Доброе утро.

Георг. Пойдемте куда-нибудь в другое место, господа. Не будем мешать. Пойдемте еще куда-нибудь!

Георг, Первенец и Учтивец удаляются. Элен снова садится. Человек в черном костяшками своих скелетных пальцев пытается развязать узел повязки. Ему это не удается, и он признает свое бессилие.

Затемнение.

Акт пятый

Сцена первая

Ночное кафе. Хельма, Вольф, Первенец, Учтивец, Оберон/Нефакт за большим круглым столом. За соседним столиком Георг и Элен. Позади них за следующим столиком — Мальчик и Девочка. Бармен у стойки, он же обслуживает посетителей за столиками. В глубине сцены — цирковой занавес, в нем — ярко высвеченный проем.

Вольф. Господин Нефакт, мы вас пригласили, хотя у нас с вами и произошла авария…

Хельма. У вас с нами…

Вольф. …и вы нанесли серьезные повреждения как нам, так и нашей машине.

Оберон/Нефакт (тихо). Не по своей вине.

Вольф. Как вы сказали?

Хельма. Да тише вы!

Оберон/Нефакт (отчетливей). Не по своей вине.

Вольф. Вопрос вины мы до поры до времени отложим. Хельма. Мы вас пригласили, чтобы тихо-мирно покалякать и в спокойной обстановке еще раз все обсудить.

Учтивец. Надеюсь, вы не для того его пригласили, чтобы хитростью выманить у него признание вины?

Хельма. Далась вам эта вина! Выпили бы лучше вина.

Вольф. Подобные инсинуации, я считаю, весьма неудачное начало для нашего разговора.

Элен (из-за соседнего столика). Съел? Вкусно?

Вольф. Что? Не особенно. Зеленый соус — это на любителя.

Оберон/Нефакт. Если бы только зеленый соус!

Вольф. Что-что?

Оберон/Нефакт. Если бы только зеленый соус!

Вольф. Итак: вы выворачиваете на большой скорости из парка…

Оберон/Нефакт (качает головой). Нет.

Вольф. Но вы же сами сказали, что глаз не сводили с перекрестка и смотрели при этом исключительно налево, хотя повернуть собирались направо. Вы же, голубчик мой, всю правую полосу вообще упустили из виду.

Оберон/Нефакт. Давно уже выстроился.

Вольф. Что-что?

Первенец. Он давно уже выстроился в свой ряд, когда вы вылетели.

Вольф. Да я инструктор автовождения…

Хельма. Не по образованию, конечно…

Оберон/Нефакт. Крыло всмятку! Бампер всмятку! Фара — вдребезги! Правого колеса — как не бывало!

Вольф. Левый ветровичок вдребезги!

Хельма. Ударная деформация!

Оберон/Нефакт. Радиаторная решетка — к чертям!

Вольф. Пять метров по воздуху!

Хельма. Выглядит теперь как произведение современного искусства.

Оберон/Нефакт. Пикассо.

Хельма. А мы ее только-только заново отлакировали, нашу лапочку.

Вольф. Плюс стоимость новой машины.

Хельма. У тебя счет сохранился?

Вольф. Конечно. Лакировочные работы. Новое покрытие. Новая автомашина плюс новое лаковое покрытие разбитой старой машины. Хельма. И нигде ни слова о ржавчине?

Вольф. Да откуда?

Сквозь проем занавеса в помещение входит Титания.

Учтивец. Нефакт, встаньте. Она пришла. Ну, давайте же!

Первенец, Учтивец и Оберон/Нефакт, встав в ряд, смотрят на Титаник). Полная тишина.

Титания. Ага… И который же из вас?

Оберон/Нефакт робко поднимает вверх указательный палец правой руки. Он и Титания идут навстречу друг другу. Обнимаются, прижавшись друг к другу лбами.

Ты узнаешь меня?

Оберон/Нефакт. Да.

Титания. Ты хотя бы рад мне?

Оберон/Нефакт. Да.

Титания. Ну, как ты тут?

Оберон/Нефакт. Хорошо.

Титания. Это твои друзья?

Оберон/Нефакт. Да.

Титания. Они что, больны?

Оберон/Нефакт. Нет. Грезят. Просто грезят.

Титания. Ты все еще такой же силач, а?

Оберон/Нефакт. Да.

Титания. И такой же остроумный?

Оберон/Нефакт. Да.

Они садятся за столик впереди справа.

Вольф. Эй, Нефакт! Ну подойдите же сюда, приятель. Начертите схему аварии. И мы с женушкой свою начертим.

Оберон/Нефакт. Хорошо.

Он снова пересаживается за стол к остальным. Учтивец дает ему карандаш и бумагу. Титания не сводит с него глаз. Она то и дело к нему подходит, что-то шепчет ему на ухо. Он склоняет голову набок, добродушно улыбается или тихо хихикает, подрагивая плечами. Подходит Бармен, склоняется над Обероном/Нефактом.

Бармен. Ну, так как меня зовут? Помнишь или нет?

Оберон/Нефакт. Тебя зовут Мартин Тровотцке.

Бармен. Правильно! Наконец-то. А то три раза был, а все не мог запомнить.

Мальчик и Девочка за своим столиком.

Девочка. Да пойми же ты! Перепила я! Вот и дошло до физического контакта. Подумаешь, делов!

Мальчик. Это не оправдание. Если человек в пьяном виде сел за руль и устроил аварию, его судят.

Девочка. Но если я не чувствую вины, не чувствую и все?!

Мальчик. А пора бы чувствовать! Я вот, например, если сейчас домой поеду и по дороге что-то случится, буду чувствовать вину, еще как буду.

Элен (оборачиваясь к этой паре). Что вы такое говорите! Ну что вы такое говорите!

Георг. Да не слушай ты их…

Мальчик. Такую поблядушку, как ты…

Девочка. Поблядушку!?..

Элен. Мне стыдно, когда я вас слышу, вы этим оскорбляете мое чувство благопристойности, поймите. Или вы нарочно хотите меня оскорбить?

Мальчик. Ха! А почему вы не спросите, как вы оскорбляете нас — своим солидным счетом в банке, своими роскошными автомобилями, которые загрязняют нам воздух?

Элен. Я не могу оскорблять вас своим банковским счетом. Потому что у меня нет банковского счета. И роскошным автомобилем не могу. У меня никакого автомобиля нет.

Георг. Ну-ну.

Девочка. «Поблядушка»… Кому-кому, а уж тебе я не позволю так со мной разговаривать… (Встает и идет в сторону рампы.)

Мальчик. Иди-иди. Тоже мне цаца.

Девочка (поравнявшись с Обероном/Нефактом, неожиданно плюет себе под ноги). Тьфу, мерзость, ну и морда! Ну и рожа у тебя! Б-р-р! Дерьмо!

Оберон/Нефакт. Я вас не знаю. Идите, куда шли.

Мальчик тем временем оттаскивает Девочку назад.

Может, я и впрямь особенно мерзкий человек.

Элен. Всех ужасов войны вам, пожалуй, будет мало, и лишь когда ужасы вечных адских мук осуществятся — вот тогда, может быть, вас тряхнет и вы научитесь быть серьезными.

Мальчик. Или вы немедленно заткнетесь, или прямо здесь выставите ваши взгляды для публичной дискуссии.

Элен (не находя ответа). Ах вот как, вот как…

Георг. Слушай, давай посидим спокойно!

Элен. Вот увидишь, потоп этих мозгляков еще сметет нас всех с лица земли. Сатане не помешало бы произвести основательную чистку в ваших рядах!

Мальчик, демонстративно постучав себя по лбу, уходит вместе с Девочкой в глубину сцены.

Георг. Элен, что все это значит?

Элен. Я полагаю, что после всего, что я вынесла, я вправе ожидать уважительного отношения и уж никак не насмешек.

Георг. Но мальчик, ему-то откуда знать… (Хочет обнять ее за плечи.)

Элен. Я устала, Георг.

Георг. «Я устала»… Это что — твое новое чудодейственное заклинание? Изыди, сатана, я устала, аминь?

Элен. Почему ты не понимаешь меня?

Вольф. Музыка чудовищная…

Титания (к Оберону/Нефакту). Ну попытайся еще раз! Давай! Попробуй! Посмотри вдаль!

Георг. Ты хоть сама понимаешь, чего от меня требуешь? Хочешь ко мне переехать, но чтобы как муж с женой мы не жили. Отказываешься принять меня, как надлежит всякой жене принять мужа своего.

Элен. И что же? Это невозможно?

Георг. Зачем ты тогда вернулась? Элен!

Элен (вставая). Ты бы и сам вскоре заметил, this bag of body is something you better not tooch. Too bad for you no longer the same now, the one you see in your mind when restaring at me[14].

Георг. Что значит «не та»? А какая же? Ты что, заросла? Или эта черномазая обезьяна…

Элен. Не надо грубостей, Георг. Успокойся. Лучше успокойся.

Георг. Может, ты теперь русалка? Да вроде нет: пара длинных красивых ног… Куда-то ведь они ведут, черт подери!

Элен. Keep your hands off, please[15]. Если тебе так легче, я могу задрапироваться и затянуться шнуровкой.

Георг. Ты больна! Больна! Тебе нечего делать в доме мужа твоего! О, какое жуткое возвращение! Тебе надо совсем в другое место. Я тебя не приму. Поищи себе другое пристанище! Я тебя не приму, если ты не поклянешься, что я смогу иметь тебя когда захочу и где угодно!

Элен. Да я готова дать растерзать себя на куски, до неузнаваемости, чтобы только остаться с тобой, и сделаю все, пусть даже против воли, лишь бы ты у меня был спокоен.

Георг берет ее руку и впивается в нее зубами выше локтя. Элен ладонью упирается ему в лицо и отталкивает. Георг падает навзничь.

Первенец и Учтивец торопливо к нему кидаются.

Титания (репетирует с Обероном/Нефактом). Есть холм в лесу{39}…

Оберон/Нефакт. Есть холм в лесу…

Титания. Там дикий тмин…

Оберон/Нефакт. Там дикий тмин…

Титания. Растет!

Оберон/Нефакт. Растет…

Титания. Фиалка рядом с буквицей цветет, и жимолость свой полог ароматный сплела с душистой розою мускатной… Неужели не помнишь?

Оберон/Нефакт. Ну почему же…

Титания (прильнув к нему). Ах, мой господин! Так ничего не выйдет. Так нам никогда не выбраться из наших земных шкур…

Оберон/Нефакт. Я помню холм в лесу, там тмин растет. Фиалка. Где… Где…

Титания. Пойдем. Бесполезно. Только один Бог в силах теперь нас спасти.

Они снова садятся за стол.

Первенец (имея в виду Оберона/Нефакта). Милейший человек.

Георг. Да уж куда там, сама любезность. Отвечает на каждый рекламный проспект и вообще на любую белиберду, которую нам суют в почтовый ящик. Господа, для нашей работы он непригоден.

Первенец. Мы, правда, знаем, что господин Нефакт все еще не обрел своей формы…

Учтивец. Да, ему бы, как говорят футболисты, «физику» подтянуть.

Первенец. Как и всем нам, в сущности.

Элен, Георг, Учтивец уходят в проем занавеса, в глубине сцены.

Ну, Нефакт, чудак-человек, и втравили вы нас в историю. (Уходит вслед за остальными.)

Хельма. Вообще-то музыка чудовищная.

Вольф. Ты повторяешь за мной как попугай. Говори хотя бы: «Я тоже считаю…». «Вообще-то я тоже считаю, что музыка чудовищная». Хотя бы так, на худой конец. Эй, Нефакт, товарищ по аварии, покажите-ка ваш чертеж!

Титания. Оставьте его в покое. Пожалуйста.

Титания и Оберон/Нефакт вместе уходят в глубину сцены. Вольф берет с края стола чертеж, нарисованный Обероном/Нефактом, и изумленно его рассматривает.

Вольф. Господин Нефакт, а вы вообще-то машину водить умеете?

Оберон/Нефакт. Да.

Медленная метаморфоза. На заднем плане поднимается занавес. В дали можно различить Черного мальчика за пианино, а также гостей, приглашенных на какое-то торжество: они появляются и снова исчезают. Это Элен, Георг, Вольф, Хельма и Оберон. Молоденький слуга разносит напитки. Над головами гостей время от времени проносится пустая трапеция. Лишь один раз на ней сидит Человек в черном, пролетая справа налево. Кусты бузины образуют теперь заднюю границу этой картины. С промежутками раздаются последние тридцать тактов увертюры Мендельсона «Сон в летнюю ночь».

Сцена вторая

(«Слёзы и слух»)

На переднем плане широкое кресло в стиле ампир, на котором в соблазнительной позе устроилась молоденькая Официанточка в короткой юбочке и белом передничке. Перед ней Сын Титании, по имени Сказ, речам которого девушка внимает завороженно и вместе с тем зазывно, чем, со своей стороны, увлекает юношу. Он сидит на стуле, скрестив вытянутые ноги. Вместо ступней у него бычьи копыта. Кроме того, неподалеку от них на сцене находится миниатюрная, но не слишком низкая табуреточка.

Сын. Мы около полусотни приглашений разослали. Но уж на двадцать восемь человек твердо рассчитывали. А пришло целых пять. Ее это обидит. Мама, конечно, вправе была надеяться, что уж с серебряной свадьбой ее многие захотят поздравить. Ведь ее всегда все любили. А скольким она помогла? А теперь, конечно, ей трудно будет скрыть разочарование и не дать почувствовать этим пятерым, которые, как говорится, пришли от чистого сердца, что одного их присутствия ей для полного счастья недостаточно. Как ни дорог ей каждый по отдельности, но заменить толпу, которая только и придает таким дням праздничность, никто из них не в состоянии. Так что даже самого дорогого гостя она встретит теперь с выражением несбывшихся ожиданий в глазах, хотя лично он, который, слава Богу, пришел и действительно из всех мыслимых и немыслимых гостей самый главный, ни малейшего повода к разочарованию не давал. Да, самый дорогой, самый любимый, самый важный гость явился, однако сколь ничтожен даже он, сколь малозначительно даже его присутствие на фоне зияющего отсутствия толпы непришедших гостей. Он, кому надлежало увенчать собою этот вечер, в лучшем случае выполнит роль утешительной примочки, отдуваясь за всех тех, которые не пришли. Он уже и сейчас скорее выглядит бессмысленным истуканом, чем апофеозом торжества, ибо для того, чтобы по-настоящему выделяться, ему недостает пьедестала из многочисленных, но куда менее многозначительных гостей. Ничуть не лучше чувствуют себя и второй, и третий, и четвертый по важности гости, а пожалуй, что с каждой ступенькой и гораздо хуже, потому что лестница такая коротенькая, как я уже сказал, всего каких-то жалких пять ступенек, и чем меньше каждый сам по себе значит, тем больше давит на него неимоверная тяжесть отсутствующей толпы, тяжесть, которую взваливает на него разочарованное лицо юбилярши.

Справа входит Титания, с постаревшим лицом, в роскошной мантии. Останавливается возле табуреточки и смотрит в глубь сцены.

Титания. …Два, три, четыре… А остальные что, уже в доме?

Сын. В доме только один он, мама.

Титания. Он. Он пришел. Его я уже видела. Он не бросит меня в беде.

Сын. Знаешь, мама, это как раз те самые пять человек, с которыми только и надо праздновать. Как раз пятеро. Ни одним больше, но и ни одним меньше. Целых пять человек в парке и в доме, пятеро, которые действительно тебя любят. Которые в такой день от всей души хотели тебя видеть и поздравить.

Титания. Пять человек пришли. Как славно. Как я рада. По-моему, прическа у меня еще не совсем в порядке. Извини, малыш. (Уходит вправо.)

Сын. Ну вот, пошла слезы утирать. С самого начала не надо было затевать грандиозные торжества! С самого начала надо было держать в уме узкий, интимный круг близких людей, которые в конце концов и пришли. Не нужны были ни слуги, ни гардеробщики! Ни шеф-повар, ни негр-пианист! Отпраздновали бы тихо, по-домашнему. А теперь весь этот так называемый большой стиль все заморозил. Даже самые сердечные отношения обречены на известную чопорность при таком количестве обслуги. Но кто же знал? Ведь думали как? Что это, быть может, последняя возможность собрать вокруг нее если не всех, то по крайней мере многих дорогих ей людей. Многих разом, чтобы было ощущение преизбытка, была атмосфера всеобщего обожания, — вот что хотелось подарить матери в такой день. Именно многих разом! Ибо немногие — это все равно что ничего. А по сути — так даже и хуже, чем вообще ничего. Немногих она каждый вторник может приглашать на чай. И то, что собралось здесь сегодня, это вовсе не юбилейное торжество, а самый что ни на есть типичный чайный вторник, какой только можно вообразить! Зауряднейший, еженедельный ритуал. Привычная горстка серой обыденности. И вправду — пригоршня праха от костра былых страстей. Но нет. Я уже вижу: я совершаю ту же самую ошибку, от которой хотел предостеречь мать, — начинаю распаляться против тех, которые все-таки пришли, вместо того, чтобы обрушиваться на других, которые не пришли вовсе. Разве виноваты немногие в том, что их немного? Да ничуть. Тогда как многие… (Достает платок и утирает себе рот и лоб.)

Справа входит Титания с чайным подносом.

Титания. Я не помешаю тебе, мой мальчик? Мне просто захотелось тут, у тебя, на солнышке, выпить свой послеобеденный чай. Еще немного солнца напоследок… (Садится на табуреточку.)

Сын. Мама, тебе нельзя заставлять гостей так долго ждать.

Титания. Конечно можно. Сегодня, в такой день, я имею право выпить свой чай одна, наедине с тобой. Сегодня я могу делать все, что мне нравится.

Сын. Да, мама.

Титания. Ведь нам обоим, пока не началась эта жуткая юбилейная суматоха, так важно еще немного побыть наедине друг с другом, не правда ли?

Сын. Да, конечно.

Титания. Как приятно, что мы иногда можем побыть наедине друг с другом. (Подаваясь вперед, шепотом.) Так ничего и не попытался?

Сын. Попытался? Ты о чем? (Со смущенной улыбкой смотрит на девушку в кресле.)

Титания. Ах, сыночек, сыночек. (Вздыхает.) Все имеет свои солнечные и свои теневые стороны. За эту долгую жизнь мне пришлось хлебнуть немало горя. Но она же подарила мне столько прекрасного. А ты — ты всегда был моей самой большой радостью.

Бог ты мой! Да ты бы мог творить с женщинами все, что хочешь! Если бы они только знали, какой ты у меня. Какой внимательный, тонкий, какой милый. Такого в наши дни днем с огнем не сыщешь, верно?

Сын. Да, мама.

Титания. Просто о тебе еще мало слышали. В нашем узком кругу одна только Элен Мергентхайм всегда говорит о тебе очень тепло.

Сын. По-моему, госпожа Хиллевех тоже.

Титания. Да. Она тоже. Немного. Хотя не так. Она тебя интересует?

Сын. Да нет, просто спрашиваю. То ты говоришь, что и госпожа Хиллевех, и госпожа Мергентхайм — обе от меня без ума. А то вдруг — только одна Мергентхайм.

Титания. Ну да, это переменчиво, мой мальчик. Настроение, взгляды, вся атмосфера. Нельзя же каждый вторник быть всеобщим любимцем у женщин. И если уж на то пошло, не правильней ли было бы сосредоточиться на одной Мергентхайм? У нее, правда, легкий заскок по части религии, но зато безупречное тело.

Сын. Это у Мергентхайм? Вот у Хиллевех — да, у той прекрасное тело.

Титания. Это у Хельмы-то? Да ей к шестидесяти!

Сын. А Элен сколько?

Титания. Элен несколько моложе. Несколько моложе, да! Это у Хельмы-то прекрасное тело? Не смеши меня. Да она просто бочка.

Сын. О вкусах не спорят, мама. Мне, например, кажется, что у госпожи Хиллевех фигура очень волнующая, тогда как красота госпожи Мергентхайм кажется мне несколько поверхностной.

Титания. Ну, как скажешь. Значит, направь свои усилия на эту Хиллевех. Если уж на то пошло…

Сын. Если уж на то пошло… (Берет ее руку и целует.) Мне так стыдно, мама. Так мало людей пришло.

Титания. Ах. Это совсем не важно. (Оглядывается назад, отирает слезу, встает.) Ну, все! Теперь мне пора к гостям.

Сын. Ты прекрасно выглядишь, мама. Будто у тебя сегодня не серебряная, а настоящая свадьба.

Титания. Какие у тебя все-таки удивительные глазищи, мой мальчик! (Забрав чайный поднос, уходит вправо.)

Сын. Теперь она еще и поднос сама потащила, как в любой другой день. А если что сегодня и не как в любой другой день, то уж как в любой вторник — это точно. Владыка, почему ты не подарил нам сегодня праздник?! И один из тех прозрачных, светлых летних вечеров, в который ты своей легкой, доброй дланью бросил бы в наш сад несколько дюжин твоих веселых созданий и наполнил бы его шумом, жизнью и здравицами в честь моей матери. «Да будем веселиться и взирать, взирать и любить, любить и славить…» На пятидесяти льняных салфетках я велел отпечатать эти слова Блаженного Августина{40}. Для кого? Для чего? Все ради пущей праздничности и без того пышного банкета, который не страшится никаких излишеств, пусть даже и с религиозным уклоном. Я велел напечатать это для изобильного множества, которое испокон веков привычно к юбилеям и само, без особых усилий, способно себя развеселить. Но для пятерых несчастных друзей дома? Да от этого Августина на салфетках их в дрожь бросит! Они постоянно будут чувствовать себя обязанными создавать настроение, которое пятерым старым-престарым друзьям ни в жизнь и никакими силами не создать! Именно Августин и вгонит их в наибольшее смущение. И произведет эффект, прямо противоположный тому, к которому призывает. Они будут не веселиться, а цепенеть, не взирать, а переглядываться, не славить, а тихо роптать. Да иначе и быть не может. Ибо, что бы там об этих пятерых ни думать, а одного чувства у них никак не отнять: ожидания того, что этот вторник ни в коем случае не должен оказаться точно таким же, как любой другой из вторников во всей их нескончаемой вторничной череде! И при этом каждый из них, с одной стороны, будет, конечно, из кожи вон лезть, дабы честно исполнить свой долг гостя, но в мыслях, с другой стороны, то и дело будет поминать недобрым словом ту — отсутствующую — толпу, в которой он именно в этот раз так надеялся незаметно затесаться. Да и мне бы эта толпа не помешала. И я тоже всею душой стремился, подхватив ее, с нею вместе в толпе исчезнуть. В толпе ее преследовать, в толпе, тайком, поцеловать, а после ужина еще раз, снова, в эту же толпу, которая будет прохлаждаться на лужайке и потягивать вино, покуда не настанет время сна, и я набросил бы на ее плечи белую ангорскую кофточку и тут — о, эти глаза толпы — я бы ее, у всех на глазах, на глазах у всех, прижал бы к себе!

Да, тот вечер был светел. Светел и безоблачен. Один из тех летних вечеров, которые дышат праздничностью. Все были нарядно одеты, а после ужина все снова вышли из дома в парк и в сумерках дожидались, когда придет время сна. Да, я целовал ее в гуще толпы. «Это рай, сын мой», — сказала она. «Да, — ответил я, — это рай, мама».

Официанточка в кресле испуганно вскидывается.

Вы меня поняли или просто так слушаете?

Затемнение.

Зрители

Комедия{41}

Besucher. Komödie

Перевод В. Колязина

* * *

Действующие лица

Максимиллиан Штайнберг, актёр.

Карл Йозеф[16], актёр.

Эдна Грубер, актриса.

Лена, богатая молодая женщина.

Фолькер, режиссер.

Вахтер.

Редактор.

Слепая.

Бармен.

Фотомодель.

Фотограф.

Молодой человек.

Гардеробщица.

Мужчина в фойе.

Хозяин игрового павильона.

Дублер Макса.

Мужчина с мегафоном.

Различные голоса.

Акт первый

На сцене беспорядочно расставлены детали будущей декорации. На первом плане — режиссерский столик с лампой, за которым сидит Фолькер с режиссерским экземпляром. Карл Йозеф и Макс репетируют свой первый выход.

Макс (выходит из правой кулисы). «Господин профессор Брюкнер?»

Карл Йозеф. «Да, что вам угодно?»

Макс. «Не знаю, помните ли вы меня. Мы встречались несколько лет назад у Дондерсов в Марбурге. Вы подвезли нас с женой в своей машине».

Карл Йозеф. «Вот как? Извините, что-то не припомню».

Макс. «Ах нет… это вы меня извините. Конечно, вспоминают таких, как вы. Кому нужно запоминать меня? Я ни на кого не жалуюсь».

Карл Йозеф. «Чем я могу быть вам полезен? Ах, это вы, Тайхман! Какого черта вам здесь нужно?» (Выйдя из роли.) Ближе! Ты можешь подойти на два шага ближе? Вот так. Еще на шаг. Тебе что нужно от Брюкнера? Ты что, хочешь навязать ему страховку домашнего имущества или еще что-то в этом роде? Так, что ли?

Макс. Я хочу напомнить о себе.

Карл Йозеф. Ага. Так добивайся же этого, юноша. Актер должен точно знать, чего он хочет, когда выходит на сцену. Покажи, чего ты хочешь достичь.

Макс. Но он стесняется… мой герой.

Карл Йозеф. Стесняется? Пройдоха он. Сволочь. Хитрая бестия.

Макс. Ну, не знаю…

Карл Йозеф. Фолькер, что он из себя представляет?

Фолькер. Застенчив… пройдоха… Можно попробовать и так, и эдак. Давайте сначала. Попробуй, Макс.

Карл Йозеф. Ну вот что. Пусть он будет стеснительным или пройдохой, или поровну, и тем, и другим. Как вам будет угодно. Но предупреждаю: вы с самого начала играете не то.

Он поворачивается в исходную позицию, спиной к Максу. Нетерпеливо топает ногой.

Ну давай, давай!

Макс. «Господин профессор Брюкнер?»

Карл Йозеф. «Да, что вам угодно?»

Макс. «Вы, конечно, вряд ли меня вспомните…» (щелкает пальцем). Текст!

Фолькер. «Не знаю…».

Макс. «Не знаю, можете ли вы меня еще вспомнить…».

Карл Йозеф. Стоп. Как ты передо мной стоишь? Ну как ты стоишь? Если ты будешь дрожать передо мной как осиновый лист, ты никогда со мной не познакомишься, парень.

Макс. Я стою так, как и должен стоять тот бедолага, какого я тут буду изображать в пьесе…

Карл Йозеф. Слушай меня внимательно. Какова твоя сверхзадача? Тебе надо постараться, чтобы мой Брюкнер подошел к тебе как можно ближе. А ты, ну как ты стоишь?

Макс. Я ведь оказался тут совсем случайно.

Карл Йозеф. Я всегда говорю: если хочешь сыграть короля, меньше всего изображай королевское величие. Пусть окружающие склоняются перед тобой. Как ты мог заметить, я не делаю ни одного лишнего движения.

Макс. Да, конечно. Я только подумал, ведь дальше-то… вы говорите: «Что это? Подойди ближе…».

Карл Йозеф (играет сцену). «Что это? Покажись! Подойди ближе! Ты кто? Я его не узнаю… Что ты сделал, каналья? Трусливый недоносок. Стань вот здесь. Посмотри мне в лицо».

Макс (играет). «Меня не держат ноги…».

Карл Йозеф. «Тогда ложись. Валяйся в грязи. Ты и есть грязь, ты и есть червь!»

Фолькер. Браво. Идеально.

Карл Йозеф. Ну вот так, что-то в этом роде. Как нам говаривал старый Вольбрюк{42}: дети мои, надо много иметь в запасе, чтобы суметь кое-что выставить на витрине.

Фолькер. Пройдите еще раз этот кусочек?

Макс. «Господин профессор Брюкнер?»

Карл Йозеф. «Да, что вам угодно?»

Макс. «Не знаю, можете ли вы меня еще вспомнить. Мы встречались несколько лет тому назад у Дельтов в Марбурге».

Фолькер. У Дондерсов.

Макс. Дондерсы! Черт бы их побрал! Идиоты какие-то, Дондерсы! Да в природе нет такой дебильной фамилии!

Карл Йозеф. Нет, вы поглядите, что его волнует. Да каждый вечер по дороге в театр вы проезжаете мимо скромного магазина, на котором неоновая реклама: «Эрвин Бонгерс, алкогольные напитки».

Фолькер. Дондерс, господин Йозеф.

Карл Йозеф. А?

Фолькер. Эти люди в пьесе зовутся Дондерсы.

Карл Йозеф. Я и говорю — «Бонгерсы, алкогольные напитки». Этого он, конечно, запомнить не в состоянии. По вполне понятной причине. Из-за алкоголя. В пушку у него рыльце, в пушку.

Макс. «Господин профессор Брюкнер!»

Карл Йозеф. «Да, что вам угодно?»

Макс. Еще одну секундочку… (собирается). «Господин профессор Брюкнер!»

Карл Йозеф. «Да, что вам угодно?»

Макс. «Не знаю, сможете ли вы меня вспомнить».

Фолькер. «Сможете» — это лишнее.

Макс. «Мы встречались несколько лет назад у Дондерсов — Дондерсов — в Марбурге. Вы были так любезны…».

Фолькер. «На рекламном шоу…».

Макс. Мне кажется, это предложение вычеркнули?

Фолькер. «Вы тогда подвезли нас с женой в своей машине».

Карл Йозеф. Нет, нет, нет. Это совершенно не то.

Макс. Никак не дается это место.

Фолькер. Это же самое начало пьесы!

Макс. Вот именно. Никак не попаду в точку. Не могу подобрать ключ. Что-то мешает.

Карл Йозеф. Погрузитесь в пьесу с головой. Идите на штурм. Не топчитесь вокруг моего Брюкнера как снулая рыба. И вообще: ты знаешь, что ты должен хотеть сыграть?

Макс. Знаю, конечно. Опустившегося газетчика, репортеришку, пьющего человека, который может пойти на любую подлость, лишь бы спасти собственную шкуру.

Карл Йозеф. Ну и что в этом сложного?

Макс. Почти все.

Карл Йозеф. Ты сам себе мешаешь. Во-первых, ты неверно распределяешь дыхание. А поэтому ты так зажат, что заметно даже на ощупь! Этот твой зажим расползается по всей сцене, как гигантская опухоль, которая растет себе и становится все больше. Беда с вами, ты хоть знаешь, что вот здесь — солнечное сплетение. Это наш актерский центр. Наш священный орган. Диафрагма. Все идет отсюда. Понятно тебе? Говорить — значит выдыхать. Что, непонятно? Смотри, я тебе сейчас покажу. Стань туда. Повернись (импровизирует роль Макса). «Господин профессор Брюкнер?»

Макс. «Да, что вам угодно?»

Карл Йозеф. «Вы, вероятно, меня не помните. Мы встречались несколько лет назад у Бонгерсов во Фрайбурге. На пикнике в саду. Вы предложили тогда подвезти меня с женой в своей машине».

Макс. «Так? Ах да. Извините, я что-то не припомню».

Карл Йозеф. «Ничего. Это вас запоминают… Почему кто-то должен помнить меня? Нет, я в этом никого не виню…». Видишь? Понял хоть что-нибудь?

Макс. Нет… да…

Карл Йозеф. Теперь смотри. Я выхожу слева. Почему? Сердца не видно. Очень просто. Старое актерское правило. Я его придерживаюсь всю жизнь. Если я что-то должен скрыть, если я что-то замышляю, я выхожу слева: сердце скрыто от публики. Если же мне нужно передать какое-то искреннее чувство, то я, наоборот, выхожу справа: сердце открыто публике. Попробуй, ты сам увидишь, поможет…

Фолькер. Обязательно проверь, Макс. Ты выходишь слева, Йозеф стоит справа спиной к тебе…

Макс. Постой, у меня получится и справа. Дело не в этом. У меня нет проблем, откуда выходить, ей-Богу. У меня все получится. Еще бы какую-то одну зацепку. Сейчас сделаю. Момент. «Я не знаю, сможете ли вы меня еще вспомнить…».

Фолькер. Никакого «сможете» в тексте нет.

Макс. «Не знаю, помните ли вы еще меня». Нет. Не схватываю. Мне нужна еще какая-то деталь. Фолькер, давай впишем пару слов для связки.

Карл Йозеф. Да он же не принимает моих предложений!

Макс. Я не могу сразу же ставить своего героя под удар. Пусть бы он оставался чуть загадочным, далее внушал бы какую-то симпатию, хотя бы в первый момент.

Карл Йозеф. Ну, так и играйте то, что вам хочется! Играйте! Здесь старый театр. Здесь нужно искать, искать на сцене. Все должно родиться на глазах у зрителя. Репетируйте. (Фолькеру.) А вы сделайте одолжение, не возите без конца ногами под столом. Или подсказывайте нам актерские ходы, или отвергайте наши, но только не действуйте на нервы.

Макс. Все играют в этой пьесе возвышенных, крупных людей. Вы — знаменитого ученого, смело разрушающего границы привычного, пионера, рассекающего тьму; у Эдны свои, так сказать, патетические арии — и только я, один я должен изображать этого отвратительного типа. В этом нет ничего смешного, знаете ли.

Карл Йозеф. Репортер Тайхман — очень благородная роль. Полнокровный второстепенный персонаж. Великое и малое, как известно, одинаково трудно. Для актера, конечно.

Макс. Мне он кажется отнюдь не второстепенным…

Карл Йозеф. Кстати, показать алкоголика на сцене очень трудно. Я отлично помню, что сказал мне однажды великий Вернер Краус{43}: «Играя алкоголика, всегда думай о велогонщике. Почему? А ты попробуй, не спрашивая. Сам увидишь». И в самом деле, через двадцать лет, целых двадцать лет, я вдруг убедился, как он был прав. Это было в «Долгом путешествии в ночь» О’Нила. Джеймс Тирон — ну, вы знаете эту роль — вечно под шафэ. И каждый вечер я воображал себе, что я велогонщик. И что же? Думаю, я могу сказать, я никогда не играл точнее, никогда не управлял своим телом так виртуозно. Чего я не делал? Не бормотал невнятно, не шатался по сцене, как опереточный комик. А что я делал? Поминутно поправлял брюки, слишком часто приглаживал рукой волосы. Хм. Вот и все. Понимаешь, человек пытается что-то привести на себе в порядок. Но только чуть чаще, чем нужно, чуть медленнее, чем обычные люди. Вот и готов алкоголик на сцене.

Макс. Честно говоря, я вначале здорово перепугался, когда узнал, что буду занят в пьесе, в которой вы у нас гастролируете. Да, ей-Богу, клянусь вам, временами меня просто ужас охватывал. Я говорил себе: у тебя ничего не выйдет, он тебя скрутит в бараний рог. То есть, я, конечно, страшно обрадовался, что мне вообще доведется стоять здесь рядом с вами…

Карл Йозеф. Суфлеришка.

Макс. Мне всегда казалось, мой кумир и я на одних и тех же подмостках — это превосходит самые смелые ожидания. Это безумие. Я все еще никак не приду в себя. Вы для меня идеал со школьной скамьи — с тех пор, как я стал смотреть Запад по телеку. И вообще-то я пошел в театр из-за вас. А теперь я должен выяснить — вы это обо мне сказали «суфлеришка» или не обо мне?

Карл Йозеф. Вам я не говорил ничего. Если я что-то и пробормотал, то разве только себе под нос.

Макс. Все равно. Вы имели в виду меня.

Карл Йозеф. Я бормочу всегда только про себя.

Макс. Я думаю, себя вы не станете называть суфлеришкой.

Карл Йозеф. Вы позволите мужчине в летах промолвить иной раз для разрядки пару словечек.

Макс. Я не понимаю, что вы мне советуете? Быть может, я должен вести себя более нахально? Ну знаете, как на футбольном поле. Этак грудью в грудь, пузом к пузу с судьей, поднимающим желтую карточку. Он поворачивается, а ты не отставай от него, вертись вместе с ним. Понимаете, это угроза, доведенная до высшего предела, это танец гнева на вершине господства.

Карл Йозеф. Что за чушь ты несешь.

Макс. Я могу в две секунды нащупать наиболее вероятное решение! (Прерывается.) Ну вот так, что-то в этом роде.

Карл Йозеф. Шут гороховый! Вы что, смеетесь надо мной? Надо мной, который только в прошлом месяце девятнадцать раз играл Лира. А теперь эта убогая трагедия какого-то халтурщика. Да чихать я хотел на тебя и на вашу трагедию! (Фолькеру.) Юноша никак не может крылья расправить. Разве вы этого не видите? Вы все время смотрите себе под ноги. Что вы там ищете внизу? Идеи?

Макс. Постойте. Дайте попробовать. «Я не знаю, помните ли вы еще меня…».

Карл Йозеф. Уйдите со сцены! Ничего не выйдет. Будет только хуже.

Макс. «Я не знаю, помните ли вы еще меня…».

Карл Йозеф. Прекратите! Хватит! Сил моих нет больше на это смотреть! Найдите себе какое-нибудь более разумное занятие!

Макс. «Не знаю, помните ли вы еще…». Не выходит… Просто ни черта не выходит.

Карл Йозеф. «Не выходит?» Скажите на милость! Ты что, не мужчина? Пороха не хватает?

Макс. Вот если бы вы вступали чуточку позже…

Карл Йозеф. Я тебя задушу, парень, я тебя задушу…

Фолькер (встает). Господин Йозеф!

Макс (после минутного оцепенения). Фу-ты, ну-ты! Прямо штаны с меня спадают! Мои штаны!.. Держите! Держите мои штаны!

Карл Йозеф. Надо хохотать?

Макс (приободрившись). Всегда хохотали.

Карл Йозеф. Ну-да, когда-то это было смешно. Но сегодня нужно что-то другое.

Макс. Это основополагающая шутка человечества.

Подходит к столу в декорации, на котором стоит пустая пивная бутылка. Прикладывает к ней губы и издает глухой звук. Перепрыгивает через стол и всхлипывает.

Карл Йозеф. Ах ты, Боже мой, он сейчас совсем рассыпется. Мы, оказывается, тоже чувствительные.

Фолькер. Господин Йозеф, вы приглашены к нам на гастроли, вас все тут обожают. Можно сказать, почти мировая знаменитость. Милости просим. Но разве мы здесь — тоже не люди?

Карл Йозеф. Куда я попал? В детский приют? Я что, должен нянчиться с бойскаутами? (Подходит к Максу.) Что с тобой? Ты больше не можешь? Я же тебе говорю, у тебя неверно поставлено дыхание. Ты сам себе мешаешь. Вот в чем все дело. В этом вся твоя беда.

Макс. Ну бейте. Ну. Бейте же.

Карл Йозеф. Кончал бы ты пить, парень. И больше бы делом занимался.

Макс. Ноу проблем.

Карл Йозеф. У нас впереди еще длинная дорога…

Макс. Пора познакомиться. Давно пора познакомиться.

Карл Йозеф. Ну ладно. Как-нибудь само собой, потихоньку-полегоньку.

Макс. Вы — патриарх немецкой сцены, я — вечный немецкий эмигрант. Эти подмостки для меня своего рода нейтральная зона нации — это оказалось ваше пространство, оно занято вами. Приехав оттуда, я окопался на блошином рынке, месяцами торговал дешевыми побрякушками из слоновой кости, вроде тех, которые мужики цепляют на свою волосатую грудь, а вы всю свою жизнь стояли на стороне покупателей.

Карл Йозеф. О чем вы толкуете? Мы все одинаковы. Как будто бы нам не приходилось переживать тяжелые времена!

Макс. В годы войны, конечно.

Карл Йозеф. Не только. И после нее.

Макс. А чем вы занимались в войну?

Карл Йозеф. Войну я просидел дома. В театре. Я имел счастье получить бронь по личному распоряжению Геббельса. Я их больше устраивал как герой на сцене. Театр ведь был тогда для нас единственным местом, где можно было еще хоть на что-нибудь полагаться. Грюндгенс{44} позже мне как-то говорил: «Единственное, что я точно знал в войну, так это то, что в четверть девятого на сцене распахнется дверь и выйдет Марианна{45} в голубом платье». Хм. Вот так, в общем.

Макс. Господин Йозеф! Вы для меня легенда. С вами я вырос. Вы были для меня важнее всех остальных. Давайте попробуем вместе повести борьбу с реализмом! Мы должны создать совсем другой театр. От актера надо потребовать чего-то совершенно нового. Новый стиль, новое ощущение внутренней правды. Станиславский, Фелинг{46}, Брехт обновили театр, идя от актера. Они освободили театр от ложных условностей. А мы теперь должны избавить его от язв захиревшего реализма!

Карл Йозеф. Мы все более или менее реалисты, хотим мы того или нет. Совсем уничтожить реализм невозможно. И в сущности, если применять его деликатно, с умом, он есть и будет единственным интересным людям способом актерского творчества. Если тебе удастся что-то в этом роде, это будет грандиозно.

Макс. Возьмите кино! Посмотрите, что оно натворило. На экране бродят одни фантомы. Сплошные реалистические автоматы. Ничего, кроме неврастенического мужского реализма. Нью-йоркский неврореализм. Так сказать, ноу-хау в сфере изображения человека. Ни капли искусства, никакой символической силы, никакого стиля. Техника, техника. Эти неврастеники уничтожают саму идею актерского искусства. Голое ремесло. Сплошные неврастеники. Безжизненно, чудовищно, но технично. Театр должен противопоставить этому что-то совсем другое. Мы нуждаемся в новом стиле. Нужна вера во что-то. Тогда возникнет удесятеренная выразительная сила. Сейчас нам вновь нужно чувство революции, атмосфера грозы…

Карл Йозеф. Революция? Какая? Для чего?

Макс. Пока не знаю. Но надо быть готовым. Надо рубить просеку, а не плести веночки. Я знаю совершенно точно: вы должны выбраться из этой золотой клетки, снова шагнуть в неизведанное!

Карл Йозеф. Вы не знаете. И я не знаю. Значит, давайте работать дальше. А революция подождет. Революция ради революции — это искусство для искусства. Я остаюсь реалистом, будь что будет. Я остаюсь реалистом. Тут старый театр, мой дорогой. Тут надо не болтать, а показать, на что ты способен.

Макс. Ты — стена… Ты для меня — стена, через которую я не могу перепрыгнуть. Но я еще достаточно молод, чтобы устоять в жирном море изобилия и не утонуть в нем вместе с этими жирными трупами. Для этого я еще слишком молод! Я не такой уж большой артист!

Карл Йозеф. Да послушай ты, ведь сцена, театр — это всегда тысячи поступков, тысячи более или менее убедительных действий. И в этом смысле в жизни ничего не изменилось. Люди звонят, влюбляются и запутываются во взаимоотношениях. Лихорадочно мчатся куда-то и напряженно ждут. Замыкаются в себе и распахивают душу. Теряют сердце, расшибают себе голову и изворачиваются, как могут. Каждый человек бывает ревнивым и благочестивым, и мятежным. Бывает самовлюблённым и соблазнителем, и паяцем. А в конце концов? В финале сцена так же пуста, как и в начале.

На заднем плане по сцене проходит Вахтер, переговариваясь по радиотелефону со своей женой.

Что такое? Что за шум?

Фолькер. Момент! Минутку!.. (Кричит в глубь сцены.) Алло!.. Эй, вы там! Сударь! Да, именно вы… Вы что, с ума сошли?

Мужчина продолжает стоять неподвижно со своим аппаратом, идет вперед и снова назад, в глубь сцены, в то время как Фолькер рисуется перед актерами, возмущаясь скорее для виду, чем в адрес возмутителя спокойствия.

Женщина (в переговорном устройстве). Я сейчас внизу, в фойе. Пол в гардеробе протирать или нет?

Вахтер. Спроси что-нибудь попроще.

Женщина. Ты знаешь, сейчас в пошивочной что-то шевелилось среди манекенов. Мне показалось, там кто-то прячется.

Вахтер. В мастерской сейчас никого нет.

Женщина. А я говорю, кто-то был.

Вахтер. Домовой.

Женщина. Ты же мне рассказывал о слепых, которые спрятались среди костюмов, а на спектакле вдруг бах — и выбежали на сцену.

Вахтер. Это ты все выдумала.

Женщина. Ты мне это сам рассказывал!

Вахтер. А что ты вообще делаешь в гардеробе?

Женщина. Да ладно, пусть остается все как есть.

Вахтер. Не забудь почистить в фойе перила…

Фолькер. Что вы себе позволяете? Что вы забыли здесь на сцене? Вы вахтер или лунатик? Влезаете в репетицию! Сколько лет вы в театре? Знаете ли вы, что такое репетиция? Это наша работа, черт вас возьми! Разве я врываюсь к вам на проходную и мешаю вам смотреть телевизор? Исчезните! Ни слова. Молчать. Абсолютная тишина. Тихо!

Декорации те же. У Макса дома. Он просматривает видеокассету Вернера Финка{47}. Лена рядом с ним.

Макс (пьёт). Вернер Финк! Смотри! Вот это был мастер!

Лена. Ты же сам актер, Макс. Что ты зациклился на этом старикашке из кабаре?

Макс (щелкает пальцем). Подожди!.. Вот!.. Ну давай!.. А! Да это же блеск. Ай, какой блеск! Ерундовый приемчик. Ты думаешь, он его уже забыл, а он что-то там лепечет, а потом — та-та-та — берет и еще раз навешивает, и так без конца! Ах-ах-ах. Блестящая школа, я тебе говорю, высший класс. (Пьет.) Да. Я плохой актер. Но я мог бы быть вполне хорош в кабаре. Артистом развлекательного жанра. Талантливым импровизатором, у которого немножко больше в башке, чем у других. И махонький дефект речи.

Лена. Брось, Макс. Не заводись. Ты портишься на глазах, когда начинаешь заниматься самокопанием.

Макс. Стало быть, ты считаешь меня великим актером.

Лена. Чего ты хочешь? Стать звездой? У тебя своя индивидуальность. Это гораздо важнее. Будь доволен тем, что ты умеешь. И тем, что никто так не умеет, как ты.

Макс. Поставь-ка бутылку посередине. Пусть стоит совершенно одна, как стрела. Подальше. В ледяной холод, в центр пространства. Ух, зверь! Стеклянная кобра!

Лена (убирает бутылку). Тут почти ничего нет…

Макс. Конечно, в отношении этих фанатиков трезвости, этих холодных ремесленников я прав. Успех превратил их всех в зомби. Повторяются на каждом часу. Одна видимость, один бред, зажравшиеся кретины. Жиреют день ото дня. Ну хотя бы один искал какие-то оттенки, хотя бы один старался понять что-то огромное и неизвестное… Лена! Я без тебя пропаду. Знаешь, что со мной происходит? Не догадываешься? Я этого не осилю, это чертовски трудно, я не подберу ключ.

Лена. Каждый раз, когда ты говоришь со мной, ты спрашиваешь о себе. «Кто я?» «На что я способен?» «Почему я не другой?» Ты, ты, ты.

Макс. Ты не дала мне счастья, Лена. Ты ведь тоже из богатеньких. Тебе не нужно работать. Живешь благодаря виноградникам и автозаправке твоей семейки. А я за твой счет. Разве можно уметь, когда не надо? Художник нуждается в сопротивлении, во внешнем дефиците, чтобы расправить крылья. Я должен восстать против твоего смирения. Твоего неистощимого терпения. Твое вечное понимание погубит меня. Это выше меня. Ты пойми, именно театр помешал мне стать хорошим актером. (Идет за бутылкой.)

Лена. Ты пьешь слишком много.

Макс. Да, да, я пью слишком много. Но и с удовольствием. (Пьет.) Ты знаешь, люди театра — народ бродячий, лицедеи, — с нравственной точки зрения: шайка калек. Древнее клише, я знаю. Но ведь и верное. Все так, как пишут в книгах, точь-в-точь. Не потому, что они предаются исключительному или исключительно многим раз-вратам. Тут они могут перещеголять любого страхового агента. А потому, что у них нет характера. Их аморальность в том, что они — так велит их профессия — не воспринимают всерьез другого — пусть у него власть, слава, публичное признание. Ни в какой другой среде не найдешь так много людей, поносящих своего брата на чем свет стоит, так много завистливых, малодушных, ничтожных натур. Наверно, любой человек, удачно скрывающий изъяны своего характера, — гораздо более способный актер, чем артист. Артист лезет напролом, где только может. Возьми такого типа, как Фолькер. Разъеден честолюбием до костей, имеет все — «Ягуар», дом на Азорских островах, жену и любовницу, в тридцать один год он — главный режиссер. Все есть, кроме таланта. Предаст, обманет, залезет тебе в душу и подставит подножку…

Лена. Охота тебе крыть человека, с которым ты завтра утром будешь раскланиваться!

Макс. Дай выругаюсь. Все люди двуличны, и я не исключение. (Достает из кармана письмо.) Ты погляди. Они приглашают меня на теледискуссию. Несомненное доказательство первостепенной важности моей персоны. О чем разговор? Видеошок. Восьмая передача цикла. Актер — профессия с будущим. Со знаком вопроса. Все каналы испытывают нужду в актерах. Ясное дело. Одна половина мира будет изображать актеров, другая — зрителей.

Лена. Оставь свою иронию. В кои-то веки повод порадоваться. Кто другие участники?

Макс. Эдвард Бальзер, Ханс Зенкер, Оскар Вернер, Элизабет Фликеншильдт{48}. Одни покойники.

Лена. Послушай. Тебе приятно, я же вижу.

Макс. О, я счастлив. Меня не забыли, если надо подискутировать с покойниками. Как ты думаешь, как они на меня вышли?

Лена. Очень просто. Им нужна точка зрения совершенно нормального актера, достаточно интеллигентного, у которого опыт работы в театрах за железным занавесом…

Макс. Ты мне так льстишь, чтобы сесть мне потом на шею, — или в самом деле так думаешь?

Лена. Слушай, хватит меня мучить.

Макс. Когда-нибудь докажут, что все человеческие связи держатся исключительно на подлости. Какими-нибудь лучами просветят все эти запутанные тропы и обходные пути, делающие человека чудовищем… Как они вышли на меня?! Кому-то должна была прийти в голову эта идея! Только ради того, чтобы бросить взор в болото посредственности — представить миллионной аудитории долгожданного господина Никто. Этого издевательства над собой я не допущу.

Лена. Ты поедешь туда. И тогда увидишь, что о твоих радикальных концепциях заговорят; понимаешь, ты сможешь поведать огромной массе людей о своих идеях. Ты так долго их вынашивал. А мыслишь ты верно.

Макс. Я мыслю? Это для меня новость. Любая шансонетка мыслит больше, чем я. Зачем ты упорно хвалишь меня за мои слабости? «Вынашивал!» Не надо меня хвалить! А то я буду становиться все слабее и слабее. (Спотыкается о пустую бутылку.) Вот. Радикальные концепции. Это радикальное падение грудного младенца. А ты думаешь, что это упала бутылка? Ладно, давай, пошли отсюда. Какая тут к черту жизнь. Пошли, что-нибудь выпьем.

Лена. Если ты не остановишься, Макс, будет полный мрак.

Макс. Нет. Да нет же. Только свет, только свет будет вокруг нас. Пошли, выпьем. Повеселимся. У меня самая прекрасная и самая лучшая женщина, которая только может быть у мужчины. Я просто сгораю со стыда, что не могу выразить тебе свой восторг.

Лена. Я могу терпеть все. Даже твои подозрения и оскорбления… Но когда же, наконец, я услышу три слова? О, это мучительное состояние мерцающей любви! Три крошечных слова, Макс.

Макс. Как сказано у Иеремии: я хочу увести свою невесту в пустыню и хочу говорить ей прямо в сердце!{49}

Затемнение.

Репетиция. Фолькер за своим столом. Макс постоянно рядом с Карлом Йозефом. Время от времени они присаживаются на большой чемодан или на край помоста друг против друга.

Макс. Но ведь Людвиг Бергер{50}, с которым вы тогда жили в одной гостинице, сказал вам однажды утром: «Берегитесь, дорогой Карл Йозеф, политика — вещь опасная, смотрите, как бы не поставить не на ту лошадку».

Карл Йозеф. Из-за повышенного, скажем мягко, интереса к моей персоне вы запоминаете любую мелочь, о которой я вам рассказываю. Вам слова нельзя сказать, чтобы вы не напомнили об этом при случае. Это очень ограничивает общение, знаете ли.

Макс. Я же вас люблю. Мне очень больно, когда кто-то сомневается в вашей правоте.

Карл Йозеф. С тех пор прошло уже пятьдесят лет.

Макс. Для меня это как будто вчера.

Карл Йозеф. Я вам и рассказывал об этом вчера. Но совсем в другой связи. (Встает.) Ну, где же она! Двенадцать тридцать.

Фолькер. Должна появиться с минуты на минуту. Она живет в деревне. Среди животных. И это — проблема. Лет шесть-семь она не выходила на сцену.

Карл Йозеф. Ах, оставьте. Все это легенды. Я ее видел совсем недавно. Да, в Штутгарте, поверьте мне. Узкие бедра, не так ли; маленькая грудь, длинные ножки. Пьеса называлась… погодите, она называлась что-то вроде «Скажи, Альфонсина!». С восклицательным знаком. Или: «Алина?». Ну, какая разница. Монодрама. Она вышла лишь в одном пеньюаре и шпарила без остановки. Без точек и запятых. Два часа без антракта.

Фолькер. Нет, я думаю, это был кто-то другой.

Карл Йозеф. Неужели? Во всяком случае, талантливая, стерва! Тараторила как сорока. Сегодня этим охотно занимаются. Монологами. Всё позволяют выставить наружу. Выплеснуть в зал всю подноготную. Люди ведь совершенно разучились искусству обмана.

Макс. Да здравствует ложь! Конец исчерпавшей себя искренности! Лгать, лгать и еще раз лгать! Слава фанфаронам! Смерть исповедничеству!

Карл Йозеф. То, что нужно для жизни, лучше всего позаимствовать у других людей. Взять, так сказать, у них напрокат. Это значительно дешевле. Эдна Грубер?

Фолькер. Да, ее так зовут.

Карл Йозеф. Если я не очень ошибаюсь, она одно время жила с Александром фон Зиде.

Макс. О, у нее была куча приключений, прежде чем она окончательно посвятила себя зверюшкам…

Карл Йозеф. Во всяком случае, он у нее на совести, дружок Алекс. Вы его знали? Великолепный актер. Приятный партнер. Мы оба после войны работали у Хильперта{51} в Геттингене. Я у него отнял практически все крупные роли. Что делать! Я обязан был позаботиться о том, чтобы зал каждый вечер был полон. Так уж получилось. Эдна Грубер. Нет, это должно было быть позднее. Семидесятый, семьдесят второй — тогда она ворвалась в его жизнь. Красивая девушка. Угробила его. Из-за нее он отправился на тот свет. Сначала запой, потом несчастный случай, и конец.

Фолькер. Я все же думаю, это была не она. Извините, но вы ее с кем-то путаете. Я бы даже сказал, что уверен в этом на все сто процентов.

Карл Йозеф. Вы усмехаетесь так, как будто бы это вам известно доподлинно.

Фолькер. Не знаю, доподлинно ли. Знаю только, кого вы имеете в виду. Я случайно знаком с этой дамой.

Карл Йозеф. Ах, оставьте. Да, в конце концов, это совершенно всё равно. Одно ясно как божий день: художник никогда не должен жениться на женщине, которая поглощает всю его страсть.

Макс. Не только художник — ни один мужчина не должен жениться на женщине, которая поглощает всю его страсть. Эта истина, как библейское яблоко — горькая и сладкая, господин Йозеф.

Карл Йозеф. Каждая женщина, дорогой Шварцберг, это всегда еще один шанс для мужчины. И шанс единственный.

Макс. Каждая женщина для мужчины — в конце концов только женщина.

Карл Йозеф. Что вы имеете в виду?

Макс. Я вам это с удовольствием объясню, господин Клаус.

Карл Йозеф. Моя фамилия Йозеф. Обратите внимание. Иначе все это — не ко мне.

Макс. Вы — господин Йозеф. Я — Максимиллиан Штайнберг, вот что я имею в виду!

Карл Йозеф. Разве я назвал вас по-другому?

Макс. Забудем про это! Я, во всяком случае, назвал вас господином Клаусом не по ошибке.

Карл Йозеф. Это меня утешает. Я уж было подумал, я чем-то напомнил вам знаменитого или, скажем, известного актера Ханса-Хайнца Клауса.

Макс. Вы похожи на великого Клауса?

Карл Йозеф. Подумаешь, это же всего лишь известная личность.

Макс. Удивительный актер.

Карл Йозеф. Не знаю. Может быть. Мелькает слишком много.

Макс. Как раз это меня в нем и восхищает.

Карл Йозеф. Герой телесериальчиков.

Макс. Но в том-то и дело, что герой.

Карл Йозеф. Вы в самом деле такой, каким показались с самого первого взгляда: жалкий выскочка.

Макс. Фолькер! Ты слыхал? Метко! Я дурачусь, а он с меня хочет шкуру содрать. Сделай что-нибудь, не оставляй нас одних. Он меня еще задушит.

Карл Йозеф. Пройтись бы по твоей спине хорошей палкой, Петрушка.

Макс. Это уже совсем как Давид{52} против Иосифа. Только я в роли Давида.

Карл Йозеф. Ты хотел сказать, Давид против Голиафа.

Макс. Ах, господин Йозеф, сами видите, что я веду прямо-таки титаническую борьбу с собственными недостатками. Чем не Давид?

Карл Йозеф. Язык у тебя хорошо подвешен. Это точно. Но толку-то что? Ты научись сначала стоять на сцене на прямых ногах.

Макс. Но вот у Грюндгенса, например, были прямые ноги и, несмотря на это, он был интеллигентным человеком.

Карл Йозеф. Грюндгенс? О Господи! Да рядом с ним такого, как ты, и близко не могло быть, дружочек. Я тебе клянусь. Туда бы тебя и на шаг не подпустили бы. (Громко.) Друг мой! Да ты понимаешь собственно, кто ты есть?!

Макс. Да видите ли, я сам себе ломаю голову — кто я есть?

В глубине сцены, посреди небольшой кучи сценической рухляди, прикрытой парусиновой тканью, появляется Эдна Грубер.

Эдна Грубер. Фу! Крику-то сколько! Я сейчас вернусь… (Исчезает.)

Фолькер. Эдна! Пожалуйста, проходи! Мы тебя ждем!

Макс. Вы ее напугали своим рычаньем, видите.

Фолькер. Не могли бы вы рассказать фабулу пьесы, господин Йозеф? Вас учили рассказывать фабулу? Надо же все-таки разобраться, что там происходит.

Карл Йозеф. Что с вами стряслось? Вы с ума сошли, что ли?

Эдна Грубер выскальзывает из-за кулисы на сцену. В руке у неё флакончик с камфорным маслом. Представляясь, она прикасается кончиком пальца к виску обоих мужчин.

Эдна Грубер (Карлу Йозефу). Эдна… Тампончик с камфорным маслом позвольте? Оно разглаживает морщины. Освежает. Приятно пахнет. (Подходит к Максу.) Эдна… Мы с вами где-то уже виделись, я вас знаю. Тампончик с камфорой? Но вы не вегетарианец, нет? Вы едите слишком много мяса. У вас запах изо рта. (Подходит к Фолькеру, обнимает его.) Фолькер, милый — ай! Осторожно, мизинец! (Она показывает свой мизинец в черном кожаном напальчнике.) Юлиус, мой мерин, укусил меня. Он ужасно невоспитан. Каждый раз, когда я беру его на лонжу, он устраивает мне сцену. У-ух! Какая здесь холодина! Я замерзаю, я замерзаю… Где-то дверь открыта? Вы, быть может, читали, что великий русский писатель Гоголь годами скитался по Европе, от врача к врачу. Как неприкаянный! И беспрерывно жаловался: «Замерзаю! Замерзаю! Помогите же мне!». Он не знал человеческого тепла. То есть, он ни разу в жизни не прикасался к женщине.

Карл Йозеф. Итак, вы живете в деревне. Среди животных, на целебном воздухе…

Эдна Грубер. Да что вы? Я живу в таком же аду, как и вы. Десять маленьких негритят. Сотня маленьких негритят. Тысяча маленьких негритят. Остальное вы знаете, трагедия повседневности. (Подходит к окну.) Итак, вы наш профессор Брюкнер. Мой отец. Мой капризный, милый, печальный отец. Вы были когда-то моей страстью, вы знаете? Как давно это было… ваш портрет висел над моей девической кроватью. Что это был за парень! Если бы я могла хоть однажды выпить с ним чашечку шоколада — да! Герой, дивный герой!

Карл Йозеф. Да, сударыня. Для шоколада мы встретились с вами слишком поздно. К сожалению.

Эдна Грубер. Ах, я знавала и других. Чем занимаются герои? Громче всех храпят по ночам. (Поворачивается к Максу.) А вы? Моя большая несчастная любовь, да? Мой сладкий предатель, мой падший гений. Скажите мне только, почему вы такое чудовище в пьесе?

Макс. Я хотел бы сыграть человека, которого вы однажды очень оскорбили. Вы та самая Соня, из-за которой он неизлечимо заболел. Она его унизила и в конце концов отвергла. Это-то и испортило его характер.

Эдна Грубер. Он необыкновенно талантлив в любовных делах, правда ведь?

Макс. Да. Во всяком случае, был — до того, как дошел до такого разочарования.

Эдна Грубер. «Каким сильным ты был тогда! Каким гордым и неприступным!»

Макс. Да, есть у нее такая реплика.

Эдна Грубер. И что вы на это скажете?

Макс. Я отвечаю — постойте… Да, кажется, так: «мы оба были еще свободны, дики и нетронуты, а души наши были безрассудны без предела… И это безрассудство никогда не умрет в нас, никогда не будет изничтожено…».

Эдна Грубер. С каким удовольствием я услышу это из твоих уст! Какой восторг я испытаю!

Макс. Да, а потом он еще говорит…

Эдна Грубер. Тсс! Я не хочу этого знать. (Отводит его в сторону; серьезно.) У тебя есть еще одна попытка стать счастливым в любви. Не выйдет — и твое сердце навсегда останется куском льда.

Макс. Разве она говорит так?

Эдна Грубер. Это я говорю тебе так. Тсс! Ни слова. Это приговор. Обжалованию не подлежит. (Отворачивается от него.) Фолькер! Ты меня заманил обратно в театр. Козел согнал косулю с логова. А теперь поглядим, как ты со мной управишься. Пожалуйста! Я к вашим услугам. Чего изволите? Профессорская дочка, серая мышка, тихий состарившийся ребенок, подавленный, сломленный и несчастный… (Перевоплощается в роль и играет.) «Отец, сам-то ты что-нибудь делаешь? Ты не пошевельнул и пальцем, чтобы хоть что-нибудь прояснить в этой невероятной истории. Ты хоронишь себя среди книг, изводишь меня своими жалобами и ждешь, что в один прекрасный день явится небесный посланник и восстановит твою честь…». Или это должно быть немного энергичней? Не подсыпать ли мне еще перцу? «Отец! Сам-то ты что-нибудь делаешь?» (Повторяет тот же текст в повышенном тоне.)

Фолькер. Очень хорошо. Дальше!

Карл Йозеф (в роли Брюкнера). «Я не знаю, в состоянии ли ты войти в мое положение, малютка. Еще вчера генетик профессор Рудольф Брюкнер занимал в списке кандидатов на Нобелевскую премию чуть ли не первое место. Тебе, безусловно, понравилось бы принимать участие в Нобелевском чествовании, венчающем жизнь любого ученого. Еще бы — дочь Нобелевского лауреата! А сегодня этого самого человека можно безнаказанно называть мошенником, фальсификатором, невзирая на заслуги».

Эдна Грубер. «Я верю в тебя, отец. Я твердо знаю — ты не виновен. Я уверена — ты стал жертвой интриги. Я знаю, есть толпы людей, желающих сделать карьеру на твоем падении. Если бы я хоть на минуту засомневалась в этом, я бы не осталась с тобой ни на мгновение. Я была бы в силах выносить день за днем эти страдания и позор».

Карл Йозеф. «Странно же ты убеждаешь в своей преданности, малютка. В конце концов, я твой отец. Предположим, меня изобличили в подлоге, гигантских жаб из клонированных клеток никогда не существовало, протоколы лабораторных исследований все без исключения подделаны… разве от этого я перестал бы быть твоим отцом? Ну представь себе, что мне не оставалось бы ничего другого, как стать перед тобой и сказать: „Ну да, я сделал это, но только не спрашивай больше ни о чем“, — я оставался бы, несмотря ни на что, твоим отцом — да или нет?».

Фолькер. «Да или нет» — это лишнее.

Карл Йозеф. «Нет, нет. Это же само собой разумеется, что я для тебя всегда останусь честным человеком. Ни тени подозрения. Ты моя дочь. Моя плоть и кровь. Ты что, полагаешь, негодяй мог бы так нянчиться с тобой и так любить тебя?»

Эдна Грубер. «Разве негодяи и мошенники не могут питать нежные чувства к своему собственному ребенку?»

Макс (рядом с режиссерским столиком). Чудная. Я люблю ее.

Фолькер. Господин Йозеф, минутку! А не могли бы вы сыграть это чуточку легче, чуть более простодушно: «Ты что, полагаешь, негодяй мог бы так нянчиться с тобой и так любить тебя?». Вы начинаете, Эдна подхватывает. Совсем легонько. Петелька и крючочек.

Эдна Грубер.

Цып-цып-цып, мои цыплятки,

Мои будущие квочки…

Фолькер. Ты тоже, пожалуйста, легонечко. Она не может в этом месте надрываться и показывать тем самым свою слабость.

Эдна Грубер. Но дорогой, ты же знаешь, я всегда обнажаю все мои мыслимые и немыслимые слабости…

Фолькер. Пожалуйста, еще раз. «Ни тени подозрения…».

Карл Йозеф. «Нет, нет. Это же само собой разумеется, что я для тебя всегда останусь честным человеком. Ни тени подозрения. Ты моя дочь. Моя плоть и кровь. Ты что, полагаешь, негодяй мог бы так нянчиться с тобой и так любить тебя?»

Фолькер. Браво. Идеально.

Эдна Грубер (выйдя из роли). Нет. Нет-нет-нет. Я не могу этого играть. Совершенно исключено. Я не могу появиться в этой пьесе. Играть женщину, которая защищает эксперименты над животными — или, во всяком случае, не осуждает их? Такую женщину я не буду играть. Я не могу убеждать зрителей в том, о чем я тут должна говорить.

Карл Йозеф. Но сударыня, вы же знали пьесу до того, как дали согласие в ней играть.

Эдна Грубер. Ну и что? Сейчас с моих глаз как будто бы пелена спала: гигантские жабы. Вы вообще соображаете, о чем мы говорим в пьесе? Насколько я знаю, речь идет об экспериментах над эмбрионами лягушки. Это же чудовищно!

Карл Йозеф. Сыграйте это критически. Выразите свою точку зрения. Или как это теперь говорят?

Эдна Грубер. Я никогда не играю «критически»! Не говоря уже о том, что я должна быть сентиментальна в этой роли. Это же понятно. Ничего не останется от этой Сони, если я не стану ее плотью и кровью. А вам это безразлично, да? Клонирование лягушек?

Карл Йозеф. О Господи, это же бульварная пьеска. Не надо принимать все это так близко к сердцу.

Эдна Грубер. Вы чудовище. Вы деградировали. Окончательно деградировали.

Фолькер. Но Эдна, речь в самом деле идет лишь о самых обыкновенных лягушках.

Эдна Грубер. Всего лишь?! Разве лягушки — не живые существа?

Макс. Иногда в них прячутся прекрасные королевны.

Карл Йозеф. Для этого, как вы помните, их надо сначала ударить о стену. В конце концов, это тоже эксперимент над животным. Шмяк мерзкого лягушонка о камень, а оттуда — молодая красавица. Или красавец.

Эдна Грубер. В сказках! В сказках!.. О Боже! Что за жестокость!

Карл Йозеф. Но ведь мы и играем пьесу как своего рода современную сказку.

Эдна Грубер. Вы, Брюкнер, выводили гигантских лягушек. Это не сказка. Это генная инженерия. Так это называется. Нет ничего более мерзкого.

Карл Йозеф. Вы уверены? Я как раз читал о том, что мы были бы совершенно безоружны против злокачественных вирусов без генно-технологической защиты.

Эдна Грубер. Откуда же тогда берутся опасные вирусы? Они с помощью этой технологии искусственно произведены на свет. Это же правда.

Карл Йозеф. В самом деле? Да, конечно, современная наука граничит подчас с областями, уводящими в чистую фантастику.

Эдна Грубер. С жестокостью, гнусностью — с варварством она граничит.

Карл Йозеф. Ну хорошо. Тогда оставим эту тему и разойдемся по домам.

Эдна Грубер. Современный человек слишком испорчен. Он скоро вымрет, если не очистит свой дух до основания, до корня. Разве человеческая душа сегодня — арена высшего разума? Нет, она давно уже смердит. Норея, дочь Адама и Евы{53}, потребовала, чтоб ее взяли в Ноев Ковчег. Ей отказали, и тогда, подув на ковчег, она испепелила его. Одним своим чистым дыханием! И тогда Ной вынужден был соорудить новый ковчег и взять с собой много больше животных. И лягушек тоже! И растения, ибо растения — самые светоносные созданья на земле. Прежде всего огурцы, дыни и пшеница. Поэтому Норею и называют повитухой рода человеческого. Так и быть. Я играю. И буду сама в фойе после каждого спектакля собирать деньги на спасение животных.

Фолькер. Можем мы продолжить?

Эдна Грубер. «Разве негодяи и мошенники не могут питать нежные чувства к своему собственному ребенку?»

Макс (про себя). Я люблю ее. Я люблю ее.

Затемнение.

Акт второй

На заднем плане дверь в студию с красной лампочкой: «Внимание! Идет передача!». Перед монитором сидит Лена. К ней подходит м о — лоденькая редакторша, смотрит вместе с ней на экран.

Редакторша. Видите? Он в стельку пьян… Дрянь эдакая. А я расхлебывай эту гадость. Я ведь дала маху. Счастье, что они быстро отводят от него камеру. Но он все равно без конца влезает в разговор.

Лена. Но он же говорит чистую правду! Он прав. Он доказательнее всех. Почему его не пускают в кадр?

Редакторша. Надо же, чтобы я так влипла! Я тут совсем новенькая. Я, собственно, хотела пригласить режиссера Акселя Штайнберга, вот кого я хотела. А этого идиота зовут Максимиллиан Штайнберг.

Лена. Я знаю. Я живу с ним.

Редакторша. Что? Ну, поздравляю. Почему же тогда вы его не отговорили? Его же нельзя в таком состоянии выпускать перед камерой! Да, заварили вы мне кашу! Так! Стоп. Они прервались. Вот будет скандал. Я этого не переживу, я знаю, они будут меня линчевать…

Уходит. Лампочка над дверью гаснет. Входит Макс.

Макс. Ну? Каково? Ты всё видела?

Лена. Ты был бесподобен.

Макс. Да. Уж я постарался. У меня, наверное, лицо все еще горит.

Лена. Это была битва, ну, прямо резня.

Макс. Я хорошенько нагрузился, знаешь ли. Сильно волновался перед этим. Кое-что мне не совсем удалось, ну, вот, например, это: «Сегодня среди актеров Наполеона больше нет…»..

Лена. Ты был великолепен. Я люблю тебя.

Макс. Но что это происходит? Эти призраки проходят мимо меня, не прощаясь. Эй! До свидания!

Лена. Прошу тебя, оставь!

Макс. Эй! Зенкер, Ханс! Ты что, не узнаешь меня? Только что были рядом, плечом к плечу, на этих дьявольских скачках… Вперед, друг! В атаку!.. А, покойники, провалитесь в преисподнюю, чертово отродье!.. Пойдём, Лена, пойдём. (Орет, оборачиваясь назад.) Реалист паршивый! (Медленно идут вперед.) Убежден, что я мужественно дрался. Отлично подал свои куски, насколько это позволяло время. Заставил тупиц замолчать, там, где было нужно. Я не чувствую, что я потерпел поражение. На сей раз нет, моя дорогая.

Лена. Я и говорю, что мне понравилось.

Макс. Что ты сказала, ну что? У тебя для меня нет ничего другого, кроме кислой улыбки?

Лена. Ладно, Макс. Бесполезно. Что бы я ни сказала, ты все равно ничего не слышишь.

Макс. Ты ревнуешь, я же чувствую, мелко и завистливо. Стоит мне один раз в пять лет взобраться на вершину славы, ты уже делаешь недовольное лицо. Конечно, пока я был без дела, пока у меня ничего не получалось, ты была верной помощницей. Нищего ведь ничего не стоит поддержать. Но теперь, когда я на коне, я уже вижу — на тебя нельзя опереться! Разве ты достойная подруга? Нет, теперь, когда, очень возможно, после передачи пойдут новые предложения, тебе это будет не под силу…

Лена. Мне кажется, ты не в том состоянии, чтобы верно оценить чувства другого человека…

Макс. А мне кажется, что тебе не стоило бы напоминать о моём состоянии только потому, что тебе не понравилось то, что я говорил. Не кажется ли тебе, что ты просто ничего не поняла. У меня было что сказать. Было что защищать. Это же угроза вашему показному общественному согласию. Я тут лишний, я это знаю.

Лена. Я не хочу продолжать этот спор. Давай уйдем…

Макс. Ты, несмотря ни на что, остаешься со мной?

Лена. Да.

Макс. Не верю.

Лена. Идем в гостиницу! Пошли!

Макс. Знаешь, Лена… (Тихо.) Они меня перепутали.

Лена. Что ты имеешь в виду?

Макс. Ну, они меня перепутали. С режиссером. Акселем Штайнбергом.

Лена. Кто тебе сказал?

Макс. Я знаю. Это со мной уже не в первый раз.

Лена. Поверь, они имели в виду тебя и никого другого. Тебе бы радоваться. Зачем надо все сразу подвергать сомнению?

Макс. Да. Я радовался. Ты права. Бывают же у человека маленькие взлеты.

Эдна Грубер возникает как яркое видение на выступе стены.

Эдна Грубер. Скиталец. Ты превратил меня в привидение.

Макс. Что… Что тебе надо? Как ты здесь оказалась, в чужом городе?

Лена. С кем ты разговариваешь?

Макс. Вот! Гляди же!

Лена. Я никого не вижу.

Макс. Куда бы я ни пошел, где бы я ни остановился, она возникает на моем пути. Сидит на дне котлована и зовет…

Эдна Грубер. Скиталец. Мне приходится быть вездесущей.

Макс. С крыш доносится ее крик. Она подносит ко рту ладони и кричит…

Эдна Грубер. Моя мука, моя тоска, мой плен.

Макс. Она находит меня повсюду и лишает меня покоя…

Эдна Грубер. Ты медлишь, мой друг! Ты забыл о том, что тебя поцеловал ангел и вверил тебе свою судьбу?

Макс. Я помню… с тех пор я ни о чем другом не думаю.

Лена. Макс! Молчи! Ты пугаешь меня.

Макс. Лена, держи меня крепче! Не отпускай.

Эдна Грубер. Неужели ты остановишься на полпути?.. Я замерзаю, я замерзаю… (Видение исчезает.)

Макс. Ты слышала, что она сказала?

Лена. Ты заболеешь, милый, ты заболеешь, если не перестанешь.

Макс. Сейчас что-то случилось. Что-то оборвалось. У меня просто не хватает сил. Ну почему ты не достаточно сильный?!

Лена. Три крошечных слова — мне их так не хватает сейчас.

Макс. Не могу. Больше не могу.

Затемнение.

Репетиция. Стол с вращающимся зеркалом, перед которым сидят Эдна Грубер и Фолькер. Посреди сцены входит Макс и садится перед режиссерским столиком.

Фолькер. Как ты думаешь: ей сорок два года, у нее семья, два совсем взрослых сына, она преуспела в своей профессии, во всяком случае, так было до того, как она стала работать в институте своего отца. А теперь вновь встречает этого мужчину, единственного в жизни, кому она принесла жертву… Как ты думаешь, кого она видит там, в зеркале?

Эдна Грубер. Кого она видит?.. Боже мой! Разве она не счастлива? Просто необыкновенно счастлива!

Фолькер. Возможно. Но возможно, что она немного испугана. Возможно, она читает на своем лице, что будет дальше. Она знает, что ей предстоит…

Эдна Грубер. Она об этом не ведает!

Фолькер. Она улыбается. Но она пугается собственной улыбки. Она кажется ей поразительно чужой, чуть ли не мерзкой.

Эдна Грубер. Что ты мне шепчешь на ухо?

Фолькер. В своих глазах она вдруг замечает убийственные искорки. Она догадывается, на что она способна. Посмотри на свои пальцы. Так. Поверти перстень. Обопри локти. Вот так. Ты видишь в зеркале свои руки, вращаешь перстень…

Эдна Грубер. Знаешь ли ты, что внутри нас солнце никогда не заходит? Оно и ночью светит из колодца сна?

Фолькер. Да… Ну конечно.

Эдна Грубер. Ты не понимаешь, что я имею в виду?

Фолькер. Понимаю, понимаю. Видишь ли, образ, который она себе придумала, и ее отражение в зеркале не совпадают.

Эдна Грубер (цитирует из роли). «Ты меня поймешь. И ты предашь меня. Это не игра. Мы не раз будем бросаться с кулаками друг на друга. И здесь же, на этом месте, заживут все мои раны…».

Фолькер. Еще жестче, еще резче.

Эдна Грубер. «Давай! Бей! Ну бей же! Болью, слезами нарастает моя сила!»

Фолькер (встает). Ну вот, приблизительно так.

Эдна Грубер (смотрит в зеркало). Что я знаю об убийстве? Ничего. «Если бы мне это понять, прежде чем я умру, сжать крепко-крепко твое тело обеими руками, словно сердце, которому возвращают жизнь…». Так по тексту? Чепуха какая-то! Я не могу ничего запомнить. Я не смогу больше сыграть ни одной роли. Не смогу на сцене раскрыть себя. Не нахожу точной интонации. Я выдохлась, я выдохлась как вечерние духи, как запах цветка. Это правда: я слишком стара для этой роли.

Макс (встает). Нет! Вы, вы единственная, у кого еще есть силы, кто возвышает свой голос над нервическим бормотаньем, над всем малодушным, посредственным и тривиальным. Для вас сцена, игра — все еще нечто святое. Вы показываете нам, вы свидетельствуете: мы, люди, существа более высокого рода, чем мы сами о себе думаем. И каждый, будь он самый заурядный человек, чувствует это, испытывая священный трепет, — как же иначе, если вы, актриса, утоляете его печали…

Эдна Грубер. Ах, милый… Что я потеряю — что я, в самом деле, потеряю, если я откажусь? Так ли все это важно? Вчера ко мне приезжала дочь. Она стала красивой взрослой женщиной. Она была вместе с другом, за которого собирается выйти замуж. Он оптик, хочет открыть собственный магазинчик в Кувейте. В Кувейте. Итак, она тоже покидает меня. Я ничего не могу поделать, она уезжает, а я остаюсь. Мой муж умер два года назад, и я осталась одна в доме. Из-за него я ушла со сцены. Я его очень любила, его жизнь была для меня важнее моей собственной — и потом он так рано ее лишился. У человека только отнимают. Смерть и разлука правят миром. Я должна была давно уехать отсюда. Но я не могу бросить свое гнездо, своих животных. Я говорю об этом, потому что душа не на месте. Все время текст забываю.

Затемнение.

Стойка бара, освещенная мрачноватым рассеянным светом. Молодой бармене глубине занимается уборкой. Слепая, в темных очках, с папочкой, опирается спиной и обоими локтями о стойку.

Макс, стоя в неком удалении от нее, ищет в карманах мелочь.

Макс (Слепой). У вас случайно нет двадцати пфеннигов?

Слепая. Вам не пришло в голову ничего лучшего, чем, наконец, заговорить со мной? После длинной-предлинной ночи, в течение которой вы таращили на меня глаза до тех пор, пока все не разошлись и остались только мы одни? Вам не приходит в голову ничего лучшего, чем выпрашивать у меня пару монет для телефона, как будто бы я только повстречалась вам на дороге. Как будто мы с вами не прождали вместе восемь часов и общими усилиями обчистили бар? Для того ли мы целую ночь томились в ожидании, чтобы теперь на рассвете вы появились передо мной и попросили двадцать пфеннигов?

Макс. Но мне надо позвонить!

Слепая. Я этому не верю. Это надо же себе представить!

Макс (Бармену). У вас не найдется еще монетки?

Слепая высыпает на пол содержимое своего портмоне, Макс поднимает деньги и направляется к телефонному аппарату.

Слепая. Эй! А где же остальное? Вы же сказали двадцать пфеннигов!

Макс (звонит). Да, я. Чем ты занимаешься? Нет, я не слоняюсь. Не могу уснуть. Я хочу тебя видеть… Послушай, я могу к тебе прийти? Да, сейчас — мы позавтракаем вместе, а потом я отвезу тебя на репетицию… Хм. Понимаю. Ты уверена? Ладно. Пока. Нет, я не злюсь. Извини. (Возвращается к стойке.)

Слепая. Я думаю, вы можете сделать для меня кое-что хорошее, дорогой. Всего лишь один день.

Макс (кричит на нее). Послушайте! Перестаньте городить всякую ерунду на вашем киношном жаргоне! Избавьте меня от вашего китча! Ни слова больше! Я могу рассвирепеть и хорошенько отдубасить вас по вашей вихляющей задницу!

Слепая (отступая назад). Вы с ума сошли?! Обезьяна! Что вы себе воображаете? Прыщ негодный! Погоди! Я из тебя вышибу наглость. Всеми доступными мне средствами, включая мою вихляющую задние!

Макс (Бармену). Я тут распинаюсь, а вы хихикаете. Над чем смеетесь? Вы, фигляр! Над собой смеетесь!

Бармен (орет на него). У нее нарушено зрение, ты, идиот!

Слепая. Нарушено? Я слепая. Темно, как в погребе. Вас это пугает?

Макс (тихо). Вы ничего не видите?

Слепая. Нет.

Макс. Извините. Могу я для вас что-нибудь сделать? Помощь вам нужна?

Слепая. Плевала я на твою помощь. Ты слишком глуп для того, чтобы читать мне вслух истории перед сном. Я ищу кого-нибудь, кто мог бы на ночь читать вслух разные истории. Вот что мне надо. Ты, обезьяна. Но с твоей глоткой, с твоим приглушенным голосом, я думаю, можно только рекламу читать по радио.

Макс. О нет, вы этого не говорили… Это неправда. Ушам своим не верю. Да я вас задушить могу, знаете ли вы?! Негодная дрянь!

Макс выходит на открытую сцену, оказываясь перед огромной рекламой. На плакате неестественно испуганное лицо молодой женщины, к виску которой мужская рука прижимает стакан с молоком. На дне стакана поблескивает бриллиант. Под ним надпись: «Чистейший яд».

На переднем плане в темноте на лавке сидит Лена.

(В сторону плаката). Что ты на меня так уставилась? Бриллиантов я не покупаю!.. И как вам удалось добыть столько богатств?! Ну, а дальше-то что? Гляди-ка! Красавец — новый человек! Глуп как пробка и богат. Всё реклама. Ваш Запад. Разве ж его примешь? Все здешние «красоты» — они так совершенны, так беспредельно совершенны! Всюду реклама. От небес до туалетной раковины. Разноцветные снежные хлопья. Раскрашенная зима. Все законченно, до конца выверено, вертится, функционирует, всего хоть завались. А тоску по красоте, тоску по красоте вы утоляете кукольными мордашками да бриллиантами.

Девушка из плаката. У вас там тоже есть кукольные мордашки.

Макс. Я тут связан по рукам и ногам, словно меня под сейшельским солнцем замуровали в глыбу вечного льда. Да, вы только пройдитесь по этому гигантскому «Диснейленду» с его аттракционами, апокалиптическими балетами, где никто не знает, кто его сосед, зритель он еще или уже набитая трухой мумия, выставленная здесь на все времена его бриллиантового благоденствия.

Лена. Когда я тебя встретила, я как-то подумала: каким разным бывает этот человек! Один витает в облаках, другой — мучается. Какой пылкий и какой истерзанный! Теперь-то я вижу, тут больше дыма, чем огня. Ты хорохоришься до тех пор, пока пар не выйдет.

Макс. Лена, милая, скажи, что мне делать? Что делать? Одна женщина — луч света, другая — омут. Одна что рыба со своей холодной святостью. Другая что птица. Со своим покоем и теплом. Кого же мне выбрать? Рыбу или птицу… Я тоскую по свету. По актрисе тоскую. Я должен пойти за ней. Это она, только она одна, бедная и великая, без состояния, без личной жизни — она только играет, а дает больше, чем все остальные на свете.

Лена. А кто о тебе заботится! Я! Да, я хочу и буду кричать! Я не потерплю другой! Разрываюсь на части, чтобы ты встал на ноги. Переношу все твои несчастья. Ты думаешь, это для меня удовольствие? Я отдаю тебе свою жизнь, а ты гнушаешься ею! Ты не ведаешь, что творишь! Послушай! Я дам тебе хороший совет. Оставь ее в покое — сейчас же оставь ее в покое.

Макс. Ты мне много раз помогала. Но всегда в конце концов все становилось еще хуже. Мы оба слишком долго блуждали в потемках, Лена.

Лена. Я тебя хорошо видела в потемках, а ты уже давно перестал меня замечать. Все оттого, что ты никогда этого не говорил, этих трех коротких слов.

Макс. Боюсь, я никогда их не скажу. Не сумею.

Лена. И ей тоже?

Макс молчит.

Какими мы вдруг стали мелочными, какими далекими друг другу!

Макс. Выпьем что-нибудь. Я все время что-то делаю не так. Руки дрожат. Я боюсь. Давай что-нибудь выпьем.

Лена. Нет. Все кончено.

Макс. Ну пойдем домой.

Лена. И не подумаю.

Макс. Что ты собираешься делать?

Лена. Я тебя убью.

Макс. Что это значит?

Лена. Сиди. Не бойся. Не теперь.

Идет прямо к рекламному щиту, он распахивается. Проходя сквозь него, Лена попадает в полутемное ателье, в котором Фотограф снимает свою Модель, девушку с плаката. На ней платье из лохмотьев. Она стоит на помосте перед белой стеной. В руке у нее скрипка, рядом маленькая табуретка. Лена остается на заднем плане, закуривает сигарету. Стоя, как прикованный, перед рекламным щитом, Макс наблюдает следующую сцену.

Фотограф. Останься у стенки. Ближе. Я тебя зафиксирую. Ногу поставь на табуретку. Выше колено. Бедра свободны. Скрипку к подбородку. Подтяни повыше колготки, до самого пупка.

Девушка из плаката. Я не могу одновременно играть на скрипке и подтягивать колготки.

Фотограф. Чего ты не можешь? Сейчас ты у меня все сможешь. Я тебя приколочу к стенке, так что от тебя останется один пшик.

Макс затыкает уши. Рекламный щит захлопывается.

Затемнение.

Перед репетицией. Фолькер быстро проходит через сцену. Его останавливает Макс, появившийся сзади.

Макс. Фолькер! Одну секунду! Я кое-что надумал для роли. Кажется, я теперь знаю, как надо играть Тайхмана. Сегодня ночью, неожиданно, я его заарканил.

Фолькер. Я должен кое-что сообщить тебе, Макс…

Макс. Сейчас. Йозеф, конечно, прав. Я с самого начала настроился не на то. Смотри. Что говорит нам сюжет? Брюкнера в конце реабилитируют. Кто-то в Австралии повторил его опыты, следовательно, он не фальсификатор. Все так. Но ведь никто никогда не узнает, существовали ли его гигантские лягушки на самом деле или нет. Это навсегда останется его тайной. Хорошо. И что же он делает? Он делает очень ловкий ход. Он повторяет великодушный жест Просперо{54}, уничтожая волшебную палочку генной инженерии, превращается из Савла в Павла{55}, ездит с конгресса на конгресс и провозглашает новую научную этику до этой черты и не далее! Но — вот тут-то и начинается!

Фолькер. Ты снят с роли, Макс.

Макс. Его дочь и я, доктор Бернд Тайхман… Как? Что ты сказал?

Фолькер. Да, черт возьми. Я не в силах это изменить. Я пытался его переубедить. Он не хочет. Не хочет и все. Он отказывается дальше с тобой репетировать.

Макс. Но я хочу играть эту роль, это для меня вопрос жизни! Я сплю и вижу эту роль.

Фолькер. Придумай что-нибудь другое.

Макс. Я хочу хоть один раз выйти на сцену вместе с Карлом Йозефом!

Фолькер. А он больше не хочет.

Макс. Я его понимаю — да, я его понимаю. Я ему еще не показал, на что я способен. Я думаю, сейчас смогу. Я созрел для Тайхмана.

Фолькер. Если ты хочешь остаться в работе, можешь быть моим ассистентом.

Макс. Я должен наблюдать за тем, как не я играю? Это у тебя такой юмор, да?

Фолькер. Давай поговорим об этом потом. Мне срочно нужно в реквизиторскую.

Макс (забегает вперед). Нет! Теперь! Он же еще ничего у меня не видел… (Оба уходят.)

В глубине сцены появляется Эдна Грубер и Вахтер. Он несет завернутого в одеяло ягненка.

Эдна Грубер. Пожалуйста, положите его тихонько-тихонько на стул. Почему это должно было случиться именно со мной? Он выпал из моего джипа, а я этого не заметила! О, какая беда! Врач считает, он выживет. Но когда он проснется, я позвоню вам, вы позволите? Вы же возьмете его к себе, хорошо? Пока не кончится репетиция.

Вахтер. Хорошо, хорошо. Такие вот дела. Совсем недавно он висел на мамке, толкался и дрожал, совал свою крохотную мордочку в вымя, и потом с ним что-то случилось, несчастный случай, что ли. Мамка обнюхала его в последний раз и побежала дальше. Бросила детеныша на произвол судьбы. Глазенки умоляют о помощи, ну все равно как у человека. Но из его племени никто ему не помог. Инстинкт не велит. Я думаю, если бы животные могли чего-то пожелать, — они бы захотели научиться помогать друг другу и спасать друг друга, как люди.

Эдна Грубер. Вы любите животных! Я чувствую это! Вы так тонко рассуждаете об их душе!

Вахтер. У нас у самих дома зеленая игуана. С семьдесят первого года.

Эдна Грубер. Игуана? Не может быть! Пожалуйста, я хочу на нее посмотреть! Я всегда хотела иметь игуану! Вы должны мне ее показать!

Вахтер. Да, охотно.

Эдна Грубер. Сегодня же!

Вахтер. Как вам угодно.

Она кладет ему руку на плечо и целует его. Слева из-за кулисы выходит Макс и наблюдает за сценой.

Эдна Грубер. Послушай! У тебя есть еще одна попытка стать счастливым в любви. Не выйдет — и твое сердце навсегда останется куском льда. Это приговор… А теперь идите. Идите же!.. Я вас позову.

Макс (про себя). Мне кажется, это сон. Просыпаюсь — и все еще вижу сон. Какая жестокость, какая жестокость!.. (Кричит, подняв голову вверх.) Небо! — И что, ни слова в ответ?

Небо. Зачем? Пошевеливайся, потей!

Появляется Карл Йозеф в сопровождении Молодого человека.

Карл Йозеф (проходя мимо Макса). Здравствуйте.

Макс. Что вы сказали?

Карл Йозеф. Добрый день. Или доброе утро. Как хотите.

Макс. Пожелайте мне доброго утра от всей души и думайте, о чем вы говорите — или уж молчите! Либо придумайте приветствие без пожелания.

Появляется Фолькер; все слушают Макса, кружащего вокруг Карла Йозефа и его спутника.

Терпеть не могу пустоты добрых пожеланий. Они раздражают меня. Как проклятья. Разве приятно слышать: «Доброе утро» — от почтальона. Идя в четверг: «Хорошего уикэнда» — за окошком банковской кассы. Или утром в понедельник: «Приятной рабочей недели» — у газетного киоска. Вы когда-нибудь слышали, чтобы кто-нибудь вам сказал: «Наконец-то вчера у меня выдался отличный денек. Благодарю вас, это вы мне его пожелали. Ваше пожелание в аккурат исполнено». Разве здесь кто-нибудь желает мне приятного дня? А мне бы очень надо (идет в глубь сцены, снова возвращается; обращаясь к Карлу Йозефу.) «Я не знаю, помните ли вы еще меня, господин профессор Брюкнер» — я появляюсь в конце романа об одном портье. Мое имя случайно упоминается на двести тридцать второй странице! (Быстро уходит.)

Карл Йозеф. Экзальтированный юноша. Жаль. Надо было бы пораньше его приструнить. С этими неустойчивыми натурами никогда не угадаешь, какой черт в них сидит. Помнится, много лет назад смотрел я как-то один любительский спектакль. Это было году в сорок восьмом, незадолго до денежной реформы. В каком-то зале гамбургского союза. Помню как сейчас. Сплошь любители — надо полагать, из тех, что яростно вгрызались в актерское искусство. Но потом, во второй части, после антракта, из действия вдруг выключилось подозрительно много персонажей. В конце концов остался лишь один. Он подошел к рампе и разразился колоссальной экспрессионистской эскападой. Мне показалось, он одновременно был и автором пьесы. А на самом деле это была подсадная утка. Потому что пока он читал этот монолог, остальные актеры разбрелись по театру, налетели на гардероб и сперли все пальто и головные уборы публики. На поклон не вышел ни один. Всех давно уже и след простыл. Но такое было время. У большинства ничего же не было. И от воришек негде было спрятаться.

К рампе движется декорация театрального гардероба. Молодая гардеробщица читает книгу. В глубине дверь, ведущая в зрительный зал. Оттуда торопливо выходит Макс в маске Зрителя.

Зритель (Гардеробщице). Извините, будьте так любезны, посмотрите, на месте ли мое пальто?

Гардеробщица. Пожалуйста, ваш номерок! (Смеется.) Да это же двести тридцать второй номер!

Зритель. Ну и что?

Гардеробщица. Нет, ничего. Я как раз на двести тридцать второй странице. (Подает ему пальто.)

Зритель. Вы хорошо сторожите, не так ли? Что это за спектакль. Я иду в театр, чтобы отвлечься. И что же я вижу на сцене? Опять мои проблемы, один к одному. Пьеса, обыденней которой быть не может. Идешь из гардероба, заходишь в зрительный зал. Садишься в кресло. Открывается занавес, и снова видишь перед собой гардероб. Выходит человек, как две капли воды похожий на тебя, некий тип, пулей вылетевший из зала, и жалуется гардеробщице на то, что спектакль слишком обыденный, слишком близок к действительности и лично ему слишком понятен. Спасибо, хоть избавили меня от необходимости выражать свое собственное негодование.

Гардеробщица. Люди развлекаются. А как слушают.

Зритель. Конечно. Развлекаются. Они потешаются надо мной. Это для меня не новость. Я это вижу каждый вечер у себя дома. Для этого мне не нужно идти в театр и платить за вход тридцать две марки. В театре хочется увидеть идеального героя, который бывает только на сцене. За собственные деньги я хочу увидеть идеал. А всю эту пьесу я считаю поклепом на себя. Вот я стою перед вами, сами видите, точь-в-точь как на сцене. Кто автор пьесы? (Смотрит в программку.) Бертран Вобис. Хм. Никогда не попадался. Но он должен меня знать, и очень хорошо. Очевидно, псевдоним. У меня такое чувство, что он может быть моим племянником. Или другом моего брата. Нет, он кретин. Он понятия обо мне не имеет. Нет, я туда больше не вернусь.

Гардеробщица. Почему вам не нравится пьеса? Прекрасная пьеса. Актеры очень хороши.

Зритель. Если бы это была хорошая пьеса, то и моя жизнь была бы прекрасна. Если бы это были хорошие актеры, то я был бы прирожденным талантом. Я сам бы стоял на сцене, и мне не пришлось бы как зрителю злиться на зрителя на сцене. Я же видел не актера, а несчастного человека, который на сцене потерял дар речи. В конце концов, самого себя, уж позвольте сказать. Между прочим, что происходит с этим человеком после того, как он ушел со спектакля и принялся болтать с гардеробщицей?

Гардеробщица. Он возвращается назад. Дает ей убедить себя в том, что стоит досмотреть пьесу до конца. Она говорит, что после спектакля с удовольствием поспорит с ним. Из этого потом получается даже целая любовная история.

Зритель. Целая любовная история? Знаменитая, так сказать? Хм. Ну, да. Так бывает в театре. В жизни все по-другому.

Из зрительного зала выходит Слепая.

Слепая. Господи! Что за публика! Я думала, я задохнусь. Ну прямо какой-то анатомический театр. (Снимает темные очки, а затем пластырь с обеих глаз.)

Зритель. А вы в самом деле играли с залепленными глазами?

Слепая. Беттиночка, у тебя не найдется сигареты?

Гардеробщица. Представь себе, этот человек собрался уходить.

Слепая. Уходить? Уже сейчас?

Гардеробщица. Ему не нравится.

Зритель. Ну, так резко я бы не ставил вопрос…

Слепая. Откровенно говоря, если бы я сидела среди такой публики, как сегодня, мне бы ничего не понравилось. Кошмарная публика. Трупы, мухи сонные. Это публика не для вас, мой дорогой. Я очень хорошо себе представляю, что у вас сейчас на душе. Вы должны уйти от этой публики, если хотите нутром пережить спектакль. Вы, как зритель самостоятельный, должны спрятаться в безопасное место, чтобы не дать себя похоронить в этой братской могиле. Пойдёмте со мной, я спасу вас. Есть лишь одно-единственное место, где нельзя соприкоснуться со зрителями; их же везде хоть пруд пруди. На улице, в универмаге, в аэропорту, даже на лужайке — везде зрители. Есть лишь одно место на свете, где вы гарантированы от любой нежелательной встречи, и я хочу вас туда доставить.

Зритель. Публика, собственно, мешает мне менее всего…

Появляется Женщина под руку с Мужчиной.

Гардеробщица. Сейчас вход воспрещен. Скоро антракт. Зритель. Лена! (Обращаясь к Слепой.) Извините, это моя жена… Лена, что ты тут делаешь? С кем это ты собралась в театр? Женщина. Вы обознались.

Зритель (хватаясь за голову). О, конечно, простите меня. Театр совершенно отшиб мне мозги.

Мужчина. Все это довольно забавно, не кажется ли тебе, а? Поедем, дорогая, ты напугана. Выпьем Пикколо в баре.

Слепая. Пойдёмте! Быстро! Мне пора на сцену.

Слепая и Зритель направляются к двери, ведущей в зал.

Гардеробщица. Пока! Не забудьте: я жду вас после спектакля.

Затемнение.

Акт третий

Серовато-белая стена во всю ширину сцены. Возле неё помосты, станки, справа — отдельно стоящий игровой павильон. Ярмарка словно вымерла. Через стойку перевесился Хозяин. Макс рассматривает себя в осколке зеркала.

Макс. Стоит ли на зеркало пенять, коли рожа крива? Должно быть, нет. Но нельзя же делать вид, будто бы её и не было? Зовут это созданье Макс. Макс ни то, ни сё, Макс подстилка, Макс дубина или Макс шестерка: с кем изволите говорить? Каждый день я теряю частицу лица, как больной глистами — вес. Смотрю на себя в зеркало — впечатление в высшей степени изменчивое. Так, некто. Не кто-нибудь другой. Это было бы шизофреническим бредом или совершеннейшей банальщиной. Не кто-нибудь другой, а я сам в роли кого-нибудь. Я отпущу себе бороду, чтобы приостановить обезличивание. Я покрою себя террасами.

Хозяин. Вы со своим мазохизмом очень мне симпатичны. Исключительно противоречивое явление. Я не смог бы поистязать вас лучше, чем вы это делаете сами. Итак, вам достается полный восторг и приятнейший отдых.

Макс. Переступая порог, приветствую вас и бросаю взор в мрачную глубину вашего балагана, в котором подрагивает седоватый неоновый свет. Он, вероятно, давно уже превзошел вас в летах. Я вижу полки, которые обычно ломятся от призов. А у вас они совсем опустели. Только цветочная ваза из граненого хрусталя одиноко ждёт своего владельца. Сколько раз должны упасть жестянки, чтобы я выиграл эту вещичку?

Хозяин. Сначала начните. Видно будет. Сколько раз — этого я не могу вам сказать заранее.

Макс. А что там, завернутое в голубую шелковую бумагу, на дне вазы?

Хозяин. Главный выигрыш. Первый и единственный. The one and only. Абсолютный успех.

Макс. Ага. Значит, главный выигрыш — не сама ваза?

Хозяин. Ни в коем случае. Её нельзя выиграть.

Макс. Другими словами: вы не предлагаете никаких дополнительных выигрышей, утешительных призов и т. д. Речь идет только обо всем сразу.

Хозяин. Бесформенной широте выбора я противопоставляю вазу для воды.

Макс. Так это ваза для воды? Графин?

Хозяин. Так точно. Ваза для воды.

Макс. Счастливая вещица.

Хозяин. Верно. Ей не надо менять своего хозяина.

Макс. Но она должна расстаться с содержимым.

Хозяин. Лишь в крайнем случае.

Перевешиваясь через стойку — Макс во внутрь, Хозяин наружу — оба поворачивают головы друг к другу.

Макс. Я смотрю, вы шут.

Хозяин. Шут — это вы.

Макс. Какое разочарование — придти к концу своего пути и сразу же напороться на такого, как ты сам.

Хозяин. Вы преувеличиваете. У меня с вами гораздо меньше общего, чем вы думаете.

Макс. Добрый человек, узнаю в вас себя. Тут уж ничем не поможешь.

Хозяин. Вернемся лучше на грешную землю и будем смотреть каждый в свою сторону. Иначе случится что-нибудь нехорошее.

Макс. Почему вы тут застряли? Почему не сниметесь с якоря и не отправитесь в путь? Здесь же одна тоска, ни ярмарки, ни толкучки.

Хозяин. Я остаюсь в своем павильончике и жду, пока снова откроется ярмарка. Собирай, разбирай. Снова собирай и разбирай. Нет, это не для меня. Пусть все остается, как есть. Ярмарка сама возвращается. До той поры я тут самый одинокий человек на свете.

Макс. Нет, это, без сомнения, я.

Хозяин. Вы попробуйте-ка так!

Макс. Мое одиночество ни на йоту не отличается от вашего.

Хозяин. Уходите! Побыстрее сделайте так, чтобы вас не было.

Макс. Да хоть сто раз становитесь у меня на пути! Это я — самый одинокий, я в полном одиночестве.

Хозяин. Убирайся, ты, пес! А не то я тебя прибью!

Макс протягивает ему нераспечатанную пачку сигарет, постукивая по ней пальцем.

Макс. Погодите! Минутку! Черт возьми! Проклятый целлофан! Ну и терпенье же надо иметь! Всё наперекосяк! Не распечатывается. Ни один нормальный человек не может открыть эту модерновую упаковку! (Бросает пачку на землю и топчет ее ногами.)

Хозяин. Что же ты портишь вещь? Она же не виновата.

Макс. Что! Вещь тоже может пойти против человека.

Хозяин. Я не курю. Это вы свои игрушки топчете.

Появляется Лена под руку со зрителем, Дублером Макса.

Отвернувшись, мужчина закуривает.

Лена. Рвет все подряд, никак не может найти этот самый язычок, за который нужно взяться, портит любой подарок еще до того, как распечатает, швыряет на пол и топчется по нему как вепрь…

Макс. Лена?

Лена. А, это все еще ты, старый холерик, истребитель упаковок!

Макс. Откуда ты взялась? Кто это с тобой?

Лена. Я только проведу его через сцену.

Макс. Стой! Кто вы? Что вы вцепились в мою жену? Почему ты здесь? Кто это? Что случилось? Вы охотитесь за ее деньгами?

Зритель (Дублер Макса). Нет, нет. Я ничего не скажу.

Макс. Я с ума сойду! Я ищу тебя повсюду, и вдруг ты проносишься мимо с незнакомым мужчиной. Так, от нечего делать…

Лена. Но он вовсе не занят в спектакле…

Макс. Тогда какого черта он тут забыл? Послушайте: у этой женщины вы не имеете ни малейших шансов…

Лена. Смешно ревновать к кому-то, кто даже не играет в спектакле.

Макс. Это он может и сам объяснить — да-да! Вы! Я к вам обращаюсь — что вы улыбаетесь!

Лена. Он обыкновенный зритель. Оставь его, ради Бога, в покое! Ты, как всегда, не в своей тарелке и совершенно не понимаешь жизни.

Макс. Постой! Куда ты? Мне надо поговорить с тобой! Меня вышвырнули как разбитый бокал из-под шампанского…

Лена. Подожди, пока я вернусь.

Лена и зритель, Дублер Макса, уходят.

Макс. Как это понимать? Как должен себя вести исполнитель главной роли, жена которого путается с каким-то зрителем. От этого он не скоро очухается. Этого ему не простит публика ни одного театра в мире. (Хозяину.) А вы? Дрыхните. Ну вот. Всё один к одному. Хватит. Конец. Жизнь пошла под откос. Всё кончено. Есть только я да маленький садик, там, на родине. Если бы кто-нибудь хотел понять, вот хотя бы вы, что все мы, которые носятся тут как угорелые, — лишь полулюди, с одним глазом, с одной щекой, с половинкой сердца. Потому что существует ведь еще и другая страна Германия, страна других немцев! Если бы ее не было, я бы давно свернул мою жизнь, как торговец палатку, и отправил бы ее к черту.

В глубине сцены появляется Человек с длинным деревянным шестом, на верхушке которого укреплен овальный, по форме напоминающий глаз, громкоговоритель, а внизу — муляж женской руки. Человек садится на краю помоста и принимается полдничать, то и дело потирая шест рукой.

Женский голос (из динамика; искаженным, металлическим тоном). Хватит. Не ешь лишнего.

Макс. Чей это голос?

Хозяин. Это его любимая женщина. Или то, что у него осталось от нее.

Человек с шестом. Тебе здесь нравится?

Женский голос. Милое местечко.

Человек с шестом выпускает из рук бутерброд.

Человек с шестом. Черт возьми.

Женский голос. Не ругайся. Спокойно. Сунь руку в карман. Нет. Вынь снова. Еще не время. Соберись с силами. Подожди немного. Подумай. Обрати внимание на свою одежду. Ты не давай себя в обиду. Язык у тебя на что?.. Ты задумался, что ли?

Человек с шестом. Я верю твоим словам. Будь осторожна. Я цепляюсь за твои слова, как за соломинку. Это все, что у меня от тебя осталось.

Женский голос. Еще раз, любимый, еще раз. Повтори это еще и еще.

Человек с шестом. Я цепляюсь за твои слова, как за соломинку. Это все, что у меня от тебя осталось.

Макс (собираясь уйти). Для этого надо иметь крепкие нервы. Но и не всякие крепкие нервы выдержат это…

Женский голос. Эй, шеф!

Макс (в его сторону). Прошу вас так меня не называть! Вы что, турок?!

Женский голос (вполголоса). Нет.

Макс. Ну вот что. Я не позволю с собой так, запанибрата. Мы с вами не настолько знакомы!

Женский голос. Он меня совсем не узнает.

Человек с шестом. Послушайте, у нее не было на уме ничего дурного. Не стройте из себя буку. Вы сами ничуть не лучше её или меня, или кого-нибудь другого.

Женский голос. Спасибо, Марек. Ты всегда вступаешься за меня, когда доходит до крайности.

Человек с шестом. Не приставай к людям. Что-то совсем новое.

Женский голос. А еще говоришь, открыт всему новому, ха-ха.

Человек с шестом. Она добрейшая женщина, зарубите себе на носу!

Макс. Я не собирался лезть к вам в душу. Мне очень жаль, но я сам легко возбудимый человек.

Женский голос. Ничего. С нами можно поболтать. Мы люди без гонору. Можешь ему все спокойно объяснить, мартышка.

Человек с шестом. Нет. Не сейчас. Когда все пройдет.

Женский голос. Что ты имеешь в виду? Что должно пройти?

Человек с шестом. Ну, это возбужденное состояние… Ты же знаешь.

Женский голос. Но ты почти всегда перевозбужден. По утрам, в обед и тем более по вечерам. Утром ты перевозбужден перед обедом. В обед ты перевозбужден перед ужином, а вечером — ну, можешь себе представить.

Человек с шестом. Не смейся так.

Женский голос. Когда я смеюсь, я этого не замечаю.

Человек с шестом. Чего?

Женский голос. Того, что терзает душу!

Хозяин выходит из своего павильона и проверяет товар, который Человек с шестом выложил рядом с собой в корзине.

Хозяин. И вот с этим ты собираешься завоевывать рынок? С этими копеечными пластиковыми горшками, которых и без того навалом у любого садовника?

Человек с шестом. Оставь мой товар в покое. Что он тебе плохого сделал?

Женский голос. У тебя все еще руки чешутся, Руди?

Хозяин. Как это — чешутся?

Женский голос. Ну у тебя же всегда чесались руки.

Хозяин. Нет, прошло. Скажи мне: что это такое? Дырка в пластике. Вот если бы ты разрекламировал их как волшебные горшки, если бы ты мне сказал: «Если приставить горшок ко лбу и наклонить голову вниз, вся ваша головная боль — фьють и в горшок», — вот тогда бы я его купил сию минуту. Сто марок за такое чудо в сравнении с головной болью — сущий пустяк.

Человек с шестом. Видите: это мой друг. Мы друзья. Но уверены ли мы в этом? Так ли уж на все сто, а?

Хозяин. Мы старые друзья, потому что мы не придумали ничего лучшего.

Человек с шестом. Да. В этом что-то есть. И все же ясно одно: хоть мы знакомы уже целую вечность, мы все еще терпеть не можем друг друга.

Хозяин. Остается пара скромных оговорок, которые мы бережем друг для друга. Так сказать, известное чувство неуверенности.

Человек с шестом. Я бы сказал, чувство скрытого недоверия. Точнее — непреодолимой антипатии. Или — ледяного презрения.

Хозяин. Да, что-то вроде легкого смущения, что-то вроде налета сомнения насчет того, как надо верно оценивать другого.

Человек с шестом. Будем до конца откровенны: в глубине души — в глубине души в отношениях между нами царит ужас друг перед другом.

Хозяин. В глубине души? Ну, нет. У меня там снова возникает хорошее, здоровое, прочное чувство к тебе.

Женский голос. Нежная душа, этот твой Руди. Настоящий друг. Руки крепкие, как дерево. Лоб массивный, как скала. Глаза — целая поэма. И тем не менее: он мне не нравится.

Входит Слепая, грациозно постукивая впереди себя палочкой.

Слепая. Такси!.. Такси!.. (Останавливается, прислушивается.) Такси… Есть здесь кто-нибудь?

Макс. Вы заблудились. Дорога совсем в другой стороне.

Слепая. Ваш голос мне знаком. Вы не маленький актер из бара «Follow me»?

Макс. Маленький актер — это сказано, пожалуй, слишком сильно…

Слепая. Переведите меня через дорогу, Максимиллиан Штайнберг.

Макс. Нет тут никакой дороги.

Слепая. Тогда проводите меня к остановке такси!

Макс. Я не могу отсюда отлучиться. У меня дела…

Слепая. Проводите меня! Я шарахаюсь от каждого грузовика.

Женский голос. Бедняжка!

Макс. Она не знает, что заблудилась на пустой сцене. Не знает, что мы выставляем себя здесь на потеху толпы; если бы она это знала, она бы умерла со страху.

Хозяин. Но мы этого тоже, в сущности, не знаем. (Скрывается в павильоне.)

Макс. Я знаю. Но мне на это наплевать. Как и на все остальное. Поэтому вы можете, пожалуй, точнее всего определить степень моего омертвения. Моего внутреннего омертвения, которое я волоку на себе.

Хозяин. У каждого шута свой колпак.

Макс. Каждый — шут при другом шуте. И ни у одного больше нет короля.

Слепая (Человеку с шестом). Отведи меня домой. Мой рассказчик от меня сбежал. Ты должен прочесть мне историю на ночь.

Темнота. Лишь луч прожектора, прикрепленного на громкоговорителе, из которого тихо-тихо доносится хрипящая музыка. Слышно, как в игровом павильоне падают с полок жестянки.

Хозяин. Ну как в такую темень выбраться из этой проклятой конуры? Почему тут нет ни одного фонаря?

Фолькер (кричит из кулисы). Тишина, пожалуйста! Внимание! Продолжаем репетицию. Вы готовы?

Голос за сценой. Ну что там такое? Что сейчас репетируют? Почему никто никому ничего не объясняет?

Голос помрежа (через громкоговоритель). Второй акт, седьмая сцена. Фрау Грубер и господин Йозеф, пожалуйста, ваш выход.

Карл Йозеф. Кто-нибудь может мне показать, как тут пройти на сцену? Что за разгильдяйство!

Фолькер. Стоп! Ассистента! Рюдигер!

Эдна Грубер (за сценой). Нет ничего лучше каббалистической системы, чтобы сохранять внутреннюю форму.

Человек с шестом (за сценой). Мой сын уже с двенадцати лет знает все про вторую мировую войну. С ходу назовет дату любого танкового сражения, любой бомбардировки…

Фолькер. Тишина, пожалуйста! Соберитесь! И — начали!

Освещенная сцена без актеров. Павильон унесли. Остался лишь шест с громкоговорителем. На помосте у стены стоит радиатор отопления, за ним коробка с бокалами для шампанского. Со стены спускается Эдна Грубер и Карл Йозеф. Эдна присаживается на радиатор и наливает шампанское в бокал.

Карл Йозеф (в роли профессора Брюкнера). «Мендель{56}, великий Грегор Мендель тоже причесывал свои статистические данные. И никому не приходило в голову называть его из-за этого шарлатаном».

Эдна Грубер (в роли Сони). «Да, отец».

Ставит бокал на радиатор. Он падает и рассыпается вдребезги. Эдна берет новый бокал из коробки, наливает вино, пьет и снова ставит бокал на радиатор — он снова падает на пол и т. д.

Карл Йозеф. «Все, чего я достиг, больше ничего не стоит? Все это одним махом потеряло всякую цену? Нет, еще вспомнят, что именно я указал новые пути иммунной диагностики! И вспомнят, быть может, и мои не такие уж поверхностные доклады о причинной терапии генетических дефектов человека!»

Эдна Грубер. «Да, отец».

Карл Йозеф. «Что с тобой, Соня? „Да, отец“. „Да, отец“… Ты стала совсем затворницей. Почему ты не выходишь на люди?»

Эдна Грубер. «Пытаюсь составить тебе компанию, отец. Я знаю, я не очень интересная собеседница, даже на малое время. Пожалуйста, не упрекай меня в том, что я делаю тебе одолжение».

Карл Йозеф. «Делаешь мне одолжение? Я же не просил тебя об этом. Ты вовсе не обязана спасать меня, даже если бы я не был в состоянии сам о себе позаботиться».

Эдна Грубер. «Сегодня ты говоришь одно, а завтра — другое».

Карл Йозеф. «Во всяком случае, ты толкаешь меня на все большую и большую изоляцию. Прилагаешь усилия к тому, чтобы я лишился всякого контакта с окружающим миром — с моей профессиональной средой. Не знаю, чем отличается мое настоящее положение от тюрьмы. Я у тебя под арестом».

Эдна Грубер. За шестьдесят спектаклей я расколочу этим способом от трехсот до четырехсот бокалов.

Карл Йозеф. Понимаешь, совершенно невообразимая беспомощность водит твоей рукой, вот твои бокалы и бьются один за другим.

Эдна Грубер. Если нам никто не поможет, то мы оба справимся и без текста, не правда ли, отец?

Карл Йозеф. Ну да, моя малютка. Конечно же. «Видишь ли, ты у меня одна-единственная. Моя милая красивая девочка, с которой я испытал столько хорошего, одно только хорошее. Моя профессия, моя жизнь, мои исследования — всё посвящено тебе. Всё, что я ни делал, я делал только ради тебя».

Эдна Грубер. «Зачем — зачем ты это сделал, отец?»

Карл Йозеф. «Ты о чем? Что это за тон? Ты что, веришь толпе, завистливым подонкам с улицы, ты веришь скорее им, чем собственному отцу? Ты хочешь мне учинить допрос в моем собственном доме? Жалкая, мелочная душонка! Ты ничего не достигла в своей профессии, абсолютно ничего. Подумай лучше о том, сведешь ли ты без меня концы с концами! Неужели рушится небесный свод? Ты забыла, к какому роду ты принадлежишь?»

Со стены спускается Макс.

Макс. «Господин профессор Брюкнер?»

Карл Йозеф (оборачивается на реплику). «Да, пожалуйста?»

Макс. «Я не знаю, помните ли вы еще меня…»

Карл Йозеф. Вы с ума сошли? Не выводите меня из творческого состояния! Этот проклятый второй акт и без того, кажется, превращается в ахиллесову пяту этой роли. Что вы тут забыли?

Макс. Я хочу, чтоб мне вернули мою роль.

Фолькер с переговорным устройством выходит на сцену.

Фолькер. Макс! Что это такое? Что это значит? Исчезни!

Макс (идет к Фолькеру). Я хочу, чтоб мне вернули мою роль.

Фолькер. Мы репетируем! Это репетиция! (В переговорное устройство.) Пожалуйста, кто-нибудь, уберите осколки. (Максу.) Ты слышал, что вчера произошло?

Макс. Да, я знаю. Мой преемник лежит в больнице. Нюхнул лишнего.

Фолькер. Полтора грамма снежку, четыре бутылки белого. Утром он едва не свалился с балкона.

Макс. Да, да, все они наркоманы. Вот только я (кашлянув) мизантроп.

Фолькер. У него вышибло из головы даже, мужчина он или женщина. Эдна перевернула его на спину, а Карл — обратно. Над этим спектаклем какой-то рок.

Макс. Со мной бы этого не случилось, Фолькер. Я бы никогда не поехал к Эдне в деревню. Разве бы я смог этот ранний инстинкт попечительства дамы из мира искусства подвергнуть столь смертельному испытанию? Эти культовые замашки мне противны. Они ведь и со мной пытались это проделать. Но я, конечно, не поддался.

Эдна Грубер (проходя у него за спиной). Как видишь, мой дорогой, я сделала свое дело — я позволила себе немножко пофантазировать, чтобы расчистить тебе дорогу обратно…

Макс. Эдна! (Идет вслед за ней за кулисы.)

Фолькер (в переговорное устройство). Сто седьмой готов?

Голос (из переговорного устройства). Еще пару минут.

Макс (выскакивает из-за кулисы). Бывают вечера, иной бы ночи взять с них пример: в них столько ароматов и полный мрак! (Снова исчезает.)

Карл Йозеф (Фолькеру). Если я этот призрак еще раз увижу на репетиции, поминайте меня как звали.

Фолькер. Господин Йозеф, у нас нет выбора. Нам нужен актер на роль Тайхмана. И немедленно.

Карл Йозеф. Любой другой. Только не он.

Фолькер. Я не вижу другого. У нас больше нет времени подыскивать замену.

Карл Йозеф. Он или я. И если эта фрау Зоопарк, эта фрау Лошадиный укус осмеливается за моей спиной устраивать свои дела…

Фолькер. Дела тут устраиваю я, господин Йозеф. Это моя обязанность — заботиться о том, чтобы мы успели к премьере. Это моя профессия. Я дам эту роль Максу Штайнбергу. Независимо от того, устраивает это вас или нет.

Карл Йозеф. Ха — этот ручеек вырвался на свободу!

Фолькер. Как вам будет угодно. Как вам будет угодно. Но вы будете играть. Будете играть свою роль. Я абсолютно уверен в этом. Абсолютно.

Карл Йозеф. Знаете, мне на вас наплевать! Трижды наплевать! Вы, букашка! Я тут работаю за вас — я! Делаю вашу работу, понимаете? Вы что, забыли о том, кто перед вами?

Фолькер. Мне это отлично известно. Чудесный артист и невыносимый партнер.

Карл Йозеф. Вы об этом пожалеете. Я клянусь вам: вы об этом пожалеете! (Уходит.)

Фолькер (в переговорное устройство). Что там со сто седьмым? Вы кончили?

Голос. Еще пару минут.

Фолькер. Что вы заладили одно и то же! О, Боже мой! (Уходит.)

Карл Йозеф и Эдна Грубер выходят из боковой кулисы.

Эдна Грубер. Голубчик, ну послушай меня, голубчик!

Карл Йозеф. Оставьте меня! Как вы смеете! Что вы натворили? Где Оливер?

Эдна Грубер. А я тут при чем? Со мной он только флиртовал. Это же он у вас набрался. Вы же не станете этого отрицать.

Карл Йозеф. Вы сделали меня посмешищем в глазах молодого коллеги.

Эдна Грубер. Господи ты Боже мой! Посмейтесь, наконец, хоть раз над собой! Иначе вы превратитесь в мумию еще до того, как с вас снимут посмертную маску. Вы же не можете допустить, чтобы на старости лет от вас остались на сцене лишь наутюженные брючные складки.

Карл Йозеф. Итак — вы знаете — уже пошли разговоры…

Эдна Грубер. Извините, но я однажды должна была это высказать.

Карл Йозеф. Вы… Какая вы ненасытная в вашем даре приносить несчастья… Искусство для вас святое, природа, животные — всё для вас святое; только в этом молодом человеке нечего святого для вас нет. Вы раздавили его как таракана.

Эдна Грубер. Я ему ничего не сделала.

Карл Йозеф. Вы лишили его, быть может, самого большого шанса в жизни: выйти однажды со мной на сцену — да еще в такие молодые годы.

Эдна Грубер. Знаете, чего вам недостает? Вам не хватает немножко бедности. Да, я серьезно. Вы слишком важный — у вас не хватает смелости отнестись к себе с иронией. А ведь только благодаря этому художник вообще и становится великим.

Карл Йозеф. Ну так. Хватит. Вы знаете текст. И я знаю текст. Встретимся на премьере.

Эдна Грубер. Да нет, ну погодите же…

Карл Йозеф. Что я должен делать? Стать перед вами и раздеться? Как вам это понравится? Позволить, чтоб меня посвящала в тайны актерского искусства травоядная нимфоманка? О, до этого я еще не дошел! Что вы знаете обо мне? Да ровным счетом ничего. Ах, с каким бы удовольствием я вас!.. А как вам показалось, когда в финале я взял вас за руки и заплакал? Вы на это вообще обратили внимание?

Эдна Грубер. Да.

Карл Йозеф. И? Как вы это находите?

Эдна Грубер. Нахожу… да, хорошо. Но все это, по-моему, не слишком глубоко.

Карл Йозеф. Вот как, не слишком глубоко! Я должен кататься по полу? Реветь белугой?

Эдна Грубер. Разве в этом дело? Вы внутренне не доходите до своего предела. Вы никогда не идете на риск. Вот и тут вы совсем не умеете по-другому. И это не мастерство, а неспособность делать по-другому. Вы не выкладывались сполна. Вы можете дать гораздо больше.

Карл Йозеф. Нет, право, я никогда не пытался мои недостатки выдавать за гениальность. Ей-Богу, мне это противно. Я вырос в театре в те времена, когда еще не нужны были никакие трюки, чтобы стать знаменитым. Когда живое слово еще царствовало на сцене. Когда духовный голод был настолько велик, что из-за него забывали о пустом желудке. И люди сидели в разбомбленном партере прямо на полу, с горящими глазами. Сегодня кресел больше, чем зрителей. Тогда было наоборот. Ну ладно. Как это странно — пережить своих сверстников. Все ушли, великие актрисы и актеры старой гвардии. Герои и комедианты, все места опустели, их не займут больше никогда. Иногда, должен сознаться, молодежь меня уже не узнает. Вот Оливер, например, понятия не имел, кто я. Не знал меня. Оказывается, молодой человек может сейчас стремиться на сцену и даже не знать моего имени. Но ведь это так. Говорят, я знаменит. А что это значит? «Персоль знаменит», — как сказал добрый старый Ведекинд{57}. Не правда ли, вы совершаете огромную ошибку, Эдна: вы — лгунья на сцене.

Эдна Грубер оставляет Карла Йозефа в одиночестве. Он садится на край помоста. Несколько позже появляется Макс, оставаясь в глубине сцены.

Чего тебе нужно?

Макс. Ничего.

Карл Йозеф. Я же сказал, видеть тебя больше не желаю.

Макс. Да. Сказали, правда.

Карл Йозеф. Мне нужно немного отдохнуть. В глазах рябит.

Макс. Хотите чашечку кофе?

Карл Йозеф. «Чашечку кофе». Это совсем не то. Ей-Богу, хуже не придумаешь. Ночью я сплю на подушке из лягушек. Под головой у меня копошатся сотни лягушек — туда-сюда. Разве это сон, молодой человек… Я уверяю вас, она совершенно не разбирается в людях. Она понятия не имеет, что такое сфера тонких человеческих чувств. Эту даму с мизинцем — и с колпачком — вытащили на свет Божий из какого-то старого чулана. Разве не похоже? Ну, погоди, пойдут спектакли. Как только мы начнем играть, я ее напою. И тогда она пойдет ко дну как топор. (Пауза.)

Макс. Я теперь созрел. Я бы теперь попробовал.

Карл Йозеф. Имей в виду: я тебе свой опыт подарить не могу. Все будешь делать сам.

Макс. Нет, нет, больше никаких вопросов, ей-Богу, никаких, все получится, я нашел переход, все пойдет как по маслу, не бойтесь. Я тут кое-что придумал для нашей первой сцены. Смотрите: я выхожу оттуда, вы стоите здесь, можно было бы даже подумать… но Бог с ним, оставим как есть. Ведь между ним и мной царит вовсе не пасхальная идиллия, в настоящий момент, а даже допускаю…

Карл Йозеф. Штайнберг, закрой клапан.

Макс. Вот-вот, что-то в этом роде.

Карл Йозеф. Горяч почин, да скоро остыл — это о вас, во всяком случае, на сцене.

Макс. А иначе вы бы себе язык обожгли, господин Йозеф.

Карл Йозеф. Как же вы безобразно играете, молодой человек! Безобразно, вяло. Без внутреннего полета, без внешнего блеска. Ну что, больно?

Макс. Нет. Не больно. Не больно. Я гораздо более спокоен, чем вы думаете. Я как тот Ванька-встанька, который вскакивает после каждого пинка…

Карл Йозеф. Не надо никого из нас вырывать из забвения. Никому от этого не будет хорошо. Мария Весслинг, помните? Чудная, идол шестидесятых, незабываемая Кетхен, волшебный Ариэль в шекспировской «Буре». А сегодня? Сегодня она живет с мужем в трехкомнатной квартире рядом с угольной шахтой. Совсем нищая. Сидит неподвижно у телевизора. Ее тестируют — она одна из тысячи или двух тысяч тестируемых, по которым вычисляют количество включений. Я ужаснулся, когда увидел ее. Мария! Куда девалось твое милое, веселое лицо? Наивная радость, любопытство, волнения по самому малому поводу, чувственность, теплота, море несказанно очаровательных слабостей? Она была совсем невзрачной. И ужасно худой! Когда я что-нибудь рассказывал, она тихо напевала. Она не хотела вспоминать о своей прежней жизни. (Он встает.) Н-да. Вот так, в общих чертах. Боль — это так просто, жизнь — это такой лабиринт. И несмотря на это: ни одна ошибка не была напрасной, ни одна слезинка — лишней.

Макс. Вы уходите? Мы так ни до чего и не договорились…

Карл Йозеф. Последними покидают сцену король и его шут. Порядок исчезает вместе с беспорядком. Ты понимаешь?

Макс. Нет… Нет…

Карл Йозеф. Остается что, Штайнберг, что остается? Антипатия. Ну, иди! Иди же.

Карл Йозеф уходит. На вершине стены появляется Лена.

Лена. Мы договаривались встретиться. Помнишь?

Макс. Что это значит? Не помню.

Лена. Я вернулась. Я была так глупа, что сдержала свое слово.

Макс. Ты веришь словам, поступаешь согласно им, ничего не забываешь. Слова! Мне слова не закон, так, мусор. Я их столько нараздавал…

Лена. Ты всегда говорил быстро-быстро, будто человек, который носится по лестнице вверх и вниз, не ведая покоя.

Макс. На то были причины. Я должен был защищаться, извиняться… Отказываться от собственных замыслов. Мы не умеем делать так, как если бы мы были не сумасшедшие.

Лена. Что бы ты сказал, если бы у тебя оставалось еще три слова — и после этого конец. Всей игре словами. Конец. Что бы ты сказал? Лишь три последних слова, за которые я могла бы держаться всю длинную, безмолвную жизнь с тобой? «Я люблю тебя»?

Макс. Нет. Я не произнес бы этих слов. Потому что эти три слова для меня ничего не значат. Я разочаровался во всех словах. А эти три слова… Если бы я даже их знал, я бы не смог их выговорить. Больше нет. И слава Богу.

Лена. Ты не знаешь, что ты говоришь. Этот голос меня еще любит, но слова твои меня забыли.

Лена спускается вниз позади стены и потом через проем в ней выходит рядом с Максом. Обнимает его. Через стену перевешивается Слепая.

Слепая. Она его убьет! Она хочет его убить! Сделайте что-нибудь! Спасите!

Макс падает. Темнота. Лишь луч прожектора освещает громкоговоритель.

Голос по репродуктору (звучит голос Лены, в то время как она удаляется по верху стены, волоча за собой рубашку Макса). Сегодня мы снова были вместе. Я в него влюбилась, как в первый день. Какое счастье видеть его снова! Какой восторг! Вот и солнышко пробилось. Авось это продлится еще немножко, когда он снова уйдет…

Светлеет. Сцена пуста. На помосте стоит квадратная ваза из павильона. С левой стороны Фолькер проводит на сцену Карла Йозефа и Эдну Грубер.

Карл Йозеф. В Бремене в шестьдесят четвертом или шестьдесят пятом — я гастролировал в роли Дантона — играл у нас один молодой актер, который на одном спектакле… было этак уже четверть первого, «Смерть Дантона»{58}, такая подлость, ни один автобус больше не ходил, тут он вдруг подбегает к рампе, посередине реплики, и спрашивает прямо в зрительный зал, не подвезет ли его кто-нибудь после спектакля в Лезум{59}. Дело в том, что он там жил… Посередине реплики! Он малость перебрал. Тоже совсем молодой. Ну вот. Я выхожу из лаборатории. Подхожу твердым шагом к вазе, достаю оттуда лягушку. Текст, текст, текст. И немедленно — stante pede — исчезаю в своем кабинете.

Фолькер. Да — если уж вы это проделываете здесь, Карл, этот трюк с вазой, то со временем он, разумеется, потеряет свой блеск.

Карл Йозеф. То, что я делаю, дорогой, интересно будет смотреть и в восьмой раз, будьте уверены.

Из проема в стене осторожно выходит Зритель — Макс.

Зритель (тихо). Эй… эй!

Фолькер. Ты кто?

Эдна Грубер. Так вот где ты!

Зритель. Я? Нет. Это не я.

Эдна Грубер. Где же ты был перед репетицией? Я все время тебя ждала. (К остальным.) Извините меня. Я только одну минуту. Я должна сказать ему два слова.

Зритель. Нет! Я хочу выйти отсюда! Как попасть в гардероб? Пустите меня!

Фолькер. За пультом помрежа, вторая дверь налево. (Зритель поспешно удаляется.)

Эдна Грубер. Это невозможно! Не могла же я снова ошибиться в мужчине!

Гардероб снова выдвигается к рампе. Гардеробщица стоит с пальто зрителя в руках, готовая его встретить. Он выходит из распахнутой двери декорации.

Гардеробщица. Наконец-то вы явились! Я уже думала, вы забыли о нашем уговоре. Вы чуть ли не самый последний. Вы так долго аплодировали? Вам это в конце концов понравилось?

Зритель. О, не могу больше! Ради Бога! Прекратите! Хватит! Не хочу никаких любовных историй! Хочу домой! Никакой игры! Неужели это никогда не кончится?

Сзади него из двери, ведущей в зрительный зал, выходит Лена, проходит мимо него.

Лена! Спаси! Спаси же меня! (Срывает с себя парик, очки и одежду зрителя.) Я люблю тебя!.. Я люблю тебя! (Обнимает ее.)

Макс. Кошмар. Ад. Это был какой-то ад… (Лена отклеивает его бороду и целует его.) Пойдем чего-нибудь выпьем. Самое время.

Они уходят. Занавес опускается на гардероб, покрывая его, однако, лишь наполовину. На заднем плане слышны крики Фолькера на репетиции.

Фолькер. Макс! Макс! Ну где этот идиот? Макс! Твой выход!

Занавес снова идет вверх. Сцена выглядит как в начале пьесы, нет лишь режиссерского стола. На сцене стоит один Карл Йозеф. Слева входит Макс.

Макс. «Господин профессор Брюкнер?»

Карл Йозеф (поворачиваясь). «Да, что вам угодно?»

Макс. «Не знаю, помните ли вы еще меня?»

ЗАНАВЕС.

Время и комната{*}

Die Zeit und das Zimmer

Перевод В. Колязина

* * *

Действующие лица

Юлиус.

Олаф.

Мария Штойбер.

Человек без часов.

Нетерпеливая.

Девушка с улицы.

Франк Арнольд.

Спящая.

Человек в зимнем пальто.

Совершенно незнакомый человек.

Акт первый

1

Комната с тремя огромными окнами, выходящими на улицу. На заднем плане — фасад противоположного дома. У среднего окна — небольшой стол и два кресла. Одно из них развернуто к окну, другое — внутрь комнаты. Налево — входная дверь и колонна, обшитая деревом. Направо дверь в другую комнату. В кресле, повернутом к окну, — Юлиус. В кресле, повернутом в комнату, — Олаф.

Юлиус. Ты сегодня еще не смотрел в окно…

Новогодние елки в феврале еще валяются на обочине. Ледяные лужицы прикрывают песок на мостовой, словно маслянистая пленка. Снег тает, обнажая обгоревшие новогодние хлопушки. И прошлогоднее собачье дерьмо. Воробьи с тупым остервенением клюют платановые шарики. Скрипят приводные ремни. Владельцы автомобилей на ночь перетаскивают аккумуляторы в тепло. Голуби стучат лапками по цинковой жести подоконников. Никчемные птахи. Сорняки небесные. От шума никуда не деться. Даже сквозь сон слышен далекий храп пневматических молотков. Совершенно непонятно, что сегодня за день. Может быть, самый хмурый в году. Но определенно на грани безысходности. Девушки отражаются в стеклах витрин, на ходу приглаживают волосы. Вот спешит одна, в короткой юбке — в такой-то холод! — в черных колготках, дышит в воротник своего золотисто-зеленого пуловера с люрексом. Хорошенькая, бестия. Страшная. Уже в походке что-то развязное, ленивое, что-то от бульварных журнальчиков, папильоточное, блеклое, как телевизионный экран… Рядом снуют молодые парни, в перемазанных комбинезонах и синих рабочих штанах, реставрируют флигель во дворе. Вот консьержи, с толстыми связками гремящих ключей на поясе. Нагружают маленькие фургончики и катят на автокаре, укрытом брезентом, за ворота. Они трудятся и в праздники, и в будни, без выходных, а вечерами, довольные собой, сидят со своими женами и овчарками по кабакам. Они наполовину бывшие консьержи, наполовину уже хозяева домов.

Звонок у входной двери. Юлиус нажимает кнопку под подоконником.

Входит Девушка с улицы.

Девушка с улицы. Это вы про меня сейчас говорили? Вы, да? Что вы тут сочиняете? Блеклое, как телевизионный экран, что-то от бульварных журнальчиков — вы же меня совсем не знаете. Увидели меня впервые и сразу даете уничтожающую оценку. Что вы знаете обо мне? Ничего. (Подходит к левому окну и смотрит на улицу.) Как прилетела — в аэропорту на транспортере сплошь одинаковые чемоданы. Найти свой невозможно. В конце концов я схватила первый попавшийся, я же не идиотка, чтобы толкаться в поисках собственного чемодана среди двух с половиной сотен взбешенных пассажиров. В зале ожидания спросила у какого-то мужчины, который выглядел так, как будто встречал именно меня: «Вы Франк Арнольд?». Он ответил: «Да», хотя это была неправда. Он просто каждый день торчал в аэропорту и подбирался к людям, которых должны были встретить и не встретили. И на любое имя, какое ему называли, отвечал: «Да, это я». (Закуривает сигарету, кладет дешевенькую зажигалку на подоконник.) К кому я только не подлаживалась! И к занудливым мужчинам, и к сентиментальным, и к деловым. Вникала в их проблемы. Изучала, перенимала, усваивала их взгляд на мир. Находила подход и к молчальникам, и к болтунам. Неудачника — ободряла, а для весельчака была подружкой-хохотушкой. Со спортсменом бегала за компанию, с пьяницей — пила. Ничего не осталось. Ни от кого. Ни следа. Но это было полезно для здоровья. Там я жадно черпала свое «я», там его и оставила… У вас здесь нет термометра, барометра, метеобудки?

Юлиус. Мы сами как барометры. Когда он глядит в окно, а я — в комнату, начинается дождь или метель. Когда я гляжу в окно, а он — в комнату, вот-вот и солнце выглянет.

Еле слышный звонок во входную дверь. Входит Человек без часов.

Человек без часов. Прошлой ночью я тут отмечал праздник. И где-то оставил свои часы. Это же было здесь? Ну да. Я точно помню эту комнату. Эти три больших окна на улицу. Разрешите мне заглянуть в ванную?

Юлиус. Пожалуйста.

Человек без часов уходит в правую дверь.

Девушка с улицы. Упомянутая жизнь, если еще раз вернуться к ней, — мы ведь живем только воспоминаниями. А прочее — все равно что стоять у окна и смотреть на улицу, пока опять не исчезнешь с лица земли.

Звонок в дверь. Входит Нетерпеливая, из правой двери высовывает голову Человек без часов.

Нетерпеливая. Я хотела снова увидеть вас.

Человек без часов (входя). Вот так сюрприз! Я пришел поискать тут потерянную вещицу. Как дела?

Нетерпеливая. Хорошо. Спала очень неспокойно.

Человек без часов. Я тоже. Что-то меня тревожило. А когда сегодня утром проснулся, почувствовал, что кое-что потерял.

Нетерпеливая. А я думала, будто кое-что обрели.

Человек без часов. Открыв глаза, я и хотел было взглянуть на часы. И тут заметил, что на ночном столе их нет. Я стал искать…

Нетерпеливая. Ну и как? Нашли?

Человек без часов. Нет. Я вовсе даже не уверен, здесь ли я их потерял.

Нетерпеливая. Удивительно. Нынче вы совершенно не такой, как вчера вечером.

Человек без часов. Да, вчера я очень стеснялся…

Нетерпеливая. Да нет! Вовсе вы не стеснялись. Напротив. Вы все время ухаживали за мной. Буквально засыпали меня комплиментами.

Человек без часов. Я успел ближе узнать вас и сразу обнаглел, так уж оно бывает.

Нетерпеливая. У меня такое впечатление, что именно сейчас вы никак не сообразите, что со мной делать. Словно я вам надоела. Сегодня вы ведете себя совершенно не так, как вчера вечером.

Человек без часов. Я, верно, кажусь вам до крайности назойливым.

Нетерпеливая. Нет, что вы. Я, собственно, того и ждала.

Человек без часов. Странно. А меня преследовала мысль: ты заходишь слишком далеко. Ты ей надоедаешь.

Нетерпеливая. Ой, вы что-то уж совсем отстали от жизни.

Человек без часов. Правда? Сколько на ваших часах, кстати?

Они подходят к правому окну, смотрят на улицу.

Юлиус. Видишь, Олаф, как они себя обманывают, эти людишки. Путают друг друга. Не было тут никакой вечеринки. Ни вчера, ни позавчера, ни год тому назад, да, наверное, в этом доме с самого новоселья ничего такого не бывало.

Звонок в дверь. Входит Франк Арнольд.

Франк Арнольд. Извините за беспокойство: Марии Штойбер здесь случайно нет?

Девушка с улицы оборачивается.

Вы?.. Я опоздал в аэропорт на пять минут — и вы уже предпочли мне другого. Какая жалость. Господа, эта женщина — джокер. Каждый может использовать ее в игре по своему усмотрению. Прощайте, Мария. Всего, что произойдет с вами начиная с этой минуты, вы могли бы избежать, если бы подождали меня еще пять минут. Мы разминулись, Мария, не то бы вы попали в мои карты… (Уходит через левую дверь.)

Человек без часов подходит к Марии.

Человек без часов. Я слышал, тебе было очень плохо.

Мария. Слышал? Я тебе и сама могу рассказать, если хочешь.

Человек без часов. Наверно, это было ужасно.

Мария. Да, тебя ставят на ноги. В ущерб красоте, как видишь. Это не жир, не алкоголь, это от таблеток — лекарственная одутловатость.

Человек без часов. Но теперь ты хочешь жить?

Мария. Сначала мне давали блокатор{61}, который воздействует на двигательные функции. Я непроизвольно поднимала руки вверх, вот так: «Я сдаюсь, сдаюсь». Это к вопросу о том, хочу ли я жить.

Человек без часов. Ты сейчас говоришь так, будто анекдот рассказываешь.

Мария. Потом на мне опробовали новое средство, и я повторяла все, что слышала. Отвечать я не могла, только повторяла звуки, которые до меня доносились. Превратилась в эхо.

Человек без часов. Ты все это переживала в полном рассудке?

Мария. Альтернативой был бы другой препарат — я бы хватала все как грудной ребенок. Хап — хал — хап.

Она хватает за руку шагнувшую к ней с любопытством Нетерпеливую, которая тотчас отшатывается с криком: «Фу! Да пошла ты!».

Человек без часов. Все можно пережить, любую беду. С годами. Так дерево отторгает рану от своего организма, локализует ее и все же сохраняет ее при себе, как бесчувственный, мертвый обрубок. Несмотря ни на что, оно продолжает расти — и ты тоже растешь.

Мария. Я уже два раза пробовала. Сделала все, что могла. Я не умею Жить. И в третий раз попробую это, когда настанет время и у меня еще останутся силы. Этого слона внутри, который хочет меня растоптать, его только оглушили наркотическими патронами, и когда-нибудь он вновь проснется в зверинце.

Человек без часов подходит к Нетерпеливой.

Нетерпеливая. Вы разговаривали с Марией? Господи, а у меня храбрости не хватает. Как нужно говорить с человеком, который прошел через такое?

Человек без часов. Мне казалось, я обязан ей кое-что сказать. Может, она теперь призадумается. Я дал Марии такое представление о ее болезни, с которым можно жить. Надо находить убедительные слова. Трезвые и вполне убедительные. Это положительно воздействует на неуравновешенных людей.

Нетерпеливая. Я бы никогда не сумела. (Торопливо раскуривает сигарету.)

Человек без часов. Да. Тут надо рисковать.

Юлиус (глядя из окна; Олафу). Мы ничего не хотим. У нас нет никаких планов. Мы — два себялюбивых скептика. Как давно мы не говорили: можно, надо, необходимо. Мы оба наслаждаемся душевным покоем, внутренней красотой отсутствия всяких желаний. И однако порой какой-нибудь план так и просится с языка. Сверкнет идея в глазах. Но идеи пугливы. Только начнешь их излагать, как они исчезают. Мы никогда не дойдем до составления плана. Его не составишь. Если все детально продумать. Скрупулезно на все идти. Мы, в сущности, ничего не хотим. Эта позиция имеет очень далеко ведущие последствия, мой дорогой.

Нетерпеливая (стоя у правого окна рядом с Человеком без часов). Со мной часто так бывает, курю и думаю: надо закурить.

Человек без часов. Сколько вы выкуриваете за день?

Нетерпеливая. Что вы спросили?

Человек без часов. Я спрашиваю затем, чтоб не пришлось отвечать.

Нетерпеливая. Да нет же, спрашивай! Выспроси обо всем! Спрашивай! Спрашивай! Ну же — спрашивай! Только когда ты спрашиваешь, я могу дышать, могу жить!

Мария (высунувшись из окна). Однажды зимней ночью один человек вынес из полыхающей гостиницы женщину. Она спала у него на руках. Ни шум, ни треск огня ее не разбудили. Она спала, спала. Он увез ее с собой. В поезде она спала рядом с ним, прислонившись к его плечу. Он привез ее к себе домой, и она спала в его кресле и не просыпалась. Он вызвал врачей, которые ее обследовали, но и они не смогли, да и не захотели ее будить. Только констатировали глубокий, здоровый сон. И так он жил подле нее и однажды понял, что он не что иное, как ее сон. Он постарел и стал менее решительным.

Человек без часов. Что это у вас за штука на запястье?

Нетерпеливая. «Своч». Часы новой марки, швейцарские. Можно менять бесконечно. Множество различных часов для самых различных целей. Хочешь — коллекционируй, хочешь — выбрасывай.

Человек без часов. Они скоро изобретут часы-однодневку. Наподобие одноразовой бритвы или одноразовой посуды.

Нетерпеливая. Есть специальные часы такого типа для фристайла, для сауны, двиганья столов, для любви с первого взгляда, для вечерних представлений в дельфинарии. Часы для особых занятий.

Звонок в дверь. Входит Человек в зимнем пальто, неся в руках едва одетую спящую женщину.

Человек в зимнем пальто. Какая ужасная ночь! Я глаз не сомкнул!

Юлиус. Ничего, ничего. Мы все знаем. Положите даму сюда, в кресло. Мы о ней позаботимся.

Человек в зимнем пальто. Ваш адрес, сударь, лежал у нее в ладанке на груди. Вы, очевидно, один из ее ближайших друзей.

Юлиус берет палец Спящей и рассматривает его.

Юлиус. Так она это или не она? Пальчики что-то слишком тонкие. Видишь? Верхняя фаланга слегка отогнута вверх, резкие бороздки. Да, может быть и так. Пальчики, которые навсегда остались прежде всего пальчиками. Так и не стали настоящей рукой. Слабенькие такие, поэтические пальчики, пальчики-дактили… Да-да, в самом деле. Припоминаю. Много лет тому назад — какой короткий миг.

Человек в зимнем пальто. Все восемь этажей этой жуткой гостиницы сгорели почти дотла. Но ни один человек не пострадал. Все триста двадцать восемь постояльцев, которых пожар застиг около четырех утра, стало быть, во время сна, успели спастись сами, а кто не успел, тех немногим позже пожарники извлекли через окна. Пожарники. А я вот подхватил эту женщину. Она непонятно почему лежала на кушетке в коридоре третьего этажа, стало быть, прямо перед моей дверью, и явно спала куда крепче всех остальных постояльцев, которые с воплями устремились вниз по лестнице. (Идет к входной двери, снова оборачивается.) Если действительно мужчина носит в себе женщину, которая дремлет у основания его спинного хребта и зовется «Та, что тут согнута дугой» или «наша Диана»{62}, значит, и она прыгнула ко мне на руки в ту огненную ночь откуда-то изнутри. И я вынес ее, спящую, едва одетую, вон из полыхающего дома. Никогда не забуду покойную тяжесть ее обнаженных бедер на моих руках — отныне меня всегда будет отягощать чувственность этой целомудренной ноши. (Уходит.)

Юлиус. Отличные выдались тогда каникулы. Путешествие на север. Крытый соломенный домик посреди дюн. Целый день в постели, а вечером, вконец изнеженный, выползаешь за вином и минералкой. В общем, хорошее развлечение. Молоденькая девочка. Хихикала все время от спешки и робости. Никогда больше о ней не слышал. Мне бы и во сне не приснилось, что именно мой адрес окажется у нее в ладанке. Вечная дорога, страдание, странствие. Умерев от любви, покой обрести и вновь от любви умереть. Нет, Боже упаси начинать все сначала! Боже упаси от мук расставания. О счастье можно сказать: Боже упаси от спешки! Видишь, как бессердечна наша память — при созерцании пальчика брошенной любовницы. Когда полунагота соблазняет разум говорить полуправду.

Олаф встает с кресла, чтобы немного размяться. Нетерпеливая отходит от подоконника, идет к нему.

Нетерпеливая. Кажется, мы с вами знакомы…

Олаф отворачивается и снова садится в кресло. Нетерпеливая возвращается к окну.

Нет. Чушь какая-то. Попробую еще раз.

Олаф снова встает. Нетерпеливая подходит к нему во второй раз.

Кажется, мы с вами знакомы…

Олаф отворачивается, снова садится. Нетерпеливая снова возвращается к окну.

Нет. Что-то не клеится. Попробую потом еще раз.

Мария (высунувшись из левого окна). Прямо сквозь толпу со скрежетом ползет Огромная Машина. Глядите, люди летят кувырком, стремглав кидаются от нее врассыпную. И затем гробовая тишина.

Юлиус. Смотрите, не накличьте беду!

Мария. Множество людей передвигают стол к окну или шкаф к кровати. Делают в квартире очередную перестановку и перетаскивают свежее белье из одной комнаты в другую. Или снуют, сгорбившись, мимо зеркал. А потом все замирает.

Юлиус. Не накличьте беду, не накличьте…

Мария. В доме напротив, на четвертом этаже, в чужой квартире под вечер просыпается женщина, выглядывает из окна на улицу, читает подобранную с пола газету, варит себе кофе, ищет сахарницу по всем полкам, вытирает кухонный стол, чихает в посудное полотенце, отвечает на телефонный звонок, предназначенный вовсе не ей, идет в ванную, открывает свою вторую дорожную сумку — а потом и она бросает все как есть.

Звонок в дверь. Стремительно входит Совершенно незнакомый человек и направляется прямиком к Спящей.

Совершенно незнакомый человек. Она что-нибудь рассказывала? Я вас спрашиваю: она хоть какие-нибудь намеки делала?

Все. Нет.

Совершенно незнакомый человек. Вы знаете, кто я?

Все. Нет.

Совершенно незнакомый человек. Говорят в один голос. Это должно бы меня убедить. Не знаю, что бы я с ней сделал. Действительно, не знаю, что я был бы в состоянии сделать… эктоплазма{63}?

Все. Как?

Совершенно незнакомый человек. Эктоплазма? Это вам ничего не говорит?

Все. Нет.

Совершенно незнакомый человек. Ну ладно. Тогда вы в самом деле не знаете, кто я.

Нетерпеливая. По-моему, вы из тех, кто мальчишкой вечно таскал полные карманы всякого барахла. Веревочки, ножички, жетончики, ластики, мышеловку, наждачную бумагу, пистоны, лупу, стекляшки, компас…

Совершенно незнакомый человек (перебивая; с угрозой). Замолчите! Дело слишком серьезное, чтобы над ним шутить. Я не потерплю ваших фамильярностей. Что вы себе воображаете? Наглость какая! Еще одно слово, и я вам покажу, кто я такой!

Нетерпеливая. Нет! Нет!.. Вот, возьмите! (Снимает кольца и браслеты, из рукавов сыпятся другие украшения.) Берите, пожалуйста! Берите все! У меня этого предостаточно!

Совершенно незнакомый человек поднимает украшения с пола и прячет их. Затем берет Спящую на руки и уносит ее из комнаты.

Юлиус. Так. Вот и опять исчезла. Внезапно. Точь-в-точь, как тогда. В дверном темпе. И только-то. Хлоп-хлоп. Открыл — закрыл. Так всю жизнь прохлопаешь. Да оно и верно.

Нетерпеливая (садится в пустое кресло; обращаясь к Олафу). У тебя нет платочка?

Олаф. Нет.

Нетерпеливая. Маленького такого?

Олаф. Нет.

Нетерпеливая. Пот вытереть со лба.

Олаф. Нет.

Юлиус. Единственный, кого я по-настоящему боюсь на вечеринках, так это пресловутый гость-возвращенец. Только выпроводишь гостей, наведешь порядок, проходит час, а он опять у дверей, садится за стол, руки дрожат — не терпится начать все сначала, будто он вообще не уходил. Явился, чтобы опять завести разговор о какой-нибудь невообразимой чепухе. Смертельно уставший, снова тащишь десерт, сыр, недопитую бутылку вина…

Нетерпеливая. Зажигалки побросали на подоконниках. Наверняка больше не вернутся.

Человек без часов становится рядом с Марией, которая смотрит в окно.

Мария. Какой-то старик клеит рекламные объявления на ветровые стекла припаркованных машин. Вот сейчас поскользнется и ударится о край бордюра. С окровавленной рожей «скорая» доставит его в больницу. Хромой плетется в секс-шоп. Туда же заносят инвалида в коляске. Ни тени похотливости на лицах обоих. Хмуро входят они туда и выходят обратно, будто из сберкассы, с тупым равнодушием совершившего свое дело, неся коричневые пластиковые пакеты с видеокассетами. Хотя бы на один женский зад оглянулись на улице, смотрят лишь себе под ноги, пока не доберутся домой.

Слышен вой сирены приближающейся «скорой».

Видишь, как они там внизу суетятся? Какие неровные шаги! Хаотическая беготня, снующие взад-вперед караваны горожан, неясное кружение с целью и задачей, и ведь все это не что иное, как всеобщая лихорадка перед мгновенным всеобщим оцепенением. В величественно вышагивающем франте я узнаю шаркающего лентяя. В страшно занятом деятеле — воплощение бездельника. В каждом крикуне — внемлющего безмолвию мертвеца.

Человек без часов. Я спрашиваю тебя: чего же мы хотели друг от друга? Чего-то же мы хотели когда-то? Только вот чего?

Мария. Ну, я могу напомнить. Тебе тогда хотелось сразу же переспать со мной. Немедленно. Только мы не знали, где. Зашли в какой-то подъезд. В коридоре нам встретился старичок, который тут же взял нас на экскурсию. Там на задворках прятался маленький барочный дворец с массой исторических ценностей. И наша страсть растворилась в созерцании истории.

Человек без часов. Думаю, ты ошибаешься. Мы никогда с тобой не спали.

Мария. До этого не дошло, что правда, то правда, ведь мы с тех пор блуждаем в истории.

Немного спустя вместе выходят через правую дверь.

Юлиус. Мне надо было больше шататься по ночам. Волю я себе давал не слишком часто. Надо было жить так, будто завтра все, конец. Надо было разочароваться в тысячу раз больше. Я, как сказал Свифт, родился для миллиона разочарований. А сколько у меня наберется? Не больше десятка. Я стал осторожнее, и только-то. А что это значит? Довести свою жизнь до крайнего предела осторожности. Приходит день, когда звук от падения капли дождя уже заставляет тебя схватиться за голову от полной беззащитности.

Из правой двери выходит Спящая в летнем платье, становится рядом с Юлиусом у окна.

Спящая. Ты думал, меня больше нет?

Юлиус. Откуда ты?

Спящая. Я давно уже возле тебя. Просто ты меня не замечал.

Юлиус. Дина! Как ты нашла дорогу обратно, даль-то какая?

Спящая. Ах, в грезах об огромных бальных залах, где теплый ветер летней ночи…

Юлиус (перебивая ее). Ну да, конечно, да. Мой адрес нашли в твоей ладанке. Отчего тебя снова потянуло ко мне?

Спящая. Не помню. Уже не помню.

Юлиус. Наверно, ты чего-то хотела от нас?

Спящая. От тебя.

Юлиус. Нас теперь двое.

Спящая. Не помню. Возможно, последние годы я жила в этой гостинице, которая сгорела прошлой ночью, и на всякий случай обычно носила при себе твой адрес.

Юлиус. Это ты ее подожгла, Дина?

Спящая. Об этом я еще не думала, Юлиус.

Юлиус. Мы, Олаф и я, просто голову себе сломали, увязывая эту историю.

Спящая. Думаю, от меня вам помощи никакой.

Юлиус. Ты больше не спишь?

Спящая. Нет. Не сплю.

Юлиус. Совсем? И долго ты так выдержишь?

Спящая. Откуда мне знать? Разве я знаю, в чем я участвую.

Юлиус. Ты снова здесь, снова я вижу тебя, ты разрушаешь всякую память себе. Ты, столп моего прошлого, — о, пережить все это юношески-роковое! — внезапно являешься и вырываешь меня и этот столп.

Спящая. Трещина не уцелела. С годами края срослись. И трещина затянулась.

Нетерпеливая. Некая кошка, которая повстречалась мне год-другой назад, когда я отдыхала на Балтике, на Фемарне{64}, вдруг лежит у моего порога и жалобно так мяучит. В высшей степени невероятно, чтобы пять лет спустя кошка напала на твой след и — от острова! — находила дорогу к тебе. Совершенно невероятно. Однако случилось в действительности. И по сей день не могу понять, что во мне так ее привлекло. В конце концов, что-то ведь подвигло ее на такой исключительный даже для кошачьего племени рекорд.

Спящая (продолжая свою реплику, обращенную к Юлиусу). Я и сегодня думаю, ты тогда просто оговорился. Нечаянно сказал: «Прощай!». С тем же успехом ты мог бы сказать: «Останься!» или: «Возьми меня!». Ты искал короткое решающее слово. И просто выхватил не то.

Нетерпеливая (подходит к Спящей, хлопает ее рукой по плечу). Блаженная! Божья коровка! Ты, жучок золотой! (Резко обрывает тираду.) Ну и что? Такая уж у меня жизнерадостная натура. Раньше надо было думать.

Спящая. Что вы от меня хотите?

Нетерпеливая. Ты что, не можешь сказать «ты»?

Спящая. Даже и не собираюсь.

Нетерпеливая. Ну, тогда я пошла.

Спящая. Сделай милость.

Нетерпеливая. Ах, вот чего вы добиваетесь? Выпихнуть меня решили. Нет уж, дудки! Такого удовольствия я вам не доставлю. Каждый останется на своем месте. Тесновато, а?

Спящая. Кто вы вообще такая?

Нетерпеливая. Вот это другой разговор. Кто я? Думаю, вы — единственная, кто помог бы мне найти удовлетворительный ответ на этот вопрос.

Спящая. Увольте!

Нетерпеливая. Вы сами не знаете, чем я вам не нравлюсь. Но вы совершенно правы. Я могла бы открыть вам эти причины, только вряд ли вам будет интересно.

Олаф. Утром я одеваюсь, варю кофе, поливаю цветы, иду в магазин, варю себе кофе во второй раз и снова раздеваюсь. Я безразличен, труслив, не имею ни планов, ни жизненных принципов. И ведь, собственно, по натуре я не равнодушный человек и не новое воплощение вечного равнодушия. Я не преждевременное, не запоздалое дитя ненасытного, неизменного безразличия, этого покорителя земли и небес, который не терпит рядом с собой других героев. Я все знаю об истории равнодушия, я — лучший его знаток и исследователь, и все же я ничем, ни единой клеточкой моего существа не отличаюсь от многих и многих тысяч равнодушных, которые были прежде и будут всегда. Вечерами, вешая брюки на вешалку, я иной раз думаю: ведь придет, наверное, день, и этот загадочный домашний порядок, за который отвечаю один только я, навсегда рассыпется. Все это огромное аккуратное житьё-бытьё, этот космос одевания, наведения красоты и, в особенности, запирания шкафов внезапно рухнет. Она уже на пороге, сжалась в комок, затаилась под ковром, бесконечно хлопотливая, бесстыжая, абсолютная небрежность, и стоящие нараспашку шкафы уже машут порой своими черными крыльями. Еще один серьезный удар, еще одна холодная встреча — и я перестану сопротивляться, руки уже не слушаются, органы чувств более не тревожит ни дурной запах, ни пятна на обивке кресла. Все это ничуть не интересно. Ну и пускай, будь что будет. Пускай я исчезну под горой мусора и хлама, газет и пепла, пускай сквозь замызганные окна не пробьется ни единый луч света, а на вешалках пускай болтаются прошлогодние бутерброды!

Юлиус. Тебя никто не спрашивал, кто ты такой, Олаф. Тебя никто не спрашивал.

Олаф. Нет? А мне показалось, я что-то такое слышал… Неужели?! Меня никто не спрашивал? Возможно ли? Почему тогда меня никто не остановит? Почему все молчат? Господи! Я стараюсь, просто из кожи вон лезу — да где же это видано!

Юлиус. Все, что он тут сказал о своем безразличии, он мог бы сказать и о своей впечатлительности.

Через правую дверь возвращаются Мария и Человек без часов.

Нетерпеливая. О! Смотрите! Назад из истории! Закончили свою историческую прогулку? Опять на нулевой точке? Потрясающий мужик, верно?

Мария. Потрясающий, да.

Нетерпеливая. Умница! Потрясающий ум!

Мария. Да, верно. И это тоже.

Нетерпеливая. А вы не находите, что он немного авантюрист?

Мария. Нахожу, конечно. Но его это не портит.

Нетерпеливая. Нет, не портит. Что правда, то правда. Пускай делает что угодно. Я хочу только одного — состариться рядом с ним.

Мария прислоняется к колонне. Нетерпеливая подходит к ней.

Я была в ужасе, увидев вас снова. Когда вы появились в двери. Я подумала: что сталось с ее лицом, какое оно холодное и бесстрастное, какие глубокие складки вокруг рта и у носа. Мария! Куда девалось твое милое, веселое лицо? Наивная радость, любопытство, никчемна озабоченность, чувственность, тепло — все обилие твоих несказанно прелестных слабостей. Ты как-то ожесточилась. И вид у тебя так о серьезный, замученный вид. А как ты похудела — кошмар! Прям плакать хочется. Это все равно что индийскую богиню лишить ее улыбки, любовной премудрости…

Мария исчезает в колонне. Слышно, как поворачивается ключ во входной двери.

Юлиус. Т-с-с! Тихо…

Все прислушиваются к звукам у двери и поочередно окликают друг друга по имени.

Олаф?

Олаф. Да?

Спящая. Ансгар?

Человек без часов. Да?

Нетерпеливая. Юлиус?

Юлиус. Да?

Человек без часов. Сабина?

Нетерпеливая. Да?

Олаф. Дина?

Спящая. Да?

Все озираются и окликают тихо: «Мария?». Через открытую входную дверь кто-то заталкивает в комнату чемоданы и дорожные сумки.

Затемнение.

Акт второй

1

Комната. В левом углу — небольшая кучка одноразовых зажигалок.

Входная дверь распахнута, чемоданы и сумки стоят посреди комнаты.

Входят Мария и Франк Арнольд.

Франк Арнольд. Входите. Раздевайтесь. Садитесь. Хотите чего-нибудь выпить? Что вам предложить? Глоток вина, виски, кофе?

Мария. От вина не откажусь, спасибо.

Франк Арнольд. Хорошо доехали?

Мария. Да, прекрасно…

Франк Арнольд. Может, немножко отдохнете с дороги? Или хотите пройтись по городу?

Мария. Да, с удовольствием.

Франк Арнольд. Поздновато, правда. Магазины сейчас закроются. Наверно, лучше подождать до утра. Передохните, освежитесь, а через час-другой поедем в замок, там отличный ресторан, с чудесным видом на город. Если вы не против, мы там поужинаем.

Мария. Да, с удовольствием.

Франк Арнольд. Выпьем по глоточку. Ваше здоровье. Добро пожаловать!

Мария. Большое спасибо. Я очень рада…

Франк Арнольд. У меня словно гора с плеч свалилась — наконец-то вы здесь. Я уж было подумал, что не застану вас в аэропорту, ведь я беспардонно опоздал.

Мария. Да, я тоже очень рада, что все устроилось. Отъезд пришлось несколько раз откладывать. Вечно что-то мешало. Но теперь, слава Богу, все позади, можно привыкать к новой обстановке.

Франк Арнольд. Надеюсь, вы не сожалеете о том, что приехали сюда. Вам здесь будет спокойно. Места полно. Можете устраиваться где угодно. Единственное, что вам может оказаться в тягость, это я.

Мария. Вы никак не можете быть в тягость. Я же ради вас сюда приехала.

Франк Арнольд. Значит, вы полагаете, вам тут будет уютно?

Мария. Да, конечно, вполне.

Франк Арнольд. Я порой излишне нетерпелив. Придется вам к этому привыкнуть. Вы очень… как бы это сказать… очень приветливый человек. Во всяком случае, производите такое впечатление.

Мария. Не беспокойтесь. Я быстро привыкаю к людям. Мои слабости совсем в другом.

Франк Арнольд. Выпьете еще чуть-чуть?

Мария. Да, с удовольствием.

Франк Арнольд. Пожалуй, это будет не так просто. Я имею в виду, вы очень красивая женщина, ну, а я не из дерева.

Мария. Ну и что же.

Франк Арнольд. Вы не боитесь, что могут возникнуть сложности?

Мария. Нет. Ну какие такие тут могут быть сложности?

Франк Арнольд. Вы еще спрашиваете!.. Я ведь мог бы сразу же предложить вам свою спальню. Она немного просторней и комфортабельней, верно?

Мария. Да, с удовольствием.

Франк Арнольд. Вы соглашаетесь, ровным счетом ничего обо мне не зная?

Мария. Об этом у меня еще не было времени подумать.

Франк Арнольд. Итак, вы приехали сюда и хотите… вы сами этого хотите?

Мария. Я не думала об этом. Но теперь, когда я здесь, и все прочее, все эти ужасы позади, голова у меня свободна для чего-то нового.

Франк Арнольд. Я коснулся вопроса, который меня довольно-таки сильно волнует…

Мария. Вы знаете, что вид у вас не вполне здоровый…

Франк Арнольд. Я? Нет…

Мария. Я вас просто предупреждаю, чтобы вы потом не говорили, будто я от вас что-то скрыла.

Франк Арнольд. Вы имеете в виду… мое лицо? Эту потрепанную старую маску… это мое несчастье… вы это видите?

Мария. Да, и мне все это очень нравится.

Франк Арнольд. Пойдемте же…

2

Они проходят с вещами направо, в соседнюю комнату. Не успев закрыться, дверь снова распахивается, и в комнату входит Мария с Рудольфом (Человеком в зимнем пальто из первого акта).

Мария (прислонившись спиной к стене). Нет, права! Права! Права! Медея{65} права!

Рудольф. С какой стати ты ссылаешься на Медею. У нас нет детей, я не бросал тебя ради какой-нибудь царевны Креусы, однако ты, мне кажется, влезаешь в шкуру этого чудовища.

Мария. Она не чудовище. Она извелась от страданий.

Рудольф. И ты себя тоже решила извести?

Мария. Медея очень проста. Она — живое существо. Необычайно самобытное. А вот окружение ее порочно.

Рудольф. Но это не дает ей права жертвовать собственными детьми!

Мария. Не дает права? Да что ты знаешь?! Не дает права! Еще как дает! Она любит Язона, он для нее дороже всего на свете. Сколько они пережили, сколько они выстрадали вместе! И как подло он ее потом обманул.

Рудольф. Где же параллель? Я спрашиваю: где параллель между тобой и мной, с одной стороны, между Медеей и Язоном — с другой, скажи на милость? Просто страшно становится, до чего этот миф вскружил тебе голову. Ты же никогда ничего не читала. Ты знаешь только эту Медею, единственное, что ты вообще когда-либо прочла.

Мария. А мне ничего другого и не нужно.

Рудольф. Прочти «Анну Каренину» или «Даму с камелиями», или еще какую-нибудь трогательную женскую историю.

Мария. Медея же всеми силами стремится предотвратить несчастье. Но Язон ее не слушается.

Рудольф. Как он должен ее слушаться? Они в сетях трагедии. Тут уж ничего не поделаешь. А у нас разве трагедия? В нашей жизни нет места для Медеи. Нет места, понимаешь?

Мария. Медея совершает величайший подвиг во имя любви, который когда-либо совершала женщина.

Рудольф. Из ревности, из чистой ревности. Мания убийства и истребления. И ты называешь это подвигом?

Мария. А ты еще мельче Язона. Как ты можешь говорить такое? Как это пришло тебе в голову?

Рудольф. Не знаю, просто вспомнилось. Думаю, я не ошибаюсь.

Мария. В трагедии изображается…

Рудольф. Тебе бы надо походить на курсы по литературе. Чтобы научиться понимать драму. Похоже, опасно читать драмы, трагедии, не умея правильно их понимать. В драме всегда правы двое, иначе это не драма. Это мы еще в школе проходили.

Мария. Я хотела бы знать, в чем Язон прав, в чем? Уничтожать, разрушать, жечь, убивать, кровь, кровь! Ведь он же предатель.

Рудольф. Я другого мнения.

Мария. Мнения? Тут дело не в мнениях! Тут речь идет о чувстве, бесконечно большом, таком царственном, таком царственном, гордом и мрачном, и чуждом, и все!

Рудольф. Ты фанатичная защитница этой Медеи из Колхиды.

Мария. Да. Защитница.

Рудольф. Ладно. Есть религиозные фанатики, фанатики политические, спортивные и так далее. Все фанатики для меня идиоты. Говорю тебе четко и ясно.

Мария. Даже если тебя фанатично любят?

Рудольф. Не надо меня любить фанатично, я этого вовсе не требую.

Мария. Вот именно этого Медея и не понимает. Позиции этой не понимает. Невозможно. Конец. Смерть и огонь.

Рудольф. Я отберу у тебя эту книгу. Довольно трагедии. Я выброшу ее на улицу.

Мария. Ты, кажется, не понимаешь, что Медея здесь. Что она требует своих прав. Что мы просто не можем поступать так, будто ее нет. Даже не пытайся ее отвергнуть. И думать не смей. Будь умнее Язона.

3

Прислонившись к колонне, Мария смотрит в окно.

Мария. Я живу посреди города, и среди ревущего транспорта меня окружают большие тихие комнаты, которые никому не дом. Никому и ничему — даже моему хлебу, моему столу, моему радио, моей сахарнице. Нас всех тут просто-напросто забыли. Бросили и ушли. Не убрали на место. Оставленные второпях — вот мы кто такие, мои вещи и я. Я живу: разделяю бесконечную пассивность моего стола, моей сахарницы, моего радио. Я слышу, я пребываю.

Колонна. С каждым годом все глубже и глубже. Настолько, насколько счастливые поднимаются ввысь.

Мария. Ты разговариваешь? Ты умеешь говорить?

Колонна. Всё вокруг говорит. И я тоже.

Мария. Молчи!

Колонна. Когда так долго молчишь, не сразу находишь нужные слова.

Мария. Никаких нужных — вообще никаких слов! Молчи! Ты мой приют. Я ищу твоей тишины. Ты — вещь, к которой я прислоняюсь, когда меня покидают силы. Не гони меня болтовней.

Колонна. Слишком поздно…

Мария. Ты просто молчала долгие годы? Молчала?

Колонна. Да.

Мария. У тебя всегда был наготове ответ — и ты молчала? Значит, все было только молчанием, но не вещественным покоем — не последней тишиной?

Колонна. Я колонна столп. Мужское женское. Мученье. Я пробовала. Нашла интонацию. Жила словами. Это был ад.

Мария. Ты знаешь много о моих бедах. Но сейчас случилось несчастье.

Колонна. Прости меня, человек. Я исторгнута из сердца вещей.

Мария. С каждым годом все глубже и глубже. Настолько, насколько счастливые поднимаются ввысь…

4

Человек без часов — Ансгар — в гостях у Марии.

Они ужинают.

Ансгар. Гляди, какая ты красавица, волосы белокурые, с такими милыми завитушками, и приглашаешь в гости этакого урода, очкастого, потного, вонючего, вдобавок ипохондрика, жирного как свинья. И все время смотришь на меня, улыбаешься, даже кладешь мне под салфетку подарок.

Мария. Да, маленький подарок тебе. На память о нашем знакомстве на прошлой неделе.

Ансгар. Спасибо. (Не распаковывая, отодвигает подарок в сторону.) Так. Что же это все означает? Тебе нужна работа? Тогда так и говори.

Мария. Какая работа?

Ансгар. Ты ищешь работу, или у тебя другое дело?

Мария. Я не знаю, о какой работе ты говоришь. Мне не нужна работа, у меня ее нет, да я в ней и не нуждаюсь. Я делаю тебе подарок, я тебе звоню, потому что я без конца вспоминаю о той встрече на прошлой неделе, ну, на ярмарке, когда мы так долго разговаривали друг с другом. Я влюбилась, если тебе так угодно, да, по уши. И не понимаю, что с тобой. Если я тебе в тягость, скажи сразу. Я пытаюсь до тебя достучаться, пойми, сил моих нету, а ты, сидя в своем кабинете, не подходишь к телефону; я ведь не могу позвонить тебе домой, что же мне делать, я тебя не понимаю.

Ансгар. Закупщиц везде хоть пруд пруди. Ты должна была навести обо мне справки. Ведь наверняка знаешь, что тебе нужно. Это же бред, с ходу приглашать на ужин отвратительного типа вроде меня, не надо мне сказки рассказывать, ну полный же бред.

Мария. Бред, да знаешь ли ты, что такое бред. Бред — это если мужчина вроде тебя говорит, что он отвратителен, гадок и так далее.

Ансгар. Очкарик. Ты же не станешь этого отрицать.

Мария. Бред! Я в тебя влюбилась и, наверное, знаю почему.

Ансгар. Вот именно.

Мария. Ну, распакуй же подарок.

Ансгар. Не кусай помногу. Я вообще не могу видеть, как женщины едят.

Мария. А раздетых догола.

Ансгар. Как так? Ты?

Мария. Ах, ну конечно.

Ансгар. Итак, короче говоря: работы, которая тебя интересует, больше нет.

Мария. Плевала я на работу. Нужна мне твоя дрянная работа. Я хочу тебя. (Смеется.)

Ансгар (после паузы). Люди жрут лишь затем, чтобы от них сильней воняло.

Мария. Раз ты так считаешь.

Ансгар. Ты что, спятила?

Мария (держа бокал пальцами за верх и наклонившись вперед). Я люблю тебя. Да. Люблю.

Ансгар. Ну хорошо. Ты мне нравишься. У тебя лицо девочки и бюст, как у тех потаскушек, от которых я балдею. Ну хорошо, ты мне нравишься. Но это и все, что я могу сказать.

Мария. Делай же, что хочешь. Делай со мной все, что ты хочешь.

Ансгар. Послушай, если я тебя устрою на работу, между нами все кончено. Меня могут отдать под суд.

Мария. Хватит. Брось. В нашей с тобой ситуации все и так бред. А ты думал, что будет, если мы еще немножко выпьем и устроимся там чуть поудобнее?

Ансгар. Думал… Перед тем как войти сюда.

Мария. И?

Ансгар. Я тебя поколочу. Еще чуть-чуть, и я тебя просто поколочу.

Мария. Не знаю, что я должна об этом думать, но, по-моему, это очень пикантно…

Ансгар. Заткнись! Кто ты? Как может человек так унижаться! Ты же не просто ловушка, не просто женщина, не прикидывайся, ты — человек. Брось эти глупые штучки. Возьми себя в руки. Выстави меня за дверь. Где твоя гордость. Ты мне противна.

Мария. Как хочешь. Ты еще за мной побегаешь.

Ансгар. Ну постой. Сядь. Бедняжка. Давай скажем друг другу что-нибудь приятное.

Мария. И не подумаю.

Ансгар. Стоит мне только пальцем пошевельнуть, как подумаешь.

Мария. Пожалуйста. Пошевельни же.

Ансгар. Еще чего.

Мария. Ты уже давно в ловушке, и не сможешь иначе.

Ансгар. Давай разопьем эту проклятую граппу{66}, раз уж на то пошло, и я выматываюсь отсюда.

Мария (стучит ладонью по столу). Нет!

Ансгар. Работы нет! Слышишь? Место занято!

Мария (глухо). Кем?

Ансгар. Какой-то претенденткой. Откуда я знаю. Это не моя забота.

Мария (топает ногами). А мне наплевать! Мне на все это наплевать!

Ансгар. Тише, тише. Представь, что я много о тебе думал. И отправился на рандеву с некоторой долей надежды. И, конечно, разочаровался…

Мария. Но я тебя не разочаровывала!

Ансгар (улыбаясь). Ты знаешь, я урод, я такой урод, что мне вовсе не трудно разобраться, интересуются ли мной или этой смехотворно крохотной властью в моих руках.

Мария. Ты не такой, ты не такой…

Ансгар. Уродливый? Или всесильный?

Мария. Ни то ни другое. Я больше не могу. Теперь я больше не могу.

Ансгар. Эй, девочка!.. Как тебя там, а?

Мария. Мария Штойбер.

Ансгар. Эй, Мария, не раскисать. Иди сюда. Не раскисать. Прикажешь мне тут играть дяденьку доктора? Давай просто поговорим.

Мария. Не нужно. Уже не нужно.

Ансгар. Мария Штойбер!

Мария. Хватит. Не наливай больше. Мне плохо.

Ансгар. Хорошо. Тогда я ухожу, Мария.

Мария. Мария… как красиво это звучит. Впервые, впервые в жизни я слышу мое имя!

Ансгар хлещет ее салфеткой по лицу. Мария в испуге вскакивает со стула.

Ансгар. Одно могу сказать: ты получишь эту работу. Получишь. Даже если станешь на голову. Ты получишь эту работу. И ничего больше!

Мария. А я тебе тоже кое-что скажу: ты получишь меня — меня и никого другого!

5

Трое мужчин в приемной директора: Франк Арнольд (Первый), Совершенно незнакомый человек (Второй), Человек в зимнем пальто (Третий).

Первый. Кто бы мог подумать, что в один прекрасный день вам придется хлопотать перед какой-то начальницей…

Второй. Но вы ведь тоже хлопочете.

Первый. Я-то да. Но вы. Я всегда был мелкой сошкой.

Третий (Второму). Вы могли бы стать вторым Маркусом Бентхаймом. У вас были к тому все задатки.

Первый. Маркусом Бентхаймом? Да он мог бы стать вторым Джо Паккартом. Вторым Дитером Набелем. Вторым Альфредом Шнайдером. Вот кем он мог бы стать.

Второй. Я никогда ничего не планировал на воскресенья. Воскресенья я всегда посвящал семье. Карьера никогда не была у меня на первом месте.

Первый. Сами видите, что из этого вышло. Работая вполсилы, не продвинешься даже и наполовину так, как нужно. Работая вполсилы, окончательно скатываешься вниз. В болото. Вполсилы — это все равно что ничего.

Второй. Ах, хватит вам. Вы не видели вчера по телевизору типа, который с одного раза задул именинный торт с двухсотпятьюдесятью свечами?

Третий. Абсурд. Кому это нужно. Где вы видели человека, который бы праздновал свой двухсотпятидесятилетний юбилей.

Второй. Вы не понимаете. Это было пари. В этой передаче всегда бывает какое-нибудь пари.

Третий. Конечно. Я знаю. Но двести пятьдесят лет, двести пятьдесят именинных свечей — это просто абсурд.

Первый. Да, абсурд. Если угодно. Но людям это доставляет удовольствие. Вот что главное. И разве не замечательно, что у кого-то такие мощные легкие.

Второй. Да вы просто ничего не видели! Никакие это не мощные легкие. Он сделал совсем короткий выдох. Правда, очень сильный. Ну очень сильный. Можно сказать, ураганной силы. Двести пятьдесят свечек — двести пятьдесят жизней как не бывало. Четыре, пять поколений…

Третий. Все это очень сомнительно.

Первый. Вы думаете, он завирается?

Второй. В этой передаче не завираются.

Первый. Вас там дурачат, а вы уши развесили.

Второй. Если в этой передаче, о которой вы понятия не имеете…

Первый. Уж я-то знаю, на чем там все замешано…

Второй. Если в этой передаче завирались, она бы гроша ломаного не стоила. Бред. Если бы там хоть раз ненароком наврали, рухнула бы вся серия. Будто ее и не было. К черту бы стерли.

Третий. Задули. Представьте себе: а если во все эти свечи был вмонтирован скрытый автоматический выключатель…

Второй. Бред. Все ваши выдумки об этой передаче просто полный бред.

Директор (Мария; прислонясь к двери). Я с удовольствием послушаю вас еще минутку, господа.

6

Мария в своей квартире незадолго до отъезда. Уложенные сумки и чемоданы, которые она запирает. Звонок в дверь. Она открывает, входит Олаф, также с чемоданом и сумкой.

Мария. Вы?

Олаф. Да, я. Вы на меня уже не рассчитывали?

Мария. Отчего же… я только думала, придет… мужчина росточком пониже. Вольфганг мне сказал… если хотите здесь пожить, пока я буду в отъезде… я даже не знаю, подойдет ли вам моя кровать! Вы явились с таким опозданием… я ждала вас час назад, а сейчас мне уже пора… Ну, что вам еще объяснить? Быстренько. Во-первых, газовое отопление. Вы умеете с этим обращаться? Отлично. Затем, цветы поливать через день. Вынимать из почтового ящика газету, письма, вот вам маленький ключик… Видите, как много у вас будет хлопот! Как следует не отдохнешь, верно? Можете всем здесь пользоваться. На следующие три месяца эта квартира ваша. Надеюсь, вам здесь будет уютно… О, с каким бы удовольствием я поболтала с вами в тишине. Мы же вообще не знаем друг друга. Какая досада! Когда я вернусь, вас уже не будет. Да, еще обратите внимание, тостер немного барахлит, если вы вообще захотите им пользоваться. Мне пора. Всего хорошего. Привыкайте. Может, вспомните иногда обо мне, сидя тут в моей квартире…

Олаф. Постойте! Я вам даже не успел сказать — как прекрасны ваши картины! Это ведь ваши картины, да?

Мария. Да. Вам нравится? Я всего-навсего дилетантка. Это моя сестра с моим бывшим… ну скажем… другом.

Олаф. Да, еще: как платить за телефон?

Мария. За телефон? Вы много звоните? Записывайте. Или просите, чтобы вам звонили. Ах, делайте что хотите. Звоните всем своим подружкам, чувствуйте себя как дома. Да! Чуть было не забыла: обязательно в следующем месяце вызовите мойщика окон. Деньги я вам оставлю.

Олаф. Нет, не надо. Я это устрою.

Мария. Потом рассчитаемся.

Олаф. Мы не увидимся. Я сам рассчитаюсь.

Мария. Что еще? Что же еще?

Олаф. Да, что еще, что еще. Я тоже не помню.

Мария. Вам не приходит в голову, о чем еще можно спросить? Господи! Я заперла шкаф — зачем? (Идет и снова отпирает все, что заперла, распахивает двери шкафов, ящики секретера.) Вот!.. Вот!.. Пожалуйста!

Олаф. Зачем вы уезжаете?

Мария. Я не хочу. Правда не хочу.

Олаф. Останьтесь. Останьтесь.

Мария. Нет. Я должна уехать. Должна. Прощайте.

Олаф (чуть ли не кричит). А ключ от подвала?!

Мария (торжествующе). Ключ от подвала! В самом деле, ключ от подвала. Я не знаю, где он. Понятия не имею, куда я его положила. Надо найти. Давайте искать!

Олаф. А он мне нужен?

Мария. Конечно, нужен. Безусловно нужен. Вам придется ездить на велосипеде. Обязательно, иначе он заржавеет. (Роется в шкафу.) Тут вот фотоальбом, посмотрите как-нибудь. Нет! Его я должна от вас запереть. Я стесняюсь. Я всегда стесняюсь, но что в этом, собственно, такого, почему бы и не посмотреть. Должны же вы иметь представление о человеке, который тут живет, которого нет, пока вы здесь. Смотрите, тут мне шестнадцать, на прогулке в горах. Нет, вы должны все это посмотреть на досуге. Обещаете? Ключ, естественно, не в шкафу. Ключ на шкафу. (Становится на стул.) Вот он, ключ от подвала. И письма тут наверху. Целая пачка. Секретная переписка. Плохие, запретные письма. Вы не должны их читать. Ни под каким видом. Обещаете? (Кладет письма за стеклянную дверцу верхней части шкафа, запирает и кладет ключ на сервант.) Ни под каким видом!.. Хорошо. Положим, я остаюсь. Вы не идете на работу. Я отсюда не бегу. От самой себя. От этих вечно серых монотонных будней.

Олаф. Если б вы остались, и я тоже, здесь все было бы по-другому. Все бы преобразилось для вас, точно так же, как и для меня.

Мария. Нет. Я еду.

Олаф. Я поеду с вами!

Мария. А ваша работа.

Олаф. Да. Я не могу. Я должен остаться здесь.

Мария. Почему, почему мы такие нерешительные?!

Олаф. Все зависит от одного-единственного мгновения, когда может решиться все или ничего…

Звонок в дверь.

Мария. Такси! Пора спускаться. Помогите мне снести чемоданы…

Олаф. И не подумаю. Вы останетесь здесь.

Мария. Нет. Слишком поздно. Вы могли бы меня заключить просто в объятия, и все было бы совершенно по-другому.

Олаф. Только ли во мне все дело?

Мария. Не знаю. Я тоже не была вполне в себе уверена.

Олаф. Теперь я наверняка буду постоянно думать о вас тут, в вашей квартире.

Мария. А я буду постоянно думать о том, что вы в моей квартире.

Олаф. В дороге вы быстро об этом забудете. С глаз долой — из сердца вон.

Мария. Представьте себе, я в самом деле осталась. Ну и смотрели бы мы друг на друга, понятия не имея, как себя вести.

Олаф. Решение было бы грандиозное. Пришлось бы быть на высоте.

Мария. Вот именно. Так вдруг и навсегда.

Олаф. А теперь? Что теперь?

Мария. Теперь вам придется попросту присматривать за моей стиральной машиной. У меня дома ничего не застраховано. Так что не натворите мне тут бед. А когда вы снова уедете… когда уедете, заприте все окна, закройте все краны, отключите холодильник, снесите вниз мусор, писем никаких не пишите, снимите с постели белье, денег ради Бога не оставляйте, погасите везде свет, ключ опустите в почтовый ящик, не оставляйте никаких следов… (Прислоняется к его плечу.)

Затемнение.

7

Олаф в кресле, лицом к окну. Из правой двери появляется Юлиус.

Юлиус (потирая руки). Есть какие-нибудь дела?

Олаф. Никаких.

Юлиус садится в кресло, лицом в комнату.

Юлиус. Какой уж я есть, такой и есть. Ты от меня, похоже, не больно в восторге.

Олаф. Знаешь, просто я не переношу этой безумной жажды деятельности, этого потирания рук на фоне универсальной пустоты.

Юлиус. Идея была твоя, ты сам предложил мне пожить у тебя. Олаф. Да, наверное, это была не самая лучшая идея.

Юлиус. Такое ощущение, что ты ищешь встречи, хочешь познакомиться с человеком, серьезно им заинтересоваться…

Олаф. С другой стороны, для меня и покой очень важен. Юлиус. Остается только повторить: я тебе не навязывался. Олаф. Ну все, о’кей. Проехали.

Юлиус. Посидим. Посидим еще немножко…

Олаф. Моя бывшая жена…

Юлиус. Веселое создание.

Олаф. Как раз наоборот. Время от времени умела изобразить из себя что-нибудь такое. Что верно, то верно, но плечи слишком узенькие, лицо слишком уж миниатюрное, волосы чересчур редкие.

Юлиус. Очень обаятельный человек.

Олаф. Да ни в коем случае. Скорей суховата, почти холодна, я бы сказал. Но с изюминкой, это верно.

Юлиус. Энергичная, жизнерадостная особа.

Олаф. Несчастный человек. Когда я вижу, как Мария изо всех сил борется со своей неспособностью устроить собственную жизнь…

Юлиус. Вот беда.

Олаф. Да нет, полбеды.

В соседней комнате звонит телефон.

Юлиус. Подойдешь?

Олаф. Нет. Подойди ты.

Юлиус выходит через правую дверь. Олаф встает, подходит к окну.

Новогодние елки в феврале еще валяются на обочине. Ледяные лужицы прикрывают песок на мостовой, словно маслянистая пленка. (Смеется.) Девушки отражаются в стеклах витрин, на ходу приглаживают волосы… (Садится в кресло, лицом к комнате.) И все же радуешься, что он сразу, как только появляется на пороге, сует в рот сигарету. Ясно же, что он по-прежнему немножко волнуется, ему еще не на все наплевать.

Юлиус входит через правую дверь, прикуривает, садится в кресло, лицом к окну.

Кто это был?

Юлиус. Ансгар.

Олаф. Ну и? Передавал мне привет?

Юлиус. Да нет. Забыл.

Олаф. Гм. Даже привет не передал. Значит, я для него не существую.

Юлиус. Ну, только не надо впадать в хандру.

Олаф. Неужто у него не нашлось для меня ни словечка? Он же знает, как я рад каждому привету.

Юлиус. Он так часто передавал приветы, а тебе это было до лампочки.

Олаф. Вот уж неправда.

Юлиус. Именно, что правда. Тебе это было совершенно безразлично. В сущности, наплевать. Ты даже не реагировал. А теперь единственный раз, когда он об этом не вспомнил, устраиваешь трагедию.

Олаф. Просто разом столько всего — многовато, знаешь ли.

Юлиус. Передавал привет или забыл передать — я тут никакой катастрофы не вижу.

Олаф. Ну, это как посмотреть — находится ли человек в состоянии душевного равновесия или нет. В определенных обстоятельствах не передать привета — все равно что нанести роковой удар. Впрочем, ты мог бы избавить меня от этого нового стресса, если бы, несмотря ни на что, передал мне от него привет, хотя он такового и не передавал. Ради мира и согласия, понимаешь? Из деликатности. Символически.

Юлиус. Я таких вещей не делаю.

Олаф. Вот-вот, это и есть твоя искренность, совершенно не учитывающая других людей. Ты скорее готов вконец испортить мне настроение, нежели сочинишь маленькую ложь во спасение.

Юлиус. Ну все, дальше ехать некуда, как же ты любишь бередить свои раны! Ведь даже если он опять позвонит и в самом деле передаст тебе привет, и я скажу тебе об этом, ты все равно не поверишь и объявишь… знаю я твою подозрительность — я вру, чтобы тебя не расстраивать, да-да, — потому что я знаю, как ты это обожаешь, я, мол, нарочно говорю то, что ты мечтаешь услышать, а на самом деле это вранье, но вправду ли он просил передать тебе привет или я только так говорю, навсегда останется для тебя тайной.

Олаф. Ну конечно, так и должно было случиться. Вот он, результат твоей глупой искренности.

Юлиус. При чем тут я? Ты. Если бы ты не болтал о спасительной лжи, если бы не распространял эту ложь, у нас не было бы ни малейших проблем с этими проклятыми приветами или неприветами.

Олаф. В конце концов, если он не хочет передавать мне привет, а ты тем не менее вопреки истине мне их передаешь, ты мог бы слегка повысить голос или моргнуть левым глазом, чтоб я не попадал впросак.

Юлиус. Ну вот снова-здорово. Что же такое недвусмысленная ложь, ложь в кавычках или с подмигиванием, как не голая правда, грубый факт?

Олаф. Факт в данном случае вовсе не важен. Гораздо важнее, что я чувствую, как от тебя исходят флюиды, как ты изо всех сил стараешься, с одной стороны, поберечь меня, а с другой стороны, оставить меня в неведении или, наоборот, намекнуть, что ты только подаешь мне знак, маленький знак внимания, делаешь вид, будто между нами есть своего рода буфер, некая игра; а хочет он мне передавать привет или нет, на это мне совершенно наплевать, когда я вижу, что для тебя это кое-что значит, безразлично мне это или нет; если я это хоть приблизительно чувствую, ложь и факт исчезают вместе с неприятным осадком такого звонка, все равно я уже больше никогда не поверю, что он хочет мне передать привет, подмигивай ты мне или нет, один черт, а так эта проклятая депрессия станет хоть немножечко меньше, пойми. Вот и все. Только об этом и речь.

8

Комната наподобие приемной или проходного помещения, оттуда через правую дверь можно попасть в офис. У распахнутого настежь левого окна дышит воздухом некий мужчина, ему дурно. У правого окна Мария ест печенье, запивая молоком из пакета. Правая дверь приоткрыта. Шум улицы, писк компьютеров, телефонные звонки. Из кабинета выходит Коллега.

Коллега. Я ухожу на обед, Мария. Ты не могла бы в начале второго позвонить в типографию и узнать, сдали ли Шмидт и Вольф эскиз проспекта?

Мария. Конечно, позвоню.

Коллега. Ты что-нибудь слышала об Олафе?

Мария. Ах, Олаф. Я его спрашиваю, не поедет ли он со мной на Пасху в Мадрид. А он шлет мне видеокассету со своими гримасами. И все. Большего от него не дождешься.

Коллега. Почему бы тебе не сходить опять к гадалке?

Мария. Да. Может быть.

Коллега. Пока.

Мария. Приятного аппетита.

Коллега уходит через левую дверь. Немного погодя из правой двери входят Покупатель и Начальница, Человек в зимнем пальто и Спящая.

Покупатель. У нас все еще так заведено: женщина несет в дом культуру, мужчина занимается экономическими вопросами.

Начальница. А почему не наоборот? Мужчина несет культуру, женщина занимается экономическими вопросами.

Покупатель. Зачем все переворачивать с ног на голову? Чего ради?

Начальница. Я знаю, ваш идеал — продавщица обувного отдела: все время торчит у ваших ног и спрашивает, жмет или не жмет. (Марии.) Добрый день…

Мария. Добрый день, фрау Зибвальд.

Обе уходят через правую дверь. Почти в тот же миг появляется Художник (Совершенно незнакомый человек).

Художник (Марии). Я от Шмидта и Вольфа. Могу я поговорить с фрейлейн Дюббе?

Мария. Она только что ушла обедать.

Художник. Я принес эскиз весеннего проспекта.

Мария. Ах, так он еще не в типографии? Положите, пожалуйста, вон туда, на ее письменный стол.

Художник идет направо и возвращается обратно.

Художник. Я тороплюсь. Скажите ей, позже я позвоню. Осталась еще парочка вопросов…

Мария. Когда-то мы были знакомы.

Художник. Да, верно. Как поживаете?

Мария. Спасибо. Вы-то как?

Художник. Да так себе. Работы много.

Мария. Все еще?

Художник. Без конца, да. Когда же это было?

Мария. Это было… погодите… в сентябре восемьдесят второго в ратуше.

Художник. В сентябре восемьдесят второго? Я тогда был в Штатах. Этого не может быть.

Мария. Вы уверены? Или в восемьдесят третьем?

Художник. В ратуше?

Мария. На чествовании победителей соревнований по туризму.

Художник. Вряд ли это был я.

Мария. Мы откуда-то знакомы, я же вижу.

Художник. Да. Только, я думаю, это было гораздо раньше. Мария. Может быть. Я, между прочим, тоже так думаю. Наверняка очень давно.

Художник. Как долго хранится в памяти лицо, а все остальное забывается.

Мария. Да, начисто.

Художник. Ну, мне пора. Всего хорошего.

Мария. Взаимно.

Художник. Что с этим человеком?

Мария. Ему дурно. Каждый час он спускается вниз из своей конторы, чтобы глотнуть чуточку свежего воздуха. У них наверху сплошь кондиционеры. Окна не откроешь.

Художник. Вы его знаете?

Мария. Нет.

Художник. Такое впечатление, будто с ним сейчас случится инфаркт. Может, «неотложку» вызвать. Никогда не знаешь, надо помогать или нет. Не слишком ли рано суешься. Лучше я пока не пойду мимо него. Я не любитель подобных зрелищ. (Поворачивается к Марии.) Скажите мне, когда все кончится.

Мария. Знаешь, по-моему, ты и в самом деле все забыл.

Художник. Да. Верно. А ты?

Мария. Я тоже. А жаль. Никак не могу вспомнить все по порядку. Рехнуться можно.

Художник. Просто прошло слишком много времени.

Мария. И все же мы без труда узнали друг друга.

Художник. С ходу, надо сказать, все-таки приятно.

Мария. Ну да, приятно, а как знать, что, собственно, было тогда. Может, вовсе не обязательно приятно. Я просто больше не помню.

Художник. Что-то такое там, в седой древности. Но лицо, лицо-то остается в памяти.

Мария. Можешь повернуться. Он ушел. Ему надо было только дух перевести.

Художник. Я не переношу, когда кому-нибудь плохо. Мне самому от этого становится дурно.

Мария. Да, кончилось. Все. Можешь идти.

Художник. Ну ладно. Так что… если я сейчас снова появлюсь на пороге, значит, я что-то про вас вспомнил.

Мария. Ладно, ладно. Если я сразу же рвану за тобой, значит, я тоже кое-что вспомнила.

Художник. Ну тогда — до скорого свидания, надеюсь.

Мария. Надеешься?

Художник. Или не до скорого.

Мария. Ведь ничего особенного тогда наверняка не было. И не могло быть.

Художник. А все же интересно было бы узнать, если ты вспомнишь. Всего доброго.

Мария. Взаимно.

Затемнение.

Итака

Пьеса по мотивам песен Гомера о возвращении Одиссея{67}

Ithaka. Schauspiel nach den Heimkehr-Gesängen der Odyssee

Перевод В. Колязина

* * *

Перед Вами переложение чтения классики в драматическую форму. Просто как если бы некто, оторвавшись от поэмы Гомера, представил себе на сцене долгий финал Итаки, каким он явился его взору. Отступления и мысли по поводу, ассоциации, сопровождающие чтение, становятся при этом компонентами драматургии. Диалог ради живости жертвует стихом и рапсодической интонацией. Однако присутствие великих переводов Иоганна Генриха Фосса{68} и Антона Вейера{69} все же остается ощутимо; и этого вполне достаточно, чтобы перенести слушателя, как это было с незапамятных времен, в детство человечества.

Действующие лица

Афина Паллада, Богиня с глазами совы.

Одиссей, царь острова Итака.

Пенелопа, его жена.

Телемах, их сын.

Лаэрт, отец Одиссея.

Евриклея, кормилица Одиссея.

Евмей, свинопас.

Фемий, певец.

Медонт, глашатай и виночерпий.

Феоклимен, прорицатель.

Ир, нищий.

Женихи:

Антиной, предводитель женихов.

Евримах, его заместитель.

Амфином, любимый жених Пенелопы.

Ктесипп.

Элат.

Леодей.

Леокрит.

Амфимедон.

Демоптолем.

Агелай.

Евриад.

Служанки:

Меланфо.

Автоноя.

Гипподамия.

Псирия.

Эрифила.

Три фрагментарные женщины:

Колено.

Ключица.

Запястье.

Голос Зевса.

Народ Итаки, солдаты, слуги и служанки.

Акт первый

ПРИБЫТИЕ

1

Верхний покой Пенелопы. Царица восседает на троне, наполовину заслоненная его спинкой. Напротив на табурете Амфином, младший из женихов.

Пенелопа. Амфином. Один ты знаешь, как горемыкой я живу. И что мой лик тоскует по улыбке как усладе юности далекой. Я вижу, ты сердца не лишен. Да, сердца. Приличия. Любезности. Ты чтишь меня и не робеешь в черный огонь тот заглянуть, что суть моя — и что меня изводит.

Амфином. Что мне понять дано в загадке вашей? Что тайной останется навечно?

Пенелопа. О, что за муки — эта туша. Велит тебе сидеть как на колу. Вот я спину и держу. Чтобы живот не уперся в подбородок. Двигаться должна ты как павлин, ходить замедленной походкой, прямо сидеть, прислоняться прямо. Но есть минуты, когда ты хочешь ото всех бежать. Не так-то просто с тушей уголок найти, куда бы ты могла забиться, коль камень на душе.

Амфином. Царица могла бы удалиться в дальние покои, чтобы не слышать воплей женихов.

Пенелопа. Во мне рой голосов, там я маленькая хрупкая девчонка. А тут свет падает на кожу жирную мою. Лоснюсь как потная кобыла. Внутри же, съежившись, крадусь, как тень по стенке… Но стоит раз увидеть тумбу эту, и кончен разговор о хрупком существе, что там, внутри.

Амфином. Пускай не ждет царица, что фантазии хватит у мужчины, чтоб сопротивляться пышной плоти, которая у него перед глазами, и вообразить себе худую, страждущую, истую царицу. Да хоть бы руки, например. Пальцы унизаны созвездием колец…

Пенелопа. Лишь только чтоб отвлечь от груды жира! Руки, ты погляди, на животе зависли, чуть ниже паха, развернутые внутрь, лежат на ляжках как на горах мяса. Когда я поднимаюсь, то оттопыриваются локти. Похожа я тогда на бабу с рынка, которая всей задницей садится туда, куда как раз и надо. Но я не баба с рынка. Амфином! Освободи ты пленницу из обручей ее телес! Взгляни, прошу, на то, что скрыто за пышностью моих форм! Освободи же хрупкое созданье, чьи стоны — жалкие и отчаянные — ты ясно слышишь из недр вот этой туши!

На краю кровати из маслинового дерева сидят Три фрагментарные женщины. У одной светится только колено. У другой — только запястье. У третьей — только левая ключица в вырезе платья.

Амфином. Я не умею.

Запястье. Сказал юнец пожилой в белоснежном фраке.

Амфином. Кроме того…

Колено. Добавил он и с места встал.

Амфином. Кроме того, я не могу послушаться царицы. Плоть — мне неизвестно, что такое плоть на самом деле. Возможно, этого я никогда и не узнаю. Но в одном у меня сомненья нет: плоть не врет.

Ключица. Она посмотрела с удивленьем на него. Долго и невозмутимо.

Запястье. Так что отвернуться он не мог.

Колено. Взор этот был так холоден и замкнут, как будто был направлен на него из мраморного глаза.

Запястье. Однако он увидел вдруг, как из зениц оцепенелых две вытекли слезы, оставшихся висеть на относительно редких, радужных, необыкновенно изящных ресницах.

2

Три фрагментарные женщины по-прежнему сидят на авансцене. Пенелопа и Амфином уходят.

Колено. Никто на Итаке понять я не имел, что Пенелопа страшно ожирела.

Запястье. Были слухи, распространяемые неверною прислугой, которая рассказывала женихам грязные истории о госпоже.

Ключица. Однако она давно уже не появлялась средь женихов. Только тень ее временами сновала туда-сюда по покоям наверху. Иль голова ее, полуприкрытая медно-рыжими локонами, показывалась в темном окне, когда она, поддавшись искушенью, тайком взирала на безобразия молодых повес.

Колено. Представь себе вот так: Пенелопа — это свеча надежды, она горит неугасимо по сей день. Мужчины всех возрастов роятся вкруг нее, стоят во дворе и селятся в ее дворце. Женихи — солдаты, ученые, купцы, философы, государственные мужи, спортсмены… но возвращенье Одиссея стирает все времена.

Запястье. Троя в осаде. В осаде и Пенелопа. Но женихи при дворе Итаки — все что угодно, но только не герои и не вояки. Одни взбираются по лестницам высоким, достигающим ее супружеских покоев, и молодые служанки хлещут их жгутами грязного белья. И лишь когда царица появляется в окне, их оргии достигают пика. Другие сидят чуть не на крыше, на балконах и чердаках, повсюду свили гнезда, пьют, жрут и горы мусора плодят.

Колено. Ах? Так ли быть должно? Им вовсе не до сватовства? Они хотят лишь чистоту запачкать, обидеть ее и осмеять, сверхверную, которая приковать себя велела к ткацкому станку, как ее супруг, многажды неверный, — к корабельной мачте. Она, однако, оказывает сопротивленье сиренам грязи и сладострастья.

Ключица. Представь себе все это чуть иначе. Царица истязает чистоту свою созерцанием пиров, которые женихи устраивают под ее балконом. Она вся чистота. Утрата сама становится ее мрачной страстью. Разве не правда, что Телемаху пришлось ее удерживать силой от того, чтобы у окна как вкопанной стоять?

3

Побережье Итаки. Туман. Одиссей в панцире древнегреческого воина-гоплита{70} волочит за собой узел с трофеями.

Одиссей. Ну сколько можно: что за страна? Что за народ? Где я? Это остров? Или побережье материка? Живут тут дикари, злодеи или богобоязненный народ, дающий приют чужеземцам? Куда сокровища тащу, куда я сам тащусь? Опять я должен скитаться и блуждать? Чего я не остался в стране феаков{71}! Где спрячу я свои трофеи? Нельзя же бросить их тут на виду у всех. Ей-право, феаки ни в чем не знали недостатка, лишь в разуме да в знаниях о мире. Отправили меня совсем не в ту страну, что надо. Ну сколько можно!.. Сосчитаю-ка сначала свое добро. Погляжу, не пропало ли чего иль не стащили.

Афина, двуполое существо из света: белые кожаные штаны до колен на завязках под коленами, белый вышитый с позументом жилет, белая как мел кожа, черные губы, золотисто-желтые пышные кудри, легкие сандалии, светящиеся ноги… Она выходит навстречу Одиссею из тумана, в пастушьем плаще, с посохом в руке.

Афина. Ну сколько можно: говорит, как будто за кормой струя журчит. Кудахчет, причитает, как будто ни битв не вел, ни города не разрушал. Должно быть, ты явился издалека, с чужбины мрачной, коль под ногами не узнаешь прославленную землю.

Одиссей. Охотно я тебе отвечу. Ты ведь первый, кого приветствую в стране мне незнакомой. Я родом сам с Крита, критянин я и знатного происхожденья. Но там без всякой ссоры убил я отпрыска царя Идоменея{72}; позарился он на мое добро, троянские трофеи, за что я жизнью рисковал в войне долгой и кровавой. Но я его отцу не подчинялся, не служил ему, собственную имел дружину и данью пренебрег. Однажды вечером, когда скакал он через поле, схватил я сына и в глотку меч ему всадил. Вскоре я страну покинул тайно, пришлось бежать, мигом — и в дорогу. Я нанялся служить к купцам финикийским{73}, дал им кое-что из трофеев, чего они упрямо добивались, ведь финикийцы — известнейшие жулики на свете…

Афина (кладя ему палец на губы). Не хочешь в крае детства твоего вранье оставить? Ты, верно, научился этому, когда стреноживал лошадей. Рано пробудили в тебе пастухи страсть к обману и к басням. Мы оба знаем высоко искусного притворства цену. Ты первый средь людей, коль надобно мозги запудрить речами под видом состязанья. Я же (сбрасывает плащ с плеч) знаменита прозорливостью и разумом, дающим пользу.

Одиссей. Ментор{74}, родимый! Так это ты, мой друг? Предстаешь предо мной юным, нежным, словно мальчик…

Афина (прижимаясь к нему). Сколько надо времени еще, мой воин, чтоб ты дыхание богини ощутил?

Одиссей. Афина Паллада… Ах, играешь ты усталостью моей.

Афина. Вздыхаешь ты при имени моем? Хотя я сторону приняла твою в последний раз у феаков. И эти подношенья сделали они по воле и влиянью моему. И вот теперь я здесь, чтобы поведать о страданьях, которые тебе на родине предстоят.

Одиссей. Непросто узнать тебя сразу, небесная жрица.

«Смертный и самый разумный, с тобою случайно, богиня{75},

Встретясь, тебя не узнает: во всех ты являешься видах.

Помню, однако, я, сколь ты бывала ко мне благосклонна

В те времена, как в троянской земле мы сражались, ахейцы{76}.

Но когда мы к кораблям возвратились,

С тех пор с тобой не встречался я. Не приметил

Также, чтобы ты, на корабль мой вступивши, меня от какого

Зла защитила. С разорванным сердцем, без всякой защиты

Странствовал я. Все я должен был один осилить

Своим умом, скитаясь по морю.

Ныне ж, колена объемля твои, умоляю Зевесом.

Я сомневаюсь, чтоб был я в Итаке: я в землю иную

Прибыл; ты хочешь мой разум ввести в заблужденье».

Афина. Я дальняя звезда, и правила я верно. Домой ты должен был вернуться, а спутников всех потерять. Это я знала с самого начала. Только из-за бесконечных штормов, к тому же в соревнованьи с Посейдоном пришлось мне отступить. Я не хотела, чтоб зять мой сделался моим врагом, который преследует тебя с неутолимым гневом, и, как мне кажется, справедливо, ведь ты же выколол глаза любимому сыну его, Полифему{77}. Иди, родину твою тебе открою. Я покажу тебе Итаку. Смотри и верь своим глазам. (Туман рассеивается.) Там Форкинская{78} гавань, посвященная морскому старцу… знакомые места? Хлеб и вино в избытке, роскошные луга для коров и овец. Леса полны источников святых, что никогда не высыхают.

Одиссей. Моя страна! Это моя страна. Я думал, ее уж больше никогда мне не увидеть. На родине я, Одиссей, которому досталось столько мук и который сам зла столько совершил! Благоговейно целую землю-хлебород, любимейшую из всех земель.

Афина. Теперь довольно. Другой, наверно, странник, который бы счастливо добрался домой, стремился б сразу повидать жену и сына. Но о своей жене предпочитаешь ты не задавать вопросов, чтоб не погрузиться в бесконечную печаль.

Одиссей. Пенелопа?

Афина. Как спрашиваешь ты? Утехи на ложе Цирцеи{79} так затуманили твой разум, что ты супруги имя позабыл?

Одиссей. Пенелопа. Я уж подумал было. Итак, мне предстоит несчастье Агамемнона и кровавое злодеянье, как в дому Атридов{80}.

Афина. Три года уж и боле бесчинствует в твоем дому шайка женихов, предлагая себя на выбор твоей многоумной жене. Аристократы молодые с континента, с Итаки и прочих островов. Домогаются руки прекрасной, вечно опечаленной царицы и надеются женитьбой заполучить твое отечество себе. Ужасное межцарствие. Но ты вернулся и положишь этому конец.

Одиссей. Я думал, намаялся я по завязку, ослаб от изнурительной дороги и все закончилось счастливым возвращением домой. Время пришло для блаженных снов и для мирной болтовни о подвигах и страданиях моих.

Афина. Но не прежде, чем она освободится от дурного окруженья, великодушная жена. Ни на миг она не покидала дом, в котором годы юности ее прошли и несчетные ночи без любви, в слезах. Женихов удерживала хитростью она, так что цели не достиг никто. Оказалась стойкой, но и гибкой. Обещала каждому немного, но чересчур ни одному. Но мысли ее в действительности были заняты другим.

Одиссей. Ты, жрица, Божество с совиными глазами, измысли план, а я его исполню. Коль пособишь ты мне, я думаю, похотливые мужи будут скоро валяться на земле в своей крови и потрохах. С какой охотой нагроможу я гору трупов, будь их хоть более трехсот!

Афина. До мелочей должны мы продумать план, мы оба. Тайно, неузнанным войдешь ты в дом. Ни в зале, ни в покоях никто не должен заметить появленья господина. Даже многоумная Пенелопа не должна догадаться. Иди же, пора тебя преобразить. Твои сокровища мы спрячем в священном гроте нимф.

Одиссей. Три сотни я уложил бы сам и каждого, кто лишь однажды супруги имя прошептал вонючими устами.

Афина касается его посохом, доспехи и одежды Одиссея взмывают в воздух на веревках. В преображении ассистируют Три женщины-фрагменты. На переднем плане, спиной к рампе, появляется Евмей, на затылок которого падает луч света. Коротко стриженные волосы с круглой лысиной, размером с золотую монету.

Афина. Лысину и старческую кожу даю тебе, а светлые глаза твои сейчас лишатся блеска… получишь ты изорванный хитон, весь в пятнах и пропахший дымом, грязную пастушью шкуру и котомку нищего. Там ждет тебя Евмей, свинопас. От него узнаешь новости из дворца.

4

Одиссей, одетый как нищий, подходит к Евмею. Говорит измененным голосом, как медлительный человек, выговаривающий слова чрезмерно громко и словно через силу. Лай собак.

Евмей. Собаки тебя сейчас чуть-чуть не разорвали. К моим заботам этого еще несчастья недоставало. Отдохни. Садись к столу.

Одиссей. Славно принимаешь ты чужака. Да вознаградит тебя Зевес и остальные боги.

Садятся за стол. Евмей кладет хворост под ноги Одиссею, снимает с очага остатки жареного поросенка, посыпает его мукой, смешивает в деревянной чаше вино с водой. Потом присаживается к столу и чинит сандалии из бычьей кожи.

Евмей. Тот, для кого живу, мой господин, сейчас бы также мог по трапезе страдать. Где-нибудь в пути, коль солнце все еще ему сияет. Коль странствует он все еще по народам и городам чужим. Вы все, нищие и чужестранцы, посланцы Зевса, и никогда таким не откажу я в гостеприимстве. Даже если подношенье скромным будет, сколько нажито под властью межеумков, править как подобает неспособных. Но господин мой, — а господин, вы знаете, это человек, который под защиту своего слугу берет, печется о его жилье и о достатке, и выгоды ему сулит. Который работящую ему жену дает и пашней плодородной наделяет. Так требует обычай в государстве блага и закона. Мой господин, — будь он все еще правителем Итаки, мне б не пришлось на старости сетовать на крайнюю нужду. Но он покинул нас. Быть может, коршуны и шакалы давно уж кожу обглодали с его костей. Иль рыбы жрут его на дне морском. Иль останки его раскиданы в песках. Так он погиб, несчастный. И остается нам лишь память, что надежды не теряет.

Одиссей жадно и молча опустошает тарелку, облизывая края.

Еще?

Одиссей. Еще.

Евмей (приносит хлеб, мясо и вино). Нет ничего страшней, чем кучка знати без царя, который держит их в узде. Нами правит нынче жажда наслаждений. Спорт. Хвастовство. Молокососы, ни одного чтоб в царском чине, об Одиссее знают лишь по родительским рассказам. И среди них должна царица выбирать! Нынче ропщет народ и требует решенья. Он хочет, чтоб наконец им кто-то правил, ну все равно кто, только чтоб дома и на работе порядок воцарился. А то страна при заждавшихся женихах совершенно захирела. А более всего сами женихи. Транжирят как попало народное добро. День и ночь приносятся бессмысленные жертвы, убивают, везде распутничают и кутят. В народе непокой, всяк требует, чтоб прочные законы конец положили произволу. Иначе нам грозит гражданская война.

Одиссей. Как, ты сказал, зовут единственного твоего любимца, властителя, которого ты потерял? Я много странствовал и в хаосе войны встречал некого царя, который пробирался на родину, попрошайничая как калека.

Евмей. Одиссей. При этом имени дыбом волосы встают мои и я весь таю от благоговенья. Так я все еще его люблю.

Одиссей (бахвалясь). Друг, могу тебя я успокоить:

Давно он на пути домой.

Это я говорю тебе и могу поклясться:

Года не пройдет, как он вернется.

Ну вот тебе и весть благая, достойная

Чистого хитона и хламиды теплой в качестве награды.

Евмей. Одиссей погиб.

Одиссей. Скоро он вернется.

Евмей. Покойник он! Пей! Иноземцев целая гурьба уж посещала остров и приносила вести о царе. Все выдумки. Трудно, да что там, невозможно, чтоб еще во что-то поверила многоумная Пенелопа, которую обманывали так часто. Но каждый может ей всякую чепуху нести. Всегда он будет выслушан и дружески привечен. Особенно сейчас, когда ее единственный сын, Телемах, тоже потерялся. Кто-то ему, Бог или человек, совсем свернул мозги. Отправился он на Пилос{81}, отца искать. А что ж, вы думали, сановные обжоры делают тайком? Готовят план убийства, дожидаясь его возвращенья.

Одиссей. Сына? Свести со света единственного сына?

Евмей. Сей юноша теперь предмет моих забот первейших. Подобье Бога. На рост и вид мужик что надо. Но они хотят стереть с лица земли героический весь род. Чтоб больше ничего не оставалось на Итаке от имени и племени равного богоравного Аркезия{82}.

Одиссей. Уничтожить царский род? Дорого им это обойдется.

Евмей. Поговорим о чем-нибудь другом. К примеру, о тебе. Откуда ты? Чего на Итаке ты ищешь?

Одиссей. Ну ладно, могу тебе одну правдивую историю поведать. Нельзя ль побольше веселящего вина? Критянин я и родом я с Крита, большого острова в море красном как вино. Отец мой был Кастор, Гилакса сын. Матушка моя, по правде, была всего лишь любовницей его, но меня воспитывал он как одного из настоящих сыновей. Так вырос я и скоро стал мужчиной смелым, хоть от былого воина во мне сейчас не осталось ни следа. В прошлом все давно. Я состязанья обожал с дротиком и со стрелами. Работа в доме, само хозяйство не были моей стихией. Но корабли, оружие и войны — вот для чего я был рожден: рубить мечом шеренги вражьи, всё, что других приводит в ужас, меня всегда пленяло…

5

Верхний покой Пенелопы. Царица одна в своем кресле у кровати из маслинового дерева.

Пенелопа. Я не могу уснуть, о ложе.

Ну, пасть жадную свою открой.

На части разорви меня. Ну. Давай. Рви же, бестия белым бела. Тысячи ночей, тысячу раз быть брошенной на съедение бессоннице…

Прокрустово ложе. Орудье пытки. Клетка с востренными мечами.

Что это был за шум?

Совсем я запустила дом за эти годы. Дом паразитами кишит. Жирные жуки, полчища жуков и тараканов… Я — хаос, рассадник мусора, лени, паразитов… вместо одного раздавленного собрата приходит сотня новых! (К кровати.) Не прерывай меня, зевающий мертвец! (Кричит.) Я не могу уснуть!

В комнату входит Евриклея.

Кормилица, это ты… Я слышала какой-то шум. Где мой сын?

Евриклея. Я слышала твой крик. Ты сна совсем лишилась, сквозь толстые завесы слышишь. Плетешься как старуха, походки госпожи уж больше нет.

Пенелопа. Я слышу хорошо, когда речь не однообразна. Когда не со мной разговаривают женихи, лишь чтобы лишний раз усталыми губами шевельнуть. Я стала плохо видеть… верно, оттого, что пред этими глазами ничего прекрасного не предстает, и уже давно мужчин я в зале не различаю.

Евриклея. Тайком ты принимаешь Амфинома. Пожилого юнца, у кого так медленно уж лезет волос, что никогда он свой закат великолепной лысиной не украсит. Я удивляюсь, почему его ты не накажешь за греховные слова. Замыслил он крутое оскорбленье и ёрзал на своей костлявой заднице туда-сюда, выжидая, как бы швырнуть его как можно более незаметно! В конце концов назвал тебя он бессердечной. И вот еще: ты, бессердечная, мол, всех этих молодых парней заразила вирусом бессердечья.

Пенелопа. Я слушала ту речь. Он говорил красиво. Глядела я на рот его, и мысли мои отвлеклись. Так он и впрямь оскорбленье в сплошь льстивые тона вложил? Хотел и он меня разочек уколоть, как булавкой, едва заметно. Каков герой!

Евриклея. И ты молчишь?

Пенелопа. Да, да. Должна себя я поберечь. Конец уж близко, рукой подать. То, что я знаю, ужасно, Евриклея. Неотвратимо и неизбежно это знанье. Ни человек, ни время, ни искусство не могут этого унять. Боги прекратить не могут. Кто в состояньи жить без смены ощущений? Годовой круговорот, смена отражений в зеркалах, смена настроений, везде непостоянство. Лишь у меня, у меня его отняли, все переменчивое украли как зрение, как речи дар. Но где мой сын?

6

Поле. У хижины Евмея.

Евмей. Складно, красиво все ты рассказал. Но с Одиссеем ты наврал. Хозяина моего боги ненавидят. Это ведь они позволили, чтоб буревестники его душу унесли. Не знаю, почему все время я нарываюсь на людей, рассказывающих сказки об Одиссее. Недавно мне втирал очки один такой из Эйтолии{83}. Убийца, между прочим беглый, которому я по-дружески предоставил кров. И что же он? Давай молоть об Одиссее.

Одиссей. Коль разговор такой пошел… Вино зовет меня поведать еще трогательную историю одну… Итак, мы все еще стояли перед Троей: Менелай{84}, супруг Елены; когда Парис похитил Елену, он с греческим войском, которым командовал Агамемнон, двинулся походом на Трою.}, Одиссей и я. Спали на циновке в мокром поле. И злющая же ночь была, с морозом и снежком. Все были в хитонах и хламидах и лежали, укутавшись по самые плечи. Один лишь я забыл хламиду. Какой-то идиот уговорил меня, что хватит и хитона. Итак, я спящего Одиссея растолкал и сказал: «Ночи не переживу. Зверский холод меня добьет. Хламиду я позабыл». Тут молвил великий полководец и хитростей всяких мастер: «Спокойно, парень, я помогу тебе». Встал и в лагерь заорал: «Эй! Мне сейчас приснилось жуткое несчастье. Я думаю, один из вас к Агамемнону должен поспешить и потребовать для нас поддержки кораблями». Ну вот. И в самом деле вскочил Фоант, оставив на земле лежать пурпурную хламиду, готовый как всегда служить, рванул он к кораблям. Так смог я завернуться в его хламиду и согреться вплоть до златокудрого рассвета.

Евмей. Старик, притчу твою я уразумел. Получишь ты свою хламиду и все, что честному ветерану понадобится еще, коль завернул он к нам. Но лишь сейчас. Утром снова наденешь свое рванье, и никаких хламид.

Готовит захмелевшему Одиссею постель.

Одиссей. Слушай, Евмей. Я не хотел бы долго быть вам в тягость. Утром я отправлюсь попрошайкой в город. Там всегда найду и хлеб, и чашу, которую мне нальют. Я мог бы также спросить во дворце царицы, остался ль интерес к вестям из Трои. Кое-что она, быть может, и не знает. Мог бы также наняться к странным женишкам. Жратвы у них навалом. Я, впрочем, не хвастун, но чтоб ты знал: я под покровительством Гермеса{85}, который ловкость и сноровку придает. Поэтому я как никто другой пришелся б для работы в дому царицы: разделывать мясо, колоть дрова, подавать вино…

Евмей. Ну, гость, у тебя в башке лишь хлеб, вино да мясо. Сегодня ночью будешь видеть сны о сладкой жизни. Эта свора женихов тебя в секунду б стерла в порошок. Распутники они, хоть и в шикарных платьях. Таких, как ты, они и на порог не пустят. Уймись и оставайся тут. Садись на лавку и тяни свое вино. Теперь пошли совсем другие ночи. Зима уж начинает лютовать. Хватает времени для сна и времени, уютно развалясь, друг друга слушать. Так будем же здесь есть и пить, в лачуге этой, и предадимся печальным мыслям о лучших временах. На старости ведь человек живет воспоминанием и рад печали даже, которая его до срока посетила.

Акт второй

ПОРЯДКИ ЖЕНИХОВ

1

В зале царского дворца. Женихи на лавках, табуретах, прислонясь к колоннам. Кто-то играет на флейте. Эротическое представление под окном Пенелопы.

Служанка в позе архаической фигуры девушки, на груди которой заяц в качестве жертвенного животного. Между нагрудной повязкой и юбкой, открывающей голые ноги, — обнаженный, слегка выпуклый живот.

Она танцует вокруг горящей свечи — «свечи ожидания», символа Пенелопы — и опускается на пламя, подобрав юбку. Двое слуг выкатывают тележку, накрытую парусиной. У окна нижних покоев парусину снимают: груда сплетенных в объятиях любовных пар. Внезапно среди зрителей возникает беспокойство.

Медонт, глашатай (герольд), подходит к столу Ктесиппа, одного из женихов, и передает ему сообщение.

Одновременно в окне верхнего покоя показывается тень Пенелопы и Евмея, о чем-то ей рассказывающего.

Ктесипп подходит к столу Элата…

Ктесипп. Телемах высадился на Итаке.

Элат (подходит к столу Леодея). Корабль Телемаха пришвартовался к гавани.

Леодей (подходит к столу Антиноя). Отпрыск царский на пути к дворцу.

Евримах. Кончай! Он тут уже… мой маленький любимец. Маменькин сыночек. Круиз его окончился безвредно. Не наш ли замысел то был — перехватить его в открытом море, мигом прикончить, прежде чем Бог вернет его в материнские объятья.

Антиной. Мы караулили его, послали в море самые быстроходные из наших кораблей. Он улизнул. Теперь надо постараться на родине его погубить.

Евримах. Пока он жив, никто из нас матушку его не выставит из дому. Будем начеку! Он сам теперь способен на хитрости и интриги.

Антиной. Медлить, притом сейчас, крайне опасно. Народ добра нам не желает. Чем дальше, тем больше теряем мы расположенье. Никто не понимает, отчего мужчины обабились настолько, что ни один из них не в состояньи истаявшую свечку ожиданья погасить. Царица своим коварным повеленьем немалого добилась: да, мы много ярких провели часов при Одиссеевом дворе — чего, как ни старайся, не выйдет дома, — но люд простой на это смотрит без охоты. Слабаками они нас обозвали, и никто не хочет дольше груз межвременья тащить. Совет мой: торопитесь! Пока Телемах не собрал народ на площади у рынка и не возвестил, что мы его убить пытались безуспешно. По меньшей мере, нас выгонят из страны, коль худшего не случится. Если так пойдут дела, то опасаюсь самых худших я последствий. Давайте ж, други, схватим его, и всему конец!

Амфином. Телемаха умертвить? Други, к этому я б не советовал прибегать. Убийство одного из членов царёва рода приносит только беды, одна страшней другой. Разве что боги дадут согласие на это. Тогда и я убью и прикажу другому. Если ж боги предостерегают, тогда я говорю: оставь!

Остальные аплодируют.

Антиной. Коль спрашивать оракулов вначале станем, тогда чего уж там не допускать. Поздно будет. Ну хорошо. Коль вы кровавой драмы не хотите, пускай живет. Но тогда уж лучше отказаться от всего. Отказаться от дискуссий и щедрых дружеских застолий. Отвергнуть давно рожденный план, путем искусного союза упрочить власть знати молодой. Тогда давайте лучше вещи собирать и разъезжаться по домам. Там каждый может посвататься к дочери соседа.

Из заднего портала быстро выкатываются сходни прямо в центр мужского собрания. Три фрагментарные женщины, беспокойно оглядываясь, будто телохранительницы, меняясь местами, окружают царицу, шагающую столь же стремительно.

Пенелопа. Чего ты хочешь? Ты в своем уме? Зовешь к убийству? Я не ослышалась? Хочешь угробить сына, а мать заманить в свою постель? Да, тебя имею я в виду, жалкий трус. Не прячься, шутовская рожа. Я знаю, все мужчины тут дрожат перед тобой. Мол, самый умный ты в совете. Что за чушь. Ты клеветник. Как мужчина весишь ты не больше перепелиного яйца. Сына моего захотел убить? Скорей я собственной рукой тебе отрежу кривой твой член и в задницу немытую твою запихну! Я покажу тебе, Антиной, грязная кишка, кому ж как не тебе всех подстрекать!.. Забыл ты, что твой отец когда-то беженцем сюда явился? Бежал от своего народа. Они хотели разорвать его в клочья, феспроты{86}, наши союзники. Мой Одиссей остановил их. А ты? Влезаешь в дом героя, кутишь напропалую, волочишься за его женой и отпрыска его собираешься зарезать. Оставь злодейский план и подозрительные разговоры. Тебе приказываю я. Ты прикажи другим.

Евримах. Многоразумная, возлюбленная Пенелопа! Успокойся. Такого человека нет и быть не может, и никогда земля такого не родит, который тронул хотя бы волосок на Телемаха голове. Доколе не слепцом хожу по этой я земле. О, еще я помню, как меня, мальчишку нежного, сажал на колени к себе великий градоразрушитель, Одиссей, и в ручки отбивную мне совал. И потому Телемах для меня — любимейший из всех мужей. Ни один жених на него не поднимет руку. Лишь Бог осмелился бы вред причинить ему.

Пенелопа. Что мне сказать в ответ на клятвы верности пуховки? Ври, да не завирайся, ты, болтун.

Пенелопа удаляется на отъезжающих назад сходнях.

Амфином. Зрелище — ну прямо ужас! Так растолстеть, творец небесный, бедра — как бочонки! Каким экзаменом жестоким был этот вид!

Элат. Так выглядеть не может моя будущая госпожа. Только не моя! Это была не Пенелопа.

Амфином. Каждый знает, что она в последний год изрядно располнела.

Многие из женихов. Я — нет.

Амфином. Слухов было хоть отбавляй. Служанки жаловались часто, что царица от ее противоестественного воздержанья постепенно увядает.

Ктесипп. Воздержанья? Сдается, по ночам ее седлает сущий демон.

Евриад. «О, этот бренный символ чистой девы! Что за испорченная до основанья непорочность!..». Други, но только не этот подхалимский тон! Вы видели всего лишь бабу, которую всегда хотели б видеть во хмелю, властительницу с райски жирным задом и языком, что без костей, царицу-развратницу с роскошным телом, тут грудь — коровье вымя, там бедра — как бочонки, детали вы частенько вертели на вашем вертеле.

Амфимедон. Евриад, как известно, предпочтенье отдает мускулистой молодежи. Сначала он на Телемаха влезет, потом уж и на трон.

Демоптолем. Евриад помолвку справит с Пенелопой и руки попросит Телемаха.

Евриад. Я царского дома друг! С младых ногтей. Я и сегодня вижу царицу такой же благородной, какая она есть. И вижу из почтенья, любви и верности вассала. А не из обжорства и сладострастья: бесформенным жирным бурдюком. Я не потерплю насмешек, оскорбительных для чести.

2

Пустой зал поутру. Телемах сидит на своем раскрытом чемодане, рассматривая подарки из Пилоса, платье Елены, кубок Менелая и т. д.

На заднем плане распахивается большая дверь. В утренних лучах является Одиссей в блестящем панцире.

Телемах. Ты бог? О, пощади. Не наказывай меня. Я жертву принесу тебе, как подобает.

Одиссей. Нет, Телемах. Перед тобой любимый твой отец. Не надо удивляться и задавать вопросы. Другого Одиссея ты больше никогда не встретишь. Вот я, как есть, вернулся после бесконечных страданий и вечных странствий на двадцатом году к себе домой.

Телемах. И все ж я удивлен… Я думаю, меня слепит мираж.

Одиссей. Ты удивлен. Я вижу. Нет ликованья на твоем лице. Видать, ты не надеялся уж больше свидеться с отцом.

Телемах. Я из Пилоса, с утренней прохладой только что назад вернулся из долгой бессмысленной дороги. Расспрашивал Атридов, спутников былых, без устали искал известий о тебе, чтобы увериться, наконец…

Одиссей. Что рыбы его сожрали, твоего отца?

Телемах. Я сам боялся лишиться жизни в поисках тебя.

Одиссей. Но ты теперь мужчина и сам бы охотно правителем Итаки стал… Говорят, уже ты созываешь сам на площади народное собранье?

Телемах. Да я бы все бросил, лишь бы ты вернулся! Только б ты был с нами, и силою своей узел разрубил решений невозможных… Я достаточно возмужал, обязан я в порядке содержать свой дом…

Одиссей. Мой дом.

Телемах. Я вскоре заставлю принять решенье. Хаос и распущенность довели страну до ручки. Коль матушка не сделает свой выбор, отправлю я ее назад к Икарию, ее отцу. У него за дочку пусть посватается кто хочет. О боги на небесах! Я должен выгнать собственную мать из царского дворца? Без тебя — в безвестности, жив ты или нет — здесь скоро каждый шаг неверным станет.

Одиссей. Ты — Телемах. Маленький мой сын. Мужчина, который мог меня убить…

Телемах. Ты предо мной предстал в таком великолепии и блеске, каким тебя не видел я во снах. Хотел бы я хоть раз к твоим доспехам прикоснуться…

Приближается к Одиссею, который внезапно, порывисто заключает его в объятия и плачет.

Одиссей. Мой свет! Любимый мальчик мой!

Телемах. Коль ты отец мой дорогой, скажи еще: что было на корабле, когда тебя связали спутники твои, — зачем они к мачте тебя привязали? Как часто великую ту историю я слышал и бился в загадках, пока я рос.

Одиссей. Ну, сын мой, могу тут я доподлинную историю тебе поведать…

«Тою порой крепкозданный корабль наш, плывя, приближался{87}

К острову страстных сирен, провожаемый легким попутным

Ветром; но вдруг успокоился ветер, и тишь воцарилась

На море: демон угладил пучины зыбучее лоно…

Уши товарищам воском тогда заклеил я; меня же

Плотной веревкой они по рукам и ногам привязали

К мачте так крепко, чтобы нельзя мне ничем шевельнуться…

Но в расстоянье, в каком призывающий голос бывает

Внятен, сирены увидели мимо плывущий корабль наш.

С брегом он их поравнялся; они звонкоголосо запели:

„К нам, Одиссей богоравный, великая слава ахеян,

К нам кораблем подойди; сладкопеньем сирен насладися.

Здесь ни один не проходит своим кораблем мореходец,

Сердцеусладного пенья на нашем лугу не послушав“…»

Телемах. Великие слова ты будишь в памяти моей. Но диву я все еще даюсь… Отец, ты ведь явился из других миров.

Одиссей. То, каким меня ты видишь, произведение, с согласья моего, могучей дочери Зевеса, одержимой кровью, трофеями и местью Афины Паллады. Она всесильна и по своему желанию превращает меня то в старца, который у порога милостыню просит, то битвой одержимого мужа в роскошном одеяньи. Перед тобою я предстал по поручению богини. Отца и сына она соединила и велит нам осуществить убийство женихов.

Телемах. Отец, о хитрости твоей и о твоем уме наслышан я в совете, как и о неимоверной силе твоей руки в бою с копьем — но женихов все же много больше, чем ты полагаешь. Вдвоем их никогда не победить.

Одиссей. Положись, мой дорогой, на мужа с опытом военным и на то, что мне советница с небес в мозги вложила. Во-первых, сын мой, помни об одном: никто не должен знать, что Одиссей вернулся. Ни при дворе, ни старый мой отец, Лаэрт, пропадающий в саду, ни матушка твоя, многоразумная Пенелопа. До дня возмездия ты и я должны все держать в строжайшей тайне.

Медленно удаляются на задний план.

Прежде проверить нужно, кто из челяди еще нас в сердце чтит. Кто сохранил нам верность, того мы пощадим…

Афина (возникая рядом с открытой дорожной корзиной). Пробил час для вас обоих. Я вовремя отправила домой отца и сына. Теперь обоих я зову на бой. Готовьтесь смерть и опустошенье во дворец принесть. Я сама, как только начнется схватка, буду от вас неподалеку. Не щадите же себя, отважные стражи времени, те, кто нам вернет геройства дух! И лучше, чтоб вы свой труд сегодня, а не завтра завершили.

3

Тот же зал во дворце. На скамейке рядом — Три фрагментарные женщины. Они рассказывают эпизод «Аргус»{88}. Одиссей появляется в облике нищего и садится на пороге, у входа во дворец. В глубине певец Фемий играет на лире.

Запястье. И тут подняла собака с логовища голову и навострила уши. Аргус то был, которого охотник Одиссей когда-то сам воспитал.

Колено. Пока его хозяин гулял по дальним странам, он валялся, презренный, на навозе, в объедков куче с барского стола, завшивевший и грязный.

Ключица. Когда же наконец вблизи явился Одиссей, в лохмотья облачившись будто нищий, узнал его Аргус и в чужом обличьи одежду. Завилял хвостом и уши опустил.

Запястье. Однако был он слишком слаб, чтобы вскочить и своего хозяина приветить. Увидел это Одиссей и в сторону глаза отвел. И слезу смахнул тайком.

Колено. Быстро шагнул вперед и в зал надменных женихов вошел. Аргуса же окутала черная тень смерти, когда он хозяина увидел через двадцать лет.

Зал наполняется женихами, слугами и служанками.

На подносе смешивают вино с водой и делят мясо на куски. Женихи садятся каждый за свой маленький стол. На восковых табличках делают пометки для политических выступлений.

Агелай. Я предложу: собрание князей пусть лучшего средь равноправных царем назначит.

Леокрит. Я потребую: работорговля служит общим интересам всех союзников. Заморскую торговлю и судоходство надо развивать. Вот где источники богатства государства. А для защиты рубежей морских ряд военных акций должно предпринять.

Элат. А я скажу, что мы народ земной, возможно, даже слишком, но к силам земным мы не прикованы. Вот что я скажу.

Агелай. В-третьих: царь зависим от наказов благородного собранья. В-четвертых, никакому князю не позволено касаться дел внутренних другой земли… Удастся ль это провести?

Амфимедон. А я скажу: праздники, идущие от древних культов, — запретить. Праздники служить должны благоденствию народа. Жертвоприношения необходимо ограничить скромной мерой.

Антиной. Я следующим образом начну: цель всех решений нашего собранья — мир и благоденствие всех народов. Вот как начну я.

Элат. А я скажу: божественное в бесконечно малых Долях рассыпано по нашим головам. Вот что я скажу.

Леокрит. Главным врагом всего торгового люда был и остается финикиец. Во всех своих ужасных формах проявленья. Финикиец в нашем пониманьи воплощенье бесхозяйственности и безбожной жажды чистогана. Нравы и обычаи наших народов финикийцу чужды.

В глубине возникает Телемах, подает Евмею корзинку с мясом и хлебом.

Телемах. Снеси все это чужеземцу, там, у порога… скажи ему: пусть не стесняется и попрошайничать идет. Каждому из женихов открытую он пусть протянет ладонь. Коль нищий он, то должен подаяния просить.

Евмей подносит корзинку Одиссею.

Евмей. Шлет тебе дары великодушный сын Одиссея, богоподобного. Ты не должен, говорит он, сидеть в углу и робеть. Иначе спросят все, какой же это нищий, что не решается к тучным женихам руку протянуть.

Одиссей. Спасибо Телемаху, сыну испытанного горем Одиссея. Его заветные желанья да исполнят боги.

Антиной. Прилежен ты на диво, свинопас, добросердый дурачина. Гостей все новых к нам из города зазываешь. Охотно приветствуем мы чужеземцев в доме. Но не вечно же таких, которые нам в тягость. Полезен порой бывает чужеземец, знаток ремесел: мастер-плотник, врач на случай многочисленных недугов наших, певец волшебный с Кипра иль из Египта, быть может, даже провидец даровитый, которому уже известен Пенелопы новоизбранный супруг?

Телемах (кричит с парапета верхних покоев). Тихо, свинопас, что толку этому вот возражать. Антиною только дай затеять склоку и покипятиться. Кровь его раз в день нуждается в возгонке гнева. Ты, Антиной, отечески печешься обо мне. Блюдешь богатства дома и строго хозяйство охраняешь. О да. Кутила ты тщеславный, подай ему! Ты сам ведь руку запустил в чужое состоянье.

Одиссей идет по кругу, складывает хлеб и мясо в котомку.

Антиной. А, Телемах, от Атридов возвратясь! Добро пожаловать. Как мы рады видеть тебя вернувшимся благополучно и на вершок прибавившим еще!

Телемах. Подай ему! Так как я тут в доме отдаю приказы, позволения ни у кого просить не надо. Я пересчитывать не стану.

Антиной. Как смело, чертовски смело, мой юный лев! Тебе Елена вставила стальные позвонки, что ты вознес так мужской свой норов? Кто б мог подумать! Если все ему такой вот кус отвалят, как и я, то и трех месяцев ему не хватит, чтоб проглотить его, — но на дворе, пожалуйста, чтобы обжора грязный всем остальным не испортил аппетит… Знаешь, попрошайка, как мы тут мыслим: безобразное само по себе уже достойно уничтоженья.

Одиссей. Ты ведь тот, кто средь итакийцев достойным преемником Одиссея слывет. Благороднейшим средь прочих женихов. И верно: ты на царя похож. Сразу видно. Поэтому ты должен мне отвесить кусок получше остальных. Я расскажу тебе за это сон, посланный мне Богом из времени, которое еще неведомо сокрыто в звездах. А видел я ужасный праздник в честь ложного царя. Преступник стоял среди пирующей толпы. Вокруг сидели, в тесноте сплетясь, сплошные тени, проходимцы любого сорта. Сам же кровопийца выделялся бледностью лица, слабый свет над ним струился: как будто труп он был, восставший только что из гроба. Волосы, зачесанные набок, лоснились жиром, глаза пучились под мрачными бровями. Окружал его оцепеневший ряд фигур. Завернутые в простыни, лежали вкруг бедер его как серое безжизненное море. И опустился он, главарь, медленно, медленней не бывает, в людское море, и морем этим поглощен он был. Затем последовали во сне моем другие странные химеры, дикое мерцанье. Маски с окровавленными ртами летели с криком через зал. Лжепопутчикам фальшивого царя они как будто приросли к лицу. Они со злобой отдирали клочья кровоточащей кожи, от плоти отрывали едкую личину. Некоторые уж задыхаться стали под маской, пытаясь без правителя жить в справедливости и мире. Такое по ночам творится с человеком: владыка-сон его в те или другие направляет ворота — возвращение домой иль заточенье. Прочь гонит его в хаос или в пустыню. Или назад, в безмятежно праведную жизнь…

Антиной. Кто к нам послал сей мрачный призрак, чтоб трапезе мешать? Стань там посередине, ты, чудовище. Подальше от стола. Ты самый наглый попрошайка, какого я когда-либо встречал. Сочувствие других к тебе — дешевка, раздаривают то, что им не принадлежит. От меня ты не получишь ни шиша.

Одиссей. Как? Ни шиша? С лица он царь, а жадный, как кожевник. Хозяин со своего ж добра у него не получил бы и полушки. Зато сам жрет без всякой меры. Садится за столы в чужих домах без приглашенья.

Антиной. Одно мне ясно: этот зал с такой помпой ты не покинешь, с какой вошел!

Швыряет скамейкой в Одиссея. Попадает ему в плечо.

Одиссей. Это лишь желудок, пустой как барабан, проклятый, который мне чертовски досаждает. Он, грохочущая прорва, тому виной, что предводитель женихов пришел в такую ярость. Я думаю: коль эринии{89} есть, стоящие за нищих, тогда тебя настигнет это, Антиной, еще до свадьбы найдешь ты смерть и тлен.

Антиной. Заткнись! Выродок забугорный! Жри и молчи. Сядь иль проваливай. Иначе, боюсь, тебя ребята схватят в доме и поломают кости.

Агелай. Не надо кипятиться, Антиной. Швыряться в бедного бродягу — какой позор. Что, если б он был богом, посланником небес? Боги часто посещают наши города, в немыслимых обличьях, смахивают на вшивых чужеземцев и тайно проверяют, кто высокомерен, а кто праведность блюдет.

В окне верхнего покоя появляются Пенелопа и Евмей.

Пенелопа. Свинопас, приведи ко мне чужеземца, над которым там издеваются что есть силы. Того, который, по твоим словам, рассказывает, будто Одиссея собственными глазами лицезрел.

Евмей. Да еще как расскажет! Твое он сердце околдует. Его три дня не выпускал я из хижины моей. Но он так и не смог рассказ о путешествиях своих закончить. Как внемлют песняру, который по Божьей милости песни тоски или древности поет, так будешь ты без устали внимать его речам.

Пенелопа. Внизу опять все тот же шум. Уж слуги по утрам пьют вина из подвалов Одиссея. Ах, если бы он сейчас — сию минуту — да прямо в ворота…

В зале внизу громко чихает Телемах. Раскатистый смех Пенелопы разносится по дому. Одиссей встает и прислушивается, равно как и некоторые из женихов.

Слышишь, как сын мои слова подтверждает чихом? В конце всем женихам еще обильней пир предстоит, чем свадьба, когда под нож пойдут не только свиньи да телята?! Иди и чужеземца позови ко мне. Хочу сама его услышать.

Медонт, глашатай и виночерпий, сидит на табуретке рядом со столом Евриада и расспрашивает его, помечая ответы на свитке крестиками.

Медонт. Когда ты должен выбрать, ну, скажем, меж развлеченьями двумя: игрой в шары или бегами…

Евриад. Бега.

Медонт. Отлично. Тогда опрос я продолжаю: неседланная лошадь стоит у двери твоего жилья. Видать, затем, чтоб в определенное тебя доставить место. Ты, может быть, догадываешься, в какое. Итак, ты перед выбором стоишь: садиться верхом или нет.

Евриад. Я вырос вместе с лошадьми.

Медонт. Конечно. Но сейчас. Что б сделал ты сейчас?

Евриад. Наверно… в обстоятельствах таких я бы не смог, пожалуй. Без седла.

Медонт. Хорошо. Итак, предложенье ты бы отверг.

Евриад. Нет, зачем же отвергать. Отказаться, я должен был бы отказаться. Вот правильное слово. Я должен бы с конем послание отправить: я должен от счастья отказаться моего. Удивительная встреча. Блестящий двор. Юноша неописуемо красивый, выезды верхом на исходе лета… вместе с ним.

Медонт. Хорошо. Спрошу иначе: перед тобой свежеиспеченный хлеб. Откусываешь свежий мякиш. Внезапно зубы попадают на кусок металла, что-то вроде гвоздя, монеты, обломанного острия ножа попало в тесто и запеклось в хлеб, случается такое, но ты — что станешь делать? Выплюнешь, конечно. Но потом: а) весь хлеб ты выбросишь в корзину, б) обрежешь лишь кусок, где инородный был предмет, в) ты прекращаешь завтрак.

Евриад. Я тотчас завтрак прекращу. Я ничего не стану есть, три дня уж это точно. Задел ты за живое, ужаснейшая в жизни для меня то вещь: тело инородное во рту. Понятья не имею, как ты до этого дошел?

Медонт. Вот в этом я тебе не верю.

Евриад. В чем?

Медонт. Не верю я, что целых трое суток ты есть не станешь, лишь только потому что на гвоздь ты напоролся.

Евриад. Гарантию тебе даю. Трое суток, по меньшей мере.

Медонт. Ну ладно. Это мы еще посмотрим, так ли будет. Смысл моих вопросов — ты правду говоришь иль нет.

Ир, другой нищий, детина огромного роста, входит в зал и отгоняет Одиссея от порога.

Ир. Мотай! Пошел прочь с порога! Дикарь заморский, шваль. Стой там! Иначе ноги переломаю.

Одиссей. Тебе хоть слово я сказал, ты, урод? Ну так заткнись. Порогов тут хватит на двоих, свинья.

Ир. Не видишь, лысая башка, как господа мне в зале знаками велят, чтоб я тебя отсюда выставил за уши?

Одиссей. Ты, видно, дармоед из дармоедов, ну будто я. Могли бы оба мирно со стола грабителей питаться.

Ир. Скорей в лепешку смердящего сотрапезника превращу.

Одиссей. Вскипает желчь моя, прошу — остановись. К рукоприкладству не толкай. Я, правда, стар и много странствовал на чужбине. Но если надо, я грудь твою и ребра превращу в кормежку для собак. Возможно, почему и нет? Наутро я б имел заслуженный покой.

Ир. Что? Какой-то пес с Кипра гавкает на нашем языке и жрет из нашего котла? Дикой свинье, которая угодья наши портит, клыки я вышибу из пасти. Я не позволю псам и свиньям калечить родной язык. Давай, снимай свои лохмотья.

Антиной. Друзья! Какое развлеченье нам предстоит! Наш гость и Ир пустились в спор. Померяться силой хотят в бою кулачном. Шевелитесь, разозлите их получше.

Женихи группируются вокруг обоих нищих. Евмей подходит к Одиссею.

Евмей. Кличет тебя, пришелец, госпожа. Пенелопа, мать Телемаха. Не терпится ей услышать вести о своем супруге, благородном Одиссее. И если ты не лжешь в своих рассказах, получишь от нее одежду, хитон и плащ, в которых у тебя нужда.

Одиссей. Евмей, охотно все я хозяйке многоумной расскажу. Но ты сейчас пришел совсем некстати. Боюсь, еще меня задавит свора глупых женихов! Насилию и хамству здесь просто пределов нет. Никто не взялся защитить меня, когда Антиной швырнул в меня скамейкой. Ни Телемах, и никто другой. Скажи многоразумной Пенелопе, свести мне счеты надо кое с кем. Пускай до вечера она помедлит и в зале, когда все разойдутся, меня встречает.

Евмей уходит.

Антиной. И еще! Турнир я объявляю и назначаю приз. Тут жарятся на огне козьи два желудка, фаршированные кровью и жирком, — как мы за вечер по обыкновению съедаем. Кто из вас двоих соперника сразит, тот выберет себе один желудок. Тот трапезу разделит с нами, и больше ни один из нищих не будет в зал допущен.

Одиссей. Почтенное собранье, итакийские мужи! Не надо кипятиться. Это уж мой желудок, пустой как барабан, который мною понукает и в бешенство приводит, жжет изнутри как огнем. Теперь снаружи по нему колотят. Хотите вы увидеть борьбу измученного старца с детиной глупым? Скверная забава! В одном должны вы мне поклясться: этому бычку преимуществ никаких и чтоб со стороны меня никто жирными кулаками не толкал!

Телемах. Я тут хозяин и заявляю, чужеземец: никто тебе во время состязанья с Иром мешать не будет. Я тут хозяин и у себя в гостях принимаю двух царей, что клятву бой вести честной дают.

Одиссей. Вот как. Неплохо б было. Ну и ручищи у этого циклопа. Как жиром все лоснится. Косая сажень в плечах, крепкие колени. Ой-ой. Мне несдобровать.

В окне верхнего покоя Пенелопа и Евмей.

Пенелопа. Что? Ты не привел его? Что думает себе чудак? Боится? Иль стыдится? Он не мужчина? Застенчивый и робкий нищий — такой был бы мне по нраву!

Пока Одиссей раздевается у колонны близ порога, появляется Афина и касается своим копьем его бедер, которые он опоясывает лохмотьями. Когда он вновь предстает перед женихами, полуобнаженный, собравшиеся шепотом высказывают свое удивление его безупречным телосложением.

Евримах. Что за фигура у старикашки под рваньем!

Ир. Ну и ну. Старец с ляжками атлета. Противоестественно все это. Это не для меня.

Антиной. Стой, трус. Коль этот победит, тебя я бросить прикажу в ладью Харона{90}. На сушу ступишь, попадешь к безумному царю Эхету, головорезу, который тебе отрежет уши и член твой с увядающих телес.

Ир с криком набрасывается на Одиссея, пытаясь вспрыгнуть обеими ногами на бедра Одиссея, но тот стоит невозмутимо, не пошатнувшись. Подняв руки, кидаются друг на друга. Ир захватывает Одиссея между шеей и плечом, так что последний поворачивается вокруг собственной оси. Затем сложенными руками с дикой яростью ударяет Ира в левое ухо. Изо рта у Ира брызжет кровь и сыпятся зубы. Одиссей валит Ира на землю, выворачивает руку за спину и тычет головой в грязь. Потом, подняв его в воздух, под смех женихов вышвыривает через порог из зала.

Одиссей. Там у стены, видишь, рядом с отбросами, твое отныне место. Вот палка, чтоб отгонять собак бродячих. Теперь играй на куче той дерьма царя бродяг и нищих.

Одиссей снова садится на пороге. Некоторые из женихов подходят к нему и поздравляют с победой.

Агелай. Пришелец, ты и вправду чужеземец! Пусть Зевс и прочие бессмертные хранят тебя и впредь.

Демоптолем. Контратака проведена блестяще. Быстрота, натиск и… благоразумие прежде всего. Поздравляю.

Леокрит. Ты с нашей шеи снял ужасного обжору, вредителя народа. Мы должники твои, благородный чужеземец!

Антиной посылает служанок, несущих корзину с хлебом и козьим желудком. Амфином следует за ними. Прочие женихи на заднем плане подходят к спортивным снарядам, воодушевленные состязанием, чтобы поупражняться самим. Служанки моют их и натирают маслами.

Амфином. Слава тебе, чужеземец. Пусть завтра сделает тебя счастливым. Вот только что ты был холоп презренный.

Одиссей. Да, Амфином, ты обнаруживаешь пониманье. Отец твой, я знаю, знаменитый Низ из Дулихия{91}, богатый, крепкий государь. И ты слывешь рассудительным мужчиной. Человек ведь беспомощнейшее из существ земных. Пока ему споспешествуют боги и твердо он идет вперед, он верит: с ним ничего плохого не случится. Но всемогущие на небесах быстро его толкают в нищету, и, стиснув зубы, терпит он, не ропщет, а молчит. Так молча на царский я гляжу дворец, который гибнет от обжорства негодяев. Нет ничего погибельней кучки знати, оставшейся без царя. Мыслят и правят они как феллахи, так как никто над ними чином выше не стоит. Не прибран милый старый дом, бесчинствуют в нем гости. На столах и лавках следы бесчисленных пирушек. Отовсюду крики девок, предающихся разврату. Какая ж сволочь творит историю Итаки! Остался ль среди злодеев хотя б один порядочный человек? Ты, что ли, Амфином? Здесь мир перевернулся, как будто бы Геракла{92} видишь, задавленного Эмпузой{93}. Как будто бы певец оду крысе затянул. Утрата меры и различий стимулирует бесстыдство. Копрофаги и пьющие лишь молоко уравнены в правах. Юноши робкие получают трофеи, так как никогда в руках они оружья не держали. Народ бурлит, волненье ясно ощутимо. Но прежде чем жирное отребье он из страны прогонит, его подпорчены уж собственные силы, унесенные ростками гедонизма. Кутилы эти учат народ проедать больше, чем он в состоянии произвести, не думая ни о детях, ни о внуках. Так зараза беззаконности расползается из дворца по острову всему. Совет женихов тут больше не заседает, это все пролог к новому правленью. Не встретишь ни одного, кто б еще был соперником другого, соревнователем по старому обычаю. Давно уж недоумки объединились и сообща стремятся к власти, всем одинаковые преимущества дающей власти над островом и доброй частью суши. Чтобы наследство Одиссея разбазарить, они союз сей учредили.

Амфином. Виною тут, мне кажется, царицы нерешительный характер. Своей медлительностью день ото дня она лишь хаос множит.

Одиссей. Верно, мой мальчик, совершенно верно. Но ты ведь сам в ряду кандидатов. И, как я слышал, ты даже смог доверье госпожи завоевать?

Амфином. Умею с ней я говорить.

Одиссей. А настоящего царя ты не боишься? Хотя совсем уж близко он, я чую, недолго странствия его продлятся, уж с моря веет над островом кровавой чистки бриз.

Амфином. О нет, старик. В земле уж Одиссей. Совсем недавно мы новые известья получили, знаки, что не лгут, — хоть я сейчас не помню, что, собственно, неопровержимо в них… Я, во всяком случае, как избранный, обязан бесчинствам при дворе положить конец. Средствами мирными, понятно, искусным поведеньем.

Одиссей. Браво, мальчик. Как мудро смотришь ты вперед. Все ж и тебя сметет стихия.

Амфином. Скажу тебе, старик: меня она поймала в сети! Один-единственный я в круге женихов — поэтому мне доверяет Пенелопа, одинокая вдова — ей отдал сердце я, полное любви. Я не как другие. Которые бесстрастно вьются вкруг нее, держа тайком совет, как царицей для новейших их союзов злоупотребить.

Одиссей. И все ж, и все ж. Мой мальчик, благодетель. Желаю тебе милости Бога, чтоб он тебя, пока не поздно, да побыстрей убрал из дома.

Из верхних покоев слышен смех Пенелопы…

Акт третий

РУБЕЦ

1

В супружеских покоях. Царица сидит в окружении Трех фрагментарных женщин на краю кровати из маслинового дерева.

Колено. Без всякой причины она рассмеялась.

Запястье. Противу прежнего, ее все чаще подмывает покрасоваться в обществе мужском.

Пенелопа. Пойду и покажуся женихам. Скажу два слова сыну. Чтоб его позицию перед ними укрепить.

Ключица. Сначала хоть умойся. Щеки нарумянь.

Пенелопа. Умоюсь. Румяна щедро наложу.

Ключица. В этом платье не ходи. Оно нехорошо сидит.

Пенелопа. Это? Да где найти такое, чтоб формы эти как-то скрыть? Мое печалью обезображенное, бесформенное тело.

Колено. За двадцать лет, десять Трои и десять странствий, она ни разу в термы не вошла без черного длиннющего хитона.

Пенелопа. Я не хочу одна перед мужчинами предстать. Вы должны меня сопровождать. Окутайте меня как тени, плотно окружите, чтоб взоры их — пиявки — не впились в меня.

Запястье. Сначала выспись, а потом уж в зал иди.

Ключица. Сомкни ненадолго веки. Приляг, закрой глаза. Сон возродит тебя. Разгладит кожу. Твою походку сделает легкой и воздушной. Спи, времени довольно.

Три фрагментарные женщины становятся перед кроватью, на которой вытягивается Пенелопа.

На нитках взмывают в воздух лицевые накладки и целые части тела тучной Пенелопы.

2

В зале. Темно. Одиссей с факелом в руках проверяет и поглаживает развешенные по стенам доспехи и оружие. Легкое хихиканье у него за спиной. Внезапным движением Одиссей протягивает факел вперед и зажигает светильник. Перед его взором предстают десять служанок, в центре образованного ими круга — Евримах, один из женихов.

Меланфо. Эй, зануда-чужеземец, голытьба и пьянь! Не хочешь ли соснуть ты в доме кузнеца иль в поле рядом с пастухом? А то шатаешься все по дворцу и на баб глазеешь. Дурея от вина, толчешься с горящим факелом у оружья того, кто был когда-то Одиссеем.

Одиссей. Служанки государя Одиссея! Ступайте в комнаты свои и в покои вашей госпожи. Помогите ей вертеть веретено, чешите шерсть гребнями. Слегка ее развеселите, пока дремота сладкая ее не победит. Я же все обойду кругом и женихам в танцах и играх посвечу. Разожгу огонь и также в доме о хорошем освещеньи позабочусь.

Автоноя. Ну ты гляди! Ты нам приказы отдаешь?

Гипподамия. Фонарщик ты, несчастный самозванец! Истопников у нас довольно. Факел, который нам домой осветит путь, мы сами как-нибудь зажжем.

Псирия. Скажи, кто на этот пост тебя назначил? По-моему, над Иром победа голову тебе вскружила.

Эрифила. Ну погоди, вот явится кто посильнее, головешкой по черепу тебя огреет, и пепельная кожа ручьями крови обагрится.

Евримах. Стойте, сладкие мои, что я вам скажу: мне сердце разрывает грудь, когда его я вижу. Не без промысла богов явился человек сей к нам во дворец. А как же иначе? Глядите, какой могучий свет тяжелый череп окружает! Иль это лишь отблески огня на плоской лысине его?

Меланфо. Проверьте, девки, на самом деле его котомка так уж жалка и пуста, как старому и худосочному бродяге надлежит. Давайте, ну! Под лохмотьями у него пощупай!

Одиссей. Сука! Спрошу я тотчас Телемаха, не разорвать тебя ль на месте на куски.

Евримах. Набить котомку можешь по завязку. Но честною работой. Ты не хотел бы побатрачить у меня на полевых работах? Колючки собирать, сорняк полоть, саженцы сажать. Ну как? Работа не влечет тебя? Тебе ведь даже лучше без работы. Здесь средь народного благосостоянья ты, дармоед, знаешь все лазейки на выгоду себе.

Одиссей. Дармоед — имеешь ты в виду таких, которые гнездятся в пуху, паразитов, да? Нет, Евримах! Если б мы двое могли померяться силами в работе! Когда б весна была и день прибавил. Ты дал бы мне косу, сам бы взял другую, и мы бы в буйных травах потрудились допоздна. Или стали бы на быках пахать, и взяли б самых лучших, с чудной шкурой и силами неистощимыми, — земля бы только и летела из-под плуга, я нарезал бы борозду за бороздою, и ты бы белый стал как мел. Или внезапно вспыхнула б война, при мне был щит, два копья, шлем боевой из железа: я шел бы в авангарде, ты Это смог бы видеть. Или явился б Одиссей — какая-то надежда ведь все еще остается, — и ты внезапно б захотел бежать, ты, знатный муж, исполненный высокомерья, но двери, обыкновенно распахнутые широко, вдруг стали б узкими как щелка, куда бы ты брюхо не просунул, и ты бежишь, как курица, слепой от страха, мечась по кругу, пока тебя я не прикончу.

Евримах хватается за скамейку, Одиссей прячется под стол, летящая табуретка попадает в Медонта, виночерпия, кувшин падает у него из рук на землю, сюда бросаются пьяные женихи, смятение и потасовка.

Евримах. Кончай, друзья! Очнитесь. Иначе спор о жалком нищем сделает нас врагами. Мы слишком великодушны и терпеливы. Слишком много челяди, чужаков, бездельников и воров пустили мы ко двору. Чернь вверх стремится. И скоро мы утонем в грязи.

Телемах (с парапета верхних покоев). Жестоко судишь ты о людях, Евримах. Себя считаешь ты всех выше, сильным и великим, лишь потому что в малом круге знати находишь одобренье. Но это далеко не образцы. Всякий раз, когда вы крепко выпьете и роскошно поедите, вы обнаруживаете свой слабый нрав, падкий к спору и потасовкам. Идите же и успокойтесь. Изгонять я не стану никого.

Амфином. Друзья! Эта вредная привычка — гневаться затем лишь только, чтоб в жилах гнева дивный прилив ощутить. Друг друга задевать и колотить из-за бродяги — какой в том толк? Не будем насмешничать и бить гостя. Или нового слугу, который прислуживает нам в доме божественного Одиссея. Телемах сам решать имеет право, кто во дворце отца ему желанный, кому на дверь укажет он. А нам пусть виночерпий еще разок наполнит кубки, мы в жертву принесем вино и предадимся отдыху затем. Идемте же, насладимся последней чашей в этот жаркий день.

Все уходят за кулисы. Одиссей остается один у огня. Телемах спускается к нему.

Одиссей. Оружье прочь из зала. Копья, шлемы и щиты в кладовую наверх. Коль заворчат собаки, скажи, не поднимая шума, что копоть портит роскошные отцовские доспехи. Да и для всех опасно, когда мужчины пьяные, после попойки к оружию полезут, которое прямо под рукой. Для нас оставь лишь два копья да два клинка, они понадобятся, когда на штурм пойдем.

Телемах (кормилице, мелькнувшей за колонной). Евриклея! Послушай, матушка, запри мне девок в спальнях на замок. Пока отца роскошные доспехи я не уберу. Гляди, как копоть их разъедает. Хотим мы их убрать туда, где дым их не испортит.

Евриклея. Теперь, когда пробился у тебя пушок на подбородке, желала б я, чтоб поскорее ты созрел толковые приказы отдавать. Дальновидно заботу проявлять о доме и дворе. Ты запрещаешь девушкам из спален выходить? Они должны тебе дорогу освещать при переноске оружия.

Телемах. Нет, нет — а чужеземец-то зачем, пусть шевелится. Кто ест с моего стола, тот должен быть мне подмогой. Пускай хоть из Эфиопии он явился. Иди вперед, старуха, нам оружейную открой.

Евриклея удаляется. Телемах и Одиссей снимают оружие со стены.

Является Афина, внезапно озаряя зал мощным сиянием.

Отец, что это? Я вижу чудо. Сиянье — будто торжество какое. Стены дворца, ближние колонны, зал, балки, двери… все предо мною как в огне… Как будто к нам небожитель спустился с сияющих небес!

Одиссей. Помолчи, сынок. Займись-ка делом. Даже если бог с тобою делит стены, дела свои ты должен делать сам.

3

Одиссей и Телемах переносят оружие. Сияние исчезает. Появляются служанки в белых одеждах и принимаются за уборку. Кто-то вносит кресло Пенелопы. Царица появляется в длинном платье со складками. Садится у огня. Одиссей возвращается в зал.

Пенелопа. Чужеземец! Садись сюда и сказывай у огня. Уж полночь, а сна ни в одном глазу. Иди и говори, что бы там ни было.

Одиссей. Прекраснейшая госпожа!.. Само вы благородство. Спасибо.

Пенелопа. Красу мою отняли боги в день, когда ахейцы пошли на Трою, будь проклято то имя. С ними ушел супруг мой Одиссей. С тех пор меня печаль лишь гложет, одолевают лишь заботы. И если несчастье где какое, то тело и душа мои берут все на себя. Ты видишь, тут собрались скучнейшие из мужей с островов, честолюбивые сынки князьков из Замы{94}, Дулихия, с Закинфа{95} и с Итаки, дети первейших домов за Одиссеевым столом сидят и сватаются к его растерянной вдове. Их личное богатство дома без присмотра, но здесь они телят, овец и коз без разбору режут, кутят и вкусно жрут, и пьют вино напропалую. Они как трутни на моем добре — где ж взять такого силача и великана, который этот сброд без сожаленья мне с шеи б снял. Чужеземец! Тоскую я по одному лишь Одиссею. Но бесконечная его отлучка любовную мою подтачивает силу. Прежде чем женщина себя навек холодной ощутит, согласье даст она, хотя давно уже не та, вступить в позорный брак. Ах, чужеземец, ты не подозреваешь, что я на себя взяла и что еще мне предстоит. Сначала хитростью я сдерживала женихов. Послушайте, я говорила, юноши, женихи мои! Мертв великий Одиссей. Терпенье! Не принуждайте вы меня. Немного с браком погодим. Сначала надо мне покров траурный соткать. Для Лаэрта, Одиссеева отца. Итак, за ткацким станком я сидела, целыми днями ткала. А по ночам я снова ткань распускала. Три целых года это длилось, случай меня хранил. Но девки вскоре выдали секрет, бесчестные потаскухи, и парни меня в обмане уличили. Так мне пришлось довершить бесценный труд, чего я вовсе не хотела. Теперь настаивает родня, мой сын, настаивает вся страна, чтоб я решилась наконец на свадьбу. Чужеземец, говорю тебе: минует эта ночь, и встанет он передо мной, ужасный брак. Мне, проклятой, Зевс запретил счастливую любовь. Ну все, довольно. Расскажи же, где твой дом. Не похоже, чтоб ты к месту своего рождения прирос как дуб.

Одиссей. Итак, критянин я, с Крита родом. Эфоном меня зовут, мой род весьма известен. Перед войной троянской занесло на мой омываемый волнами остров Одиссея. Мой брат был правитель Крита, по имени Идоменей. Супруг твой, Лаэрта сын, у него надеялся найти приют, но тот уже отправился в поход с Атридами на Трою. Тогда я Одиссею предложил мой гостеприимный двор. Богато принял я его, поистине по-царски, каждый день подавал ему ветчину и пироги…

Пенелопа. Евриклея! Ветчину сюда и пироги.

Одиссей. И в изобилии подавал лучшее вино.

Пенелопа. Евриклея! Лучшего вина!

Одиссей. Двенадцать дней он оставался у меня. Жестокий шторм препятствовал его отъезду. Его корабль и всех его людей за свой кошт я снабдил мукой и дюжиной упитанных быков…

Между колонн зала появляются Три фрагментарные женщины.

Колено. «Быть может, выдумал он все, а кое-что смахивает на правду».

Ключица. Вот именно. Но с некоторых пор царица в чужеземцах нуждаться стала, что вести ей несли, не для того, чтобы услышать правду, а чтобы лучше выплакаться.

Запястье. В слезах искупаться! Иной такие сказывал небылицы, но лед всегда он превращал в поток, в котором она и тело, и душу прятала от женихов.

Колено. Да, кто о супруге ей лишь только красочно поведал, того она хотела бы сама в объятья заключить и поцелуями покрыть.

Пенелопа. Чужеземец, мне кажется, пора тебя подвергнуть испытанью. Ты говоришь, моего супруга ты в дому радушно принимал. И как он выглядел? Скажи, во что он был одет?

Одиссей. От памяти ты требуешь сверх меры! Сколько воды с тех пор утекло! Уж двадцать лет, как он покинул Крит… Во что он был одет? Носил он часто плащ из пурпурной шерсти с двойной каймою и золотою пряжкой. Она, сам видел я вблизи, искусное произведенье. Она изображала пса, который лапами на лань напрыгнул и уж схватил ее за глотку, видно было, как силилась она освободиться, — все из золота.

Пенелопа. Я! Я! То я была! Я укладывала его одежду, плащ, упомянутый тобой, и золотую пряжку пристегнула я, которую ты видел близко. Никогда ко мне он не вернется, красавец мой!

Одиссей. Ну вот что: он жив еще. Не орошайте, госпожа, свои ланиты морем слез.

Пенелопа. Не лги, не мучай, не утешай, прошу!

Одиссей. Однако ж. Известен мне Федон{96}, царь феспротов, страны цветущей, по соседству, который Зевсом мне поклялся, что судно Одиссея в гавани стоит, с ним новые спутники его. Груженное сокровищами, частью трофеями, частью дарами гостеприимных горожан. Подле острова Тринакия{97} его корабль изрядно потрепало. Зевс и Гелиос{98} вкупе разгневались на него, что спутники его зарезали быков. Людей он в бурном море потерял, когда его вместительный корабль опрокинулся в потоке волн. Он сам за киль схватился, и волны вынесли его на сушу. Так он попал в счастливую страну феаков, которые родня богам. И те его почтили как богоравного, осыпали его роскошными дарами. Ибо многими любим был Одиссей, женщинами пуще всего. Вообще он должен был бы уже высадиться на Итаке, повсюду на ближних островах я слышал о нем рассказы. Или, может быть, он снова пустился к дальним странам, чтоб новые дары собрать. Но он вне опасности и в скором времени домой вернется. Могу поклясться, в этом году еще, возможно.

Пенелопа. Дары! Дары! Доказательства любви! Горе тому, кто чужеземцу этому чести не окажет в моем дворце иль на него возведет хулу! Пусть ему целует руки всяк, кто б его ни встретил. Оказывайте знаки внимания ему и с радостью восхваляйте. Девки, ну же, взять его к себе, купать, маслами натереть, служить ему. Приготовьте ложе, теплые одеяла постелите и атласные подушки. Он должен утром на троне золотом проснуться! За завтраком пусть сядет рядом с Телемахом в зале. Ко мне ты должен быть поближе, чужеземец, ты должен экзамен мне устроить. Иначе как узнаешь ты, что за женщина Пенелопа и не превышает ли она умом и сердцем всех других, когда все время ходишь ты в рванье и по углам дворца торчишь как сирота? Ведь и обо мне поведать не мешало б историй славных… Ах, что за люди! Приходят и уходят. Кто изверг, за тем проклятия следуют до гроба. Величие и благородство начинают только после смерти почитать. Чужеземец! Глубоко предчувствие в сердце моем, так оно и будет: никогда его я больше не увижу, Одиссея моего. Нам не хватает истинного хозяина, который гостям, как ты, оказывает честь, ну а потом заботится об их отъезде. От своего отъезда ты, чужеземец, должен отказаться. Девки, идите ж наконец и искупайте человека!

Одиссей. Нет, госпожа, поверь, пуховики, атласные подушки — все эти муки не для меня. Позволь ночь провести так, как я привык. Бессонных множество ночей лежал на жестких досках я. И особенно я не жажду, чтоб девки, которые с женихами спят, касались тела моего. Но если седая здесь старуха, которая, подобно мне, печали старческие переносит, то позови ее. Пускай она обмоет ноги мне, на это я согласен.

Пенелопа. Ты мне милее всех чужеземцев, приходивших новости поведать. Никто выраженья так искусно не выбирал, как ты. Да, старуха здесь, еще при деле, хоть и скручена недугом. Нянькой она была несчастливца, уехавшего навсегда. Евриклея, ножную ванну приготовь! Такая ль у него морщинистая кожа на руках и на ногах и так ли стар он, как и ты? Иди же, умница моя, здесь друг юности твоего господина… обмой его! В несчастье увядает человек прежде, чем постареет.

Появляется Евриклея со служанкой, помогающей ей нести медный таз и кувшины с горячей и холодной водой. Погрузившись в свои приготовления, бормочет несуразицу.

Евриклея. Милый мой… мой сыночек! Что я могла поделать. Зевс долго был твоим врагом. Тебя, который сотнями жертвовал ему быков и кто молитвы воссылал, чтоб старость тихую тебе он даровал, — наследника достойного самому чтоб воспитать, и вот он похищает честь твою, громовержец, и отдает любимца моего на поругание сучек.

Одиссей. Ладно, старуха, успокойся. Да, многие твердят, что на твоего хозяина я похож. Легко ошибиться можно, когда жарко мечтаешь кого-нибудь увидеть вновь.

Евриклея смешивает холодную и горячую воду из кувшинов. Одиссей отодвигает свой табурет от огня в темноту. Три фрагментарные женщины сидят на небольшой скамейке у самого порога зала.

Колено. Что с царицею стряслось? Разве не ее теперь черед говорить?

Запястье. Пенелопа?

Ключица. Она не слушает уж боле.

Колено. Близка к минуте узнаванья, глядит, окаменевшая, себе под ноги.

Запястье. В своих грезах вновь смеется беспричинно.

Последующий текст говорят, предваряя события.

Случится ль что при омовеньи? Чем занят царь?

Колено. Шрам обнаруживает кормилица на ноге. Тот самый, который у него с детства от схватки с кабаном.

Ключица. Ногой он опрокидывает таз.

Колено. Кормилицу душит. Душит. На помощь!

Евриклея. Одиссей! Дитя мое! Так это ты! Госпожа! Слушайте меня…

Одиссей (сдавливая ей глотку). Матушка! Ты хочешь моего несчастья? Своею грудью ты меня вскормила. На двадцатом году безмерного страданья вернулся я в мой отчий край.

Евриклея. И я хозяина своего узнала не раньше, чем его ощупала кругом!

Одиссей. Молчи! Никто другой не должен это знать! Иначе — если уж Зевс моей рукой решил прикончить женихов, не удержусь и няньки своей не пощажу, и тебя убью вместе с теми бабами бесстыжими.

Евриклея. Что мелешь ты? Ты в своем уме! Забыл уже о силушке моей? Тайна легла как камень на дно моей души. Одно лишь я скажу: как только порешат обжор, я поименно девок назову, которые тебе хранили верность и которые предали тебя.

Одиссей. К чему? Не стоит. Я их и сам замечу. Легко их распознать. Молчи же и иди. Оставь богам свершенье.

Пенелопа. Чужестранец! Еще одна пришла на ум мне мелочь, о чем хотела б я спросить. Ночь скоро, и все уснут. Одна лишь я без сна лежу в постели, и тысячи забот терзают душу. И мыслями мечусь я то туда, то сюда. Какое мне принять решенье? Не расставаться с сыном и все по-старому оставить, в чести содержать брачное ложе и имя мое средь жителей Итаки? Или уйти отсюда с лучшим из женихов, который дарит мне бесценные подарки? Пока мой сын малюткой был, давал он желанную отсрочку свадьбы, прощанья с домом моего супруга. Теперь он вырос и хочет сам, чтоб я, наконец, покинула его. Боится он за свое наследство, которое женихи скоро растранжирят. Принять самой решенье нету сил. Теперь хочу я всех их на состязание созвать. Велю принесть я топоры, какие часто Одиссей ставил в ряд, будто ребра корабельной стенки, все двенадцать, отступал потом назад и сквозь отверстия в железе пускал стрелу. Завтра, завтра мой черный день грядет, состязанье назначено будет в зале и объявлен приз. Кто бы ни был тот, кому удастся трюк, кто все двенадцать колец прострелит навылет, за тем я и пойду. В тот же день я дом покину, любимый чудесный мой дворец. Как часто в мечтах я буду вспоминать о нем!

Одиссей. Достопочтенная супруга Одиссея! Ты лишь состязание назначь. Об исходе не беспокойся. Он в руках богов. Прикажи мужчинам лишь стрелять. Скорей хозяин дома появится на пороге, чем кто-нибудь из гостей хотя бы лук натянет, а тем паче пустит стрелу сквозь железные кольца.

Пенелопа. Вижу, что был ты верный спутник Одиссею: так он бахвалился. Не хочешь ли пойти со мной, присесть на край моей постели? Ночь целую внимать одному лишь голосу твоему была б я рада. Но нет! Что за неприличное желанье… Я поднимусь одна в покои и буду метаться на постели. С тех пор как я без Одиссея, это лишь склеп для воздыханий, театр безумных грез. Прошлой ночью снова был некто у меня, напомнивший его в тот день, когда в поход он выступил с войсками, Я счастлива была, совсем как без ума. Во сне я твердо знала, что это все не сон, живой со мной лежит он рядом… Видеть я хотела б Одиссея. Пусть даже пересекши Стикс. Уж лучше в сердце с ним — и в бездну, чем страсть тщеславную одного из этих слабоумных каждодневно утолять. Ты, однако же, ложись где-нибудь на полу, как хочешь.

Пенелопа уходит. Одиссей укладывается у подножия колонны. Из покоев на заднем плане доносится музыка и смех женихов и служанок. Афина — на этот раз с распущенными светлыми волосами, в хитоне и эгиде{99} — возникает рядом с колонной и прислоняется к ней.

Афина. Еще не спишь? Опять мозг свой истязаешь.

Одиссей. Сердце рычит в груди от омерзения и гнева. Слышишь, как там пируют и распутничают в своих палатах?

Афина. И это мучает тебя? Ведь ты у цели. Здесь твой дом. Жена на месте. И сын у тебя вырос, на зависть любому отцу.

Одиссей. Это правда, небесная жрица. Но в голове моей одна забота: как я один такой ораве мерзких кобелей устрою конец кровавый. И что меня еще сильней гнетет, даже если я их всех осилю при покровительстве твоем: а что потом? Смогу ли я спасти себя, свою семью? Как избежать мне мести знати, которая станет оплакивать сыновей? Надо бы все это перед расправой тщательно обдумать. Иначе навлеку я вечное проклятие на мой род, и сгинет он в безумии и кровопролитии, как Атриды.

Афина. Я ведь с тобой, мой спутник дорогой. Тебе я разве не обеспечиваю безопасность? Говорю тебе сейчас и призываю: ты их только кликни, отпрысков негодных. И если они отважатся стадом налететь и к Аресу{100} нас отправить — мы те, кто их в конце побьет.

Одиссей. И все ж порою остаешься один как перст.

Афина. Старик! Ты больше в силы мои не веришь? Малодушничать не надо. Иначе нечего тебе здесь пороги обивать. Сейчас нашлю я на тебя целебный сон. Бессонница навеет дурные мысли, ослабит мужество твое. Сомнений себе позволить больше ты не можешь. Коль ты не вступишь в бой, события не упредишь кровавой сечей, повергнет промедление тебя в гораздо большую беду, чем следствие твоих деяний.

Акт четвертый

ЛУК ОДИССЕЯ

1

В зале. Приготовления к состязанию в стрельбе из лука и празднику Аполлона{101}. В начале сцены служанки и слуги снуют взад и вперед.

Евриклея. Шевелитесь, девки, за работу! Женихи сегодня раньше к трапезе прибудут. Ведь будет праздник. Сбрызните пол, в доме чтоб ни пылинки. На стулья — покрывала, столы все губкой протереть. Почистите кувшины и кубки. Потом огонь разжечь. Вы двое к источнику сходите за свежею водой. (Про себя.) Ну женишки! Богов я заклинаю, пусть эта трапеза последней будет!

Телемах (подходит к Евриклее). Матушка, скажи, как дела у нищего, у чужестранца? По-дружески ли приняли его? А что царица? Дистанцию приличия соблюла она? Я знаю мать. Чересчур доверчива она и к иноземцам, и к собственной прислуге. Людей она не в состоянии больше верно оценить.

Евриклея. Причин нет, чтоб распинаться, деточка моя. Мать царственно вошла и царственно в покои удалилась. Мимоходом я видела, как царственно она в кресле возлежала. Был, правда, один нецарственный момент, когда она чуть не задремала, басни старика ее уж слишком утомили. Тот, собственно, глушил вино, а от закусок отказался. Он был как отощавший странствующий философ, который сам себе создает лишенья, чтоб оплакивать их с умной миной. Еще он отказался спать в постели, как предложила госпожа, с атласными подушками. Тогда воловью кожу ему мы на пол постелили и, как улегся он, укрыли одеялом.

На заднем плане Одиссей сталкивается с Евмеем.

Евмей. Эй, чужеземец! Ну, как делишки? Уже привык ты к брани и табуреткам женихов?

Одиссей. Злодеи они и несправедливости чинят много. Слушай, свинопас, потом мне надо с тобой потолковать.

Служанка Меланфо выходит полуодетая и заспанная из своей комнаты, виночерпий Медонт наливает ей бокал вина.

Меланфо. Ах, этот пес паршивый все еще здесь и побирается у всех. Уже ты в центре зала. Скоро ты, наверно, с твоей неотразимой красотой проникнешь и к царице в ее покои. Тут во дворце все кувырком пошло, и скоро нищий на царский трон взойдет.

Евмей (по-прежнему обращаясь к Одиссею). Старик, что я тебе скажу, грудь мне разрывает от горечи и гнева. Не знаю, что и делать. В путь собираться со всем моим скотом к другому отважному царю? Невыносимо больше оставаться здесь и наблюдать покорно, как животных, хозяина лишенных, уводят каждодневно на забой, чтобы другие пировать могли, — адская то мука. О, если б Зевс молнию метнул и поразил свору правителей недостойных!

Женихи, мучаясь похмельем, входят в зал и садятся завтракать за свои столы.

Элат. Виной всему, как и всегда, война.

Леокрит. Война! Троянская война давно уж позади. Никто из нас из-за нее ничего не потерял. Напротив. Благосостояньем и навыками любого рода обязаны мы ей.

Элат. Еще и сегодня следствие войны — то, что по утрам мы так чертовски злы. Разве я столько бы пил вина, если б не война? Если б не война, я никогда бы дела не имел с Одиссеевым вином. Если б не война, я бы не торчал сегодня на Итаке.

Амфимедон. С войной иль без войны, если бы царица поступала как любая умная вдова, один из нас, всего один, остался б тут, все остальные бы наконец исчезли. Она одна виновна в бесстыжем нашем положеньи. Нечеловеческое ожидание портит человека. Ты, к примеру, шулером стал в игре картежной. А ты пьянчугой, который не уложит уж и кабана. А ты безбожно врешь при счете.

Элат. А ты всех хуже: каждый день свое белье стираешь и на веревке вешаешь над нашими головами как саван!

Евриад. Други! Давайте целиком сей день Аполлону посвятим! Будем сегодня пировать, богу этому под стать. И кое-что еще, друзья! Пусть мысли наши сегодня будут заняты лишь трапезою бога. А именно: бараны чтоб покрупней, козы чтоб пожирней, а главное: желудки бычьи!

Демоптолем. Отец мой, большой охотник до пиров, рассказывал об одном народе древнем, царь у которого самым большим обжорой был. Но как ему все стали подражать, то скоро съели все запасы подчистую, все что было, и не знали, откуда их пополнить. Для этого вернуться было нужно к тяжелому труду, на что никто способен больше не был.

Телемах входит с Одиссеем, велит двум служанкам поставить стол и стул среди женихов.

Телемах. Садись сюда. Пей вместе с мужчинами вино. Ругань и драки запрещены. Это вам не постоялый двор. А Одиссея дом. Мне он принадлежит. Советую вам, женихи, умерьте вашу страсть к раздорам.

Антиной. Вот это речь была, друзья! Ну вмазал! Еще долго будет она звучать в ушах у нас. Такого, Амфином, здесь во дворце лучше бы заставить замолчать. Но ты ведь думаешь, должны мы каждое великое трепло терпеть.

Ктесипп. Послушайте, жалкие кутилы! Вы с животами жирными совсем забыли, что чужеземцев чтят и что свое добро с нуждающимися делят. Бесстыдство и несправедливость — благородных гостей Телемаха так плохо привечать, даже если скоро они сюда толпой полезут и нас пожрут как саранча. Но я пример решил подать и лучший дарю ему кусок со своей тарелки. Спокойно может он его передарить — коль глянется ему какая девка и вымоет его усердными руками. Бери — надеюсь, рад ты будешь дружескому дару!

Кладет Одиссею на тарелку коровью ногу.

Телемах. Ктесипп! Подлец, охальник, с какой бы страстью я тебе копье вонзил в живот! Тогда бы твой отец заместо свадьбы поминки по тебе устроил. Пускай мне хоть один еще осмелится дурацки так шутить. Уж я-то знаю, что благородно, а что нет. В притворщике искуснейшем распознать сумею подлеца.

Агелай. Что ты торчишь тут в зале и нравоученьями донимаешь нас? Иди наверх в покои, сядь рядом с матушкой и поговори с ней о свадьбе. Еще сегодня лучшего средь нас избрать она должна. Тогда ты сможешь завтра же спокойно, в одиночку свое наследство съесть.

Телемах. Агелай! Клянусь страданиями об отце, умершем вдали от Итаки иль нищенствующем где-то: сам это знаю, день пришел, никто не станет медлить со свадьбой матушки, и менее всех я. Скорей я посоветую ей в брак вступить, с кем она захочет. Но согласье может дать лишь она сама, одна она должна достойнейшего выбрать. Но кто из вас достойней всех?

Три фрагментарные женщины садятся среди девушек на скамью в углу зала.

Запястье. Невидима, как легкий ветер, Афина Паллада скользнула через зал. И лица обезобразила женихов.

Колено. Те разразились беспричинным смехом, хихикали как дети над тарелками.

Ключица. Стали гримасы корчить и разговаривать сами с собою, будто старцы без ума.

Запястье. Внезапно уставились вперед налитыми кровью глазами — на тарелках пепел лишь дымился.

Феоклимен. Несчастные! Что с вами? Вот беда! Ваши головы окутаны мраком ночи, и лица перекошены у вас, да так, что не узнать. Одни уроды! Где разум ваш? Ах, уж пламенем объяты балки! Кровь течет по стенам, с дверей и лестниц стекает кровь. Зал полон, битком набит тенями призрачными! И солнце закатилось, тьма поглощает все живое…

Внезапный громкий скрип, когда Пенелопа в верхних покоях открывает дверь в сокровищницу, чтобы достать лук Одиссея. Тотчас все приходят в себя.

Евримах. Гоните в шею тотчас наглеца из дома! Кто сумасшедшего провидца этого впустил? Трепло! Пускай он на базаре байки глупые свои вещает, коль в зале здесь чересчур ему темно.

Леокрит. Гостей дряней, чем ты, Телемах, с тех пор, как ты вернулся, еще никто к нам в дом не приводил. То нищие, ленивые оборванцы, которых ты радушно привечаешь. То мастера болтать, которые за завтраком зловещими историями нас пугают. Погрузить бы этих благородных чужеземцев на корабль и на Сицилию отправить. Они пополнили б казну в качестве рабов.

Наверху в своем тронном кресле восседает Пенелопа, держа лук Одиссея на коленях. В зале внизу девушки начинают установку двенадцати топоров.

Пенелопа. Слушайте меня, женихи! Вы видите здесь лук могучего Одиссея. Кто этот лук быстрее и ловчей натянет и все двенадцать топоров стрелой пронзит, за тем я и пойду. С ним покину этот дом. Приют моих чудесных юных лет, воспоминанья о котором навечно сердце сохранит.

Женихи вскакивают со своих мест. Обращают взоры на Пенелопу, некоторые бормочут: «Гляди, царица… Ужели то царица наша?.. Пенелопа! Как она прекрасна… Лук… смотрите, Одиссеев лук…»

Элат. Лук сей получил он, по слухам, давно во Спарте от друга своего Ифита{102}… Известно также, что никогда он в бою его не применял, всегда храня подарок дружеский в дому… знак гостеприимства и любви.

Евримах. Но ведь Геракл, будучи в гостях у отца Ифита, хозяина убил! Так гласит легенда.

Антиной. Что за детский лепет, маменькины сынки? Коль лука один лишь вид на вас наводит цепенящий ужас, то разве хоть кому-нибудь удастся пустить стрелу в бессмысленной борьбе? Никто из вас, должен я признать, не обладает силой молодого Одиссея. Его я сам еще ребенком видел. И помню хорошо, как легко натягивал он тугую тетиву. Вам этого не сдюжить, я уверен, задача не под силу.

Телемах. Женихи! Награда вам известна. Итак, к соревнованью. Матушка моя сказала… я, кажется, теряю разум: она меня покинуть хочет. И я, остолоп, я радуюсь еще! Такую женщину вы не найдете больше во всей земле ахейской. Ни в Аргосе, Пилосе и Микенах{103}, ни на самой Итаке иль на каменистом материке. Но вы все это знаете и сами, а то бы ваш давно уж след простыл. Итак, времени не теряйте зря и становитесь в ряд.

Проверяет положение топоров. Устанавливает опору, с которой должна производиться стрельба. Велит принести лук, проверяет его и только хочет его натянуть, как Одиссей подает знак оставить эту затею.

О горе, я, видно, немощным рожден! И немощным останусь навсегда. Я не уверен все еще в своих руках. С какой охотой я сам бы метко пробил топоры! Тогда бы я не оставался в доме одиноким. Матушка, я приза оказался бы достойным! Но вы все в силах превосходите меня.

Телемах прислоняет лук, колчан и стрелы к колонне. Мужчины выстраиваются в очередь.

Антиной. Леодей, жертвогадатель, первым оказался. Тот, кто нашим обществом был менее всего доволен. Всегда сидел со своим вином в углу от всех подальше. И думал мрачно про себя: пусть только они начнут, неженки и сибариты, в праздности которым равных нет. Время придет — я буду первым и самым лучшим. Разве я не прав, Леодей, тихоня? Ну вот, ты первым и начинай соревнованье.

Леодей испытывает лук приемами профессионала. Становится в позу и пытается натянуть тетиву. Делает три попытки, используя различную технику. Затем прекращает попытки.

Леодей. Друзья, я натянуть его не в силах. Служить отказываются руки. Законам честной схватки покоряясь, из игры я выхожу. Отныне к тем не принадлежу, кто сватается за благородную царицу. И правда: смерть лучше жизни, которая в секунду лишается надежды, теряет смысл, опору, цель, все теряет, что целую тыщу дней занимало ум. Надежду кое-кто и до сих пор питает, так вот вам мой сказ: этот лук готовит многим жестокое, внезапное разочарованье. И уползая на четвереньках из дворца, он спросит: неужто не было средь лучших дочерей страны другой, за которую пообещали б лучшую награду? Она же, которую мы все так терпеливо ждали, может взять себе в мужья того, кто в самом деле лучше всех. Коль сыщется такой…

Антиной. Печально, Леодей, что говорить, печально. Но мной овладевает ярость, когда тебя я слышу. Лишь потому, что у тебя маловато сил, чтоб тетиву натянуть, ты думаешь, должны мы столь же уныло отступить. Ты матерью, к несчастью, не для того рожден, чтоб метким стать стрелком. Ты, неженка, о других по себе-то не суди. Медонт, глашатай, раздуй огонь, близко поставь скамейку и жира бычьего положи кусок. Лук мы разогреем и смажем его жиром. Потом мы быстро состязанье до финала доведем.

Одиссей отводит Евмея в сторону.

Одиссей. Кому бы ты, Евмей, стал помогать, вернись бы он сейчас, раз — и через порог, господин твой, Одиссей, как будто бы богами приведенный, к кому бы ты пристал — к господину твоему иль к женихам всевластным?

Евмей опускает голову и принимается всхлипывать.

Довольно. Да знаю я: ты верная душа. Меня ты принял первым, угощал от сердца, когда на землю предков после долгого скитанья я ступил. Ни от кого не слышал я мольбы столь страстной, чтоб господин его вернулся. Так говорю тебе, что сокровенное твое желание исполнено уже сейчас.

Поднимает лохмотья и показывает ему ногу.

Стой, ты куда! Думаешь, я околесицу несу? Смотри сюда, чтобы признать меня без колебаний: рубец здесь под коленом, тот знаменитый, и каждый знает, что ребенку Одиссею его оставил на Парнасе{104} вепрь.

Евмей. Рубец Одиссея? Брось шутки с такой достойной уваженья метой!

Одиссей. Время нас торопит. Очнись и мне доверься.

Евмей. Такой рубец у одного лишь человека под коленом, то каждый знает и помнит по сей день.

Одиссей. Слушай, Евмей, коль ты поможешь мне этих негодяев утопить в крови, ты дом получишь во владенье, скот и свиней на хозяйство, найду тебе невесту, которая тебе сгодится, — положено так законному владельцу. Я восстановлю державу, привычную вам с давних пор, в защиту и на благо итакийского народа.

Евмей (падает на колени и целует руку Одиссею). Мой господин! Мой дорогой…

Одиссей. Встань! Довольно слез и воплей. Все в тайне сохрани. Должны немедля мы приступить к финалу. Вернись на место. Иди вперед один. Имей в виду: стараться будут женихи, чтоб лук и колчан мне не достались. Но ты, Евмей, слуга мой верный, смотри, чтоб лук попал мне в руки. Скажи служанкам, что мне верны, пусть двери все и ворота запрут на ключ. Никто из зала не должен улизнуть. Вот миссия твоя. Теперь за дело, будь осторожен, уста же — на замок.

Евмей возвращается к остальным. Одиссей, оставаясь за колонной, наблюдает, как Евримах возится с луком: разогревает сало на огне, натирает лук, пытается его натянуть. Однако и ему это не удается. С громким проклятием он бросает это занятие.

Евримах. Боги, какое оскорбленье мне и всем нам! Не только из-за женитьбы. Это уже досада. Есть ведь и другие радости на свете и другие женщины в стране, тут на Итаке и там в городах. Но то, что мы навечно слабаками прослывем в сравнении с Одиссеем, чей лук напрасно мы согнуть пытались! Хохотать над этим будут еще и наши внуки!

Антиной. Нет, Евримах, того не случится, ты это лучше знаешь. Народ сегодня справляет праздник Аполлона. День этот свят. Кто ж станет тут стрелять из лука? Так в сторону его отложим. Мы начинаем пир. Медонт, виночерпий, наполни кубок для первого жертвоприношенья. А завтра, пожертвовав вначале стрелку Аполлону козлятины отборной, мы вновь за лук возьмемся и состязанье кончим без задержки.

Медонт и несколько служанок поливают водой руки женихов и смешивают в кувшинах вино с водой.

Одиссей. Слух ваш ко мне склоните, благородные женихи! Всем сердцем я прошу богоравного Антиноя, который столь рассудительно внес предложенье оставить лук в покое, чтобы завтра Бог, кому захочет, силу решенья пошлет; ну а сегодня: нельзя ли мне хоть раз коснуться лука великого Одиссея, чтобы руками гладкоблистающий ощутить?

Различные женихи. Оборванец! Лезешь все время вперед? Идиот! Вино ударило тебе в башку! Его ты дуешь, не просыхая, вместо того чтоб меру знать. Мало тебе, что ты средь нас пируешь за столом. Чавкая, все наши слушаешь разговоры. Уж не в состязаньи ль нашем хочешь ты принять участье? Проваливал бы ты отсюда. Иначе еще сегодня ночью на Сицилию ты сослан будешь. На Сицилию, где торгуют рабами!

Пенелопа (с верхнего этажа). Антиной! Что ты замышляешь? Боишься, что у чужестранца хватит сил, чтоб лук согнуть, и что потом он кольца топоров, двенадцать друг за другом, метко пробьет? Чтоб увезти меня потом домой как свою супругу? Вот как вы думаете обо мне. Что я сорвусь с бродягой, коль до того дойдет? Конечно, гость он видный, сложен хорошо, высокий ростом, какого любая женщина себе бы пожелала. Но в то, что я за ним пойду, ни один из вас ведь не поверит. Дайте лук ему, мужчина бравый он. Вне состязанья может себя он испытать. Давайте ж поглядим. И вот что я еще скажу: коль сдюжит он, я стать его еще сильнее подчеркну нарядом царским. Одену богато в плащ и хитон. Также мечом препояшу, и сандалии он получит по ноге, ведь он и впрямь красавец.

Телемах. Довольно, матушка, довольно. Здесь я определяю, кто в руки лук возьмет. И если чужестранцу навсегда я лук отдам в дорогу, никто мне в том не помешает из числа этих господ, кто договор в доме Одиссея заключил, чтоб вместе обирать народ. Ты же удались в свои покои, займись тканьем. Мужское дело лук. Прежде всего мое. Я в доме отдаю приказы.

Евмей берет лук, намереваясь передать его Одиссею. Женихи обрушиваются на него с бранью.

Различные женихи. Стой, свинопас бестолковый! Ты куда? Жалкий бродяга, лапу свою убери от оружья! Тебя собаки в клочья разорвут! Мы тебя так отдубасим, что на четвереньках поползешь к своим свиньям! Клади его сюда! На место!

Телемах. Прекратить!

Все женихи. На место!

Телемах. Старик! Ты знаешь, что тебе сулит, коль с шайкой ты заодно! Ты у меня попляшешь! Камнями с поля прогоню тебя! О как бы счастлив был я, женихи, впечатленье произвесть на вас властными словами. Но несмотря на все ваше чревоугодье, вы все еще энергии полны, отважные вояки, могучие бойцы, и в силе тысячекратно превосходите меня. (Истошно орет.) Прекратить!

Женихи оставляют Евмея в покое. Тот кладет лук на колени Одиссею.

По дороге назад шепчется с Евриклеей.

Евмей. Мудрая кормилица! Тебе велит Телемах тайком все двери зала запереть на ключ. Никто не должен выйти на свободу. Какой бы изнутри не доносился шум, стенания и крики, стуки и грохот, двери и врата останутся непроницаемы как крепостные стены. Приступай к работе, будь осторожна и молчи.

Одиссей (со знанием дела) осматривает лук.

Различные женихи. Привык он с луком обходиться, я вам доложу. Перевернул его уже раз пять. Смотрит, не источена ли кость жуком. Наверное, такой же хочет дома сработать лук себе. Голодранец. Жулик. Глядите, как певец, который на лиру укрепляет новую струну, так он захватывает легкою рукой тетиву, твердую как сталь.

Одиссей натягивает тетиву и быстро ее отпускает. Высокий, протяжный звук наполняет зал. Женихи, замерев, напряженно смотрят, как Одиссей берет со своего стола стрелу, устанавливает ее, садится на пол и без промедления пронзает все кольца топоров, от первого до последнего. Сверкая на солнце, стрела летит ровно, как по шнуру, и очень медленно. Женихи, не веря глазам своим, вскакивают со скамеек.

Одиссей (смеясь). Ха-ха! Я еще полон сил. Не так уж дряблы мышцы, как кажется на первый взгляд. Не перепрел еще мешок с тряпьем, как охотно кличут веселые женихи меня. Ну, а теперь давайте предадимся пьянству! Еще светло. Но нынче уж будем пить, пока ни один на ногах не устоит.

Пейте! Зовите ваших баб! Музыка! И танцы! Закатим же пир с попойкой, чтоб взвыли вы все от блаженства и кругом голова пошла от бесконечных услад!

Одиссей поднимает руку, приставляет ладонь козырьком к бровям, подавая тем самым знак Телемаху, чтобы тот вооружился. Антиной поднимает кубок. Одиссей вскакивает на стол.

Итак, женихи, исход борьбы уже решен. Теперь я выберу другую цель, в какую еще не стрелял никто.

Его стрела — снова со звонким жужжанием и в замедленном темпе — пронзает глотку Антиноя. Женихи стоят остолбевшие от ужаса.

Различные женихи. Чужеземец, ты в своем уме?

Стрелять в людей тут запрещено.

Он в самом деле Антиноя уложил!

Он ведь с умыслом стрелял.

Он неумышленно стрелял.

Осматривают упавшего Антиноя.

Кровь из ноздрей ключом горячим свищет.

Стрела пронзила горло. Острие торчит снаружи за спиной.

К оружью! К оружью! Сейчас он выстрелит в тебя!

Тебя стервятники сожрут. Мужей он наших лучших перестреляет лишь развлеченья ради! Где оружье? Оружье, которое везде по стенам тут висело? Оружье Одиссея, где оно? Лук, мечи, щиты… Оружье! Оружье! Оружье нам подайте!

Одиссей. А! Собаки. Вам чудилось, я никогда из Трои не вернусь в мой дом. Его вы разорили. Ухаживали за моей женой и под окнами ее с прислугой грязной занимались блудом. Обирали пастухов моих и крестьян. Сына моего убить хотели и уничтожить весь царский род. Теперь вам всем грозит погибель.

Евримах. Ты подлинно царь Одиссей? Ты в самом деле к нам вернулся? О, как обвиненья твои справедливы! Преступлений и злодейств много содеяли в доме твоем женихи. Но заводила и зачинщик всего, в чем стали мы виновны, вот он лежит, и мертвый он. О браке помышлял он менее всего. К господству он стремился над твоей Итакой. Он подстрекал мужей сына твоего убить. К союзу нас он принуждал, чтоб будущая власть его распространилась на всех ахейцев. Теперь он получил свое, теперь он труп. Мы же хотим возместить весь вред, тебе и ближним нами причиненный. Каждый заплатит тобой положенную цену, двадцать быков каждый определенно, медью и золотом сверх того, то есть столько еще, сколько трофеев ты завоевал в Трое, прибавится в дому!

Одиссей. Хотя бы все ваши царства к ногам моим вы положили, все, что вам принадлежит, прибавя все награбленное вами… руки мои губить вас не устанут, пока жених последний за времена распутства своею жизнью не заплатит. И верной гибели, клянусь, никто не избежит.

Евримах. Вы слышали, друзья, и ничего тут не поделать.

Сей муж унять не хочет жажды крови и мести. Итак, решайтесь на борьбу, все на защиту. Слишком долго изощрялись вы умом в торгах и договорах, преступно применением оружия пренебрегая. Недостает теперь уменья с оружьем малым и без доспехов искусно защищаться. Но в численном перевесе мы, и нечего нам тут бояться. Сомкнем ряды тесней и стеной пойдем на чудище седое. Помните: это лишь герой минувших дней, на что другое боле не способен, кроме трусливого налета.

Женихи сбиваются в кучу за опрокинутыми столами и напирают всей толпой на Одиссея. В тот миг, когда они почти уже достигают его, из-за колонны появляется Амфином и, чтобы отвлечь Одиссея, угрожает ему мечом.

Амфином. Вперед, старый ты бродяга, слыхал я, у Трои ты получше был. Когда стояла на кону Елена{105}, твои уловки были похитрее. А за свою собственную жену ты бьешься будто бык. Твоя супруга заслужила, чтоб ты свой дом вернул блестящим военным планом, а не бешенством и слепою злобой. Такой, как Одиссей, не должен славы пережить своей.

Амфином бросается с мечом на Одиссея. Телемах, преследуя его сзади, вонзает ему меж ребер копье. Умирающий падает на руки Одиссею, обагряя его кровью.

Одиссей. Мой дорогой… Хотелось мне, чтобы судьба тебе немного славы подарила. Какой плохой конец тебе достался в твоей короткой жизни. (Телемаху.) Загнать всех в угол. Всех перебить до одного.

Сверху опускается четырехугольник из парусины, заключая женихов в кольцо. Одиссей и Телемах одновременно взбираются с помощью каната или веревочной лестницы на верхний этаж к Евмею, опираясь на парапет которого все трое принимаются расстреливать женихов стрелами. Парусина в нескольких местах обагряется кровью.

Одиссей. Откуда вдруг оружье у трусливого отродья? Проклятье! Они с копьями и в доспехах! Кто их в оружейную впустил? Нас кто-то предал.

Телемах. Отец, здесь моя ошибка. Я дверь в палату только притворил, чтобы быстрее пополнять припасы. Наверное, за мною увязалась какая-то служанка и все раскрыла. Евмей, ступай и дверь на засов запри. Кого поймаешь за хищеньем, того убей.

Евмей уходит. Появляется Афина в облике Ментора и прижимается к стреляющему Одиссею.

Одиссей. Ментор! Спутник верный, любимейший из друзей… Ты? Зачем меня сбиваешь с толку в опасный миг? Помоги, тебе добра я прежде много сделал.

Афина/Ментор. Любимец мой! На собственную мощь ты положись. Еще сильней ты должен ожесточиться. Кровожадности своей не умеряй. Мою ты близость ощути, и ты увидишь, как я воздам тебе за добрые деянья прошлых лет!

Видение исчезает, через зал летит ласточка. Внезапно свет меняется и воцаряется тишина. Видны лишь Три фрагментарные женщины у покоев Пенелопы.

Ключица. Неутомимо, ведомые провиденьем, мечут они стрелы в толпу женихов и острые пики бросают. Отец и сын, а с ними Евмей, свинопас.

Запястье. Одиссей поразил Демоптолема.

Колено. Телемах поразил Евриада.

Запястье. Евмей поразил Элата.

Ключица. И Писандра, и Полиба.

Колено. Одиссей, городов сокрушитель, поразил Евримаха. А сын его — Амфимедона.

Запястье. Но Ктесиппа свинопас поразил, ликуя и насмехаясь.

Евмей. Это подарок тебе в ответ на ногу коровью, что на блюдо знатному Одиссею ты положил. Ты пасти больше не разинешь для брани гадкой. Теперь богам предоставь последнее слово.

Колено. Одиссей сразил Агелая.

Запястье. Телемах сразил Леокрита.

Ключица. Ибо подняла Афина высоко над всеми эгиду — щит свой золотой, что страх и ужас наводит на людей. Метались пленники вокруг, ошалев, в пространстве смерти неизбежной.

Колено. Троих стрелков они со своей вышки метко сбили, будто зайцев.

Запястье. Раскроены черепа, вместо груди — дыра, смерть их оседлала, и души вышли вон. Земля дымилась кровью. И весь дворец был полон страшных стонов.

Ключица. Пенелопа же в своей постели час расплаты проспала.

Парусина падает на пол. Одиссей, Телемах и Евмей вступают на поле брани.

Одиссей. Погляди, не спрятался ли где еще жених и не сидит ли в засаде. Будь настороже.

Телемах. Лежат, охваченные судорогою смерти, будто рыбы, которых на берег вытряхнули из сети.

Одиссей, обнаружив за занавесью Леодея, выволакивает его оттуда.

Леодей. Пощады, Одиссей! О сжалься! Я в доме у тебя в распутстве участия не принимал. К милости взываю! Всегда удерживал я других, когда они хотели бесправие чинить. Они не слушались меня — то верно. И вот понесли заслуженную кару. Я — Леодей, жертвогадатель. Ко всем их мерзостям касательства я не имею.

Одиссей. Коль ты здесь жертвогадателем был, тогда и богов ты молил, чтобы хозяин дома на чужбине околел и никогда не возвратился. И желал, как и эти убитые мужи, чтобы его любимая жена вняла твоей мольбе и родила тебе детей. Не вижу я причины пощадить тебя.

Леодей (бросаясь к ногам Одиссея). Пощады, мой царь, о милосердный…

Одиссей вонзает ему кинжал в согбенную спину. Затем извлекает из-под стола зарывшегося в воловьи шкуры Фемия, который, весь дрожа, обхватывает свою лиру, равно как и глашатая Медонта с его свитком.

Фемий. На коленях стою пред тобой, великий Одиссей. Сжалься надо мной, снисхожденье окажи песнопевцу. Потом раскаиваться будешь, коль смерти певца предашь. Сладко я богам и людям пою. Смири свое желанье мне горло продырявить заодно со всеми. Спроси у сына, тебе он скажет: не по своей я воле в дом пришел, силой сюда приведен был я женихами играть на кифаре и песнями на пиру их забавлять.

Одиссей. Какими песнями — сопровожденьем распутных их деяний?

Телемах. Стой, отец, вины нет на нем. Не губи его! Певец, если подумать, поет не только для тебя, коль ты пожелаешь, но также и Богу.

Одиссей. Ладно. Поглядим. Он тебя спас, мой сын, твой заступник. Одно себе заметь и другим говори в поученье: все ж лучше совершать хорошие поступки, чем позорные прекрасным пеньем прикрывать.

Медонт. Медонт, глашатай я. Еще я виночерпием служил. Я планов никаких не строил, участия в злодействах никаких не принимал. Никто, однако, женихов не знал лучше меня. Ушами своими я слушал все. Опросами я каждого по одиночке изучил и знаю, что двигало им в глубине души. Теперь, когда в живых уж ни души, один лишь я о том могу поведать. О каждом я храню длинный список. Так сохранишь ты, милосердный царь, во мне полезного свидетеля ужасных мыслей их и деяний. На случай, коль найдутся сообщники этих господ, которые поднимут голос против божественного очищенья, тобой совершенного над ними, будь это из народа кто или из их семей…

Телемах. И к глашатаю милостив будь. Он еще очень юн и испортиться не успел.

Одиссей. Прочь оба из этой залы. Вы не злодеи, никто, однако ж не помешали злодеяния творить. Ваше безмолвное присутствие при сем мне кажется довольно мерзким.

Евриклея (выходя из глубины). О, хотя бы мне эту радость пережить! Хотя б мой глаз отдохнуть успел на этой чудной бойне! Дитя мое, мой золотой!

Боги, спасибо, что господину моему позволили вы великое его деянье совершить. Хвала, хвала, хвала всем вам!

Одиссей. Радуйся тихо, старушка, без крика. Святой обычай не велит при виде павших ликованьем разражаться. Рабынь мне приведи, что честию моей пренебрегли и царице дурную услугу оказали.

Евриклея. Ах, дитя мое, сказать по правде, много женщин во дворце, которые все честно исполняют. Расчесывают шерсть, моют полы, варят и стирают. Средь них немногие лишились всякого стыда. Перестали слушаться меня, но также и царицы. Телемах ведь лишь недавно возмужал. Досель ему матушка строго запрещала в доме хозяина играть. Так рабыни, лишенные присмотра, ступили на ложную стезю. Спрошу я лучше у царицы, прежде чем их привесть. Она почивает, так, видно, Богу угодно, час драгоценного возмездия проспит.

Одиссей. Нет, не буди царицу. Прикажи рабыням развратным зал прибрать. Затем их вместе выведите вон. Поставьте у стены и палками их секите, чтоб душу вытрясло из грешных их телес. Афродиту{106} они должны забыть. Затем повесить их на крюках оружейных по стенам.

Из-под горы трупов выползает Меланфий, козопас, и пытается скрыться.

Кто это?

Евмей. Меланфий это, господин. Средь пастухов единственный предатель. Тот, кто из палаты оружие похитил для женихов.

Одиссей. Ползет, крадется и думает, никто его не видит. Долго он прятался средь трупов. Схватить и вытащить во двор. Уши и нос обрезать, мошну, руки и ноги отсечь и на съедение бросить собакам.

Телемах и Евмей налетают на Меланфия и вытаскивают его во двор.

Две честные и верные рабыни вводят в зал кучку рабынь-развратниц, связанных веревкой.

(Легко, почти дружеским тоном). Принимайтесь за работу, рабыни. Сначала уберите трупы. Кладите их рядами, друг на друга. Чтоб порядок был и чистота. Потом столы и стулья вымойте все ро одного. Дочиста их надо вытереть мокрою губкой, вплоть до мельчайших царапин. Чтоб пятен крови не осталось. Как только вымоете чисто все палаты, принимайтесь скрести полы железной щеткой. Усердно, я сказал, усердно. Чтоб я потом на половицах не Видел трапезы кровавой ни малейшего следа.

Евриклея (входит с чистой одеждой для Одиссея). Глянь, дитя мое, я плащ принесла тебе и платье. В таком рванье ходить тебе не подобает. Одни кровавые ошметки. Фу! На кого же ты похож, мой мальчик?

Рабыни уносят трупы. Одиссей садится за один из маленьких столов.

Изнеможение одолевает его, рыдание рвется из горла.

Ах, любимый мой, мой славный, мой мальчик золотой, хорошо, все хорошо. Успокойся, на плечи теплое что-нибудь накинь… Девки! Огонь зажгите! Быстро. Подайте серы. Зал, палаты скорее нужно окурить, чтобы отвратить от дома нашего проклятье.

Сцена погружается в темноту. Щебет ласточек. Затем снова сумеречный свет. У окна верхних покоев появляется Пенелопа. Одиссей и Телемах тащат на сцену тележку, на которой в 1-й сцене 2-го акта пары сливались в страстных объятиях. Сбрасывают с нее парусину и демонстрируют трупы женихов. Отец и сын склоняются в поклоне перед царицей.

Акт пятый

УЗНАВАНИЕ. ДОГОВОР

1

Слегка развернутые в разные стороны два кресла в большом зале, в которых восседают Одиссей и Пенелопа. Временами медленный безмолвный наклон головы вперед, поворот шеи царицы, испытующий взор на возвратившегося супруга, потом снова такое же медленное откидывание назад. Одиссей смотрит себе под ноги и ждет, когда с ним, наконец, поздороваются. Как только он поднимает глаза, Пенелопа, увертываясь от него, переводит взгляд в другую сторону. Позади на стенах висят головой вниз трупы рабынь-потаскушек. Телемах стоит за спиной родителей, прислонившись к колонне. Так же и Евриклея находится вблизи Пенелопы на заднем плане.

Пенелопа (вздыхая). Давно так крепко я не спала, как нынче. Так крепко и глубоко с тех пор (наклонившись, долго смотрит на Одиссея), как супруг меня оставил, чтобы увидеть Трою, будь проклято то имя. Чтобы отправиться в страну кошмаров.

Телемах. Матушка: его ты ни о чем не спросишь? Где расспросы, испытующие слова?

Евриклея. Да ты открой глаза пошире! Надежда твоих безлюбых лет сбылась сегодня! Проснись, дитя мое!

Пенелопа. Что шепчешь ты, чтоб раны снова разбередить? Сердце до краев печали уж полно.

Телемах. Матушка! Там он сидит, средь груды мертвецов, облитый кровью, и ты не подойдешь к нему, не поцелуешь в губы, руку не возьмешь?

Пенелопа. Так крепко я спала, что все еще в дремоте, никак я не пойму: куда запропастились женихи?

Телемах. Боги делают тебя слепой, они на это мастера.

Евриклея. Вернулся твой Одиссей! Он дома. Все, как я говорила.

Пенелопа. Любой другой, кто бы ото сна меня с таким известьем оторвал, был бы розгами изгнан из дворца. Тебя ж спасает твой почтенный возраст.

Снова наклоняется вперед, чтобы видеть Одиссея.

Кто же на самом деле тот, который обжор ленивых в гору трупов превратил там во дворе, так что не осталось ни одного? Кто, кто? (Откидывается назад.) Единственный.

Евриклея. Ну вот! Открой же сердце, наконец, радости и счастью! За долгие годы вы оба уж в избытке настрадались.

Пенелопа. То был один из богов. Смертный не мог меня освободить.

Одиссей. Спроси ее, Телемах: не изорванное ль рубище на мне ее по-прежнему сбивает с толку?

Пенелопа. Скажи ему, Телемах: то был один из богов. Тот, что здесь, он не убийца.

Одиссей. Спроси ее, Телемах: как удалось ей многих мужей убитых распознать, женихов, с которыми горестные годы она бок о бок провела, его ж, убийцу, — нет?

Пенелопа. Скажи ему, Телемах: он хочет видеть лишь ту, которая не в состоянии поверить. Это его единственное желание.

Одиссей. Спроси ее, Телемах: когда же ее сердце, что тверже камня, лишилось веры в возвращение супруга?

Пенелопа. Скажи ему, Телемах: уж много путников тут перебывало, что болтовней меня сбивали с толку. Многие хитроумьем добивались незаслуженных наград. Люди много обманывают друг друга. Слова их полны притворства, выдумок и мнимостей всевозможных. О, если б я была Еленой, ради которой храбрейшие из греков покидали дом и целых десять лет осаждали мрачную Трою, но меня осаждали всего лишь несколько женихов-обжор, не так уж и опасных… Но даже любострастная красавица не пошла бы в постель с чужим мужчиной, подозревай она тогда, что наши геройские сыновья ее однажды вновь домой притащат. Богу, который бы ее склонял к разврату, она в конце концов дала б отпор. Сама я довольно смущена ее оплошностью.

Телемах. Умоляю, матушка, взгляни же на него. Вели рубец тот показать, который кабан ему оставил, когда ребенком был он.

Пенелопа. Мой мальчик, ты, как видно, в планы богов посвящен. При всем твоем всезнаньи, зрелого чутья тебе недостает. Скажи ему: Одиссей никогда не воротится домой.

Одиссей. Скажи ей: для столь долгого недоверия нет времени у нас. Еще не конец мучениям нашим, бесспорно. Убей кто одного-единственного человека, и тот скрываться должен от мести родичей его. Мы же косой смели наследников аристократов, знати городской и деревенской. Прошу об этом помнить.

Телемах. Отец, еще чуть-чуть терпения. Ты — лучший на земле по части сочиненья планов, ты хитростью безмерной знаменит. Я думаю, мы позже можем обсудить, что нужно сделать.

Одиссей (вставши, отходит с Телемахом в сторону). Идем, мой мальчик, я скажу, что следует предпринять уже сейчас: устрой во дворце шумный праздник. Фемия, певца, верни назад. Пускай бренчит на цитре. Рабыни, чисто омыты и в пышных нарядах, как все мы, пусть в танцах веселых кружатся, ногами топая так громко, как только можно. Всякий идущий по улице мимо думать должен, что пируют свадьбу тут. Ха! Стало быть, она гуляет! Выходит замуж все-таки царица за одного из ухажеров. Не смогла-таки супругу верность сохранить и целомудрие блюсти, пока не вернется он. Пусть соседи так думают. Не должен по городу распространиться слух, что женихи все перебиты…

Уходят.

Евриклея. О что за луч, скажи мне, наконец, рассеет недоверья твоего туман, неблагосклонная царица? Неужто твой дорогой супруг должен думать, что возвращение его вовсе нежеланно? Ты охотно бы до старости держалась жалких женихов и охотно оставалась бы ими вожделенной? Или, быть может, образ Одиссея, свечою ожиданья освещенный, стал равен богу для тебя? И ныне, когда он пред тобой в человеческой плоти стоит, твоим мечтам он более уж не отвечает? Ты будто разочарована, моя голубка, и на него не смотришь, твой взор туманится и блуждает? Странная ты женщина — холодная и одинокая.

Пенелопа. Кормилица, дорогая, что ты такое говоришь? Чудно мне это все. Коли он подлинно царь Одиссей, коли он в дом вернулся свой…

Умолкает. Одиссей возвращается помолодевший и облаченный в красивые одежды. Снова садится в свое кресло.

Друг друга мы уж как-нибудь узнаем. У нас ведь знак есть, другим неизвестный. Волшебник ты? Являешься передо мной таким, как перед отъездом с Итаки, когда ты на корабль всходил. Как тоща, когда последний взор пал на тебя.

Одиссей. Неужто ты чудовище? И сердце из железа у тебя? Матушка, поди, ложе приготовь, я больше не намерен ждать.

Пенелопа. Да, Евриклея, ложе приготовь, но не в покоях, которые когда-то сам построил Одиссей. Поставь кровать перед покоем, мягких овчин положи, наверх — атласную подушку.

Одиссей. Кровать — перед покоем? С каких пор ездить стала моя кровать? Да человека нет, будь он сильнейший меж людей, ее кто просто б с места сдвинул. Во дворе у нас росла маслина, пышноцветущая, с колонну толстую в обхвате. Вокруг нее я некогда и выстроил покои. Сучья отсек, пень как следует обтесал и основаньем сделал ложа. Дыры пробуравил и ложе принялся строгать. Слоновой костью, серебром и златом его я пышно изукрасил, ремнями кожаными с пурпурным отливом обтянул. Я это сделал сам, подобно старым мастерам. Растет ли ложе все еще из-под земли? Иль передвинул его какой-нибудь герой, что ствол маслины подпилил под корень?

Пенелопа. Прости мне, Одиссей.

Пауза.

Прости, что не с первого же взгляда к тебе я приласкалась. Изумленье сердце мне сковало. Лишь стоило мне тебя увидеть, как весь гнет лишений будто придушил меня. Лета печали камнем вдруг легли на сердце. И то, что боги нам не дали вместе молодостью нашей насладиться, утехами ее, супружество в веселье проведя до самой седины, — все это я увидела, тебя узрев. Мой потерянный с тобой рай. Свою увидела я жизнь, потраченную на ожиданье. Прости мне, Одиссей. И не сердись. Ведь ты обычно умеешь в людях тонко разбираться.

Подходят друг к другу, она обвивает руками его шею.

Одиссей. Однажды, между прочим, в дни тягостных скитаний я низошел в Аид, да, поверь мне, спустился я на самом деле в царство мертвых. Там встретил я Тиресия{107}, тень прорицателя, которым предсказано мне было…

Пенелопа. Каждодневно, со времени отъезда твоего, я ложе в готовности держала. Отныне я буду делить с тобою ложе. Идем, а о своих несчастьях расскажешь позже… коль богами даровано тебе вновь обрести любимое твое жилище и край родной… но коли ты во власти воспоминаний, рассказывай уж сразу, какие ты лишенья перенес.

Одиссей. Так что ты хочешь от меня? Просишь, чтоб тотчас я приступил к рассказу и тут же просишь замолчать. Ну что ж, все расскажу и ничего не утаю. Доставит это мало радости тебе. Я сам не рад, когда подумаю о прошлом.

Пенелопа. Коль боги дарят нам возраст лучше молодости той, что врозь мы провели, то есть упованье, что упущенные утехи мы наверстаем, ими вдвойне насладясь.

В глубине раздвигаются стены, открывая взору кровать из маслинового дерева. Свадебная музыка и танцы служанок становятся все громче. Евриклея с факелами в руках сопровождает царскую пару. Три фрагментарные женщины заслоняют ложе.

Запястье. Так неге оба предались они, чередуя разговор со страстной любовью. И веки не сковал воссоединившимся сон, покуда не поведано было все.

Ключица. Она поведала о том, что долго так терпела во дворце и как сдерживала натиск женихов, погрязших в кутежах.

Колено. Одиссей о множестве страданий рассказал, которые он причинил другим, и тех, которые испытал он сам.

Запястье. Как он вначале киконов усмирил.

Ключица. Как тучную страну он лотофагов посетил.

Колено. Как Полифем всех спутников его сожрал.

Запястье. Как он пришел к Эолу{108}, который приютил его как друг.

Ключица. Как корабли его погибли и спутники заодно.

Колено. Как хитрыми волшебствами его опутала Цирцея.

Запястье. Затем как он спускался во мрак Аида.

Ключица. Поведал, как заманивали его сирены.

Колено. Как он прошел невредимо скалу и водоворот.

Запястье. Наконец, как Калипсо{109} нимфа его на Огигию остров завлекла.

Ключица. Та, что его хотела обессмертить, его же сердца не смогла завоевать.

Колено. Как он достиг страны феаков.

Запястье. Которые его как бога чтили и с надежным кораблем отправили в отчизну дорогую.

Ключица. На том закончился рассказ и легкий сон с души снял все его тревоги.

2

Слабый свет падает на кровать из маслинового дерева. Одиссей пробуждается ото сна. Справа и слева от кровати на маленьких скамеечках сидят склоненные фигуры.

Одиссей. Кто вы? Ужасные виденья! Что вам нужно от меня? Мой меч, мои доспехи! Немедля должен я наготове быть… (Надевает доспехи и оружие.) Восседаете вы при тусклом свете, тени женихов, — не вас ли видел я сейчас во сне? Вас вызвал Эрмий{110} жезлом золотым, каким он погружает в сон одних, других же пробуждает ото сна. За ним вы полетели с визгом, мечась наподобие мышей летучих, за Эрмием, провожатым душ, вдоль тех дорог, которые ведут в подземный мрак, — однако вы сидите у моей кровати, ледяные маски, белесые скелеты бесстыжих женихов? Разве здесь пространство, где неслышно собираются усопших маски? Уж не лежу я сам как труп рядом с обретенною супругой? Ужели худшее случилось? Кто знает, одно ли целое еще я со своей душой? Как только встанет солнце, слух поползет повсюду, что я прикончил женихов… Надо торопиться. Упредив всех остальных, отправлюсь в поле. Найду защиту в усадьбе у отца, в месте удаленном, густо засаженном деревьями. Хочу отца родного увидеть прежде, чем его достигнут слухи.

3

На переднем плане опускается рисованный занавес, на котором изображены цветущие фруктовые деревья. Впереди него стоит одинокая объемная яблоня. Лаэрт, древний старик, подвязывает привитые ветки.

Одиссей (входя в сад). Яблони, смоквы, оливы, виноград, овощи и груши — все как прежде!.. Старец! Твой сад чудесен. Сияет он как страннику во сне его отчизна. Все тут совпало: выгодное место, уход безустанный, искусное улучшение сортов… У кого ты состоишь на службе? Мне кажется, твой господин тебя не окружил такой заботой, как ты его деревья? Тебе нужна еда, новая одежда, купание как можно чаще. На то ведь может старец притязать, коль он живет под защитой праведного царя.

Лаэрт. Чужеземец, ты попал в страну, где законы чахнут как больная виноградная лоза. Давно она во власти юнцов беспутных, и ни одного нет с талантами царя, ни одного, от кого б целительная сила исходила. Если б ты живым его здесь встретил, истинного властителя Итаки, тебя сейчас бы щедро принимали в народе беспечные старики. Кто ты? Какой свирепый на небесах тебя забросил на берег одичавшей сей страны? Иль ты купец, обделывающий дела с богатыми княжескими сынками при Одиссеевом дворе?

Одиссей. Критянин я, родом я с Крита. Происхожу из знатного семейства. Отца моего зовут… Это я, отец. Я сам. Возвратился через двадцать лет на родину. Воздержись от изумленья, мой дорогой. Нет времени у нас на то. Истребил я женихов всех во дворце. За преступленья, совершенные при дворе царя и над народом Итаки, они все жизнью заплатили. Теперь же меня преследуют их братья и отцы и требуют расплаты.

Лаэрт. Так ты мой сын? Я не могу тебя узнать.

Одиссей. Гляди, отец, вот рубец, оставленный мне кабаном, когда тобой я к деду был отправлен. Глазами собственными удостоверься… Ах, ты совсем ослеп? Так подойди, перечислю я деревья, которые ты мне подарил, когда водил в саду за ручку. Прошли мы все и вдоль, и поперек, ты поименно мне назвал каждое дерево и каждое растенье. А эти деревца мне подарил: тринадцать груш и десять яблонь. Сорок смокв и винограда пятьдесят рядов! Как сильно разрослись за столько лет скитаний мои посадки!

Лаэрт. Знает ли об этом Пенелопа? Точно знает, что ты здесь? Иначе вестника пошлем мы к ней.

Одиссей. Знает, дорогой отец. Я ей в подарок к возвращенью приподнес трупы домогателей ее.

Лаэрт. Зевс и боги все! Еще вы здравствуете на Олимпе! Мне сына возвращаете домой, и в руки я принять его могу, прежде чем мне сердце и колени окончательно откажут. Слушай, сын мой: коль подлинно бесстыжих женихов ты уничтожил, положил злодеяниям конец, тогда и мстители явиться не замедлят, уж собирается народ со всей Итаки, посланники спешат с материка, ибо долгое безвластье в царстве многим испортило их честный нрав.

Одиссей. Я говорил уже об этом. Тебе, отец, не надо подгонять меня моими же словами. Но не забыть бы нам состряпать поскорей обед. У дома твоего я видел пастухов, разделывавших телячьи и свиные туши?

Лаэрт. О, если б я присутствовал там при бойне и прежней силой обладал! Мечом я и копьем проткнул бы негодяев насквозь. Там во дворце рубаку ты б заметил и сердце мое от радости бы выскочило из груди!

Одиссей. Снова жажду роскошной трапезой желудок ублажить…

В сад входит Телемах.

Телемах. Привет тебе и пожеланье счастья, почтенный старец. Боги возвратили тебе любимца твоего, ты, верно, все еще никак не можешь этому поверить. Пусть эта радость длится бесконечно. Но должен я о новых бедах вам поведать. Везде по городу гуляет слух о лютой смерти женихов. Кого коснулось то, устремились со стонами и криками во дворец и каждый унес своего мертвеца для погребенья. Кто из городов на материке, корабль зафрахтовали, который быстро их на родину доставил. Потом все в сборе пошли на рыночную площадь. Евпейт вышел перед собраньем и начал о сыне речь — об Антиное, который первым пал. Казался он подавлен тяжкою печалью. «Друга, — сказал он, — владыка этот Одиссей — преступник. Сначала он благороднейших из мужей на корабли загнал и на войну бессмысленную повел. В дороге потерял он весь непревзойденный флот и воинов остаток. Ни одного героя Трои мы не смогли здесь хвалебной песнью встретить. Ни одного из наших дорогах сограждан с собой он не привел. И вот он возвращается домой и вырезает наших сыновей как скот, убивает лучших, самых лучших, всех — княжеских родов с материка и с островов. Молодежь, продолженье и богатство наших городов, умнейшие и смирнейшие миротворцы, все пали жертвой кровавого разбоя вернувшегося Одиссея. Десятилетия сиротствовало государство, оставленное на погибель, а сегодня, как будто ничего не произошло, должно его гнилое царство, нами давно забытое, возродиться? Вперед, сограждане, быстрей конец ему готовить! Иначе будем позже сожалеть, навсегда кровопийце покорившись. Спешите, схватить сейчас же нужно убийцу ваших сыновей и братьев. Недалеко ушел он, и где его найдем, на том же месте пусть его настигнет кара…». Некоторые возражали. Твердили, Одиссей божественный посланник, а Фемий даже уверял, что сам во время боя бессмертного рядом с Одиссеем видел. Но голоса их утонули в криках. Народ послушался скорей Евпейта и тотчас к оружию устремился.

Одиссей. Иди скорей и погляди. Быть может, они и в самом деле близко.

Телемах. Да, отец. Теперь они уж близко. Но мы ведь оба при оружье.

Одиссей (с чрезмерным пафосом.) Час пробил, Телемах! Вновь! Вновь! Сегодня ты в наступление пойдешь на стороне отца. Нам предстоит жестокое сраженье. Победу одержат лучшие. Ты знаешь: наш род позора не потерпит. Повсюду в мире известна наша честь. Дадут всем фору наше мужество, наша сила, геройство наше!

Лаэрт. Добрые боги! О, что за день сегодня! О радость! Отец и внук плечом к плечу, и я, старик, могу все это лицезреть!

Телемах. Отец, родной, как кровь моя кипит, увидишь ты, едва врага мы встретим. Я делать буду то, что скажешь, и род наш не посрамлю ничем.

Покидают сад втроем. Свет ослабевает, видно, как начинает светиться яблоня. В саду появляется Афина Паллада в образе Ментора. Вблизи слышен шум схватки.

Афина. Зевс Кронион, каким исход ты видишь? К чему все это приведет? Скажи, войну ты допускаешь и хочешь, чтоб жестокие убийства продолжались? Иль ты такого мненья, что лучше мир нам между враждующими заключить?

Зевс/Дерево. Мы? О чем меня ты вопрошаешь, дочь моя? Ты ведь сама склонила Одиссея к насильственным деяньям. Сама ты подстрекала его к кровожадному убийству. Сама его толкала в бездну все новых злодеяний. Теперь не знаешь, как любимчика спасти? Успокойся, дочка. Опомнись. Тогда твоими я устами возвещу, что для всех справедливо.

Луч света выходит из дерева. Освещается Афина. Изнуренный Одиссей входит в сад.

Одиссей. Афина, о, жрица… Ментор, мой милый… ты ли это? Дай передохнуть… всего одну минуту. Я с сыном ликующим вломился в их первые ряды. Мечами и длиннотенными копьями мы стали их разить и всех бы наголову разбили, чтоб ни один не уполз живым… Нет… я все себе воображаю, чтоб подстегнуть себя. На самом деле они не отступили, они разбили нас… Боюсь, небесная жрица, нам не устоять.

Прислоняется к дереву.

Афина. Добрый Одиссей, любимейший из всех моих питомцев! Еще раз, прошу, собери все силы и брось свое копье. Я проведу тебя сюда… Ты видишь там Евпейта тень… Еще один удар, и зачинщика уж нет в помине. Прошу, убей его! Бросай копье — теперь!

Придает ему новые силы. Одиссей бросает копье.

Ха! Шлем расколот. Череп ему копье просадило твое. Наземь уж падает, доспехами гремя… Меткий удар, Одиссей.

Вместе с падающим Евпейтом опускаются полотнища задника, изображающие сад. Одиссей обессиленно прислоняется к стволу яблони. Превосходящие числом противники длинной шеренгой выдвигаются на первый план. Афина преграждает им путь.

Довольно ужасов войны! Граждане Итаки, остановитесь! Замрите там, где вы стоите, и крови не проливайте напрасно! Виновники вы в сей безысходной распре. Меня вы не послушали, когда я вас остерегала, и сыновей своих не уберегли от праздности и лени. Дошли они в том до ужасных злодеяний, имущество расхитив царственной особы. Урон престижу нанесли его великодушнейшей супруги. За то настигла справедливая их кара. Ибо вернулся Одиссей и выскреб дочиста свой дом.

Одиссей. Вы, сброд, паршивые собаки! Вам глотки перережу! Посягнуть на трон! Подонки! Наружу выпущу кишки! Мгновенье — и будете лежать в крови, как прежде змеиное отродье ваше!

Сверкающее, подобно молнии, копье падает перед ним на землю.

Афина. Любимец Одиссей, остановись! Распри позади. Зевс Кронион решенье принял, владыка верховный в небесах. Рычанье кровожадного вояки больше ни к чему. Царь Итаки ты и государства с более обширною границей… (К итакийцам.) Поскольку соединилися супруги, через них двоих святой порядок вновь вступает в силу. Одиссей отныне правит островом и всеми городами и родами, которые за Пенелопу состязались. Ему на верность присягают материк и острова. Мы же велим по справедливости: из памяти народа сотрутся смерть и преступления царя. Властитель и подданные живут как прежде в мире и согласьи. Вот что подарит людям благосостоянье и мира изобилье. Всевышнего решенье рождает договор. Кто не соблюдет его или позабудет, тот бойся гнева и наказания творца, который в мир далеко зрит.

Итакийцы складывают оружие. Сзади их появляется Пенелопа, идет не спеша, легко одетая, удивительно помолодевшая. Любезно беседует с тем или иным из мужчин. Берет под руку одного из стариков, другого гладит по щеке. Мужчины следуют за Пенелопой, а она направляется к Одиссею. Тот застывает с опущенным мечом, широко расставив ноги — в боевой стойке. Мгновение Одиссей и Пенелопа неподвижно стоят друг против друга. Затем она с улыбкой подходит к нему, целует, обвивает руками его шею, а правой ногой — его подколенную ямку.

Алхимик

(Панегрик Бото Штраусу)

Речь на церемонии вручения Бото Штраусу премии имени Георга Бюхнера

21 октября 1989 года, Дармштадт

Лауреата с нами нет: нельзя польстить ему своим панегириком в его присутствии, что отчасти является смыслом хвалебной речи. Итак, я буду говорить за его спиной, и это не обескураживает меня. Отсутствие Бото Штрауса наводит меня на следующую идею: драматург находится здесь не в своем реальном обличии. Он один обладает даром перевоплощения в различных персонажей, их материализации; в отличие от поэта или недраматического писателя он один, только он один обладает даром «убиквизма»[17] — способностью одновременно невидимо присутствовать в различных точках.

Эти точки для моего друга Бото Штрауса — сцена. И если для него это акт робости — я его хорошо знаю и могу вас уверить, это только робость, — то следовало бы ему это отсутствие простить.

Когда мы однажды говорили с ним по поводу моей постановки «Колдвей, фарса», он мне рассказывал, что ему всегда хотелось устроить праздник, на который бы отправился непрошеный гость, и все бы думали, что его знает другой. Объективно он оставался бы неизвестным, в конечном счете независимым, так как был бы принят всеми, в фиктивном облике, но был бы, в сущности, своего рода паразитом, который вместе со всеми смеётся, ест и пьет.

Фантазия Бото Штрауса — это фантазия робкого человека. Его театр — полная тому противоположность, его обычные представления — тоже: мир, в котором люди забредают в чужую квартиру и внезапно исчезают под столом. Да, представление о том, как кто-то исчезает на сцене, способ его ухода — это странные темы, занимающие Бото Штрауса. Во «Времени и комнате» Мария, героиня, посередине пьесы исчезает в колонне, колонне, которая позже станет разговаривать. Все это только объяснение тому, насколько его сегодняшнее отсутствие является компонентом его личности.

Я приглашен для того, чтобы вместе с вами порадоваться за драматурга, который поддержал жизнь современного театра, растормошил его и до известной степени, как я полагаю, его обновил.

Наша удивительная деятельность — которую вовсе не так просто описать словами — прежде всего сделать возможными на сцене, вместе с актерами, пластически, развлекательно или трагично, отчужденно или успокоительно, идеи, видения, истории, предложенные драматургом, и все это, если режиссер действительно его понимает, с фантазией и волшебством. Не из скромности я говорю об этом разделении ролей драматурга и режиссера, а лишь потому, чтобы еще раз подчеркнуть: каким бы ни своенравным, спорным, быть может, болезненным эгоцентриком был режиссер — его бы не существовало без драматурга, того, кто придумывает пьесу. И еще больше: драматурги — это те люди, которые изменяют театр не только благодаря своим темам и историям, а благодаря их формам, их технике повествования (это и называется драматургией). Говорят или говорили о брехтовской постановке пьесы Шекспира; если спектакли объединяют в себе определенный климат эпохи заката, одиночество и клоунаду, говорят о сближении с Беккетом… Та или другая пьеса должна играться как Чехов, Пинтер или Ионеско. Климат, мир выдающихся драматургов врывается в постановки произведений других авторов: они влияют на точку зрения, которую можно иметь на другие пьесы.

Драматург сегодня — это не только редкая профессия, его постоянно поджидает опасность провала. Внезапно начинают восприниматься старомодными те, кто только что пережил времена блеска, славы, богатства, испытал все прочие прекрасные вещи в этом мире, если он вообще успел насладиться этим успехом. Дух времени по своей природе цикличен, это своего рода жестокая бабочка. Если во Франции сегодня в известных, задающих тон кругах говорят о театре Ионеско, то бывшие адепты морщат нос: Ионеско — это вчерашний день. Современный неореализм не выносит трупа, непрерывно растущего в квартире мелкого буржуа Берингера.

Слава Богу, мы переживаем Ренессансы, снова и снова открываются новые имена, как, например, Эден фон Хорват в 60-е годы. Но иногда это только снобизм, скука людей театра. Тогда мы говорим: великолепный Тенесси Уильямс в декорациях по Эдварду Хопперу — и мы уже в Голливуде.

Бото Штраус — феномен. Каждый год, скажем, каждый второй сезон со времени премьеры «Ипохондриков» (1972) появляется некто, кто говорит: финита, это больше никого не интересует… Однажды я даже слышал из уст некоей зрительницы: «Он нам надоел», как будто бы речь шла о государственном чиновнике — политике, который слишком долго задержался на своем посту.

Сейчас перед вами человек, быть может, даже реликт, который хочет вам доказать, что это не так… Бото Штраус такой диагностик бренности бытия, художник, который не строит никаких иллюзий насчет того, что может с ним случиться. Быть может, это тот одержимый пессимизм, который дает ему дистанцию, чтобы снова и снова создавать нечто неожиданное и поразительное. Каждую пьесу, которую он пишет, он называет своей последней, но двенадцать месяцев спустя я или другой режиссер (что приводит меня в бешенство) получает нового Штрауса. Георг Бюхнер был естествоиспытателем, Бото Штраус в другие времена тоже мог бы им быть. Его познания простираются далеко за пределы литературы и философии. Он в курсе состояния новейших исследований нейронов головного мозга, теориями времени и пространства он занимается в строгом секрете и с одержимостью.

Эти вещи вдохновляют его все больше, и кто думает, что только романтическая путаница, как в «Ипохондриках», или мифологические ссылки, как в «Парке», в «Колдвее» или в «Экскурсоводе» служат доминирующими образцами, тот заблуждается.

Когда мы говорили о пьесе «Время и комната», Бото Штраус упомянул о существенных для него исследованиях, которые он читал о связи времени и пространства, и протянул мне книгу Хорхе Луиса Борхеса (я думаю, одного из его любимых писателей), много занимавшегося теорией Френсиса Герберта Бредни; речь шла о понятии бегущего вспять времени.

Дерзость его драматургических конструкций, безусловно, вдохновлена такими тайными источниками. Метафизика и техника для него несовместимы. Приведу цитату из его книги «Никто иначе»:

«Слишком много интеллекта, слишком много чертежей сознания появилось в вещах и попало в наши руки. Мы могли бы их снова оставить в покое. Дух, дабы превзойти своих сторожей, своих творцов, будет становиться более техничным и одновременно более метафизическим. Не в борьбе с его техническим инструментом, но в синхронном развитии с ним он будет утверждать свою суверенность. Не адские фантасмагории критика культуры, а мудрость технократа встретят нас потом в конце длительной перемены. Это будет похоже на чудо, на технософию».

Что я нахожу стимулирующим в его пьесах, так это то, что Бото Штраус переплетает различные элементы нашего сознания, как современные, так и анахроничные, и в конечном счете всегда оказывается где-нибудь в другом месте, чем то, где его хотели бы видеть, охотно или неохотно. Алхимик, дерзкий эклектик, Бото Штраус больше, чем только драматург, пишущий историю с началом, развитием и эпилогом. Помимо всего, он еще и диагностик современной Федеративной Республики Германии: застенчивый поэт с острым чутьем безобразного, своего рода Эжен Лабиш современности. Не случайно он перевел «Копилку» для Петера Штайна. Во всяком случае, он в театре — один из свидетелей, если не значительнейший свидетель весьма определенного развития Германии после 1968 года. Благодаря его комедиям, фарсам, скетчам, благодаря его пьесам новое поколение этой Германии — если оно уже не увидело ее в телевизионных записях — узнает ее немного лучше, так, как мы знаем ГДР благодаря драмам Хайнера Мюллера.

Но это еще не все. Он не только иронический драматург. Юрген Фелинг сказал однажды: ирония — дело верноподданных. Бото Штраус, сам бывший ранее тонким театральным критиком, а затем заведующим литчастью штайновского театра Шаубюне ам Халлешен Уфер, знает законы; технику драматургии как никто другой. Он умел ими жонглировать, когда сам начал писать пьесы, с легкостью и отвагой, которые меня всегда ошеломляли. Его прежняя профессия принесла ему большую пользу. Переход от профессии критика к профессии творца — традиция, хорошо известная во Франции: Эрик Ромер, Жан-Люк Годар, Жак Риветт — все они были основателями и кинокритиками «Кинозаписок», прежде чем стать пионерами т. н. «Nouvelle vague». Я говорю об этом, потому что некоторые из бывших коллег Бото Штрауса до сих пор с трудом прощают ему его «дезертирство».

То, что премия имени драматурга Георга Бюхнера присуждена драматургу, — решение, заслуживающее похвалы. Я считаю профессию драматурга в высшей степени сложной. Сегодня, когда в кино видишь, как красивейшие истории разворачиваются за девяносто минут, сегодня, когда драматическое событие — похищение, политический спор — переживается так быстро и когда так легко можно удовлетворить часть нашей эмоциональной и духовной тоски по пластическому, эмоциональному, визуальному событию, драматурги, чтобы заинтересовать свою публику, должны использовать огромное множество приемов, которыми уже овладели такие более молодые жанры, как кино. Романист, поэт, художник или композитор — у всех них нет таких близких и назойливых конкурентов (способных, быть может, бросить своего рода вызов), какие есть у театра, который может очень быстро наскучить.

С Бото Штраусом мы часто обсуждали подобные вопросы: что драматург должен одновременно жить в свою эпоху и быть в то же время безвременным — он должен создавать его для сцены заново. Мы говорили о том, как трудно установить баланс: позволить на сцене вещи, которые бы напоминали о нынешнем дне и в то же время не были бы репортажем. Драматурги должны изобретать язык, который не напоминал бы ни сценарий, ни стихотворение Рембо, музыку без инструментов, которую можно услышать только в театре; и если пьеса поставлена хорошо и вдохновенно, то все чуждые элементы могут звучать органично.

Видимые или невидимые драмы между людьми, или между людьми и богами, или между людьми и универсумом они должны скомпоновать особым образом; сделать ощутимыми гармонии и ритмы, сделать так, чтобы зритель оставался соучастником драмы, будучи включенным в систему. Мужество конструкций, страсть к превращению театральных традиций и нахождению для каждой пьесы новой формы — главное условие театра Бото Штрауса. Впрочем, его пьесы обладают для режиссера одной своеобразной чертой: они читаются с трудом, ибо они часто обладают элипсоидной структурой; но как только актеры начинают произносить эти тексты, они становятся пластичными, комичными, а не только таинственными.

«Колдвей, фарс» я, например, сначала не понял, подсознательно я был восхищен, но одновременно сбит с топку. Особенно последняя часть, носящая название «Мир терапии», показалась мне партитурой Дьёрдя Лигети, которую я тоже не могу прочесть.

Дитер Штурм, один из тех, кто открыл Бото Штрауса, кто, во всяком случае, в Шаубюне был его главнейшим сторонником, прочел мне, неграмотному, пьесу, и лишь после этого я воспринял ее на свой комедийный манер. О форме пьесы я в течение работы рассуждал всё с большим энтузиазмом, думая о Бунюэле, Ионеско, Виткевиче и о немецких развлекательных радиопередачах (мне всегда нужны такого рода импульсы, когда я ставлю спектакль).

Познакомился я с Бото Штраусом в Берлине, в 70-е годы, когда он был уже почти знаменит. Ему прочили славу одного из блестящих интеллектуалов нашего поколения. Один тогда очень весомый критик сказал мне: «Ему столько же лет, как тебе, но он тебя во сто раз интеллигентней». После этого мне расхотелось с ним знакомиться…

Между тем я часто ходил с Бото на прогулки, путешествовал вместе с ним, он навещал меня в Швейцарии, когда я болел. Быть с ним вместе требует больших усилий, потому что его требование полной самоотдачи предписывает высшую концентрацию, являясь предпосылкой дружбы. Сидишь напротив существа, которое каждую секунду совместного бытия заставляет прочувствовать как нечто особенное. Его внимание — это внимание диагностика, но без того, чтобы ты чувствовал, что тебя исследуют.

Внимание — одна из тем его творчества. Одна женщина в «Колдвей, фарсе» кричит другой: «Выслушай меня, выслушай же, наконец!». Страх, что внимания может не быть, наш драматург превращает в самоироничные, бурлескные сцены. Так, когда Олаф во «Времени и комнате» придумывает параноидальную конструкцию, потому что его сотоварищ, другой молодой человек по имени Юлиус, не передает ему привет от другого друга, который действительно забыл передать этот привет Олафу. Олаф считает, что было бы НЕВНИМАТЕЛЬНО со стороны Юлиуса не выдумать этот привет, чтобы немного смягчить его проклятую депрессию.

Основа моего интереса к этому автору в том, что он из агонии форм, возведения на трон языковых и пластических банальностей, из отчуждения человеческого общения, из такого множества болезней нашей эпохи делает комедию. Пессимист подобного рода — близнец всех великих клоунов. Его мрачные прогнозы — это занавесы, которые будут распахиваться, чтобы сцена оставалась тем, без чего обойтись невозможно.

Люк Бонди

Произведения Бото Штрауса

1971: «Пер Понт». Обработка пьесы Ибсена совместно с Петером Штайном.

1972: «Ипохондрики». Пьеса.

«Принц Гомбургский». Обработка пьесы Генриха Клейста совместно с Петером Штайном.

1973: «Копилка». Перевод и обработка пьесы Эжена Лабиша.

«Дачники» по пьесе Максима Горького. Обработка Бото Штрауса и Петера Штайна для Шаубюне ам Халпешен Уфер.

1975: «Знакомые лица, смешанные чувства». Комедия «Дачники». Сценарий фильма.

1976: «Трилогия свидания». Пьеса.

1978: «Такая большая — и такая маленькая». Сцены.

1980: «Шум». Роман.

1981: «Колдвей, фарс».

«Пары, прохожие». Роман.

Литературная премия Баварской академии изящных искусств.

1982: Премия Мюлльхаймского театрального фестиваля за пьесу «Колдвей, фарс».

1983: «Парк». Драма.

1984: «Жанинна». Наброски диалогов.

«Молодой человек». Роман.

1986: «Экскурсовод». Пьеса в двух актах.

1987: «Никто иначе». Эссе.

«Мизантроп» по Жану Батисту Мольеру. Обработка Бото Штрауса.

1988: «Зрители». Комедия.

«Время и комната».

«Семь врат / Пустячки».

1989: «Конгресс. Цепь унижений». Роман.

Премия имени Георга Бюхнера Немецкой академии языка и поэзии «Джефферс — акт». Радиопьеса.

1991: «Финальный хор». Пьеса в трех актах.

«Платье Анжелы». Ночная пьеса в двух частях.

1992: «Безначальность. Размышления о пятне и линии».

1993: «Назревающая трагедия». Эссе.

«Равновесие». Пьеса в трех актах.

Берлинская театральная премия.

1996: «Итака». Пьеса по мотивам песен Гомера о возвращении Одиссея.

«Полюс». Обработка по мотивам В. Набокова.

1997: «Ошибка переписчика». Роман.

1998: «Джефферс — акт 1 и 2».

«Похожие». Moral Interludes.

«Поцелуй забвения». Красный виварий.

1999: «Фантазии о Лоте».

«Восстание против вторичного мира». Эссе.

«Коллекционер жестов. Тексты о театре».

2000: «Вы хотите тотального господства техники? Эссе о терроре технически-экономической интеллигенции, об утрате культуры и памяти, о нашем удалении от Бога».

«Шут и женщина сегодня вечером в „Панкомедии“».

Примечания

1

Без гнева и пристрастия (лат.).

2

«О, что это были за чувства!» (франц.).

3

Так твою растак. Я им не пигалица какая-нибудь (англ.).

4

Пустое времяпрепровождение. Горстка воображал! (англ.).

5

Послушать их, так они даже пердят по-особенному! Шуму много, а толку чуть! (англ.).

6

Похоже, вы сговорились действовать за моей спиной, отныне и впредь (англ.).

7

Какая милашка! Ах ты, моя сладенькая! Такая утонченная маленькая леди! Как ее зовут? (англ.).

8

Я в вас по уши втрескался, любовь моя (англ.).

9

Все время хватал меня за коленки! «Ах ты, моя куколка, красотка моя, моя маленькая леди, хочешь, покажу тебе интересные картинки, а вот на это хочешь взглянуть!» — Да этот подонок всю дорогу с меня не слезал! (англ.).

10

Убери от меня свои вонючие поганые лапы и проваливай! Вы, суки черномазые, все ублюдки! Попробуй только ко мне прикоснуться! (англ.).

11

Эта леди меня толкнула! Эта леди говорит, что я ее трогал. А я к ней пальцем не прикоснулся, клянусь вам, сэр! (англ.).

12

Каков я есть, таков я есть (франц.).

13

Да где там, нет, не можете, слабо! Вы только мастера на словопренья (англ.).

14

К этой кляче лучше бы тебе все-таки не прикасаться. Слишком тебя жалко. Я давно уже не та, какой ты видишь меня в своем воображении (англ.).

15

Пожалуйста, без рук (англ.).

16

От автора.

Некоторые фразы, встречающиеся, в репликах Карла Йозефа, позаимствованы в измененной форме из мемуаров Вилла Квадфилга** «Мы играем всегда» (1976). Я обязан великому актеру гораздо большим, чем этими «цитатами».

** Квадфлиг, Вилл (р.1914) — известный немецкий актер, блестящий декламатор. Долгое время работал в театрах Берлина, Гамбурга, Цюриха. Крупнейшие роли: Гамлет, Орест, маркиз Поза, Астров, Сальери, Джемс Тирон в пьесе О’Нила. Играл заглавную роль в постановке Грюндгенса «Фауст». В 1998 г. исполнил роль Карла Йозефа в постановке «Зрителей» режиссером Вильфридом Минксом (комм. В. Колязина).

17

Убиквисты (биол.) — организмы, распространенные повсеместно.

Комментарии

*

Вошедшие в настоящий сборник переводы выполнены в 1986–1999 гг. по различным изданиям Ханзер Ферлаг (Мюнхен) и сверены с вышедшим в том же издательстве собранием драматических произведений Бото Штрауса в 3 томах: Botho Strauss. Theaterstücke. В. 1–3. Carl Hanser Verlag: München, Wien, 1991–1999.

Драматургия Бото Штрауса имеет сегодня не только в Германии, но и во всем мире впечатляющую сценическую историю, заслуживающую отдельного рассмотрения. Его пьесы ставились более чем в двадцати странах. Некоторые сведения о важнейших постановках приводятся ниже.

На русском языке ранее были опубликованы две пьесы драматурга: Такая большая — и такая маленькая / Перевод В. Ситникова // Театр. 1986. № 3; Время и комната / Перевод В. Колязина // Современная драматургия. 1995. № 1/2. Одна из них — «Время и комната» — ставилась в 1995 г. на сцене Новосибирского театра «Красный факел». Этим спектаклем, показанным в Москве в мае 1996 г. в рамках фестиваля «Берлин в Москве — мир без границ», исчерпывается сценическая история драматургии Бото Штрауса на российской сцене.

2

Премьера состоялась 22 ноября 1972 г. в Гамбургском драматическом театре. Режиссер Клаус Пайманн, художник Эрих Вондер. В роли Владимира/Якоба — Фриц Лихтенхан, Нелли — Андреа Йонассон.

В марте следующего года пьеса была поставлена в берлинском Шаубюне ам Халпешен Уфер, где режиссером и художником выступил Вильфрид Минкс, роль Нелли исполнила Эдит Клевер, Веры — Ютта Лампе, Спаака 1-го — Отто Зандер. Впоследствии пьеса ставилась в Амстердаме, Сан-Франциско, Бонне, Вене, Сольноке, Брюсселе и других городах.

Постановка первой пьесы Штрауса вызвала в зрительном зале гамбургского театра замешательство, у критики — агрессивное отрицание («пустая болтовня», «автор этой пьесы раньше был критиком», «сплошной туман, в чем нашли выражение снобизм и садистское высокомерие автора по отношению к публике»). «Вестдойче Алльгемайне» писала: «…Даже доброжелательная публика растерялась и в конце концов разбушевалась», а одна из газет призывала к ответу директора театра. Лишь «Шпигель» отмечал появление новой тенденции в драматургии: возрождение поэтического театра, интерес к фантастическому и субъективному.

Триумфальным успехом, напротив, оказался спектакль Шаубюне. По словам критика, режиссеру удалось вскрыть «чувственную, даже физическую привлекательность» текста, его богатые комедийные пласты. С этого спектакля начинается увлечение Шаубюне Штраусом-драматургом — театр поставил его наиболее значительные пьесы, дав, можно сказать, эталон театрального стиля Штрауса: «Трилогия свидания» (1978), «Такая большая — и такая маленькая» (1978), «Парк» (1984) в режиссуре Петера Штайна, «Колдвей, фарс» (1982), «Экскурсовод» (1986), «Время и комната» (1989) в режиссуре Люка Бонди.

Постановка в Амстердаме (место действия пьесы) положила начало пристальному интересу к драматургии Штрауса в Голландии, где в 1981 г. состоялся симпозиум по вопросам её интерпретации.

По свидетельству драматурга, его первая пьеса, написанная в «эпоху коллажа», «полна прямых цитат» из кинофильмов «черной серии» (Хичкок и др.), а также заимствований из произведений аргентинского авангардиста Хосе Луиса Борхеса.

3

«Второе ноября»… — цитата из дневниковой записи Франца Кафки от 2 ноября 1911 г. (в то же время действие пьесы происходит в 1901 г. Анахронизм — излюбленный прием Штрауса, часто использующего драматический текст как игровое пространство).

4

Мои любимые аргентинские истории… — Имеются в виду цитируемые далее новеллы Хорхе Луиса Борхеса.

5

Лурд — город на юго-западе Франции; является одним из самых известных в мире центров культа Девы Марии и важнейшим местом паломничества.

6

Батавия — старинное название индонезийской столицы Джакарты.

7

«Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся…» — Первое послание к Коринфянам, 13; 8.

8

Ривель, Чарли (1896–1983) — испанский клоун.

9

Виллемстад — столица и гавань в нидерландских Антиллах.

*

«Такая большая — и такая маленькая». — Драматург озаглавил пьесу так же, как и её четвертую сцену — «Gross und klein». С немецкого этот оборот речи переводится как «от мала до велика», «стар и млад». В своём варианте названия переводчик ближе к толкованию образа главного персонажа. Обратим внимание на то, что Петер Штайн настаивал на более широком, философском смысле названия пьесы Штрауса: «от мала до велика», то есть охватывающее всё без исключения, и большое и маленькое в человеке, — «требовалось некое мужество для того, чтобы выбрать такое название». «Игра с соотношениями величин, физического величия и малости», большого и малого мира человека является, с точки зрения Штайна, существенным моментом интерпретации пьесы.

11

Премьера состоялась 8 декабря 1978 г. на сцене Шаубюне ам Халлешен Уфер, Берлин (не в основном здании, а в киностудии на окраине города). Режиссер Петер Штайн, художник Карл-Эрнст Херманн. В роли Лотты — Эдит Клевер. В 1980 г. создана киноверсия этого спектакля.

Пьеса поставлена в более чем пятидесяти театрах, в том числе в Мюнхене, Нью-Йорке, Цюрихе, Бремене, Маннгейме, Дармштадте, Кёльне, Базеле, Бохуме, Амстердаме, Вене, Веллингтоне, Афинах, Париже, Копенгагене, Барселоне, Эссене, Мюлльхайме, Нюрнберге, Веймаре, Гейдельберге, Лондоне, Лионе, Сольноке, Осло, Белграде, Рио-де-Жанейро, Нови-Саде, Монреале, Милуоки, Марселе, Маастрихте.

Постановке пьесы в Берлине предшествовала её публикация и необычно широкое обсуждение в прессе, в итоге которого «Такая большая — и такая маленькая» была признана лучшей пьесой года. Огромным успехом постановка Шаубюне обязана виртуозной режиссуре Штайна (по замечанию критика, «будет нелегко превзойти Штайна, хотя бы сравняться с ним») и весьма рискованному исполнению роли Лотты Эдит Клевер. В свете этого успеха журнал «Театер хойте» предсказывал, что пьеса Штрауса «надолго сохранит свежесть и займет большое место в немецкой драматической литературе». В числе режиссерских находок — сценическая метафора дома с абсолютно похожими комнатами и трансформация зрительного зала в последней сцене, благодаря которой возникало впечатление, что в приемной врача находятся не только все убивающие Лотту своим равнодушием персонажи пьесы, но и зрители.

Пьеса является особо выигрышной для демонстрации мастерства исполнительницы главной роли. Особое признание в роли Лотты приобрели: в Мюнхене — Корнелия Фробос, в Цюрихе — Анне-Мари Дермон, в Бохуме — Барбара Нюссе, в Вене — Таня Зайбт, в Нью-Йорке — Барбара Бэрри.

12

Агадир — портовый город на юге Марокко, на берегу Атлантического океана.

13

«улица 13 января» — по плебисциту 13 января 1935 г. Саар (Саарская область), до сих пор находившийся под юрисдикцией Лиги Наций, отошел к Германии. С 1956 г. Саар — земля в составе ФРГ.

14

Марракеш — город-оазис в Марокко, со множеством дворцов и мечетей.

15

Саарбрюккен — город в ФРГ на реке Саар, столица земли Саар.

16

Мейербер, Джакомо (собств. Якоб Либман Мейер Бер, 1791–1864) — немецкий композитор, жил в Германии, Италии, Франции, писал музыку для театров этих стран.

17

«Комната с маленькой палаткой». — Девятый эпизод сцены «Десять комнат» не входил в сценический вариант пьесы, которым в свое время пользовался В. Ситников. Мы переводим его специально для этого издания.

18

Зильт — самый крупный остров, с большим количеством курортов, одним из которых является Хернум.

19

Люнебург — город-курорт в Нижней Саксонии, на севере Люнебургской пустоши.

20

Кейтум — большой населенный пункт на острове Зильт.

21

Грок (собств. Адриан Веттах, 1880–1959) — швейцарский музыкальный клоун.

22

«Конечно, никто не возвращается». — Этот важнейший фрагмент, завершающий седьмую сцену пьесы, также отсутствовал в сценическом варианте В. Ситникова. Перевод отрывка выполнен специально для настоящего издания.

23

Егермайстер — охотничья водка.

24

Вики (Леандрос, Вики) — немецкая певица, исполнительница шлягеров.

25

Корчной В. Л., Полугаевский Л. А., Спасский Б. В., Фишер Р. — шахматисты, международные гроссмейстеры, чемпионы мира.

26

О намерении поставить «Парк» заявили шестнадцать немецких театров одновременно. Премьера посвященной Петеру Штайну пьесы состоялась 4 октября 1984 г. во Фрайбургском театре (режиссер Дитер Биттерли), неделю спустя прошла премьера в Мюнхенском Каммершпиле (режиссер Дитер Дорн, художник Юрген Розе, Мария Никлиш — Титания, Петер Люр — Оберон, Корнелия Фробос — Элен). Премьера в Шаубюне ам Халлешен Уфер состоялась 4 ноября того же года. Режиссер Петер Штайн, художник Карл-Эрнст Херманн. В роли Элен — Либгарт Шварц, Георга — Петер Зимонишек, Титании — Ютта Лампе, Оберона — Бруно Ганц, Киприана — Вальтер Шмидингер, Девочки — Коринна Кирххофф.

В дальнейшем пьеса ставилась в Дармштадте, Гёттингене, Бонне, Дюссельдорфе, Лиссабоне, Вене, Франкфурте-на-Майне, Антверпене, Гётеборге, Стокгольме, Зальцбурге, Париже, Осло, Белграде, а также в Тбилиси (Театр им. Руставели, 1998).

Мнения критиков первых немецких постановок разошлись. Фрайбургская премьера была принята приехавшей критикой очень холодно. «Парк», по оценке обозревателя мюнхенской «Зюддойче Цайтунг» Бернда Зухера, — «забавное, не вызывающее сомнений, легкомысленное, шумное произведение», оказавшееся «самым горьким до сих пор разочарованием» Штрауса. В высшей степени честолюбивая попытка дать современную вариацию «Сна в летнюю ночь» провалилась, заявил Роланд Витгенштайн, осудивший Петера Штайна за «рабскую внимательность к автору и его режиссерским указаниям». Высказывалась также мысль, что замысел «Парка» гораздо больше проработан в его «мифологических апогеях», чем в плоскости поэтической и театральной, что Штрауса подстерегает опасность «орнаментального театра». «Имя мифу, владеющему будущим писателя Бото Штрауса, — восклицал известный критик Георг Гензель, — Антей: как только он теряет контакт с почвой, точку опоры на земле, он может разлететься на куски в воздухе».

Журнал «Театер хойте» тем не менее резюмировал: «Благодаря мужеству авторского замысла, деликатности деталей и инстинкту театральных эффектов, „Парк“ все же оказывается самой примечательной пьесой нового сезона». Значение пьесы в том, что в ней показывается «выцветание мечты и ее сестры — мифа в серой повседневности Федеративной Республики». Постановка Штайна — «больше, чем событие, это крупномасштабный эпос о театре, символизирующем также и мир… В руках Штайна штраусовский „Парк“ становится опасным, в высшей степени фантастическим предприятием. Акустика так же важна, как и сценография… Отныне пьеса имеет свою стигму» («Ди Цайт»). Актерами-триумфаторами спектакля Шаубюне в один голос признавались Бруно Ганц и Ютта Лампе.

27

«Роза с Юга», «На прекрасном голубом Дунае» — вальсы Иоганна Штрауса-сына (1825–1899).

28

«Покинуть лес!.. Не думай и пытаться». — У. Шекспир. «Сон в летнюю ночь» (Акт 3, сцена 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник).

29

«Идите ж с милым к моему покою…». — У. Шекспир. «Сон в летнюю ночь» (Акт 3, сцена 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник).

30

Демулен, Камиль (1760–1794), Дантон, Жорж Жак (1759–1794) — деятели Великой французской революции.

31

«Франкфуртер Алльгемайне Цайтунг» — одна из крупнейших немецких газет, издается с 1856 г.

32

Дедал — в греческой мифологии искусный строитель и художник, отец Икара.

33

Минос — легендарный царь Кноса, древнего города на Крите.

34

Пасифая — в греческой мифологии супруга Миноса, которой Посейдон внушил противоестественное влечение к быку.

35

Черно-красно-золотая гамма — цвета немецкого национального флага.

36

Аполлон — сын Зевса, Бог-целитель и прорицатель, покровитель искусств.

37

Дафна — нимфа, преследуемая влюбленным в неё Аполлоном.

38

«Пусть гонится за Аполлоном Дафна…». — У. Шекспир. «Сон в летнюю ночь». (Акт 2, сцена 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник).

39

«Есть холм в лесу: там дикий тмин растет…». — У. Шекспир. «Сон в летнюю ночь» (Акт 2, сцена 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник).

40

Августин Блаженный, Аврелий (354–430) — христианский теолог и церковный деятель.

41

Премьера состоялась 6 октября 1988 г. в Мюнхенском Каммершпиле. Режиссер Дитер Дорн, художник Юрген Розе. В роли Карла Йозефа — Хайнц Бененнт, Макса — Аксель Мильберг, Эдны Грубер — Корнелия Фробосс, Лены — Сибилла Каноника.

Вслед за этой постановкой состоялись премьеры в Висбаденском театре (режиссер Петер Купке) и венском Академитеатре (режиссер Нильс-Петер Рудольф, художник Эрих Вондер, в роли Карла Йозефа — Генрих Швайгер). Впоследствии «Зрители» ставились в театрах Гамбурга (в режиссуре Вильфрида Минкса), Фрайбурга, Берна, Копенгагена, Безансона, Парижа.

Постановку Дитера Дорна можно считать классическим воплощением комедии Штрауса, с ее лирическими полутонами, господствующей иронически-психологической интонацией, легкими стремительными переходами от реалистической манеры к гротеску и фантастике. В столкновении театра образовательного, пафосного, приятного и молодого, дерзкого, экспериментального Дорну важны не только острота и юмор, но и возможность показать театр изнутри, как живой, подвижный организм, предаться философским размышлениям об искусстве театра, его неотразимой магии. По мнению Бернда Зухера, режиссера привлекла также возможность показать западногерманское общество конца 80-х гг., «забавным образом вскрыть слепоту зрителей-современников, помочь им осознать собственную ситуацию». Замечательно удались режиссеру и художнику (с успехом применившем рисованные декорации) сцены театра в театре, с их реальным и ирреальным подтекстом. В спектакле выделялось великолепное актерское трио Беннента — Мильберга — Фробос.

Местная мюнхенская пресса высказала сожаление, что Бото Штраус «нагрузил легкую комедию слишком большим глубокомыслием». В свою очередь, рецензент «Театер хойте» отметил «фантазию и остроумие» Дорна, что проявилось на исполнении даже второстепенных ролей. Дорну удалось найти адекватное театральное воплощение «штраусовского пристрастия к призракам и метафизическому фарсу», «конфликта между принципом реализма и идеалистическими упованиями художника» (Петер фон Беккер). Беннент — «подлинный гистрион и шут», соединил в своем старом актере черты Минетти, Рюмана и Квадфилга, а Фробос была просто волшебна, особенно в сцене разговора с Максом у гримировального столика, когда её Эдна говорила о сомнительности искусства перед лицом прожитой жизни.

В висбаденском спектакле, по свидетельству «Театер хойте», изображение современных общественных проблем преобладало над попытками постижения драматургического стиля Штрауса. Но что любопытно: в Висбадене, благодаря концептуально одновременной постановке чеховской «Чайки» и «Зрителей», состоялся примечательный «диспут» двух молодых революционеров театра — Константина Треплева и Максимиллиана Штайнберга, которых роднит то обстоятельство, что «обоим свойственен более или менее сознательный отклик на актуальное состояние общества». Венский спектакль не уступал по значительности мюнхенскому. Рафинированные прозрачные занавеси Вондера, быстро меняющиеся плоскости с проекциями и быстрые перемены на открытой сцене выгодно оттеняли характер пестрой, яркой комедии. Прямо и иронично шла игра с публикой в зрительном зале, актеры и двойники выходили от случая к случаю из зала на сцену и наоборот. Конфликт между Максом и старым актером («святой монстр, театральное чудище» в исполнении Генриха Швайгера) трактовался как комментарий к спору о старом и новом Бургтеатре, благодаря чему в спектакле возникал «забавный актуальный подтекст» (Петер фон Беккер).

42

Вольбрюк, Адольф (1900–1967) — немецкий актер, работал в театрах Берлина, Мюнхена, Дрездена, Лондона, Дюссельдорфа.

43

Краус, Вернер (1884–1959) — немецкий театральный и киноактер, работал с Максом Рейнхардтом, Отто Фалькенбергом, прославился своими классическими ролями.

44

Грюндгенс, Густав (1899–1963) — немецкий актер, режиссер, руководитель театра. Заслужил признание исполнением роли Мефистофеля, ставшей ролью его жизни (1932, 1949, 1957).

45

Хоппе, Марианна (р.1911) — немецкая актриса, прозванная «Прусской Дузе», жена Грюндгенса с 1936-го по 1946 г., много играла в его постановках.

46

Фелинг, Юрген (1885–1968) — немецкий режиссер, связанный с экспрессионистским течением.

47

Финк, Вернер (1902–1978) — немецкий актер, кабареттист и писатель.

48

Бальзер, Эвальд (1898–1978), Зёнкер, Ханс (1903–1987), Вернер, Оскар (1922–1984), Фликеншильдт, Элизабет (1905–1977) — известные немецкие актеры XX века.

49

«Я хочу увести мою подругу в пустыню и говорить ей сердечные слова». — В «Книге пророка Иеремии» нет подобного выражения, Макс сочиняет это для пущей важности.

50

Бергер, Людвиг (1862–1969) — немецкий театральный и кинорежиссер.

51

Хильперт, Хайнц (1890–1967) — немецкий режиссер, работавший под влиянием Рейнхардта.

52

Давид и Голиаф. — По библейской легенде, юноша-пастух Давид победил в единоборстве великана Голиафа и отсек ему голову.

53

Норея, дочь Адама и Евы… — У Адама и Евы, согласно Библии, не было такой дочери. Эдна пересказывает историю о Ноевом ковчеге на свой лад, с экологическим уклоном.

54

Просперо — персонаж трагикомедии У. Шекспира «Буря».

55

Из Савла превращается в Павла. — Апостол Павел, известный миссионер древнего христианства (10–64). Происходил из иудейской семьи (Савл), по рождению был римским гражданином (Павел).

56

Мендель, Грегор Иоганн (1822–1884) — австрийский естествоиспытатель, основатель учения о наследственности.

57

Ведекинд, Франк (1864–1918) — немецкий драматург.

58

«Смерть Дантона» — одна из наиболее известных пьес немецкого драматурга Георга Бюхнера (1813–1837).

59

Лезум — пригород Бремена.

*

Премьера состоялась 8 февраля 1989 г. в поменявшем тем временем свой адрес берлинском театре Петера Штайна — Шаубюне ам Ленинер платц. Режиссер Люк Бонди, художник Рихард Педуцци. В роли Марии Штойбер — Либгарт Шварц, Олафа — Удо Заммель, Юлиуса — Петер Зимонишек, Мужчины без часов — Михаэль Кёниг.

«Время и комната» стала одной из самых популярных пьес современного немецкого театра. Отметим среди прочих постановки в Штутгарте, Бонне, Франкфурте, Висбадене, Дортмунде, Маннгейме, Тюбингене, а также Брюсселе, Вене (Академитеатр, в роли Марии — Кирстен Дене), Базеле, Париже (театр «Одеон», режиссер Патрис Шеро, в роли Марии — Анук Гринберг), Стокгольме («Драматен», март 1993 г., режиссер Ингмар Бергман), Тайпе, Монреале, Трондхейме (Норвегия), Лиссабоне, Амстердаме, Ноттингеме (показан в рамках Эдинбургского международного фестиваля 1996 г.), Мадриде, Куритибе (Бразилия), Граце, Нанте.

«Постановка Шаубюне, — писал „Шпигель“, — эффектно вернула в театр трудного драматурга, став одновременно триумфом для Либгарт Шварц, сыгравшей в спектакле несколько женских ролей». Художник превратил сцену в романтическое пространство и одновременно комедийную площадку. Спектакль показал, что в скетчах Штрауса о, казалось бы, пустяковых проблемах «дремлют настоящие мифы наших будней». Бонди не искал в пьесе решения проблем времени и пространства, а подошел к ней с чисто театральной стороны, поставив ее «как комедию актеров, играющих остро, на грани безумия». На первом плане у Бонди не трагические моменты пьесы, а магические и комедийные.

Большое внимание пресса уделяла игре Шварц: «Если в одной из сцен возникало впечатление, что она вот-вот погибнет от отчаяния, а узкая мини-юбка треснет по швам, то в следующую минуту она поражала своей энергией и решимостью превратить размазню в настоящего мужчину» («Шпигель»). «Либгарт Шварц играет сломленную девушку, еще сохранившую наивность, но не чистоту. Все в ней борется, мелодически вздрагивая и трепыхаясь». По мнению критика Андреаса Кильба, постановка Бонди «доказала давно уже имевшиеся подозрения, что Бото Штраус, если воспринимать его строго комедийно, является идеальным бульварным драматургом для высокого современного вкуса» («Театер хойте»).

Сходные мотивы, но совсем иначе развивал Патрис Шеро, у которого что ни сцена, то законченный этюд со своими собственными шумами и музыкой. «Весело, шутя, Шеро показывает ежедневный ад, сартровские „Закрытые двери“, делая это с истинно французской легкостью, не имеющей ничего общего с легкомысленностью, — писал критик „Зюддойче Цайтунг“ Бернд Зухер. — Волшебный театр абсурда реагирует на текст, который был неправильно воспринят в Вене как реалистическое описание буржуазного общества. Шеро же понял, что Штраус вовсе не хотел поднести к лицу современников зеркало. Он преподнес им кривое зеркало. Люди в нем не больше чем смешные пугала… Все они не такие, как мы. Они хуже, и от этого хуже вдвойне. Но мы были бы как они, если бы Мария Штойбер позвонила в дверь. Нас застали бы врасплох, и мы должны были бы ответить на вопросы, которых нам никто не задает».

Премьера в Новосибирском театре «Красный факел» состоялась 4 марта 1995 г. (режиссер Олег Рыбкин, художник Илья Кутянский, в роли Марии Штойбер — Лидия Байрашевская). «Время и комната» — действительно спектакль о поисках XXI века, — писала «Молодая Сибирь»… — «Последний писк», который чутко уловил режиссер, заключается в изменении взаимосвязей между традиционным и авангардным, в восприятии авангарда как почти классической нормы. В отличие от абсурдистского авангарда 50–60-х, с демонстративной холодностью памфлетировавшего реальность, сегодняшний авангардист Штраус выглядит почти «позитивистом», ищущим реабилитированному Слову надежное пристанище, достойный момент для «смысловой остановки». По словам другого обозревателя, спектакль для элитарного театра, построенный на «драматургии непривычной, неоднозначной, на иррациональном восприятии мира», оказался зрелищным и занимательным для любой категории зрителей. «Лукаво определение жанра спектакля — „умная комедия“. Нет ничего смешного в том, что люди хотят понять друг друга — и не могут, пытаются приблизиться — но что-то мешает сделать последний шаг, стараются соприкоснуться — но руки упираются в невидимую стену, мечтают любить — но расстаются, не заметив, что давно уже любимы».

61

Блокатор — препарат с антипсихотическим действием для больных, склонных к аффективным реакциям.

62

Диана (Артемида) — одно из важнейших божеств Древней Греции, дочь Зевса и сестра Аполлона, согласно римской мифологии, — Богиня охоты и деторождения. Синоним неприступной девственности.

63

Эктоплазма (биолог.) — межклеточная жидкость.

64

Фемарн — остров на Балтийском море между Кильской и Любекской бухтами, отделенный от суши 1500-метровым проливом с мостом.

65

Медея — волшебница греческих мифов, дочь колхидского царя Ээта и жена Ясона. Миф о Медее был разработан Еврипидом. Будучи изгнанным, Ясон решил жениться на дочери коринфского царя Креусе, однако та сгорела заживо, получив от Медеи волшебное одеяние.

66

Граппа — итальянская высокопроцентная водка из виноградных выжимок.

67

Премьера состоялась 19 июля 1996 г. в Мюнхенском Каммершпиле. Режиссер Дитер Дорн, художник Юрген Розе. В роли Одиссея — Бруно Ганц, Пенелопы — Гизела Штайн. Восемь месяцев спустя пьеса была поставлена в Берлине Немецким театром (режиссер Томас Лангхофф, в роли Одиссея — Дитер Манн, Пенелопы — Маргит Бендокат). Здесь же состоялась необыкновенно широкая и острая публичная дискуссия о постановках так называемых современных «драм о царях», созданных Бото Штраусом и Петером Хандке.

Впоследствии «Итаку» ставили во Франкфурте, Дрездене, Альтенбурге и Гере.

Критиками журнала «Театер хойте» пьеса была признана второй лучшей пьесой сезона. Резонанс вокруг премьеры определялся острейшей дискуссией вокруг опубликованного тремя годами раньше в журнале «Шпигель» эссе Бото Штрауса и лавиной нападок на драматурга. Накануне в прессе появились слухи, что в новой пьесе варьируются «спорные», «антидемократические» тезисы упомянутого эссе, обсуждались отдельные реплики и даже слова из предусмотрительно не публиковавшегося автором до премьеры текста драмы (типа Wehrkraft, т. е. обороноспособность, заимствованного из лексикона национал-социалистов). Напряженность усилилась еще больше, когда появились сообщения, что Хельмут Грим якобы по этой причине отказался от роли Одиссея и что вместо него будет играть давний знакомый Штрауса по Шаубюне Бруно Ганц. На премьеру прибыло более сотни обозревателей. Берлинская «ТАЦ» истолковала пьесу как призыв «положить конец господству посредственностей». Другой критик обнаруживал под покровом мифа, жестоких сцен о наказании женихов проявление враждебности к иностранцам и даже оправдание современных войн.

Не менее ядовитым тоном отличалась рецензия «Шпигеля». Штраус взял «абсолютно недраматургический материал», а Дорн «замаскировал чрезвычайную актуальность текста театральными штучками», и от чудесной любовной истории Одиссея и Пенелопы в его спектакле тоже ничего не осталось. «Даже там, где в пьесе нет комизма и иронического потенциала, Дорн предпочитает забавную легкомысленность» — сцену собрания женихов он превращает в «оргиастическое народное увеселение», а сами женихи у него — «веселые шалопаи, а не серьезные враги морали, закона и государства». Обходя тему мастерства Дорна-режиссера и его дерзкой театральности и метафоричности, обозреватель касался лишь сцен жестокости и ужасов, которые Дорн, хотя и злоупотребляет ими, всегда ставит эффектно и масштабно (так, в сцене казни служанок Пенелопы девушек погружали на настоящий грузовик, а через мгновение их окровавленные тела уже болтались на заднике). «Все, кто жаждал увидеть кровавые картины, напоминающие о современных ужасах, был в Мюнхене не разочарован», — резюмировал критик. Актуальный критический пафос пьесы Штрауса казался нереализованным.

Франц Вилле («Театер хойте») считает характерным для обеих постановок «решимость смягчить антипросветительский пафос» пьесы Штрауса. «Большая доза иронии, вплоть до жестокой насмешки снижает в спектаклях Дорна и Лангхоффа высокий пафос драмы и перемещает их героев в сказочную страну — к полному недоумению публики, начитавшейся в газетах о мнимой политической сомнительности пьесы».

Лангхофф, по нашему мнению, стремился в своем спектакле к стилистическому изяществу и притчевости, гармонии режиссерских построений. Тонкая стилизация под античность легко сочеталась с движущимся абстрактным кубом, в котором восседала Пенелопа, с современными костюмами женихов. Большей актуализации, чем намек на вполне современный европейский миф, не допускалось. Читая текст изнутри, режиссер заострял внимание на культуре речи и жеста, цветовых, световых и пространственных эффектах, на красоте и силе легендарных характеров, всячески снижая при этом пафос иронией и комизмом. Отдельной высокой драмой с элементами комедии представала история встречи и трудного воссоединения Одиссея — Дитера Манна и Пенелопы — Маргит Бендокат. Война и любовь, пожираемая бесконечной войной и бесконечной ненавистью, представали как две враждебные, несочетаемые стихии.

68

Фосс, Иоганн Генрих (1751–1826 ) — немецкий поэт, писатель, профессор Гейдельбергского университета. Перевел на немецкий язык «Одиссею» Гомера.

69

Вейер, Антон (1886-?) — немецкий филолог, занимался древними языками. Перевел на немецкий язык «Одиссею» Гомера.

70

Гоплиты — воины древнегреческой тяжеловооруженной пехоты в V–IV вв. до н. э.

71

Феаки — мифический народ, обитавший на острове Схерия, куда попал Одиссей после пребывания у нимфы Калипсо.

72

Идоменей — критский царь, один из соискателей руки Елены и участник Троянской войны.

73

Финикийцы — семитоязычное население сирийского побережья; в руках финикийских купцов в гомеровскую эпоху находилась морская торговля.

74

Ментор — друг Одиссея; отправляясь в поход, царь поручил ему заботиться о своем доме. Воспитатель Телемаха.

75

«Смертный и самый разумный…». — Гомер. «Одиссея» (Песнь XIII, стих 313–327. Перевод В. А. Жуковского).

76

Ахейцы (ахеяне) — одно из древнейших греческих племен. В поэмах Гомера ахейцами называются все греки.

77

Полифем — киклоп, сын Посейдона; спасаясь со своими спутниками от верной гибели, Одиссей выжег ему единственный глаз.

Посейдон — Бог морей, брат Зевса, отец Полифема. Разгневанный ослеплением сына, Посейдон жестоко преследовал Одиссея.

78

Форк — морской Бог, ему была посвящена Форкинская гавань на Итаке.

79

Цирцея — дочь Гелиоса и Персы, волшебница, жившая на острове Эе у берегов Италии. Спутников Одиссея превратила в свиней, а его самого год удерживала на своем острове.

80

Атриды — дети Атрея, Агамемнон и Менелай.

81

Пилос — город на юго-западе Пелопоннеса, столица владений Нестора.

82

Аркезий — отец Лаэрта, дед Одиссея.

83

Эйтолия — область на западе Средней Греции.

84

Менелай — сын Атрея, младший брат Агамемнона.

Агамемнон — аргосский царь, предводитель греков в Троянской войне.

85

Гермес — древнее аркадское божество, позднее причисленное к олимпийским богам. Покровитель агонов и гимнастических состязаний, магии, торговли и т. д.

86

Феспроты — греческое племя, жившее в Эпире.

87

«Той порой крепкозданный корабль…» — Гомер. «Одиссея» (Песнь XII, стих 165–185. Перевод В. А. Жуковского).

88

Аргус — тысячеглазое чудовище, сторожившее Ио, возлюбленную Зевса. Одиссей назвал этим именем свою собаку.

89

Эринии (эриннии) — богини-чудовища, преследующие человека за пролитую ими кровь, богини кровной мести.

90

Харон — в послегомеровских сказаниях перевозчик, который на челноке переправляет через реки подземного царства души умерших.

91

Дулихий — остров, лежащий, согласно «Одиссее», недалеко от Итаки.

92

Геракл — любимейший и величайший герой греческой мифологии, сын Зевса и Алкмены. Легенда говорит о смерти Геракла от пламени костра на горе Эте, после чего на Олимпе он был принят в сонм бессмертных богов.

93

Эмпуза — фантастический ночной демон, одно из чудовищ царства мертвых.

94

Зам — остров в Ионийском море.

95

Закинф — остров в Ионийском море, южнее Итаки.

96

Федон — царь феспротов.

97

Тринакия — мифический остров, где паслись стада Гелиоса.

98

Гелиос — Бог солнца (у Гомера — всевидящее божество).

99

Эгида — щит из козьей шкуры; в эпоху Гомера приписывался лишь богам — Зевсу и Афине.

100

Арес — Бог войны, сын Зевса и Геры.

101

Аполлон — сын Зевса и богини Лето, Бог солнечного света, также покровитель музыки и поэзии.

102

Ифит — сын Еврита, гость Одиссея, подаривший ему знаменитый лук.

103

Микены — в эпоху Гомера главный город Арголиды (Аргоса), столица Агамемнона.

104

Парнас — лесистая гора в Аркадии, где Одиссей был ранен вепрем. По более поздним мифам, на Парнасе жили музы.

105

Елена — популярнейшая героиня древнегреческого эпоса, дочь Зевса и Леды, славившаяся необыкновенной красотой. Многие герои добивались руки Елены.

106

Афродита — Богиня любви и красоты; по версии мифа, принятой у Гомера, — дочь Зевса и Дионы.

107

Тиресий — знаменитый слепой прорицатель, живший в Фивах.

108

Эол — повелитель ветров, правитель острова Эолия, где нашел приют Одиссей во время странствий.

109

Калипсо — нимфа острова Огигия, державшая Одиссея семь лет в плену.

110

Эрмий — он же Гермий, Гермес.

Content

Бото Штраус

Творец печальных аллегорий

ВРЕМЯ И КОМНАТА

Ипохондрики

Акт первый

Акт второй

Акт третий

Такая большая — и такая маленькая

Марокко

Ночное дежурство

Десять комнат

От мала до велика

Остановка

Семья в саду

Недостойная раба твоя

Диктант

Отвратительный ангел

В обществе

Парк

Акт первый

Акт второй

Акт третий

Акт четвертый

Акт пятый

Зрители

Акт первый

Акт второй

Акт третий

Время и комната

Акт первый

Акт второй

Итака

Акт первый

Акт второй

Акт третий

Акт четвертый

Акт пятый

Алхимик (Панегрик Бото Штраусу)

Произведения Бото Штрауса

Примечания

Комментарии