Bepa Копейко

Леший и Кикимора

Вернусь к тебе

Леший и Кикимора

1

Катерина Николаевна куталась в сине-белый шерстяной плед. Она не знала, как унять дрожь, которая заставляла ее мелко-мелко трястись. Будто у нее болезнь Паркинсона в последней стадии — ходуном ходит туловище, руки, голова, плечи, а главное — мозги. И ты видишь не то, что есть на самом деле. Ты готова поверить в небылицы. Впрочем, какие глупости — в ее возрасте такой болезнью не болеют. Слишком рано. Она же не дедушка самой себе.

Да как она могла — хотя бы на секунду — поверить, что ей сообщили о нем? Что Леший умер на самом деле, да еще семнадцатого октября? Это знаковое число для всякого Лешего!

По старинному поверью, именно в такой день осени, на Ерофея, Леший — полноправный господин леса. Никто из мудрых людей туда носа не сунет — в неистовстве, взбесившись, Леший ломает деревья, гоняет зверей, а потом в изнеможении проваливается под землю… Но не умирает.

Катерина Николаевна поежилась, вспоминая собственное отчаяние, когда услышала новость… Верно, что страх парализует мозги. Могла бы и тогда подумать, что на самом деле ей сообщили. Умер Алекс. Муж Шейлы Вард, англичанки, с которой она знакома по долгу службы.

Так почему она решила, что умер Леший? Могла бы привыкнуть: дурачить людей, исчезать, томить ожиданием, а потом р-раз! — и объявиться как ни в чем не бывало — это его любимое занятие.

Катерина Николаевна, зябко закутавшись в плед, силилась вспомнить, что делала в теперь уже давний осенний день. Что чувствовала, и чувствовала ли вообще что-то особенное? Хорошенькое дело — нырнуть в определенный день своего прошлого. А зачем ей напрягаться и думать?

Она высунула руку из-под пледа и потянулась к столу. Пальцы впились в желтый хвостик закладки темно-синего ежедневника и потащили. Открыла и пролистала ежедневник в обратную сторону.

По ее четким записям можно восстановить всякое телодвижение в любой день. «Впрочем, нет, не каждое, — осадила она себя. — Будь честной. Некоторые телодвижения… не обозначены… Те, которые совершались… вместе с Лешим, но не здесь…»

Вот, нашла она, семнадцатое октября. Она ходила на концерт в Большой зал консерватории. Ее осчастливили — подарили пригласительный билет на два лица, она взяла с собой племянницу Сашу. Да и как не взять — ажиотаж на всю Москву, играл пианист, мировая знаменитость, имя которого — особый знак. Стоит произнести его между прочим, без всякого восторга на лице: мол, слушала Первый концерт Чайковского в его исполнении, — и ты причастна к кругу обласканных самой Судьбой.

Именно такие неспешно прогуливалась в фойе перед концертом, подставляя лица друг другу с одинаковым выражением, которое читалось безошибочно: узнай меня. Даже в тот момент, когда громкими голосами они бросали в пространство: «энергетика личности», «посадка головы»… «сильная кисть», — в лицах ничего не менялось.

Саша, улыбнулась Катерина Николаевна, охотно отвлекаясь от главной мучительной мысли, вела себя как большой щенок, которого запустили с пятачка молодняка на большую площадку для взрослых.

По случаю концерта племянница нарядилась в черный брючный костюм, который они вместе выбирали в весьма приличном магазине — из тех, где не надо, разглядывая вещь, сводить брови, кривить губы и думать: а эта модель какого сезона? Там все как надо: вещи нового сезона — направо, старого — налево, но со скидкой. Они сразу повернули направо.

Саша жмурилась от взглядов в фойе, но причина заключалась не только в новом наряде — высокая, тоненькая девушка восемнадцати лет, с кудрями, похожими на спутанный клубок медной проволоки, искрящейся в свете старинных люстр, не могла остаться без внимания. Когда в нее впивался чей-то жадный взгляд, Саша хватала тетку за руку и шептала:

— Кто это? Я его где-то видела… Может, в телевизоре?

— Он тебя тоже, — шептала в ответ Катерина Николаевна. — Думает, там же…

Дрожь понемногу проходила — Катерина Николаевна знала себя: главное — вовремя перевести, как она называла этот процесс, стрелку мыслей. Что она и делала — думала не о себе, а о Саше.

Концы пледа слегка разошлись, верхний край приподнялся выше подбородка, а нос уткнулся в колючую овечью шерсть. Этот плед ей подарили «дорогие подруги» — женщины из Шотландии. Она шмыгнула носом и уткнулась поглубже — нет, таким пледом нос не вытрешь. «А хвостом шакала вытрешь?» — возник в голове дурацкий вопрос. Вчера две гостьи их комитета, две индианки из племени чибча, которых она угощала чаем в комнате для приемов, перебивая одна другую, уверяли, что самые первые в мире носовые платки появились у их предков. Это были хвосты шакалов.

Катерина Николаевна улыбнулась, отбросила плед и протянула руку к коробочке с салфетками. Выдернув одну из плотной стопки таких же, в сине-белый горошек, приложила сначала к глазам, потом к носу. Не важно, от чего именно остался влажный след на мягкой рифленой бумаге, отмахнулась она, желая сосредоточиться на другом.

Мысль вынырнула внезапно, словно спешила убедить ее окончательно — причин для влаги нет. Их и не было. «Ты ведь помнишь, — уверяла она себя, — когда мировое светило играл Шопена, сонату номер два, ту ее часть, которая — средоточие печали, ты думала о Лешем как о живом? Никакая смертельная тоска не перехватывало горло».

На самом деле на том концерте она думала только о Лешем, потому что каждая клеточка ее тела еще помнила его… Если бы он покинул этот мир навсегда, он не представился бы ей горячим, обжигающим. Они тонко чувствовали друг друга с тех давних пор, как стали Лешим и Кикиморой.

Слушая музыку, Катерина Николаевна видела его таким, как в последнюю встречу. Он лежал рядом с ней на странном для пляжа черном вулканическом песке, зеленовато-серая волна ливийского моря подкатывала к ногам, но вода была такая теплая, что она разрешала ей лизать ступню.

Он прижал ее к себе, дыхание перехватило.

— Да ну тебя, Леший. — Она попыталась высвободиться. — Ты просто какое-то наваждение…

— Научить, как развеять чары Лешего? — спросил он тихо.

— Научи! — во весь голос потребовала она.

— Легко. Попробуй прямо сейчас, — подзуживал он, поглаживая ее по спине.

— Да говори же как!

— Все, что на тебе надето, выверни наизнанку, потом снова надень. — Он быстро отстранился, словно не желая ей мешать.

Глаза Катерины широко открылись, она приподнялась, оглядела себя.

— Снова лешие заморочки, — проворчала она. — На мне же нет ничего. — Потом оглядела его. — На тебе, между прочим, тоже.

— Не избавиться тебе от чар Лешего, моя дорогая Кикимора. — Он засмеялся, обнял ее за шею и снова уложил к себе на горячее от солнца плечо.

— Потому рискнул предложить? — насмешливо фыркнула она.

Леший удовлетворенно хмыкнул:

— Я тоже не могу — до сих пор! — избавиться от твоих чар, хитрая Кикимора.

— Но разве я… — начала она, а он перебил ее:

— Разве нет? Кто серой кошкой прыгнул ко мне в дом и по-хозяйски в нем устроился?

— Что, правда? У тебя поселилась кошка? Думаешь, это я? Вообще-то, по старинным поверьям, Кикимора легко превращается в кошку, — мурлыкающим голосом проговорила она.

— Сам знаю. Я не трогаю это животное и другим не позволяю. Благодарю ее, награждаю чем-нибудь, когда она приносит мне мышку и кладет на коврик возле кровати. Кикимору нельзя обижать. Хотя эта особа иногда тако-ое… выкидывает. — Он нарочито шумно вздохнул.

— Например? — спросила она, путаясь пальцами в густых жестких зарослях на груди Лешего.

— Роняет тарелки…

— Сам роняешь. Я помню, ты всегда размахивал руками, как шпагой, — перебила она Лешего. — Даже когда приходил к нам домой.

— Но я всегда просил прощения у твоей мамы.

— Просил. Она прощала тебя. Какие еще гадости ты терпишь от Кикиморы? Я хочу знать все.

— Когда злишься, ты готова уморить меня голодом. Я поставлю в микроволновку слоеные пирожки, а ты быстренько превратишь их в уголь… и…

— Наверняка они с творогом. Это очень опасно, — перебила она его.

— У нас не бывает пирогов с творогом, — засмеялся он. — Это русские пироги.

— Правда? Значит, Кикимора ошибается… — Она потерлась носом о его плечо.

— Знаешь, что самое удивительное? Не срабатывает таймер, пироги становятся черные, как песок под тобой.

— Скорее, он под тобой. Подо мной — твое тело. — Она уткнулась носом ему в шею. Потом подняла голову и сказала: — Таймер не срабатывает, потому что твою печку надо выкинуть на помойку, Кикимора тут ни при чем.

Леший засмеялся:

— Как скажешь, дорогая.

— Что ты хочешь услышать еще такого же умного и полезного? — спросила она, всматриваясь в его серые глаза. — Или ты уже все понял?

— По утрам, после того как ты мне приснишься, я не могу найти электрическую бритву. Мне приходится скрести щетину острым лезвием. — Леший поморщился, а она рассмотрела на правой щеке розоватый шрам. Потрогала его мизинцем.

— Лезвие пускает тебе кровь, — рычащим шепотом произнесла она.

— Но ты превращаешься в сестру милосердия, похожую на легендарную Флоренс Найнтингейл, заживительницу мужских ран.

— О-ой. По-моему, она милосердствовала еще в Первую мировую войну, — поморщилась Кикимора.

— Не важно, британцы ее помнят до сих пор.

— Ты хочешь сказать, она тоже была из кикимор?

— Если бы даже хотел, не посмел бы, Я все-таки человек с британским паспортом, я должен с почтением относиться к героям той страны, которая наделила меня им.

— Хорошо. А как ты зовешь меня на помощь, порезанный? — Она побарабанила пальцами по его груди, но он не отстранился.

— Просто. Говорю с досадой: «Ну что за Кикимора!» И кровь останавливается.

— Да ну тебя к лешему! — Катерина толкнула его в плечо и скатилась на песок. — Ты, Леший, самый обыкновенный мужик, сваливаешь вину на другого. Сказать по справедливости, Леший калечит, а Кикимора лечит.

Он потянулся к ней и вернул ее голову к себе на плечо.

— Но рассказать тебе, как ты меня мучаешь сильнее всего? — Он быстро перевернул ее, подсунул под себя и теперь смотрел на нее сверху. — Ты распаляешь меня по ночам. Невидимая, подкрадываешься к моей кровати, ныряешь под одеяло и вытворяешь такое…

— И шумно дышу, да? — тихо смеясь, спросила Катерина. — Вот так? — Она втянула носом воздух, потом выдохнула. Потом еще раз.

Пролетевшая над волной птица, испуганно вскрикнув, взвилась вверх.

— Точно так. Но я не пугаюсь, как крачка. — Он кивнул на небо. — Я привык. Я знаю, что это ты.

— Рассказать, как избавиться от Кикиморы? — спросила она.

— Давай, — разрешил Леший.

— Найди у себя в доме куклу и сожги на костре. Кикимора уйдет навсегда, а ты свободен.

— Так просто? Но у меня в доме нет ни одной куклы. В нем нет детей.

— До сих пор… нет… и не было? — несмело спросила Катерина. И, словно опасаясь услышать нечто, способное разрушить их игру, поспешила добавить: — Значит, нам никогда не избавиться друг от друга.

— Никогда, — нарочито печально вздохнул он. Потом приподнялся и снова опустился, прижался губами к ее губам и повторил: — Никогда…

Это была последняя встреча, они вместе провели неделю на острове, который долго выбирали из многочисленных островов Средиземного моря. Катерина предлагала знаменитый и многозначительный Лесбос. Но Леший напрочь отказался, вероятно, по той же причине — знаменитости и многозначительности. Лесбос, лесбиянки…

Ей в общем-то было все равно куда ехать, главное — с ним. За прошедшие четыре года Катерина привыкла к своей странной жизни, иногда с трудом понимая, где она настоящая, ее жизнь…

Не могли же они оба ошибиться, произнеся столь привычное для самонадеянных людей слово — никогда? Имея в виду, что никогда Леший и Кикимора не расстанутся?

У всякого никогда есть своя дата. Но не семнадцатое октября их никогда.

Алекс Вард умер, вот кто. Иначе письмо, которое Катерина Николаевна получила сегодня утром, не написал бы Леший.

Она выскочила из кресла, как будто ее имя не таинственное Кикимора, а заурядное — Ведьма, метнулась к комоду, схватила конверт. Вынула лист бумаги с недлинным текстом, написанным от руки, и снова стала читать.

«Привет, Кикимора. Я заморочил тебе голову. Ха-ха. Всякий настоящий Леший всегда готов морочить голову, сбивать людей с пути. А того, кто ему особенно понравится, водит кругами. Он будет делать это всю жизнь, и я тоже. Ты заметила, что живешь внутри волшебного круга? Это я его очертил. Не переступай черту, живи в нем дальше, а Леший воздаст добром за добро. Ему немного надо — лакомство на пеньке, пряничек или пирожок. И он уже благодарен. Я тоже благодарен тебе за лакомство, которым ты угощала меня…

Я давно приготовил подарок, а сейчас пришло время тебе получить его. Но не из моих рук, Кикимора.

Итак, сосредоточься. В доме Шейлы Вард висит бумеранг, твой, между прочим. Ему пора вернуться к тебе. Верни и открой.

Как проникнуть к ней в дом? Придумай что-нибудь — обернись кошкой, птицей… Тебе легко, ты сумеешь… Запомни главное — Леший и Кикимора живут вечно».

Катерина Николаевна сложила письмо и засунула его в ящик комода. Мельком взглянула на себя в зеркало и удивилась. Хотя подарка еще не получила, но лицо ее изменилось — азартом горели глаза.

2

— Привет. — Алексей протянул руку мужчине, сжал ее, помогая подняться в дом на колесах. Он припарковал свой утомленный суровой жизнью «лендровер» с прицепленным к нему домохаусом под пальмами. Жесткие, толстые, скрипящие на ветру листья должны защитить светлую металлическую крышу от полуденного солнца. — Как добрались?

— Лучше не бывает. — Мужчина потер поясницу. — Представь себе — я гарцую на ослике.

— Бедняга, — вздохнул Алексей без тени усмешки. — Мне искренне жаль.

— Ты кого имеешь в виду? — Мужчина нарочито нахмурился, поправляя черную подушку на кресле из пластика, собираясь опуститься на него и дать отдых затекшим мышцам.

— Конечно, ослика.

— Мог бы, между прочим, прислать за мной…

— Вертолет? — насмешливо спросил Алексей. — Мог бы. Мне по деньгам — двадцать минут лету. Но вы сами, по-моему, не жаждали света юпитеров? — Он насмешливо посмотрел на гостя.

— Ла-адно. — Гость снова потер поясницу. — Все в порядке. Кстати, по дороге к тебе я увидел удивительную команду — трудно поверить, чтобы столько важных лиц вместе, да еще прилюдно, уплетали лобстеров.

— Заметили — никакого ажиотажа на острове? — В голосе Алексея звучало неподдельное восхищение.

— А ведь чиновники такого разбора! — Гость покачал головой. — Обычная пляжная публика шагает себе мимо, пары две полицейских, не больше, прохаживалось по тротуару. — Он пожал плечами, обтянутыми белой тенниской.

— А мотоциклы без глушителя все так же ревели на шоссе…

— Да уж, их тут как чертей в аду, — поморщился гость. — Мой ослик вздрагивал, но держался стойко.

— То же самое вы говорили о Вьетнаме, Сергей Антонович, — заметил Алексей.

— И снова скажу, и снова добавлю, что такой вони, как от экзотических транспортных средств под названием ламбреты, я с тех пор не встречал нигде. — Он поискал глазами, куда бы плюнуть, но ничего подходящего не увидел пол в прицепе устлан хорошо вычищенным зеленоватым ковролином. — Но признайся честно, может быть, это ты приодел натовских генералов во что-то такое, что вообще снимает страх за их бесценную жизнь? — Он ухмыльнулся. — В какие-нибудь сверхпрочные, прочнее кевларовых, рубахи? — Он проглотил слюну и поморщился. — Они поэтому осмелели?

Алексей улыбнулся.

— Разделим ваш вопрос на два и дадим два ответа, — начал он. — Ответ первый: что касается кевлара, то должен сказать, вот-вот появится волокно, превосходящее его по прочности.

— Погоди, но кевлар в пять раз прочнее стали, выходит, новое…

— Да, выходит, — перебил его Алексей. — Фантастика в другом — в новое волокно войдет растительная составляющая.

— Невероятно, — покачал головой гость.

— Второе, — продолжал Алексей, — признаюсь, мне делали… гм-м… интригующее предложение. — Он внимательно наблюдал за лицом гостя. — Отказал. — Ему понравилась улыбка Сергея Антоновича. — Вам первому хочу показать интересную новинку от фирмы «Ле Кики».

— А ты можешь объяснить, почему заманил меня именно сюда? На этот остров? Кстати, тебе самому — не ближний свет лететь из Сиднея. — Гость сощурился, Алексей засмеялся.

— Этот остров приходится точно на границу Европы и Азии. Вы из Европы, я из Азии… — уклончиво ответил он. — К тому же я купил домик под Сиднеем, сейчас там все вверх дном, перестраиваю.

— Ого! — удивился Сергей Антонович. — Похоже, ты решился… осесть. Я давно хотел спросить тебя: не надоело ли таскать у себя на хвосте этот прицеп? — Он потыкал пальцем, указывая на пол. Алексей усмехнулся, а гость продолжал: — Признаюсь, мне приятно слышать, что мы по-прежнему понимаем друг друга. — Он вытянул ноги в коричневых мокасинах из мягкой кожи, сложил руки на груди и откинулся на спинку стула.

— Я отказал им, — тихо начал Алексей, не сводя глаз с лица гостя. — Отказал, рассчитывая на еще большее понимание с вашей стороны, Сергей Антонович, чем прежде.

Он заметил, как дернулись брови гостя, но удержались, остались на месте. Потом уже в полный голос спросил:

— Есть хотите? Вы сюда прямо из Москвы?

— Нет, залетел в ресторан в Лимассоле пообедать, — скривился гость. — Конечно, прямо из Москвы и, конечно, хочу!

— Как насчет мяса, Сергей Антонович? — Алексей повернул ручку таймера на микроволновке, которая стояла на откидном столике. — Минута — и четыре нежные свиные отбивные ваши-и-и! — тоном зазывалы — ведущего в телеигре на деньги прокричал он.

— Ты, надеюсь, уже поел? — спросил гость, поднимая с края стола нож. Он провел пальцем по лезвию, пробуя заточку.

Алексей проследил за этим жестом. Для стороннего взгляда он — проявление простого мужского любопытства, а опытный человек не ошибется — жест профессионала.

— Как он вам? — тихо спросил Алексей.

Гость метнул быстрый взгляд на хозяина.

— Острый клинок.

Алексей кивнул:

— Чрезвычайно. Но эта, — Алексей снял с полки камуфляжную рукавицу, — выдержит и его.

— Брось. — Гость быстро выпрямился на стуле, расслабленности как не бывало.

— Показываю для любознательных. — Алексей надел рукавицу на правую руку. — Выпад! — скомандовал он.

— Но…

— Давайте! — подталкивал его Алексей, а сам потянулся к клинку.

Рукавица сжалась вокруг металла, гость поморщился — трудно поверить, что острое длинное лезвие ножа не раскроит руку надвое.

Алексей уловил опасливое движение ресниц гостя и нарочито громко охнул. Рука с ножом расслабилась, Алексей выдернул его у Сергея Антоновича. Не спуская глаз с недоверчивого лица, разжал свою руку, положил нож на стол. Потом еще медленнее принялся стаскивать рукавицу, наблюдая за лицом мужчины напротив. Ему было заметно, как нетерпение приходит на смену сначала сомнению, потом любопытству.

Рывок — рука Алексея обнажилась, гость дернулся вперед, потом откинулся обратно.

— Невероятно, — пробормотал он. — Никакого следа.

Он опять откинул со лба непослушные волосы. Он, понял Алексей, просчитывает, как с наименьшими потерями для конторы заполучить такие рукавицы.

Раздался щелчок таймера, Алексей объявил:

— А теперь вооружайтесь снова — выставляю против вас квартет! — Он открыл дверцу печки, аромат жаренного на гриле мяса заструился над столом.

— Намекаешь, что все четыре — мои? — спросил гость, вздыхая с некоторым облегчением и снова поднимая со стола нож. — Вот спасибо. — Он поерзал на стуле, принимая позу, при которой кусочки свинины смогут беспрепятственно продвигаться с нужной скоростью в нужное место. Он знал толк в еде, в любой обстановке умел отбросить все, что мешает удовольствию от нее.

Алексей чувствовал, что Сергей Антонович рад встрече, как и он сам. Но, предупредил он себя, эта человеческая радость не должна помешать получить то, что он наметил. Волшебная рукавица должна быть надета на ту руку, которая втащит его на новый виток туго закрутившейся жизни.

— Виски? Водка родная или местная? — перечислял Алексей.

— Конечно, родная, — ответил гость.

Он провел острым ножом по куску мяса и покачал головой.

— Трудно поверить, что твоя рукавица держит такое… перо. Так что это? Все тот же кевлар?

— Ваш голос очень вкрадчив, Сергей Антонович, — усмехнулся Алексей. — Но я не разомлею от него.

Гость кивнул.

— Я думаю нет. Ладно, рассказывай, какие новости. — Гость всматривался в загорелое и обветренное лицо Алексея Соболева. На стриженной почти под ноль голове блестели капельки пота, хотя кондиционер усердно гонял воздух. — Волнуется, отметил он.

— Есть одна Наш общий друг и любимец Апекс Вард… — Он набрал воздуха, отодвинул рюмку с недопитой водкой и продолжил: — скончался.

— Давно?

— Да, еще семнадцатого октября.

Гость отстранился от стола, но жевать не перестал. Даже новость не испортила удовольствия. Он подцепил вилкой листик сельдерея из салатницы и поднес ко рту.

— Причина смерти? — коротко бросил он.

— Неодолимая усталость от жизни. Вы опечалены?

Гость вздохнул:

— Не скрою. Было приятно иметь в друзьях англичанина.

— А мне он так надоел. — Алексей покрутил головой, опрокинул остатки водки и скривился. Выловив вилкой корнишон из банки, закинул в рот и захрустел.

Гость пожал плечами, приступая к следующей отбивной.

— Я считал его другом, — сказал он. — Должен заметить, Алекс Вард готовил мясо чуть хуже, чем ты. — Сергей Антонович вздохнул.

— В последнее время ему не хватало огня. Навязчивая мысль не давала покоя, — объяснил Алексей.

— Это какая же? — спросил гость.

— Как избавиться от самого себя, — ответил он. — Алекс Вард тяготился собой.

— А жена Шейла? Она уже оплакала? — насмешливо спросил Сергей Антонович, гоняясь вилкой за тонким колечком синего лука.

— Да, — сказал он. — Но обещала сохранить кабинет в неприкосновенном виде.

— Домашний мемориал? — спросил Сергей Антонович.

— Нет, аренда, — улыбнулся Алексей. — Там полно вещей, которым предстоит переселиться в Южное полушарие, но позднее.

— Понимаю. Когда закончится ремонт дома.

— Вы очень сообразительный, уважаемый гость, — похвалил Алексей, вылавливая еще один огурчик.

— Повторяю, — Сергей Антонович зажмурился, — ты готовишь мясо лучше Варда, — потом приоткрыл один глаз. — Хотя и у тебя в голове, я чувствую, сидит какая-то навязчивая мысль.

Алексей ухмыльнулся, но не захотел прямо отвечать на скрытый вопрос гостя.

— Вы ничего не сказали о моем новом… блюде. — Он кивнул на рукавицу.

— А мой восторг? Ты не заметил?

— Словами, пожалуйста, — попросил Алексей.

— По-моему, рукавичку наш нынешний повар готовил с таким же настроением, как это мясо. — Гость занес острый конец над четвертой отбивной.

— Вы правы. На это «блюдо» поставлено… кое-что важное для меня.

— Хочешь сорвать миллионный банк и попасть в завидные списки журнала «Форбс»? — насмешливо спросил гость.

— Скорее, наоборот. Выйти из некоторых списков, — тихо сказал Алексей.

— Вот как? — так же тихо спросил гость, не поднимая головы. Острие ножа вонзилось в мясо, капелька бледного сока брызнула на тарелку и медленно подтекла под недоеденный зубчатый листик сельдерея.

— Да, — сказал Алексей. — Кое-что вернуть… себе. А потом кое-что изменить в своей жизни.

Уловив особенную интонацию, гость бросил быстрый взгляд на Алексея. Тот не отвел глаз, и гость догадался:

— Ты… про то, что произошло с тобой… в клинике…

— Да, — кивнул Алексей, потом поднял рюмку и сделал глоток.

— Ты пьешь водку, как сладкий ликер, глотками, — заметил Сергей Антонович.

Алексей признался:

— Пытаюсь прочувствовать вкус.

— Но не можешь. Не трудись, она сейчас тебя не возьмет. — Он медленно жевал. — Вернуть все обратно — это реально? Ты выяснял?

— Пока — да. Но времени осталось очень, очень мало…

— Обдумаем, — проговорил Сергей Антонович.

— Да, Сергей Антонович, я хотел вас спросить. — Гость вскинул голову. — Банк, в который вы положили мои бумаги, еще не рухнул? — Алексей с тревогой посмотрел на гостя.

— Это происходит не так скоро, — улыбнулся Сергей Антонович, — даже в Москве. Ребята поклялись, что до конца года он устоит. Так что не волнуйся, все в твоем сейфе лежит и будет лежать. Ключ я тебе отдал.

— Хорошо. Я вам благодарен.

— Если не возражаешь, — Сергей Антонович отодвинул тарелку, — я немного вздремну.

— Конечно. — Алексей указал на диван: — Он ваш.

— Посплю, и мы потом все обдумаем…

3

Подарок? А если этот подарок Лешего означает «спасибо за все»? — с тревогой думала Катерина Николаевна. Значит, конец двойной жизни? Тогда что ей делать с собой?

С тех пор, как она встретила Лешего в Сиднее четыре года назад, она жила внутри круга, очерченного им. Впрочем, сказать точнее, это произошло раньше, в его круг она попала в детстве и не выходила из него, сама о том не подозревая. Ее жизнь сложилась так, будто на самом деле Алексей Соболев, он же Леший, определил ее жизнь навсегда.

Так что же будет с ней, если это последний привет от Лешего?

Катерина Николаевна оглядела свой кабинет — как много в нем переменилось. Поддавшись общему настроению, она унесла домой все, что считала ценным для себя. Ценность вещей измерялась не их стоимостью, а градусом любви, с которой дарили ей подарки «дорогие подруги».

Она работала в самом главном женском комитете страны, который называла комитетом ВИП-Дам. Она сама придумала это название, по созвучию с именем популярного в ту пору актера — Ван Дамма. От неистовых побед крутого супермена захватывало дух.

Но лингвистическая сущность названия была более осмысленной. Оказавшись за мраморным порогом старого особняка в тихом переулке в центре Москвы, Катерина Николаевна Лосева почувствовала, что у нее тоже захватило дух. Правда, никто не махал кулаками, но гордая осанка начальниц, их тихие голоса, прямые спины, классические дорогие костюмы — все дышало мощью и силой. Это были ВИП-Дамы. Каждая.

Коллега Галия, которой Катерина изложила свои умозаключения, оценила находку:

— Комитет ВИП-Дам — классно. Но только не говори, даже своей начальнице, кто первый навел тебя на эту мысль.

Она и не говорила. Потом Ван Дамм вылетел из обоймы идолов, но придуманное название прижилось, она сама слышала, как начальница говорила кому-то по телефону:

— Нас называют комитетом ВИП-Дам, я полагаю, здесь нет ошибки…

Катерина Николаевна встала из-за стола, подошла к окну. За двойными рамами лежал серый снег, дул ветер, голые деревья колебались, терлись друг о друга ветками, словно пытались согреться.

Она поморщилась. Согреть друг друга… Смешно — эти параллели… А что смешного? На самом деле два полена горят ярче, чем одно. Она помнит, как в детстве Леший разжигал костер. А потом они прыгали через него в костюмах: он — Лешего, а она — Кикиморы.

Такое она видела еще раз, далеко отсюда, в другом полушарии, где люди ходят вверх ногами. Наверное, поэтому все там и произошло.

Обхватив себя руками за плечи, она смотрела вниз с третьего этажа. Особняк старинный, поэтому третий этаж все равно что пятый в современных домах. Тополя и липы стоят в кружок, они оголились, между ними образовался колодец. Надо же, никогда раньше не замечала, удивилась она. А когда ей замечать? Работала, не поднимая головы, это сейчас и телефон молчит, и гостей в особняке почти нет. Как сказала Галия, они живут в режиме ожидания, словно включенный компьютер, на котором никто не работает.

Катерина Николаевна не сводила глаз с колодца — похож на ее собственную жизнь? Пожалуй. В глубине — то, что было с ней, начиная с того момента, как она помнит себя. Детство в компании Лешего, университет, работа, а потом поездки… к Лешему.

Поездки к Лешему — звучит забавно.

Она подняла голову и взглянула вверх. Серое небо не собиралось обнадеживать светлым и ясным будущим. Неизвестность такого же цвета. Катерина Николаевна почувствовала, что руки занемели — она слишком крепко охватила себя за плечи. Такую позу она называла «держать себя в руках». Пальцы побелели, а плечи напряглись, казалось, они никогда не обмякнут и не станут податливыми.

Податливыми? — усмехнулась она. Они такими никогда не были. Кроме как под руками одного человека.

Она поморщилась. Да, забавная игра, вместо обычной жизни ждать командировок, а в них — встреч с Алексеем Соболевым, то есть Лешим.

Отвернувшись от окна, снова обвела глазами комнату — что еще забрать домой? На память?

Вон ту картину — танцующая индианка знаменитой художницы Амриты Шергил, подлинник. Она не оставит здесь и бумажных японских журавликов, которые разноцветными гирляндами висят в простенке между окнами, — подарок женщин из Хиросимы. Под ними — широкоспинный глиняный слон, покрашенный в серо-зеленый цвет. Этого здоровяка, размером с табуретку, она тащила из Хошимина.

Всем вещам она найдет место дома, хотя у нее, как говорит племянница Саша, не дом, а музей мирового искусства. И хорошо, будет на что посмотреть, когда станет старой и одинокой.

Одинокой? Конечно, одинокой, ей не с кем заводить собственных детей. Ни в одном мужчине не встретила возможного отца. Те, кто попадался, казались… Катерина Николаевна поискала подходящее слово, чтобы с наибольшей глубиной выразить недовольство возможными претендентами на высокую должность отца ее детей. Малозначительными, вот оно, это слово.

Собственная жизнь проходила в иной плоскости, где нет места обычному мужчине с его обыденными потребностями — яичница на завтрак, кофе, чистая рубашка, газета, телевизор… Она жила в этом особняке, а не дома. Из него вылетала в другую жизнь, где говорила на другом языке. Она питалась нектаром восторгов, причиной которых являлась страна, откуда она явилась, и, смела надеяться Катерина Николаевна, она сама тоже была причиной, в какой-то мере. А когда в одном из таких «вылетов» встретилась — снова — с Лешим, о каких мужчинах она могла думать?

Но в общем-то, признавала она, все люди малозначительны, если не пытаться узнать их по-настоящему. А узнать — это тяжелый труд. Для нее — никчемный.

Что ж, она отошла от окна, если Леший делает ей прощальный подарок, следует задуматься о будущем.

Сосредоточиться на племяннице Саше? Предложить ей из Дома студентов переселиться к ней, чтобы они привыкли друг к другу? Чтобы Саша для нее стала больше, чем племянница, а она для нее — больше; чем тетя? А потом, через много лет, Саша станет ее… кем? Компаньонкой? Опекуном?

Но она привыкла жить одна. Трудно представить, что кто-то будет дышать через стенку, ходить по коридору, хлопать дверью ванной, включать воду. Произносить слова, на которые надо отвечать.

Катерина Николаевна почувствовала, как заныло внизу живота. Так вот она, истинная причина ее нынешней тоски, — физиология. Она прислушалась к себе, тянущая боль повторилась — предвестница ежемесячного неудобства.

Она усмехнулась. После возвращения из поездок, точнее, после встреч с Лешим она ловила себя на странном желании — однажды не обнаружить такой боли. Не знать ее ровно девять месяцев. Она рисковала, заметив, что Леший не беспокоился ни о чем с самой первой встречи, не обременял себя ничем…

Но фокус, как насмешливо говорила себе Катерина Николаевна, не удался. Боль приходила без задержки, словно подчиняясь бою курантов. Почему? — с досадой спрашивала она себя, когда надежда в очередной раз утекала… А потом задавала себе другой вопрос: разве бывают дети у Лешего и Кикиморы? Нет.

Леший ответил ей точно так же, когда она спросила его, есть ли у него дети.

— Ты слышала когда-нибудь, чтобы у леших были дети? Я — нет.

— У кикимор тоже, — пробормотала она. — Им не за кого выходить замуж.

Они болтали в ту ночь в его домохаусе, как он называл прицеп к «лендроверу». Она уперлась локтем ему в грудь, он поморщился:

— Между прочим, у тебя очень острый локоть, почти как нос у Кикиморы. Ты не думаешь, что между ребрами просверлишь дырку? — Он поерзал. — Прямо над сердцем.

— Тогда через нее я загляну тебе прямо в сердце, — сказала она, не убирая локоть.

— Что ты хочешь там увидеть? — спросил Леший, приглаживая ее жесткие светло-рыжие кудри.

— Какое место я занимаю.

Кудри не поддавались, они падали ему на лицо. Он ухватил губами один завиток и потянул, распрямляя. Потом отпустил, и тот, словно пружина, подпрыгнул вверх.

— Ты устроилась в моем сердце с самого рождения, — пробормотал Леший.

— Но я родилась, когда тебе было семь лет. У тебя было тогда совсе-ем маленькое сердце…

— …но уже готовое тебя принять. — Он произнес это с таким чувством, что Катерина засмеялась.

— Я помню твои пышные светлые волосы. — Она прошлась рукой по голой голове Лешего. — Ты так коротко стрижешься, чтобы голова не потела?

— Чтобы здешние насекомые не перепутали мою шевелюру с бушем, с кустами и зарослями.

— Ты говоришь прямо как англичанин, — засмеялась она. — Мои «дорогие подруги» из Британии больше всего боятся жуков и пауков. Даже сильнее, чем безработицы и террористов. — Она засмеялась, а ее рука замерла на темени. — Ты знал, что мы с тобой встретимся? — тихо спросила она.

— Конечно. Я ждал. Ты сама сказала, помнишь? Ты удивила меня — какая мудрая малышка, которая еще не носила… лифчик…

Она отдернула руку и отстранилась от него.

— Никогда не думала, что ты замечал такое. — Катерина покраснела, как могла покраснеть малышка Кикимора, если бы знала, на что он обратил внимание.

— Заметил. Ты сняла футболку, когда наряжалась в костюм Кикиморы. Такая бесстыжая… Фу. — Он приподнялся и поцеловал ее в щеку. — Ты сама-то помнишь, что напророчила? Что тебе будет тридцать шесть лет…

— А мне сейчас почти столько.

— Значит, ты настоящая Кикимора. Ты не выходила замуж, правда?

— Нет, — сказала она. — Разве кикиморы выходят замуж? А лешие? — Она напряглась.

— Ты красивая Кикимора. — Он не ответил.

— Все кикиморы красивые, — сказала она. — Только им нет пары. — Она забарабанила пальцами по его ключице. — Но это не важно. Я независимая женщина. Я летаю над миром…

— На помеле? — полюбопытствовал он.

— Кикиморы не летают на помеле. Они не ведьмы…

То была их первая встреча во взрослой жизни, а потом — другие. В разных странах, разных городах. В прошлом сентябре в парижском кафе они ели воздушные пирожные и слушали, как тихо падают листья с каштанов. А весной, тоже прошлой, в апреле, пили кофе на берегу озера Серпентайн в Гайд-парке, в Лондоне. Их веселили нахальные воробьи — налетали на недоеденную картошку на соседних столиках и истошно чирикали: «Мое! Мое!» Ей вдруг померещилось, что она тоже может превратиться в воробья, сядет на плечо Лешему и чирикнет: «Мое!» А что удивительного — Кикимора может…

Катерина Николаевна гордилась собой — до сих пор никто из коллег и начальниц не заподозрил ее, как она называла это, в отклонении от маршрута. Приходилось хитрить, если ехала не одна, а с делегацией. «Отстегнуть» коллег помогал Леший. У него везде находились знакомые, он присылал машину, дам везли на сезонную распродажу, подальше…

Она вздохнула, но с некоторым облегчением. Хорошо, что этого все-таки не случилось, выхватила она главную мысль из всех, которые только что прокрутились в голове. Родить ребенка, не спрашивая мужчину, хочет ли он стать отцом, — безумие. И хорошо, что ноющая боль внизу живота совершенно точно дала ей понять: на этот раз тоже ничего не получилось.

Она ведь не глупая девочка, а взрослая женщина и понимает, что Леший не просто бизнесмен. Вся его жизнь подчинена работе, о которой он не говорит. Это письмо о подарке — не сигнал ли ей? Он может исчезнуть снова — лет на сто.

Боль отпустила, значит, она снова способна рассуждать здраво, похвалила себя Катерина Николаевна, настроение поднялось. Она не сомневалась в истинной причине своей угнетенности — в отличие от многих женщин она хорошо знает, что такое ПМС. На Западе давно изучили предменструальный синдром и объявили болезнью не только из-за сильных физических страданий. Главная опасность — в депрессии, она охватывает многих, она способна подтолкнуть к непоправимым поступкам, даже к самоубийству. Особенно если погода похожа на сегодняшнюю — мрачное небо, нет намека на солнце, резкий, холодный ветер.

Катерина Николаевна, ощутив временную легкость в теле и в уме, быстро подошла к столу. Да о чем она думает? О том, что может случиться через тридцать лет? О старости? Кто сказал, что она столько проживет? А если ей на голову свалится цветочный горшок с чужого балкона или сосулька с крыши? Зачем морочить себе голову? Что надо сделать, так это выполнить волю Лешего. Если ты, дорогая подруга, попала в его круг на столько лет — не дергайся.

Подарок следует забрать. И жить дальше. Если комитет ВИП-Дам останется в этом новом мире, значит, она должна будет говорить с «дорогими подругами» об экологии, об опасности озоновых дыр для жизни человечества, о проблеме терроризма, а не о страхе перед термоядерной войной, как прежде. А может быть, она снова поморщилась, даже обсуждать, что лучше всего помогает при ПМС. Но главное в другом — она снова будет ждать командировок, в которых… кто знает, может быть, снова встретит Лешего.

Катерина Николаевна давно поняла: заморским гостьям все равно, что обсуждать. Большинство из них участвуют в женском движении, в разных акциях, чтобы занять себя делом и найти способ общения. В западной жизни мало бытовых проблем у женщин среднего класса, но есть деньги, время. В мозгах остается много свободных клеток. Чтобы они не закисли, иностранные дамы становятся активистками.

К тому же, подумала Катерина Николаевна, ей следует заняться собой. Гостья из Индии подарила книгу, автор которой обещает научить ее, как помолодеть на пятнадцать лет. Если она начнет грамотно питаться, делать нехитрые регулярные упражнения, правильно мыслить, это возможно, уверяет он. Почему бы не попробовать? Сегодня же, как только приедет домой, сразу откроет книжку и приступит.

Потом… перекладывая на столе папки с бумагами, подумала она, можно наконец сдаться и подружиться по-настоящему с Галией Сейдашевой, которая давно этого хочет.

Галия, между прочим, своим примером утвердила в ней мысль, что надо обратить внимание на племянницу сейчас. Действительно, все, что у нее есть, останется Саше. Галия совершенно права, Сашу следует научить многому, чтобы она умело распорядилась тем, что получит от тетки. Галия занимается своими племянниками вплотную. И вообще, может быть, написать завещание уже сейчас?

Катерина Николаевна снова поморщилась и сняла сумочку с ручки кресла — без спазгана не обойтись. Она вынула бордовую косметичку, порылась в ней и выдавила таблетку из пластикового гнезда. Бросила в рот, подняла чайник, покачала. Пусто. Она проглотила лекарство, стараясь не ощущать горечь.

А не напоминает ли тело этой болью, что пока рано писать завещание? Что все еще возможно, она в полном расцвете сил?..

Катерина Николаевна почувствовала, что боль отступает, и облегченно улыбнулась. Нет уж, все равно напишет, потому что у Саши есть брат и сестра. Саша ее девочка, по духу. Они понимают друг друга.

Перед глазами возникла идиллическая картинка: у Саши и Миши — а она наверняка выйдет замуж за нынешнего бойфренда — огромная пасека. Ряды ульев тянутся через васильковое поле до самого бора. Рыжеволосые мальчики и девочки — сколько? Катерина Николаевна сощурилась — не сосчитать, они же носятся, как… лешие, в широкополых шляпах с сеткой от пчел, играют среди цветов. Она переводит взгляд, полный неги, вправо — там белеет клеверное поле, потом влево — розовое кипрейное. А где-то в дальней дали, но тоже на землях Саши и Миши, цветет фацелия, которую она никогда не видела. Но она вот-вот расцветет, и Катерина Николаевна поедет туда… верхом. На серой, в яблоках, лошади…

Она засмеялась и покрутила головой. Особенно здорово про лошадь. Никогда в жизни не сидела в седле. Только в повозке, в давнем детстве. С Лешим.

Она прислушалась. При мысли о Лешем сердце не дернулось в печали. Значит, все нормально в организме и в голове.

«Да, ты забыла еще об одном счастливом видении, — напомнила она себе, — в Мишину клинику, в которой лечат пчелоужаливанием, стоит очередь…»

Катерина Николаевна тихо засмеялась. Вот это и есть маниловщина, все как у классика русской литературы. Когда работала в Институте русского языка имени Пушкина, она долго втолковывала одному филиппинскому юноше, что значит слово маниловщина. И только когда перечислила несколько однокоренных слов — подманивать, приманивать, он сообразил и сказал:

— Обманывать.

Это точно. Но обман, как говорят поэты, бывает сладостным. Поэтому чай, который она сейчас выпьет, будет без сахара. Сладости и так достаточно.

4

Это было четыре года назад. Катерина Николаевна — не Катя и не Катерина, ВИП-Дамы считали непозволительным для сотрудников ощущать себя людьми без отчества — готовила план пребывания гостей из Индии. Она так глубоко ушла в дело, что от резкого телефонного звонка подпрыгнула на стуле.

Мужской голос сказал:

— Здравствуйте, Катерина Николаевна.

— Добрый день, — ответила она, пытаясь узнать голос, но он был чужой.

— Я… ваш сосед.

— Сосед? Сверху? Снизу? — с беспокойством бросала она вопросы. Неужели не закрыла кран или…

— Сбоку. — Он засмеялся. — Сосед, но не по дому.

Катерина Николаевна почувствовала, как дрогнула рука. «Вот ведь… Кикимора! Вечно спешишь», — одернула она себя. Быстрая реакция, которой она всегда отличалась, подсказала ей, кого ВИП-Дамы называют «соседями». Хотя и не такие уж соседи, разве что по московским меркам — от их особняка до Лубянки можно дойти пешком.

— Простите, — пробормотала она.

— Охотно, — было слышно по голосу, что мужчина улыбается, — если вы согласитесь со мной встретиться.

Она молчала, опасаясь снова попасть впросак. Катерина Николаевна знала, что все выезжающие за границу рано или поздно оказываются в поле зрения таких сотрудников. В Институте Пушкина она их не интересовала, были другие, более опытные, к кому они обращались… А здесь… здесь, стало быть, она тоже интересна.

— Вы молчите? — спросил он.

— Да, конечно, приду, — ровным голосом отозвалась она. — Я вас слушаю — куда, когда.

— Вы сговорчивы, Катерина Николаевна. — Мужчина говорил нарочито тихо. Она чувствовала, как краснеет. — Хорошо, не стану вас больше смущать. В шестнадцать тридцать в Елисеевском гастрономе. Возле… ананасов.

— Возле… чего? — изумилась она. Сто лет не заходила в этот распрекрасный гастроном. — Там продают ананасы? — Потом хлопнула ладонью себя по губам.

— Если будете… сговорчивы, — он подчеркнул это слово, — вас угощу ананасом.

— В шампанском! — выпалила, будто… леший дернул ее за язык. Она снова хлопнула себя по губам.

— Вариант будет рассмотрен, — со смехом пообещал он.

— Извините, ради Бога, — багровея от смущения, проговорила в трубку Катерина Николаевна, — не знаю, что на меня нашло.

— Все в порядке. Ваша непосредственность весьма привлекательна для иностранных дам. Ее оценили ваши «дорогие подруги». Такие нежные письма, впору позавидовать, что они не ко мне…

Значит, читает? И не только он, сама себе ответила на вопрос.

Мужчина попрощался.

Катерина Николаевна положила трубку, слушая гулкий стук собственного сердца. Что теперь?

Катерина Николаевна Лосева никогда не воображала себя кем-то вроде особы, известной под именем Мата Хари. Ее не привлекали лавры и той дамы, о которой перешептывались в буфете. Вчера Галия указала на нее.

— Смотри, смотри, — опустив глаза в чашку с кофе, почти не двигая губами, пробормотала коллега. — Видишь ту, в синем костюме? Ну… крупную, в теле… Седую. Про ее матушку недавно написали совершенно открыто, что Мата Хари ей в подметки не годится.

— А она? — тихо спросила Катя. — Сама?

— Она… Говорят, переводила самому Сталину.

Катя проследила за дамой в синем шерстяном костюме. Теперь, когда она отошла с чашкой кофе в самый дальний угол буфета, Галия заговорила без всякой конспирации:

— Между прочим, твоя начальница, когда была тем, кто ты сейчас, рыдала от нее. Самыми натуральными слезами.

— Мо-я! Начальница! — Катя вытаращила зеленые глаза.

— Да тихо ты. — Галия пнула ее под столом. — Я понимаю, тебе легче представить рыдающий телеграфный столб. Но это правда.

— Почему? — шепотом спросила Катерина.

— Принимали американок. А твоя стала делать пометки в блокноте.

— Ну да, ей же потом отчет писать.

— Но мадам взвилась: «Мы здесь говорим как подруги! Прекратить!» В общем, рассказывают, твоя не выдержала. Но я, как ты понимаешь, не просто сотрясаю воздух, я тебя предупреждаю.

— Записывать не буду, — помотала головой Катя. — Хотя у меня память наверняка не такая, как у нее.

— Видишь, она села в угол, лицом к залу. Профессиональная привычка. Она должна увидеть первой! Все и всех! — Галия залпом выпила кофе, который совсем остыл.

— А… ты встречалась с Куратором? — спросила она тихо и тотчас поняла свою оплошность. Лицо Галии стало непроницаемым лицом восточной женщины. Катя заметила то, чего не замечала раньше, — какое оно скуластое. Но через секунду снова стало прежним. Галия взглянула на часы и охнула:

— Прости, мне должны сейчас звонить! — схватила Катю повыше локтя, пожала и унеслась.

Катя уже сделала несколько кругов по магазину, останавливаясь то у сыра, то у колбасы, потом подошла к хлебному отделу и замерла, рассматривая булочки, баранки, сухари…

Она пришла рано, потому что усидеть на месте было невозможно.

Перед выходом сто раз осмотрела себя в зеркале — лицо, потом костюм, потом плащ. Она четыре раза перевязывала красный шарф, то заправляя его под воротник, то выпуская на волю, позволяя распластаться по всей длине серого плаща. Наконец она решила оставить так, как всегда, — навыпуск. Красный берет поглубже надвинула на лоб, опасаясь, что меднопроволочные кудри сбросят его с себя.

Ей очень шел и берет, и шарф, она купила их в Англии, в летней поездке. Они продавались с потрясающей скидкой — не сезон, поэтому ей хватило денег.

Сапоги были на каблуке, но удобном, поэтому она чувствовала себя твердо и уверенно. Когда под тобой неустойчивый каблук, то и мозги такие же, она поняла это давно. Итак, если уверена в себе, значит, не о чем волноваться.

Разглядывая булки и баранки, Катерина Николаевна не забывала следить за стрелкой часов. Когда до назначенной цифры осталось тридцать секунд, она развернулась и ровным шагом направилась к фруктовому отделу.

Он шел к ней со стороны чайно-кофейного. Она узнала его сразу и едва не выпалила ему эту новость. Но вовремя спохватилась — вряд ли Куратор обрадуется, что он такой заметный.

Мужчина в общем-то обыкновенный, не молодой и не старый, остролицый. Но особенный разворот плеч не скроешь под обычным плащом.

— Здравствуйте, Катерина Николаевна, — тихо сказал он. — Я узнал вас сразу.

Она улыбнулась. Ну вот, и он ее сразу узнал. Пускай радуется.

— Присмотрели ананас? — спросил он, кивнув на прилавок, где, ощетинившись, лежали чешуйчатые плоды невиданных Катериной Николаевной полей.

— Я в них не разбираюсь. — Она покачала головой.

— Понимаю, в детстве вас не кормили ананасами. В Алдане, в холодной Сибири, их негде взять.

«Он все про тебя знает», — сказала она себе.

— Я ваш Куратор, — сказал он. — Значит, ваш ангел-хранитель…

Она кивнула, не меняясь в лице. Приняла к сведению.

— Вы поедете в Австралию, — сказал он.

— Ку-да? Когда? — удивилась она.

— Вам скажут. Я жду подробный отчет об организации русских скаутов.

— Я ничего не знаю о них…

— У вас есть время подготовиться, а там — глядите во все глаза. У них давно никого не было от… нас. Объективность и точность.

— Я постараюсь.

— Ваши прежние отчеты я читал. Они мне понравились.

Катерина Николаевна кивнула:

— Я рада.

— Так как насчет ананаса? Я знаю в них толк, помогу выбрать. Хотите?

— Спасибо… — Она не стала отказываться. Почему бы нет?

Куратор на самом деле оказался знатоком — ананас, который он подал ей, был сладкий, зрелый, с легкой кислинкой. Но он не раскрыл тайну выбора. С тех пор Катерина много раз пыталась найти такой же. Ни разу не удалось. Видимо, какую-то часть жизни он питался одними ананасами, поняла она и поставила крест на своих попытках.

А наутро ее вызвала начальница и сказала:

— Катерина Николаевна, собирайтесь по-быстрому. Вы едете вместо меня.

— Куда? — спросила она, не решаясь поверить. — Вместо вас? — удивилась она. — Куда же?

— В страну кенгуру и коала. — На нее внимательно смотрела женщина с невероятно прямой спиной. Об этой спине ходили легенды: одни говорили, что к ее спине привязывали доску с рождения, другие — что она спала и до сих пор спит на гвоздях, третьи — что она служила в особых частях и дослужилась чуть ли не до генерала.

Но Катя знала — все это неправда, просто женщина неловко упала с лестницы на даче, а доктора собрали ее такой, как смогли.

— Скажу честно, я завидую вам, я там не была. Но у меня семейные обстоятельства. — Катерина Николаевна сочувственно кивнула, не спрашивая ни о чем. — Не печальные, а смешные. — Она вздохнула. — Моя дочь выходит замуж.

— Понимаю, но почему смешные? — не удержалась Катерина Николаевна.

— Она выходит в четвертый раз — официально.

— Вот это да! — Она не смогла сдержать восторга.

— Поскольку дочь говорит, что это в последний раз, я не могу… отказать… — Начальница развела руками. — Знаете, что меня удивляет больше всего? — Она сказала тихо, будто это секрет: — Где она находит таких дураков, которые готовы всякий раз вести ее в загс?

— Значит, в ней есть что-то такое… особенное… чего нет в других. — Катерина Николаевна пожала плечами.

— Они дураки. Почему тебя не видят? — внезапно переменила она тему. — У тебя кто-то есть?

— Нет, — сказала Катя. — Никого.

— Поразительно устроен мир. — Женщина сложила руки на высокой груди. — Ладно, значит, ты полетишь. Я уверена, найдешь общий язык с этими кенгуру. — Она поморщилась. — Австралийские дамы хотят видеть нашего человека на празднике Русского ребенка. Его устраивает женская часть организации скаутов. Ты знаешь о них хоть что-то?

— Почти ничего, — честно призналась Катерина Николаевна. — Они что-то вроде наших пионеров…

— У тебя ровно двое суток. Изучи вопрос. Да, имей в виду, ты летишь груженая, как верблюд. Много литературы и подарок. Он большой и важный.

— Что это? — с тревогой спросила Катя, у которой уже был опыт — она возила расписной самовар на Ямайку.

— Самовар, — сказала начальница.

Катя покорно кивнула. А руки заныли, вспоминая, как прижимали к себе коробку почти тридцать часов подряд.

Через два дня и две ночи Катерина Николаевна Лосева отчетливо представляла себе знак скаутов — цветок лилии, который всегда был знаком смелых и отважных, каким стремится стать каждый скаут на земле. Лилия — символ чистоты, не растет в грязной воде. Она не выносит неволи, даже если ее «темница» — хрустальная ваза со свежей водой. Настоящие скауты такие же — чистые в помыслах и делах…

Хорошо, все остальное изучит в самолете и на месте, приказала она себе, отправляясь спать.

Но сон стал иллюстрацией прочитанного — Катерина увидела себя во дворце, долго пыталась понять, где она — в штаб-квартире Национальной организации российских скаутов в Стратфилде, близ Сиднея, или…

Или она в Царском Селе. Ей улыбается светловолосый мужчина… Кто он — полковник Олег Иванович Пантюхов, основатель русского скаутского движения? Она подходит ближе… тоже улыбается… О Господи, ее бросает в жар — это же Николай Второй, а рядом с ним — царевич Алексей…

Глаза внезапно открылись, Катерина Николаевна услышала, как быстро и громко стучит сердце. Алексей… Царевич? Нет, Алексей — это Леший…

За окном громыхнула машина, ее подбросил «лежачий полицейский». Катерина откинула одеяло и привстала в постели, всматриваясь в зеленоватый кварцевый квадрат будильника. Три часа. Еще ночь. Снова опустила голову на подушку, пытаясь успокоиться. Она говорила себе, что волноваться не о чем, это не первая командировка в жизни.

Но как бывает перед каким-то важным событием, даже если среди бела дня кажется, что волноваться не о чем, в глухой час ночи наваливается страх, который трудно отцепить от себя.

Она плохо подготовилась. Она мало знает — вот о чем сигналил мозг, посылая видения из того, что начитала за последние два дня урывками. Ей некогда было читать, она собирала бумаги, книги, журналы, упаковывала их. Да еще самовар — нет, не она его выбирала, а те, кому положено. Ездили за ним в Жостово, где мастера расписали круглые металлические бока такими же яркими цветами, как известные на весь мир подносы. Ей надо привыкнуть к нему как к части своего тела — самовар нельзя сдать в багаж, раздавят или потеряется…

«Ну что ты дергаешься, — пыталась унять тревогу Катерина. — Столько часов в самолете — еще что-то прочитаешь».

В самолете Катерина успокоилась; как ей казалось и как кажется всегда, стоит пристегнуться в кресле — не ты уже отвечаешь за себя. Скажут, когда положить за щеку леденец, выпить воды, пообедать. Самое трудное решение, которое тебя обязывают принять, — это сделать выбор: мясо или рыба на обед? Курица или лангет? Даже вино выбирается само собой — следом за уже принятым решением.

Расслабившись от сытости и неназойливой заботы, Катерина Николаевна вынула из сумки файловую папку и лениво просмотрела листки с еще не освоенными данными по скаутам. Да о чем она волнуется? Ей все расскажут, покажут, объяснят. В таких поездках, она хорошо знала, лучше всего отдаться принимающей стороне.

Она собралась засунуть папку обратно и подумала, как свободно ей в кресле без самовара, снова порадовалась, что бортпроводница с крошечным золотым кенгуру на кармашке позаботилась о нем. Упакованный в коробку, перетянутую вдоль и поперек широким скотчем кофейного цвета, он занял отдельную ячейку в багажном отделении. Ничто не упадет на него, пообещала девушка, по тревожному лицу пассажирки оценив значимость вещи.

Она скользнула взглядом по длинному списку участников праздника Русского ребенка и в который раз отметила — русские имена и фамилии, написанные латинскими буквами, воспринимаются как чужие и чуждые. Не вызывают отклика в мозгу, потому что нет ассоциаций — настоящие иностранные фамилии такие же говорящие, как и русские: Смиты, Поттеры — те же Кузнецовы и Горшковы. Но фамилия «Кузнецов», написанная английскими буквами, — абракадабра.

Поэтому Катерина Николаевна не зацепилась взглядом ни за одну из них и засунула лист обратно в папку. Она вынула другой листок, на котором изложена краткая история скаутского движения в Австралии. Она порадовалась — кое-что и она уже знает. Например, что это движение в России возникло до революции в Царском Селе, царевич Алексей был одним из первых скаутов. Его привел отец, царь Николай.

Значит, ей все правильно снилось перед поездкой — царь Николай, его сын Алексей, подумала Катерина, отпивая минеральную воду из пластикового стаканчика и чувствуя некоторое облегчение на душе. Она справится…

После революции, читала она дальше, довольно скоро, скаутское движение покинуло Российскую империю, но отряды возникли в среде русских эмигрантов в Маньчжурии, Китае, на Филиппинах, в Южной Америке.

А в Австралии оно появилось в 1949 году, когда с Филиппин прибыли скауты — покорители австралийских холмов. Именно они подняли трехцветный русский флаг на самом высоком холме, который они одолели, и тем самым заявили миру: отныне скаутская организация есть и в Австралии.

Ясно, сказала она себе, засовывая лист в папку. Он не лез, пришлось постучать ребром папки по ручке кресла. Потом она убрала папку в сумку и приготовила столик для обеда — бортпроводники уже катили тележку с едой.

Выбирая между паровым окунем и лангетом с овощами, она остановилась на последнем. Запила его красным австралийским вином. Потом съела пирожное с некрепким кофе, сдобренным сливками, и, отяжелев от еды, спокойно заснула.

5

На широкой поляне пылал костер, языки пламени взбирались все выше и выше. Катерина испытывала странное чувство, как будто кто-то из темноты, по другую сторону пламени, смотрел на нее. Она ощущала этот взгляд с самого начала, когда в темноте австралийской ночи ее позвали к костру.

Она уже вручила подарок — торжественная часть праздника Русского ребенка проходила неподалеку. Ее пригласили на круглую деревянную сцену как гостью из России, представительницу главной женской организации, с которой у австралийских женщин давние связи.

Она произнесла краткую речь на русском языке, в которой было сказано все, что положено, — о мире, дружбе, любви к соотечественникам, потом вручила самовар. Но странное дело, вместо невероятной легкости, о которой мечтала, Катерина Николаевна ощутила пустоту — дело сделано, и словно отрезан якорь, который держал ее на плаву. Теперь она болтается в огромном океане чужих людей.

Но это ощущение оказалось кратким, ее тут же подхватили и увели — хозяева хотели показать, как русские скауты укладывают дрова для костра.

— Это настоящий русский костер, — говорила Мария, жена местного журналиста Джимочки, как она называла его. Джим Райтер работал в Москве собкором коммунистической австралийской газеты, а Мария служила его переводчиком. Ради нее он оставил жену с шестью детьми, которая не поехала с ним в Москву, женился на Марии. — Ты видишь, — говорила она, — сначала они выкладывают площадку из толстых веток, потом кладут дрова…

Катерина слушала вполуха, исподтишка оглядывая людей, испытывая странную злость на себя: «Ну почему ты не видишь?» А что она должна увидеть?

— Сейчас увидишь.

Она вздрогнула — Мария читает мысли?

Но та продолжала:

— Ты увидишь русские пляски и хороводы, а потом… Джимочка заставил меня сочинить сценарий из русских сказок. Ты удивишься, все будет как в России. Даже костюмы, какие положено.

Пламя взвилось и рассыпалось искрами, когда юный скаут засунул в огонь хвойный лапник. Катерина Николаевна не была уверена, что это елка, но искры летели точно такие, как от еловой ветки. Она видела много костров, когда жила в Алдане. Леший любил огонь.

Скауты и их гости обступали костер все плотнее. Потом — она не заметила, что явилось сигналом, — началось такое! Играли на балалайках и баянах, плясали, пели старинные русские песни. А когда пламя костра опало, один за другим прыгали через него самые ловкие и самые смелые.

Ей вдруг показалось, что она стоит на голове. А что удивительного? Она в Южном полушарии. Выходит, жизнь ее тоже перевернулась, это никакие не глупости, не фантазии. Разве не маленькая Кикимора только что прыгнула через огонь? Она видела ее.

Катерина Николаевна потрясла головой. Но кто-то действительно в костюме Кикиморы прыгал через костер. Костюм в точности как шила ей мать на Новый год. Но где тогда Леший?

Да вот он. В таком, как когда-то Леша Соболев, австралийский скаут перемахнул через пламя. Зипун, подпоясанный пеньковой веревкой, борода клокастая. Палка, на которую он опирался в прыжке, делала его похожим на прыгуна с шестом.

Она поискала глазами Марию, хотела попросить воды, потому что горло перехватило.

Но Марии не было, от нее остался только громкий голос:

— Джи-мо-чка! Ты снова не надел свою кэп! Уже прохладно…

Она усмехнулась. Вот то, чему удивляются все, кто побывал там, где осели выходцы из России. Смесь языков, причудливая, но ненарочитая. Кажется, почему Марии не сказать «кепка» вместо «кэп» Но видимо, она слишком часто гоняется за мужем с этой самой кепкой. Бережет умную голову, улыбнулась Катерина Николаевна, от простуды.

Она отступила от костра и вдруг почувствовала, что спина ее уперлась во что-то широкое и плотное. Она сделала шаг вправо — то же самое. Потом влево — снова стена.

— Привет, Кикимора, — услышала она тихий голос. — Не дергайся, ты в моем круге.

Ее словно подстегнули хлыстом. Она подскочила и повернулась. Из темноты светились глаза, широко расставленные, на круглом лице.

Катерина покрутила головой. Это что — причуды Южного полушария? Если она стоит на голове по отношению к своей реальной жизни, значит, то, что было на дне головы, оно теперь сверху?

— Я Леший, узнаешь? Видела, как мы только что прыгали через костер? — шептал он из темноты.

— Это… на самом деле… ты? Настоящий? — прохрипела она и снова пожалела, что не попросила воды у Марии.

— Конечно, — сказал он. Леший постоял секунду, потом раскинул руки. — Вот мы и встретились. Поехали?

— Куда? — спросила она.

— А ты послушай.

— «Пое-едем кра-асо-отка, ката-аться»… — неслось со сцены в черноту ночи.

— Сама слышишь куда, — он кивнул в темноту, где была сцена, — кататься.

Ей хотелось сказать, что она приехала сюда по делу, она не может взять и исчезнуть. Ее станут искать…

Он угадал ее мысли.

— Мария отдала тебя мне.

— Отдала-а? — Катерина вытаращила глаза. — Она знает, что мы…

— Да нет. Просто я — важная персона. Я имею право делать с гостями что хочу. — Он рассмеялся и обнял ее. — Разве ты не заметила мое имя в списке организаторов праздника?

Она не заметила, точнее, не узнала его имя, написанное латинскими буквами. А ведь было странное чувство, когда она держала лист с именами в самолете… Будто ей нужно что-то рассмотреть…

Нерешительно Катерина сделала шаг к нему…

Леший отодвинул жалюзи, она увидела, как диск солнца, невероятно яркий, как уголь вчерашнего костра, поднимается над морем. Она приподняла голову и почувствовала, что шея затекла. Всю ночь, или то, что от нее оставалось, она, не шелохнувшись, пролежала на твердом плече Лешего.

— Привет, — снова сказал он. — Как спалось?

Катерина улыбнулась.

— А тебе? Плечо двигается? — спросила, потыкав пальцем в сустав.

— Сейчас попробуем. — Он приподнял руку и потянул ее обратно. — Как видишь, все в порядке.

— Ох, — выдохнула она.

— Искупаемся? — спросил он.

— У меня нет с собой купальника. Он в гостинице…

Леший засмеялся:

— Зачем Кикиморе купальник? Обернись рыбкой.

— Я уже кем-то обернулась этой ночью, — фыркнула она и зарылась лицом ему в грудь. Жесткие волоски пощекотали нос, она чихнула.

— Ты была… ну ты была… тасманской дьяволицей, — прорычал он.

— Ке-ем?

— Есть такое животное в этой стране, тасманский дьявол, ты вполне можешь считать себя его близкой родственницей.

— Не надо, не рассказывай. — Она рукой прикрыла ему рот. — Я… знаю… Я вела себя…

— Потрясающе ты вела себя. — Он наклонился и поцеловал ее.

Они плавали в теплом море, резвились, как когда-то, в жаркие дни в детстве. А потом вышли на берег и сели на песок.

Домохаус, прицепленный к «лендроверу», стоял в уединенном месте, Катя оглядывалась с любопытством. Она потянулась к высокому, похожему на кактус растению с желтыми цветами.

— Осторожно, не уколись. Эта подруга ядовита, — предупредил он. — Опунция. Из нее делают лекарство, которое повышает мужские возможности.

Катя засмеялась:

— Ты пробовал?

— Я… полон сил, — сказал он, привлекая се к себе.

— Это правда, — пробормотала Катерина, краснея. — Тебе не нужна опунция.

— Давай-ка отодвинемся от нее, — он подтащил ее поближе к себе, — а то вдруг заденем…

Песок был все еще теплый, он не остыл за ночь, солнце обещало раскалить все вокруг к полудню. Она обняла его.

Он вдавил ее в песок, она обхватила его за шею, откуда-то из глубины времени до нее долетел собственный сердитый детский голос: «Ну, чего ты на меня навалился!» Она толкала его, а он засыпал ее снегом, который холодил шею, потом таял, тонкой струйкой воды стекая вниз по спине. «Отойди!» А он валял ее в снегу, как сейчас на белом песке… Хотел ли он того же тогда, что сейчас?

Конечно, понимала взрослая Катерина Николаевна, хотел, только то были неосознанные, полудетские желания. А она тоже хотела? Чего-то — да, иначе откуда взяться оглушительному биению сердца, такому громкому, что сама себя не слышала, своего голоса? Она это тоже помнит.

Детские игры, неосознанные желания. Это потом, читая и думая, она смогла все разложить по полочкам, понять, что уже девочкой любила Лешу Соболева. Это открытие она сделала, когда отказывалась разделить чувства с другими, ожидавшими отклика от нее. Но так и не дождавшихся.

А молодые люди были вполне завидными претендентами на ее руку — сын генерала интендантской службы, невыносимо скучный юноша с белесыми бровями и мутным взглядом. Уже потом, вспоминая и оценивая разных своих знакомцев, Катя спрашивала себя: не пытался ли он что-нибудь пронюхать?

Она отказала сыну отцовского друга, которому срочно понадобилась порядочная девушка в жены — его отправляли служить в торговое представительство в какую-то — она даже не вникала, какую именно, — африканскую страну.

— …Ненасытная, — прохрипел Леший, а она проследила за его рукой, которая безвольно упала на песок. Она увидела шрам на правой руке. Однажды он колол дрова для костра и сильно порезался. Рана оказалась такой глубокой, что Лешу Соболева пришлось срочно везти в больницу. Ее отец отдал свой вездеход.

Она боялась, что утро своим светом поставит между ними ширму. Вроде той, которую она видела в местном магазине, сплетенную из ротанга. «Сделано на Филиппинах», — прочитала она на этикетке. Она спросила почему. Ей ответили, что хозяин, русский по происхождению, перебрался сюда с Филиппин. Она знала, русские рассеялись по свету, как… горох… Они живут во Франции, Америке, Австралии, Китае. Но про Филиппины никогда не слышала.

Они смывали с себя песок в теплом море, брызгались водой, это снова купались Леший и Кикимора. Они молчали, потрясенные происшедшим, силой влечения, силой удовольствия и степенью растворения друг в друге.

— Поедем, — сказал Леший, — я хочу, чтобы мы обменялись…

— …кольцами, — насмешливо бросила она и прикусила язык.

— Нет, — просто сказал он. — Есть вещица, которая лучше всяких колец.

Он усадил ее на переднее сиденье «лендровера», она откинулась на жесткую спинку, и они покатили по песку.

Маленькая деревушка стояла у самой воды. Катя с тревогой подумала, что прибой может накрыть ее по самую крышу. Леший подрулил к розовому, похожему на крупную игрушку дому, обшитому виниловой вагонкой — сайдингом.

Она увидела перед домом прилавок, на котором лежали ярко раскрашенные деревяшки.

— Мы обменяемся ими. — Он кивнул на них, выходя из машины. — Вылезай. — Он подал ей руку.

— Это…

— Бумеранги. Один тебе и один мне.

— Но почему?

— Ты возьмешь мой, я возьму твой.

— Ты хитрый, Леший, — усмехнулась она.

— Кикимора хитрее, сама знаешь…

Он долго говорил с хозяином — аборигеном с косичкой, длинной бородой, в расписанной вручную рубахе. Катерина плохо понимала его английский. Потом хозяин ушел в дом и вернулся с парой бумерангов. Они казались чуть толще тех, что на прилавке. Леший расплатился, они попрощались и сели в машину.

Перед тем как свернуть на автобан, Леший остановил машину. Он взял бумеранг, провел пальцем по внутреннему краю, и он раскрылся.

— Тайник? — охнула она от неожиданности.

— Конечно, — с самодовольством подростка кивнул он. — Очень важная вещь.

— Откуда ты узнал о таких?

— От знакомых пиратов.

— Брось, Леший. Мы уже выросли из детства.

— Мы — нет. Мы там останемся на всю жизнь. — Он засмеялся. — Иначе мы не встретились бы на детском празднике. — Он протянул ей один бумеранг и сказал: — Он мой, но будет висеть у тебя на стене. А это твой — он будет у меня на стене…

Она вспомнила, что должна забрать подарок у Марии для комитета, и заволновалась.

— Как ты думаешь, что приготовили в подарок ваши женщины нашим? — с тревогой в голосе спросила она. — Может быть, знаешь, если ты такой важный человек в сообществе скаутов? Хорошо бы что-то легкое, из папиросной бумаги…

Он фыркнул.

— У тебя есть время помечтать… — Леший громко рассмеялся. — Немного времени…

Подарком оказалось огромное стеганое двуспальное одеяло из лоскутков. Когда Катерина Николаевна взяла сверток, ее почти не было видно под ним.

Вернувшись в Москву, она долго не могла прийти в себя — в своем полушарии надо снова встать на ноги, но голова отказывалась. В ней все еще сидели Кикимора и Леший. Писать отчет о поездке было трудно, как никогда.

Куратор назначил встречу возле витрин телеграфного агентства. Как всегда, боясь опоздать, она пришла раньше времени и рассматривала снимки, выставленные под стеклом.

Да неужели! На нее смотрела женщина с дикими глазами, она стояла на деревянном помосте и прижимала к груди расписной самовар. Катерина прошлась взглядом по лицам и увидела круглую, наголо стриженную голову Лешего. Он сложил руки на груди, на лице его замерла улыбка.

Она снова перевела взгляд на себя. Почему у нее такое испуганное лицо? Она как будто озирается, силясь кого-то увидеть. Но в тот момент она понятия не имела, что Леший в толпе. А Мария — вон она — поднимается по ступенькам на помост, чтобы взять у нее самовар.

Едва она перевела дыхание, над ухом раздался насмешливый голос:

— Вы потрясающе выглядите, вон там, — указал на фотографию.

Она резко обернулась.

— Спасибо. Но вид у меня какой-то… дикий. — Она усмехнулась.

— Я бы не сказал.

Она наклонилась и открыла сумочку, чтобы вынуть отчет.

— А вы написали в нем, — начал он, принимая пакет, — о том человеке? — Он указал на Лешего.

— А… что о нем? — Катя почувствовала, как сердце рухнуло и покатилось вниз. — Он не женщина.

— Я думаю, вы убедились в этом, — тихо сказал он. Ее сердце подпрыгнуло и шлепнулось на место. Да черт побери! Что он ей сделает? Ну, выгонят ее от ВИП-Дам, подумаешь!

И как бывает, когда что-то важное становится не важным, она успокоилась, сердце, вернувшись на привычное место, начало ровно биться.

— Я давно знаю Алексея Соболева, — продолжал Куратор. — О его детстве тоже. О вас в этом детстве. — Катерина Николаевна резко повернулась к мужчине. — Я знаю, кто вы. — Он следил за ее лицом, и перемены в нем явно забавляли его. Сейчас оно покрылось густой красной краской. — Вы Кикимора. Хи-хи… — Куратор протянул руку и взял ее руку в свою. — Все в порядке, Катерина Николаевна. Вы с ним встретитесь снова. Скоро.

— Когда? — спросила она.

— Вы увидите его в Чехии, в Брно. Передайте ему привет. От Сергея Антоновича.

А потом началась та жизнь, которая, похоже, подошла к концу…

6

В дверь тихо постучали. Галия, узнала она по вкрадчивой манере, остальные входят без стука.

— Это я, — услышала она традиционное приветствие. — Привет.

— Входи-входи, как раз вовремя. — Катерина посмотрела на часы. — Запрем дверь и попьем чаю.

— У меня к тебе предложение-приглашение. — Галия помахала чем-то бумажным, ярким и броским.

Билеты, догадалась Катерина.

— Куда это?

— На оружейную выставку.

— Ку-да! — ахнула Катя. — Что там делать?

— Понимаешь, приехали племянники, все четверо, и достали меня. — Галия улыбнулась, было видно, как нравилась ей их привязчивость. — Но чтобы не умереть там от тоски, я взяла билеты для тебя и твоей племянницы. Я помню, что ты говорила о Саше. Тогда, в Гоа. Ты ведь тоже решила ею заняться по-настоящему?

Катерина кивнула:

— Решила. Хорошо, попробую вытащить ее за компанию.

Она понимала, что Галия, кроме всего прочего, хочет познакомить своих ребят с Сашей. Старший парень, кажется, почти ровесник ее племянницы. Значит, Галия считает, что такое знакомство ему пойдет на пользу?

За чаем они поболтали — все о том же. Что происходит в ВИП-Дамском комитете, какие новые арендаторы въехали в особняк, как выглядят и чем удивляют.

Галия ушла, а Катерина вспомнила о поездке в индийскую провинцию, ныне модную Гоа. Пожалуй, это единственное место, куда Леший не прилетел на свидание. Она ждала его, как ждала повсюду, он никогда не звонил, ничего не обещал, ни о чем не просил и не спрашивал. Как будто все знал сам.

Но поездка, в которой она оказалась бок о бок с Галией, заставила ее посмотреть на свою жизнь иначе. Прагматичнее, что ли.

Прежде она видела себя просто Катей, Катериной Николаевной Лосевой. Какого возраста? Да никакого. Одного и того же, вечного, обыкновенного. Так случается с людьми, у которых под носом нет тех, кто быстро растет, меняется. Когда не с кем себя сравнивать. Она жила и жила, не думая ни о чем, кроме новых поездок. Так было и раньше, до встречи с Лешим в Сиднее.

К каждой командировке она готовилась так страстно, что начальницы, наблюдая за ней, говорили: Лосева — находка для комитета. Знает английский как родной, нравится иностранкам, образованна и из хорошей семьи.

Все было правдой. Даже про семью. Ее отца, инженера Лосева, перевели из Алдана в Москву вскоре после отъезда Соболевых в Китай. Его забрало к себе министерство, там отец работал до пенсии и много лет после нее. Может быть, он не ушел бы оттуда и сейчас, остался бы консультантом, но новые времена и новые люди вытеснили старых. А золотые прииски, открытие которых не состоялось бы без инженера Лосева, перешли в частные руки. Об этом он не мог слышать и почти не приезжал в Москву. Вместе с женой он жил в Купавне — у Катиных родителей там хороший дом. Она осталась одна в трехкомнатной квартире на Ленинском проспекте. Все это хорошо известно ее начальницам.

С Галией они оказались в одном гостиничном номере, когда приехали на женскую конференцию, проходившую в Гоа. Все вокруг: ароматы цветущих деревьев, запахи специй, порхающие за окном разноцветные птицы, еда, которую, кажется, должны подавать только в раю, — все расслабляло, настраивало на искренность, которая на самом деле весьма редкая гостья в стенах старого особняка в центре Москвы. Она выдавалась дозированно, как дорогие духи в спрее, в основном, сказать по правде, для иностранных гостей.

Однажды вечером они сидели в лоджии, увитой цветущими бугенвиллеями, пили ананасовый сок, сдобренный корицей, болтали.

— Катерина, ты часто думаешь о своем будущем? — спросила Галия.

— Я? Нет, — честно призналась она. — Оно придет, тогда и подумаю. А ты? — Она отпила из бокала сок.

— Ты считаешь, до него так же далеко, как… до дна? Думаешь, от отпущенного тебе срока ты отжила, — ей явно понравилось слово, которое придумалось и выскочило, — столько, сколько отпила из него? — Галия указала на Катин бокал. Потом — на свой и продолжила: — Посмотри, на самом деле от нашей жизни отпито вот столько. Мы с тобой ровесницы, я знаю.

Катерина посмотрела — действительно, в бокале Галии осталось чуть больше трети.

— А корицы — вовсе уж нет. Даже в твоем, видишь?

— Очень уж мудро, — поежилась Катерина, хотя не было даже намека на ветерок. Мурашки по спине от очевидного: как верно.

— Неужели не заметила? — наступала Галия. — Вообще-то люди мало замечают перемены, — усмехнулась она. — Не только в себе не видят, даже в том, что происходит за окном. Но мы-то с тобой другие. Мы много раз пересекали границу…

— Понимаю, о чем ты. Даже тех, кто никуда не ездил, граница отсекла от прежней жизни…

Действительно, подумала она, взять сестру и ее мужа — Сашиных родителей. Они, похоже, до сих пор ничего не прочувствовали. Утром — на работу все в тот же институт, хотя на самом деле он уже не тот. Его владельцы — частные лица, а они и не заметили, что их купили вместе со зданием. Они живут в том же доме, с видом на пушистые сосны. Некоторое замешательство возникает в день зарплаты — нет ли в календаре ошибки? Если март, то почему платят деньги за январь? Но и это проходит, они живут дальше, устремляясь к выходным с шашлыками в ближнем лесу, потом к лету — их ждет полный, на месяц, по старинке, отпуск. С палатками, байдарками, гитарой и рюмкой водки у костра. Все как было раньше, так в чем перемены?

— А ты… уже спланировала? — спросила Катерина, почувствовав, что коллеге хочется рассказать… самой себе о себе. Некоторые люди только так могут взглянуть на свою жизнь — воспринять се на слух.

— Да, причем давно, — призналась Галия.

— Все выполняешь, как задумала?

— Конечно. Я татарка, но жила в Стерлитамаке, это небольшой городок в Башкирии. Грязный, промышленный. Мой отец работал на заводе, я — единственный ребенок. Зато у брата отца — четверо мальчиков. Сама не знаю почему, но я однажды поняла, что если не я, то наша семья — у татар в семью входят те, кого у вас называют просто родственниками, — будет бедствовать.

Катерина согласилась:

— Да, у нас племянники — это не члены семьи. Разве что у деревенских.

— Я сосредоточилась и спросила себя: как мне поступать, чтобы добиться успеха? Успех — это процветание, — пояснила она. — Я не красавица, значит, миллионер не ждет меня у подъезда. Не семь пядей во лбу — Нобелевская премия тоже отдыхает. — Она засмеялась. — Но я была активная, меня вечно выбирали куда-нибудь. А когда я стала секретарем комитета комсомола в школе, я поняла — вот мой путь.

— Ага, ты стала… функционеркой, да? — Катерина отпила глоток сока и заметила, что уровень в бокале падает, приближаясь к тому же, что у Галии.

— Именно так. Меня взяли в райком, потом в горком, потом я оказалась в Казани. Заочно закончила педагогический, исторический факультет. А потом, — она усмехнулась, — в Казани вдруг заметили, что я женщина. Республика предложила меня нашему комитету. Мне дали наказ — нравиться женщинам Востока.

— Ты им нравишься, все правильно, — подтвердила Катерина. — Они ходят за тобой толпами. Как вчера. — Она улыбнулась. — Я чуть не кинулась на помощь, когда увидела, что тебя поливают водой.

Галия засмеялась:

— Это же праздник Дивали. Так положено.

— Я догадалась, но потом. Видимо, плохо подготовилась к поездке.

— Я выполнила наказ тех, кто меня послал в Москву, но свой — пока нет.

— А он чем-то отличается? — осторожно спросила Катерина.

— Да. Я должна заранее научить племянников, как воспользоваться теми подарками, которые я им готовлю. Это важно для меня самой… потом… Чтобы не остаться в одиночестве в старости.

— Ох! — Катерина поставила бокал на столик. — Не рано ли о старости?

— Нет, — спокойно сказала Галия. — Понимаешь, все, что у меня есть сейчас и что будет еще, останется им. В любом случае. — Она подняла руку, протестуя против попытки Катерины сказать что-то вроде того, что она еще может выйти замуж и… — Нет, не надо. Пустые слова. — Катерина пожала плечами. — Но чтобы все пошло на пользу, чтобы мальчики приумножили наследство, я обязана подготовить их к этому. Я помогу им получить образование, я устрою их на хорошую работу. Тогда они смогут содержать квартиру, в которую я столько вложила, дачу, машину… И заботиться обо мне. Когда я стану старой и немощной, на сиделку тоже понадобятся деньги. Их нужно суметь заработать. Значит, я должна их этому научить.

Катерина никогда не рассматривала свою жизнь в столь отдаленной перспективе, но слова Галии заставили поморщиться. Прагматично, но верно по сути, она не стала спорить.

— Сейчас другое время, мы-то с тобой понимаем это лучше других. Мы видели ту жизнь, к которой теперь все повернули. Мы видели ее много раз, на той стороне. — По привычке Галия указала куда-то за окно, но Катерина не спорила. Она указала точно на запад. — То, что пришло к нам, знакомо не только по рассказам «дорогих подруг», которые ехали к нам со всего мира, чтобы поплакаться на тяготы своей жизни и увидеть у нас свою мечту… — Она усмехнулась. — Мы им показывали. Но теперь что показывать? Наша контора наверняка… — Катерина кивнула, она знала, что хотела сказать Галия. Она и сама с напряженным вниманием ловила слухи — расформируют, изменят, сократят.

Казалось, крах организации ВИП-Дам неизбежен. Если нет прежней страны, значит, незачем ее прежние, как называют это в высоких инстанциях, институты? Значит, нет и денег на содержание комитета.

Конечно, начальницы пытаются убедить кого надо в бесценности наработанных контактов с «женской общественностью» мира. Но те, по слухам, отвечают просто: зачем вкладывать деньги, если иностранцы сами валом валят — без особого приглашения — посмотреть, что происходит в России. Начальницы пытаются внушить, что едут не те…

ВИП-Дамы пытались пойти другим путем — взять хитростью. Но как скоро выяснилось не без печали, хитрость оказалась старомодного образца. Они попробовали пригласить на работу жен тех, кто, если пользоваться эвфемизмом, принимает решение. Но упустили одно — теперь этим женам работать незачем, они сами ВИП-Дамы.

— Слышала? — спросила Галия. — Приходили три важных жены, мало говорили, но смотрели внимательно. На особняк. Понравился.

— Что дальше? — Катерина подалась вперед.

— Первая предложила устроить в нашем доме танцевальный клуб, вторая — ресторан, а третья — салон красоты.

— Поня-ятно.

— Ты заметила, что сумки, с которыми выходят с работы коллеги, становятся все пузатей? — Галия метнула быстрый взгляд на Катерину и засмеялась. — Не заметила? Присмотрись. Народ решил уносить из своих кабинетов и столов все полезное, а не только самое красивое.

— Я заметила, — сказала Катерина, — что в зеркальных витринах в коридоре уже можно любоваться собой во весь рост. Не надо вставать на цыпочки…

— Конечно, там уже нет статуэток, хрустальных ваз, подсвечников и много чего еще, — засмеялась Галия. — Но коммерческий раж начальниц не утихает. Ты видела охранника на первом этаже?

— Это было потрясение, — простонала Катерина, вытягиваясь в кресле и отставляя бокал с соком.

Однажды утром, пройдя мимо привычной милой вахтерши со свежей укладкой на редких седых волосах, она посмотрела в большое зеркало в фойе и замерла. Среди кадушечных фикусов и зарослей цветущих роз чернело нечто. Она беспомощно обернулась к вахтерше.

— Это Федор. Охранник первого этажа. Теперь там коммерческая структура, — ласково и тихо, как больной, пояснила вахтерша.

Катерина Николаевна отвернулась от зеркала и отошла на два шага, чтобы увидеть Федора живьем. Он стоял, поколачивая себя по бедру дубинкой. Высокий, крепкий отставник.

— Я тоже, когда увидела, — сказала Галия, — обомлела.

Они молча допивали сок, каждая думая о своем. На самом деле будущее комитета как такового Катерину мало волновало. Она может вернуться в Институт имени Пушкина, ей нравилось работать с иностранными студентами. Некоторые до сих пор пишут ей письма. Она может давать уроки английского языка детям, сейчас это вполне доходное дело.

Но так беззаботно она думала до разговора с Галией.

Теперь, послушав коллегу, она вдруг поняла, что причина ее эйфории по отношению к собственной жизни заключается в том, что у нее их две сразу. Одна жизнь в Москве, ее она воспринимает как подготовку ко второй, в которой есть Леший. Но если комитет ВИП-Дам закроется, то что произойдет с ее второй жизнью без поездок? Ее не будет?

Катерине стало не по себе. Она отодвинула пустой бокал, поежилась, внезапно ощутив себя такой же растерянной, как и остальные сограждане.

С тех пор что-то влекло Катерину к Галие и в то же время удерживало. Так бывает, когда не хочется смотреть в зеркало, опасаясь увидеть то, что огорчит. Но она признавала, что коллега права…

Хорошо, они с Сашей составят компанию Галие и ее племянникам. Тем более что выставка в Гостином дворе, рядом с Кремлем.

* * *

— Вот это да! — воскликнула Саша, горящими глазами окидывая стойку с разноцветными бумерангами. — Они настоящие? — спросила у девушки в широкополой австралийской шляпе.

— Нет, вот эти, — она прошлась рукой по стойке, как по струнам арфы проходится опытный музыкант, — сувениры. Настоящие начинаются с четырнадцати дюймов. — Девушка взяла один и подала Кате. Племянники Галии окружили Сашу так плотно, что стендистка поднялась на цыпочки — не сделали бы чего с экспонатом.

Катерина Николаевна наблюдала за Сашей. Она ей нравилась. Азарт — это так понятно. Но какая полезная неожиданность — на выставке оказались бумеранги. Она прислушивалась к тому, что говорила стендистка.

— Они могут держаться в воздухе сорок восемь секунд, дальность полета — сто четырнадцать метров. Эти цифры с чемпионатов мира по метанию бумеранга, — объясняла она. — Их делают из ольховой пятислойной фанеры, шлифуют, лакируют. Потом раскрашивают. Бывают бумеранги из дуба, липы, березы, бука. Полет — потрясающее зрелище. Вы сильно подбрасываете его — он описывает петлю и улетает вверх.

— Всякий бумеранг возвращается? — строго спросила Саша.

— Нет, но тот, который вам дорог, обязательно вернется, — не без хитрости ответила девушка. — Выбирайте. — Она обвела руками витрину.

Как удачно, продолжала радоваться Катерина Николаевна, что Саша увидит предмет, о котором она уже решила с ней поговорить. Конечно, девочка видела бумеранг на стене у нее в гостиной, но он для нее один из сувениров, которыми увешаны все стены.

Катерина Николаевна, оказывается, не отдавая себе отчета, все последние дни думала о главном — кем же ей обернуться, чтобы забрать подарок Лешего в «Грэйндже»?

Сашей, вот кем ей надо обернуться. Теперь ясно как день. Тем самым удастся выполнить две задачи — отправить ее на курсы английского в Британию, как обещала, и попросить привезти бумеранг. Только учиться она будет на частных курсах Шейлы Вард, а не при университете в Кембридже.

Из-за ширмы появился хозяин стенда, привлеченный толпой молодых людей. Он тоже был в широкополой австралийской шляпе, с высоты двухметрового роста ему хорошо видно, как тискают пять пар рук его экспонаты.

— В чем проблема? Чем помочь? — дружелюбно спросил он, вынимая на всякий случай мобильник из чехла, который болтался у него на кожаном шнурке на груди.

Катерина Николаевна присмотрелась, увидела, что это, и невольно отшатнулась.

— Вы… ее сами съели? — услышала она голос Саши, полный ужаса. Племянница увидела то же, что и она.

Роль чехла для мобильника исполняла шкурка лягушки, точнее сказать, ее чучело, воспроизводящее земноводное существо во всех подробностях. Но полое внутри. Лягушка беспомощно распростерлась на широкой груди с расстегнутым воротом расписной рубахи.

— Нет, ее съел абориген, — ответил привыкший к вниманию мужчина. Он сжал в кулаке шкурку. — Смотрите, как будто на пружине. Раз-два, раз-два. Мой сын бегает за мной, просит отдать. Но это мой талисман. — Он сжал и разжал шкурку.

— Какой страшный… ваш талисман. — Саша поморщилась и отступила. — Пошли отсюда. — Она махнула рукой, четверо племянников безмолвно подчинились.

Галия покачала головой — никогда не видела своих мальчиков такими покладистыми.

— Тоже мне Брижит Бардо, — фыркнул хозяин вслед всей компании. — Даже она в своей Франции никогда не запретит есть лягушек!

Катерина Николаевна любовалась Сашей, перехватывала взгляды мужчин, провожавшие девушку. Здесь, в Гостином дворе, она сама попала в новую для себя атмосферу. Она слишком много времени проводит в женском обществе, а здесь — мужское. Таких горящих глаз, устремленных на ружья, ножи, сумки, маскхалаты, не увидишь у женщин даже в очень дорогом магазине. Потому что женщина постоянно спрашивает себя: «Это украсит меня? Я стану лучше? Я понравлюсь?» А мужчины скупают книги, галстуки, сумки, чехлы, патроны, ножи, потому что они им нравятся. Они хотят ими обладать, владеть. Все, что здесь, не сомневаются они, принадлежит им.

Катерина Николаевна поискала глазами Сашу и увидела, что та уже болтает с синеглазой женщиной на стенде австрийской оружейной фирмы. Без всякого смущения переводит племянникам Галии ее ответы. Она услышала, как Саша бросила, будто старой знакомой:

— Впервые вижу синие глаза, как у вас, Джоанна, не у русских. Раньше я думала — такие глаза только у нас…

Племянники прощались с Сашей у метро, будто что-то теряли навсегда. Особенно искренним оказался младший, семилетний малыш. Он подпрыгнул и поцеловал Сашу в щеку.

А старший, которому шестнадцать, объяснил:

— Это за всех нас, — и погладил брата по голове.

Катерина Николаевна приняла окончательное решение.

7

— То, что вы мне предлагаете сделать, — как назвать? Кража? Грабеж? — спросила Саша, но по зеленовато-серым глазам племянницы было ясно — она готова сорваться с места прямо сейчас и лететь.

В Лондон. Потом сесть в поезд, ехать полтора часа до Уотфорда. Там живет подруга Катерины Николаевны Айрин Палмер. А оттуда — в поместье под названием «Грэйндж». В старинный дом, похожий на замок, в котором не меньше дюжины комнат, в какой-то из них на стене висит австралийский бумеранг, расписанный австралийским мастером-аборигеном. Надо найти комнату, стену, бумеранг. Потом незаметно снять и привезти сюда.

— Давай разберемся, что есть что, — предложила Катерина Николаевна. — Проанализируем каждое из произнесенных тобой слов с точки зрения смысла.

Она научилась это делать с легкостью не на филфаке, который окончила в свое время, а когда преподавала русский язык иностранцам в Институте имени Пушкина. Студенты были разные — сообразительные африканцы и забывчивые латиноамериканцы, тугодумные малайцы и предельно собранные китайцы. Всех Катерина Николаевна старалась научить не бездумно запоминать русские слова, а находить их смысл.

Она помнит, как удивила своих учениц из Индии, объяснив им, что «чай» — не только листья, на деньги от продажи которых родители послали девушек учиться в Москву. Это не только напиток, известный миру, но еще и вводное слово, которое русские классики любили вставлять в диалоги героев-простолюдинов. Оно означает «вероятно», «по-видимому». А значит, «чаять» — это вовсе не пить чай, а «ожидать, надеяться на что-то».

В общем-то с ней самой случилось то, о чем она могла сказать своим ученикам: паче чаяния она встретила Лешего. Снова. Неожиданно. И все в ее жизни изменилось…

— Я бы охарактеризовала первое понятие так, — начала Катерина Николаевна. — Кража — это похищение чужой собственности, совершаемое тайно. Ты согласна?

Саша секунду помедлила, потом кивнула.

— Грабеж? — тоном строгого педагога спросила она.

— Ты будешь… суровая учительница, — усмехнулась Катерина Николаевна. — Но я постараюсь не подпустить тебя к школе. — Она многозначительно подняла брови. — Спасу детей от мегеры. Итак, грабеж… — Катерина Николаевна поморщилась. — Это похищение чужой собственности, причем совершаемое открыто. Есть еще одно понятие из этого ряда…

— Какое? Почему я не знаю? — торопилась Саша.

— Да знаешь, знаешь. Это слово «разбой», — сказала Катерина Николаевна.

— А что он такое с филологической точки зрения?

— Разбой — похищение чужой собственности с применением насилия, — четко сформулировала Катерина Николаевна.

— Понятно. Что из всего перечисленного я должна совершить в «Грэйндже»? Какое оружие с собой прихватить?

— Когда задают сразу несколько вопросов, — назидательным тоном начала Катерина Николаевна, — обычно получают ответ на последний. Оружие, Саша, которое ты должна прихватить с собой, — это хитрость.

— А моя цель — бумеранг, — объявила Саша.

— Да. Ты все поняла правильно. Надо же, какое совпадение, — отступила она от главной темы. — Я как раз собиралась отправить тебя на курсы английского, я давно договорилась с Айрин, что она тебя подстрахует. Правда, я имела в виду другие курсы, может быть, в Кембридже или…

— В Оксфорде, — в тон ей произнесла Саша.

— Нет, так высоко мы с тобой пока не взойдем. Обещаю заняться этим после того, как ты получишь диплом. Но… Леший вмешался, — усмехнулась она.

— Кто-о? — переспросила Саша.

— Посторонние силы, — поспешно ответила Катерина Николаевна, которая не собиралась рассказывать племяннице ничего, кроме того, что ей положено знать. — Итак, у тебя два дела в «Грэйндже». Курсы и бумеранг.

Саше не о чем было волноваться — Катерина Николаевна побеспокоилась о приглашении на учебу, о документах, паспорте. За четыре недели учебы уже было заплачено.

— Если найдешь бумеранг раньше, чем закончишь курсы, отвези его к Айрин. И доучись до конца.

— А если я не найду его ни сразу, ни до конца курсов? — спросила Саша.

— Останешься еще на курс, — сказала Катерина Николаевна. — Но скорее всего бумеранг в кабинете Алекса Варда. — Катерина Николаевна встала из-за стола и подошла к стене. — Смотри.

Саша подскочила к ней. Медные кудри подпрыгнули и, словно уцепившись за воздух, не вернулись на место.

— Сними. Разгляди как следует.

Сашина рука легла на гладкую поверхность дерева, подушечки пальцев ощутили наплывы краски. Бумеранг легко снялся с крючка. Поднесла к глазам, потом слегка отстранила и подула.

— Пыль, — сказала она. — Во-от, теперь краски посвежее. Оранжевые, зеленые, желтые, фиолетовые… — Она старалась запомнить их.

— На свете только два таких бумеранга, — сказала Катерина Николаевна. — Этот и тот, который в «Грэйндже».

Леший рассказывал, что сначала мастер возмущался — он не может повторить узор в точности. Но он упорствовал. Наконец сдался и поручил сыну скопировать узор.

«— Но вряд ли они будут летать с тайником внутри, — вспомнила Катерина Николаевна свой голос, она говорила ябедническим тоном настоящей Кикиморы, в роль которой она входила при Лешем легко и свободно.

— А им и не надо, — махнул рукой Леший. — Они будут летать на самолетах».

— Он у вас из… — начала Саша.

— Они оба из Австралии, — поспешила объяснить Катерина Николаевна. — Они куплены в один день у одного мастера.

— Понятно. — Саша вертела перед носом деревянное оружие. Предназначенное для полета в воздухе, оно никуда не летало, кроме как из Сиднея в Москву на самолете.

— У Шейлы ты будешь учиться и работать, помогать по хозяйству.

— За деньги? — спросила Саша.

— Конечно. У тебя учебная виза, она разрешает работать. У тебя оплачен языковой курс на четыре недели, но знай, студенческую визу в Англии можно продлевать до четырех лет.

— Не надо, я найду бумеранг гораздо раньше! — замахала руками Саша. — Иначе Миша налетит на Британию с роем пчел!

— Ладно, успокойся, не угрожай экологической катастрофой Британским островам, — урезонила племянницу Катерина Николаевна.

Она замечала, что чем больше времени проводит с Сашей, тем больше нравится самой себе. Ей казалось, что она заметно помудрела, до Галии, конечно, далеко, но все-таки… Она хорошо ладит с Сашей, девушка охотно проводит с ней время, доверяет ей, если не скрывает своих чувств к Мише Стрельцову.

— Ты поняла, что никакой благотворительности у Шейлы от тебя не ждут? Тебе придется чистить, драить, убирать…

— Ладно, — кивнула Саша. — Обещаю быть терпеливой и покладистой.

Катерина Николаевна засмеялась:

— С интересом посмотрела бы. Но не переусердствуй. Если серьезно, то Шейла будет платить примерно три фунта в час. Значит, если ты отработаешь двадцать часов в неделю, ты сама окупишь еду и заплатишь за комнату.

Саша ухмыльнулась, заставила жесткую прядь лечь за ухо.

— Может быть, Шейла вычтет из этих денег за учебу, а те, что отдала Айрин по моей просьбе, вернет тебе. В общем, сообразишь. Но знаешь, я рада, что ты попадешь в языковую среду. Даже хорошо, что там большинство людей не с совершенным английским, а примерно такого же уровня, какой у тебя. Со многими из курсисток, которых ты увидишь, я встречалась, когда курировала организацию «Матери за мир». Смешные, они даже внесли меня в ежегодник «Кто есть кто» — его издают в Кембридже. Посмотри на меня, ты видишь особу, много потрудившуюся на ниве женского движения!

Она вздернула подбородок, кудри подпрыгнули, почти такие же жесткие, как у племянницы.

— Моя начальница даже обиделась на меня.

— Почему вас, а не ее, да? — сообразила Саша.

— Я честно и прямо сказала, что это произошло по знакомству.

— Значит, там тоже? — Саша скривила губы, подкрашенные помадой с оранжевым оттенком.

— Ты не лучше ее, — фыркнула Катерина Николаевна. — Но правда в том, что дамы знакомы со мной лично, а не с ней. Может быть, она в сто раз больше сделала для женского движения в мире, но они не знакомы с ней лично. По выходным данным они не рекомендуют. У меня есть ксерокс той страницы, где написано мое имя.

— А сама Великая Книга? Где? — Саша пошарила глазами по полкам.

— Ее нет. Не по деньгам, дорогая.

— Ну да!

— То было другое время, мало кто видел живые доллары или фунты. На поездки давали очень скромные суточные. Англичанки хотели скинуться и подарить, но я отказалась. — Она вздохнула, обвела глазами стены, на которых не увидеть даже кусочка обоев — книги, картины, фотографии плотно прижимались друг к другу. — Когда меня не будет, сама определишь, что тебе нужно оставить, а что нет. Переберешь все по листику. Увидишь, прочитаешь.

— Что! Это говорите вы! — Саша вытаращила зеленые глаза. — Да ну вас, — отмахнулась она.

Катерина Николаевна смутилась. Даже Саша догадалась, что это не ее слова.

— Ладно, продолжим. — Катерина Николаевна вздохнула. — Ты поняла, что на курсах у Шейлы учатся дамы из Восточной Европы, из Африки, из Юго-Восточной Азии…

— Это греет, — перебила ее Саша. — Не онемею и не одеревенею со своим английским.

— Теперь моя очередь удивиться! Это говоришь ты! Да ну тебя. — Она в точности повторила Сашины слова.

— Но это правда, — призналась Саша. — При настоящих иностранцах мне страшно открыть рот.

— А кто его не закрывал возле австрийского стенда? Не далее чем три дня назад? Кто говорил что-то про синие глаза?

— Да она сама-то кто? Австриячка. Для нее английский как для меня.

— С комплексами надо прощаться, бурно и навсегда. Поняла?

Саша кивнула.

— Да, еще кое-что про бумеранг. Знаешь, — Катерина Николаевна нахмурилась и потерла переносицу, — там может оказаться не один бумеранг…

— Я притащу все! — Саша вздернула подбородок, из-за уха выпала заткнутая прядь и спиралью уцепилась за нос. Саша привычно подула на нее.

Катерина Николаевна отметила не без удовольствия, что Сашины кудри почти такие же яркие, как у нее самой в ее возрасте. Девочка пошла в Лосевых, а не в отцовскую линию, не в Гордеевых. Хорошо, потому что все Гордеевы брюнеты. Это не слишком здорово — мужчинам больше всего нравятся блондинки, потом — русоволосые, за ними по привлекательности идут рыжие, а брюнетки — на самом последнем месте.

Впрочем, Саше не о чем волноваться. Похоже, прочно и навсегда она прилепила к себе Мишу Стрельцова. В этом девочка тоже пошла в род Лосевых. Сестра Катерины Николаевны, Сашина мать, вышла замуж за первого мужчину, которого полюбила. А она сама — страшно сказать — влюбилась в детстве, еще раньше, чем Саша. И до сих пор в круге Лешего.

Саше это не грозит — Миша не собирается уезжать в Китай или еще куда-то. Разве что в деревню, к пчелам. На дедову пасеку. Катерина Николаевна одобряла выбор племянницы. Теперь, рассматривая жизнь с позиции времени и пространства, которое она изъездила, излетала, исходила, после встреч и разговоров с женщинами из разных стран, она могла сказать совершенно определенно: нет в жизни ничего более необходимого человеку, чем любовь.

Саша поднесла бумеранг к носу, осторожно понюхала.

— Чем пахнет? — спросила Катерина Николаевна. — Ольхой? Можжевельником?

— Все еще пылью, — призналась Саша.

— А раньше от него пахло морем и деревом, — заметила Катерина Николаевна.

Она не сказала Саше, что сильнее всего от бумеранга пахло Лешим. Был ли это запах лосьона после бритья — с легким ароматом соли и йода, или тот аромат носился в морском воздухе, она не знала. Но готова была вдыхать его, заполнить все внутри. Чтобы потом, расставшись, вспоминать и дышать им…

— Я все поняла, — наконец сказала Саша и повесила бумеранг обратно.

Катерина Николаевна оглядела племянницу. Тоненькая, высокая, в черных джинсах и желтой футболке, с кудрями, которые сейчас, в приглушенном свете торшера, приобрели русый оттенок, она выглядела замечательно. На самом деле их можно назвать цвета василькового меда. Однажды Саша удивила ее. Она смотрелась в зеркало то так, то эдак, а потом заявила:

— У меня волосы знаете, какого цвета? Василькового меда.

— Кто тебе сказал? Это что — поэтическая вольность? — спросила Катерина Николаевна.

— Мишин дедушка.

— Как будто мед бывает разных цветов, — фыркнула она. — У него один цвет — медовый.

Саша хмыкнула, открыла рюкзачок, с которым приехала к тетке, вынула пластиковую банку:

— Вот вам васильковый мед. Смотрите и пробуйте. С пасеки Мишиного деда.

А… не тогда ли, вдруг пришло в голову Катерине Николаевне, Саша сказала «да» своему бойфренду? Разглядывая племянницу, она заметила — в ней появилось что-то неуловимое, чего не было — уверенность женщины, догадалась она. Ее тонко чувствуют посторонние мужчины.

Да, конечно, нет сомнений, не дедушка с такой дотошной пристальностью всматривался в цвет Сашиных волос. К тому же с возрастом теряется острота зрения и точность восприятия красок. Это Миша определил цвет ее волос.

А она-то собиралась поговорить с Сашей перед отъездом в Англию еще кое о чем. Предупредить, чтобы не совершила ошибку, не собралась замуж за иностранца.

8

— Давай погрызем фисташки. — Катерина Николаевна указала на керамическую вазу, полную орехов с раскрытыми носиками. Они походили на крошечных рыб, вынутых из воды на берег.

Катерина Николаевна потянула Сашу за рукав, усаживая рядом с собой на диван.

— Плевать — сюда. — Она подвинула к вазе пепельницу из старой латуни. На краю глубокой плошки сидела остроносая лягушка. Намек Лешего, она потрогала себя за нос, в который раз убеждаясь, что Леший страдает аберрацией зрения. Не такой уж у нее длинный нос. Тонкий на конце — да. Но еще никто никогда не сказал ей, что он ее портит… А когда дарил эту пепельницу, то заметил — это не простая лягушка, а Кикимора, которая обернулась Царевной-лягушкой. У нее вполне человеческий нос. Но Кикимора обязана быть длинноносой! — она слышала эти слова, когда в детстве надевала костюм, потом, нехотя повинуясь, подставляла лицо, и он надевал ей нос на резинке. Длинный, почти как у Буратино. — В Британии тебе понравится, — продолжала она. — Это не такая уж чужая нам страна, если разобраться.

Саша лущила фисташки, складывала горкой ядрышки, потом отправляла в рот целой пригоршней. У нее красивые пальцы, отметила Катерина Николаевна и посмотрела на свои. Как у нее. Одна порода, снова с приятностью отметила она.

— Петр Первый побывал в Британии еще в семнадцатом веке, — сказала Катерина Николаевна.

— Ага, — утробным голосом ответила Саша.

— Портрет русского посла в Британии Петра Ивановича Потемкина больше трех веков назад, в 1682 году, написал англичанин Годфри Неллер.

— Хорошенький вышел? — дурашливо спросила Саша.

— А ты не видела? — в тон ей ответила Катерина Николаевна.

— Куда бежать, чтобы посмотреть на соотечественника? — спросила Саша, откидывая назад голову и насыпая полный рот зеленоватых ядрышек. — В Национальную галерею в Лондоне? Или еще куда?

Катерина Николаевна наградила ее легким подзатыльником.

— В Эрмитаж, невежда. А говорила, что была там. Поня-ятно, — протянула она, — ты и там глазела на Мишу. Иначе увидела бы портрет потрясающего мужчины — Потемкин красавец, в мехах, шелках и драгоценностях… Но знаешь… я рада, что ты никого не видишь, кроме Миши.

Саша повернулась к тетке с открытым ртом, готовым принять новую порцию орешков.

— Да-а?

— Не будет соблазна влюбиться в англичанина.

Саша закрыла рот и фыркнула по-кошачьи.

— А многие рвутся, — пропищала она.

— Дурочки потому что. Выходить за иностранца — портить себе жизнь. Ты никогда не поймешь, что он такое на самом деле. Даже если выучишь язык на пять с плюсом. Я это давно поняла, а недавно получила новое подтверждение.

— Ну-ка, ну-ка. — Саша встрепенулась и убрала руки от вазы.

— Внучка моей коллеги отправилась в круиз с вполне определенной целью. Путешествие начиналось от Сан-Франциско, это, как тебе известно, Штаты, Калифорния.

— Молоденькая? — насмешливо спросила Саша.

— Старше тебя лет на десять, у нее ребенок, девочка пяти лет. Она хорошо зарабатывает — частными уроками английского, к ней стоит настоящая очередь. У нее очень здорово получается с детьми, особенно с хулиганистыми. Знаешь, какой у нее принцип? Качаешься на люстре — качайся, но все, что ты произносишь оттуда, пожалуйста, на английском.

— Дальше, — потребовала Саша.

— На теплоходе она решила, что нашла то, что искала. Американец сорока лет, компьютерщик с хорошим доходом.

Саша не сводила глаз с тетки. А та продолжала:

— Он пригласил ее в Нью-Йорк, она поехала на Рождество. Одно насторожило сразу — он принимал какие-то таблетки. Хотя для американца дело привычное — глотать пищевые добавки, витамины всех цветов радуги. Они закидывают их в себя горстями, как ты только что орехи.

— Он познакомил ее с родителями? — спросила Саша.

— Правильный вопрос, это барометр. Для внутренней погоды американца. Да, он свозил ее в Сент-Пол, это тоже Калифорния. Он предложил пожениться и даже удочерить девочку.

— И что? — Саша шелушила новую порцию.

— Виза закончилась, она вернулась в Москву и стала готовиться. Потом приехала во второй раз. На третий день ее возлюбленный сказал, что ему непривычно тесно в квартире. Она решила — шутка, спросила: не она ли его стесняет и не уехать ли ей в Москву? Жених ответил, что было бы неплохо.

— Но она же только что приехала! Он что, не знает, как получить визу? Или сколько стоит билет? — не выдержала Саша.

— Знает. Но ему все равно тесно. Он привык жить просторно.

— У него точно крыша течет. — Саша засыпала в рот горсть ядрышек.

— Она переехала к подруге, которая более удачно вышла замуж. Та объяснила, что американские мужчины — да, со странностями. Особенно те, которые остались в одиночестве. А она должна выбрать — если с его помощью хочет осесть в Америке, придется терпеть. Если хочет любви — забыть о нем. И знаешь, что она сказала своей бабушке, когда вернулась? Стала больше ценить себя — она молодая, симпатичная, с хорошей работой, у нее дочь, а в жизни столько интересного. Для чего ей нужен сумасшедший мужик? Будь он не американец, она близко к такому не подошла бы, понимаешь?

— Еще бы, — фыркнула Саша. — Но некоторые что-то находят. Одна девушка из Менделеева поехала в Грецию — подшивать шубы в меховом магазине и нашла себе француза. Он ездит по всему свету, строит огромные аквариумы, и она с ним. Они живут в домохаусе в автомобильном прицепе.

Катерина Николаевна вздрогнула, но Саша не заметила. Домохаус…

— Ты хотела бы жить в автоприцепе? — спросила она насмешливо Сашу.

— Никогда. У Мишиного дедушки тако-ой дом… Вы еще увидите. Теперь убедились, что я не собираюсь изменять родине? — насмешливо спросила Саша.

— Я не о тебе волнуюсь, а о себе. — Саша метнула в нее удивленный взгляд. — Если что-то случится, твой Миша предъявит мне претензии.

Сашино лицо разъехалось в улыбке.

— Все будет о’кей, — бросила она и отвернулась от тетки.

— Все, теперь спать. Завтра еще день на сборы. — В голосе Катерины Николаевны слышалось удовлетворение. Она сказала все, что хотела. Мудрая Галия наверняка одобрила бы ее.

Укладываясь в постель, она подумала, что Саша совсем не волнуется перед поездкой. И снова похвалила себя, как правильно поступила в свое время: вместо того чтобы тихо возмущаться — почему в молодежных делегациях от комитета столько родственников коллег, она устраивала в них Сашу. На первом курсе племянница съездила в Польшу и Финляндию. Потом смешно, в лицах, изображала игру, которую назвала «Узнай, кто чей, или Правильно выбери друзей».

Катерина Николаевна хохотала, когда девушка изображала надменную внучку референта второй дамы, которая, отталкивая других, старалась сесть рядом с племянницей референта первой дамы в автобусе. А племянница секретарши третьей дамы кормила с руки жареными тыквенными семечками внучку начальницы отдела кадров…

Да, а ведь она даже не позвонила своей сестре, не спросила: она не против Сашиной поездки? Даже в голову не пришло. У них с сестрой небольшая разница в возрасте, но между ними глубокая пропасть. Может быть, причина в традиционной модели жизни, выбранной сестрой или данной от рождения, как цвет волос или глаз? Она казалась Катерине лишенной волшебства, игры. На самом деле — институт, муж-однокурсник, Подмосковье, НИИ, трое детей, старшая из которых — Саша.

Она вытянулась на жестком матрасе, закинула руку за голову. Нет игры? — осадила она себя. А походы, палатки, байдарки… Она поморщилась, точно так же, как Саша, когда говорила о страсти родителей к походам.

Катерина Николаевна вспомнила лицо Сашиного отца, который с некоторым недоумением и даже опаской относился к свояченице, сестре жены, однажды сказал о старшей дочери: «Александра пошла в свою тетку».

Вот и хорошо, подумала Катерина Николаевна и закрыла глаза. Завтра Саша съездит к родителям, потом прощальный ужин — и вперед!

Когда в прихожей раздалась трель домофона, она молча нажала кнопку — это Саша. Даже раньше, чем можно было подумать. Ну конечно, Миша ее привез, не автобус, Катерина Николаевна улыбнулась. Верноподданный ее величества. Отец отдал ему старую «девятку».

— Ну как? Попрощалась с семьей?

— Поцеловала всех, даже кошку Лушку, — сказала Саша.

— Замечательно, теперь легкий ужин — и удачи! — командовала Катерина Николаевна. Когда она говорила так резко и отрывисто, это означало, что она волнуется.

— Я удачливая, — сказала Саша.

— Отлично, — бросила Катерина Николаевна, снимая фартук с райскими птицами по всему полю. Она повесила его на красный крючок на стене. Взяла с плетеного сундука длинный широкий шарф который называется пашмина. Мягкий, легкий, он укрыл плечи, которым было сегодня зябко. Конечно от волнения.

— Я удачливая, — повторила Саша, которая уже сидела за столом. Она вздернула подбородок, на нижней губе таял оранжевый кусочек апельсиново-ванильного мороженого.

— Ага-а-а, уже приложилась к мороженому, — заметила Саше Катерина Николаевна. — Удачливая, — повторила она. Она села напротив Саши, которая, почувствовав влагу от растаявшего мороженого, взяла белую бумажную салфетку и промокнула губы. — А ты знаешь, что такое быть по-настоящему удачливой? — спросила она.

— Незаметно съесть мороженое, — по-детски захихикала Саша.

Но тетка на этот раз не приняла игру.

— Стать эталоном времени, вот что это значит. — Пашмина — подарок из Италии — плотно обхватила спину и грудь.

Саша отскребла серебряной ложечкой от смерзшегося рыжего шарика еще кусочек и отправила в рот. Вкус был колючий, то ли от непривычной дозы ванили, то ли от холода самого мороженого. Катерина Николаевна выбрала его из всей горы коробочек в холодильнике гипермаркета, в который они вчера ездили, и сказала, что оно национальный продукт американцев, как индейка или гамбургер.

— Мои родители всю жизнь пасут этот самый эталон, — фыркнула Саша.

— Ах да, на самом деле. — Катерина Николаевна поморщилась. — Он же в их институте. В подвале, да? Я видела по телевизору. По нему поверяют Кремлевские куранты в канун Нового года. А что родители с ним делают?

— Открывают комнату, когда приезжает телевидение, — фыркнула Саша.

— Невероятно ответственно, — насмешливо бросила тетка. — Но я говорю о другом эталоне, Саша. — Она отбросила пашмину, под ней оказался тонкий шерстяной свитер фиалкового цвета. — Ты сама должна стать эталоном времени, соответствовать ему. Оно не будет подстраиваться под тебя…

— Понимаю, не будет, даже если ты — Кремлевские куранты, — шумно вздохнула Саша.

Катерина Николаевна засмеялась:

— Здорово. Сама придумала?

— Нет, это папа.

— А он у тебя с юмором, — похвалила Катерина Николаевна. — Еще мороженого? — Она занесла руку над Сашиной креманкой, на дне которой стояла лужица спустившегося со стенок талого мороженого.

Саша кивнула. Катерина Николаевна положила ей один шарик, потом рука нерешительно замерла, и положила второй.

— Значит, это мы должны подстроиться под время, — сказала Саша.

— Слышишь, часы пробили одиннадцать. Давай-ка спать, завтра рано вставать.

9

В сотый раз Алексей мысленно возвращался к письму, которое отправил Кикиморе. Глупая игра? Почему нельзя взять и сказать все и про все открыто, по-человечески?

Но если так, осаживал он себя, надо начать с главного. И посмотреть, какими у нее станут глаза. А если в них он увидит ужас и страх? Как быть ему тогда? Куда девать свои чувства, от которых он не может избавиться ни днем, ни ночью?

То решение, которое он принял, опасно, он понимает. Но другого варианта нет. Поэтому захотел сделать ей подарок сейчас — мало ли что может произойти. Как жаждал бы он подарить Кикиморе всего себя. Но пока он не может рискнуть и обременить ее настолько. Он не хочет, чтобы она когда-нибудь почувствовала себя несчастной.

Но она до сих пор не вышла замуж, у нее нет детей — не потому ли, что он — единственно возможный, кто может занять в ее жизни место рядом с ней?

Самонадеян, как настоящий Леший, оборвал он себя. Не стоит строить иллюзий. У Катерины есть время найти себе мужчину, от которого у нее будут дети.

Он смотрел на Сергея Антоновича, тот устроился за столом и склонился над ноутбуком. Судя по всему, гостю пришелся по вкусу отдых. Он не спешил уезжать, купался в море, гулял по берегу, потом погружался в Интернет, писал письма, читал ответы.

Алексей отвернулся и, сидя на ступеньках домохауса, размышлял. Кого же она пошлет в «Грэйндж»? Она не может поехать сама, потому что они с Шейлой знакомы. Он намекал Катерине, что его брак с англичанкой был бумажный, не более того. Вряд ли она усомнилась в искренности его слов — чтобы Шейла понравилась мужчине, он должен быть миссионером вроде ее покойного первого мужа.

— Алексей, — позвал его Сергей Антонович, — знаешь, мне искренне жаль, точнее, не столько мне, сколько тем, кто тебя ждет в Гонконге, что британец Алекс Вард скончался. Несвоевременный уход… Гонконг, где есть хорошая клиника, еще британский. С паспортом Варда было бы удобней.

— Ну… в таком случае Алекс Вард может еще немного пожить. — Алексей встал со ступенек и вошел в домохаус.

— Хорошо, я так и сообщу. Стало быть, несвоевременный уход заменим на отложенный, верно? Да, а что я буду иметь за все титанические усилия, которые я прилагаю с самого утра? — Он вскинул руки, потянулся, замер и выжидающе посмотрел на Алексея.

— То, что видели. Рукавицы, партию таких, как эта. — Он поднял ее и помахал перед носом гостя, демонстрируя в который раз, что она цела и невредима. — Мечта любого мужчины… опасной профессии, — сказал он. — У вас таких вещиц нет. Их вообще нет, есть похожие, но…

— Кончай нахваливать, сам вижу, — проворчал Сергей Антонович, выпрямляясь, опуская руки. Он залез в карман бежевой рубашки сафари, вынул пачку сигарет. Кинул на стол и наклонил голову набок. — Не курю, но люблю посмотреть, — словно оправдываясь, объяснил он. Потом рука прошлась по волосам. Алексей понял, что он пытается соотнести товар и цену. — А патент? — спросил гость, отдергивая руку от головы и вглядываясь в лицо Алексея.

— После финала, — коротко бросил Алексей. Обветренное лицо осталось спокойным. Он ждал этого вопроса, поэтому просчитал цену сделки. — Вы прямо как китаец, — заметил он и насмешливо посмотрел на Сергея Антоновича.

— Каково толкование слова «финал»? — тихо спросил тот.

— Об этом позднее, — сказал Алексей. — После…

— Согласен. — Гость поднял руку, останавливая Алексея.

— Да, вот что… Скажите, дело давнее… — тихо начал Алексей. — Она… случайно приехала в Сидней… тогда? — Он откашлялся. — На праздник Русского ребенка?

— Она так думает, — уклончиво ответил Сергей Антонович.

— Ответ ясен. Спасибо.

— За ответ или за… заботу? — тихо поинтересовался Сергей Антонович.

— За… заботу. — Алексей быстро протянул ему руку, и тот пожал ее.

— Должна была прилететь другая представительница ВИП-Дам. — Он засмеялся. — Знаешь, кто придумал это название? Твоя Кикимора. Здорово, да? Прямо в точку. Но у начальственной особы обнаружились важные домашние обстоятельства.

Алексей кивнул.

— Я… я думал, что после той клиники… не смогу, ничего не смогу. — Он наклонился и покрутил головой. Она стригся коротко, как говорила мать, под китайца.

Гость кивнул.

— По статусу твоей Кикиморе было рановато выступать соло на таком важном мероприятии, как в Сиднее. Но у нее здорово получилось… все, правда? — Он хитро посмотрел на Алексея, тот промолчал, только улыбнулся.

Сергей Антонович Бирюков давно знал Алексея Соболева и его таланты. Более того, даже глубоко личная причина, по которой именно сейчас он хочет того, что хочет, для него не тайна.

Алексей происходил из старинного рода, его предки — богатые купцы, бывали в Китае еще в позапрошлом веке. Все они знали китайский язык, причем отец Алексея и он сам не только устный, но и письменный.

Два дедовых брата в тридцатые годы прошлого века уехали в Маньчжурию, на строительство железной дороги, потом осели в Харбине. Дед Алексея не успел, он умер в Алдане. Отец работал в геологической партии — искал золото и ждал своего часа, когда можно перебраться к родным в Харбин, который уже, по сути, перестал быть русским городом в Китае. Переезд свершился, когда Алексею исполнилось семнадцать.

Он окончил школу в Харбине, потом учился в Шанхае, его преподавателем по металловедению был… Сергей Антонович Бирюков. Он тоже попал в Китай с родителями, его отца командировали из Москвы с определенной миссией, которая перешла со временем к нему.

Сергей Антонович довольно быстро понял, что Алексей Соболев может быть полезен, он часто приглашал молодого человека к себе домой в Шанхае. Со временем он до мелочей представлял его прошлую жизнь в Алдане.

Алексей охотно рассказывал о сказочном мире, в котором белый глубокий снег, теплые, радостные домашние праздники и подружка Кикимора.

Он знал даже о «прощальном портрете» на оконном стекле — Алексей рассказывал о рожице в ореоле золотых кудрей, которую он запомнил на всю жизнь.

— Когда дети наряжаются в костюмы, — говорил Алексей, — они таинственным образом угадывают в себе особенные черты, определяющие выбор костюма. Я — Леший, я угадал себя. Я очерчиваю круг, в который беру только тех, кто мне нравится.

— А Кикимора? — спрашивал Сергей Антонович.

— Я уверен, она до сих пор в моем круге.

— Какая самонадеянность, — смеялся Бирюков. — Ты хоть что-то о ней знаешь? Может быть, она замужем, у нее дюжина детей…

— Не важно. Мне жаль, что я не слышал о Кикиморе с того дня, когда грузовая машина увезла нас с родителями от дома. Я собирался ей писать из Харбина, но отец сказал, что письма будут идти годами, через Москву…

Теперь, сидя в домохаусе, он смотрел на Алексея Соболева и понимал, чего хочет этот мужчина. В общем-то он предполагал, что такое случится, и, если честно, он сам подталкивал его к этому…

— Значит, так, Алексей, я отправлю тебя в Гонконг, в одну закрытую клинику. Там работают доктора-китайцы с английской выучкой. Надо успеть, пока Гонконг не станет китайским. Эти ребята тебе ни к чему.

Он отодвинул ноутбук, сложил руки на груди и закрыл глаза. Алексей не удивился, он знал, что сейчас Сергей Антонович не дремлет, как можно подумать, а перебирает файлы своего внутреннего компьютера. Он старается выиграть как можно больше в том деле, за которое взялся.

Алексей вздохнул, чувствуя, что воздух за бортом машины наконец становится прохладным. Солнечный шар наполовину опустился в море и намок. Он напрягся — ему всегда казалось, что если постарается, то уловит шипение раскаленного светила, покидающего берег.

Он уловил и готов был похвалить себя. Но легкий свист, похожий на ультразвук, испортил картину. И он, и шипение исходили из глубин организма его гостя. Алексей усмехнулся — свежий морской воздух, хорошая еда меняют привычки даже таких стойких и неколебимых натур, как Сергей Антонович Бирюков. Ничего, на свежую голову пощелкать файлами еще лучше.

Он вышел из дома и потопал вдоль кромки воды. Солнце расплылось в море, ему показалось, что оно сейчас похоже на личико Кикиморы в золотых кудрях.

— Хи-хи, хи-хи, хи-хи…

Он вздрогнул. Нет, это не ее голос, это пискнула какая-то птица.

«— Сколько раз я сказала «хи-хи»? — всплыло в памяти.

— Сколько? Шесть, — четко ответил он.

— Шесть умножь на шесть, — потребовала она.

— Тридцать шесть, — быстро сказал он. — Что дальше?

— Мне будет столько лет, когда мы с тобой встретимся.

Он присвистнул:

— Ты станешь совсем старушкой, Кикимора. — Он протянул руку и накинул капюшон ей на голову. Он сполз на лицо, и Леший услышал из-под него глухой голос:

— Кикиморы не бывают старыми. А Лешие сразу родятся старичками».

Это был их последний разговор в детстве, а утром рано, в час бледно-серого зимнего рассвета, он, усаживаясь в многоместную кабину «КамАЗа», оглянулся. В окне он увидел лицо с приплюснутым носом.

Кто знает, почему она сказала тогда: «Тридцать шесть», — но он увидел Кикимору в Сиднее, когда ей было тридцать шесть лет. Бережно прижимая к груди расписной самовар, она вышла на сцену, построенную посреди большой поляны.

Алексей уже знал, что Катерина Лосева из Москвы приедет на праздник Русского ребенка — ее имя стояло в списке гостей…

Он усмехнулся. Сергей Антонович удивился: почему он позвал его на этот остров в Средиземном море? Не знает даже он, что Кикимора была здесь с ним и улетела в канун его приезда. Что ж, кураторы тоже не все знают.

В последнюю ночь ее маленькое тело было таким прохладным, вспомнил он и почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Ты не выросла, Кикимора, — смеялся он, подсовывая ее под себя.

То же самое он сказал ей тогда, когда увез в домохаусе из Сиднея на берег Тасманова моря.

Небо было черным, ночным, волны дыбились, как шерсть тасманского дьявола. Она дрожала, он согревал ее.

Алексей забыл о своих страхах, об операции, желание слиться с ней, обладать ею, внезапно понял он, жило в нем уже тогда, в семнадцать. Но он, домашний мальчик, выросший почти в оранжерее сибирского городка, не понимал, почему ему так жарко рядом с девочкой. А теперь он знал, чего хочет его тело…

Она приняла его сразу, обхватила его руками и ногами. Она вжалась в него так сильно, будто никогда не собиралась отделиться от него. Внезапная догадка осенила его — эта женщина желала его всегда…

Кикимора сама не знает, что сделала для него. Она подоспела вовремя, когда мучительные сомнения о том, что он такое теперь, после клиники…

Встречи в разных городах и разных странах походили на игру. Сергей Антонович сообщал ему, куда едет Катерина. Алексей опасался привязать ее к себе, вдруг он не даст ей того, чего она хочет. Он не писал, не звонил, а заступал ей дорогу на Оксфорд-стрит в Лондоне, на бульваре Османа в Париже или на Кениг-штрассе в Нюрнберге. Чтобы Кикимора знала — она всегда в круге Лешего, не важно, в какой город она приехала, большой или не слишком.

Ее фотографии — вот что было при нем. Он снимал ее на камеру, на видео. Когда ему хотелось увидеть Кикимору, он мог себе это позволить. А однажды он поместил ее лицо в буклете — компьютерщики потрудились, и из капюшона плаща выглядывало лицо Катерины Лосевой. Она не видела этот буклет.

Раз от раза ему становилось труднее расставаться с ней. Кикимора мучила его во сне, в каждом рыжеватом скауте ему мерещились их сын или дочь…

Он порывался позвонить, написать, но удерживал себя — что он может ей предложить? Ничего не изменилось… в нем.

Поэтому Алексей решился…

10

Мобильник лежал в унитазе и звонил. Сквозь пену, взбитую ершиком, зеленым светом светилась его панель, словно намыленный квадратный глаз.

— Черт побери, — пробормотала Саша.

Мобильник выпал из нагрудного кармана клетчатой рубашки. Она схватила его рукой, обтянутой ядовито-желтой резиновой перчаткой. Таких перчаток у Шейлы в кладовке целая коробка, похоже, она купила их на вес в каком-нибудь магазине, который закрывался навсегда. Она уже знала некоторые особенности местной жизни: что значит сезонная распродажа, а что — распродажа в связи с ликвидацией. Если перевести слово, которым называется такая акция, то получится что-то вроде «подчистую».

Саша выпрямилась, спина одеревенела от напряжения. И не только от физических усилий — не так уж трудно чистить, подметать, вытирать пыль, мыть посуду и много чего еще. Шейла платила за каждое движение, поэтому Саше хватало денег на еду и на жилье, даже, пожалуй, она сама заплатит за половину курса английского, который приближается к концу. Она поморщилась — эта мысль… ущипнула ее. Да. Идет четвертая неделя, а она все еще не нашла бумеранг.

Где только она не искала его! Со шваброй, салфетками, веником, облазила весь дом, приведя Шейлу в восторг.

— Саша, в последние двести лет, я уверена, никто здесь не убирал так старательно. Ты подмела даже на чердаке?

Она подмела бы и на крыше, если бы там мог оказаться бумеранг.

Оторвав длинный кусок розовой туалетной бумаги, Саша насухо вытерла мобильник. Слава Богу, кожаный чехол такой плотный, что вода не попала на корпус.

На панели увидела конвертик, кто-то прислал ей сообщение. Она нажала клавишу. «Мобильная сеть приветствует вас… — читала она. — Мы рады, что вы выбрали нас».

— Да никого я не выбирала. — С досадой она стерла все слова. — Нечего есть мои деньги.

Саша прицепила мобильник к поясу джинсов, быстро закончила уборку.

В «Грэйндже» двенадцать комнат на двух этажах, старый замок оказался длинный, приземистый, толстостенный и потому холодный. Саше досталась комната с одним окном на втором этаже, она выходила на каретный сарай — в точности как на старинных гравюрах, — перестроенный под гараж. В нем три машины и один автобус — все их водила Шейла. Потом туда втиснулась четвертая машина — приехал Питер, сын Шейлы.

В первый день, когда Саша появилась в «Грэйндже», Шейла позвала ее в гараж, где под самым потолком висел велосипед.

— Ты будешь ездить на нем к зеленщику и бакалейщику, — сказала она. — А корзина — вон там. — Она кивнула на стеллаж.

Очень скоро Саша вспомнила, с какой опрометчивой легкостью пообещала Катерине Николаевне быть «покладистой и терпеливой» у Шейлы. Саша уже оценила, что значит быть прислугой за все.

Но правда в том, и это грело, что никогда бы ей не узнать столько английских слов, которые теперь вертелись в голове и на языке. Какие-то она поймала у зеленщика, какие-то у бакалейщика, даже у мальчишек, которые гоняли мяч на поле за деревней, куда она ездила на почту и за хлебом. Английская деревня оказалась самой настоящей, даже белье болталось на веревках — сохло, как в Подмосковье.

Каждый день по четыре часа Саша занималась в классе, а потом подметала, мыла посуду, чистила сковороды и кастрюли, сгребала листья в саду.

Но вообще-то все складывалось нормально. Болтать с тетками, у которых английский не лучше ее собственного, — занятное дело. Таиландки, индианки, чешки, польки, следом за ней прикатили две венгерки… Всех учила Шейла и нанятые ею учителя. Большей частью ученицы оказались не молоденькие, постарше Катерины Николаевны и ее матери. Прошло недели две, прежде чем Саша поняла, чему, кроме английского, Шейла учит женщин.

Она учила их жить… после климакса. Саша никогда не думала, что кого-то это может интересовать. Бабушки они и есть бабушки — при деле, при внуках, как в Менделееве. Она была уверена и сама, что когда у них с Мишей появятся дети, то мать станет нянчиться с ними и тем самым наслаждаться. Но эти… эти тетки собирались жить по меньшей мере до восьмидесяти и беспокоились о том, чем займутся, когда уже трудно очаровывать мужчин и… заниматься сексом. Они собирались ездить по миру, учиться в университетах, овладеть тем, на что не хватало времени раньше! Лепить керамические горшки, выращивать комнатные цветы, составлять сухие букеты, играть в гольф!

«Но… сколько на это надо денег!» — изумлялась Саша.

Катерине Николаевне она не звонила, как договорились, погружение в английскую жизнь должно быть полным, не только по самые уши, но даже с головой.

— Если ты закричишь «караул!», — говорила ей Катерина Николаевна перед отъездом, — я все равно не смогу прийти на помощь. Звони Айрин. Для тебя она там — это я. Так мы договорились.

Но она не может позвонить Айрин и сказать, что никак не найдет то, что ищет.

Саша не проникла до сих пор в три комнаты на втором этаже. Одна из них — кабинет покойного Алекса Варда.

Сегодня Шейла увезла своих учениц в Лондон, они вернутся поздно. Кажется, их повез Питер, если она все поняла правильно. Шейла опасалась садиться за руль автобуса — в Лондоне, говорила она, очень узкие улицы, трудно парковаться.

Вчера дамы проводили бурное собрание — приехали женщины из районов, которые затапливает во время наводнения. Они узнали, что скоро выйдет в свет карта, на которой будет указано с точностью до каждого дома, куда доходит вода.

Саша стояла под дверью и слушала.

— Понимаете, — кричала одна дама, — если такая карта появится, для нас это катастрофа! Мы не сможем продать дом, если захотим. А страховые компании, заполучив ее, взвинтят цены на страховку так, что нам легче утопиться, чем платить.

Женщины бушевали, Саша думала, что от их криков рухнут стены, но Шейла тихим голосом успокоила всех.

Она предложила поехать к юристу, который много лет помогает оформлять бумаги их женской организации. Он посмотрит письмо в палату общин, которое они подготовили. В нем они требуют создать экспертный совет, который должен определить, имеет ли право на существование такая коварная карта.

Саша слушала с интересом и одобрением. Удивительная эта Шейла и ее тетки — могли бы сидеть в старинном замке, пить чай со сливками и вышивать бисером по шелку. Но что ей понравилось еще больше, так это то, что завтра дом опустеет.

Саша, сама не знала почему, отправляясь сюда, представляла Шейлу похожей на Катерину Николаевну. Но она увидела седую плоскую даму без возраста, всегда в синем, не важно, платье на ней или костюм. Шейла, по сути, владела гостиницей и имела свое дело — курсы английского и школу по реабилитации женщин зрелого возраста, как элегантно называла она их. Только одна группа была для таких юных, как Саша.

Катерина Николаевна рассказала, что когда Шейла приезжала в Москву, она готовила для нее программу. Но как именно и почему бумеранг-двойник попал в этот дом, она не говорила.

В жизни тетки вообще много таинственного — кто из ее знакомых или родительских друзей покатался по свету, как она? Никто. Она влюбилась в тетку давно, даже раньше, чем в Мишу, и готова была исполнить любое ее поручение. Но как ей исполнить то, за чем приехала?

Еще больше осложнило дело появление сына Шейлы, он следит за каждым шагом. Вчера явился на кухню, когда Саша завтракала, сел напротив и заявил:

— Ты очень много ешь, — когда Саша насыпала себе в тарелку овсяные хлопья с изюмом.

— Я? — Она едва не уронила пачку.

— Да. Скажу матери, чтобы вычла из зарплаты.

Саша стиснула в руке стакан с теплым молоком, удерживая себя от желания выплеснуть его в лицо Питеру. Она медленно встала, одернула зеленую обтягивающую футболку, которую надела к серым шортам, и спросила:

— Я толстая? — Миша говорил, что может обхватить ее талию двумя пальцами.

Питер оглядел ее, провел языком по нижней губе и ухмыльнулся:

— У тебя все сгорает. Прекрасный метаболизм.

Саша села, вылила молоко в хлопья.

— А у тебя проблемы с обменом веществ? — насмешливо поинтересовалась она, намекая на его не слишком спортивную фигуру.

Бедняга, как он мучается, — Саша вспомнила книжки на тумбочке возле его кровати. Она рассмотрела их все, когда обследовала его комнату. «Правильно питайся — похудеешь за три месяца!»

— Я пошутил. Попугал немного. Моя мать довольна тобой, — сказал он. — Ешь.

— И буду, — сказала Саша.

Питер засмеялся:

— После того как у меня побывали охотники из России, я отношусь ко всем русским с подозрением.

— А чем они тебе не понравились? — спросила Саша.

Он помолчал, пытаясь сформулировать, потом поправил очки в тонкой черной оправе и сказал:

— Они не джентльмены. Мои коллеги по бизнесу просили больше не присылать таких охотников. Они стреляют по всему, что летает, а не только по куропаткам.

Питер взял ключи из письменного стола матери, поднялся на второй этаж и открыл кабинет Алекса. Он до сих пор не понял смысла странного брака матери. Он никогда не видел этого человека — когда Алекс приезжал в «Грэйндж», Питер жил в Ирландии. Алекс был моложе матери, впрочем, это не важно.

Усаживаясь в кабинете, он испытывал в какой-то мере охотничий азарт — увидеть нечто, что наверняка скрывается здесь. Он это не чувствовал, а чуял.

Стол чист, ящики заперты. Никаких бумаг. На стенах — безделушки, привезенные из стран Востока. Может быть, это мать развесила свои — с его собственным отцом она жила в странах Юго-Восточной Азии. Они оба преподавали английский язык в бывших британских колониях. Питер и его сестра мало времени провели с родителями, они учились в закрытых школах на родине. Потом отец умер, но мать не вернулась, это произошло позднее, когда возник мифический муж. Впрочем, какое ему до этого дело? Но сам кабинет хорош, может быть, договориться с матерью и занять его?

За окнами темнело, Питер собирался зажечь камин и расслабиться. У Алекса в шкафу нашел початую бутылку виски и стакан.

Внезапно дверная ручка повернулась. Он насторожился — неужели мать? Как подросток, Питер схватил бутылку и поставил ее под стол.

В узкую щель просунулась рука. Он напрягся. В руке… что это? Кто-то со шпагой? Он впился пальцами в подлокотник. «Грэйндж» — старый дом, очень. Иногда его называют замком, но никто не говорил, что в нем обитают привидения.

Питер не дышал. Луч света попал на то, что он принял за шпагу. Рука Питера метнулась ко рту, он чуть не расхохотался. Он хотел узнать, зачем она здесь…

Луч света прошелся по стене напротив двери, которая тихо, без стука закрылась. Швабра устремилась вперед, тихо шелестя по деревянному крашеному полу.

Питер нажал кнопку выключателя.

— Что ты тут делаешь? — строго спросил он.

От яркого света Саша не зажмурилась, не растерялась, как он ожидал. Она направила на голос луч мощного фонаря и спросила:

— А ты?

— Отличная реакция, ты должна хорошо стрелять, Саша, — похвалил он. — Но все-таки, что ты собиралась делать в кабинете покойного Алекса?

— Ты не уехал в Лондон? — удивилась она.

— Как видишь. Так что ты собиралась делать? — повторил он.

— Вытирать пыль. Сам знаешь, мне платят за работу. Чем больше я вытру пыли, тем больше заработаю. Ты сам сказал, что пожалуешься матери, что я много ем.

— Я пошутил, — успокоил ее Питер.

— Этот кабинет всегда закрыт, я проверяла много раз, а сегодня…

— Да, это правда. Сегодня я решил заняться хозяйством Алекса. Кто-то должен все это разобрать.

Она кивнула.

— Он умер здесь? — спросила Саша.

— Не-ет, что ты. Алекс — этот совсем не то, что ты думаешь.

— Он муж твоей матери. Разве нет? Я слышала, он умер.

— Все так, но… в общем, в некотором роде. Я думаю, — пустился он в откровения неожиданно для самого себя, — она понадобилась ему для чего-то, может быть, для британского паспорта. Но это не мое дело. Приступай, занимайся тем, зачем пришла. А я, пожалуй, угощусь виски.

Питер вынул из-под стола бутылку, налил немного в стакан и выпил.

Саша смотрела на бумеранг, который висел прямо перед глазами. Занимайся тем, зачем пришла. Если бы… Вот он. Наконец-то. Она не знала, как поступить. Может, попросить Питера подарить ей бумеранг? Вон здесь сколько всего. А если он не даст, то она обратит его внимание… Тогда Питер… Нет, не годится.

— Посмотри, что я у него нашел. — Питер поманил Сашу. Он постучал по файловой папке, в которой лежали какие-то проспекты. — Оказывается, Алекс не так прост.

Саша подошла.

— Как ты думаешь, что это? — спросил он.

Саша смотрела на стол.

— Рекламные проспекты.

— Это я и сам понял. Но что в них? Камуфляжная одежда. А посмотри-ка на названия? Ничего не понимаю.

Саша уставилась на подписи.

— Леший, — прочитала она написанное английскими буквами слово. — Кикимора. — Она засмеялась.

— Кто они?

— Леший — ну… вы называете его «сатир». Это не точно. Наш Леший — хозяин леса, невидимый, очень хитрый, — подбирала она английские слова. — Он обаятельный, иногда вредный с плохими людьми, только не гадкий. Сатир — гадкий.

— А Кикимора? — не отступал Питер.

— Смешливая, хитрая, любит дразниться. Может обернуться кем захочет, поселиться в чужом доме и задурить голову. Закружить, завертеть любого… Громко хихикает.

— Она оборотень? — допытывался Питер.

— Не в том смысле, как у вас. Но может стать кошкой, птицей, лягушкой, чтобы получить то, что хочет.

— Она похожа на тебя. — Он постучал пальцем по лицу, которое высовывалось из капюшона маскировочного плаща.

— На меня? — Саша наклонилась еще ниже. — Ох, — выдохнула она. — Не-ет, это не я, — прошептала она, чувствуя, как холодеют руки.

— Я не говорю, что ты, — фыркнул Питер. — Но похожа — эти рыжие кудри, глаза.

Катерина Николаевна — без сомнения — смотрела на нее с рекламного проспекта. Почему?

— Отличные вещи, — не унимался Питер. — Особенно хорошо в них прятаться на гусиной охоте. Птицы очень осторожные. Жаль, что мы с Алексом не познакомились. Я бы мог закупать у него такие вещи для своих клиентов. Послушай, почему бы нам с тобой не скатать в Лондон? Ты наверняка ничего не видела, кроме «Грэйнджа»? Я угостил бы тебя «Гиннесом».

Судя по всему, подумала Саша, виски помогло его сердцу размякнуть. Она посмотрела на Питера и сказала:

— Я читала, что женщинам пить «Гиннес» неприлично. — Она все еще не отделалась от дрожи в теле. Может быть, померещилось? Но… если тетка послала ее сюда за бумерангом, значит, знакома с Алексом? Иначе откуда взяться на проспектах его фирмы ее лицу!

Рука зачесалась — позвонить и спросить. Но она остановила себя — если Катерина Николаевна не сказала сама, значит, это не ее ума дело.

Саша говорила с Питером, отвечала, кидая ему слова-шарики, смеялась, но словно во сне.

— Ты читала старые книги, Саша, — сказал Питер, отпивая по глотку из стакана. — Это написано к тому же о леди. Ты же не леди? Значит, можешь пить «Гиннес».

— Нет, — засмеялась она, медленно водя шваброй по полу, приближаясь к стене, на которой висел бумеранг. — Я не леди. — А может быть, схватить бумеранг и убежать?

— Но ты немного похожа на леди. — Он шумно выдохнул, и Саша ощутила запах виски.

— Чем это? — насмешливо спросила она.

— Леди не носят платья в обтяжку. Они одеваются так, чтобы формы угадывались, распаляя воображение мужчины. — Он засмеялся. — Твоя футболка болтается, — он потянулся, пытаясь ухватить за край желтой майки, — поэтому кажется, что у тебя фигура мальчика, но я проверю… сейчас.

Саша дернулась, подняла швабру, как копье, и процедила сквозь зубы:

— Отойди на два шага. — Детсадовская фраза выскочила из памяти и легко перевелась на английский. Так учила ее отвечать тетка, когда Саша жаловалась, что на нее в детском саду наваливаются влюбленные мальчишки. Сначала Катерина Николаевна не поняла, о чем она, а когда до нее дошло, она долго хохотала и велела отвечать ей так, как она сейчас Питеру.

Он покорно отошел от Саши ровно на два шага.

— Хорошо. Так мы поедем в Лондон?

— Охотно, — сказала Саша, хотя с большим удовольствием она отдубасила бы его шваброй.

— Будь готова завтра. Выезжаем в шесть утра, чтобы не провести полдня в пробках.

11

Шла четвертая неделя после отъезда Саши. Как и договорились, она не звонила. Катерина Николаевна ей тоже. Погружение в языковую среду — вот что самое важное для изучения, никаких русских слов, которые могли бы отвлечь. Айрин позвонила и отчиталась, что девочка у Шейлы, не о чем волноваться.

Дружеские отношения с Айрин возникли давно, когда Катерина Николаевна устраивала на отдых жен английских шахтеров. Это была акция солидарности — в Уэльсе закрывались нерентабельные угольные шахты, рабочие протестовали, чем вызвали сочувствие и симпатию у советских людей.

Айрин оказалась трезвой женщиной, она говорила, что все протесты бессмысленны, никто из хозяев не станет содержать шахтеров в убыток себе, но это она говорила только Катерине, когда они прогуливались по пляжу в Пицунде, куда привезли шахтерских жен на целый месяц отдыхать от борьбы. Теперь, из нынешнего времени, еще виднее, насколько права Айрин — похожее происходит в России.

Не было никаких вестей и от Лешего, впрочем, их и не должно быть. По крайней мере пока она не заберет его подарок.

Исходя из этого, сказала себе Катерина Николаевна, надо просто жить, каждый день. Как говорят умные люди, не искать смысла жизни, а придать его ей.

Сегодня она встала рано, хотя до полуночи читала индийскую книгу, автор которой обещал сделать ее моложе на пятнадцать лет. Она посмотрела в зеркало — нет ли перемен?

На нее взглянуло недовольное сонное лицо. Пострашнее прежнего, усмехнулась она. Впрочем, может, сначала рухнуть на дно, а потом медленно выбираться? Все, печальные мысли прочь, их надо убивать без всякой жалости, как пламя сандаловой свечи микробов. Этому ее научил автор книги.

Катерина Николаевна привела себя в порядок, позавтракала, как велено, — гречневая каша без масла, свежевыжатый морковный сок. Но кофе она все-таки выпила, хотя он не входит в число перечисленных продуктов здорового питания.

А Галия оказалась настойчивой, вздохнула она, размышляя о предстоящем рабочем дне. Она уговорила Катерину отвезти гостей из Индии, которыми занималась, на пасеку к Мишиному дедушке.

Позвав ее на чашечку кофе в буфет три дня назад, она сказала:

— Катерина, если бы тебя спросили навскидку — куда мы еще не возили «дорогих подруг»? — Темные, как ее любимые греческие маслины, глаза впились в нее.

— На пасеку, — быстро ответила Катерина.

— Та-ак? — Брови, чуть светлее глаз, поползли вверх. — Продолжай. Где такая пасека?

— У Сашиного Миши, точнее, у его деда. От Москвы сто пять километров по Симферопольскому шоссе.

В общем, когда чашки кофе опустели, Катерина Николаевна уже набирала номер Мишиного дедушки.

Честно говоря, она сама хотела как-нибудь съездить и познакомиться с ним и его пчелами. Но ей было неловко. А Галия… Ах, Галия!

Иван Петрович, Мишин дедушка, согласился принять гостей. Он пообещал показать дамам из Индии все, что их душеньке угодно. Но попросил об одолжении, которое сегодня с утра Катерина Николаевна собиралась исполнить. Купить в аптеке пищевую добавку для соседа.

— Значит, не от всего помогает мед? — удивилась она.

— Мне — от всего. А таким упрямцам, как он, — нет. Услышал по радио про какое-то средство, теперь ночами не спит.

Катерина Николаевна остановила свою «девятку» возле аптеки. У окошечка, за которым сновала провизор в белом, она увидела только старушку в шляпке, украшенной букетиком искусственных незабудок. Отлично, обрадовалась она, никакой очереди.

— У вас есть керосин? — тихим голосом спрашивала старушка.

— Господь с вами, — отшатнулась провизор.

— Медицинский, — спокойно добавила старушка.

— Нет.

— Керосин с орехами?

— Нет, — спокойно повторила провизор, а Катерина Николаевна восхитилась ее мудростью. Только терпение способно победить в этом раунде. Точно так, как написано в книге, которую она читала на ночь. «Терпение», — говорила она себе, когда рука тянулась к телефону — позвонить Саше.

— А керосин с медом? — ввинтился в уши вкрадчивый голос настойчивой клиентки.

— Нет.

— Ну ладно. — Клиентка наконец отошла.

Катерина Николаевна восхищенно улыбнулась провизору, та понимающе кивнула, соглашаясь с заслуженной оценкой.

Перед тем как положить в сумку коробочки с пищевыми добавками, она пробежала глазами состав — прополис… цветочная пыльца… маточное молочко… пресно-сушеные личинки пчел. Вот уж на самом деле чудеса! Все это сосед мог получить у Мишиного деда-пчеловода. Но и дедушка терпелив: хочешь аптечных даров — пожалуйста!

Примеры чужой терпеливости — и дедушки, и провизора — подняли настроение, Катерина Николаевна решила, что ее терпение тоже вознаградится, Саша привезет подарок. Значит, испытание, которое приготовил ей упрямый и хитрый Леший, она выдержит. А как только она получит бумеранг, он снова подаст свой голос.

Катерина Николаевна села в машину, включила зажигание и поехала на работу. По радио томный мужской голос пел то, что она слышала на берегу моря, лежа рядом с Лешим.

«Be mine tonight. Tomorrow will be too la-ate»… Он пел ей, вжимаясь своей гладко выбритой щекой в ее щеку. Она пылала и думала: неужели ему не горячо?

«Будь моей. Завтра будет поздно». Она была его, она готова всегда быть его… Но… как? Он же не предлагает?

Она испытывала с ним то, чего не испытывала ни с кем, а значит, не подозревала, что подобное бывает. Ей казалось, одного Лешего достаточно, чтобы испытать все разнообразие вкусов, необходимых для жизни. Сладкий, кислый, острый, соленый, горький, вяжущий… все в нем… Ласки, которыми он осыпал ее, соединяли тело и душу.

Он умел доставлять удовольствие. Леший удивил ее — сам готовил ей ароматную ванну, включал музыку, которая повторяла шум леса, бормотание волн. Он зажигал свечи и опускал ее в воду… А потом погружался в воду и… в нее. Сам.

Да, эти встречи стали сутью жизни. Катерине казалось, накал нынешней страсти сравним лишь с градусом детской невинности давних, алданских, Лешего и Кикиморы.

Верно говорят: любовь уводит от обычных забот, заставляет верить в волшебство, напоминает, что человек полон жизни. Поэтому, когда Галия сказала ей, что они ровесницы, Катерина не сразу поняла — да о чем она? Ровесницы — ровня? Разве их жизни равны? У Галии нет своего Лешего, а у нее — есть…

Катерина Николаевна поставила машину на площадку возле особняка. Сигнализация хихикнула, она специально выбрала такую — смех Кикиморы.

Открывая тяжелую дверь, как всегда, с удовольствием вдохнула аромат дома, который полюбила с первого раза. Это не аромат духов, которым крепко душились некоторые дамы. Это запах чего-то настоящего, вечного. Может, дело даже не в возрасте особняка, не в толщине стен, а в том, что послужило толчком для строительства. Любовь. Особняк — подарок женщине, которую любили два с лишним века назад. Материальное воплощение чувства, вот что такое дом ВИП-Дам. Неужели до сих пор он отдает любовь тем, кто в него входит?

Поднимаясь по мраморной лестнице, Катерина Николаевна чувствовала, как отступает волнение. Дубовая дверь отсекает мелочи реальной жизни, шум улицы от высоких зеркал, от цветов, которые цветут щедро, словно в оранжерее. Китайские розы усеяны бутонами всегда, независимо от времени года.

Старый паркет не скрипит, мягкие ковры скрадывают шаги. Странное дело, замечала она, лица всех, кто входит сюда, очень скоро обретают похожее выражение — мягкости и покоя.

Но конечно, внутри бушуют бури, не прорываясь наружу. Может быть, приходило в голову, на то есть причина, — особняк построен из любви к чужой женщине. Стало быть, в духе дома заложен обман? Снаружи цветение, а внутри шипение? Но гости улавливали лишь внешний покой и поддавались ему.

Она помнит, когда участницы Марша мира пришли на встречу, они кипели от страсти, жаждали спорить, кричать. Но тихие голоса ВИП-Дам обволакивали, умиротворяли. Они умело владели аудиторией, и через некоторое время иностранки, увидевшие кусочки реальной российской жизни, поразившие и возмутившие их, уже тянулись с чашками к самоварам, шуршали обертками конфет, хвалили печенье… Они плавились от убаюкивающей ласки, а вопросы, которые собирались задать об экологии, правах человека, оставляли на потом…

Катерина Николаевна легко вписалась в этот стиль. Тоненькая, стильно одетая, с приветливым лицом под шапкой рыжих кудрей, быстрая, заметная в любой компании.

Она любила широкие плащи, пончо — не отдавая себе отчета, стремилась найти плащ Кикиморы во всех магазинах мира. Однажды увидела похожий — с пелериной, украшенной кистями. Она купила его, а когда надевала, словно возвращалась к самой себе.

Катерина Николаевна поднялась в кабинет, пустые стены которого снова напомнили о переменах. Как-то раз Саша сказала, что получит диплом и попросится к ней. Но она ответила племяннице совершенно искренне:

— Боюсь, к тому времени в особняке будут другие ВИП-Дамы.

Сообразительная Саша быстро прокрутила в голове ответ и спросила:

— Почему вы до сих пор не завели свое дело? У вас бы точно получилось.

Катерина Николаевна усмехнулась, догадавшись — племянница подумала о том, о чем все чаще она размышляла сама, — что станет делать без комитета ВИП-Дам.

— Почему? — повторила Саша. — Турагентство, курсы русского языка, — перечисляла варианты, с ее точки зрения, достойные Катерины Николаевны.

На самом деле почему? Неужели переоценила свою связь, соединенность с этим особняком и комитетом? Особенно с тех пор, как благодаря им встретила Лешего.

Она думала, что они идеально подходят друг другу, она и дом, элегантно совпадают, как платье и фигура. А Леший, который находил ее в любой стране, в любом городе, придавал особенное волшебство существованию, превращая и без того необыденный мир в сказочный.

Он объявился в Праге, когда она приехала на конференцию женщин из стран Восточной Европы. На одну ночь увез в лесную гостинцу близ Брно.

— Я ненадолго, — шептал он ей, запирая двери. — Проверить, все ли на месте, — шептал горячими губами прямо в ухо.

— Ну и как? Все? — смеялась она, расстегивая пуговицы на его рубашке, мешая ему справиться с молнией на ее тонком белом свитере.

— Пока на первый взгляд все, — улыбался он. — Но надо проверить на ощупь… По-моему, — он провел руками по обнаженным плечам, — еще лучше, чем в прошлый раз…

Они не могли остаться вместе на всю ночь, Катерина должна была вернуться в гостиницу. Все произошло быстро, но прекрасно. Им всякий раз было лучше, чем в прежний. Словно доверие, возникшее между ними, перетекало горячим потоком любви от него к ней.

— Посмейся на прощание, — всегда просил Леший. — У тебя так звонко получается.

— Хи-хи-хи-хи…

— Если что в тебе и осталось от прежней Кикиморы, то этот смех. Ты хихимора… Хи-хи — умора, — придумывал он новые слова нежности.

Зазвонил телефон, резко, громко. Катерина Николаевна подпрыгнула от неожиданности и схватила трубку.

— Привет, — сказала она, услышав голос Галии. — Да, конечно, договорилась. Уже пришел автобус? Спускаюсь.

— Остановите! — закричала индианка, замахала руками, браслеты зазвенели. — Пожалуйста, — умоляюще добавила она.

Галия тронула водителя за плечо.

— Что-то случилось? Санитарная остановка? — забеспокоился он.

— Нет, по-моему, — тихо сказала Катерина Николаевна, заметив, как дама тискает в руках камеру. — Ей понравился вид отсюда.

Автобус остановился. С пригорка они смотрели на розовое поле, на голубое и оранжевое. Неожиданное зрелище заставило всех замереть. Было слышно только стрекотание камеры. Теплый ветер с ароматом меда робко трогал тончайшую ткань сари — еще никогда местному ветерку не доводилось прикасаться к подобной.

Гравийная дорога вела вниз, к дому из красного кирпича под крышей из черепицы. Самая настоящая помещичья усадьба, удивилась Катерина Николаевна. Странно, но Саша никогда не рассказывала, какой дом у Мишиного деда. А почему она должна рассказывать? Таких домов сейчас немало. Даже по дороге из Москвы в Менделеево, они стоят вдоль Ленинградского шоссе. Но на голом поле они кажутся несчастными, а здесь сам дом как будто источает медовый аромат.

Гостьи щебетали, болтали глупости — впрочем, на фоне красоты окружающей жизни слова теряют свою ценность. Она не сразу, но со временем поняла, почему иностранцы кажутся людьми легкомысленными — тяжелые мысли, что обычно ворочаются в голове, от тоскливого пейзажа, который постоянно перед глазами.

Хозяин, Мишин дедушка, стоял у ворот и махал рукой, как глава государства на параде.

Гостьи, решившись пройти пешком, уже топали по траве, бренча золотыми ножными браслетами.

Иван Петрович не кинулся навстречу, как поступали в прежние времена председатели колхозов перед иностранцами.

— Здравствуйте, — сказал он, когда они подошли. Он посмотрел на Катерину Николаевну: — А вас я еще во-он там узнал. Саша на вас похожа.

Она кивнула, чувствуя, как отпускает напряжение последних дней.

В гостиной, которая вполне могла сравниться с малым каминным залом особняка ВИП-Дам, стоял стол, сколоченный из толстых плах, будто бревно распилили вдоль и больше с ним ничего не делали. Подле него с двух сторон стояли лавки из таких же бревен.

— Вот за этим столом, — тихо сказал Иван Петрович, — справим свадьбу Саши и Миши. Как, годится? — Он испытующе посмотрел на Катерину Николаевну.

Она понимала, что вопрос не в том, годится ли стол, он в ином. Она кивнула:

— Годится.

Иван Петрович подмигнул ей:

— Миша — замечательный парень. Саша понимает. Между прочим, это ее… гм… проект. Стол для пира. А Миша стачал эту махину.

— Ка-ак? — воскликнула Катерина Николаевна так громко, что индийские дамы повернулись к ней. Они ждали, что она сейчас переведет им что-то особенное.

Но она не перевела.

На столе стояли фарфоровые мисочки, полные меда, будто на дегустации. Из узкого стакана торчал пучок одноразовых деревянных лопаточек.

— Прошу вас, — указал на них Иван Петрович, — мед с разных цветов. Малиновый — от простуды, мятный — болеутоляющий, одуванчиковый — при гипертонии, от бессонницы. Он быстро кристаллизуется. Черничный, яблоневый…

Галия переводила, дамы ахали.

Иван Петрович выставил в большой миске медовые соты, шарики пыльцы.

Галия подошла к Катерине.

— Переведешь? Я не знаю даже по-русски, что такое перга, забрус. — Она поморщилась.

— Конечно, — сказала Катерина Николаевна. — Я проверяла Сашин перевод для рекламного проспекта. Иван Петрович привозил все это в Коломенское, на ярмарку меда. Перга, чтобы ты знала, — это цветочная пыльца, которую собрали пчелы, но еще не обработали. А забрус — можно сказать, крышечки от сотов. Они здорово помогают, если нос… протекает.

Галия забавно поводила носом и сама рассмеялась.

— Угощайтесь, пробуйте, — призывал Иван Петрович гостей. — Медовуху тоже. — Он поставил на стол глиняный кувшин.

Индианки разомлели, как кошки на солнышке.

— Праздник так праздник! — объявил хозяин и включил магнитофон. — Кассета моего внука, не знаю, годится для танцев или нет.

Гостьи медлили секунду, прислушиваясь к ритму, потом встали из-за стола.

— Ну просто индийское кино, — прошептал он Катерине Николаевне. — Вот спасибо, никогда не думал, что увижу их, настоящих. А вы? — Он подал ей руку. — Потанцуем?

— Н-нет. Что вы… — Она даже попятилась.

— Да почему нет? — Он удивился. — У нас получится.

Катерина Николаевна, подчиняясь ему в танце, пыталась вспомнить, есть ли у Миши бабушка. Да какая разница, она же просто танцует.

Она очнулась от аплодисментов.

— Спасибо, — сказал Иван Петрович. — Вы прекрасная партнерша, Катерина Николаевна.

— Вы тоже, — поклонилась она. — Как у вас замечательно. Никогда не думала, что бывают такие поля, — говорила она, щурясь на солнце, которое заливало комнату через большие окна.

— А таких не бывает, если сам не посеешь.

— Это… вы их засеяли? — удивилась она.

— Я. Потому что без медоносов нет меда. Выкупил, распахал, посеял.

— Вы… сам себе колхоз?

— Нет, я частное лицо. — Он покачал головой. — Помощники есть — Миша, иногда его отец. Все начинается ранней весной, когда зацветают ивы, потом вытаивают первоцветы, подснежники. А уже после — сады, луга. Потом рябина, акация, липа. Мои пчелки трудятся вовсю.

— Но их сажаете не вы, — сказала она.

— Предки постарались, — согласился он. — Потомки бросили дома, а я пользуюсь. Эти поля, — он указал на пространство за окном, у которого, казалось, конец где-то в бесконечности, — были деревней. Я распахал и посеял гречиху, видите — цветет желтым. Я посеял ее с промежутками в две недели, чтобы последняя зацвела в конце августа. — Она кивала, чутко прислушиваясь к болтовне индианок. — Первую откачку меда я делаю в середине июня, вторую — через месяц, третью — еще через месяц.

— Куда же вам столько меда? — спросила она.

— Едим. Продаю. Угощаю. — Он помолчал, она наблюдала за его лицом.

Она не привыкла иметь дело с мужчинами, которые обладали чем-то материальным или сами создавали то, что можно потрогать и уж тем более съесть Катерина Николаевна знала тех, кто справлялся с неосязаемым, — словом, например. Устным, письменным.

— Вы останетесь на ночь? Места хватит.

— Нет, они завтра улетают, — сказала Катерина Николаевна.

— А вы? Приезжайте когда захотите.

Она засмеялась. Давно никто не приглашал ее вот так просто, как он.

— А вы… здорово выглядите, — тихо сказала она. — Никогда не скажешь, что вы Мишин дедушка.

— Я на редкость молодой дедушка. Мне было сорок, когда родился Миша. И потом… я ем много меда. — Он засмеялся. — Он восстанавливает силы, успокаивает нервы… Как само занятие пчелами.

— Для вас это случайность? — спросила она.

— Почти, — кивнул он. — Я вышел в отставку и…

— Вы служили? — удивилась Катерина Николаевна.

— Да, после диплома — я закончил Бауманское — меня забрали в армию. Хорошо пошло, я остался. А потом… В общем, приехал сюда. Знаете, испытать полную свободу после субординации — не всякому легко. А давайте-ка удивим гостей, — прошептал он ей, наклонившись.

— Да чем же еще-то! — искренне воскликнула она.

— Кипрейным чаем. Видели поле розовых цветов?

— Из них делают чай? — подскочила Галия, которая наконец услышала, о чем говорит Катерина с хозяином.

— Да, это самый старинный русский напиток. В экспорте России он стоял на втором месте после ревеня еще в двенадцатом веке. За ним шли пенька, мех, золото. Три века назад его продавали в Англию. Пускай выпьют по чашке и успокоятся после танцев.

Он говорил, а сам насыпал из керамической банки сушеные и по-особому скрученные листья в чайник.

— Он от тоски и для бодрости годится. От головной боли, от давления. Две чайные ложки на стакан. Но смотрите, кипяток надо наливать хитро — в четыре приема через одну-две минуты. Теперь пускай настаивается минут двенадцать. Что еще в нем хорошо — его можно держать трое суток.

— Иван Петрович, — спросила Галия вкрадчиво, — вам не нужны работники на летний сезон?

— Нужны, и работницы тоже. — Он засмеялся.

— У меня четыре племянника, они могли бы помочь и научиться у вас…

— Поговорим. — Он кивнул Галие, окинул ее взглядом, очень мужским, как заметила Катерина Николаевна. Не по нему, а по зардевшемуся лицу Галии.

Катерина Николаевна удивилась — мужчины обладают способностью слышать то, чего не произносит женщина… А если так, Леший тоже слышит то, о чем не говорит она? Сердце подпрыгнуло. Неужели он слышит все, что она не произносит вслух?

Прощаясь, индийские женщины одарили Ивана Петровича кожаным бумажником с пожеланиями держать его полным, ключницей и… кальяном. Он долго крутил его, потом Галия объяснила, как с ним обращаться.

— Приезжайте — покажете, — пригласил он. — Вместе покурим…

Всем — пяти индианкам, а также Галие и Катерине Николаевне — он вручил баночку меда, визитную карточку, на которой светилась и переливалась желтая голографическая пчела.

Через месяц из Нью-Дели руководитель женского комитета прислала благодарственное письмо за экзотический день на пасеке… Галие Сейдашевой.

12

Катерина Николаевна была права — Леший относился к числу мужчин, которые знали, о чем думает женщина, даже если не говорит об этом.

Он вышел из джипа с тонированными стеклами у входа в небольшую клинику на окраине Гонконга. Поскольку все переговоры провел Сергей Антонович, Алексей отдавался в руки докторов без колебаний.

Когда он догадался, что Катерина никак не предохраняется при встречах с ним, в первую минуту его сердце распирало от счастья, а в следующую — сжалось от боли. Она хочет от него ребенка! Но… как он мог ей дать то, чего она хочет? После того, что с ним произошло?

Четыре года назад Алексея Соболева схватили на улице в Шанхае. Это случилось поздно вечером, когда он вышел из дома китаянки, подруги Сергея Антоновича. Сам он остался у нее, а Алексей собирался поехать в гостиницу.

Ему накинули на голову черный пластиковый мешок, затолкали в машину — по стрекочущему звуку распределительного вала он узнал военный «газик» советского производства. Они еще бегают в Китае.

Алексей обнаружил себя в клинике, но не в Шанхае, как понял он, а в Гонконге. Холодея от ужаса, прислушивался к голосам медсестер — женщины говорили довольно громко. Он хорошо понимал их, но чем дольше слушал, тем становилось яснее — его собираются наказать со средневековой жестокостью. Сказать, что кровь стыла в жилах, — нет. В таких случаях, понимал он, нужна ясная голова. А она может быть такой только в том случае, если кровь нормальной температуры.

Итак, его не собирались резать без наркоза, все произойдет по канонам хирургического искусства. Уже хорошо. Но после этого он останется… скопцом. А это плохо.

Алексей предполагал, за что ему уготована такая месть — он отказался отдать патент на кевларовый маскировочный халат. Эта вещь, над которой он работал долго, получилась на редкость прочной, она могла спасти жизнь любому, кто наденет его… А налаженное производство таких халатов озолотит владельца. Он точно не знал, кто именно требовал у него этот патент, вряд ли спецслужбы, вполне возможно, это бандиты. Он отказался.

Глубокой ночью Алексей почувствовал прикосновение холодной руки и открыл глаза. Он увидел лунообразное лицо в слабом свете бледных голубоватых ламп, услышал шепот.

— Сергей-Антон просил не беспокоиться, — быстро проговорила женщина и растворилась в темноте.

Не беспокоиться? — заколотилось сердце. Сергей-Антон…

Да, это разумно, не беспокоиться. Какой толк — ему отсюда не убежать. А вот Сергей-Антон — это хорошо. Значит, Бирюков знает, где он, уже надежда…

После операции Алексей очнулся и снова увидел круглое лицо. Женщина улыбалась ему.

— Вазэктомия, — прошептала она. — Не так страшно.

Алексей примерно представлял, что это такое. Тоже не подарок судьбы, но не такой безнадежный вариант, как тот, к которому его приговорили…

Позднее по медицинским книгам Алексей изучил все, что с ним сделали. Когда эти книги наконец перестали подпрыгивать у него в руках, а сердце заходиться от безысходности, он понял, что на такую операцию мужчины, которые не хотят иметь детей, идут добровольно.

«А я? Я хочу иметь детей?» — спросил себя Алексей. Да какие дети, от кого? Рядом нет женщины, вдохновившей бы его на отцовство. А значит, он не потерял так много, как ему показалось сначала.

Потерять — это утратить то, что тебе дорого, что необходимо. А если все так, как уверяют доктора в своих исследованиях, размышлял он, и операция не повлияет на влечение, значит, он может получать удовольствие от близости с женщиной, еще большее, чем прежде. Именно так — ему не надо опасаться, что он случайно станет отцом. Один из эскулапов даже написал: «Если вас попытаются обвинить в отцовстве после такой операции, немедленно настаивайте на генетической экспертизе. Вы можете заработать на встречном иске к той, которая вас хочет сделать отцом не вашего ребенка». Моральный ущерб! Это, конечно, американец.

Теперь Алексей знал все, что происходит в его мужском хозяйстве. Итак, в том, что он сполна отдает женщине, больше нет сперматозоидов. Но они образуются там, где им положено, там же гибнут, запертые наглухо. Он живо представил себе картину — протоки, по которым они выходили и попадали туда, куда устремлялись, перевязаны. Они рассасываются, а продукты распада попадают в кровь. Вот и все.

Как всегда, после детального и точного представления о происшедшем Алексей успокоился.

Он решил перебраться в Австралию, в Сидней, в пригороде которого жили его родители и многочисленные родственники, выманившие из России семью Соболевых. И продолжать заниматься бизнесом.

Он попрощался с Сергеем Антоновичем.

— Я вам благодарен, вы меня вытащили из… В общем, вы не позволили довести дело до необратимого…

— Это она помогла… — В его голосе послышалась нежность.

— Но она… ваша женщина… — сказал Алексей, — она это сделала ради вас.

— Верно, — кивнул Сергей Антонович. — Она подменила бумаги. Тебе сделали не ту операцию, к которой приговорили поклонники твоего таланта. — Он усмехнулся. — Видишь, как высоко они оценили патент на кевларовые маскхалаты. — Он вздохнул.

— Вы думаете, это они?

— Скорее всего, — кивнул Сергей Антонович. — Милая девчушка рисковала, перекидывая тебя в группу, которую подготовили для обычной операции для китайцев. — Губы Алексея дернулись — ничего себе, обычная. — Мне оставалось быстро состряпать паспорт на имя британца Алекса Варда. Спасибо нашей общей знакомой — Шейла не упиралась, взяла тебя в мужья. Она дала расписку, что согласна на твою операцию. У нее двое детей, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Алексей. — Гонконг британский, но с китайскими заморочками.

— Да, для миллионов китайцев вазэктомия — обычная операция. Между прочим, в Америке полмиллиона здоровых особей тоже пошли на такую, причем добровольно. — Он усмехнулся. — Стопроцентная контрацепция, ничто другое не дает такого выхода. Гуляй напропалую, безопасно.

— Я думаю, Шейла осталась довольна, — заметил Алексей.

— Ты бы знал, какой долг висел над ней за ее распрекрасный замок. После смерти глупого и наивного мужа-миссионера она осталась почти без цента…

А теперь Алексей лежал в палате после новой операции, которая обещала вернуть ему утраченную, или, сказать точнее, отложенную возможность стать отцом. Он не опасался неудачи, потому что удача нужна не только ему, но и Кикиморе…

После наркоза, словно выныривая откуда-то из глубин океана, он наткнулся на догадку, которая никогда прежде не приходила в голову. Сергей Антонович. А не его ли караулили бандиты возле дома китаянки? Может быть, это для его головы приготовили черный пластиковый мешок, который по ошибке накинули ему на голову?

От резкого толчка сердца Алексей снова погрузился в глубины наркотического сна. Ему дали хорошую дозу перед операцией. Наконец усилием соли он вытащил себя из провала.

Женщина Сергея Антоновича была наполовину китаянка, наполовину англичанка, может быть, она подставила его? Ведь Бирюков после операции объяснил Алексею, что его выследили китайцы. Те, которым он отказал в патенте на кевларовые маскхалаты.

Алексей почувствовал, как тело взмокло. Возможно, поэтому такое горячее участие принимает в нем Сергей Антонович? Но неожиданная мысль обрадовала: это обнадеживает еще больше — отсюда — а это скорее всего госпиталь какой-то военной базы — он выйдет в полном порядке.

Наконец Алексей открыл глаза. Ночь, иссиня-черная, проглядывала между ребрами жалюзи. Он хорошо знал такие китайские ночи. Он протянул руку, взял наушники с тумбочки и надел. Ему хотелось музыки, и он услышал ее. Звуки оркестра напомнили о шуме океана, он снова увидел Кикимору и себя на берегу моря, он чувствовал ее прохладное тело, сжимал его в объятиях и согревал… Теперь он может дать ей все.

Когда Алексей проснулся, наушников на голове не было. Не слышал он и музыки волн, но ощущал покой и защищенность. Ему казалось, он вернулся в безопасную темноту материнской утробы. Жаль, что ему не принять утробную позу — в паху начинало ныть, наркоз отходил. Он постарался заснуть.

Утром его разбудила медсестра и сказала по-английски:

— Мистер Вард, к вам пришли.

У нее за спиной стоял Сергей Антонович.

— Привет, — сказал он.

— Привет. — Алексей протянул руку.

— Спешу сообщить, что теперь Алекс Вард может умереть. Навсегда. Алексей Соболев может делать все, что ему заблагорассудится.

— На самом деле? — Алексей испугался, что его губы лопнут от улыбки.

— Да, доктор проверил. У тебя все работает как надо. — Он засмеялся. — Теперь, если кто-то объявится и скажет, что ты отец, не отвертишься. Я на минуту, отдыхай, увидимся. — Он помахал рукой и вышел.

Алексей почувствовал, что может встать, он спустил ноги с кровати и пошел в ванную. Сбросил халат и оглядел себя. С опаской взглянул ниже пояса. Он не вникал, как развязывали то, что завязали. Делали ему лапароскопию, вспомнил он мудреное слово, или хирургический разрез, он тоже не знал. Все не важно, важно лишь то, что сказал Сергей Антонович.

Он вернулся в комнату, включил телевизор. Показывали последние приготовления к событию века — торжественной передаче Гонконга под юрисдикцию Китая.

Ну вот и все, Алекса Варда больше нет, остались вещи в его кабинете в «Грэйндже». Временно. Главную ценность заберет Кикимора. Без сомнения, у нее получится.

Он вспомнил круглые зеленые глаза Кикиморы, когда портье в Париже в крошечном отеле близ Монмартра с громким названием «Ривьера» обратился к нему: «Мистер Вард, вам прислали факс».

Когда они вошли в номер, Катерина спросила:

— Это… твое третье имя? А еще какие я не знаю?

— Ты знаешь все — Леший, Алексей Соболев, Алекс Вард.

Она пристально посмотрела ему в лицо, но больше не задавала вопросов…

На следующее утро Сергей Антонович приехал к нему с большой дорожной сумкой.

— Собирай вещи, — скомандовал он. — А чтобы не терять времени и не мучить меня догадками, — сказал он, опускаясь на стул напротив Алексея, — объясни, что ты имел в виду под словом «финал». Помнишь, ты сказал, что мы можем рассчитывать на патент, если финал будет успешным?

— Ребенок. Вот что значит финал. — Алексей улыбался, кидая в сумку рубашки, следом — носки, футболки.

— Ого? — Сергей Антонович вскинул брови.

— Мой… — уточнил Алексей, — и…

— …и Катерины, — закончил за него гость.

— Какой хороший Куратор, — усмехнулся Алексей.

— А ты сомневался?

— Ни одной секунды.

— Стало быть, придется подождать. — Сергей Антонович вынул из кармана рукавицу. Повертел ее. — «Ле Кики», — прочел он лейбл. — Можно подумать, французское название. — Он усмехнулся. — Если честно, я долго не мог понять — откуда такое. Теперь у матросов нет вопросов — Леший и Кикимора. Из детства, да? Гм-м. Я не помню — в русских сказках разве… они могли пожениться? Леший — он из леса. А Кикимора — болотная.

— Кикиморы бывают не болотные, — поправил его Алексей. — Катина мать сшила костюм… сухопутной Кикиморы. — Он засмеялся.

— Понятно, — кивнул Сергей Антонович. — Уже ближе…

— Между прочим, тот костюм и костюм Лешего, который тоже сшила Катина мать, послужили прототипами для моих маскхалатов. Поэтому фирма «Ле Кики» наполовину принадлежит Кикиморе. По праву. Пока она не знает об этом, но скоро узнает. — Он растянул губы в широкой улыбке.

— Ты сам ей скажешь?

— Не-ет. Играть так играть. Леший чем знаменит? Водит, крутит, вертит. А Кикимора хитрит, превращается в кого хочет. Они еще посостязаются друг с другом. — Он радостно рассмеялся.

— Тебя послушать, ты сам кикимора. То Алекс Вард, то Леший, то Алексей Соболев. — Сергей Антонович ухмыльнулся.

— Я вот думаю, не открыть ли мне филиал «Ле Кики» в России, — проговорил Алексей. — У вас рабочая сила еще дешевле, чем в Юго-Восточной Азии, где я размещаю заказы.

— Попробуй, но кевларовые вещи советую оставить там, где их делают сейчас. Не перестаю удивляться, как точно ты подбираешь оттенок вещей. Они в точности повторяют краски местности, для которой ты рекомендуешь маскхалаты. Наши ребята заметили это сразу, они тебе благодарны.

Алексей кивнул:

— Я сам слежу за этим. Я учитываю все — какого оттенка дубовые листья осенью, как ложится снег на высокую траву и на низкую…

— Можно подумать, ты все это видел, — заметил Сергей Антонович.

Алексей пожал плечами:

— После того как вы меня обучили в институте, я много… путешествовал.

— Ага, назовем это так.

— Понимаете, для человека, который уехал с собственной родины, возникает проблема, о которой он никогда не думал. — Алексей прошелестел молнией на сумке, закрывая ее, и выпрямился.

— Что ты имеешь в виду?

— Уезжая из своей страны, ты теряешь себя. Потом долго ищешь.

Сергей Антонович вскинул брови:

— Подробней, пожалуйста.

— Хорошо. Когда я попал в другую среду, в которой живут люди другой национальности, я перестал понимать, кто я сам. Я не русский, не китаец. Я в чужой среде, мне неуютно… Я отправился искать себя.

— Но все равно оказался в Китае.

— Где вы меня нашли. Снова, — тихо добавил Алексей.

— Премного этому рад. Причем не только я, — так же тихо ответил Сергей Антонович.

— Я охотно сошелся с вами. — Алексей кивнул. — Вы были для меня частицей моей… культурной среды. Потому что русские, которые жили в Харбине, уже не русские, но не стали и китайцами.

— Я думаю, поэтому так много русских перебралось из Харбина именно в Австралию, — заметил Сергей Антонович.

— Да, в попытке воссоздать старую русскую среду. Австралия, несмотря на кенгуру, коала и прочую живность, своим простором утоляет глаз русского человека. Это верно. Не то что Китай.

— Что ж, твои поиски себя пошли на пользу, — сказал Сергей Антонович, вставая со стула. — Твои вещи прекрасны. Ну что, нам пора. Покатили?

13

Саша не спала. Она выключила свет и лежала, прокручивая в голове прошедший день, снова спрашивала себя: все ли она учла? Питер уехал на три дня. Удачно.

Она сделает это завтра утром, твердила она себе. Она сделает это завтра.

Сегодня Питер катал ее по Лондону. Она удивилась, как спокойно ей в этом городе. Питер называет его странным.

— Он похож на сотню деревень, которые соединились вместе. Всю жизнь можно прожить в своей, допустим индийской, не догадываясь, что есть арабская, китайская, филиппинская, например.

Он все-таки отвез ее в паб, где угостил маленькой кружкой темного пива и камбалой в кляре с жареной картошкой.

Саша заметила, что в пабах полно людей, которые завернули туда по дороге — просто поболтать. Кто-то с пакетом белья из прачечной, у кого-то собачонка на поводке, причем по ней видно, что она не первый раз лежит под столом, устроившись подле ног хозяина на деревянном полу.

Она издали узнавала эти английские заведения по темно-зеленым наружным стенам, чаще всего они попадались на глаза на перекрестках. Саша смотрела в окно старого «ровера», на котором раскатывал Питер, и у нее голова шла кругом: как только не называются здесь улицы — аллея, авеню, бульвар, корнер, гейт, медоу…

На Трафальгарскую площадь они подъехали к обеду. Питер повел ее в кафе, он уверял, что если она не съест томатного протертого супа, горячего, как кипяток, она не почувствует вкуса города.

— Суп красный, а за окном мрак. Ты смотришь на него, и становится тепло на душе.

— В животе тоже, — согласилась она.

— У тебя есть парень в Москве? — вдруг спросил он, разглядывая Сашу, которая сидела напротив.

— Есть, — сказала она. — Я выйду за него замуж.

— Вот как? Ты будешь венчаться? — В глазах Питера появилось любопытство.

— Обязательно.

— Гм-м… Знаешь, что я подумал… — Он сощурился. — Пожалуй, я попрошу мать все вещи Алекса собрать в коробки и уложить их в чулан. Правда, хороший кабинет?

Саша кивнула как можно равнодушнее, но в ту же минуту ее осенило…

Что ж, за Трафальгарскую площадь Питер достоин отдельной благодарности.

— Я вижу, тебе нравится суп, — заметил Питер, наблюдая за лицом девушки. — Согрелась, да?

— Конечно, и суп замечательный, — сказала Саша.

Не суп ей грел душу, а голуби. Стаи наглых птиц, атакующих туристов, готовых сесть им на голову в полном смысле слова, навели на мысль, которая не давала покоя. Она не могла ее отодвинуть от себя ни в пабе, ни в кафе, ни в машине.

Она сидела за столиком лицом к площади и смотрела на тучу птиц. Стоило одной устремиться куда-то, остальные бросались за ней. По цвету они походили на нависшую над площадью тучу, полную дождя. «Ну же… ну… — подталкивала она себя. — Думай».

Она чуть не выронила ложку, когда внезапно поняла, что должна сделать, чтобы заполучить бумеранг из кабинета Алекса Варда.

Голова работала быстро, она что-то отвечала Питеру, но он сам говорил не умолкая. Ему, судя по всему, понравилась роль гида при девушке, которая молчит больше, чем говорит.

«Да брось, — пыталась охладить она себя даже сейчас, — ну разве не нелепость то, что придумала?» Но какой бы нелепой ни казалась ситуация со стороны, если ее обдумать до мелочей, она вполне может стать реальностью и принести удачу.

«Все, спать», — сказала себе Саша. Завтра она должна проснуться на рассвете.

Она встала рано, оделась и вышла из комнаты. Чтобы не скрипела лестница, скатилась по толстым гладким перилам. Туман окутывал сад, калитку, деревья превратились в шары, поблескивающие в невидимом, но уже где-то далеко просыпающемся солнце.

Саша вывела из гаража велосипед, на котором ездила на рынок, в прачечную, в магазин. А также ездила к старушкам, которых патронировала хозяйка. На три фунта она покупала спаржу, одну дыню, один кочан брокколи, полкило помидоров, немножко сладкой картошки и одну телячью сардельку с мятой.

Она крутила педали, направляясь в сторону сельского рынка. В сумеречном свете утра сквозь туман светили фары автомобилей. Она привыкла к левостороннему движению, не вздрагивала, как в первое время, когда невольно, повернув в переулок, брала вправо.

— Здравствуйте, — сказала она, войдя в магазин. — Мне нужно пять самых обыкновенных голубей.

Продавец не удивился ранней покупательнице, он спросил:

— Цвет? Возраст?

— Сизых, помоложе. — Саша указала на клетки, в которых сидели точно такие птицы, какие она видела на Трафальгарской площади.

Мужчина устроил их в специальной коробке с дырочками, помог Саше донести ее до велосипеда. Она расплатилась и поехала обратно.

Туман все еще висел над дорогой, машины катились медленно, ей никто не мешал, и она никому.

Бросив взгляд на дом, Саша заметила свет в окне хозяйки. Шейла всегда встает рано. Возле дома никого, садовник приезжает к девяти по субботам, но к этому часу все будет закончено.

Она завела велосипед под навес, птицы глухо ворковали. Лестница и ящик с инструментами, вот они — англичане всегда кладут вещи на место, похвалила она, открывая ящик. Длинная стамеска первой попалась на глаза. Подойдет.

Саша сунула инструмент деревянной рукояткой в карман джинсов, подняла алюминиевую лестницу — она оказалась нетяжелой. Впрочем, в азарте Саша взяла бы любой вес. Она подтащила ее к стене, обращенной к высокой старой березе.

Быстро влезла наверх, стамеской подцепила край форточки. С обезьяньей легкостью спустилась и взяла коробку. Мгновение — и все пять голубей оказались в кабинете Алекса Варда. Они летали по нему, носились, хлопали крыльями.

— Ключ! Скорее ключ от кабинета Алекса! — кричала Саша, уже топая по коридору.

— Что? Что случилось? Пожар? — Шейла на ходу сдернула с крючка огнетушитель. Ее палец лежал на желтом клапане, готовясь осыпать пламя белым порошком.

— Нет. Это птицы! Голуби! Шейла! Шейла! Скорее ключи от кабинета Алекса! — вопила Саша. — Они разнесут там все!

Шейла гремела ключами, открывая дверь, ошалевшие птицы, попав в воздушный поток между форточкой и дверью, устремились туда, где, казалось им, ожидает свобода, — в коридор.

— Закройте дверь! — крикнула Саша. — Я выгоню их в окно!

Шейла подчинилась, а Саша, размахивая руками, гнала птиц в окно.

Сизари нехотя, неспешно вылетали. Но некоторые упирались — подбирали зерна, которые Саша предусмотрительно кинула на подоконник, прежде чем запустить птиц в кабинет Алекса. Дальновидный продавец сам предложил ей мешочек корма.

Саша кричала как можно громче, чтобы Шейла слышала за дверью, какой ужас творится внутри. А сама тянула руку к бумерангу, который висел в простенке между двумя окнами. Она сдернула его с крючка и сунула под футболку, заправленную в джинсы, подтянула молнию ветровки под самый подбородок. Все.

— Все! — услышала Шейла, этот крик послужил сигналом, хозяйка вошла.

— Какой кошмар, — пробормотала она, указывая на следы от налетчиков.

— Я все уберу, — пообещала Саша.

— Не понимаю, как они смогли сюда проникнуть? — Хозяйка оглядывала кабинет. — Окно… — Она сделала шаг, но не подошла к нему. Птицы погуляли на подоконнике вволю, поэтому Шейла недовольно морщила нос.

— Может быть, Питер плохо закрыл форточку? — предположила Саша.

— Он… входил сюда? — Шейла нахмурилась. — Вероятно, когда я уезжала в Лондон.

— Или ночной ветер ее раскачал, он сегодня так выл… — Ей не хотелось доносить на Питера.

— К осени, я читала, все птицы, даже голуби, сбиваются в стаи, — заметила Шейла. — Хорошо. — Она огляделась, поморщилась. — Ты уберешь здесь, да?

— Конечно, сейчас же.

Шейла закрыла дверь, а Саша упала в кресло, в котором сидел Питер. Ну вот и все. Она сделала то, за чем приехала.

14

Катерина Николаевна увидела Сашу, когда девушка выходила из зала прилетов. Высоко подняв руку, как олимпийская чемпионка, получившая золотую медаль, не меньше, она помахала Катерине Николаевне. От сердца отлегло, девочка везет подарок Лешего.

Сашу не узнать — столько уверенности в осанке, столько достоинства. Всего четыре недели — и такие перемены. Невероятно. Она протиснулась поближе, споткнувшись о колесо багажной тележки, ударившись коленом об угол чемодана.

— Куда лезете! — зазвенело в правом ухе.

Не обращая внимания, она устремилась к Саше. Много раз Катерина Николаевна воображала эту сцену и волновалась об одном: как Саша пройдет таможню в Хитроу и в Шереметьеве.

Вообще-то бумеранг не из вещей, запрещенных к перевозке. Его нет в списке оружия, в противном случае обычную рогатку можно зачислить в смертельно опасный предмет.

Она приложила руку к груди, но не для того, чтобы унять сердце, которое билось как в лихорадке, а чтобы поменьше занимать места в пространстве и прошмыгнуть хотя бы на метр ближе к Саше.

— Как? — выдохнула она, наконец обнимая племянницу. Она уткнулась в ее щеку, от которой пахло мятным леденцом. — Как? — повторила она, отстраняясь и глядя в юное довольное лицо.

— Отлично, мэ-эм, — растягивая последнее слово, низким голосом произнесла Саша. — Все замечательно! — Она поцеловала Катерину Николаевну в щеку.

Выбравшись из толпы, уже на просторе зала, Катерина Николаевна внезапно остановилась и спросила:

— Так что это было? Кража? Грабеж? Разбой?

Саша захохотала:

— У-у… Это была така-ая… хитрая хитрость! Я вам расскажу.

— Молодец, девочка. — Она обняла Сашу и поцеловала в щеку. Ей показалось, что теперь щека пахнет морем… Тасманским, на берегу которого Леший купил бумеранги.

До Москвы они почти не разговаривали, трасса была субботняя, ужасная, Катерина Николаевна направляла свою «девятку» то в одну дырку, то в другую в потоке машин, а Саша тихо охала, отвыкнув от такой манеры езды.

Наконец Катерина Николаевна припарковалась на своем обычном месте напротив подъезда.

Лифт вознес их на самый верх, войдя в прихожую, они так же молча сбросили ботинки и куртки.

— Давай, — скомандовала Катерина Николаевна.

Саша расстегнула молнию рыжего кожаного рюкзачка. Засунула руку и вынула завернутый в черный полиэтиленовый пакет бумеранг.

— Он ваш! — торжественно объявила Саша и шлепнулась на ковер.

— Ты что? — ахнула Катерина Николаевна, сжимая бумеранг.

— Я у них научилась. Шейлины дамы вот так усаживаются у камина и обсуждают текст письма в палату общин. — Она по-кошачьи фыркнула.

Катерина Николаевна тоже, Она понимала, что это нервное, просто оттягивает момент — что увидит она, когда ее бумеранг откроется? Но палец сам собой ощупывал внутренний край бумеранга, стараясь обнаружить выступ замка. Вот он, под подушечкой указательного пальца.

Бумеранг открылся.

На черном бархате лежали ключ и узкая полоска бумаги. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, на ней адрес сайта.

— Включай компьютер, — хрипло скомандовала Катерина Николаевна. — Войди в Интернет.

— Адрес? — спросила Саша.

— Я сама.

Катерина Николаевна тыкала дрожащими пальцами в клавиатуру, набирая адрес сайта.

Экран медленно заливался голубым цветом, из которого проступала фигура. Леший.

«Кикимора, ты молодец. Мой подарок почти у тебя в руках. Ты была бы хорошим скаутом, потому что в их игру я играю с тобой — ты ищешь клад…»

— Черт, Леший, — выругалась она.

«Я приготовил тебе документы — они на следующей странице. Напечатай их, возьми ключ от банковского сейфа, который ты нашла в тайнике, и поезжай. Откроешь сейф. И… все, что там лежит, — твое!»

Катерина Николаевна откинулась на спинку рабочего кресла и закрыла глаза, словно экран стал нестерпимо ярким и слепил до слез.

— Что? Что там? — Саша ходила кругами по комнате.

Ей хотелось задать вопрос: каким образом лицо Катерины Николаевны попало на рекламный проспект австралийской фирмы? Но она понимала, что с теткой происходит что-то тако-ое… К тому же она горела желанием рассказать, как добывала бумеранг.

Катерина Николаевна открыла глаза, быстро напечатала бумаги, потом вскочила и объявила:

— Саша, в банк.

По субботам московские улицы, если сравнить их с обычными днями, — Аравийская пустыня. Поэтому «девятка» Катерины Николаевны домчала их до центра вмиг. Поворот с Тверской в глубины старой Москвы, еще один — еще глубже, и наконец справа — огромные окна, за которыми операционисты в форме медленно передвигались, как дельфины в океанариуме.

Когда тетка и племянница вошли, молодые люди встрепенулись. Катерину Николаевну тотчас проводили в хранилище, а Саша осталась ждать за столиком для посетителей. В волнении она барабанила пальцами по столу, не замечая, что операционист морщится. Он уже повернулся к ней, собираясь сделать замечание, но девушка была так хороша, что он промолчал и улыбнулся ей. Саша засунула руки в карманы и отвернулась к окну.

Катерина Николаевна вышла к ней с совершенно белым лицом. Саша вскочила:

— Что случилось?

— Идем в машину, — бросила Катерина Николаевна на ходу и, громко стуча каблуками, устремилась к двери.

— Вот, читай. — Она сунула Саше бумаги, когда они сели в машину и захлопнули дверцы.

Саша молча изучала листы, потом повернулась к тетке:

— Так вы… совладелица фирмы «Ле Кики»… Ох. — Она уронила голову на грудь, изображая, с какой силой сразила ее новость. Потом резко вздернула подбородок и повторила: — «Ле Кики». Я видела это название. Не только в рекламном проспекте. Ну да, конечно. Мишин дедушка купил еще весной целую кучу шляп с сеткой. Для своих пчеловодов. Я точно помню, они этой самой фирмы.

— Невероятно, — прошептала Катерина Николаевна.

— «Ле Кики». Леший и Кикимора, — говорила Саша.

— Н-да-а… — неопределенно пробормотала Катерина Николаевна.

— Я видела вас в маскхалате Кикиморы.

— Где? — Глаза Катерины Николаевны стали зелеными и круглыми.

— В рекламном проспекте. Он лежит в кабинете Алекса Варда.

— Так, — сказала Катерина Николаевна, отворачиваясь от руля и глядя на Сашу. — Рассказывай во всех подробностях.

Саше не надо было повторять дважды, потому что эти новости рвались из нее… Она рассказала во всех подробностях, как добывала бумеранг.

— Мо-ло-дец! — На лице Катерины Николаевны было неподдельное восхищение. — Здорово! Я бы поступила точно так же. А куда девались птицы? — вдруг спросила она.

— Они вернулись к продавцу, я думаю, — сказала Саша. — Наверное, их снова кто-то купит или уже купил. — Она потянулась к конверту, из которого Катерина Николаевна вынула бумаги. Ей показалось… — Погодите, а это что?

— Посмотри сама. — Она махнула рукой, собираясь завести машину.

— Ого!

— Что там еще? — лениво спросила Катерина Николаевна.

— Билет, — объявила Саша и помахала длинными узкими листочками на скрепках. — С открытым вылетом.

— Куда? — Катерина Николаевна потянулась к Саше. — Дай взглянуть.

— В страну кенгуру, коала и тасманского дьявола! — закричала Саша.

— Господи… — выдохнула Катерина Николаевна. — Так он приготовил и билет? — пробормотала она. — Значит, на самом деле… это Леший. И он… жив…

Леший ходил по веранде, сложив руки на груди. День икс, как он определил для себя, приближался. Сергей Антонович прислал по электронной почте краткое, но понятное и приятное Лешему письмо: «Ячейка пуста».

Это означало, что Кикимора получила и билет тоже. Он попросил знакомую девушку в аэропорту сообщить ему, на какое число будет зарегистрирован билет, положенный в ячейку.

Сегодня утром она позвонила и сказала:

— Твой гость прилетает завтра утром.

Он привел в порядок дом — ремонт закончился, все сияло чистотой и свежестью. Потом пропылесосил нутро «лендровера» и домохауса. Заполнил холодильник едой. Все это он делал спокойно, размеренно, так исполняют давно задуманное и продуманное дело…

Кикимору он увидел на трапе. Она была в желтом льняном костюме, в желтой панаме, но чуть темнее костюма. Через плечо болтался коричневый кожаный рюкзачок, на ногах такого же цвета сабо. Она умела одеваться всегда, заметил он, очень стильно.

Леший стоял посреди зала и ждал, когда она пройдет все формальности.

Он открыл сумку, которую держал в руке, вынул маскировочный халат из натурального лыка на полиэфирной подкладке — самая оригинальная вещь из новой коллекции «Ле Кики». Накинул на плечи, а когда он увидел, что Кикимора выходит в зал, опустил капюшон на голову. Сейчас, в свете дня, белое лыко сияет, как снежный наст на весеннем солнце. В Австралии на самом деле начиналась весна. А Кикимора перелетела из осени.

Она замерла, уставившись на него. Леший не выдержал, распахнул халат, отбросил капюшон и протянул к ней руки.

— Сюда, Кикимора, — тихо проговорил он.

Она сделала шаг, потом еще один, а потом бросилась к нему.

— Привет, — прошептал он, укрывая ее своим халатом.

Толпа обтекала их, люди улыбались, полагая, что здесь готовятся к съемкам фильма про «ряженых». А кто-то принял их за скаутов-переростков, прилетевших на свой ежегодный слет.

— Э-эй! — раздался веселый мужской голос. — Я тоже был скаутом!

Отбросив капюшон, Леший помахал ему рукой.

— Поехали! — сказал он, подхватывая Катерину под руку.

На все девять месяцев Катерина Николаевна осталась в Австралии. Она не решилась рискнуть и уехать от Лешего хотя бы на день, с того времени как у нее внутри взошло то, что посеял он.

Родилась девочка, совершенно рыжая Катерина Вторая.

Эпилог

— О женихе грустишь? — спросила Саша, подвигая Катерине Второй тарелку с овсяной кашей. — Ешь, не плачь, никуда не денется.

— Я никогда не плачу. — Девочка покрутила головой, от золотых кудрей посыпались искры.

— Полегче, а то дом загорится, — предупредила Саша, жмурясь.

— Скажи, Саша, а Кикимора и Леший могут пожениться? — Голова замерла, пламя волос погасло.

— В сказках — не помню, а в жизни бывает, — ответила она, ставя перед собой тарелку с такой же кашей.

Катерина Николаевна попросила ее посидеть с девочкой, а сама поехала проверить, все ли в порядке перед открытием филиала фирмы «Ле Кики» в Москве.

Самое интересное — офис она сняла в особняке ВИП-Дам. Алексей Соболев отдал жене на откуп одежду для туристов, охотников и рыбаков. В этих вещах появилось кое-что новое — рядом с лейблом «Ле Кики» два крошечных вышитых бумеранга. А все, что с кевларовыми нитями, по-прежнему осталось в Юго-Восточной Азии.

Сейчас Алексей в Сиднее — улетел вместе с довольным Сергеем Антоновичем, который получил обещанное, — «финал» оказался успешным. Кстати, именно он стал крестным отцом Катерины Второй. Теперь ему предстояло оценить воплощение новой идеи своего ученика — кевларовые носки для мастеров восточных единоборств.

— Нет, не надо сразу жениться, — продолжала свою тайную мысль Катерина Вторая. — Пускай ко мне приедет он, потом я к нему, да?

Саша вздохнула:

— Знаешь, я позвоню Галие и скажу, чтобы она привезла к тебе всех своих племянников.

Катерина Вторая захихикала.

— Не всех, одного, того, кто вчера был Лешим. — Девочка снова покрутила головой.

Саша засмеялась. Галия теперь работала у Катерины Николаевны. У нее уже пять племянников. Пятый — ровесник Катерины Второй. Это он смутил сердце рыжеволосой Кикиморы. Вчера здесь, в загородном доме, было настоящее столпотворение — репетиция новогодней сказки. В ней Катерина Вторая была Кикиморой, а племянник Галии — Лешим.

Она посмотрела на часы. Миша вот-вот приедет за ней, он заберет ее отсюда, когда вернется Катерина Николаевна, и они покатят на пасеку. Дедушка приготовил пакет кипрейного чая и попросил об одолжении. Пока она учится на курсах английского языка в Оксфорде — Катерина Николаевна выполняет свое давнее обещание, — пускай подыщет ему партнера. Он хочет, как было в прежние времена, поставлять в Англию кипрейный чай.

Вернусь к тебе

1

Витечка проснулся от того, что почувствовал на своих губах чьи-то губы. Они были влажные и бархатистые. Он простонал в полусне:

— А-а-анна-а, — и собрался раздвинуть губы пошире.

Его удержал заливистый смех. Он узнал этот голос — хохочет Никита. На самом деле хозяин дома привалился к дверному косяку и держался за живот.

— Вот это сцена. Хорошо, что ваши ласки не видит моя жена, — прохрипел он. — Она бы подумала, что Дарзик собирается поменять ориентацию.

Витечка открыл глаза и быстро закрыл их. Усатая морда с круглыми бездонно-темными глазами в коротких ресницах-иголочках норовила теснее прижаться к его лицу.

— Уйди! — Он толкнул тушу, которая навалилась на него. Пятнистое длинное ухо прошлось по носу. Толстый бассет, который напомнил ему сетчатый мешок с золотистым луком, которым торгуют на овощных лотках, грохнулся на пол. — Да откуда он взялся? — Витечка дернулся и сел.

— Он не взялся, — засмеялся Никита, пропуская Дарзика в дверь, — он тут живет.

— Но вчера его не было, — упорствовал Витечка.

— Дарзик был. Он тихо спал на своей перинке, — не отступал Никита. — Только не подозревал о своем счастье — что ты дрыхнешь в соседней комнате.

— Фу. — Витечка искал, куда бы плюнуть. На ковер — неловко. Наконец вытер губы тыльной стороной ладони, потом прошелся ею по собственным белым боксерам, туго обхватившим бедра. — Что ему от меня надо? Не знаешь? — насмешливо спросил он приятеля.

— Дарзик всегда спешит на запах красного вина. Как бабочка на цветок, чтобы собрать нектар.

Витечка рассмеялся:

— Хороша бабочка. Бочка, а не бабочка.

— Не унижай нежное животное, — попросил Никита. — Страсть охватывает не только людей. Во всем виновата моя жена. Однажды дала псине попробовать красного сухого. С тех пор едва учует запах — кидается лизать. Все, что ни попадя. Ты, слава Богу, не самый опасный вариант для его драгоценного здоровья.

— Спасибо за доверие. Но если бы он меня пропустил, я бы не слишком огорчился, — проворчал Витечка. Он морщил лоб, что-то силясь вспомнить. — Мы что… вчера хорошо напробовались?

— Ну-у я бы сказал, мы настойчиво дегустировали. — Никита выпрямился и головой почти коснулся притолоки. Он привалился к косяку, засунул руки в карманы светлых брюк и скрестил ноги. Витечка видел перед собой довольного жизнью человека, и к нему вернулась вчерашняя радость. Он тоже доволен собой. Не меньше чем Никита. Они партнеры.

— Понятно. — Витечка выпрямил спину. — Хорошо, что я быстро проснулся, — фыркнул он. Хотя готов был поддаться утренним грезам, которые посещают мужчин в этот час. Он собирался насладиться моментом… Думал, что это Анна… Размечтался.

При воспоминании о жене на этот раз он не испытал печали, которая неотступно держала его последнее время. Он представил себе ее удивленное лицо. Ее широкую ладошку, на которой лежит «золотая виза», пластиковая карта, которую Витечка приготовил для нее.

Он выбрался из постели и протопал мимо Никиты в ванную.

— Твое полотенце зеленое, — предупредил Никита.

— Спасибо, а все остальные, я думаю, Дарзика, — проворчал он.

Витечка долго чистил зубы жесткой щеткой, благодаря которой, верил он, они до сих пор не знают сверла бормашины. Он долго стоял под душем, успокаивая тело, которое внезапно завелось и вытворяло невесть что. Он поливал себя то холодной водой, то горячей, делал это так долго, что Никита постучал в дверь и крикнул:

— Не думай плохо о Дарзике. Этот четвероногий привит от разных болезней. Он здоров и чист, как мало кто из двуногих.

Витечка фыркнул, осыпая брызгами розовую кафельную стену ванной. Он уже пришел в себя.

Вчера Никита предложил ему остаться, когда они допили присланную на пробу бутылку красного вина Они собирались определить, стоит ли это вино того, чтобы работать с ним. Красное сухое, в нем было не десять градусов, а двенадцать. Партнеры уверяли, что для Екатеринбурга, где они собирались его разливать и продавать, и для северного Суходольска, где собирались продавать, именно поэтому оно гораздо лучше. Крепче.

Никита и Витечка смеялись над ними — только сидя посреди Европы, можно вообразить, что разницу в два градуса, да еще вокруг десяти, способен заметить крепкий уральский и северный потребитель. В начале девяностых, когда в Суходольске не было ни капли спиртного, по городу ходила шутка: мол, надо срочно его переименовать. Пускай будет город Мокрогубовск, тогда магазинные полки станут ломиться от бутылок.

Вино обоим понравилось, они пили его и закусывали разговорами. Поэтому Витечка остался у Никиты.

— Моя виноградная жена у себя, я один, — сказал Никита. — Ложись и спи.

— Покажи где, — попросил Витечка.

Когда Никита подвел приятеля к кровати, он не удержался и осторожно задал вопрос:

— Витек, а ты до сих пор ничего не сказал Анне?

— Нет.

— Ты крепыш. — Он окинул его таким взглядом, будто перед ним сидел тяжелотелый борец сумо, а не изящный молодой мужчина. — Я бы не смог. — Он покрутил головой. — Даже не потому, что я болтун какой-нибудь. Я побоялся бы, что будет, если жена узнает, и вдруг не от меня. — Он покрутил головой. — На кухне не осталось бы ни одной сковородки. — Он засмеялся.

— Хорошо, что сковородки теперь не чугунные, — заметил Витечка.

— Но чтобы разбить тефлоновые, надо колотить ими о чугунную голову. — Никита кулаком постучал по своей голове. Густые рыжеватые волосы рассыпалась, искрясь в свете длинноногого торшера.

— Анна узнает, — сказал Витечка. — Но уже вместе с результатом. Я ей все расскажу, когда подарю вот эту карту. — Он вынул из кармана «золотую визу», которую только что получил в екатеринбургском банке. — Я скажу: «Держи, вот твоя шиншилловая ферма».

— Анна… — проговорил Никита. — Какое твердое имя. Читаешь с начала, читаешь с конца — все равно Анна. Между прочим, такие слова, которые одинаково читаются с начала и с конца, называются палиндром.

— Откуда ты такой умный филолог? — спросил Витечка.

— От жены. Она филолог-русист. Моя жена собирает палиндромы, хочет составить словарь. Как тебе, например, «А дар-то — отрада».

Витечка наморщил лоб.

— Не мучайся, прочтешь с конца, будет то же, что с начала. Надо спросить, есть ли у нее в списке имя «Анна».

— Твой филолог-русист наверняка не знает, что к женщине с именем Анна не подкатишься просто так. Со всех сторон крепость. А если что задумала…

— То муж сделает все, чтобы она это получила, — закончил за него Никита.

— Правда, — согласился Витечка.

Они с Никитой говорили об этом вчера, но Витечка все хорошо помнил сегодня. Он ни слова не хотел бы исправить из того, что сказал. Сейчас он снял с крючка белый махровый халат, на который указал ему хозяин, надел. Потом открыл дверь из ванной, полной пара, в прохладный коридор. Завязывая на ходу пояс, он пошел на запах жареной ветчины. Халат укрывал его с головы до пят. Это не преувеличение: на голове — капюшон, полы волочились по ковру, потому что хозяин халата в полтора раза выше гостя.

— Ты как настоящий куклуксклановец, — засмеялся Никита. — Вчера ночью видел в новостях.

— Неужели после всего ты воткнулся в ящик? — Витечка искренне изумился.

— А куда денешься. — Никита пожал плечами. — Дарзик не спит без ночных новостей.

— Брось. — Он откинул капюшон и скривился.

— Объясняю, — сказал Никита. — Однажды он увидел на экране хозяйку. Показывали какую-то сходку виноделов.

— Он ее узнал? Быть не может.

— Опять не веришь. — Никита поморщился. — Знаешь, чем дольше я общаюсь с этим пятнистым типом, тем все больше убеждаюсь, что собаки понимают все.

— Тогда какого черта он целовал меня взасос, — проворчал Витечка.

— А со стороны казалось, что ты его целуешь. — Никита расхохотался. — Ладно, кончаем разговоры. Скажу одно для твоего успокоения: ты не подцепишь от Дарзика ни коровьего бешенства, ни птичьего гриппа.

— Вообще-то он смахивает на корову, — фыркнул Витечка.

— Но на птицу точно нет. — Хозяин заступился за Дарзика.

— Согласен. Ладно, где моя новая любовь? — смягчился Витечка, оглядываясь.

— Сейчас прибудет. Поест и явится. Пить какао.

— Смеешься, да?

— Ничуть. Он любит утром пропустить мисочку. Круассаном закусить.

— Настоящий француз, — фыркнул Витечка.

Никита вздохнул:

— Как ни банально, но это так. Он родился в Сент-Этьене, город в пятистах километрах на юго-восток от столицы. Моя жена, между прочим, его заработала. Когда училась в университете, она выгуливала собак.

— Как это? — Витечка изумился.

— Обыкновенно. Люди — на работе, собаки — дома. Хозяева нанимают студентов или безработных, но приличных, оплата почасовая. Наша девушка возжелала щенка бассета вместо денег. И вот он.

На пороге, словно в умело срежиссированной сцене, появился Дарзик. Никита подвинул ему зеленую мисочку с какао, а на желтой подал слегка теплый круассан с сыром.

Приятели позавтракали, Дарзик тоже.

Гость быстро переоделся, собрал сумку. Уже у дверей Никита спросил Витечку:

— Не поцелуешь Дарзика на прощание?

— Нет, и тебя тоже не буду, — засмеялся он, протягивая руку. — Пожелай мне удачи, Никита.

— Желаю. Наши удачи связаны, имей в виду. Так что держись стойко под натиском своей драгоценной Анны с крепким именем-палиндромом.

2

Мужчина был большой, со встрепанными волосами, он походил на крупного енота, которого разбудили в норе среди зимы. Сходство придавала шапка, которую он снял и положил рядом с собой на полку, она сшита как раз из меха этого зверя. Серый с рыжинкой ворс торчал во все стороны и слегка поблескивал в слабом свете купе.

Надо же, заметила Анна, как точно подобрал себе мех этот человек. Она невольно поморщилась — ну вот, опять. Сколько можно? В последнее время она то и дело ловит себя на том, что пытается угадать — тот ли выбор сделан. Это касается не только меха. Слова «подходит», «выбор», «правильно ли»… становились наваждением. Не проходит дня, да что там дня, ей трудно прожить час, чтобы эти слова не толклись в голове.

Они мучили, съедали радость, портили настроение и цвет лица. На что они никак не влияли, так это на фигуру. Анна Удальцова по-прежнему оставалась большой и пышной. Впрочем, она-то знала, что все дело в конституции — у нее от природы широкая кость, которая переходила по линии матери через поколение. Сейчас настала ее очередь прожить крупной женщиной рода Удальцовых. Анна не мучилась из-за своей стати, в какой-то момент она интуитивно поняла — полюби себя такой, какая есть, и тебя полюбят другие.

Она села поглубже, придвинулась спиной к холодной гладкой стенке купе, покрытой коричневым пластиком. Удобно наблюдать за другими, когда твое лицо скрыто в сумеречном свете. Сейчас она ведет себя, подумала Анна, как скромница-шиншилла. Одна из тех, на которых она неотрывно смотрела три дня подряд.

Анна ехала из Москвы, где проходила выставка клеточных животных. Привезли норок, лис, кроликов, любимых енотов и окончательно смутивших ее разум шиншилл.

Енотами зоотехник Анна Удальцова занималась на звероферме под Суходольском. Шкурки этих животных давно вошли в моду и не собирались выходить. Она сама надевала шубу из енота в зимние холода, длинную, почти до пят. В ней она казалась на редкость стройной. Мех был натурального цвета, не крашеный, она терпеть не могла неестественные оттенки — зеленоватые, синие или фиолетовые. Любому меху они придавали сходство с мехом Чебурашки, как говорила бабушка.

Вывести зверя голубого цвета — другое дело. Над этим ее бабушка работала не один год. Не вышло. Но вот таких, голубых, шиншилл Анна увидела в Москве.

Она снова поморщилась, будто от боли. Словно кто-то что-то отнял у нее. Но почему? Какое ей дело до шиншилл, пускай даже голубых? Она никогда не занималась ими. Это бабушка, профессор Удальцова, пыталась акклиматизировать нежных обитателей американских Анд в средней и южной полосе России. Это она говорила, что вот-вот родятся щенки цвета неба.

Не случилось. Шиншиллы погибли почти в то же самое время, когда умерла бабушка. То была странная смерть, о такой смерти доктора, склонные к черному юмору, говорят: умер среди полного здоровья. Ее не спасли даже в клинике Бурденко в Москве, куда отправили на санитарном самолете.

Теперь пришла мода на шиншилл. Их хотят держать у себя дома деловые женщины, состоятельные домохозяйки. Клетками с милыми пушистыми комочками «утепляют» холлы хозяева крупных фирм.

Что ж, понять можно — зверьки годятся человеку в друзья: они чистоплотные, ничем не пахнут, как хорьки, например, не такие своенравные, как норки. Шиншиллы привязчивые, доверчивые, мало едят. Для них одна изюминка — лакомство, которое можно разделить на три части и угощать любимца трижды в день. Что им обязательно нужно для счастья — так это ванночка со специальной пылью для купания, чтобы длинный нежный мех оставался чистым и свежим.

Чем дольше Анна ходила перед клетками, слушала восторженные возгласы зевак, тем все более сильное беспокойство одолевало ее. Она даже забыла о Витечке, об отношениях с которым собиралась подумать вдали от дома, где, как ей казалось, она рассмотрит их совместную жизнь в деталях и решит, что делать.

Шиншиллы голубого цвета ей напоминали о бабушке, которая вечерами сидела в своей комнате и исписывала амбарные книги — страницу за страницей. Она составляла рацион для каждой подопечной. Она переводила с английского и испанского все, что могла раздобыть о них в то время, а это было полтора десятка лет назад…

Кто мог вывести голубых шиншилл? — спрашивала себя Анна в сотый раз. Она точно знает, что после смерти профессора Удальцовой по-настоящему шиншиллами не занимался никто. Конечно, ее статьи по их разведению выходили, но мало. А все тетради с записями лежат у нее дома. В шкафу. Тогда откуда голубые шиншиллы на выставке?

Неужели кто-то начал с нуля и сразу, как говорила сама бабушка, в дамки? Она была любительницей шашек. Играла со своими подругами, как потом догадалась Анна, на деньги. Однажды она собиралась в школу и подслушала их разговор. «Банк просел, срочно увеличиваем ставки». А потом, после ее смерти, подруга призналась, что раз в полгода они «обнуляли» банк, устраивая «загул». В Заречном парке, на другом берегу Бобришки, они знали «приют», в котором была баня, бассейн, видео и бар…

На выставке Анна так увлеклась шиншиллами, что почти не смотрела на енотов. Может быть, поэтому, испытывая запоздалую неловкость перед ними, она столь пристально наблюдает за обладателем енотовой шапки, что сидит напротив нее? Через него уделить внимание им, задобрить, чтобы не обиделись? Она ведь сейчас возвращается к ним…

Анна ловила каждое слово, которое мужчина-«енот» говорил молоденькой девушке, провожавшей его.

— Значит, на Рождество — в Питер? — спрашивал он. Конечно, это его дочь, поняла Анна. Девушка была тоненькая, в рыжей дубленке хорошей выделки, из-под широких, с манжетами, клетчатых брюк высовывались острые носы черных ботинок. По моде сезона.

— В Питер, — кивнула Она. — Если мальчишки найдут квартиру. Они сами на птичьих правах. Хозяйка попросила съехать.

— Они ей не понравились? — спросил он.

— Нет. Не в этом дело. — Она помотала головой. — Просто сама хочет вернуться к себе домой.

— Позвони, когда решите. А то раз — и всей компанией в Суходольск!

Девушка засмеялась так, что было ясно — это отказ.

— Я тебе позвоню, — кивнула она и принялась рыться в большом пластиковом пакете. — Вот. — Она вынула из белого желтый, поменьше. Он шуршал, заглушая голос, но у Анны был тонкий слух. — Это вашим, подарки… Кассета тоже здесь.

— Я дам ее послушать детям. Ты приедешь… после?.. — По голосу отца Анна догадалась, что он говорит о чем-то значительном.

— Обязательно, — пообещала дочь. — Папа, как мне хочется, чтобы поскорее… Узнать бы, как все будет…

«Енот» засмеялся:

— Чтобы узнать будущее, до него надо или дожить, или вспомнить прошлое.

— Ты такой мудрый. — Она наклонилась и чмокнула «енота» в щеку. Длинные светлые волосы поиграли в откинутом на спину капюшоне и замерли.

— Тебе пора. — Он взял ее за руку и сжал, прощаясь. — Слышишь? — Он кивнул на открытую дверь купе.

Анна тоже слышала строгий голос проводницы. Хозяйка вагона, в бордовом форменном, хорошо сшитом костюме с белой блузкой и черным галстуком, прошла мимо, призывая всех провожающих выйти.

Дочь «енота» вскочила, вежливо попрощалась с Анной, отец отправился ее проводить.

Мужчина вернулся и сел на прежнее место.

— Никак не могу успокоиться. — «Енот» покрутил головой. Но волосы не упали на лоб, потому что давно убежали от края на темя.

— Что-то важное? — осторожно спросила Анна и откашлялась. От долгого молчания перехватило горло.

— Да. Очень. — Он засмеялся и провел рукой по голове. Старая привычка, подумала Анна. Осталась от того времени, когда было что приглаживать. — Моя дочь два дня назад солировала на концерте в Зале имени Чайковского. — Он кивнул на кассету: — Сделали запись. — Он умолк, позволяя попутчице осознать важность события. Анна молчала, никак не отзываясь на новость. — Это самый престижный концертный зал Москвы, — объяснил мужчина.

— На чем она играет? — спросила Анна. Она, если честно, не сказала бы точно, где находится этот зал, а где Большой зал консерватории. Но зачем признаваться, если тебя не просят? — Или… может быть, она поет? — осторожно поинтересовалась Анна. Но тут же подумала — едва ли. Девушка столь «узкой» конституции не может стать певицей. Разве что попсовой. Но в Зале Чайковского такие не поют.

— На домре, — ответил «енот».

— На домбре? — переспросила она. — Это какой-то среднеазиатский инструмент… — Анна наморщила лоб, — он…

— Ничего подобного. — Мужчина так энергично затряс головой, что Анна наконец увидела, какого цвета у него волосы. Довольно длинная русая прядь взметнулась и прикрыла темя. — Домра — старинный русский инструмент. Азиатский называется домбра. — Он подчеркнул в слове букву «д». — Он другой. Моя дочь играет на традиционном национальном инструменте. Он в том же ряду, что и балалайка. От нее, между прочим, домра и произошла.

Анна фыркнула. Все эти балалайки и домры набили оскомину еще в детстве. Когда она училась в шестом классе, ей предлагали записаться в музыкальную школу, но учиться по классу народных инструментов. Все объяснялось просто — в Суходольске были преподаватели, они простаивали без учеников. Но Анна, как говорила мать, уперлась рогом.

— Она на самом деле любит этот инструмент? — спросила Анна без особого любопытства.

— Не просто любит, — горячо отозвался «енот», — она — королева этого инструмента. — Он откинулся на мягкий обтянутый коричневым дерматином подголовник, приделанный к стене купе. Анна увидела перед собой гордого отца. — Я так рад, что ее наконец выпустили на сцену вместе со знаменитым оркестром. Вы слышали о Национальном оркестре народных инструментов?

Анна пожала плечами.

— Не слышали. Не знаете. Но непременно узнаете.

— Почему? Я вообще-то не слишком… музыкальна. Я не хожу на концерты, — заметила Анна. Ей не понравилось чувство, которое внезапно царапнуло ее. Как будто она в чем-то виновата. А этого она не любила.

— Потому что я уверен: так будет. Вот и все.

Она пожала плечами в тот момент, как дернулся поезд. Анна подумала, что ее не слишком вежливую реакцию можно объяснить началом движения. Ей стало спокойнее — зачем беспричинно обижать человека?

Анна повернулась к окну, скользнула взглядом по фигурам самых упорных провожающих, они переминались с ноги на ногу. Таких в Москве совсем мало, заметила Анна, не то что в Суходольске. На самом деле — зачем они здесь? Вещи в вагоне, пассажиры на своих местах. Порядок.

— А всегда получается то, в чем вы не сомневаетесь? — спросила она, отвернувшись от окна и удивив вопросом саму себя.

— Конечно, — быстро отозвался он. — Если сомневаешься в чем-то, то это не получится.

Анна засмеялась.

— Мне бы вашу уверенность, — бросила она.

— Неужели недостает своей? — Насмешка в его голосе ничуть не обидела Анну, она показалась ласковой. Отцовской, что ли. Он словно перенес свои чувства к дочери на Анну. Конечно, Анна раза в полтора старше ее, но он сам прожил на свете больше Анны лет на двадцать, не меньше.

— Нет, — призналась она честно, — недостает.

— Если вы точно знаете, чего хотите, такого просто не может быть, — с неподдельной уверенностью заявил он. — Делайте, что должно, и все получится. Моя дочь, к примеру, заканчивает академию и станет дирижером. Потому что она этого хочет.

— У нее, конечно, все получится, — согласилась Анна. — У вас очень… обаятельная дочь.

— Энергичная, — уточнил он. — Деятельная. Она хочет не только солировать на домре, а научиться управлять оркестром. Большим, который подчиняется только ей. Она опускает дирижерскую палочку вниз, — рука нырнула почти под столик, — самая сильная доля такта. Палочка взлетает вверх… — Он картинно поднял руку.

— Самая слабая доля такта, — закончила за него Анна.

— А вы откуда знаете?

— Да ниоткуда. Я просто догадалась.

— Вы находчивая. Странно слышать, что вы отказываете себе в уверенности. Она непременное свойство каждого находчивого человека. Надо только хорошенько поискать в себе уверенность. — Он улыбнулся. — Попробуйте.

— Прямо сейчас? — с ехидцей спросила Анна.

— Почему бы и нет? Ищите. — Он засмеялся.

— Уже начала, — сказала Анна и выпрямила спину.

— Не верите, да? — заметил мужчина.

— Скорее сомневаюсь, чем не верю, — призналась Анна, снова расслабившись и привалившись к стене.

— Сомнение хорошо не всегда. Иногда стоит принять то, что вам предлагают, — назидательно произнес он.

— Все подряд? Все, что предлагают? — В голосе Анны слышался протест. Перед глазами возник Витечка, но не теперешний, а тот, который предложил себя. С которым она сейчас не знала, что делать. Зачем она приняла то, что он предложил?

— Человек слышит истину сердцем, — сказал мужчина. — Если слушать себя, то не ошибетесь.

— Вы можете привести пример? — Анна склонила голову набок, наблюдая за лицом попутчика.

— Охотно, — сказал он. — Я вам расскажу свою историю. Она… почти невероятна.

Мужчина привалился к стене купе, вздохнул, уже собрался произнести первую фразу, как вошли двое. Они дежурно поздоровались, не глядя на попутчиков, закинули полупустые и оттого легкие дорожные сумки на свои верхние полки, шепотом перебросились словами и вышли из купе.

Анна потянулась к ручке двери и задвинула ее.

— Рассказывайте, — поторопила она его. — Я внимательно слушаю.

3

Он рассказал. Анна молчала, не зная, что говорить. Она смотрела на него, не мигая. Да, она слышала, такое бывает. Но чтобы прямо перед ней сидел человек из неведомого ей мира?

— Вы смотрите на меня, словно силитесь рассмотреть нечто. Чего нет у других людей, — с улыбкой заметил он.

— Но я никогда… никогда не видела так близко никого из…

— Может быть, видели, но они не признавались.

— Потому что это принято скрывать, да?

Он пожал плечами:

— Да, но то время прошло. Впрочем, — он хитровато посмотрел на нее, — не всем под силу выдержать немигающий взгляд столь прекрасных серых глаз, — насмешливо закончил мужчина.

— Простите, — спохватилась Анна. — Я веду себя неприлично. Но если честно, когда раньше я слышала все эти названия…

— Какие из них? — Он перебил ее, словно пытаясь дать ей время подумать, не сказать что-то такое, от чего она смутится сама.

— Баптисты, адвентисты…

— Я сразу уточню. Это не одно и то же. Хотя и те, и другие принадлежат к одной ветви христианства. Протестантской.

— Да, я понимаю. Но мне казалось… все эти люди должны быть…

— Какими? — Он с интересом смотрел на нее.

— Не знаю точно… Но не такими, как… вы.

— Гм. Чего же нет во мне, на ваш взгляд? — Мужчина ожидал ответа, не сводя с нее глаз.

— Ничего нет, — с досадой сказала Анна.

Он засмеялся.

— Прямо совсем ничего, да? — поддразнивал он.

— Вы нормальный, у вас красивая дочь…

Он вздохнул.

— Не трудитесь, не стоит отягощать себя неточными словами. Вы говорите так потому, что слышали что-то от кого-то. Они — от кого-то еще. В прежние времена многих считали сектантами. А запретный плод не только сладок, он еще и опасен.

Анна засмеялась:

— Вот это точно.

— Но в нем есть всегда что? Как в любом плоде — зерна, — сказал он. — Здоровые и полезные. Я рассказал вам, как попал в новый для себя мир. Неожиданно, верно? Но должен признаться, я понял за эти годы то, что хотел бы, чтобы поняли другие.

— Ваша дочь… тоже?

— Она заканчивает дирижерский факультет академии, которая принадлежит церкви, на которую я работаю, — сказал мужчина.

Глаза Анны стали еще круглее.

— Там… там есть такой факультет?

— Да, в академии учат не только богословию. Между прочим, даже люди невоцерковленные могут прослушать курс по выращиванию экологически чистых овощей. Есть такая знаменитая система американского доктора Миттлайдера.

Анна молчала.

— Но я не принадлежу к церкви, — сказал он. — Я работаю на нее. Я, по сути, менеджер издательского проекта. Занимаюсь книгами скорее нравственного содержания, чем богословского.

— Но вы сказали, что дядя вашего отца оставил вам наследство при условии…

— Он не настаивал на том, чтобы я крестился и стал членом церкви. Его задача состояла в другом — его деньги должны работать на пользу людям той церкви, к которой принадлежал он. Из-за гонений на которую в свое, теперь уже далекое, время он уехал в Америку. В Калифорнию. Он хотел остаться русским так сильно, что даже поселился в местечке неподалеку от Форта Росс.

— Русского Форта, — быстро сказала Анна. — Я знаю. Когда моя бабушка ездила за шиншиллами, ее тоже возили в Форт Росс.

— Верно. Я тоже был там, — сказал мужчина. — Русские заплатили индейцам за землю разными товарами, как писал путешественник Василий Головнин. Мне сказали, что Форт Росс сейчас выглядит лучше, чем в годы своего создания, в 1812 году. Его восстановили уже после Второй мировой войны. Его разрушило землетрясение 1906 года.

— Да, бабушка говорила, что из старых строений остался только дом управляющего, — кивнула Анна. Надо же, они нашли общего знакомого по имени Форт Росс. И она уже более свободно спросила его: — Значит, вы просто издаете книги?

— Вы почти правы.

— Почему почти?

— Потому что нельзя просто издавать книги. Их все равно читаешь и что-то вычитываешь.

— Неужели в ваших книгах есть что-то такое, что можно читать тем, кто не…

— Все можно читать всем. А восприятие зависит от знаний, которыми вы запаслись до того, как открыли книгу.

— Тогда скажите, — Анна подалась вперед, — что вас удивило больше всего. — Она поморщилась. — Нет, погодите, я задам вопрос иначе. Есть ли в них что-то такое, чего вам жаль, что вы не знали раньше? Что, может быть, изменило бы вашу жизнь? — Анна чувствовала, как горят щеки.

Мужчина откинулся на подголовник и сложил руки на груди. Они были сильные, Анна заметила, как напряглась ткань пиджака на боках и на рукавах. Ей понравилось то, что она увидела.

— Скажу. Охотно. Я понял одну очень важную ошибку, которую допустил в своей семейной жизни, — сказал он. Анна почувствовала, как натянулась ее собственная кожа. Ничуть не слабее, чем ткань его пиджака. — Оказывается, я никогда не хвалил жену так, как надо. И она меня тоже.

Анна фыркнула и разочарованно расслабилась. Она быстро выпрямилась, отодвинулась, давая понять, что не хочет, чтобы ей морочили голову.

Но мужчина продолжал:

— Понимаете, нам иногда кажется, что если мы кого-то хвалим, то поступаем неискренне. Мы стесняемся выразить свои чувства. Похвала может быть завышенной, но она человеку нужна. Я теперь это знаю и хвалю.

— Свою жену? И она вас тоже? — насмешливо спросила Анна.

— Нет, — ответил он. — Мне жаль, но жену я могу похвалить только мысленно. Ее больше нет.

— Она… ушла от вас?

— Она ушла… да. Сначала не поехала со мной, потом умерла.

— Простите. — Анна почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Вы ни в чем не виноваты, — бросил он. — Но у меня есть человек, которого я хвалю. — Он многозначительно посмотрел на нее, а она промолчала. — Я рад этому. Что еще я понял, оказавшись в новой для себя жизни? — продолжал он. — Я поверил, что мало кому из нас удается встретить человека, который был бы тем идеалом, который мы рисовали себе в мечтах.

— Я никогда никого себе не рисовала. — Анна энергично покачала головой.

— Рисовали, втайне, — настаивал он. — Обычно человек отрицает, ему не хочется винить себя, если что-то не удалось. Легче сказать: так вышло. — Он вздохнул. — Неправда. Правда заключается в том, что надо убедить себя: твой брак — это то, что вы создали своими руками. Оба, вместе с партнером. Вы приняли его в свою жизнь. Я говорю это о себе, — добавил он тихо.

Анна молчала, но чувствовала, как печаль сжимает сердце. Конечно, она сама приняла Витечку в свою жизнь. Он бегал за ней с шестого класса. Он готов был носить ее портфель. Она насыпала ему снега за шиворот, большая девочка — тощему пареньку, который был на два класса моложе ее. Он лазил для нее за яблоками на самую верхушку дерева. Оно росло во дворе дома, в котором они оба жили. Потому что дерево могло выдержать его, а ее — нет. Но яблок хотелось…

— Счастливый брак не союз двух совершенных личностей, — продолжал он. — Это два человека, которым хватило мудрости не делать трагедии из того, что у них разные характеры, взгляды и вкусы. Они примиряют их, как бы не было трудно. Я понял наконец одну, нет, две тайны за последние восемь лет. Да, две, их не стоит соединять, — сказал он.

— Какие? — В глазах Анны светился интерес.

— Мужчина жаждет, чтобы жена им восхищалась, одобряла его поступки. Абсолютно любой мужчина, заметьте. Если вы хотите, чтобы он продолжал вас любить всю жизнь, восхищайтесь им. Но не тайно, а вслух. Пустяк, да? Попробуйте. Но это спасает брак. — Анна фыркнула. — Похвала необходима мужу.

— А вторая тайна, как я понимаю, касается женщины? — усмехнулась Анна.

— Да. Вторая тайна о женщине.

— Что нужно ей? — В голосе звучали любопытство и нетерпение. — Вы это тоже знаете?

— Женщине надо чувствовать, причем каждый день, что ее любят.

— Вам пора стать проповедником, — засмеялась Анна.

— Нет, это мне не грозит. Чтобы стать им, нужно быть воцерковленным. Я — нет. Я вам уже говорил — я менеджер, не более того.

— Но вы можете…

— Для всего надо созреть. Незрелый плод кислит. — Он поморщился.

В дверь купе постучали, звук был такой, словно по ней колотили чем-то металлическим, а не костяшками пальцев. Проводница, ключом.

— Чаек, кофеек? — ласково спросила она. Теперь женщина была в розовом переднике с вышивкой гладью на подоле. В тон занавескам. Суходольск и прежде, и сейчас славился вышивкой.

— Кофе, — сказала Анна.

— И мне кофе, — поддержал попутчик. — Без сахара, лимона и сливок.

— Мне тоже без всего, — добавила Анна. — Голенький.

Кофе вплыл в купе на сером металлическом подносе, он дымился, запах от него шел на удивление кофейный.

— К ночи всех тянет на голенькое, — бросила проводница и засмеялась. — Пейте свой голенький.

Анна хмыкнула. Хорошо же они выглядят, если хозяйка вагона не удержалась от скользкого намека. Но странное дело, от этой мысли ей стало весело. А на самом деле, ей мог бы понравиться такой мужчина, как этот, напротив? Иногда она играла в тайную игру с собой. Смотрела на кого-то и спрашивала: вот с этим она могла бы оказаться в постели?

Чаще всего отвечала «нет».

А с этим? Спросила она себя, утыкаясь носом в чашку с дымящимся кофе. Нос щекотало кофейным паром.

Ох, с э-этим…

Анна почувствовала, как заколотилось сердце. Это от того, что она пьет кофе, напомнила она себе. Только поэтому.

— Этого нельзя делать, — подал голос мужчина, отпив глоток.

Анна вздрогнула и покраснела. Он… о чем? Он что, на своих церковно-нравственных книгах выучился читать чужие мысли?

— Что именно? — спросила Анна, пытаясь говорить как можно спокойнее.

— Пить кофе на ночь.

Как хорошо, что футболка, надетая под мохеровый свитер, не успела прилипнуть к спине.

— По-моему, в дороге что день, что ночь… — она махнула рукой, — одинаковы.

— Согласен. Но если мы не заснем из-за кофе, тогда придется говорить, верно?

— Можно читать, — заметила Анна. — Включить ночник, — она кивнула на узкую лампочку в изголовье, — и читать. — Потянулась к ней рукой, щелкнула выключателем. Свет зажегся. Она снова щелкнула. Погас. — Работает.

— Не люблю. — Он покачал головой.

— Не любите читать? — изумилась Анна. — Но вы только что сказали…

— Я не сказал, что не люблю читать. Напротив, люблю, и очень. Но не в поезде.

— Понятно, мудрые мысли лучше поглощаются в другом месте. — Она насмешливо посмотрела на попутчика.

— Всему свое время и свое место. Так задумано изначально, — заметил он. — Под стук колес хорошо говорить.

— Неужели то, что вы сказали о похвале, на самом деле так важно? — бросила она фразу, желая продолжить то, что прервала своим появлением проводница.

— Да, — ответил он.

— Тогда мне вообще не стоило выходить замуж, — заявила Анна.

— Почему? — Он бросил взгляд на тонкое обручальное кольцо.

— Мне некогда хвалить мужа. Я очень занята. Делами. Я всегда хотела заниматься только своими делами.

— Вам жаль тратить время на мужа с его… игрушками, — усмехнулся мужчина.

— Игрушками? — повторила за ним Анна.

— Конечно. Мужчины смешны в глазах женщин. Я знаю. Я сам через это прошел. Но потом, когда стал понимать мужчин и женщин, я сказал себе: мужчинам надо заставить себя понимать женщин, а женщинам — мужчин. Научиться.

— Научиться? Чему, например?

— Не отталкивать мужчину — это главное. Человек, который рядом с вами, ждет от вас поощрения. Именно от вас. Иначе его бы не было рядом.

Анна молчала.

— Вы знаете, мужчины всю свою жизнь не расстаются с детскими мечтами. Это их свойство, особенность, которую нужно принять. Когда я был в Штатах, меня удивил пастор, который даже в проповеди говорил о корпорациях, цель которых — помочь мужчинам реализовать свои детские мечты. Ваш муж хочет чего-то такого, что вам кажется смешным?

Анна молчала.

— Смешным? Сейчас уже нет. — Она скривилась, и он безошибочно понял, что главное из трех слов в последней фразе — «сейчас». Хотя она все произнесла с ровной интонацией.

— А прежде?

— Ох, прежде… Он хотел собаку, электрошокер, — она нахмурилась, — старинные фотоаппараты. — Но сейчас…

— Он хочет их так же, только вам не говорит, — сказал мужчина.

— Я думаю, он удовлетворяет свои потребности другим способом.

— Вы подозреваете его в чем-то?

— Я просто знаю.

Мужчина вздохнул и молча ждал продолжения.

— Он ездит к своей сестре, у которой два мальчика, два сына. У них есть собака и пневматическое ружье.

Он рассмеялся:

— Точно знаете?

— Я сама подарила им на день рождения. Одному — щенка таксы, а другому — ружье и пульки.

— Когда у мужчины появляются свободные деньги…

— Разве он не должен нести их в семью? — перебила она, строго посмотрев на попутчика.

— Должен. Но так хочется иметь подкожные. — Он засмеялся. — Чтобы купить, например, коробку мозаики и собирать ее вечерами.

— Только не говорите мне, что ваша жена… до того, как… — Анна осеклась.

— Моя жена оставила меня, когда я вдребезги разбил свою жизнь, как она считала.

— Так она умерла… не при вас?

— Нет, — сказал он. — Она не поняла, что я разбил свою жизнь на кусочки для того, чтобы собрать по-новому.

— И… вы собрали?

— Да, — ответил он. — Осталось еще кое-что… дособрать.

— Стать пастором? — быстро спросила она.

— Может быть, даже и так.

— Вы примете крещение и…

— Я смогу это сделать еще при одном условии, — тихо сказал он.

— При каком условии? — так же тихо повторила Анна.

— Когда рядом со мной будет человек, который поздравит меня с прекрасной проповедью.

— Неужели сейчас нет рядом с вами таких людей? — Анна изумилась. — Вокруг вас полно народу, не сомневаюсь. А если вы скажете что-то такое, что тронет всех, они с восторгом это сделают.

— Нет. — Он покачал головой. — Настоящий восторг — это восторг человека, который тебя любит и которого любишь ты. — Он улыбнулся, а она заметила, как напряглось ее тело от желания услышать, что же дальше. — Да, мужчина ценит уважение и одобрение других. Но у каждого должен быть человек, один, единственный, произвести впечатление на которого важнее, чем на всю вселенную. Это его жена. Однажды я поймал себя на том, что моя подруга — ее зовут Лидия — заставила меня самого удивить себя же.

— Ваша подруга…

— Да. Она живет в Питере. Знаете, я терпеть не могу возиться в огороде, а она привезла меня к себе на дачу и попросила вскопать грядку. Я согласился, но без всякого удовольствия. Из вежливости. А потом обнаружил, что работаю со страстью. Мне нравится, впервые в жизни! Понимаете?

— Н-н-да… — неопределенно проговорила Анна.

— Я проанализировал и что понял? — Он засмеялся. — Я копал, а она восхищалась, какие у меня крепкие мышцы. — Он напряг руку, сжал кулак. — Я был в одних шортах и кроссовках. Все верно, мужчины живут восхищением…

— Значит, вы за то, чтобы мужчинам льстить? Вы это серьезно? — перебила его Анна.

— Да. Я хотел еще вот что сказать, — заговорил он так энергично, что Анна не решилась спорить. — Я давно думал, почему многие женщины вступают в отношения, в которых нет для них ничего — ни радости, ни смысла?

— Понятно, вы изучили и женщин, — насмешливо заметила Анна, не удержавшись.

— Я обнаружил печальную истину — женщины не умеют себя любить. Я думал над этим и понял, что причина возникла не сегодня. Терпение, смирение, жертвенность всегда считались добродетелями, а страдание — обязательной краской жизни.

— Я лично не хочу ни страдать, ни мучиться, — бросила Анна. — Но так выходит, — она пожала плечами, — само собой.

— Само собой ничего не выходит, — сказал он. — Попробуйте понять, и вы поймете истинную причину всего. Даже истинную причину вашего недовольства мужем. А если вы поймете, то сможете простить его…

— Вы считаете, что всему есть прощение? — Не ожидая от себя запальчивости, прозвучавшей в вопросе, Анна смутилась.

Он не успел ответить, в дверь купе постучали. Это проводница пришла за чашками. Она забрала их, поезд замедлил ход и остановился. В окно бил мощный свет станционного фонаря. Нечеткий голос диктора, который объявил о прибытии поезда Москва — Суходольск на станцию, будил зимнюю ночь.

— Прогуляюсь, — сказал попутчик и вышел из купе.

Анна сидела одна, чувствуя, как бьется сердце от странной тревоги. Она догадалась о том, о чем думала давно, но не могла сформулировать.

Неужели причина того, что происходит между ней и Витечкой, — это отголоски любви к другому, которую она проиграла? И до сих пор не могла взять в толк почему. Витечка был ее всегдашним запасным. С шестого класса. Он, его любовь были стеной, которая позволяла ей чувствовать себя защищенной, но…

Странный попутчик очень точно объяснил ей, почему она не удержала того… Как все просто. Она не умела восхищаться им так, как соперница, которая увивалась вокруг него, она казалась ей смешной, нелепой со своими льстивыми словами восхищения. Она восторгалась его меткими бросками, когда он играл в водное поло, его быстротой на дорожке в бассейне. Ах, какой он сильный! Ах, как он играет в водное поло — лучше всех! А она, Анна, отказывалась пойти болеть за него на соревнованиях. Более того, Анна сама ждала от него похвалы — ее силе, ее смелости, ловкости. Разве не ради этого она полезла с ним и его друзьями в пещеру?

Он звал ее на каждое соревнование — болеть.

— Опя-ять? — с тоской спрашивала Анна. — Но я была сто раз. Я знаю, твоя команда выиграет…

— Но она выиграет по-другому… — говорил он.

А та шла с ним. Она вопила громче всех на трибуне. Едва ли он различал ее голос среди других голосов, но что-то он чувствовал… Однажды Анна все-таки пошла и увидела, как ее соперница подпрыгивает на трибуне. А потом… — даже сейчас она закрыла глаза, чтобы не видеть, — он вышел из воды и обнял ту, другую, которая раскрыла объятия победителю. Он целовал ее. Впервые в жизни Анна похолодела и ледышкой сидела на трибуне, пока он и другая не ушли…

Поезд дернулся, но еще не пошел. Раздался стук под вагоном — это рабочие подбивали тормозные колодки. Анна вздрогнула, как от предупреждения. Если она будет жить так, как сейчас, она потеряет и Витечку с его искренней, она не сомневалась в этом, любовью.

Поезд лязгнул колесами, они прокрутились нехотя. Попутчик вернулся в купе, он принес с собой хрустящий аромат морозной ночи. Она видела теперь не большого заспанного енота, засевшего в норе, из которой блестели его глаза, теперь он весь вывалился наружу.

Попутчик сбросил серый твидовый пиджак. Он остался в черных брюках с острыми стрелками, черном свитере, на ворот которого спускались концы белоснежной рубашки. На гладком лице не было и тени щетины, наверняка побрился вечером, перед выходом из дома.

Он улыбнулся.

— Меня, кстати, зовут Степан. Степан Сухинин. А вас? Я знаю, вы не из тех, кто знакомится в поезде. Но для удобства общения представимся.

Она кивнула.

— Анна Удальцова.

— А теперь вы. Расскажите, что так сильно вас мучит, Анна.

4

Витечке было все равно, почему Анна согласилась выйти за него замуж. Но он точно знал, что рассчитал верно. Он сделал ей предложение ровно в тот день, час и минуту, когда она могла сказать ему «да». Более того, сейчас он понял, как правильно поступил, придя к ней с шампанским и шоколадными конфетами. Витечка усмехнулся. Как много надо знать, чтобы добиваться своей цели.

Он лежал на верхней полке в поезде, который вез его из Екатеринбурга в Суходольск. Он ощущал себя странно, ему вдруг показалось, что все приятности и неприятности, которые происходили до сих пор с ним, материализовались в одну большую приятность. Как будто золотая банковская карта — талисман, который отныне направляет его растрепанную жизнь в единый тоннель, с гладко укатанным бетоном. Они с Анной покатятся по нему вместе, вперед. Навсегда. Как того и хотелось ему с первого мига. Он увидел ее во дворе дома — большую белую девочку с льняной косой, она несла в правой руке пузатый черный портфель, но шла очень прямо.

Она нравилась ему — высокая, сильная. Она проходила по двору, ни на кого не глядя.

Она нравилась ему, когда выходила гулять со своим длинноногим черным щенком неизвестной породы.

У него замирало сердце, когда Анна шла на школьную дискотеку, на которую его класс не пускали по малолетству. Оно замирало, когда Витечка наблюдал в окно поздно вечером, как она входит в подъезд, возвращаясь, а рядом с ней маячит фигура провожатого. Он крепко закрывал глаза, чтобы не узнать — поцелуются они или нет.

Витечка слегка успокоился, ему показалось, он стал ее забывать, когда Анна уехала в Пермь учиться в университете. Он остался дома, в политехническом. Он заставлял себя иногда провожать сокурсниц. Всякий раз разных — девушки не выдерживали его холодности и не хотели с ним встречаться.

Он видел Анну, когда она приезжала на каникулы. Они болтали ни о чем, столкнувшись в подъезде или во дворе. А однажды мать как-то невзначай бросила:

— Видела Удальцову-старшую. — Поджала губы, потом усмехнулась. — До чего она все-таки манерная, — и осуждающе покачала головой.

Витечка замер, глядя, как мать вытирает тарелку. Полотенце было клетчатое, догадался он, но такое старое, что красные и желтые клетки, пропитанные влагой, почти слились в одно розовато-фиолетовое пятно. Он вздохнул, ему показалось, что он уловил запах застарелого жира.

— Идет, закинув голову, — продолжала мать, — как будто у нее на макушке банка с водой. — Она взяла со стола пол-литровую банку с остатками огуречного рассола, в котором плавали веточки укропа, и выплеснула в раковину. Одна веточка застряла и, казалось, снова проросла. Только игольчатые листики поникли.

Витечка молча смотрел на соленую зелень.

— Она говорит, что они переезжают… Куда бы ты думал? — Не ожидая, когда догадается сын, ответила сама: — В Москву! — Мать умолкла и поджала губы. — Вот так и бывает — мы переехали с твоим отцом сюда из Москвы, осели здесь навсегда. Погнались за северной романтикой. А некоторые явились черт знает откуда, а уезжают в столицу.

Витечка не говорил ни слова, он слышал эту, как он называл, печальную песнь матери о коварстве судьбы много раз. Что мог он сказать? Он, родившийся в Суходольске? Что ему Москва, которую он видел толком однажды, когда ездили на похороны деда? Ему тогда было десять лет.

— Я спросила ее: а как же дочь? — Витечка насторожился. — А она говорит: дочь собирается замуж.

Он увидел, как мать вешает на крючок полотенце, оно опадает под тяжестью пропитавшей ткань воды. Он подумал, что если сейчас снять с него майку, надетую под рубашку, и повесить рядом, то и она опадет так же. Он взмок.

Анна выходит замуж. А что тут такого странного? И какое ему дело? Анна понятия не имеет, что он в нее… он в нее влюблен? На самом деле? — спросил он себя. Что ж, хорошо, что не знает… Не так обидно…

— Такие, как она, — продолжала мать, — мужчинам по вкусу. Они смотрят на худышек, а мечтают о толстушках. — Она засмеялась и расправила полные плечи.

Его мать была пышной всегда. И отцу нравилось, что его жена, как он говорил, не газель. Витечка не раз слышал, как отец, обнимая мать за плечи и прижимая к себе, нарочито громко шептал: «Моя мягкая ватрушечка… Люблю…»

— Значит, они продадут квартиру? — спросил Витечка.

— А ты хочешь купить? — насмешливо полюбопытствовала мать. — Было бы неплохо, — заметила она. — Если бы у нас на то нашлись деньги. — Она поморщилась. — Ты бы женился и жил в одном доме с нами. Я бы, так и быть, занималась внуками, а…

— Мам, перестань. — Сын скрестил руки на груди и закинул ногу на ногу. Он словно защищался от ее слов.

— Но я думаю, они не станут ее продавать, — сказала мать. — Какой смысл? Вряд ли Анна выходит за миллионера, а ее родители навсегда уехали в столицу.

Они оставят квартиру себе как отнорок, будет где отсидеться в непогоду.

Он засмеялся:

— Ты говоришь как настоящий следопыт.

— Я и есть следопыт, — сказала мать. — Разве ты не слышал от меня или от отца, что хитрые лисы, енотовидные собаки и многие другие звери копают отнорки? Чтобы их не достали враги или охотники, когда они раскопают нору. Я сама видела напрасные старания егеря. — Она махнула рукой: — В общем, ты знаешь, о чем я говорю.

— Знаю, мама…

Витечка привстал на полке, чтобы поймать подушку, которая норовила выскользнуть из-под коротко стриженной головы. Он, видимо, чересчур энергично ею крутил. Он взбил подушку и снова лег. Поезд прибавил скорость, наверное, нагонял время. Они стояли дольше обычного на каком-то разъезде. Витечка закрыл глаза.

…А потом он встретил Анну, когда она с большой дорожной сумкой шла от троллейбусной остановки и повернула к дому.

— Привет, — окликнул он ее, когда она поравнялась с ним. — Помочь? — Он кивнул на сумку.

Она остановилась. Он посмотрел на ее лицо и понял, что она не совсем понимает, кто перед ней. То, что он не тот, кого ей хотелось бы видеть, — это точно. Потом ее глаза, светло-серые, замерли на его губах. Его губы дрогнули, расплываясь. Ее тоже — в ответ. И тогда он нагло сказал, что ждет ее.

— Приве-ет, — проговорила Анна. — Привет, Витечка.

Витечка… Она называла его так, как все и всегда. Он не спорил, он был невысокий, худенький. Анна протянула ему сумку, он взял ее и едва не уронил.

— Ого! Что там у тебя?

— Вся жизнь. — Она засмеялась.

— Куда ты ее тащишь? — поинтересовался он, хотя сердце, которое подскочило и перекрыло горло, сказало ему все. Он пытался отогнать его на место, адамово яблоко бегало по шее, натягивая кожу. Если бы Анна смотрела на него, а не на сумку, она бы догадалась, как он рад.

— Обратно, Витечка, — сказала она и взяла его за руку. — Пошли.

Анна держала его вот так, за руку, давно. Когда они учились в шестом классе и лазили на дворовые яблони за незрелыми дичками. Уже тогда от этого прикосновения его руке становилось жарко. А теперь он весь вспотел.

— Ты домой? — спросил он осторожно.

— Ага, — сказала она.

Он донес ее сумку до двери квартиры. Она открыла замок ключом, который болтался на брелочке в виде револьвера из позеленевшей от руки меди, и сказала:

— Будет настроение — заходи.

Если бы еще вчера он представил себе, что такое возможно, он не сомневался бы, что зайдет сейчас же, следом за ее приглашением. Но он оробел, молча кивнул и побежал вверх по ступенькам, к себе, на пятый этаж с ее третьего…

Витечка тихонько засмеялся.

Да-да, он поступил очень правильно, когда пришел к ней вечером того дня с шампанским. Вино было итальянское, «спуманте». Недавно он узнал, что это слово как раз означает «шампанское». И с коробкой шоколадных конфет. Они были бельгийские, морской коктейль — разные гады из шоколада.

Никита Рогов, а не кто иной, раскрыл ему глаза на то, как четко сработала его мужская интуиция. Никита знает все о мужчинах, женщинах, вине и шоколаде. Иначе ему бы не жениться на девушке, в которой половина русской и половина французской крови.

— Знаешь, почему, отравляясь в гости к женщине, мы берем с собой бутылку шампанского и коробку шоколадных конфет? — спросил Никита, когда они дегустировали красное сухое. Они делали это пристрастно, потому что оно могло обогатить их или разорить.

— Почему? — спросил Витечка, немедленно вспомнив, как сам с таким нехитрым набором явился к Анне Удальцовой в тот вечер.

— В шампанском есть химическое вещества, которых нет ни в одном алкогольном напитке. Они знаешь, что делают? — спросил Никита.

— Помогают словить легкий кайф, — хмыкнул Витечка.

— Они повышают уровень тестостерона в крови. Я думаю, ты знаешь, что это такое.

— Знаю, — кивнул он. — А шоколад?

— В нем есть нечто, что стимулирует так называемый центр любви в мозгу женщины. — Витечка засмеялся. — Это самое «нечто» сходно с веществами из конопли. Если говорить упрощенно, то они прикрепляются к определенным рецепторам в женском мозгу. Отчего дама чувствует себя так, будто накурилась травки.

— Марихуаны? — уточнил Витечка.

— Да. Эти вещества есть в черном шоколаде и какао, но их нет в белом шоколаде и кофе.

Витечка улыбнулся.

Из-за хитростей химии или по какой-то другой причине, но Анна досталась ему. Удивился ли он? Нет, потому что не позволял себе думать иначе. Даже когда мать сказала, что Анна выходит замуж. Он хотел ее и получил. Все вышло так, как должно быть.

Удивилась — нет, потрясена была его собственная мать. Но она, женщина с железным характером, как называл ее отец, сдержала свои эмоции и спросила коротко, по-командирски:

— Будет свадьба?

— Нет, — ответил сын. — Мы уедем, точнее, уплывем в свадебное путешествие.

— Далеко?

— Не очень. В Разбойный Бор.

Мать усмехнулась:

— Романтичное местечко. И комаров вволю. Ладно, отец приезжает из деревни завтра утром. А ее родители?

— Они отдыхают. Мы к ним завернем потом.

— Не по-людски, — заметила она. — Но по-другому и быть не могло. Чего ждать от безумства однолюба? — Она насмешливо покачала головой…

Витечка очень скоро понял, что получить-то он получил то, что хотел, но Анну ему предстояло завоевать. Это труднее. Но он не печалился. Если его отец сумел сделать невероятную для себя карьеру, а он — сын своего отца — разве не сможет сделать любовную карьеру? Он прошел путь от тайно и безнадежно влюбленного мальчика до официального мужа. Разве не бесспорный успех? Теперь он готов устремиться к следующей ступени… Стать не только любящим мужем, которому жена позволяет себя любить, но стать мужем любимым…

Витечка снова ловил подушку, снова подсовывал ее под голову.

Что-то не получалось у них с Анной. Она отдалялась все больше, особенно когда Витечкин отец помог ей устроиться зоотехником на звероферму работать с енотами.

Анна все чаще говорила о шиншиллах. Он знал, чего ей хочется на самом деле и хотелось всегда. Открыть свою ферму и выращивать на ней шиншилл.

Про шиншилл он знал довольно мало. Анна говорила о них, когда вспоминала о бабушке. Он что-то помнил из собственного детства, слышал разговоры родителей — бабушка Анны работала с шиншиллами на звероферме, директором которой был его отец. Много лет назад произошло что-то, что потрясло всех. Теперь он знал — внезапная смерть Анниной бабушки и гибель ее зверей.

Иногда Анна казалась ему человеком, который не совсем ясно понимает, чего можно хотеть в нынешнем мире, а чего нельзя. Ему становилось страшно, что однажды она поймет и тогда оставит его. С ним она не получит желаемого — свою ферму, для этого нужны деньги. Если бы у него были деньги, думал он еще недавно, но совершенно абстрактно, он бы отдал их Анне.

Наконец Витечка понял, что, если ничего не сделает для того, чтобы удовлетворить ее страсть, он ее потеряет. И тогда он сделал то, о чем даже думать боялся. Втайне от нее.

Теперь есть деньги, он везет их Анне. Его сердце ликовало. Как тогда, когда она согласилась за него выйти замуж.

5

— Так вы расскажете, что вас мучит? — повторил свой вопрос Сухинин, усевшись на свою полку. Свет в купе ослабел, была ночь.

— А видно, что мучит? — тихо спросила Анна.

— Вы как будто хлебнули чего-то… неприятного.

— Например, яда? Да? — насмешливо поинтересовалась она.

— Расскажите, я вам…

— Вы расшифруете формулу яда? — колючим голосом спросила она. — Вы и в этом разбираетесь? — Ей не нравился собственный тон, но она ничего не могла сделать с собой. Она защищалась от всевидящих глаз попутчика по фамилии Сухинин.

— А вас занимает именно она? Формула какого-то определенного яда? — спросил незнакомец без тени насмешки.

— До вашего вопроса — нет, не занимала, — нашлась Анна. — Но сейчас мне пришло в голову, что стоит заинтересоваться.

— Если просветление снизошло при общении со мной и вам любопытна именно формула яда, — неторопливо говорил он, — значит, у вас в голове сидело то, что давно просилось наружу. Просто вашей мысли не представлялось случая оформиться в слова. Мое предположение подтолкнуло к этому. Рассказывайте.

Анна колебалась. Она была не из тех, кто охотно и безоглядно поддерживает разговор с незнакомцами. И уж тем более рассказывает о себе первому встречному. Но сработал «эффект попутчика». Ты никогда больше не увидишь человека, с которым случайно встретилась в вагоне. Поэтому — вперед.

— Хорошо, — наконец сказала Анна. То, что этот человек рассказал ей о себе, ни с чем нельзя сравнить. Все блекнет.

Она выложила ему о выставке в Москве, о шиншиллах, которых там увидела, о бабушке, профессоре Удальцовой.

— Вам повезло, — ответил Сухинин сразу, как только она закончила.

— В чем именно? Или с чем, сказать точнее. Что вы имеете в виду? — Анна сыпала вопросами, словно желая заглушить словами возникшую досаду. Она не любила подчиняться чужой воле.

— В том, что вы встретили меня, — тихо заметил он.

Если бы она не видела спокойного лица и улыбки на губах, она бы отыскала у себя в запасе что-то дерзкое. Но это были слова человека, уверенного в том, что говорит правду.

— Гм, — хмыкнула она. — Почему это?

— Потому что я хорошо знаю химию, — ответил Сухинин.

— Но ведь вы… — Анна вскинула брови: он сочинил все, что рассказал ей до этого? Ведь его занятие так же далеко от химии, как ее еноты от…

— Понимаю, о чем вы подумали, — быстро кивнул он.

— Неужели? — Анна не удержалась и вложила в свой голос долю сарказма.

— Вы подумали, — он не обратил внимания на интонацию, — что я вас обманул своими россказнями. Но все — правда. И то, что я рассказал, и то, что я химик по образованию. Поэтому я вам предлагаю — покажите записи вашей бабушки, а они, я уверен, сохранились у вас в доме…

— Почему вы так уверены? Может быть, мы давно пустили их на растопку.

— Нет, — коротко ответил он.

— Интересно, почему «нет»? — Анна сощурилась. Ее серые глаза стали похожи на две щелочки, сквозь которые просачивается зимнее небо.

— Если ваша бабушка защитила докторскую диссертацию двадцать лет назад, как я подсчитал, значит, она не в первом поколении образованный человек.

— Ну да. Ее отец, мой прадед, тоже был вполне образованный. — Анна кивнула. — Вы не ошиблись.

— А это значит, что ваша семья соблюдает прежние традиции, в частности культуру хранения архивов. Я так и вижу, — он поджал губы, — амбарные книги вашей бабушки лежат в высоком шкафу. Вполне допускаю, — он улыбнулся, — что эти записи покрыты пылью. — Он улыбнулся.

Анна засмеялась:

— Вы всевидящий. Точно, пыли много. Бабушкины тетради лежат в шкафу в ванной. Моя мать заказала столяру специальный, до потолка, чтобы сложить их туда.

— Ага, значит, вы живете в центре Суходольска, — заметил Сухинин.

— Откуда вы… Впрочем, снимаю вопрос. — Анна усмехнулась. — Об этом и я могу догадаться. Только в центре Суходольска есть старые кирпичные дома с большой ванной. В нынешних ваннах ничего не построишь, не то что шкаф до потолка.

— Конечно, — согласился он. — Внимание к слову — и не нужна ума палата.

— Вы меня успокоили. И предупредили. За словами надо следить, — насмешливо заметила Анна, испытав странное облегчение. Внезапно ушло напряжение, пропало беспокойство от того, что она рассказала незнакомцу так много о себе.

— Если вы покажете мне записи, я смогу вычислить, что именно послужило причиной ее смерти и животных.

Анна оторопело смотрела на него. Вот так просто, да?

Она не задала вопрос, он прочел его в круглых немигающих глазах. Они очень подходили к гладкому большому лицу в обрамлении коротких светлых волос, к крупному, сбитому, как у спортсменки, телу.

— Если, конечно, причина на самом деле связана с ее работой.

— Когда она умерла, я была не в том возрасте, чтобы задаваться вопросами жизни и смерти, — усмехнулась Анна. — Но какие-то разговоры шепотом в нашем доме я слышала. Я даже помню, как бабушкины шашистки… это подруги, с которыми она играла в шашки, — поспешила объяснить Анна, — говорили, что нужно завести дело. Провести расследование… — Она поморщилась. — Но все быстро стихло, словно отдали команду умолкнуть. Но то, что вы говорите, наводит на мысль… которая, сказать по правде, приходила мне в голову. — Она вздохнула. — Мысль эта вернулась, когда я увидела в Москве на выставке голубых шиншилл. Рождения таких зверьков с нетерпением ждала бабушка. Но не дождалась.

— Шиншилла… какое странное название, — проговорил Сухинин.

— Его придумали американские индейцы племени чинча.

— В честь себя? — спросил Сухинин.

— Похоже. Из их шкурок они шили себе одежду. Мех очень легкий, нежный, теплый, тонкий даже на вид. — Анна потерла пальцами, будто пробовала на ощупь хорошо выделанный мех. — Потом туда пришли испанцы, примерно в 1500 году, мех шиншилл стали вывозить из Южной Америки. Его называли королевским, по цене он не уступал золоту.

— Как же зверьков не вывели совсем? — удивился Сухинин. — Этих шиншилл?

— Их бы точно не осталось, если бы не биолог Матиас Чаптмен. Я читала в бабушкиных статьях, что в 1919 году этот американец отправился в экспедицию и отыскал несколько шиншилл, вывез к себе. Это от них пошли все нынешние зверьки. Теперь их разводят на фермах, держат дома по всему миру. Они очень чистоплотные, некапризные. Легко уживаются с человеком и быстро дрессируются. Им нужна просторная клетка, примерно метр высотой, — она показала рукой, — пыль для купания, комбикорм и внимание. Они живут до двадцати пяти лет.

— Хороший срок, — заметил Сухинин. — Тяжело терять близкое существо, когда оно слишком быстро уходит. Даже если оно не только с усами, но и с хвостом. — Он усмехнулся и подергал верхнюю губу. На ней не было усов, но, видимо, прежде росли, подумала Анна. — Мне нравится, когда люди держат дома животных.

— Моя бабушка говорила, что живыми звери выглядят гораздо лучше, чем шубы из них, — кивнула Анна. — Она была, я думаю, самой первой, кто хотел сделать шиншиллу домашним животным. Иногда мне кажется, что если бы она этого не говорила, то сейчас еще жила бы…

— Вы на самом деле, Анна, хотите сказать, что вам приходила в голову мысль… что ваша бабушка, как и ее шиншиллы, погибли от… стороннего вмешательства?

— Что-то похожее… да.

— Почитайте внимательно ее записи, Анна. Если захотите обсудить — вот вам моя визитная карточка. — Он протянул картонку серого цвета.

Она взяла и, не глядя, засунула в карман брюк.

— Но у вас свои дела, причем такие… — она поморщилась, — от которых мне просто… грешно… — она усмехнулась, — вас отрывать.

— Мои дела — это дела моих ближних. Если случилось так, что вы оказались в их числе, я обязан исполнить то, что должен, — помочь, — просто сказал он. — Даже в субботу, которая для тех, на кого я работаю, день особенный.

— Значит, вы на самом деле тот, кем назвались? — спросила Анна, понимая, что колеблется — поверить в то, что он рассказал о себе, или нет. Слишком уж… странно.

— Вы не верите мне, — сказал Сухинин, не сводя с нее глаз. Глубоко посаженные, они насмешливо блеснули.

— Не совсем. — Она кивнула.

— Но почему? Отнеситесь к этому как к работе. К бизнесу, если угодно. Кто-то занимается мехами, которые человек надевает на себя…

— Кто-то — чужими мозгами, — подхватила Анна.

— Почему не душой? — тихо спросил он.

— Потому что никто не знает, что это такое. Душа — предположение людей.

Он не отозвался на се выпад. Он продолжил:

— Понимаете, Анна, я верю, что каждый из нас к чему-то готов, хотя сам не знает к чему, — неопределенно проговорил он.

— Ага, эту вашу готовность заметили на небесах и указали именно вам заниматься тем, к чему вы уже готовы?

Он поднял одну бровь. Потом опустил. Губы сложились в мягкую улыбку. Он смотрел на Анну и тихо говорил:

— Вы даже сами не знаете, как точно объяснили все, что произошло со мной.

— Ну да, и наутро вы себя ощутили… кем? Может быть, священником? Пастором?

— Нет. — Он усмехнулся. — Ни тем, ни другим. Сотрудником, если угодно, который издает и распространяет книги по определенной теме для прихожан церкви, а также всех людей, готовых принять то, что в них написано.

— А что в них такого написано? Можете сказать точнее? — настаивала Анна со странной для себя горячностью.

— То, что полезно прочесть всем, желающим изменить свою жизнь к лучшему. Получить от нее больше пользы, насладиться счастливым временем в кругу любящих.

Анна хмыкнула:

— Кто откажется. Как просто…

— Это на самом деле просто, — заметил Сухинин.

— Хотите предложить мне почитать? — Она насмешливо посмотрела на него.

— Нет, — коротко сказал он.

— Почему? — Она удивилась. — Если я правильно понимаю, человек вроде вас должен заманивать меня… таких, как я…

— Нет, — сказал он и улыбнулся.

— Не-ет? Но я слышала…

— Это не так, — сказал он. — Человек приходит сам, когда хочет, к тому, что хочет.

— Но вы наверняка хотите дать мне что-то почитать? Из того, что вы издаете? — спросила она.

— Нет.

— И это нет? Но почему? — Она покраснела.

— Вы не готовы.

— К чему я не готова? — Анна искренне удивилась.

— Понять, что в них написано.

— По-вашему, гм, — она поморщилась, — мне следует читать только книги по уходу за животными?

Сухинин засмеялся, молча склонил голову набок.

— Интересно, — пробормотала Анна. — Как интересно, — повторила она, ощущая сильную пульсацию крови. — Вы разрушили мои представления о людях, какими я представляла ваших… коллег.

— Разрушение стереотипов — это всегда движение вперед, — заметил он.

Анна подумала, что тысячу лет не видела мужчину, который разговаривал бы так, как этот. Обычно беседа — это пинг-понг, в котором слова вместо шарика. Короткие фразы, колкости, слова-пароли. Так говорят коллеги, приятели мужа, Витечки. Кидаются фразами из рекламы, которую крутят по телевизору.

Она устранилась от разговоров не только с ними, но и с самим Витечкой. А потом постепенно избавила себя от необходимости видеть его слишком часто. Она оставалась на звероферме, где в ее распоряжении отдельный домик. Прежде в нем ночевало областное начальство, а иногда — московское. Потом выстроили современную гостиницу, и Анна поселилась в доме, который никого больше не интересовал.

— А… ведь вы… — она откашлялась, потому что голос внезапно сел, внимательно оглядела лицо Сухинина, его высокий лоб, почти без морщин, — не из местных жителей.

— Почему вы так решили? — спросил он.

— У тех, кто живет в холодных местах, на лбу поперечные морщины почти с детства. Люди хмурятся на ветру. Говор у вас тоже не Суходольский.

— Неужели? — Он удивился. — А я-то думал, что уже врос в местную среду.

— Ясно, — усмехнулась она, — если до сих пор вам никто не сказал об этом, значит, вы или большой чин в своем деле, или вас просто очень уважают.

— А я думал, что говорю на «о», как все, как вы, например, Анна.

— Говорите, но есть тонкости, которые…

— Так-так-так… рассказывайте. — Теперь мужчина подался вперед. Анна почувствовала сладковатый запах. Ваниль?

— Вы откуда-то из южных областей, — сказала она. — Это все равно, как… — Она хотела сказать, что это как цвет шкуры енота. На Дальнем Востоке и в здешних северных лесах они отличаются оттенком. Но она решила не кидать ему кость.

— Вы не совсем правы, скорее я с запада. Не томитесь гаданием, я из Новополоцка, — сказал он.

— Вот как? Это же Белоруссия. Чем вас заманили сюда? Каким калачом? — Она засмеялась. — Неужели здешние места вам показались более хлебными? Между прочим, — она повела носом, — от вас пахнет ванилью.

— Отличное обоняние, — похвалил он. — Моя дочь, вы ее видели, собрала мне ужин. Она сама любит ванильные пончики. Принесла целую коробку. Вас угостить? — Он быстро повернулся к желтому пакету в углу на полке.

— Нет-нет. — Анна так яростно запротестовала, что он улыбнулся.

— Не хотите портить фигуру, — бросил он.

— Она уже испорчена, — фыркнула Анна, ожидая, что он, как обычно поступают мужчины, запротестует.

Но Сухинин промолчал. Странно, но его молчание она не восприняла как согласие с ней, а иначе. Этот человек скорее всего не считал для себя возможным обсуждать ее внешность. Анне это понравилось.

— Я приехал сюда, потому что мне выпало такое служение, — сказал он. — Я вам говорил.

— Служение, — повторила Анна. — Странное слово. Почему не служба?

— Нет. — Он упрямо потряс круглой головой. — Служение, Анна.

Она скривила губы и промолчала. Потом взглянула на часы. Тридцать пять минут двенадцатого. Соседи по купе не появлялись. Она подняла голову и посмотрела на верхнюю полку над Сухининым. Постель готова, проводница застелила еще до объявления посадки на поезд. Конечно, они ведь едут в вагоне «повышенной комфортности». В это понятие входит застланная постель. Но не для тех, кто спит внизу, они должны потрудиться сами.

— Наши попутчики играют в карты. — Сухинин перехватил ее взгляд.

— Откуда вы знаете?

— Я видел, как тот, что помоложе, клал колоду в нагрудный карман. Придут под утро.

— Почему?

— Играют в покер. — Он усмехнулся.

— Вы умеете?

— Играл. Давно. Когда работал рентгенологом.

— Но вы сказали, что вы химик по образованию…

— Это правда. Я работал инженером на химическом комбинате в Новополоцке. А потом закончил курсы рентгенологов и перешел в поликлинику.

— Ого. Как все гармонично в вашей жизни. Просвечивали людское тело, — Анна наморщила нос, — а потом стали просвечивать взглядом душу.

— Да нет, я скорее менеджер.

— Так вы поможете мне разобраться с формулами?

— Конечно, — сказал он. — Я вас жду.

6

Она лежала на полке, в купе была полная темнота. Сосед, казалось, уже спит. А она не могла.

По дороге в Суходольск Анна собиралась подумать. О том, что сейчас для нее важнее всего. Взглянуть издали на свою жизнь, в которой пора принять окончательно два решения. Но этот человек сбил ее с толку.

Странно, в который раз думала она, ее бабушка умерла внезапно, и сразу после нее все до одной шиншиллы ушли в мир иной. Есть ли связь?

Эта мысль давно не давала ей покоя, но сейчас, после поездки на выставку, она не отпускала ее. Анна вспомнила одну фразу, которую сказал ей попутчик. И спросила себя: а может быть, на самом деле пришло время? Все сошлось, ей непременно сейчас надо доискаться до причины, по которой ушли из жизни бабушка и ее дело.

Наверное, поэтому она с такой легкостью поддалась попутчику и рассказала ему.

Что ж, дома она исследует все записи, которые делала бабушка. Перелистает тетради в шкафу. Анна помнит, как сама предлагала матери все это выбросить. Но та не согласилась: «Давай не будем. Мне кажется, еще не время».

Она прочтет все материалы и найдет что-то, что наведет ее и Сухинина на мысль о том, что случилось тогда.

Анна знала: если ты делаешь один шаг, то немедленно происходит что-то. Только надо быть внимательной и не упустить. Надо заметить каждую мелочь…

Ничего себе, мелочь, одернула она себя, глядя из тени, в которой сидела, на попутчика. Мелочью его не назовешь. Метр восемьдесят, не меньше, ростом, килограммов девяносто весом. Она привыкла измерять вес и рост у зверей, поэтому с легкостью определяла у людей.

Анна со стоном повернулась на другой бок, когда вспомнила о второй проблеме, о которой собиралась подумать в дороге.

О Витечке.

…— Мам, тебе не хочется плакать, когда ты смотришь на нас с Витечкой? — однажды спросила она свою мать.

— А что? — Мать наморщила губы, ей не понравился вопрос.

— Я на его фоне — морская корова. А он, он… жук-плавунец.

— У тебя и сравнения. — Мать засмеялась. — Во-первых, если ты корова, то почему морская, а не пестрая домашняя буренка. А если он жук-плавунец… разве это плохо? Такой подвижный, быстрый… — Мать пошевелила длинными пальцами со свежим ярким маникюром, изображая движение лапок жука.

— Мам, брось.

— Анна, все в твоих руках. Ты можешь откормить Витечку. Попробуй.

Но, как она теперь понимала, уже тогда дело было не во внешней несхожести, а в чем-то другом. Когда она выходила замуж, она видела его и себя, ничто в его облике не поколебало ее решение. Витечка Воронин всегда был таким. Потому и Витечка, а не Виктор. Он как будто служил подтверждением того, что мужчина хорош собой в любом облике, если он на самом деле хорош.

Витечка оставался субтильным, как французик из кино. Она могла закрыть его своим телом так, что не разглядишь. Когда они бывали вместе, к ним обращались: «девушки», «дамы». Это значит, первой всегда замечали ее. Анна смеялась, а потом это стало раздражать.

Она повернулась на спину и открыла глаза. Вагон раскачивался, ей показалось, что она снова лежит на дне пластиковой лодки, в которой они уплыли сразу после свадьбы.

Лодка была желтого цвета, с красным названием на борту. «Фортуна». Почему так многозначительно называют даже мелкие суда и суденышки? Как будто, спускаясь на дачный пруд, ты возвышаешься над обыденностью. Не важно, что рядом деревенский пацаненок дрейфует на автомобильной камере без всякого названия, а единственным украшением его посудины служит здоровенная заплата, вырезанная из резинового сапога деда.

Но как бы то ни было, именно «Фортуна» качалась в тот день под берегом, легкая, словно сделанная из пальмовых листьев. Данила — знакомый егерь Анны — уступил ее на две недели.

— Берите, — сказал он, опуская весла на дно лодки. — Удобная, быстроходная. В Разбойный Бор собрались? — спросил он, оглядев молодую пару, которая стояла перед ним, не снимая рюкзаков.

— Туда, — кивнула Анна.

— Хорошее время, — заметил Данила.

— Чем? — спросил Витечка.

— Луна растет. — Данила поднял голову и указал.

— Растет? — спросила Анна.

— Конечно, — сказал Данила. — Видишь, висит животом вперед. — Витечка засмеялся следом за Анной. — Если соединить ее концы длинной палкой, получится буква «р». Значит, растет.

— А если месяц повернут в обратную сторону… — начала Анна.

— Когда он буквой «с»? — уточнил Витечка.

— Значит, стареет, — объяснил Данила.

— А какая разница? Для нас? — спросил молодой, как сама луна, Аннин муж.

— Все, что сажаешь на растущую луну, растет хорошо, урожайно. — Данила подмигнул ему. Анна покраснела, поняла намек.

Они уплыли в Разбойный Бор, поставили палатку и вечером развели костер. Анна и Витечка сидели напротив друг друга и смотрели в огонь. Витечка оказался умелым костровым — разложил нодью, самую настоящую. Срубил сухое дерево, положил его, поверх него — еще одно. Потом зажал их колышками, чтобы не раскатились.

Анна тихо засмеялась. Их вот так же скрепила бумажка — свидетельство о браке. Чтобы вместе горели и не раскатывались в разные стороны.

— Не смейся, — заметил Витечка. — Будут гореть до утра.

— Проверим. — Анна многозначительно посмотрела на Витечку, имея в виду горение иного костра. Но муж поспешил убедить ее, что он все делает правильно.

— Меня научил отец. Мы часто ездили на рыбалку, спали возле костра и не в такую погоду. Смотри, поджигаем нижнее дерево, — объяснял он, чиркая спичкой и поднося ее к большому куску сухой березовой коры. Она вспыхнула, как он тогда, когда подошел к ней и толкнул на диван… — Оно горит, а потом от него загорается верхнее…

— У нас будет двойная нодья, — хрипло проговорила Анна, встала и пересела к Витечке.

Он секунду смотрел на нее, потом догадался и засмеялся.

— Ты… хочешь? — спросил он, обнимая ее.

— Да. Смотреть на растущую луну, — тихо призналась Анна.

— Гляди. — Он закинул голову.

Анна легонько толкнула его, он упал на надувной матрас.

— Так лучше смотреть…

Двойная нодья обещала жаркую ночь, и она была такой. Как и следующая. Казалось, они плавились от огня внутреннего и внешнего. Потом кидались в воду, плескались, пугая рыб… Днем гребли на лодке в дальние заводи, ловили судаков на удочки, умело оснащенные Витечкой. Сидели на берегу, и Анна расчесывала светлые волосы своего мужа.

— Какой же ты хорошенький, Витечка, — шептала она.

Здорово, да? — спрашивала она себя. Как здорово, что не она вышла замуж за того… Или, сказать иначе: как хорошо, что она не вышла за того замуж… С ним не было бы так хорошо, потому что Витечку она знает всю жизнь. А теперь она узнала еще одно — ему не нужна ни одна женщина, кроме нее.

Да, это правда. Витечка удивил ее, сильно… Она и предположить не могла, что до нее у него никого не было. За ним бегали девчонки, несмотря на рост и телосложение. Она спросила его, когда они впервые почувствовали вкус друг друга, у нее дома, на диване. Он так решительно брал ее, что она… удивилась, когда он прошептал:

— Ты — первая.

И она, более опытная, чем он, поняла, это правда. Она помогла ему, направила его… И все получилось…

Анна хотела спросить после, как он смог дожить до двадцати одного года и не… Но не посмела, когда услышала:

— Анна, я однолюб.

— А когда ты решил им стать? — Она всматривалась в его довольное лицо.

— Когда я залез высоко на дерево…

— Гм… помню. — Она захихикала. — Твоя мама побежала звонить в пожарную часть. Но ее удержали, ей объяснили, что человек не кошка, которая вопит от страха высоты.

— Я тоже хотел вопить, — признался Витечка.

— Брось. — Она не поверила.

— Ты спроси: от чего? — настаивал он.

— Ну, от чего?

— От любви, — засмеялся он.

— Ты что? Правда? К кому?

— Я увидел, что внизу стоит толпа, какие-то крошечные человечки, не больше оловянных солдатиков. Из всех ты одна была похожа на настоящую.

— Я была самая большая? То есть самая крупная, да? — спросила Анна.

— Ага. И я решил, что ты будешь моей женой. Я тебя никогда и нигде не потеряю.

Она хохотала и целовала его.

— Не потеряешь, — обещала Анна, впиваясь взглядом в небо. Оно было высокое, темное, яркие звезды повторяли свет углей костра… Она думала, что у Витечки или природный талант любовника, или воздержание сохранило ему столько энергии. Ей было хорошо с ним. Ничего похожего на торопливую любовь с тем, который…

Поезд стучал холодными колесами по мерзлым рельсам, Анна чувствовала, что дрожит, мелко-мелко. Как будто передразнивает какую-то вагонную железяку, которая обо что-то бьется. Анна едва удержалась от стона. Она помнила, кажется, все, что было тогда, в счастливом начале их жизни вдвоем. Запах костра, поджаренного мяса на вертеле, запах ночных фиалок, которых было столько на полянах в Разбойном Бору, что, казалось, их по ошибке занесли в Красную книгу, им там не место. Сначала она подумала, глядя издали, что это сиреневое марево от люпина. Но когда подошла ближе и когда каждая пора на коже принялась впитывать цветочную сладость, она подумала, что это свадебный букет.

— Витечка! — закричала она. — Посмотри!

Он тоже не мог поверить. Они глядели друга на друга, Анна прочитала в его глазах вопрос, но покачала головой.

— Нет-нет, — сказала она. — Пускай останутся такими, не примятыми…

Так куда все подевалось? Когда? Почему она все дальше отодвигается от него, отгораживается? Убегает?

Она снова услышала Витечкин вопрос, который он задал ей в последний день перед отъездом из Разбойного Бора.

— Помнишь, что сказал Данила?

— Он много чего говорит, — бросила Анна.

— Он сказал, что посеянное на растущую луну хорошо растет.

Она засмеялась.

Но в те две недели они ничего не посеяли. Вернее, то, что посеяли, не взошло.

Потом началась обычная жизнь. Отец Витечки устроил ее на звероферму, что в пятнадцати километрах от Суходольска.

— Ты бросаешь меня в городе? Одного? — спрашивал Витечка.

— Я буду ездить туда и обратно, — обещала она.

— Ради меня, да? — тихо спрашивал он.

— Ну… да, и ради тебя тоже, — отвечала Анна.

— А ради чего не «и»? — спросил он.

— Не поняла. — Она помотала головой.

— Ты сказала, «и ради тебя тоже».

— А, ты об этом. — Она отмахнулась. — Должна же я мыться по-человечески каждый день.

— Понял, — насмешливо сказал он. — Ради ванны и меня тоже. — Он ссутулился и вышел из комнаты.

Но Витечка не умел долго дуться, поэтому через десять минут он просунул голову в двери кухни и спросил, улыбаясь:

— Чем меня покормят?

— Блинами, если хочешь.

— Хочу.

Он догадывался, почему Анна согласилась работать с енотами на звероферме. Он не мог удержать ее. Там она будет получать гораздо больше, чем в городе. Анна работала лаборанткой на кафедре зоотехники в сельхозинституте. Лаборант, даже с перспективой стать преподавателем, — ерунда для нынешней жизни даже в Суходольске. Сам Витечка работал в том же институте, только на факультете механизации, инженером. Ему платили чуть больше, чем ей. Он неплохо разбирался в компьютерах, но те, кому он помогал, тоже сидели без денег.

Анна тогда напекла блинов, они были необыкновенно тонкими, как паутинка, и не рвались.

— Ты так любишь енотов? — спросил Витечка.

— Я писала о них диплом. На практике мы с Данилой проводили учет. Они мне на самом деле нравятся. Раньше енотов на ферме не разводили. Только норок и лисиц. Но сейчас они вошли в моду.

— Ясно. — Он кивнул. — Хотел бы я быть твоим енотом, — засмеялся он. — Может, приготовишь мне клетку?

Анна усмехнулась.

— А вот эта тебе не подходит? — Она обвела руками комнату.

— Подходит, когда ты здесь, — сказал он.

— А я здесь.

Но Анна не могла каждый день приезжать домой. Автобусы ходили плохо, особенно зимой, рано темнело — в декабре в Суходольске вечер уже в три часа дня. Город перевели на московское время вопреки природе, он подчинился, а природа нет.

Они жили почти врозь. Такой брак, потом услышала она, называется гостевой. Сперва она удивилась, а потом подумала: как точно. На самом деле, она живет на звероферме, приезжает в город как гостья. И он к ней. Нечасто.

Может быть, причина еще и в том, что она единственный ребенок в семье, а говорят, что такие люди — трудоголики от природы. А Витечка — второй ребенок в своей, он обречен в паре с такой, как она, оставаться на вторых ролях.

Анна не торопилась заводить детей, мать предупреждала, что не стоит слишком рано. И уж конечно, не так рано, как сделала она сама. Тем более что сейчас мало кого волнует, есть у тебя дети или нет. Люди спокойно относятся к выбору женщины — делать карьеру или сидеть дома. И потом, не у всех одинаково развит материнский инстинкт.

Анна на самом деле хорошо зарабатывала, но сначала ей казалось, что это плата за время, проведенное врозь с Витечкой. Говорят, разлука разжигает страсть. Но видимо, не у всех. Когда постоянно подавляешь желание, оно слушается и перестает возникать. Появляются другие желания. Анне захотелось разводить шиншилл?

Новость о том, что их звероферма стала частной, навела Анну на мысль, которая могла показаться сумасшедшей. Ей тоже захотелось стать хозяйкой своей фермы. Пусть не такой большой. Чем больше она работала, тем яснее понимала, что прожить жизнь наемным работником не по ней. Она часто вспоминала бабушку, которая говорила: «В другое время я открыла бы ферму и выращивала шиншилл. Я убедила бы всех, что эти зверьки — самые замечательные домашние животные. Я продавала бы их, как сейчас продают кроликов, черепах, морских свинок…»

Она уставилась в темноту, прислушиваясь к тихому дыханию соседа.

А ведь если бы она согласилась побыть в Москве, как предлагали родители, то она не встретилась бы с этим человеком. Анна прислушалась к себе, как призывал ее недавно Сухинин, поморщилась. Да, она хорошо сделала, что уехала сейчас. Она это чувствовала.

7

Сухинин лежал тихо, дышал ровно, но тоже не спал. Он думал о той, что на полке напротив. Как она похожа на его жену, такая же большая, белая. Сейчас Анне примерно столько лет, сколько было Зое, когда они расстались. К тридцати.

Он вытянулся на спине и закинул руки за голову. В полной темноте открыл глаза, словно хотел рассмотреть получше ту, которую не видел с тех самых пор. Она умерла женой другого.

Когда он рассказал жене о том, что его разыскал человек из инюрколлегии и о том, на каких условиях он может получить свалившееся на него наследство, она громко хохотала. Ее круглое лицо стало румянее обычного, а полные плечи в открытом сарафане колыхались, словно взбитые сливки, подцепленные ложкой. Так и хотелось лизнуть.

Он поморщился.

— Сухинин! — снова услышал он ее громкий голос. — Ты — адвентист седьмого дня! С ума сойти!

— Но так вопрос не стоит, — кинулся он успокаивать жену. — Никто не принуждает меня стать членом церкви.

— Не могу-у! — мотала головой Зоя, короткие кудряшки, чуть длиннее, чем у Анны, и чуть темнее, чем ее светло-русые, подпрыгивали.

— Послушай меня. — Он поднял руку, призывая послушать его. Она умолкла. — Зоя, я просто буду менеджером при деньгах, которые мне оставил отцов дядька. Хитрый дядька, ух, какой хитрый дядька. — Он покрутил головой. — По его воле на эти деньги должны издаваться книги. Мое дело — отвечать за то, чтобы деньги пошли только на это. А не на ветер, — добавил он фразу, суть которой не надо объяснять никому. Доступная, она должна была примирить жену с тем, что он сказал.

— Будто ты что-то понимаешь в церковной жизни, — бросила жена, но в ее тоне слышалось гораздо меньше раздражения.

— Мне не надо понимать, я же сказал тебе…

— Ты даже не заглянешь в те книги, которые…

— Я стану только управлять… деньгами, — упорствовал он. — Десять лет, — Степан невольно вздохнул, — как завещано. А потом вынимаю из дела все деньги, и мы с тобой…

— Оттуда ничего не вынешь, — мрачно заметила жена. — Это секта, неужели не ясно? Она же тебя…

— Нет, не секта, нет. Я все узнал, — заторопился Степан. Ему не хотелось, чтобы жена тратила силы на подозрения, переживания, от которых он уже избавился. — Адвентисты седьмого дня — это христианская международная церковь протестантского направления, — быстро проговорил Степан то, что вычитал в энциклопедии. — Они верят в скорое пришествие Христа на землю.

Жена фыркнула.

— А почему — седьмого дня? — спросила она.

— Потому что они чтут седьмой день недели — субботу. Как особо освященный день при сотворении мира. — Степан поморщился. Таких слов не было в его обиходе, ему казалось, они царапают язык, неловко ворочаясь. То же самое он испытывал на экзамене по диалектическому материализму, когда учился в институте. Чужие слова. — Открой энциклопедию и прочти сама, — с некоторой досадой добавил он.

— Вот еще, — фыркнула жена. — Я знаю, что это секта. Спроси кого хочешь.

Степан вздохнул. Природное упрямство жены иногда его забавляло, порой — вдохновляло, а бывало, как сейчас, раздражало. Но он сдержался и спокойно пообещал:

— Когда съезжу на место, узнаю больше.

— На какое место? — спросила Зоя.

— В Винтер, — бросил он так небрежно, будто речь шла о соседней деревне.

— Куда-куда? — переспросила жена.

— Туда, где жил дядька. В Северную Калифорнию. В Америку.

Она молча смотрела на Степана, потом склонила голову набок и сощурилась. Ее лицо побледнело.

— Ты думала, что я шучу? — тихо спросил он.

Жена пожала плечами и молча вышла из комнаты. Степан почувствовал жар внутри, как будто загорелось солнечное сплетение. Но никто не бил его под дых. Разве что предчувствие?

Ее шаги удалялись, он напрягал слух, словно боялся, что они пропадут. Словно кто-то ему сказал, что если он перестанет их слышать, значит, жена ушла от него навсегда.

Но Степан помнит и другое чувство, которое явилось на смену страху потерять Зою. Расшифровать его просто — ничто, никто, ни за что не удержит его от шага, который предлагает ему сделать судьба.

Он уехал в Винтер. В маленьком городке, где жил дядька, местный пастор Леон Макфадден приставил к нему переводчика. Парень русских кровей говорил неплохо, но то, что касалось российских реалий, по сто раз переспрашивал. С его помощью сам Степан понял все, что хотел. Правда, хотеть много он не мог — чтобы задать вопрос, надо знать, о чем.

Леон Макфадден рассказал Степану, что протестанты — лютеране, кальвинисты, представители англиканской церкви, методисты, баптисты, адвентисты — христиане, как и православные. Это понравилось Степану. Неясная тревога: не изменяет ли он чему-то, чему изменять нельзя, — пропала.

Ему пришлось по вкусу и то, что у протестантов нет сложной церковной иерархии, нет монашества. Нет культа Богородицы, святых, ангелов, икон. Таинств у них всего два — крещение и причащение. Степана заинтересовало замечание о том, что протестанты стремятся примирить религию с наукой.

Удивился он числу протестантов в мире — двести двадцать пять миллионов, сказал Леон Макфадден. А когда пастор поздравил его с тем, что он начинает свою работу в канун праздника — адвентисты седьмого дня в России готовятся к сто десятой годовщине своей церкви в тысяча девятьсот девяносто шестом году, он успокоился окончательно.

— Различные конфессии со всего мира пришлют к вам гостей, — пообещал Леон Макфадден. — Церковный юбилей почтут своим присутствием представители вашей власти. Стоит поторопиться и издать некоторые книги к этому празднику.

Леон Макфадден приготовил Степану чемодан книг на английском языке.

— Ваш дядя особенно ценил книги о нравственной жизни человека.

— Пастор считает, — добавил от себя переводчик, — такие книги полезны всем. Их купят не только люди церкви, но и самые разные.

— Я понял, — кивнул Степан.

В гостинице он перебрал книги. Кое-что он помнил из английского и перевел названия. «Идеальная мать», «Счастье в браке», «Противоречия, которые легко сгладить»… Как будто он собирался работать не на церковь, а на школу психологии.

Леон Макфадден не ошибся. На церковный юбилей в Россию съехались не только представители разных конфессий со всего света, но и власти. Если бы жена увидела их, она бы перестала говорить, что это секта. Но Зоя осталась в Новополоцке.

Размах этой малой, как ее называют, церкви удивлял Сухинина все больше. Он побывал в духовной академии, которая принадлежит церкви Оказалось, что в ней можно выучиться на дирижера хора. А у их дочери, Катерины, прекрасный слух…

При духовной академии — а она не так далеко от Москвы — есть учебный сельскохозяйственный центр. Любой человек, не важно, интересуется ли он богословием, может пройти курс по выращиванию экологически чистых овощей.

Степан Сухинин до сих пор испытывал странное вдохновение. Как будто все, что происходило с ним в последние годы — расставание с прежней профессией химика, курсы рентгенологов, после которых он нашел работу, постоянная тревога за то, что будет с ним, с семьей, с дочерью, — улетучилось. Словно он долго барахтался на глубине, едва не утонул, но ему бросили спасательный круг. Из прошлого, предыдущие поколения.

Степан говорил жене, которая не соглашалась переезжать с ним в Суходольск:

— Это удача, Зоя. Поверь.

— Отдать десять лет жизни тому, чего ты не понимаешь?

— А я отдал все предыдущие тому, что понимаю? — Он пожимал плечами. — Знаешь, я начинаю верить, что не мы управляем жизнью, а она нами. Поэтому незачем сопротивляться.

— Какая великая мудрость, — насмешливо говорила она. — Мы с Катериной подождем тебя дома. Я думаю, ты скоро вернешься. Только жаль, что твое место рентгенолога кто-нибудь займет.

— Но разве то, что выпало мне, не доказательство того, что кто-то управляет нами? — спорил он. — А хочешь еще одно? — Он сощурился, волосы на затылке вздыбились. Хохолок в то время еще задорно торчал, он заставлял улыбаться каждого, даже в плохом расположении духа. Зоя тоже улыбнулась. Но у нее вышло криво. — Моя фамилия — Сухинин. Я должен ехать в Суходольск. Ты чувствуешь?

— Ага, в город твоего имени, — фыркнула жена. — Небесный промысел. Как там у вас говорят?

Он пропустил мимо ушей особенную интонацию и ударение на словах «у вас». Но ясно почувствовал внутреннее сопротивление жены и ее решимость отделиться от него.

— По завещанию я должен работать в Суходольске. Оттуда уехала семья отцовского дядьки в Америку. Он завещал мне позаботиться о нынешних прихожанах. Он хотел, чтобы они читали полезные для жизни книги.

— Но ты ничего не знаешь, не понимаешь… — твердила она.

— Моя задача — издавать книги. Никто не заставляет меня становиться верующим и адвентистом.

— Все равно кошмар, — твердила она.

— Ты можешь предложить что-то взамен? Выгляни в окно, жена.

— Незачем. Я и так знаю, что там. — Она усмехнулась. — Вообще-то, Сухинин, ты всегда был активным. Я помню, как в стройотряде ты служил комиссаром. Тогда мы укладывали шпалы в Сибири.

— Да, после второго курса, — сказал он. — У тебя были потрясающие шорты, Зойка.

— За них ты меня и полюбил, — насмешливо бросила она.

— А ты меня — за то, что я был начальником?

— Пожалуй.

Он вспомнил, что после этого, последнего перед отъездом разговора с женой он снова испытал жжение в солнечном сплетении. Как после удара под дых.

Сухинин повернулся на другой бок и едва не застонал. Удержался, опасаясь разбудить попутчицу. Интересно, думал он, женщина, которая лежит на полке напротив него, вот так же держится со своим мужем? Надменно, насмешливо, колюче?

Проведя восемь лет в новом для себя сообществе, Степан Сухинин чувствовал себя рентгенологом, у которого появился прибор, позволяющий просветить нечто, что называют душой. Он не вступал ни в какие церковные контакты, как он это называл. Но из любопытства просматривал книги, которые финансировал. Слушал проповеди по субботам. Он даже уловил, хотя не сразу, что для адвентистов седьмого дня нет ничего более авторитетного, чем Священное Писание. Они верят в незыблемость, неизменность и вечность десяти заповедей, которые он с готовностью принимал всегда.

Издание книг захватило его так сильно, что даже он не предполагал у себя такой горячности. Это были полезные книги — как сделать жизнь человека лучше, семью — крепче, любовь — искреннее.

Сейчас он вез из Москвы сигнальные экземпляры книг. Он обнаружил, что в столице издавать дешевле, чем в Суходольске. Даже с перевозкой.

Сухинин отработал на церковь уже восемь лет. Он все чаще думал о том, куда ему податься с вынутыми из дела деньгами. Но на душе не было так холодно и тревожно, как прежде. Ему хотелось и выйти на волю, снять с себя обязанности, наложенные на него наследством, и остаться, продолжить то, что делает.

Он повернулся на правый бок, собираясь заснуть, и оказался лицом к Анне. Он вслушивался в се бесшумное дыхание. Какое все же сходство с его бывшей женой. Но только ли поэтому он говорил с ней весь вечер? Только ли потому ему хотелось разгадать загадку, которую она сама загадала себе?

А она загадала. Не одну, а две. Он это видел. Сухинин теперь гораздо лучше понимал людей, чем прежде. Он знал, что все люди загадывают себе загадки сами. Чтобы воспарить над собой, победив в чем-то. Анне что-то не нравится. Или кто-то? Скорее всего муж.

Выходит, всем большим белолицым женщинам не везет с мужьями? Как его Зое? А какой муж у этой Анны? Интересно, он похож на него самого? А каким он видит себя?

Степан видел себя мужчиной выше среднего роста, не толстого, с умным лицом. Это обязательно, потому что в том сообществе, куда попал он, с глупым лицом быть не положено.

«Пап, какой ты мудрый», — вспомнил он слова дочери и улыбнулся.

Сухинин растил Катерину один, после того как забрал ее в Суходольск после смерти Зои. Он не хотел, чтобы у девочки была мачеха, и не женился.

Не хотел. Как интересно, вдруг заметил он. Прежде он всегда думал о чем-то, употребляя эту частицу. А теперь она почти пропала из обихода. Он чаще утверждает что-то, чем отрицает. Сухинин понял, что, утверждая что-то, можно скорее примирить людей друг с другом.

Если у его попутчицы разлад с мужем, он поможет им помириться. Потому что у развода, о котором она наверняка думает, есть только одна причина, он узнал ее недавно и согласился — прелюбодеяние. Он принял еще один принцип, который утверждают сторонники церкви, на которую он работает. Он прост — сторона, которая совершает измену, больше не вправе вступать в брак.

Он услышал об этом, когда Зоя собиралась выйти за другого, но они еще не развелись. Она не успела — утонула в озере. Ее гибель словно подтвердила: совершивший измену не должен вступать в брак.

Но, думал Сухинин не раз, если бы он знал то, что знает сейчас, Зоя была бы с ним до сих пор. Они любили друг друга, это точно. Телом. Сейчас он знал, как научиться любить душой. Он научил бы и ее тоже.

Если честно, чувства вины уже не осталось, не винил он и ее. Какой смысл — если не знаешь китайский язык, ты не объяснишься на нем. А они оба были неграмотные.

Не потому ли ему так захотелось удержать молодую женщину, которая попалась на его пути, от того, на что она почти решилась? Он должен помочь ей, не дать совершить необратимый поступок. Научить, как удержаться от него. Победить себя.

8

С вокзала Анна поехала домой, а не на звероферму, где проводила большую часть времени. Витечки дома не было.

В холодильнике лежал кусок сыра, замотанный в тонкую прозрачную пленку. Есть не хотелось. Она захлопнула дверцу холодильника и пошла в ванную, где в шкафу хранились бабушкины бумаги. Она посмотрела на него, прикинула, что без лестницы ничего не достать. Но прежде чем выдвинуть вертлявую, расшатанную конструкцию из металла и дерева из-за шкафа в коридоре, Анна решила переодеться и выпить кофе.

Кофе в доме был всегда, через пятнадцать минут она уже сидела с чашкой за кухонным столом. Вкуса не чувствовала, глотала, ощущая, как в желудок низвергается горячая жидкость.

Надо же, думала она, случайная встреча — и нате вам, все прежние планы побоку. Если бы не попутчик, то через полчаса она уже тряслась бы в автобусе на звероферму. Там ее заждались разлюбезные еноты и егерь Данила, которому обещала помочь — пересчитать лис и зайцев в его угодьях. Она ему задолжала, Данила часто помогает ей с енотами. Она вообще-то не остается в долгу — прошлой весной, например, вместе с ним сажала на его егерском участке клубни топинамбура — земляной груши.

— Косулям на радость, — объяснял Данила. — Они оборвут листья, зайцам тоже кое-что достанется. А клубни выкопают кабаны. Те, что не съедят, останутся на зиму, летом взойдут. И так всегда.

Данилу называли ученым егерем. Охотники приезжали к нему на участок толпами. Он подкармливал животных, поэтому они плодились здесь несравненно лучше, чем на других. Он сеял ячмень, просо, люцерну на полянах, просеках, болотах — где было место.

Данила — потомственный биолог. Его отец работал у бабушки. Иногда Анна, наблюдая за ним, спрашивала себя: мог бы такой, как он, лесной человек стать ее мужем? Но совершенно честно отвечала себе: нет. Ей хотелось, чтобы тот, с кем она рядом, был на своем месте не только в глухом лесу, среди животных, но среди людей тоже.

Она допила кофе и посмотрела в окно. Стекло покрылось узорами, Анна привстала, чтобы разглядеть, что на улице.

Увидела. Высокие сугробы, чуть не вровень с чугунным забором, возведенным давным-давно вокруг их двора. Значит, на звероферме тоже подвалило снега. Самое время встать на широкие лыжи, подбитые камусом, и вместе с Данилой отправиться в лес.

Обычно он проводит учет в начале зимы и в конце, но нынешняя зима выдалась неровной. То мороз, то лютый ветер. А для учета нужна устойчивая погода, чтобы животные не отсиживались в норах. Данила уже несколько раз откладывал выход в лес, но дальше некуда, понимала Анна. Середина декабря.

Тем более что все готово — она сама чертила ему на компьютере план в крупном масштабе: один сантиметр — двести метров. На нем наметила десятикилометровую тропу, точно такую, как прошлогодняя. Ее надо пройти до захода солнца.

В первый день они затирают все следы зверей и птиц, которые пересекают маршрут. На следующий день в эти же часы снова проходят по маршруту. Если встречают на пути погибшее животное, Данила заворачивает его в несколько слоев бумаги и отдает ветеринару. Чтобы определить причину гибели животного и дать ответ — нет ли опасности для зверей на ферме. Для ее енотов.

Анна поморщилась. Так что же, она на самом деле собирается изменить своим драгоценным енотам с шиншиллами?

Анна с первого взгляда полюбила енотов, осторожных ночных животных, величиной с лисицу. Ей нравилась их обстоятельность — выкапывают логово, иногда занимают покинутые норы других зверей. Енот единственный из семейства собачьих впадает в прерывистую спячку. Нагуляет жиру к осени и лежит в норе в морозы и метели.

Она писала диплом по биологии енота. А Данила помогал отыскивать норы. Для Суходольских лесов енот не коренной обитатель, а переселенец. Биологи проделали с ним то же, что собиралась бабушка с шиншиллами. Прежде еноты встречались только в Приморском и Хабаровском краях. В тридцатые годы их выпустили в лесах средней полосы России. Зверям понравилось на новом месте, они облюбовали долины рек, лесные окраины, оказались очень плодовитыми. В апреле или мае у них появляется потомство, бывает, что самки рожают по четырнадцать щенков.

Данила сделал Анне щедрый подарок, когда она писала диплом. Все норы енотов, которые он нашел, нанес на карту и отдал ей. За так. Поэтому она с легкостью могла определить число щенков в каждом выводке. Она маскировалась с подветренной стороны метрах в пятидесяти от норы ранним утром и наблюдала за выводком. Иногда забиралась на дерево, выбирая потолще, чтобы ветка не сломалась под се немалым весом. Ей хватало одного-двух часов, чтобы сосчитать количество щенков. А значит, с большой точностью определить, стоит ли выпускать животных здесь или отвезти на другой участок. Диплом, в который Анна все это вставила, оценили так высоко, что издали в сборнике трудов университета.

Нет, от енотов она не откажется. Она дополнительно к ним займется шиншиллами. У нее будет на это время. Когда вытолкнет Витечку из своей жизни? — насмешливо спросила она себя.

Витечка… Где он сейчас? Впрочем, какое ей дело?

Анна встала из-за стола и пошла за лестницей. Она вытащила ее из-за пузатого коричневого шкафа в прихожей. На нее посыпалась пыль, она фыркала, мотая головой. Черт побери, никакого порядка в хозяйстве. Но не важно. Он будет. Когда-нибудь.

Анна потащила лестницу в ванную, одна ножка вцепилась в тряпичный полосатый коврик и волокла его за собой. Сильным рывком Анна отцепила ее и пнула коврик. Он отлетел к двери, вздымая облако пыли. Черт, снова выругалась она. Сколько времени мужа нет дома?

Наконец встала на ступеньку, с которой можно дотянуться до верхнего ряда амбарных книг. Она сняла три тетради, потом еще три. Принесла в гостиную и положила на стол. «Что ж, начали», — сказала она себе.

Анна открывала тетрадь за тетрадью, смотрела на даты. Как хорошо, что у бабушки всегда был порядок в делах. Она облегченно вздохнула, предощущая, что следующая тетрадь — та, что ей нужна.

— Фу-у. — Анна подвинула стул и села. Сейчас, сейчас…

Она открыла титульную страницу. Но… почему такой перескок? Она вернулась к предыдущей тетради и почувствовала, как меняется настроение — радостного предощущения как не бывало, вместо него подозрительная тревога. Анна быстро перелистала следующие тетради. Все верно, одной нет на месте.

«Может, бабушка ошиблась и поставила не ту дату? — усомнилась она. — Брось, — одернула себя Анна. — Скорее ошибутся все календари мира, чем профессор Удальцова».

Снова и снова Анна тупо перебирала амбарные книги. На колени спланировал лист бумаги. Это еще что? Анна повернула его текстом к себе.

Это… это не страница бабушкиных записей. Это… документ. С печатью.

Анна впилась глазами в слова, которые были напечатаны плотно. Строка к строке. Текст на русском языке, но такого языка она не понимала.

Наконец она положила лист на стол и подняла глаза. Если перевести то, что она прочла, на человеческий язык, документ означал, что ее муж, Виктор Сергеевич Воронин, совладелец фирмы по упаковке… вина!

Ох.

Анна снова читала строчку за строчкой, чувствуя, что ее охватывает ужас. Вложено… Столько денег? Столько, сколько она никогда не видела вживую. Он… тоже не видел.

«Не смеши, — одернула она себя. — Если он их вложил, значит, он их видел». Анна похолодела. Кажется, это произошло с ней второй раз в жизни. Это… правда?

Листок с печатью задрожал в ее мигом похолодевших руках.

Откуда у мужа деньги?

Анна смотрела на число, когда была пришлепнута печать.

Год назад. И он… ничего ей не сказал?

Анна подняла голову от стола и глубоко вздохнула. Она почувствовала во рту привычный привкус, который всегда возникает от волнения. Она долго не могла найти ему определение. Но сейчас догадалась — у нее во рту привкус жженой резины.

«Спокойно, — сказала она себе. — Итак, начнем сначала. Откуда у него взялись деньги?

Он что-то продал. Не украл же, в конце концов».

Анна обвела глазами комнату, пытаясь не увидеть чего-то привычного. Потом усмехнулась. А что могло пропасть? Что было у них такого ценного? На стенах никогда не висели картины великих мастеров. А те, что висели, — творения невеликих, бабушкины друзья дарили свои рисунки. Они не стоили больше устной благодарности и чашки чаю с домашним тортом. Вон они — букет фиалок в банке над телевизором, снежное поле над диваном. Недавно она прочитала, некстати пришло в голову Анне, что труднее всего рисовать белый снег. Еще бы — белое на белом. Но даже за такую картинку, где нарисован белый сугроб и голубое небо над ним, много не дадут. Вот, такая висит над шкафом, почти под потолком.

Анна встала и принялась ходить по квартире. Сначала она ничего не замечала, почти на ощупь отыскивая путь, по которому можно мерить шагами комнату за комнатой. Это не так просто — мебель, старая, тяжелая, ее не сдвинешь, не обойдешь. Она занимала большую часть квартиры, достаточно значительной, даже по нынешним меркам. Комнат было три, они располагались анфиладой, соединяясь друг с другом всегда распахнутыми дверями. Что облегчало переход.

Потом, уже на обратном пути, Анна смотрела не под ноги, а вокруг. Она все еще пыталась понять, что пропало, хотя уже начинала догадываться, что Витечка если и продал, то нечто… нематериальное.

Пройдя по комнатам три раза, она остановилась возле стола, крепко обхватила себя руками за плечи, глядя на выложенные на столешницу тетради, или, как их называла бабушка, амбарные книги.

Анна села за стол. Повертела в руках документ. Спросить не у кого. Мать далеко, у нее свои проблемы. Она двигает отца все выше и выше. У нее открылся природный дар воспитателя собственного мужа. Надо заметить, отец не из слабых мужчин, но так сошлось. Мать, как теперь сказали бы, была виртуальной авантюристкой. Она придумывала ходы, которые должны сделать другие. Отец подходил для этого идеально. Поэтому он теперь работал в Москве, в банке, на должности, о которой едва ли мечтал обычный экономист из Суходольска.

Рассказать подругам? Вообще-то у нее нет никого ближе енотов. А если бы они были, она никого не стала бы посвящать в свои дела. Просить помощи в личной жизни у посторонних все равно, что вместо зубного врача пойти к часовому мастеру. У того и другого есть инструменты, но они сильно отличаются друг от друга.

Может, все-таки кто-то дал Витечке денег? Какая-нибудь… состоятельная женщина?

От этого предположения ее бросило в жар. У Витечки женщина? Но… Почему? Как?

Анна откинулась на спинку стула.

«Как? — ехидно спросила она себя. — А разве не ты сама собиралась исключить его из своей жизни?»

Анна встала, не отрывая глаз от стола, будто сверху могла рассмотреть что-то новое. Она засунула руки в карманы темно-зеленых брюк из флиса. В складке мягкой ткани нащупала картонку. Что это? Она наморщила лоб. Вынула. Визитная карточка. Сухинин Степан Михайлович. Она ехала в поезде в этих брюках, а он дал ей свою визитку.

Анна порозовела. Но не от того, от чего розовеет женщина. Не от воспоминания о том, каким вниманием одарил ее попутчик. Яркий цвет окрасил щеки от пришедшей в голову мысли. Этот странный человек предлагал показать ему бабушкины записи, чтобы по формулам догадаться о возможной причине гибели животных. И смерти самой бабушки.

Более того, он уверял ее, что с недавних пор знает об отношениях мужчины и женщины то, чего не знал прежде. Его близость к церкви, незнакомому и настораживающему миру, позволяла Анне воспринимать его иначе, чем других мужчин. Он казался ей сторонним наблюдателем жизни всех остальных, к которым она относила себя.

Анна втянула воздух. Она вспомнила слова Сухинина о том, что мужа нужно хвалить, восхищаться им. В общем, льстить. «Какая ерунда», — говорила она себе и чувствовала, что слезы вот-вот выкатятся из глаз.

«Погоди, — одернула она себя. — А может, Витечка где-то взял кредит? Но кто ему даст под его зарплату? А если под залог? Но что он мог заложить?» Только ее. Анна усмехнулась. Она, конечно, хорошо к себе относится, но не настолько, чтобы поверить, будто потянет на половину стоимости упаковочной фирмы.

Сердце колотилось, Анне нужно было что-то делать. Она вскочила из-за стола, подошла к окну и принялась царапать заиндевевшее окно. В морозном рисунке разглядела зверька. Замерла, изучая абрис. Конечно, он похож на шиншиллу. Голубоватый оттенок зимнего дня придавал еще большее сходство.

Анне показалось, что прямо к ее носу поднесли табличку, которую она увидела на выставке: «Голубая шиншилла». Самая красивая из всех.

Ее бросило в жар, потом в холод. Значит, все это произошло год назад? Тогда… ясно, что Витечка продал.

В висках застучало. Анна еще крепче впилась себе в плечи. Бабушкину тетрадь. Это вместо нее лежит документ, а тетради номер девять нет.

Анна отошла от окна. Она снова засунула руки в карманы брюк, пальцы правой руки нащупали картонку. Анна машинально выдернула ее и посмотрела. Да, все та же визитная карточка.

Позвонить прямо сейчас? Она чувствовала, как холодная дрожь пронизывает тело. А что сказать Сухинину? Заявить ему: «Все ваши слова — муть?» Но он же предлагал ей помочь разобраться с формулой яда, а не с мужем и его обманом?

Нет, она должна сама разобраться со своей личной жизнью.

Анна засунула визитку обратно. Если бы Витечка оказался сейчас вот здесь! Анна стиснула кулаки. Она бы… Она бы… Она огляделась. Она бы запустила в него чугунным кабаном, который стоит на полке? Нет. Она бы…

«Стоп, Анна, — сказала она себе. — Все, что сейчас надо сделать, — это забрать тетради и увезти их на звероферму. Прямо сейчас».

9

Вообще-то у Анны была мысль — остаться дома после Москвы, расслабиться, полежать с журналом в пенистой ванне — она купила лавандовую пену, а поехать на звероферму дня через два. Надо было кое-что сделать — разморозить холодильник, пропылесосить квартиру. Но теперь не до того. Черт с ней, с пылью, наплевать на холодильник. Пускай покроется хоть сталактитами, хоть сталагмитами.

Рука, в которой она держала свитер из серого козьего пуха, замерла над раскрытым зевом сумки. Сталактиты… Сталагмиты… Он видела их, настоящие, сверкающие. Она спускалась в пещеру с компанией ребят, среди которых был тот, за кого она собиралась выйти замуж. Не Витечка.

Анна так боялась, что ее большое тело не пролезет в пещерные дыры, что она застрянет и испортит всем поход. Она сутулилась, внутренне сжималась, почти не дышала, когда лампочка ведущего высвечивала очередной проем в породе, через который надо пролезть. Она вспоминала детский мультик, в котором толстая, объевшаяся пирожных девочка пытается вылезть в окно из дома Бабы-яги. Вылезает, но стена трещит! Пещерная стена не затрещит.

А потом Анна увидела подземное озеро с черной неподвижной водой. Два лица, его и ее, склонившиеся рядом, подсвеченные мощным фонарем, прицепленным на лоб. На секунду она испугалась черноты лиц, как будто в этом цвете таилась будущая опасность.

По-настоящему она испугалась после, когда лежала в общежитии на своей кровати. Да что такое она сделала? Влезла под толщу уральской земли, покрытой лесами, скалами, реками, озерами. Они могли остаться там навсегда. Она полезла туда, чтобы понравиться ему. Вот в чем правда.

Ах, если бы это было и все… Но продолжение последовало — ночью, над пещерой. Анне казалось, та боль, с которой он вошел в нее, пронзила не только ее тело, но и тело земли, прикрывшей собой пещеру…

Анна провела рукой по лбу, убрала капельки пота. Сердце бешено колотилось, как тогда…

С ним они поселились у художницы, уехавшей на юг, сняли квартиру на четыре месяца. Но Анне, оказалось, было отведено только пятьдесят шесть дней. Она ушла оттуда на пятьдесят седьмой, с вещами, увидев, как он жадно целует другую. Ту, которая ходила за ним по пятам.

Однажды Анна случайно увидела хозяйку на улице. Женщина со смехом рассказывала, как перепутала Анну и другую, которая жила в квартире после нее.

— Ох, Анна, я ее спрашиваю: ты покрасилась в другой цвет? Да как сильно похудела! Я думала, что она — это ты… Какие же эти мужчины… все… — Она поморщилась. Но слов не нашла.

Сухинин объяснил, причем очень понятно, почему так вышло. Она бы ни за что не поверила, если бы не слышала сама, как расточала похвалы ее соперница. И победила, хотя не лазила в пещеры, не переплывала реки, не сплавлялась на надувном плоту вместе с ним по реке Белой. Она просто хвалила его. Хвалила мужчину.

Интересно, а если бы она сама хвалила Витечку? Но она смеялась над ним, подкалывала, ехидничала. Он злился.

— Я ненавижу этих чертовых шиншилл! — кричал он. — Я ненавижу твоих енотовидных собак!

В ушах звучали собственные слова, полные яда:

— Зря. Ты сам, между прочим, похож на енота-полоскуна…

Витечка опешил и вытаращил глаза:

— П-почему?

— Потому что еноты-полоскуны умеют качаться на ветках. У них длинные передние лапы. Как твои руки. Если бы здесь выросло дерево, ты бы мог прыгнуть на ветку и повиснуть от злости.

Он озадаченно посмотрел на свои руки. У него действительно они длинноваты для тела, он сам знал, ему это не нравилось. Анна тоже знала. Все рубашки и свитера всегда не по нему, это задевало его с самого детства. Над ним прежде смеялась сестра. Ей вторила мать…

Он покраснел еще гуще.

— Ты всегда меня подкалываешь, — прошипел он. — Ты знаешь болезненные точки и нажимаешь на них…

— Ты весь из них состоишь, из этих точек. — Анна начинала заводиться, в ее голосе слышалось раздражение. — А чтобы не нажимать, я ухожу, сиди тут один. — После ссоры она вылетала из комнаты, хлопнув дверью, собирала сумку и уезжала на звероферму.

Что-то между ними происходило не то. Как будто они узнали друг о друге такое, чего не знали раньше. Это были неприятные новости. Они вытряхивали друг на друга все самое противное, что могли отыскать в себе.

Анна все чаще спрашивала себя: зачем она вышла замуж, если собиралась заниматься любимым делом? Енотами! Шиншиллами!..

Наконец Анне осталось уложить в сумку последний свитер и закрыть молнию.

Он часто говорил, что ему опротивели ее шиншиллы. Или… нет, он говорил иначе: «Эти чертовы шиншиллы, они испортили мне жизнь».

Сидя в автобусе, глубоко засунув руки в рукава белого тулупчика, перешитого из армейского, она бездумно смотрела в протаявшее пятнышко на стекле. В северные морозы никакая куртка не сравнится с натуральной овчиной. Этот тулупчик ей очень шел. Особенно с павлово-посадским платком, усыпанным красными розами.

«Настоящая русская красавица. Только косы не хватает», — говорили ей.

Косы не было давно, она стриглась очень коротко. Детская головка на пышном женском теле придавала особенную пикантность Анне Удальцовой.

— Тебе бы еще балалайку в руки, — восхищался егерь Данила.

— У меня крепкие русские корни, я от самой матушки земли, — торжественно произносила она, а потом сама смеялась.

— Брось, мы все знаем, что ты вышла из леса, — не соглашался он.

— А вот и нет. Мой прапрадед был священником.

— Да ладно, Анна. Ты хоть в церкви была когда-нибудь?

— Конечно. В соборе Василия Блаженного в Москве.

— Это, дорогуша, музей. Даже я знаю…

Сумка давила на колени, она приподняла ее и повернула к себе другой стороной. Основная тяжесть — бабушкины тетради. Шиншиллы… Все о них.

Стоило Анне вспомнить о шиншиллах, как в голове зазвучал голос матери:

— Ты знаешь, сколько стоит шубка из шиншиллы? В полтора раза дороже самой лучшей из норки. Палантины сейчас на пике моды, их носят не как предмет роскоши, а как функциональную вещь. Значит, палантин из шиншиллы будет вещью для более широкого круга, чем шубки из них. Знаешь, сколько стоит жакет из шиншиллы? Полсотни тысяч евро. Стриженая норка, енот, черно-бурая лиса, каракуль — все они отдыхают, как сейчас говорят. Понимаешь? Ты понимаешь, что если разводить шиншилл, то уж не только домашних.

— Ты, мама, рассуждаешь как профессиональный меховщик. А я как зверовод. Мне нравится, что шиншиллы вошли в число домашних животных.

— Хорошо, — говорила мать, — скажи мне наконец главное — ты будешь ими заниматься?

— Я бы стала. Было бы на что.

— Ах, Анна, у тебя получилось бы, я точно знаю. В тебе от бабушки гораздо больше, чем во мне. Но должна сказать, я не в претензии…

…В домике на звероферме было все так, как она оставила. Кресло под красным пледом, деревянный, ничем не покрытый стол со старой пишущей машинкой на нем, тоже бабушкиной. Она не прочь привезти сюда компьютер, но местная электростанция капризничает слишком часто.

Анна разложила амбарные книги на столе. Бумагу с печатью она тоже взяла с собой, чтобы Витечка, вернувшись, не перепрятал документ. Она хочет получить от него точный ответ. Теперь Анне стало ясно, зачем Витечка ездил в командировки в последнее время. Почему он был то сосредоточенный, то неоправданно, на ее взгляд, радостный.

Что с ними будет дальше? Да ничего особенного. Квартира, в которой они живут, ее. Он уедет к себе на пятый этаж. Ну и что, если они столкнутся на лестнице? Если они не нужны друг другу, значит, конец. А поздороваться можно. Слишком велика честь — из-за него менять квартиру и уезжать из своего дома.

К тому же разве она собирается чаще бывать в городе, чем сейчас? Вряд ли. Если займется шиншиллами, она станет приезжать в город смахнуть пыль и переменить ненадолго обстановку. Закроет за собой дверь и…

Анна усмехнулась. Но почему никак не успокаивается душа от этих мысленных решений? Они окончательные или нет?

Окончательные, передразнила она себя. Да она принимает их раз в году. Представляет, как Витечка уходит, она остается сама с собой. Начинается собственная жизнь.

Но всякий раз на ум приходили слова приятельницы матери, которая развелась довольно рано, а потом быстро снова вышла замуж:

— Я даже не думала, что после желанного развода буду чувствовать себя так… — Анна прислушалась, сидя в соседней комнате, — как будто стою с голой задницей на ветру. А когда мой бывший муж предложил выйти за него снова, я нырнула в привычный, как он, украинец, говорил, «зипун». Мне стало так тепло, больше не дуло… Я потом поняла, что домашняя ссора придает градус жизни. Но признаюсь, никогда больше не думала о разводе.

Анна не привыкла строить жизнь по чужой модели, но умела усваивать самое ценное из чужого опыта. Может быть, поэтому не спешила совершить то, о чем думала. Просто отодвинулась от Витечки ровно на пятнадцать километров. На этом расстоянии он не мешал ей. Это расстояние удерживало от решительного шага.

Анна посмотрела в окно. На плоской крыше сарая бродили вороны, по-куриному раскидывая снег. Что-то отыскивали. Все что-то хотят отыскать. В снегу или нет, но все пытаются.

А Витечка? Что сейчас отыскивает он? Или собирает? Может быть, даже дивиденды на вложенные тысячи?

Хорошо, остановила она себя. Сейчас надо делать то, что хотела. Чем быстрее она прочтет бабушкины записи, тем скорее позвонит «еноту» и поедет к нему.

Анна открыла тетрадь и уселась в кресло. Она могла не спать всю ночь, до утра, как настоящая сова. Витечка — нет, пришло в голову некстати, он жаворонок, их меньше, чем сов, четверть всего народа. А вот бабушка была голубем, их примерно столько, сколько сов. Она могла работать, когда надо, и спать, когда надо. Это она объяснила Анне, что биоритмы изменить невозможно, как все заложенное на генетическом уровне. Только мучить себя.

Анна себя не мучила. Если она знала, что утром ей не съесть ничего, разве что влить внутрь стакан кефира или кружку пустого кофе, то она не прикасалась к омлету, без которого Витечка не мог обойтись. Совиный желудок просыпается через два часа после подъема. А жаворонки с раннего утра готовы, как и Витечка, едва открыв глаза, уплетать овсянку, омлет, сыр, сосиски. Глядя на него, ее мать говорила:

— Ты выкормишь из него такого борова…

Не вышло. Теперь уже вряд ли выйдет.

Анна смотрела в тетрадь, но разум сопротивлялся. Он подкидывал другие мысли.

Витечка был влюблен в нее с шестого класса. Она это знала точно. Первый, кого она увидела, вернувшись в город после крупного поражения, был он. Она увидела его, выйдя с дорожной сумкой из троллейбуса. А было всего шесть утра.

На пустынном тротуаре стоял Витечка Воронин.

— Кого-то ждешь? — спросила она, кивнув. — Привет, Витечка.

— Тебя, — сказал он.

— Брось, я сама не знала, что приеду сегодня, — усмехнулась Анна. Она отдала ему сумку, к которой он протянул руку.

— Зато я знал.

— Ага, тебе позвонили из билетной кассы.

— Позвонили, — фыркнул он. — Не веришь?

Она засмеялась и почувствовала, как боль внутри слегка отпустила.

— Не-а, — сказала она.

Витечка донес вещи до двери квартиры, а сам побежал вверх по лестнице к себе, на пятый этаж.

Анна вошла. Судя по коробке конфет с недоеденными тремя, мать торопилась. Конфеты еще не покрылись белым налетом, значит, она заезжала недавно.

Родители жили в Москве, отец прошел по конкурсу в крупный банк, ему дали кредит, они купили квартиру и устраивались в новой жизни. Мать работала по своей специальности — товароведом в меховой фирме. Все счастливы.

Анна не должна нарушить это состояние семьи. Она терпеть не могла, когда что-то намеченное не осуществлялось. Итак, сказала она себе, доев последнюю конфету и разрывая коробку, чтобы она вошла в мусорное ведро, она собиралась выйти замуж, и она выйдет. За Витечку. Он сделает ей предложение.

Витечка явился вечером того же дня. Он принес шампанское и конфеты. Они были подернуты светлым налетом, наверное, его мать держала их в холодильнике. Чего нельзя делать с шоколадом.

Он открыл бутылку, налил вино в хрустальные фужеры. Анна достала их из буфета, где они стояли ровно столько, сколько она себя помнит. Вино пузырилось долго, они смотрели, как выходит газ, молча, потому что и он, и она знали, что сейчас будет.

Витечка расправил и без того ровные плечи — он всегда держался очень прямо, не желая красть у себя ни единого миллиметра роста.

— Я женюсь на тебе, — сказал он.

— Женись. — Анна кивнула.

Он засмеялся. Поднял бокал.

Они выпили, газа почти не осталось в вине. Он вынул из ячейки шоколадную устрицу и поднес к губам Анны. Она открыла рот и обхватила ее губами. Их глаза встретились.

Он протянул руки к Анне.

— Моя, — сказал он. — Я знал. Я хотел.

— А… сейчас? — хрипло спросила Анна.

— Моя. Я знаю. Я хочу.

Он легонько толкнул ее на спинку дивана.

— Я не девушка, — сказала Анна.

— Я знаю, — ответил Витечка.

— Кто тебе сказал? — Она вскинула брови. Потом свела их вместе, пытаясь отгадать, кто мог рассказать о том, что было у нее с тем…

— Чутье, — бросил он, расстегивая мелкие пуговицы на красной блузке. — Но тебя много. — Он тихо засмеялся, узкая рука нырнула под розовый лифчик, потом его тонкие пальцы медленно двинулись, повторяя округлость правой груди.

Анна замерла, ее тело вытянулось, как будто спина жаждала испытать жесткость старого, но недавно перетянутого дивана.

Пальцы Витечки вынули грудь из розового кружевного гнезда. Он наклонился и припал к соску, а она гладила его по мягким волосам, как ребенка.

Он застонал и навалился на нее.

— Не важно, — слышала она его шепот, он говорил не ей, а себе. — Не важно… — Потом приподнял голову и повторил: — Тебя много… Мне хватит…

Ночи, казалось, не было, а сразу наступило утро.

Они увидели друг друга на диване, оглядели и засмеялись. Мало что осталось прикрытым — только то, что не понадобилось этой ночью. На ногах у Витечки были носки, черные, с белым квадратиком на щиколотке. Синий галстук, с мелкими желтыми машинками по полю, мотался на животе. А на Анне остались черные кожаные мокасины.

— Мама, я вышла замуж, — сказала она в трубку, когда Витечка ушел домой.

— Поздравляю, — настороженно ответила она. — Откуда ты звонишь?

— Из дома.

— Понимаю, что не из-под дерева. Это априори. — Если мать вставляет латинскую фразу в разговор, значит, волнуется.

— «Априори» означает «заранее». Ты хочешь сказать, что задолго до сегодняшнего дня знала, как все сложится? — не без ехидства в голосе спросила Анна.

Мать рассмеялась:

— Ладно, давай рассказывай. Из какого дома ты звонишь?

— Из нашего.

— Он согласился к тебе переехать? Но ведь вы хотели…

— Мама, ты спроси, как зовут моего мужа. — Анна засмеялась.

— Ну так как зовут твоего мужа? — В голосе матери она услышала волнение.

— Моего мужа зовут Витечка.

— Что? Неужели? Как его фамилия?

В ее голосе звучала такая неподдельная радость, что Анна расхохоталась.

— Воронин. Сбылась твоя мечта?

— Не то слово. — Мать выдохнула. — Как я рада, ей-богу. Я так его люблю.

— Похоже, ты могла бы стать моей соперницей, если бы…

— Да-да, — горячо поддержала мать.

— Чем он тебе так нравится?

— Ты мне нравишься, Анна.

— Чем же?

— Тем, что наконец увидела то, что следовало увидеть. Никто так не будет любить тебя, как он.

— Мам, я готова обсудить все самые яркие детали Витечкиной личности…

— Оставь открытия при себе, — фыркнула мать, Анна покраснела. — Я скажу о той, которая меня волнует больше всего.

— Ага, его миниатюрность.

— Брось, ты говоришь не о том. С такими свекром и свекровью у тебя не будет проблем с работой. Ты это понимаешь? Ты же хочешь продолжить дело профессора Удальцовой?

— Стать профессором Удальцовой-2?

— Но разве ты никогда не бредила шиншиллами? Я видела, как ты…

— Мама, не рассчитаешься за телефон, — напомнила ей Анна.

— Я звоню с работы, — ответила мать. — А если займешься шиншиллами, я не останусь в стороне…

— Ты захочешь их раздеть, — насмешливо перебила Анна. — А я хочу, чтобы они стали домашними. Бабушка считала, что для домашних животных они подходят лучше, чем другие.

— Хорошо, мы это обсудим. После. А пока прими мои поздравления…

Анна резко поднялась, кресло-качалка замоталось на полозьях из стороны в сторону так быстро, что плед, словно флаг под ветром, пузырился и опадал.

Сейчас не время думать о чем-то, кроме шиншилл, говорила она себе, шагая по комнате. Сейчас она должна сесть и читать тетради, которые привезла с собой.

Анна снова увидела шиншилл в просторных выставочных вольерах. Внутри каждой — домик, подстилка из опилок, поилка и ванночка с пылью для купания, чтобы драгоценная шерсть содержалась в наилучшем виде. В вольерах есть даже фитнес-комплекс — беговое колесо и планки на разном уровне. Маленький усатый и хвостатый зверек с большими круглыми глазами, густым и плотным мехом не ленится тренироваться.

Бабушка изучала две разновидности шиншилл — короткохвостые и длиннохвостые. Длиннохвостые, как она установила, хорошо привыкают в дому. Анна почувствовала жаркое тепло на руке — надо же, рука помнит ощущение невесомости теплого комочка. Бабушка давала ей подержать щенка.

Анна поежилась, подошла к столу, взяла тетрадь и наугад открыла.

«Маришка — зубов двадцать: 4 резца и 16 коренных. Длина тела — 23 см, хвост — 15. Усы — 9 см. Сердечная деятельность — сто ударов в минуту. Нормальная температура — 36,5. Половая зрелость — 7 месяцев. Не партнер Прайс — 5».

Анна усмехнулась. Тоже разница на два пункта. Как у них с Витечкой. Она старше его на полтора года. Но она быстро прогнала эту мысль. «Продолжительность беременности — 111 дней. Щенков — 6».

Анна захлопнула тетрадь. Не идет. Кажется, все мысли в голове как после бури. Взметнулись, перепутались. Никак не осядут. Она потрясла головой. Поможет ли?

Утром, когда она направлялась к клеткам с енотами, дорогу заступил Данила.

— Наконец-то. А то я думал, ты решила бросить меня одного на тропе.

— Ни за что, никогда, — сказала Анна, энергично качая головой. — Я должна провести с тобой учет, и я это сделаю. Когда пойдем?

— Сегодня, — сказал Данила. — У меня все готово. — Он похлопал по планшету, который достался ему от отца, а тому — от его отца. Кожаный планшет болтался на бедре, одетом в камуфляж. Штаны заправлены в серые катанки.

— Мне надо переодеться.

— Да уж конечно, не в этих сапожках на лыжи вставать, — согласился Данила.

Анна была в черных брюках и тонких кожаных сапогах на каблучке. Она уже чувствовала мороз.

Данила посмотрел на часы:

— В десять у конторы. Годится?

Анна кивнула.

— Смотри, — тихо сказал Данила и схватил Анну за рукав.

— Куда? Что? — замерла она на одной ноге, опасаясь опустить другую, вдруг хрустнет снег. Она хорошо знала, как осторожны лесные обитатели.

— Вон. — Данила указал на толстую осину. На высоте человеческого роста висела деревянная кормушка. На ровной площадке желтела крупа — мелкие шарики вперемешку с пшеном, догадалась она. Штук пять птиц устроились на ней.

— Это ты повесил? — тихо спросила Анна.

— Нет. Это моя дочь, — сказал он.

— Дочь? — Анна вскинула брови, пытаясь соединить: Данила и дочь. Внезапно до нее дошло. — К тебе вернулась… жена?

— Точно. — Он рассмеялся. Синицы, а это были они, даже не встрепенулись.

— Но… твоей дочери шесть, верно? Как она достала до такой высокой ветки? — спросила Анна, пытаясь говорить как можно спокойнее. Нет, никогда у нее не было видов на Данилу. Просто одиночество этого человека, занятого лесом и его обитателями, служило примером — совсем не обязательно связывать себя с кем-то так тесно, как муж и жена, если ты страстно любишь что-то еще в этой жизни. — Как же она достала? Кормушка высоко.

— Я подсадил дочку. — Данила засмеялся и порозовел. — Знаешь, я только теперь понял, что вел себя как вот эти. — Он кивнул в сторону кормушки.

Две синицы вытянулись во весь рост, наклонили голову, показывая друг другу черную шапочку. Соперники.

— Ага, — сказала Анна, — кто главнее, да?

— Да. По размеру и по цвету шапочки они узнают возраст и ранг. Смотри дальше.

Анна замерла. Один из соперников повернулся боком. Потом приподнялся на вытянутых ножках, встал столбиком и повернулся грудью к другому. Тот проделал то же самое. Медленно, как маятник, они раскачивались из стороны в сторону.

— Показывают самую главную метку наряда — черное пятно. Видишь, в самом низу брюшка, почти под хвостом. — Данила рассмеялся. — Я точно так же вел себя с тем, к кому ревновал жену. Потом мы ей оба надоели, она взяла и укатила к родителям. В Пермь. Чтобы никого из нас не видеть.

— На самом деле? У нее кто-то на самом деле… завелся?

— Знаешь, я в молодости был страшно ревнивый. Я теперь понимаю, что все сам выдумал. Слава Богу, жена оказалась умнее меня. Она вернулась. — Он вздохнул, по его лицу можно изучать, как выглядит довольный человек. — А теперь пошли. Стемнеет, пока мы рассуждаем о любви и ревности.

Анна почувствовала, как заныли виски.

10

Чем скорее поезд устремлялся к Суходольску, тем быстрее стучало сердце Витечки. Как он объяснится с Анной?

Все началось с того, что в Суходольск приехал его институтский приятель Никита Рогов, который жил теперь в Екатеринбурге.

Никита позвонил, Витечка приехал в гостиницу, сначала они говорили ни о чем, как бывает у тех, кто давно не виделся, а потом Никита сделал такое предложение, что Витечка ошарашенно умолк. Причем надолго. Только через несколько минут он сумел задать вопрос:

— Ты говоришь это серьезно? — Витечка недоверчиво смотрел на спокойное крупное лицо институтского приятеля. С тех пор, как они не виделись, в знакомом лице прибавилось значительности. Такими становятся лица тех, кого не обошла удача. Кто не отрицает, возносясь над житейскими обстоятельствами, что им помогли не только личные достоинства, но и случай. Обычно эти люди не боятся приманить удачу для кого-то еще, имея в виду, что им самим это зачтется.

— Абсолютно серьезно, — подтвердил Никита.

— Но почему я? — спросил Витечка. Его давно не посещала удача. Пожалуй, с тех пор, как он женился на Анне. Но вкус удачи, она же — победа, он помнил. Она была нежная, теплая, горячая, она словно обволакивала его и запрещала думать о том, что когда-то отвернется от него. В нее хотелось зарыться поглубже, укрыться от холодного мира. Как поступали еноты, столь любимые Анной, прячась в нору на лютую северную зиму.

Витечка с сожалением вздохнул.

— Ты, Воронов, все знаешь об упаковке, — сказал Никита. — Так или нет?

— Допустим, — бросил Витечка. — Тебе рассказать о чем-то конкретном?

— Нет. Оставь знания при себе. Я не собираюсь отягощать себя. Я хочу узнать только одно: согласен ли ты в доле со мной купить линию упаковки вина в пакеты?

Витечка расхохотался.

— Купить? Ты всегда был человеком с юмором. — Он покрутил головой.

— Иначе не состоял бы столько лет в КВН, — усмехнулся Никита. — Итак, считай, это предложение от Клуба веселых и находчивых, пятьдесят на пятьдесят. Смотри. — Никита достал блокнот, ручку и принялся писать цифры. — Объем… Количество… Цена партии…

— Между прочим, — заметил Витечка, — я предлагал здешним людям разливать в такие пакеты ключевую воду. Но… — Он скривился. — Все медведи передохнут в тайге, прежде чем наши Суходольские на это решатся.

Никита кивал.

— Наши люди другие. Они возят вино даже из Лат-америки. А один оригинал собрался привезти на Урал… что? Писко!

— А что это? — Витечка усмехнулся. — Приличное или нет?

Никита хмыкнул.

— Более чем может показаться по названию, — заметил он. — Это бренди из мускатного винограда. Его выдерживают полгода в дубовых бочках, пьют в Чили и Перу, уже века четыре подряд. До сих пор никак не надоест.

— Крепкая штука? — захотел уточнить Витечка, морщась, словно ему предлагали выпить.

— Конечно. Но чаще всего его пьют в коктейлях.

— Наши будут пить чистое или чистый — не знаю, как правильно. — Витечка пожал плечами.

— Я пробовал, в Москве порция чистого писко с долькой апельсина, посыпанного мускатным орехом, стоит полторы сотни рублей.

Витечка поднял бровь.

— Знаешь, — продолжал Никита, — предложение, которое я тебе высказал, делают раз в жизни. Мне самому оно перепало, как ты понимаешь, из-за жены.

— Потому что она…

— Потому что у ее родственников свой виноградник. Он не в самом виноградном месте, а близ города Сент-Этьен. Это пятьсот километров на юго-восток от Парижа.

— Повезло тебе, — хмыкнул Витечка. — Кто бы мог подумать, что настоящая француженка приедет стажироваться на Урал? В страшном сне не приснится.

— А она довольна. — Никита засмеялся. — Я знаю точно.

— Понятно, она довольна тобой. Рад за тебя.

— Я помню, как ты гонялся за своей Анной. — Никита подмигнул. — Значит, поймешь, что такое получать удовольствие от брака.

Витечка вздохнул. Он не собирался рассказывать о том, каково ему живется сейчас.

— Хорошо, — сказал он и выпрямился. — Ты считаешь, что и в Суходольске будут покупать вино в пакетах? Но в городе мало денег. Это не Екатеринбург.

— Оно будет стоить дешево, из-за упаковки. Кроме того, в пакеты никто не собирается наливать дорогое вино. Обычное столовое, его можно взять на дачу, на пикник. Почти домашнее вино.

— Сорт под называнием «Бурдэ»? — насмешливо спросил Витечка.

— Не понял? — Никита свел густые темные брови.

— Бурдец, если говорить по-русски. Я произнес название с французским акцентом.

Никита покачал головой.

— Нет, я пробовал сам. Пакеты, если задуматься, продолжение древней традиции — хранить вино в бурдюках. Ты сам понимаешь, что в такой упаковке невозможен контакт вина с воздухом. Поэтому оно остается свежим с первого бокала до последнего.

— Но для разлива нужна линия с современным оборудованием, — теперь уже совершенно серьезно говорил Витечка.

— Его мы и должны купить. Сперва будем заливать в трехлитровые пакеты. А потом, если хорошо пойдет дело, возьмемся за литровые и пятилитровые.

— Я знаю такие пакеты, — сказал Витечка. — В них есть внутренний мешок из фольги и полиэтилена. Для лучшей сохранности продукта. Только в литровых их нет. А какие это все-таки будут вина?

— Столовые крепленые и сухие вина. Марочные и коллекционные вина разливают только в бутылки, — объяснил Никита. — Качество вина в пакетах ничем не отличается от бутылочного. Но что еще приятно и что вдохновляет на коммерческие подвиги, — Никита улыбнулся, — вино в пакетах не подделывают, как в бутылках.

— Думаешь, на пакетное вино все-таки будет спрос? — спросил Витечка, хотя его сейчас заботило другое — деньги.

— Уверен. Пакеты легче и удобнее. Посчитай сам, чтобы разлить три литра вина, надо четыре пустые бутылки. Они весят три килограмма. Каково такую тяжесть тащить на дачу или в лес? Лето, жара…

— Комары… — Витечка почесал щеку. — Правильно, — кивнул он.

— Люди уже научились покупать вино, — продолжал Никита. — Они хотят получить напиток хорошего качества по вполне приемлемой цене. — Он указал на бокал, в котором краснело вино с Кипра, упакованное в литровый пакет. — Сейчас самое время войти на этот рынок. Ты заметил, как у нас изменилось отношение к вину? Оно будет меняться и дальше, люди начнут заботиться о сочетании вина и еды, как в Европе. Никто ведь больше не спорит, что вино полезно для здоровья. От него человек не становится агрессивным. А нежным и милым, разве не так?

— Да, ты прав, — насмешливо бросил Витечка. — Винный хмель подталкивает к свершениям. В затуманенный мозг являются такие мысли, которые голова не впустила бы вместе с пивом, водкой или даже коньяком.

— Говори скорей, ты согласен на то, что я хочу от тебя? — торопил Никита. — Ты согласен?

— Согласен-то согласен, но…

— Ладно. Послушай. Екатеринбург и Суходольск не Москва, где рынок вина стал таким плотным, что на него уже не пробиться. Его захватили компании с большим бюджетом. Наш тоже станет таким, причем очень скоро. Ты понимаешь?

— Я понимаю, — кивнул Витечка. — Сейчас — или никогда. — Он тотчас вспомнил — такие слова он уже говорил себе. Когда пришел к Анне с шампанским и конфетами. — А в каком виде привозят вино от производителя?

— В одноразовых герметичных флексотанках, — сказал Никита. — Такая упаковка сохраняет микробиологическую формулу вина. — Витечка кивал. — Должен сказать, что и в этом году редкостный урожай винограда в Северной Европе. Очень сухое лето, что хорошо для него. Даже англичане начали делать шампанское. И всех удивили — оно победило на дегустации вин в Лондоне. Все меняется, — он вздохнул, — даже климат. Так неужели мы можем прожить, не изменившись? Давай-ка выпьем за перемены вот этого. Попробуем?

— А что это за вино? — вдохнул Витечка, когда Никита открыл бутылку красного. — Пахнет… апельсинами? Его делает семья твоей жены?

— Его. Не удивляйся аромату. Вокруг их виноградника растут апельсиновые деревья. Аромат, скажу я тебе…

— Там даже ночи пахнут апельсинами? — Витечка подмигнул приятелю.

Никита втянул носом воздух.

— Ими, — коротко ответил он. — И женщины тоже.

Витечка кивнул.

— А если серьезно, то виноград сушат на воздухе дней десять, поэтому аромат апельсинов сохраняется.

— Мне нравится, — похвалил Витечка. — Если такое вино по нормальной цене — я думаю, мы не прогорим.

Никита улыбнулся. И с новой энергией продолжил:

— Нам везет не только с погодой, но и с законами. — Он подмигнул.

— С какими? — Витечка насторожился.

— В Америке приняли новый документ — акт о здоровье наций и о предупреждении биотерроризма. Это значит, что все продукты, которые ввозят в страну, должны иметь сертификат безопасности, упаковку, которая не допускает нежелательного вскрытия. Значит, продукты должны быть произведены на крупных предприятиях. Чувствуешь?

— А это значит, что вино из небольших винодельческих хозяйств не попадет к американцам. Их можно развернуть в нашу сторону и покупать дешевле, — закончил Витечка.

— Схватываешь на лету, — похвалил Никита. — Моя жена предлагает сосредоточиться еще на одном винном направлении.

— На производстве?

— Нет, потреблении, — сказал Никита. — Доктора установили, что женщинам, которые выпивают в день один-два бокала вина, легче забеременеть, чем тем, кто не пьет или любит крепкие напитки. В одном исследовании участвовали тридцать датчанок. Дамам, которые пили пиво или крепкие спиртные напитки, зачать не удалось. Как и непьющим. Понял?

— Любопытно, — заметил Витечка. — Хорошая реклама.

— Имей в виду. У тебя пока нет детей, а когда надо будет — бокал-другой и… Но главное — умеренность.

— Во всем? — насмешливо спросил Витечка.

— Это уж как получится, — подмигнул Никита. — Апельсиновый запах, знаешь ли, кружит голову… Особенно если рядом женщина.

Приятели засмеялись.

Они сидели допоздна в номере гостиницы «Сухой дол», в которой остановился Никита. Витечка неотступно думал, где ему взять деньги. У родителей таких денег нет. У родителей Анны он спрашивать не станет.

Он отчетливо представлял, что потеряет Анну, если не воспользуется случаем. И если есть хотя бы малая вероятность, что он удержит Анну при себе, раздобыв деньги, он ею воспользуется.

Витечка вернулся домой Анны, как всегда, не было. Он не спал до утра. В голове крутились обрывки фраз. Он снова мысленно разговаривал с Никитой. Слышал голос тещи, молчание Анны.

Он знал, о чем она молчит. Еноты, шиншиллы заняли все место в ее жизни, почти вытеснив его. Он отчаянно сопротивлялся, пытаясь удержать хотя бы не большой кусочек для себя.

Утром он вошел в ванную и, сам не зная почему, остановился перед шкафом. Вот здесь тоже живут шиншиллы, переведенные в слова. Если их вынуть отсюда, они освободят место. В жизни Анны? И он надеется его занять?

Дурацкая мысль, одернул он себя. Такая может прийти разве что спьяну.

Но что-то в ней есть трезвое, думал он, умываясь ледяной водой, потом растирая шею жестким полотенцем. Когда он разогнал кровь, а черная махровая ткань, пропитанная влагой, обвисла, уцепившись за деревянный крючок, до него наконец дошло.

Если нечего продать из вещей, почему не попытаться продать слова? Их купят, если в них кроется смысл, которого добиваются другие. А он слышал от Анны, кое-кто добивается. Она говорила, что к ее матери подкатывались в Москве, спрашивали — нашла ли профессор Удальцова формулу, по которой можно вывести голубых шиншилл.

Витечка снял тетради с полок и засел за них. Ему казалось, что он узнает, вернее, почует самое ценное И чем дальше он читал записи Анниной бабушки, тем больше удивлялся самому себе Да он почти специалист! Оказывается, нахватался знаний от жены, не стремясь к тому. Теперь с легкостью понимал то, что написала ее бабушка.

Теща явилась в Суходольск без звонка, энергичная, свежая, неутомимая. Взглянув на бледного, озабоченного Витечку, Светлана Петровна поморщилась и предложила без вступления:

— Излагай, чем занят.

— Читаю. — Он пожал плечами. Рассказал, что читает. — Еще бы немного, — закончил он возбужденно, — голубые шиншиллы родились бы у вашей матери.

— А ты увлекся, — заметила она. — Пожалуй, Анна взяла бы тебя в напарники, — сказала Светлана Петровна.

Витечка усмехнулся.

— Вы знаете, мне показалось, что смерть вашей матери была какая-то… странная. Как и всех ее животных.

Светлана Петровна вздохнула:

— Так казалось многим.

— Понятно, — кивнул он. — Этим никто не занимался.

— А кто мог? Да и как? — Она пожала плечами. — Скажи мне лучше, как дела у вас с Анной?

Витечка рассказал.

— Она, конечно, девочка упрямая, — вздохнула теща, — если ей не дать того, чего она хочет, я тебе не завидую. Она, знаешь ли, из тех, кто позволяет себя любить. Но не грусти, такие женщины обучаемы. Для этого нужно время, усилия и поощрения. Готов ли ты? Помнишь, я тебе уже намекала на это, когда ты женился на моей дочери. Почему-то, Витечка, я любила тебя всегда. С шестого класса. — Светлана Петровна засмеялась.

— Но я влюбился в Анну в четвертом.

— Но мы-то тогда учились в шесто-ом, — настаивала она. — Может быть, я хотела, чтобы Аннина жизнь строилась по моей модели. Мы с ее отцом сидели за одной партой с первого класса. Это так здорово — знать человека всю жизнь. Ты как будто живешь сразу двумя жизнями. Мужской и женской.

— А что в том хорошего?

— Лучше понимаешь партнера, заимствуешь кое-что из характера, тебе с ним легче. Поэтому должна сказать вот что. Если ты хочешь остаться с ней…

— Конечно. — Витечка перебил тещу. — Я однолюб. Мне нельзя без Анны, — затараторил он.

— Желаю удачи. Но повторяю, она такая же крепкая, как ее широкая кость. Если она хочет заниматься шиншиллами, она будет добиваться этого всю жизнь. Лучше дать ей желаемое раньше, Витечка, чем будет слишком поздно.

Он кивнул. Он знал характер Анны. Но не поэтому ли его всегда тянуло к ней? Прислониться.

Витечка рассказал Светлане Петровне о предложении Никиты.

— Я помню твоего друга, — сказала она. — Никита всегда был парень с головой. И видимо, еще с кое-какими качествами, — она засмеялась, — если сумел жениться на виноградной девушке.

— Она наполовину русская.

— Но на другую-то половину нет. — Она снова засмеялась. — А в России парней, я думаю, миллионов тридцать, не меньше. Если иметь в виду свободных. — Он хмыкнул. — А если учесть, что разводятся каждый день и тысячами, то Никита мог бы затеряться среди них.

— Но он не из тех, кто затеряется или растеряется, — засмеялся Витечка.

— Вот и я о том. Знаешь, это хорошее предложение. Если вложить деньги в такое дело, прибыль можно пустить на шиншилл. — Она помолчала. — Мне нравится идея разливать вино в пакеты. Тем более что ты изучал в политехническом институте упаковочные материалы.

— Потому он и предложил мне, — заметил Витечка.

— Я помню, ты собирался даже получить патент на что-то. — Она нахмурилась.

— Вам Анна говорила? — Витечка порозовел.

— Конечно, она так гордилась тобой.

— Не вышло, — бросил он. — Тогда все разваливалось.

— Не твоя вина. Но все, что было у тебя в голове, там и осталось. — Она махнула рукой. — Я думаю, шанс нельзя упускать.

— Но деньги, Светлана Петровна. Кредит мне никто не даст. И потом, платить проценты…

— Пошли, — сказала она, быстро поднявшись с дивана и поманив его за собой. — Ты невольно подсказал мне кое-что…

Она направилась в ванную. Он удивился, но шел следом.

— Вот. — Она открыла шкаф и кивнула на верхнюю полку. — Там есть кое-что…

Витечка недоуменно смотрел на нее.

— Я уже думал об этом. Я ведь говорил вам, я даже читал…

— Вот именно. Ты ведь не просто так, я думаю, читал эти тетради. Не для того, чтобы крепче спать, — она по-кошачьи фыркнула, — когда жены нет дома. Если эта мысль пришла нам обоим, — сказала она, — значит, она правильная. Покупателя найду я.

Он еще не убрал лестницу, поэтому теща быстро подвинула ее к шкафу. Витечка не успел помочь, как она уже поднялась на самую верхнюю ступеньку.

— Держи! — крикнула Светлана Петровна, протягивая ему папки. — Это стоит кое-чего. Я знаю.

Витечка нерешительно смотрел на тещу.

— Она меня убьет.

— Может. Но если все сделать тихо, выживешь. — Она засмеялась. — Витечка, у тебя нет вариантов. Ты это понимаешь сам.

Он испытал облегчение, будто кто-то разрешил ему взять себе кошелек с деньгами, который он нашел на дороге, но не рискнул поднять из опасения, что кто-то его подкинул намеренно, чтобы спровоцировать.

— Сейчас хорошо продается… умное слово, — говорила Светлана Петровна, а глаза ее блестели в свете лампы, висевшей на потолке в прозрачном плафоне. — Муж называет меня виртуальной авантюристкой. — Она засмеялась. — Это мне нравится. Я могу придумать все. Но труды и эмоции — извините. Они ваши.

Он стоял, закинув голову, смотрел на лицо, в котором нет и капли сходства с Анниным. Оно сейчас такое молодое и… шкодливое, как говорила о своей новоявленной родственнице Витечкина мать, женщина совершенно другого склада. Витечке казалось, что мать никогда не была молодой, а всегда зрелой, все на свете и обо всем знающей женщиной, которая ничему не удивлялась, но осуждала охотно.

Витечка смотрел на свою тещу и улыбался, хотя ему совсем недавно было не до веселья. Но от ее глаз, от лица, от губ шло столько энергии, что он чувствовал, как его спину колет, словно еловыми иголками, на которых они занимались любовью с Анной в медовый месяц в Разбойном Бору. Эта женщина вышла замуж в восемнадцать лет за своего ровесника и родила Анну в девятнадцать.

Наконец она слезла с лестницы. Витечка понес в комнату тетради. До самого вечера они ворошили записи профессора Удальцовой. Когда старинные часы пробили девять, Светлана Петровна объявила:

— Вот. Это то, что уйдет со свистом.

Часы замерли, маятник повис, они молча посмотрели друг на друга. Тишина в доме была оглушающая. Но странно, никто из них никогда не замечал, как громко тикают часы. В соседней квартире прозвучали позывные программы «Время».

— Итак, — торжественно сказала Светлана Петровна, — это нам знак. Начинается новый этап. Я думаю, мы правильно решили. Я ее забираю. — Она кивнула на толстую амбарную книгу.

— Это будут наличные? — спросил он.

— Конечно. — Она кивнула. — Когда ты должен внести деньги?

— Никита ждет в Екатеринбурге. Уже.

— Хорошо, — сказала теща. — Мне пора.

Витечка достал ее пальто из шкафа и помог надеть. Светлана Петровна застегивала на все пуговицы черное узкое длинное пальто, в котором походила на иностранку, какими они представлялись обитателям Суходольска.

— Если бы я раньше переезжала в Москву, я имею в виду, в прежней жизни, я бы сказала, что отправляюсь в эмиграцию. Москва, Витечка, другая страна. — Она надвинула на лоб темно-зеленую шляпку с небольшими полями. — Там другие законы. Знай, что мы с тобой не делаем ничего особенного, продавая тетрадь.

— Так вы считаете, что сейчас нет эмиграции? — спросил Витечка, не желая обсуждать то, что они делают. Он смотрел на свою эффектную тещу, наблюдая, как она вертится перед зеркалом. Она не похожа на Анну, жена никогда не любуется собой.

Он почувствовал, как сердце сжалось. Ей некогда. Но, он расправил плечи, она будет вот так же вертеться перед зеркалом. Он сделает все, чтобы их жизнь стала другой.

— Да. Сейчас ее нет. Сейчас есть Интернет, мобильник, любой, кто мне нужен, — вот он, на расстоянии вытянутой руки. Пускай этот человек будет в Нью-Йорке или в Питере.

— А у вас уже есть кто-то в Нью-Йорке?

— Пока нет, — ответила Светлана Петровна. — Но скоро будет. Меха снова в моде. Я думаю, мы станем торговать шкурками шиншилл, пусть только Анна откроет ферму.

— Она хочет разводить их как домашних…

— Анна — трезвая девочка. Она поймет, что нужно на самом деле.

Светлана Петровна повернулась к своему зятю.

— Жаль, я не увижу ее на этот раз. — Она поморщилась. — Послушай, Витечка, — Светлана Петровна пристально посмотрела на зятя, — мне некогда разговаривать… гм… детально. Но ответь: у вас на самом деле теперь… гостевой брак?

— К-какой? — Он вскинул брови.

— Ты не слышал такого названия? Впрочем, до Суходольска оно могло еще не дойти. Гостевой — когда муж и жена живут в разных местах, а встречаются, когда хотят навестить друг друга.

— Я никогда про такой не слышал, — признался он.

— В Москве о нем знают все. Как, впрочем, мало кто сомневается, что гостевой брак по своей сути — это гражданский развод.

— Мне не нравится такой брак, — бросил Витечка.

— Надеюсь, все скоро изменится. — Она наклонилась и поцеловала его в щеку.

Витечка ощутил запах очень свежих, холодноватых духов. Так пахло на рассвете в Разбойном Бору. Он поморщился.

Светлана Петровна попросила не провожать ее. Такси стояло перед подъездом, она села в него и унеслась на вокзал…

Этот разговор произошел год назад, все вышло так, как они рассчитали. Тетрадь — деньги — взнос в дело. Теперь он везет то, что эти деньги заработали, трудясь над упаковкой вина в бумажные пакеты.

Дело пошло сразу и хорошо. Было точно рассчитано, когда выбросить на рынок Суходольска и Екатеринбурга французское вино в пакетах. Летом. Люди уезжали за город, на пикники. Помогла им погода, солнце жарило так, будто перепутало север с югом…

Витечка почувствовал, как сильно вспотел под шерстяным одеялом, несмотря на то что поезд мчался сквозь ночную метель. Он отбросил одеяло и закинул руки за голову. У него есть кое-что. И это может послужить индульгенцией, когда он признается Анне, что сделал с тетрадью профессора Удальцовой.

Он шумно вздохнул и закашлялся от большого глотка воздуха, который не смог проскользнуть в гортань.

На его стороне мать Анны. Он продал то, что принадлежит не только ей, но и Светлане Петровне. Поэтому Витечка надеялся, что может отвести от себя прямой удар и перевести стрелку на тещу.

А сейчас должно случиться то, чего он так долго и тайно ждал с волнением и страхом. Полная победа. Он запрещал себе думать о поражении, потому что оно стало бы крахом всей его жизни. Он не мог без Анны. Не мог, и все.

11

— А я приготовился к вашему приходу, — сказал Сухинин, вставая из-за стола. — Здравствуйте, Анна.

— Вы начали готовиться, когда я позвонила? — спросила она, оглядываясь.

Офис как офис. Стол, компьютер. Стеллаж с книгами. Что отличает его от привычного — обложки книг на столе, распластанные, как снятые со зверей шкурки. Это значит, догадалась она, над ними еще не закончена работа. То же, как со шкурками, которые скорняк должен потянуть, раскроить, обрезать.

Сухинин подвинул ей стул, Анна села.

— Я бы не успел, — говорил он, возвращаясь на свое место. — Поэтому начал сразу, как только приехал. Должен сказать, нам есть о чем поговорить.

— И… как готовились? — осторожно спросила она. — Ведь я только сейчас принесла то, что вы хотели увидеть. — Она достала из черного портфеля бумаги. Анна выписала то важное, на ее взгляд, что смогла найти в бабушкиных записях. Немного, конечно, потому что главной тетради дома не оказалось. Она поморщилась.

— Думал, вспоминал о том, что вы рассказали. А потом сопоставил кое с чем.

Анна молчала, ожидая, когда он перейдет от общих слов к более конкретным вещам.

— Вы говорили о ядах, я прочитал о них все, что смог. Но для начала — кофе, как тогда? Или чай?

— Кофе, как тогда, — повторила она за ним, чувствуя, что краснеет. Особенно яркими ее щеки казались на фоне белой шелковой блузки, надетой под расстегнутый черный пиджак.

Сухинину ее лицо показалось измученным. Он налил ей кофе из теплого кофейника. Себе тоже.

— Голенький? — насмешливо спросил он.

— Ага. — Она кивнула. — Все, как тогда. Должна сказать, я тоже подготовилась к встрече с вами, — призналась Анна.

— Хорошо, расскажете первая?

— Нет, сначала вы, — покачала головой Анна, поднимая чашку с пластикового подноса желтого цвета.

Сухинин скрестил руки на груди.

— Договорились, я буду первым. Итак, Анна, я привык анализировать события, соотнося их со временем, в которое они произошли, и с местом, где они произошли. — Анна молча кивнула, давая понять, что не собирается спорить. — Поэтому я выяснил обстановку вокруг зверофермы в тот год, когда умерла ваша бабушка.

Анна прижалась спиной к жесткой спинке стула. Ей в голову не приходило сделать то же самое.

— И… что? — тихо спросила она. По его улыбающемуся лицу не понять, хорошо ли то, что он узнал.

— Шампиньоны, рассказывали вы…

— Они были чем-то вроде лакомства, — поспешила объяснить Анна. — Их выращивала одна ученая дама. Она занималась грибами в зональном институте. Ее база находилась через забор от зверофермы. Они с бабушкой, как теперь говорят, опыляли друг друга. — Она усмехнулась.

— Я знаю, — кивнул Сухинин. — Вы можете рассказать как это происходило?

— Даме нужно было удобрение для грядок. А бабушка искала корм для зверьков. Шиншиллы переселились из другой климатической зоны, поэтому она старалась найти для них корм по вкусу. Давала им морковь, яблоки. Но у нас то и другое растет небыстро. Дама предложила испробовать грибы. Но почему вы зацепились за них? — Анна подалась вперед, словно торопя его с ответом.

— Я узнал кое-что о шампиньонах, — сказал он. — Впрочем, это открытие недавнего времени, — продолжал Сухинин. — При всем желании ваша бабушка не могла ни о чем догадаться. Как и та ученая дама. — Он вздохнул. — Все открытия покоятся на утратах, таков закон обновления. Сейчас ясно, что грибы легко накапливают специфические яды. Многие из съедобных поглощают ионы тяжелых металлов, в том числе радиоактивных. А звероферма находилась в зоне военного полигона.

— Да, военный городок недалеко.

— В Сосновке был не просто городок, а полигон с хранилищем материалов определенного назначения.

— Его ликвидируют, про это пишут все газеты, — сказала Анна.

— Сейчас — да. Но я должен объяснить вам, что белок шампиньонов хорошо усваивает цезий. — Он вздохнул, нахмурился, пытаясь найти простые слова вместо сложных формул. — Протеин, то есть белок, присоединяет ион металла.

Анна поморщилась. Химия никогда не была ее любимым предметом. Но Сухинин говорил так ясно, что ей ничего не оставалось, как просто кивать головой.

— При этом он отпускает один из собственных атомов водорода. Молекула изменяется, с жадностью схватывает второй ион металла, цезия. Она присоединяет его к себе еще скорее, чем первый ион.

Анна смотрела на азартное лицо Сухинина. Его настроение заражало ее.

— Белок приобретает все больше ионов металла, а процесс поглощения им цезия ускоряется. Это происходит до тех пор, пока белок полностью не насытится. Таким образом, считают ученые, надо очищать почву от радиоактивного заражения. Исследователи полагают, что вполне реально выработать белки, которые можно нацелить на определенный изотоп цезия, не буду вам морочить голову его полным и точным названием.

Анна открыла рот, чувствуя, что это для нее чересчур.

— Я говорю об изотопе металла, который проник в окружающую среду после Чернобыля. Но это уже другой разговор, это я вам так, для расширения кругозора.

Анна покачала головой:

— Он уже так расширился, что его лучше сузить.

Сухинин засмеялся:

— Я думаю, теперь вы поверили, что я знаком с химией?

— Еще бы. — Она усмехнулась. — Мне даже стало не по себе.

— Почему?

— Я всегда боялась химии. В школе.

— Я думаю, дело было не в химии, а в химике.

— В химичке, — согласилась она. — Для нее я играла роль вашего изотопа цезия, она была просто нацелена на меня. — Анна растопырила пальцы, будто хотела кого-то схватить. Блеснуло тонкое обручальное кольцо, она заметила это и сложила руки на груди, прикрыв кольцо, которое сейчас раздражало ее. Но у нее не хватало духу снять его. Ведь она еще не решила… окончательно.

— У вас отличная память, вы легко схватываете, — похвалил Сухинин.

— Надеюсь, я похожа на бабушку не только шириной кости, но и мозгов, — бросила она и поморщилась. Какая самонадеянность, подумает он. — Послушайте, значит, тогда произошла какая-то утечка из хранилища? И никто ничего не знал?

— Возможно, — сказал он. — Наши «зеленые» показали мне кое-какие материалы, — сказал Сухинин. — Нет сомнений, что в те годы, когда работала ваша бабушка, на самом деле случилась утечка…

— Ваши «зеленые»? А где вы их взяли? — спросила Анна.

— Прихожане. В этой церкви самые разные люди, я вам говорил. По электронной почте они связались со штабом в Европе и попросили перечислить все, даже самые мелкие аварии в районе Суходольска в начале восьмидесятых. Да, они были. Значит, шампиньоны могли впитать в себя цезий. Я не собираюсь утверждать, что ваша бабушка и шиншиллы погибли именно поэтому, но это один из вариантов.

Честно говоря, Сухинин даже обрадовался, когда сделал такой вывод. Он снимал подозрения с ближайшего окружения профессора Удальцовой. Он знал, что эти люди до сих пор живут рядом с Анной, а нерасследованная подозрительность стояла бы и дальше между ними.

Новость, которую он сообщил Анне, должна снять все подозрения. У нее, ее матери, других людей. Смерть не была результатом направленного действия какого-то человека.

Анна молчала. Странное дело, сейчас она ничего не чувствовала. Даже облегчения от того, что никто определенный из бабушкиного круга не желал ей зла.

— Стечение обстоятельств от вытечения того, что не должно было вытечь… — пробормотала она длинную нелепую фразу.

— Простите, не понял? — быстро спросил Сухинин.

— Ерунда, не важно. — Она махнула рукой. Кольцо блеснуло на солнце. Пока она сидела здесь, погода изменилась. Снеговая туча разродилась густым снегом, а на ее место вышло солнце.

— Вы будете продолжать ее исследования? — спросил он, внимательно всматриваясь в напряженное лицо Анны.

— А что мне остается? — В ее голосе было отчаяние, она испугалась и попыталась засыпать его словами. — Я хочу, я должна, это важнее всего, что у меня есть и может быть… — тараторила она, отвлекая его от догадки. Анна чувствовала себя перед ним, как на рентгене. Она сложила руки на груди, инстинктивно закрывая грудную клетку — именно ее обычно просвечивали на диспансеризации.

Сухинин смотрел на молодую женщину в черном брючном костюме, с бледным лицом. Она слегка прошлась помадой по губам, по ресницам — тушью. Но щеки оставила нетронутыми румянами.

— Вы сказали, когда пришли, что тоже подготовились к встрече со мной. — Сухинин решил перевести разговор на другое.

— Да, конечно, — спохватилась Анна, расцепила руки и положила их на колени. — Я почитала о вашей церкви. И поняла, насколько она вездесуща. То, что я услышала от вас, подтверждает это. У вас везде свои люди.

— Вездесуща? — повторил он. — А точнее?

— Она владеет больницами, фабриками здорового питания, вузами и много чем еще.

— Все так. Надеюсь, вам не стало страшно? — спросил Сухинин насмешливо.

— Я вообще ничего не боюсь, — бросила Анна, вздернув подбородок.

— Нет людей, которые ничего не боятся. Они только делают вид. Убеждают себя. Но должен сказать, это вредно, — предупредил Сухинин. — Я знаю кое-что о страхе и могу рассказать, если хотите. — Она молчала. — Мне тоже было не по себе, когда мне выпал шанс изменить свою жизнь. Как бывает страшно от всего, что неведомо.

— Я ничего не боюсь, — повторила Анна, словно убеждая себя в этом.

— Даже пауков? — Он округлил зеленоватые глаза.

— А где вы их видели? — Анна подскочила на стуле от неожиданности.

— В фильмах о тропических джунглях. — Он засмеялся.

— Я не страдаю арахнофобией, — бросила Анна и поморщилась.

— Так называется боязнь пауков? — уточнил Сухинин.

— Да. Это один из древнейших и самых распространенных страхов, — объясняла Анна. Она уже говорила свободно, он чувствовал, что напряжение отпустило ее. — Большие пауки, между прочим, не ядовиты. Они редко кусают человека.

— Если только уговоришь его, да? — Сухинин засмеялся. — Я слышал, что американские ученые уговорили некоторых кое на что серьезное и полезное. Они придумали, как из тараканов сделать тайных экологических стражей. Об этом мне тоже рассказали наши «зеленые», — уточнил он. — Эти насекомые могут обнаружить химические или биологические загрязнения. Пчелы уже ищут взрывчатку, причем успешно. А насчет тараканов замысел прост. К телу насекомого приклеивают генетически измененные клетки дрожжей, покрытые кремниевым диоксидом. Клетки начнут светиться, если насекомое столкнется с чем-то опасным.

— Вы умеете разморозить клиента, — сказала она, улыбаясь и заметно расслабляясь.

— Тайное оружие менеджера. — Сухинин усмехнулся. — Я вам говорил, что я и есть менеджер. А вы, по-моему, не совсем верите до сих пор.

— Модная профессия. — Анна снова обвела глазами офис. И снова ничего необычного в нем не нашла. Разве что теперь заметила полку с кассетами, они лежали в шкафу, отделанном золотистым буковым шпоном.

— Пожалуй. Со всеми корпоративными правилами, — согласился Сухинин.

— Трудно усвоить эти правила? — спросила Анна.

— Трудно было поверить, что они здесь точно такие, как везде. Поэтому я усвоил их довольно быстро.

— Уважение к компании, корпоративным ценностям и начальству? — перечислила Анна. — Я слышала об этом на семинаре во время выставки, в Москве.

— И это тоже.

— Для делового имиджа полезно пить минеральную воду? — Она кивнула на бутылку с водой.

Он засмеялся.

— Хотите?

— Хочу. Кофе вы варите крепкий. Крепче, чем в поезде.

Она выпила воды, он тоже — за компанию.

— Простите, что я пристаю к вам со своими проблемами, — начала она, — но вы сами заманили меня…

— Я внимательно слушаю, Анна.

— Я не могу никак отделаться от мысли…

— И не отделаетесь. Потому что мысли поселяются в нашем сознании и заставляют нас действовать так, как им угодно.

— На самом деле? И что же…

— Наши мысли определяют наши действия, стиль жизни, более того, характер и судьбу. Те мысли, которые мы не можем отбросить, это… как бы сказать точнее… это наша основа, наш каркас. Если бы не существовало их, наша жизнь превратилась бы в хаос.

— Так что же, с ними и жить? Если они тебя душат… Этот каркас стискивает тебя, как… — Она осеклась, заметив, что ее растопыренные пальцы уже соединились. Она быстро опустила руки, укорив себя, что не сделала маникюр.

Сухинин кивнул и продолжил:

— В том-то и дело, что если бы наши мысли врезались в нас намертво, то мы бы стали похожи… на часы, — неожиданно закончил он. — Тик-так, тик-так… И ни шага в сторону.

— Ясно, — мрачно бросила Анна.

— Нет, не ясно. — Сухинин покрутил головой. — Надо суметь найти золотую середину. А ее всегда подсказывает здравый смысл.

— Но как узнать, что именно он подсказывает? Например, мне? Вы знаете все. Я вам рассказала как на духу.

— Анна, если какая-то ваша, я назвал бы ее, «мономысль» угрожает испортить вам жизнь, рассмотрите ее пристально. Постарайтесь понять, не лучше ли от нее отказаться.

— Отказаться? — с удивлением переспросила Анна. — А не идти к цели, преодолевая все препятствия?

— Отказаться, — настаивал он. — На какое-то время. Тогда вы сможете понять, не зациклились ли на чем-то неверном. Может быть, вы просто вбили себе в голову не то, что вам нужно на самом деле.

— Но как я пойму? — спросила Анна. Витечка возник перед глазами. Сколько раз думала она о том, чтобы вывести его за пределы своей жизни!

— Вспомните, как вы пришли к этой мысли. Почему. Что было не так, — настаивал Сухинин.

— А вы… вам самому удалось понять? Что вы когда-то делали не так?

— Да.

— Вы можете мне рассказать?

— Могу, но прежде мне хочется рассказать о том, что меня просто распирает рассказать вам. — Сухинин улыбался, да так довольно, что Анна тоже улыбнулась в ответ. — Да, распирает.

— Так расскажите.

— Моя дочь поедет на гастроли с оркестром народных инструментов.

— Поздравляю. Мне кажется, вы хотели этого.

— Да.

— Вы всегда любили народную музыку? — спросила Анна.

— Я бы так не сказал. Но когда я летел в Штаты по издательским делам, музыканты оказались в том же самолете. Мы… гм… познакомились с менеджером оркестра, — он усмехнулся, — при неловких обстоятельствах. Я пролил виски ему на брюки. — Сухинин засмеялся и порозовел.

— И что потом? — спросила Анна.

— Я извинялся. Но по его лицу было видно, что он двинул бы мне в челюсть, если бы мы не парили над землей. — Он шумно вздохнул. — К нам подскочила стюардесса с баллончиком для сухой чистки, отвлекла… А потом мы разговорились. Когда он узнал, что моя дочь играет на домре, не умолкал до самой посадки. Мне уже казалось, что это я сам играю на балалайках, домрах, гармонях, ложках. На разных рожках, жалейках, флейтах, гобоях и ударных. И даже сам пою.

— Человек-оркестр, да? — фыркнула Анна.

— Один в восьмидесяти лицах.

— Такой большой состав? — удивилась она.

— Да, еще прибавьте к ним материальную часть — костюмы, ноты и прочие атрибуты. В аэропорту им подали три автобуса и два грузовика. А теперь им всем придется подвинуться, — он усмехнулся, — дать местечко моей Катерине.

— Они играют музыку только русских композиторов? — спросила Анна.

— Катерина играла «Венецианский карнавал» Паганини. Помните, она дала мне кассету в поезде? На ней записана эта вещь. И еще одна — ансамбль из восьми домр играл «Аве Мария» Каччини. Мне просто хотелось плакать.

— А для каких детей она отдала вам кассету? — спросила Анна.

— Вы слушали, я так и знал. — Он улыбнулся. — При церкви есть детская музыкальная студия. Для них. В ней дети начинают осознавать, что такое ансамбль. Для того чтобы он получился, надо научиться слушать друг друга. Им пригодится это и для жизни в семье. А если затыкать уши и слушать только себя — ничего не выйдет.

— Вы… правы, — проговорила Анна, — наверное, вы правы. — А сама подумала, что в последнее время она не только не слушала Витечку, она его не слышала. — А когда не получается ансамбля, тогда самое лучшее — развод.

— Нет, — сказал он. — Я тоже так думал, до того как попал в новое для себя сообщество, — сказал Сухинин. — И теперь уверен, что единственной причиной может быть только измена. Всему остальному можно найти объяснение.

— А… обман? — тихо спросила Анна.

— Надо понять, почему близкий вам человек пошел на него, — ответил Сухинин. — Иногда обман совершают ради вас.

— Не согласна. — Анна помотала головой. — Это та же измена. Неужели вы станете уверять, что с обманом можно примириться?

— Расскажите. — Он потребовал так уверенно, будто знал, что случилось на самом деле.

Анна рассказала, что обнаружила дома.

— Но может быть, ваш муж сделал это ради… семейного блага? Ради вас? Чтобы вы могли делать то, что давно хотите? Он знал, что вы откажетесь продать тетрадь…

— Да бросьте, — сказала она. — Он знал, тетради бабушки — самое ценное, что у меня есть. И украл у меня. Да, украл, если продал, не спросив. Разве это не причина для развода?

— Нет, — покачал головой Сухинин. — Ваша ошибка знаете в чем? Вы неверно выстраиваете иерархию ценностей.

— Объясните, — потребовала Анна.

— Самое ценное — любовь. Не бумаги, которые он продал. Он сделал это из любви к вам.

Анна наморщила нос.

— Бросьте, — повторила она.

— Он сделал это ради вас, — настаивал Сухинин. — Я знаю, о чем говорю. Моя жена тоже не верила, что я согласился принять условия завещания отцова дядьки ради нее. Изменить свою жизнь ради благополучия их с дочерью. Из любви к жене и дочери. Она не поверила, она, по сути, оставила меня. И чем это закончилось? Вы знаете.

Анна молча смотрела на Сухинина, потом перевела взгляд на стену. Только сейчас заметила на ней круглую разноцветную мишень.

— Это… дартс? Вы играете в детскую игру? — изумилась она, желая поменять тему.

— Да. — Он тоже посмотрел на мишень. — Только это не детская игра.

— А я собираюсь купить племянникам Виктора точно такую мишень и дротики.

Сухинин улыбнулся:

— Приятно слышать. Наверняка вы купили набор, который выпускает фирма, принадлежащая церкви. Это была моя идея — выпускать игрушки для мужчин. — Он засмеялся. — Помните, я говорил вам, что в проповеди американского пастора Леона Макфаддена впервые услышал об этой индустрии. О том, как важны игрушки для душевного равновесия.

Анна чувствовала, что успокаивается, и думала, как легко ей с этим человеком. Она смотрела на круг, разделенный на яркие сектора. Она подарит дартс племянникам на Новый год. И тут же подумала, что Витечка тоже будет кидать дротики вместе с ними. Она поджала губы.

— Я люблю эту забаву, — признался он. — Наверняка она понравилась бы и вашему мужу. Я помню, вы говорили о пневматическом ружье и…

— Да-да, я говорила вам. А почему вы считаете, что это не детская игра?

— Потому что ее вот-вот введут в число олимпийских видов спорта.

— Неужели? — Анна удивилась.

— Дартс-турниры устраивают в разных городах мира. Даже на олимпиаде в Сиднее спортсмены-дартсисты участвовали в показательных выступлениях.

— Как странно! — произнесла Анна. — Не слышала.

— Вообще-то это очень старая английская игра, она появилась еще во времена Столетней войны, это четырнадцатый — пятнадцатый век. Ее придумали английские лучники, когда сидели в пабе. Они крепко выпили, кровь загудела, руки зачесались. — Сухинин засмеялся. — Парни укоротили стрелы и принялись метать в стену. А потом до них дошло, что лучше перевернуть пивную бочку и метать дротики в пробку, объявив, что это и есть центр. Потом этот центр назвали бычьим глазом. Пошло поверье, если попадешь в середину глаза, то повезет.

Анна подскочила:

— А можно, я попробую?

— Конечно. Сейчас я дам вам дротики. — Он прошел к шкафу и вынул. — Держите дротик так, как будто это шприц. Вы когда-нибудь держали шприц?

— В университете у нас была гражданская оборона. Нас учили, — сказала она.

Он вложил ей в руку дротик, Анна ловко взяла его двумя пальцами.

— Мы будем с вами играть в сто дротиков. Вы должны набрать максимальное количество очков. Бросаем по очереди. Сделаем тридцать три подхода с тремя дротиками и один с одним. Набранные очки сложим. Ценность очка зависит от сектора…

Анна кидала молча, целясь в самый центр. Она хотела попасть в него так страстно, будто от этого зависело ее окончательное решение — как поступить с Витечкой.

Сухинин наблюдал за ней. Какая азартная, упорная женщина. Ему нравилось это, он понимал, насколько трудно ей удержаться и не совершить ошибки в отношениях с мужем. Если бы она не сомневалась, что Витечка ей не нужен, она бы не сидела здесь и не слушала его доводы. Она ждала от Сухинина какого-то самого последнего, самого убедительного слова, которое положило бы конец ее колебаниям.

Сухинину хотелось найти это слово ничуть не меньше, чем ей услышать.

— Может быть, когда вы подарите дартс племянникам, вы придете сюда, я дам несколько уроков. Мужа прихватите. У меня дартс настоящий, его привезли из Англии мои коллеги.

— Там тоже есть адвентисты?

— Конечно. Это они нам посоветовали выпускать такую игру. Мы с ней на самом деле попали в точку. — Он прицелился, и его дротик воткнулся в «глаз». — Дартс прежде привозили из-за границы. А потом в начале девяностых приехал английский суперчемпион Джон Лоу. Он провел несколько показательных выступлений. Нашлись поклонники, много. Знаете, чем еще привлекательна эта игра?

— Кажется, знаю, — сказала Анна, целясь в мишень.

— Чем же?

— Очень яркая, радостная мишень. Даже в хмурый день кажется, что светит солнце. В Суходольске не много солнечных дней.

— Вы угадали, — сказал Сухинин.

Но сейчас солнце светило. В окно и со стены. Анне казалось, что солнцем залито все вокруг.

— Что ж, спасибо, — сказала она, положив на стол оставшиеся дротики. — Мне пора.

— Вы… приняли решение? — тихо спросил Сухинин. — За которым приходили сюда?

— Да, — ответила Анна. Ее голос звучал уверенно.

— Можно узнать какое?

— Можно. — Она подняла на Сухинина спокойные глаза. Они были светло-серые на солнце. — Я… — начала она, потом решительно закончила короткую фразу: — выслушаю мужа.

Сухинин облегченно засмеялся.

— Будьте внимательны, не упустите главного.

— А что, по-вашему, главное?

— Любить, прощать, быть милосердным.

Анна ушла, а Сухинин никак не мог остановиться. Он кидал и кидал дротики. Точные броски, как всегда, успокаивали. Как успокаивала и примиряла с жизнью всякая победа. Он сыграл с собой в «Пятерку», игру на внимание, которая требует навыка в счете. Потом в «Шанхай», в этой игре надо поразить все векторы мишени по порядку номеров. Он не прочь был сыграть в «Крикет». Но это командная игра.

Он убрал дротики в шкаф и вернулся к столу, на котором лежали книги, распечатки текстов, варианты обложек. Неужели всем этим на самом деле занимается он? Причудливость поворота его жизни время от времени вызывала удивление. В основном когда рядом появлялся человек из другой сферы. Как Анна.

Каким странным он, видимо, казался ей вначале. Как насторожилась она, узнав, чем он занимается. А он сам, когда ехал из Новополоцка в Суходольск? Он сам-то что ожидал увидеть?

Совсем не то, что увидел. Обыкновенная комната в Доме культуры, обыкновенные люди. Женщины, одетые так, будто они пришли на профсоюзное собрание. Никаких платков на голове, кто-то в юбке, кто-то в брюках. Самые обычные мужчины вышли вместе с ним на автобусной остановке. Но было что-то в их лицах… Неправда, напротив, в их лицах он не заметил привычного. Какой-то застарелой неулыбчивой печали, к которой привык. В них был какой-то свет — в глазах, в чертах, их лица казались мягче, чем у толпы. Потом он научился замечать такие лица на улице.

Дожидаясь пастора, которому должен был вручить свои бумаги, Степан слушал проповедь. Обыкновенный мужчина в обычном костюме говорил простые слова. Его темой тогда, он помнил это отчетливо, было уважительное отношение в семье. Тема удивила его — разве об этом ведут речь в церкви?

Потом говорили прихожане, развивали тему Гости из Рязани рассказывали о своем — в чем нуждается их община. А потом объявили, что одна из сестер плоха и ей нужна помощь.

Он почувствовал себя спокойно, волнение пропало…

Сухинин видел, что то же самое происходило и с Анной, хотя он никакой не пастор. Он не говорил ей о Боге, а о самых простых вещах, о земной жизни.

Сухинину несколько раз предлагали принять крещение, готовиться в пасторы. Но он отказывался, он не хотел войти в этот круг навсегда, потому что завещатель оставил лазейку: десять лет работы на церковь — и ты свободен. Волен делать с деньгами, полученными в наследство, что хочешь.

Он познакомился с таким же вольнонаемным редактором — Лидией. Она призналась, что и ей предлагали крещение, но и она предпочла остаться свободной. Просто работать на церковь.

Но если бы Сухинин занимался виноделием, он мог бы сказать, что, как и виноград, выращенный в окружении апельсиновых деревьев, перенимает чужой аромат, так и он незаметно для себя впитал многое.

Под влиянием запрета курить на глазах у членов церкви он перестал курить при них, а потом с удивлением обнаружил, что и наедине с собой ему тоже не хочется затянуться сигаретой. То же самое произошло и с напитками. Он и раньше редко выпивал, но новая среда отвергала такой способ взбодриться и примириться с действительностью. Он почти забыл вкус напитков. Странно, но год от года он казался себе чище, легче, веселее.

Кажется, у него возникло настоящее душевное пристрастие. К Лидии. Он уверился в этом, когда она переехала из Суходольска в Питер. Ему не хотелось упустить ее навсегда, и он поспособствовал тому, чтобы и там она получала работу. Сейчас это не проблема — по электронной почте ей посылали текст книги, а она возвращала его отредактированным. Они встречались у нее и у него.

Лидия — удивительная личность, восхищался Сухинин. У нее легкий и счастливый нрав. У нее природный дар остужать горячие головы, смягчать ситуацию, расставлять все по своим местам. Иногда ему казалось, что она занижает собственную планку, довольствуется меньшим, чем могла бы. Поначалу он старался внести в ее жизнь нечто большее. А потом престал.

Однажды Сухинин понял, что существование человеку отравляет его собственное отношение к ситуации. В душе накапливаются токсины, горечь. Он теряет способность радоваться, его жизнь превращается в однообразный поток.

Сухинин понял, что Лидия хорошо знакома с собой, она прислушивается к себе и не идет на поводу у обстоятельств. Она была старше его на три года, но он этого не замечал. Ему было приятно говорить с ней, слушать ее, смотреть на нее, угадывать по лицу мысли и радоваться, когда он не ошибался.

Степан до сих пор не предлагал ей выйти за него замуж, и она никакими намеками не пыталась вытащить из него такое предложение. Кажется, она полностью удовлетворена той жизнью, которую выстроила сама.

«Скажи честно, — требовал он от себя, — почему тебе так страстно хочется, чтобы Анна и ее муж остались вместе? Просто ли потому, что они хорошая пара, но еще неопытные люди, которые не могут справиться с жизнью?» Понятное дело, их никто не учил. Как и его прежде не учили отношениям между мужем и женой. Если бы новые знания пришли к нему раньше, то Зоя была бы жива и с ним. Он любил ее, но тогда тоже не знал, как соединить его любовь, ее любовь, их жизнь и то, что подкинула судьба.

Кое до чего он дозрел бы сам, но не скоро, а может быть, никогда. Он считал, что лучше знать больше, чувствовать больше, понимать больше. И только тогда ты можешь помочь другим.

Конечно, он мог бы найти книги, похожие на те, что сейчас издает, не работая на церковь. Но он не стал бы искать их. Как не ищет их Анна, ее муж, как мало кто ищет. Чтобы спросить о чем-то, ты должен знать, как поставить вопрос.

Ожидая звонка от Анны, он ловил себя на том, что втайне от нее готов познакомиться с Витечкой. Какая, однако, хрупкость в имени. В этой хрупкости Сухинин слышал ее любовь. Ту, которую она сама в себе уже не слышала. Но она была, потому что Анна произносила его короткое нежное имя без насмешки.

Потом Степан передумал. Витечка знает больше, чем Анна, о любви. Она из тех женщин, которые позволяют себя любить. Такие бывают, они сильные, но еще не разбуженные по-настоящему.

На этой паре он хотел проверить все то, что узнал в последние годы: достаточно ли этого для того, чтобы помирить двоих? Заставить жену взглянуть на мужа другими глазами? Если да, то он на самом деле готов к тому, чтобы произнести вслух то, что сформулировал мысленно: сделать Лидии предложение и не испортить ей жизнь собственным присутствием.

Он снял трубку и набрал номер Лидии, пока только для того, чтобы услышать ее голос.

12

Анна вышла от Сухинина на улицу и невольно сощурилась. Снег искрился на солнце так сильно, что резало глаза. Какой не похожий на Суходольскую зиму день, думала она, направляясь к троллейбусной остановке. Дом культуры, в котором снимал офис Сухинин, был старый, он стоял на другом берегу реки. Когда-то это был пригород Суходольска.

Она шагала быстро, как человек, которого что-то подталкивало, или, точнее, подгоняло. Ей хотелось поскорее проверить то, о чем говорил он и что думала она сама, вникая в его слова. Может быть, действительно Витечка поступил так, желая помочь ей? Она села в троллейбус, он был полупустой в этот час. На самом деле, если поставить себя на его место, как бы она поступила?

Анна вынула из кошелька деньги, отдала молодой кондукторше в вязаных перчатках без пальцев и сунула в свою меховую варежку билет.

Дома она с необычным для себя рвением вытирала пыль, пылесосила ковры. Она разморозила холодильник, вымыла все, что только можно было, в ванной и на кухне. Ей казалось, вот-вот прозвенит звонок и на пороге появится Витечка.

В дверь позвонили, когда она положила начинку в последний блинчик, она испекла их целую гору. Витечка любил блинчики с мясом, но они ему редко перепадали с тех пор, как Анна стала работать на звероферме.

Громкая трель звонка ударила по напряженным нервам. Анна замерла, потом кинулась открывать. В голове мелькнуло — еще вчера она бы с досадой подумала: почему он не откроет своим ключом? Но после разговора с Сухининым ей пришла совсем другая мысль — муж хотел, чтобы она оказалась дома, он надеялся, что она здесь.

Один поворот ключа — дверь распахнута. На пороге стоял он.

— Ты дома! Ты вернулась! — Он раскинул руки, готовый обнять ее.

Анна колебалась всего секунду, потом сделала шаг навстречу. Он тоже сделал свой шаг. Они столкнулись на пороге. Засмеялись. Анна почувствовала знакомый запах крема для бритья. Она давно не покупала его, но знала, что он продолжает покупать тот, который она в самом начале выбрала для него. С запахом ромашки, для чувствительной кожи. Она отступила в комнату, чтобы закрыть дверь. Витечка не разнимал руки, словно боялся, что жена ускользнет.

— Я так ждал, так ждал. — Он качал головой. — Я думал, что мне придется всю жизнь ждать, когда ты вернешься. Я приготовил тебе такой подарок…

— Но это ты приехал… — сказала она. — Ты вернулся…

— А ты уехала первая, — не отступал он. — Тебя не было так долго, Анна. Так…

— Раздевайся, — сказала она, пытаясь выйти из его объятий.

— Нет, подожди. Дай мне… почувствовать тебя… Я так давно хотел…

Она стояла молча, тихо, не шевелясь. Анна чувствовала, как от него идет тепло, входит в нее, она расслабляется.

— Анна, я привез тебе подарок, — тихо сказал Витечка.

— Правда? — так же тихо спросил Анна.

— Да. Только не говори сразу «нет», когда узнаешь, что это, ладно?

Она усмехнулась:

— Мне известно, что ты…

— Известно? — Он не дал ей договорить. — Неужели Светлана Петровна тебе рассказала?

Анна увидела, как Витечка побледнел. Потом порозовел.

— Светлана Петровна? — удивилась Анна. — А что она… — Неужели ее мать знает? Она ничем не выдала себя, даже не намекнула. — А… что должна была… или могла рассказать мне мама? — спросила Анна настороженно.

— Ты же говоришь, что тебе известно…

— То, что я имею в виду, подарком назвать трудно, — бросила Анна.

Она попыталась нахмуриться, как хмурилась и возмущалась, догадавшись о том, что сделал Витечка. Но после разговора с Сухининым в мозгах что-то повернулось. Поступок мужа она увидела в ином свете. Теперь, глядя на его счастливое лицо, Анна не могла заставить свое лицо быть хмурым и подозрительным.

Как давно она не видела Витечку таким, как сейчас. Перед ней стоял человек, у которого есть причина радоваться. Она знала его. Понимала, что если бы он совершил то, в чем она его заподозрила, у него было бы другое лицо.

— Ты прекрасно выглядишь, Витечка, — похвалила Анна.

Он часто-часто заморгал, неотрывно глядя на жену.

— Правда? Я тебе нравлюсь?

— Да. Мне нравится, когда ты доволен чем-то. — Она улыбнулась.

— Я рад, что вижу тебя… так близко. — Он засмеялся.

— Спасибо, — сказала она. — Ты говорил о подарке, — напомнила она ему и слегка отстранилась.

Витечка молча достал бумажник, вынул из него пластиковую карту и протянул ей.

— Что это? — спросила Анна, не решаясь принять.

— Вот. Это тебе. И твоим прекрасным голубым шиншиллам.

Еще несколько дней назад Анна ехидным топом напомнила бы ему, что он говорил о шиншиллах. Спросила бы: разве не они испортили ему жизнь? Разве не их он не может терпеть? Но слова Сухинина о том, что нет смысла вспоминать о неприятностях, если они произошли полгода назад, поразили ее, удивили. Она помнит свой вопрос: «Потому что будут новые?» «Нет, — сказал он, — потому что прошлое — в прошлом».

Анна взяла карту, молча покрутила ее. Она понимала, что на карточке деньги. Но до сих пор никогда не держала се.

— Объясни, — попросила она.

— Тебе объяснить все… или только то, что касается карты? — спросил Витечка осторожно.

— Все, — повторила она.

— Тогда… тогда давай сядем.

— Куда? — спросила Анна, чувствуя, как странно замирает сердце. Оно останавливается, потом пускается вприпрыжку.

— За стол, — сказал он. — Я привез очень хорошее вино. Достанешь бокалы?

Витечка вынул из сумки коробку вина.

— Это французское. Чтобы объяснить все, что я должен, без него никак не обойтись.

— На трезвую голову трудно? — не смогла отказать себе в ехидном замечании Анна.

— Нет, — просто сказал муж. — Это вино — тоже часть объяснения.

Анна достала из серванта два хрустальных бокала. Посмотрела на свет, они были безупречно чистые. Хорошо потрудилась над всем своим хозяйством, как будто чувствовала, что бокалы пригодятся. Анна вымыла их со специальным средством для чистки стекла и хрусталя.

Витечка открыл вино и налил в бокалы.

— Сперва попробуем, — предложил он.

Они отпили, вино было сухое, красное.

— Так вот я начну с самого начала…

Анна слушала о Никите, о своей матери, о Дарзике… И удивлялась. Она жила своей жизнью и ничего не знала о его жизни. А Витечка, оказывается, думал о том, как сделать так, чтобы она получила то, что хочет.

Анна почувствовала, как глухо стучит сердце.

— Тебе понравилось? — спросил он.

— Вино? Очень.

— Нет, то, что я рассказал.

Она усмехнулась:

— В общем, да. Почти все.

— А почему «почти»?

— Я сама себе не понравилась, Витечка, — призналась она.

Он молча смотрел на нее.

— Но тебе не надо нравиться самой себе, Анна. Ты нравишься мне.

Она улыбнулась.

— Я себе нравилась, — говорила она. — До тех пор, пока один человек не открыл мне глаза.

— Кто он? Я с ним разберусь! — Витечка подскочил.

— Не надо с ним разбираться, — остановила его Анна, взяв его за руку. — Он открыл мне глаза на тебя.

— Да кто он такой? Откуда он меня знает?

— Он знает мужчин. Он знает женщин. То, чего они не знают сами о себе и друг о друге.

Анна рассказала ему о встрече с Сухининым.

— Понимаешь, — сказал Витечка, — дело не в нем, а в тебе. Он сказал то, что ты готова была услышать, Анна.

Она недоверчиво смотрела на мужа.

— Ты… ты… такой умный?

— А разве ты вышла бы замуж за глупого? — спросил он, улыбаясь. — Еще я очень удачливый. — Он указал на карточку. — Ты спроси, сколько здесь.

— Сколько? — повторила Анна.

Он назвал сумму. Серые глаза изумленно округлились.

— Но в бумаге, которую я нашла между тетрадей… другая сумма.

— Каких тетрадей? — Витечка вскинул голову.

— Бабушкиных. Вместо тетради номер девять лежал документ, из которого я узнала, что тебе принадлежит…

— Господи! Анна! Ты нашла ее! — Витечка наклонился и поцеловал жену в щеку. — Я собирался перерыть весь дом. Так вот откуда ты узнала? — Он замер. — И ты… Представляю себе, что ты подумала. Анна, ты… любишь меня. Точно!

Она открыла рот.

— Не говори ничего. Если бы не любила, ты бы вышвырнула меня из своей жизни после того, что нашла.

Анна наклонила голову набок.

— Конечно, люблю. Ты такой… талантливый. Такой решительный. Ты…

Витечка открыл рот не веря своим ушам. Все эти слова произносит его жена? Анна?

Он обнял ее. Она не противилась, потом сама обхватила его за шею и прижалась лицом к шершавой щеке. От Витечки пахло вином. Она накрыла его губы своими, он открыл рот и засмеялся.

— Почему ты смеешься? — спросила она.

— Я вспомнил про Дарзика.

Она захихикала.

— У него были такие теплые, бархатистые губы, как у тебя…

У них, оказывается, очень удобная постель, думала Анна. На ней так хорошо лежать с мужем, отдыхая…

Она привстала на локте.

— Значит, ты не будешь против, если все деньги я пущу на устройство фермы для голубых шиншилл? — спросила Анна.

— Нет, — сказал он. — Если не хватит, я готов вынуть деньги из дела.

— Нет, — сказала она. — Я подумала вот о чем. — Она вздохнула. — Может быть, напротив, я обойдусь меньшей суммой, а остаток ты вложишь в дело. Если оно так хорошо идет.

Витечка засмеялся:

— Я готов.

Она наклонилась и поцеловала его.

— Слушай, Витечка, — она сощурилась, — мне кажется, что в твоей продаже есть какая-то хитрость.

— Почему ты так решила?

— Потому что ты сказал — голубых шиншилл. Но если ты продал бабушкину тетрадь, то откуда мне знать, как их вывести?

Он усмехнулся:

— Неужели ты думаешь, что я ничего не оставил тебе?

— Так что ты оставил мне?

— Я переснял на ксероксе ту самую тетрадь. Качество отличное. Ты вырастишь потрясающих голубых шиншилл.

— Витечка, — Анна повалилась на подушки, — ты просто… просто…

— Не ищи слова, — остановил он ее. — Я знаю, я самый умный, самый лучший, самый хитрый. Я тот мужчина, которого любит замечательнейшая женщина.

— Послушай, ты не обратил внимания, какая сегодня луна? Растущая или стареющая? — со смехом спросила она.

— Сегодня самая лучшая луна. Полная. — Он целовал ее лицо.

— А я думала, растущая, — вздохнула Анна и опустила голову ему на грудь. Ее пальцы зарылись в светлых волосках на груди.

Витечка замер.

— Ты хочешь, чтобы…

— Помнишь, что говорил Данила? Семя, посаженное на растущую луну, хорошо развивается.

— Ох, Анна… Я рад, как я рад. — Анна видела над собой его лицо. Она знала, что сейчас будет…

Эпилог

— Дело давнее, — говорила Анна, гладя рукой пушистого голубого шиншилленка. — Скажи, почему все-таки ты не сказал, что вы задумали вместе с мамой?

— А ты разве согласилась бы продать бабушкину тетрадь?

— Нет. — Она покачала головой.

— Мы так и знали.

Анна хмыкнула, услышав это «мы».

— Мама всегда любила тебя… — Она хотела сказать «больше, чем я», но удержалась.

— Мы оба знали, что ты не сможешь жить без своих шиншилл. И сот теперь…

— Что — теперь?

— Они у тебя есть, твои шиншиллы.

— Да, и кое-что еще у меня есть. — Она погладила себя по животу, который скрывался под павлово-посадским платком. Она взяла с маленького подноса крупную изюминку, откусила половину, поднесла к губам шиншилленка. Он осторожно взял его у нее изо рта.

— Какая идиллия, — засмеялся Витечка.

— Созданная тобой, между прочим, — сказала Анна. — Послушай, мне звонил Сухинин. Он хочет отыграться. Предлагает приехать и сразиться в «Киллер».

— Ого, по-крупному, значит?

— Ты знаешь ее правила? — удивилась Анна.

— Конечно. Племянники научили.

— А они откуда знают?

— Спроси у них, мне не говорят. Но это их любимая игра, они обыгрывают всех приятелей. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что в правилах есть один момент — игра начинается с того, что ты кидаешь дротик в яблочко левой рукой, если ты правша, и правой, если левша.

— Они же оба левши, которых переучивали. — Анна засмеялась.

— Как и я, если ты помнишь. Это у нас в роду. Так что я твоего Сухинина положу на обе лопатки.

— Но так, чтобы он смог подняться, — засмеялась Анна. — Потому что он думает, не вложить ли свои деньги после окончания срока — я тебе рассказывала про его десять лет — в наше с тобой дело.

— В какое из них? — спросил Витечка. — В винное или в шиншилл?

— Но винное — твое.

— Твое тоже, потому что я отдаю тебе половину…

— А ты меня спросил?

— А ты спросила меня, когда сделала меня совладельцем шиншилльей фермы?

— Но это же справедливо, — заявила Анна.

— Как и то, что сделал я.

Она вздохнула, но больше не спорила.

— Он хочет взять домой шиншилленка, — сказала Анна. — Если он влюбится в него, то, может быть, захочет вложиться в звероферму.

— Ты отдашь ему этого?

— Нет, есть один, который подойдет ему больше. Самый крупный. Он хочет подарить его Лидии на свадьбу.

— Иди ко мне, — прошептал Витечка. — Я так по тебе соскучился. — Он раскрыл объятия. — Я знал, я верил, что ты вернешься ко мне. И ты вернулась.

Анна тихо засмеялась. Да, это правда. Она вернулась.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Bepa Копейко
Леший и Кикимора
Вернусь к тебе

Леший и Кикимора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог

Вернусь к тебе

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Эпилог