ОТГОЛОСКИ ВОЙНЫ

ПОВѢСТЬ

I

Чудовище Лондонъ ложился на покой. Часы церквей и отелей на Страндѣ показывали три-четверти перваго; была осенняя лунная ночь. Черезъ окна запертыхъ пивныхъ видно было, какъ слуги съ заспанными глазами и съ тряпками въ рукахъ смывали послѣднія пятна со стоекъ. Страндъ населенъ былъ въ этотъ часъ только полицейскими, осматривавшими двери магазиновъ, и запоздалыми омнибусами, которые спѣшили домой; медленно проѣзжалъ возъ ломовика, выѣхавшаго въ ночной путь. Во дворахъ двухъ большихъ отелей стояло нѣсколько каретъ, поджидая своихъ знатныхъ господъ. На панеляхъ между Альдвичемъ и Чарингъ-Кросомъ было не болѣе двадцати человѣкъ вмѣсто двадцати тысячъ, проходящихъ тамъ среди дня. Огромный городъ какъ бы утомленно вздыхалъ, говоря: «попробую уснуть, но не знаю, удастся ли».

Въ числѣ рѣдкихъ пѣшеходовъ былъ также Филиппъ Мастерсъ, коренастый человѣкъ, лѣтъ тридцати; онъ уже кое-что пережилъ въ жизни и судьба готовила ему еще большія испытанія. Онъ медленно шелъ по направленію отъ Чарингъ-Кроса, остановился на минуту передъ ювелирнымъ магазиномъ, освѣщеннымъ для соблазна громилъ, затѣмъ перешелъ съ южной на сѣверную сторону у Веллингтонъ-Стрита и направился въ Альдвичу. Съ обѣихъ сторонъ возвышались роскошные бѣлые, какъ мраморъ, новые дома, и Филиппъ удивлялся, какъ естественно удивляться людямъ въ его положеніи — откуда берутся деньги, чтобы такъ быстро воздвигнуть бѣлые дворцы, предназначенные только для роскошной и веселой жизни.

У Филиппа было въ карманѣ только шесть пенсовъ; все свое имущество онъ несъ въ маленькомъ черномъ саквояжѣ, и самъ теперь изумлялся тому, какъ это среди города, гдѣ двѣнадцать тысячъ фунтовъ стерлинговъ тратится въ день только на разъѣзды въ кэбахъ, онъ очутился безъ пріюта на ночь и безъ всякихъ видовъ на то, чтобы что-нибудь прибавилось къ его сикспенсу. А было время, когда онъ бросалъ по полъ-кроны на чай кэбменамъ. Мать его умерла при его рожденіи, а отецъ — нѣсколько мѣсяцевъ спустя, и онъ выросъ на попеченіи своихъ двухъ опекуновъ; когда онъ достигъ совершеннолѣтія, они вручили ему шесть тысячъ фунтовъ и дали много полезныхъ совѣтовъ. Они очень разумно воспитали его, не посылали его въ школы и университеты, а доставили ему мѣсто въ хорошей книгопродавческой фирмѣ, и въ общемъ сдѣлали для него все, что могли. Но они не научили его слѣдовать хорошимъ совѣтамъ, не внушили ему любви къ книгоиздательскому дѣлу и не уберегли его отъ соблазна биржевой игры. Поэтому, по прошествіи шести лѣтъ, онъ не только отказался отъ книгоиздательства и пренебрегъ почти всѣми ихъ совѣтами, но и потерялъ почти всѣ свои шесть тысячъ фунтовъ. У него было много качествъ, онъ былъ даже философомъ въ жизни и многое понималъ — но, къ его несчастію, онъ родился съ дырой въ карманѣ, которую никакъ нельзя было зашить.

Въ двадцать-семь лѣтъ онъ потерялъ почти все, кромѣ спокойствія духа и вѣры въ людей. Онъ пробовалъ браться за самыя разнообразныя занятія, начиная отъ службы въ страховомъ обществѣ и до должности клубнаго секретаря, но ни одно изъ этихъ занятій не соотвѣтствовало его призванію. Можетъ быть, ему слѣдовало бы уѣхать въ колоніи, и тамъ бы онъ нашелъ дѣло, соотвѣтствующее его способностямъ, — но ничто не звало его туда. Вѣдь не всѣ тѣ ѣдутъ въ колоніи, которые могли бы составить тамъ свое счастье. Пикадилли полонъ колонистовъ, которымъ слѣдовало бы ѣхать въ Канаду. Онъ дольше всего пробылъ на своемъ послѣднемъ мѣстѣ помощника директора и преподавателя въ школѣ японскаго бокса, «ю-юитсу», такъ какъ былъ хорошимъ атлетомъ. Но и тамъ ему не повезло. Въ школѣ учился какой-то герцогъ, и во время одного сеанса борьбы Филиппъ сломалъ ему руку; а такъ какъ хозяинъ школы очень дорожилъ своимъ аристократическимъ ученикомъ, то Филиппу пришлось отказаться отъ мѣста.

Это случилось двѣ недѣли тому назадъ. Съ тѣхъ поръ Филиппъ Мастерсъ тщетно искалъ другого примѣненія своихъ талантовъ, и хотя онъ еще не дошелъ до того, чтобы открывать дверцы каретъ при разъѣздахъ изъ театра, не продавалъ вечернихъ газетъ, не пошелъ въ солдаты, и не предпринималъ еще ничего, что полагается людямъ въ его печальномъ положеніи, но уже былъ близокъ къ отчаянію. Мысль о томъ, что ему нечего ѣсть, сначала только удивляла и забавляла его; но теперь она была ему уже непріятна.

Онъ внутренно говорилъ себѣ: «Не можетъ быть, чтобы это я блуждалъ по Лондону. Не можетъ быть, чтобы я умеръ съ голоду или сталъ просить милостыни». Такъ разсуждаютъ про себя всѣ люди, очутившись въ безвыходномъ положеніи.

Онъ повернулъ на Кингсуэ, огромную артерію, которую прорѣзали лондонскіе архитекторы-хирурги, но въ которую кровь городской жизни еще не научилась вливаться. Двойной рядъ фонарей величественно тянулся до Гольборна; съ одной стороны улицу окаймляли гигантскіе плакаты лондонскихъ театровъ или рекламы всевозможныхъ цѣлебныхъ средствъ; съ другой стороны виднѣлись обломки домовъ, срѣзанныхъ ножомъ хирурга-архитектора, какъ гильотиной. Очутившись среди этой величественной пустоты, Филиппъ остановился. Онъ искалъ одинъ новый домъ, гдѣ сдавались меблированныя комнаты. Точнаго адреса онъ не зналъ; ему только сказали, что домъ этотъ находится въ одной изъ боковыхъ улицъ въ западу отъ Кингсуэ. Онъ оглянулся и увидѣлъ костеръ ночного сторожа, горѣвшій яркимъ краснымъ пламенемъ, который боролся съ желтымъ свѣтомъ газовыхъ рожковъ; по серединѣ улицы виднѣлись красные фонари; они свидѣтельствовали о томъ, что улица разрыта и тамъ прокладываютъ трубы. Въ свѣтѣ костра двигались двѣ фигуры. Продолжая медленно подвигаться впередъ, Филиппъ внутренно спрашивалъ себя, хватитъ ли у него духа справиться у сторожа о домѣ, куда онъ направлялся. Онъ не могъ рѣшиться и, приблизившись въ костру, перешелъ на противоположную сторону улицы, въ то время, какъ убѣждалъ себя, что слѣдуетъ подойти къ сторожу. Но тутъ случилось нѣчто неожиданное.

— Эй, пойдите сюда! — крикнулъ сторожъ, который стоялъ теперь одинъ у костра и казался нѣсколько возбужденнымъ.

— Что? — спросилъ Филиппъ.

— Идите сюда! — крикнулъ сторожъ.

«Неужели я похожъ на бродягу, — подумалъ Филиппъ, — что онъ такъ безцеремонно зоветъ меня?»

Но онъ все-таки пошелъ на зовъ. Сторожъ былъ человѣкъ среднихъ лѣтъ и скорѣе худой. На немъ было пальто, а поверхъ него еще плащъ.

— Вы ищете работы? — отрывисто спросилъ онъ Филиппа, предварительно разглядѣвъ его. Онъ былъ давно ночнымъ сторожемъ на лондонскихъ улицахъ, и сравнительно хорошая, хотя и потертая одежда Филиппа ни на минуту его не обманула. Онъ понялъ, съ кѣмъ имѣетъ дѣло.

Филиппъ не умѣлъ лгать, и потому сказалъ правду.

— Послушайте, — сказалъ сторожъ. — Посидите у меня въ будкѣ, не давайте погаснуть огню — и за это получите цѣлый шиллингъ.

— Согласенъ, — отвѣтилъ Филиппъ. — Вамъ развѣ нужно уйти?

— Мнѣ только-что пришли сказать, что жена заболѣла, и я пойду взглянуть, что съ нею. — А живемъ мы далеко — въ Блумсбюри. Я-то, конечно, все равно бы пошелъ, если бы и не было замѣстителя. Да увидѣлъ, что человѣкъ безъ дѣла — вотъ и предложилъ. Только держать ухо востро!

— Оставьте мнѣ плащъ, — сказалъ Филиппъ. — А что я долженъ дѣлать?

— Караулить, — сердито сказалъ сторожъ, и сейчасъ же ушелъ.

Филиппъ, завернувшись въ плащъ, сталъ сторожить Кингсуэ. У него неожиданно оказался домъ и свой собственный очагъ. Онъ сталъ обшаривать углы и наткнулся на кружку съ чаемъ и на узелокъ въ красномъ платкѣ. Конечно, это ему не принадлежало, и пользованіе ѣдой не входило въ условіе. Ѣда принадлежала честному человѣку, у котораго случилось горе въ семьѣ. Взять все это — значило ограбить бѣднаго человѣка. Но все же, послѣ нѣсколькихъ минутъ, Филиппъ принялся за ѣду, — онъ чувствовалъ только голодъ, и совѣсть молчала. Голодный человѣкъ хотя и не скажетъ неправды, но способенъ украсть.

По улицѣ быстро проѣхалъ кэбъ, въ то время какъ Филиппъ грѣлъ чай.

— Не обожги пальцевъ, Чарли! — крикнулъ кучеръ, подражая женскому голосу, проѣхавъ мимо него. Филиппъ отвѣтилъ шуткой, стараясь поддѣлаться подъ тонъ настоящаго ночного сторожа, и такъ какъ кучеръ ничего не отвѣтилъ, то Филиппъ былъ доволенъ успѣхомъ. Онъ сталъ пить чай. Потомъ на горизонтѣ показался полисменъ, и онъ рѣшилъ завязать съ нимъ разговоръ. Но когда тотъ приблизился, Филиппъ все-таки испугался, и вернулся въ свой домикъ, дѣлая видъ, что задумался. Можетъ быть, подъ вліяніемъ того, что онъ съѣлъ половину мясного пирога, полъ-ковриги хлѣба и выпилъ кружку чая, а можетъ быть просто отъ усталости, Филиппъ не долго просидѣлъ въ задумчивости; черезъ нѣсколько минутъ онъ заснулъ. По прошествіи нѣкотораго времени, продолжительность котораго онъ не могъ опредѣлить, Филиппъ проснулся и почувствовалъ себя очень виноватымъ. Онъ заснулъ на сторожевомъ посту и заслуживаетъ разстрѣла. У него было даже особенно тяжело на душѣ — точно по близости произошло что-то, чему слѣдовало помѣшать. Къ тому же огонь почти совсѣмъ догоралъ.

Онъ поправилъ шляпу на головѣ, закутался въ плащъ и вышелъ на развѣдки. Будка его стояла на углу Стренджъ-Стрита и Кингсуэ, и вдоль южной стороны Стрэнджъ-Стрита и приблизительно черезъ три дороги поперекъ Кингсуэ вырытъ былъ ровъ. Онъ былъ огороженъ веревками и желѣзными прутьями и окруженъ фонарями. На южной сторонѣ Стрэнджъ-Стрита была пустое пространство, но на сѣверной сторонѣ тянулся рядъ большихъ старыхъ домовъ, которые пережили много перестроекъ въ своемъ околоткѣ и, вѣроятно, переживутъ еще много другихъ.

Когда Филиппъ устремилъ взглядъ вдоль рва, онъ увидѣлъ, что оттуда вылѣзла какая-то смутно очерченная фигура, на разстояніи около ста ярдовъ отъ него, прошла черезъ Стрэнджъ-Стритъ и исчезла. Но вошла ли она въ одинъ изъ домовъ, или прошла въ какой-нибудь переулокъ, этого онъ не могъ рѣшить. Не могъ онъ также рѣшить, была ли это большая собака, или левъ, убѣжавшій изъ гипподрома, или человѣкъ, проползшій на-четверенькахъ.

Онъ громко крикнулъ.

— Что случилось? — пробормоталъ глубокій голосъ.

Филиппъ вздрогнулъ отъ удивленія. Оказалось, что съ нимъ говоритъ полисменъ, стоящій неподалеку отъ него, за будкой.

— Мнѣ показалось, что кто-то выскочилъ оттуда, — проговорилъ Филиппъ, указывая на ровъ.

— Вотъ какъ! — сказалъ полисменъ, подходя къ огню, и прибавилъ иронически:

— Странно, что я ничего не видѣлъ. — Вы сторожъ?

— Да, — отвѣтилъ Филиппъ.

— Да неужели? — насмѣшливо спросилъ скептически настроенный полисменъ. — Лучше ужъ я самъ посмотрю.

Онъ величественно пошелъ вдоль Стрэнджъ-Стрита и затѣмъ, снисходительно заглянувъ въ ровъ, крикнулъ: — Ничего тутъ нѣтъ! — и исчезъ въ отдаленіи.

Филиппъ, который вовсе не думалъ, что во рву спрятавъ отрядъ пѣхоты, достаточно замѣтный даже для глазъ полисмена, не удовлетворился успокоительнымъ отвѣтомъ. Какъ только полисменъ исчезъ изъ виду, онъ взялъ фонарь и прыгнулъ въ ровъ, въ которомъ лежали въ безпорядкѣ водопроводныя трубы. Въ самомъ концѣ, гдѣ трубы были уже проложены, дно было на два фута выше, чѣмъ повсюду, и оттуда торчатъ конецъ проложенной трубы на томъ мѣстѣ, гдѣ дно опускалось. Рядомъ лежалъ сломанный кусокъ трубы, а въ отверстіе проложенной трубы воткнутъ былъ маленькій кусочекъ отломанной части. Филиппъ поднялъ его и, разсмотрѣвъ, увидѣлъ ясный слѣдъ пальцевъ на черной массѣ. Онъ взялъ обломокъ, думая, что, можетъ быть, это отпечатокъ пальца кого-нибудь изъ рабочихъ. Ничего другого интереснаго онъ не нашелъ, и прежде чѣмъ вернуться обратно, замѣтилъ только, что отъ самаго конца рва идетъ къ сѣверу отъ Стренджъ-Стрита узкій переулокъ. Въ домѣ, стоявшемъ, на углу Стрэнджъ-Стрита и переулка, виднѣлся свѣтъ.

— А гдѣ же мой завтракъ?

Этими словами былъ встрѣченъ Филиппъ, когда вернулся въ сторожевую будку. Ночной сторожъ, котораго онъ замѣщалъ, вернулся, задыхаясь отъ быстрой ходьбы.

— Простите, — сказалъ Филиппъ, — я его съѣлъ.

— Отъ вашихъ извиненій мнѣ мало пользы, — отвѣтилъ сторожъ. — Завтракъ обойдется вамъ въ шиллингъ — никакъ не меньше. Я бѣгомъ помчался домой, думая, что моя старуха сейчасъ Богу душу отдастъ, а она даже и не больна. Спитъ, какъ ребенокъ, такъ что я ее даже разбудилъ. — «Что случилось, Чарли?» — спросила она. — Какъ что? — отвѣтилъ я. — Мнѣ сказали, что ты умираешь, старуха. — «Я объ этомъ что-то не слышала», — сказала она и засмѣялась.

— Значитъ, это была фальшивая тревога?

— Да, кто-то подшутилъ надо мной и заставилъ понапрасну пройтись туда я обратно. А тѣмъ временемъ и мой завтракъ съѣденъ, и чай выпитъ, и огонь почти потухъ. Проваливайте — я вамъ ни гроша не заплачу.

Филиппъ смущенно молчалъ и взялъ съ пола свой маленькій саквояжъ.

— Не знаете ли вы, гдѣ тутъ меблированныя комнаты подъ названіемъ «Угловый Домъ»? — спросилъ онъ.

— Да вотъ тамъ, на углу Стренджъ-Стрита и переулка.

— Благодарю васъ, — сказалъ Филиппъ.

Раздавшійся вдругъ грохотъ заставилъ его обернуться. Цѣлый обозъ газетныхъ фургоновъ мчался съ Флитъ-Стрита по направленію къ Юстенъ-Роду. Не слышно было ни стука копытъ о мостовую, ни щелканья бича — ничего кромѣ оглушительнаго гула тяжелыхъ колесъ и запаха керосина. Чудовище-городъ просыпался.

II

Домъ, указанный Филиппу сторожемъ, ничѣмъ не отличался отъ другихъ, тянувшихся сплошнымъ рядомъ вдоль улицы. Онъ былъ пятиэтажный, темно-краснаго цвѣта, съ девятнадцатью окнами на Стрэнджъ-Стритъ. Какъ почти всѣ подобные дома между Страндомъ и Юстонъ- Родомъ, онъ какъ бы рано потерялъ всѣ иллюзіи и ждалъ конца съ холоднымъ достоинствомъ гордой непривлекательной женщины. Не снилось ему въ его молодости, въ эпоху Георговъ, о томъ, какую единственную въ своемъ родѣ судьбу готовитъ ему м-ръ Гильгэ.

Свѣтъ еще горѣлъ въ передней, а лунный свѣтъ озарялъ девятнадцать сонныхъ оконъ, производя странный, театральный эффектъ. Филиппъ поднялся на ступеньки крыльца и подошелъ въ входной двери. Было слишкомъ темно, чтобы онъ могъ разобрать вырѣзанную на мѣдной дощечкѣ слѣдующую надпись:

УГЛОВЫЙ ДОМЪ

КОМНАТЫ И ПАНСІОНЪ.

АДРІАНЪ ГИЛЬГЭ, собственникъ.

Входная дверь, какъ онъ замѣтилъ, была полуоткрыта. Онъ толкнулъ ее и очутился передъ второй дверью, верхъ которой былъ изъ матоваго стекла. За стекломъ онъ увидѣлъ силуэты двухъ людей, видимо вступившихъ въ серьезную драку. Одъ слышалъ тяжелое дыханіе обоихъ; быстро открывъ вторую дверь, онъ увидѣлъ хорошо одѣтаго молодого человѣка, на котораго нападалъ матросъ, видимо очень немолодой и сильный.

— Помогите мнѣ! — крикнулъ, задыхаясь, молодой человѣкъ.

— Сейчасъ, сейчасъ! — откликнулся Филиппъ, обрадовавшись приключенію, и бросилъ на полъ свой саквояжъ.

Онъ ударилъ правой рукой плашмя матроса прямо въ ухо, съ ловкостью спеціалиста въ японскомъ боксѣ. Пораженный неожиданностью и силой удара, матросъ бросилъ свою жертву на полъ и подскочилъ къ Филиппу, чтобы свалить его съ ногъ; но тотъ уже самъ легъ на спину между дверями. Если бы у матроса было хоть малѣйшее представленіе о «ю-юитсу», онъ бы отступилъ передъ этой позиціей, самой выгодной для самообороны. Но матросъ понятія не имѣлъ о японскомъ боксѣ и пострадалъ за свое невѣжество; ударомъ поднятой лѣвой ноги Филиппъ выбросилъ матроса за улицу, вывихнувъ ему при этомъ руку.

Когда ловко побѣжденный матросъ пришелъ въ себя, ему показалось, что воскресли чудеса древнихъ временъ. Но такъ какъ онъ не былъ герцогомъ и не могъ отомстить искусному боксеру, онъ молча поднялся и кое-какъ поплелся дальше.

Филиппъ всталъ.

— Ю-юитсу? — спросилъ молодой человѣкъ, тоже поднимаясь.

Филиппъ утвердительно кивнулъ головой.

— Я непремѣнно научусь этому боксу. Позвольте поблагодарить васъ отъ души.

— Пустяки, — сказалъ Филиппъ. — Можете вы дать мнѣ комнату? Я вѣдь полагаю, что вы хозяинъ?

— Раевѣ вы меня не знаете? — спросилъ съ нѣкоторымъ удивленіемъ молодой человѣкъ.

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Филиппъ. — Откуда мнѣ васъ знать? Но такъ какъ вы собирались вытолкать матроса, то я естественно предположилъ…

— А вы не узнали меня по портретамъ? — Въ удивленіи молодого человѣка звучала нѣкоторая обида.

— По какимъ портретамъ?

— Они были во всѣхъ газетахъ. Всюду печатались интервью со мной. Я — Гильгэ. Вы слыхали вѣдь о «букмэкерѣ» Гильгэ?

— Нѣтъ, никогда не слыхалъ, — отвѣтилъ Филиппъ съ улыбкой.

— Не слыхали о букмэкерѣ Гильгэ?! Онъ пользовался огромной извѣстностью. Мнѣ совѣстно говорить объ этомъ, потому что это — мой отецъ. Онъ былъ абсолютно честенъ въ дѣлахъ. Умирая, онъ оставилъ мнѣ большое состояніе; но такъ какъ я, къ несчастію, не одобряю букмэкерства, то пришлось найти какое-нибудь дѣло, удовлетворяющее требованіямъ моей совѣсти. Таково именно мое теперешнее предпріятіе.

— Какое?

М-ръ Гильгэ старался сдержать свое изумленіе передъ необыкновеннымъ невѣжествомъ Филиппа и сказалъ:

— Пойдемте ко мнѣ въ бюро; тамъ я вамъ все скажу.

Онъ провелъ Филиппа въ бюро налѣво отъ передней. Оно было освѣщено электричествомъ; вся мебель была зеленая въ новомъ стилѣ, а на стѣнахъ висѣли снимки съ картинъ Уотса

— Хотите табаку? — предложилъ Гяльгэ, раскрывая свой кисетъ. — Мое предпріятіе — филантропическое, сэръ. Я хочу сдѣлать для опустившихся людей хорошаго круга то, что лордъ Роутонъ сдѣлалъ для низшихъ классовъ. Я ничего не имѣю противъ низшихъ классовъ, но у нихъ другія привычки, чѣмъ у насъ. И мнѣ всегда казалось, что самое тяжелое для человѣка изъ общества, когда ему очень не везетъ въ жизни, — это необходимость жить, какъ живутъ люди низшаго сословія, и терпѣть ихъ общество. Представьте себѣ, каково человѣку, болѣе или менѣе утонченному, если несчастье или легкомысліе доводятъ его до того, что ему приходится жить въ одномъ изъ Роутоновскихъ домовъ. Представьте себѣ его естественное отвращеніе къ одеждѣ, манерамъ, — въ особенности за столомъ, — къ говору тѣхъ, съ кѣмъ ему приходится жить вмѣстѣ. Я поэтому устроилъ пансіонъ для людей изъ общества, которые потеряли все до послѣдняго сикспенса.

— Мое положеніе въ эту минуту именно такое, — вставилъ Филиппъ.

Гильгэ учтиво поклонился и продолжалъ:

— Мой пансіонъ названъ «Угловымъ Домомъ», потому что здѣсь есть уголъ для всякаго человѣка приличнаго вида и умѣющаго вести себя въ обществѣ.

— А кто судья, рѣшающій, благопристоенъ ли человѣкъ и хорошія ли у него манеры? — спросилъ Филиппъ.

— Я самъ, сэръ. Если мнѣ гость не нравится, я говорю, что всѣ комнаты заняты.

— Вы, значитъ, всегда здѣсь?

— Да, всегда. Этотъ домъ — цѣль моей жизни. Я сплю отъ пяти часовъ утра до двѣнадцати… А отъ двѣнадцати до двухъ я гуляю. У меня вышла стычка съ человѣкомъ, котораго вы такъ любевно вышвырнули за дверь, изъ-за того, что я не хотѣлъ принять его. Я сказалъ ему, что нѣтъ свободныхъ комнатъ, а онъ не повѣрилъ. Такого человѣка невозможно впустить въ Угловый Домъ, гдѣ манеры настолько изысканны, насколько кошельки пусты. Мы ѣдимъ на мраморныхъ столахъ безъ скатерти, но никто изъ насъ не ѣстъ горошка ножомъ. У насъ бумажныя салфетки, но мы не шумимъ и не говоримъ бранныхъ словъ. Дамы поднимаются первыми изъ-за стола.

— Есть и дамы?

— Конечно. Потерпѣвшія несчастье женщины общества, я полагаю…

— И цѣна за ночлегъ шесть пенсовъ? — спросилъ Филиппъ, наполняя комнату табачнымъ дымомъ.

— Да. Это какъ разъ оплачиваетъ расходы. Комнаты маленькія, но вентиляція отличная. Прежнія комнаты раздѣлены на двѣ и даже на три каютки, но плотными перегородками, не пропускающими звука. Меблировка дешевая, но въ каждой комнатѣ иная — въ современномъ художественномъ стилѣ. Я даже не могъ отказать себѣ въ удовольствіи украсить стѣны каждой комнаты дешевыми снимками съ картинъ. Въ наше время, когда можно купить за три пенса Рафаэлевскую Мадонну…

— Совершенно вѣрно! — прервалъ его Филиппъ. — Скажите, могу я получить комнату за сикспенсъ?

— Я крайне сожалѣю: всѣ комнаты заняты — отвѣтилъ Гильгэ.

— Вотъ какъ! — сказалъ Филиппъ. — Я, значитъ, для васъ недостаточно приличенъ. Такъ я и думалъ. Но даю вамъ честное слово, что я не ѣмъ горошка ножомъ.

— Увѣраю васъ честью, — повторилъ Гильгэ, — что дѣйствительно нѣтъ ни одной свободной комнаты. Впрочемъ, одна изъ нашихъ жилицъ, м-ссъ Оппотэри, сказала мнѣ вчера, что уѣзжаетъ сегодня утромъ. Я дамъ вамъ ея комнату. А до ея отъѣзда, если хотите, расположитесь на этомъ креслѣ. Я передъ вами въ большомъ долгу, и буду очень радъ услужить вамъ.

Филиппъ сталъ благодарить его за любезность, но онъ вѣжливо отклонялъ его благодарность. Въ это время пробило пять часовъ, и въ передней раздался звукъ шаговъ.

— Это мой помощникъ, — сказалъ Гильгэ, открывая дверь. — Я дамъ распоряженія относительно васъ. Устройтесь здѣсь, какъ сможете. Добраго утра. Еще разъ благодарю васъ.

Онъ вышелъ съ грустной улыбкой на лицѣ, а Филиппъ сѣлъ въ зеленое кресло и заснулъ, не потушивъ электричества. Онъ проснулся черезъ короткое время отъ шума на улицѣ. Рабочіе шли на работу и оповѣщали объ этомъ всю улицу, очень громко разговаривая. Филиппъ всталъ и увидѣлъ, что окно открыто и что блѣдный свѣтъ лондонскаго утра борется въ комнатѣ съ электрическимъ освѣщеніемъ. Онъ всталъ, потушилъ электричество и вышелъ въ переднюю.

Два мальчика мели полъ. Очевидно предупрежденные о его присутствіи, они показали ему, гдѣ помыться. Приведя себя въ порядокъ, онъ вышелъ на улицу. Было холодно и дулъ восточный вѣтеръ. Утренній воздухъ успокоилъ его нервы, возбужденные ночными происшествіями, и онъ почувствовалъ, что, несмотря на всѣ несчастія и незавидность его положенія, все-таки хорошо жить на свѣтѣ.

Онъ подошелъ ко рву и заглянулъ внизъ. Земля, которая была насыпана на заложенныя уже трубы, имѣла странный видъ на томъ концѣ, у котораго онъ стоялъ. Она лежала какъ-то неровно, точно ее отрыли и потомъ снова насыпали. Группа рабочихъ занята была на другомъ концѣ, у Кингсуэ, и фигуры ихъ смутно мелькали въ слабомъ утреннемъ свѣтѣ. Филиппъ глядѣлъ на насыпь, и у него зарождались странныя подозрѣнія, вызванныя смутными ночными впечатлѣніями. Въ это время въ нему приблизился рабочій, который шелъ вдоль рва.

— Послушайте, — внезапно спросилъ его Филиппъ: — вамъ не кажется, что насыпь въ этомъ мѣстѣ какая-то странная?

— Да, какъ будто не очень гладко насыпано, — отвѣтилъ рабочій, жуя кусокъ хлѣба. — А вамъ-то что за дѣло? Вы вѣдь, полагаю, не его величество предсѣдатель городского совѣта?

Филиппъ улыбнулся.

— Мнѣ только показалось, точно гемлю здѣсь ночью разрыли, — сказалъ онъ.

— Пустяки! — сказалъ рабочій.

— Вы будете ровнять насыпь? — спросилъ Филиппъ.

Онъ стоялъ, обернувшись лицомъ въ улицѣ, такъ что видѣлъ и ровъ, и Угловый Домъ; вдругъ онъ замѣтилъ, что въ одномъ изъ оконъ убѣжища для людей хорошаго круга кто-то осторожно приподнялъ штору и потомъ быстро ее опустилъ.

— Немножко выровняемъ, — отвѣтилъ рабочій на вопросъ Филиппа. — Мы работаемъ по контракту, такъ что не обязаны очень ужъ стараться. А вы думаете, что слѣдуетъ выровнять?

— Не знаю, право, — отвѣтилъ Филиппъ, всѣ подозрѣнія котораго улетучились отъ спокойнаго, дѣловитаго тона работника. Онъ отошелъ и направился вверхъ по Кингсуэ, по направленію къ Гольборну. Ему вѣдь нужно было еще раздобыть себѣ, что покушать.

Но у рабочаго почему-то вдругъ тоже зародились подозрѣнія, и онъ сталъ внимательно смотрѣть на насыпь.

— Билль! — позвалъ онъ наконецъ.

Старикъ, стоявшій на другомъ концѣ рва, поднялъ глаза, и звавшій его товарищъ подозвалъ его въ себѣ движеніемъ головы.

— Посмотри-ка сюда, Билль, — сказалъ онъ.

Билль почесалъ голову.

— Странная штука! — пробормоталъ онъ горловымъ голосомъ, охрипшимъ отъ водки.

Чрезъ минуту четверо рабочихъ получили приказаніе разрыть землю въ этомъ мѣстѣ. Минутъ черезъ пять началось страшное волненіе. Откопали сначала сапогъ, потомъ — все тѣло человѣка, положеннаго прямо на водосточную трубу. Рабочіе окружили трупъ, охваченные ужасомъ передъ величіемъ смерти.

— Нѣтъ ли тутъ по близости полицейскаго? — спросилъ Билль. — Слѣдовало бы его позвать.

— Хорошо, что мы обратили вниманіе и стали копать, — проговорилъ рабочій, который разговаривалъ съ Филиппомъ, все еще держа недоѣденный хлѣбъ. — Не будь тутъ меня, онъ бы Богъ вѣсть сколько еще пролежатъ тутъ.

III

Дойдя до Гольборна, Филиппъ инстинктивно повернулъ къ Вэстъ-Энду, какъ лошадь идетъ въ конюшню, даже когда ей не засыпано тамъ овса. Онъ всегда жилъ въ Вестъ-Эндѣ и на востокъ отъ Оксфордъ-Стрита чувствовалъ себя какъ въ чужомъ краю. Ему хотѣлось ѣсть, но у него не было на что позавтракать. Правда, у него былъ еще сикспенсъ, но онъ считалъ его уже собственностью мистера Гильгэ, какъ плату за обѣщанную комнату со снимкомъ Рафаэля. Несомнѣнно, что, въ виду особенныхъ обстоятельствъ, въ которыхъ они познакомились, м-ръ Гильгэ готовъ будетъ уступить ему комнату даромъ и даже накормить его завтракомъ. Но ему почему-то не хотѣлось пользоваться гостепріимствомъ м-ра Гильгэ; будь онъ самъ человѣкомъ со средствами, имѣй онъ заработокъ шиллинговъ въ двадцать-пять въ недѣлю, онъ бы съ удовольствіемъ принялъ и комнату, и завтракъ отъ своего новаго знакомаго, но при данныхъ обстоятельствахъ ему это было бы крайне тягостно.

Вдоль Гольборна стояли въ разныхъ мѣстахъ телѣжки чистильщиковъ улицъ, и всѣ лавки были еще на-глухо закрыты. Люди шли быстро, съ мрачными, озабоченными лицами, поднявъ воротники и засунувъ руки въ карманы; женщины, большей частью молодыя, искали, гдѣ бы имъ найти кровъ. Подземная желѣзная дорога выбрасывала цѣлыя толпы людей изъ-подъ земли. Всѣ торопились; каждому нужно было быть въ опредѣленный, часъ на опредѣленномъ мѣстѣ; казалось, что они заняты тѣмъ, чтобы попасть на поѣздъ, а на самомъ дѣлѣ они думали толы о томъ, чтобы не заплатить штрафа.

Только Филиппу некуда было спѣшить — у него не было отношеній къ міру капиталистовъ, эксплуатирующихъ трудъ пролетаріата. Онъ былъ бездѣльникъ, самъ это зналъ; рабочіе тоже какъ будто это понимали. Они смотрѣли на него, какъ на одного изъ потонувшихъ въ омутѣ жизни, и онъ не могъ отрицать, что это именно такъ. Когда человѣкъ идетъ ко дну, это чувствуется и это видно по его лицу. Но для Филиппа приближался часъ торжества.

Вдоль Блюмсбюри-Стрита быстро промчался великолѣпный автомобиль и свернулъ на Оксфордъ-Стритъ. Имъ управлялъ величественный шофферъ въ мѣховой курткѣ и везъ другого, еще болѣе величественнаго человѣка, тоже въ мѣхахъ. Филиппъ любилъ автомобили и зналъ въ нихъ толкъ; онъ сразу увидѣлъ, что мчавшійся мимо него автомобиль — Паккартъ въ шестьдесятъ силъ, что карета — одной изъ лучшихъ фабрикъ, и что шофферъ неосторожно ѣдетъ четвертой скоростью. Онъ остановился и сталъ глядѣть. Нѣтъ ничего удивительнаго, конечно, въ томъ, что человѣкъ останавливается, чтобы глядѣть на автомобиль; но если автомобиль останавливается передъ человѣкомъ, стоящимъ на улицѣ, то это кажется очень страннымъ. Можно, поэтому, представить себѣ удивленіе Филиппа, когда автомобиль вдругъ остановился прямо около него.

Человѣкъ, сидѣвшій въ автомобилѣ, выглянулъ изъ него; изъ мѣховъ высунулось улыбающееся молодое лицо съ синими глазами и длинными свѣтлыми усами.

— Филь, это ты?

— Тонни! Здравствуй!

Они поздоровались, крѣпко пожавъ другъ другу руку.

— Какъ это ты такъ рано всталъ? — спросилъ Филиппъ.

— Да я еще и не ложился. Послушай, ты очень занятъ?

— Нѣтъ.

— Хочешь позавтракать со мной?

— Гдѣ?

— У меня. Я живу въ Девоншайръ-Меншіонсъ. Вѣдь нужно же тебѣ гдѣ-нибудь позавтракать?

— Не знаю, такъ ли это необходимо. Ну, да я принимаю твое приглашеніе.

— Довезите насъ поскорѣе, — сказалъ Тонни шофферу, когда Филиппъ сѣлъ къ нему въ автомобиль. — Прибавьте ходу.

— Слушаюсь, сэръ Антони.

Автомобиль быстро помчался. Филиппъ уже не шелъ ко дну, какъ нѣсколько минутъ до того. Встрѣча съ автомобилемъ совершила волшебную метаморфозу въ его судьбѣ.

— Я, кажется, уже года три или четыре не видѣлъ твоего поразительно спокойнаго лица, — сказалъ Тони и послѣ короткаго молчанія.

— Мы не видѣлись уже пять лѣтъ, — поправилъ Филиппъ. Затѣмъ наступила пауза, какъ это часто бываетъ между друзьями послѣ долгой разлуки.

— Я вижу, что ты не сталъ разговорчивѣе, — сказалъ Тонни.

— Да зачѣмъ говорить, когда другіе достаточно болтаютъ! Скажи, почему твой шофферъ называетъ тебя сэромъ Антони?

— Мнѣ совѣстно сказать тебѣ, Филь, — отвѣтилъ Тонни, — но, право же, это случается даже въ очень почтенныхъ семействахъ. Я — баронетъ, двѣнадцатый баронетъ въ моемъ роду. Мой двоюродный братъ умеръ за два дня до своей свадьбы.

— Я никогда не зналъ, что у тебя есть двоюродный братъ.

— Потому что ты никогда ни о чемъ не спрашиваешь. Да, титулъ перешелъ ко мнѣ.

— Славная игрушка. Но, кромѣ нея, тебѣ досталось и нѣчто существенное?

— Да. Пятнадцать тысячъ фунтовъ въ годъ.

Филиппъ отвѣтилъ не сразу. Ему нужно было подавить много чувствъ въ себѣ, чтобы сохранить равнодушный видъ. Пять лѣтъ тому назадъ, когда Филиппъ разорялъ одинъ клубъ въ Сенъ-Джемсѣ, гдѣ онъ состоялъ секретаремъ, Тонни Дидрингъ, которому было тогда двадцать-два года, начиналъ неудачную адвокатскую карьеру. Контрастъ между ихъ характерами послужилъ къ ихъ сближенію въ клубѣ, членомъ котораго состоялъ и Дидрингъ. Тогда они оба нуждались, — а вотъ теперь Тонни сдѣлался титулованной особой съ доходомъ въ пятьдесятъ фунтовъ ежедневно, за исключеніемъ воскресеній.

— Что-жъ, ты все это тратишь, я полагаю? — пробормоталъ Филиппъ.

— Очень легко. А ты что дѣлаешь?

— Ничего.

— Вотъ какъ. Ты не похожъ на празднаго человѣка.

— Именно похожъ, — возразилъ Филиппъ.

Моторъ домчалъ ихъ очень быстро къ дому, гдѣ жилъ Тонни, по близости отъ Гайдъ-Парка. Огромное зданіе, въ одиннадцати этажахъ котораго помѣщались отель, ресторанъ, кафе, нѣсколько клубовъ, роскошный табачный магазинъ, парикмахеръ, билліардная академія, библіотека, почтовое и телеграфное бюро и, кромѣ того, много роскошныхъ квартиръ, было объято утренней тишиной. Дневная жизнь еще не началась. Въ обширныхъ сѣняхъ разсыльные стояли еще въ теплыхъ жилетахъ съ рукавами, а мальчикъ, который поднялъ сэра Антони и его досужаго друга по лифту на пятый этажъ, не успѣлъ еще пригладить волосы.

Пожилой, гладко выбритый человѣкъ, съ сѣрымъ цвѣтомъ лица, встрѣтилъ ихъ у дверей квартиры сэра Антони.

— Съ добрымъ утромъ, сэръ Антони.

— Здравствуйте, Оксвичъ. Завтракъ на двоихъ. Икру. Почки.

— Я осмѣлился заказать манную кашу.

— Что за глупости! М-ръ Мастерсъ не для того пріѣхалъ сюда изъ Блюмсбюри, чтобы ѣсть манную кашу.

— Вашъ желудокъ, сэръ, послѣ такихъ нѣсколькихъ ночей…

— Правда, Оксвичъ. Но мой другъ…

— Я съ удовольствіемъ буду ѣсть манную кашу, — сказалъ Филиппъ.

Величественный Оксвичъ взялъ ихъ шляпы и пальто, и Филиппъ увидѣлъ, что сэръ Антони — во фракѣ.

— Я еще не раздѣвался со вчерашняго вечера, объяснилъ сэръ Антони. — Мы играли въ карты, — нужно же пользоваться жизнью, — и двое изъ моихъ друзей пропустили послѣдній поѣздъ въ Манчестеръ. Даже не пропустили, а забыли. Тогда я обѣщалъ имъ, что они попадутъ на первый утренній поѣздъ. На что имъ понадобился Манчестеръ — право, не знаю. Имъ, кажется, нужно было попасть туда по важному дѣлу. Я переодѣнусь послѣ завтрака, Оксвичъ. Я слишкомъ голоденъ.

— Я осмѣлился приготовить вамъ ванну, сэръ Антони, и вашъ новый сѣрый костюмъ съ синимъ галстукомъ. Я перешилъ пуговицы на жилетѣ.

— Ну, хорошо. А мистеру Мастерсу приготовьте помыться во второй ванной.

Тонни быстро вышелъ изъ комнаты.

— Я сейчасъ буду къ вашимъ услугамъ, сэръ, — сказалъ Оксвичъ Филиппу и, подойдя въ комнатному телефону, тихо проговорилъ въ трубку: — Еще одну порцію манной каши и порцію почекъ.

Затѣмъ онъ обратился съ вѣжливой улыбкой къ Филиппу и провелъ его въ ванную. Гость и хозяинъ сошлись потомъ въ уборной Тонни, и Филиппъ осмотрѣлъ гардеробъ своего друга: восемнадцать костюмовъ, семь фраковъ, сорокъ паръ модныхъ панталонъ, сто-восемнадцать галстуковъ, тридцать-три палки, семь зонтиковъ, четыре ряда ботинокъ, большая желѣзная шкатулка съ ювелирными украшеніями, изумительная коллекція всевозможныхъ шляпъ, золотыя принадлежности туалета — все это поражало своей роскошью и изысканностью. Филиппъ пришелъ въ убѣжденію, что, даже имѣя пятьдесятъ фунтовъ въ день, молодому человѣку, который избралъ дорого стоющую и трудную профессію дэнди, не дурно отъ времени до времени дѣлать экономію на завтракѣ и ограничиваться манной кашей. Они пошли завтракать въ великолѣпно убранную столовую; Оксвичъ, со строгимъ видомъ почтительнаго мэтръ-д'отеля, усадилъ хозяина и гостя на двухъ противоположныхъ концахъ стола и подавалъ каждому отдѣльно приготовленныя для него блюда.

— Оксвичъ, — сказалъ вдругъ баронетъ, — манная каша превосходна. Будьте любезны, протелефонируйте, чтобы мнѣ оставили мой обычный столъ въ ресторанѣ къ обѣду. Пойдите сейчасъ же.

Какъ только Оксвичъ вышелъ съ невозмутимо величественнымъ видомъ изъ столовой, Тонни быстро вскочилъ со стула и подошелъ къ Филиппу.

— Филь, дай мнѣ скорѣе одну изъ твоихъ почекъ.

Не дожидаясь отвѣта, онъ отобралъ у гостя часть его мясной порціи и сталъ быстро ѣсть.

— Боишься Оксвича? — спросилъ Филиппъ.

— Только морально, — отвѣтилъ Тонни. — Его власть надо мною чисто моральная, увѣряю тебя. И онъ правъ относительно моего желудка.

— Гдѣ ты его взялъ?

— Я его не бралъ, онъ взялъ меня. Онъ былъ лакеемъ моего кузена и перешелъ ко мнѣ вмѣстѣ съ титуломъ и наслѣдствомъ.

— Мнѣ онъ нравится, — сказалъ Филиппъ.

— Мнѣ тоже. Онъ какъ манная ваша — полезенъ для меня. И у него удивительный вкусъ въ выборѣ галстуковъ.

Тонни проглотилъ послѣднюю почку, которую стащилъ у Филиппа, въ тотъ моментъ, когда Оксвичъ вернулся съ тѣмъ же величественнымъ видомъ.

— Прикажете еще манной ваши, сэръ? — спросилъ онъ.

— Нѣтъ, благодарю васъ — хотя она, конечно, превосходна. Если ты кончилъ, Филь, пойдемъ во мнѣ въ кабинетъ. Оксвичъ, дайте папиросы.

— Въ кабинетъ? — удивленно переспросилъ Филиппъ, который зналъ, что Тонни совершенно равнодушенъ ко всякимъ литературнымъ занятіямъ.

— Въ мою берлогу — можно назвать ее какъ угодно. Я тебѣ что-то покажу.

Въ сопровожденіи Оксвича, который несъ папиросы разныхъ сортовъ, они прошли по корридору въ большую комнату, обставленную чрезвычайно роскошно. Посреди комнаты, рядомъ съ роялемъ, стоялъ странный продолговатый столикъ, на крышкѣ котораго изображена была въ краскахъ колода картъ, разложенная въ четыре ряда. Вокругъ этихъ картъ шла широкая полоса зеленаго сукна, а на одномъ концѣ изображенъ былъ кругъ съ вписаннымъ въ него словомъ «банкъ».

— Что это такое? — спросилъ Филиппъ.

— Это именно то, что я хотѣлъ тебѣ показать, — отвѣтилъ сэръ Антони, и лицо его просіяло. — Это — послѣдняя новость азартной игры. Она только-что появилась, и въ слѣдующемъ сезонѣ войдетъ въ моду по всей Ривьерѣ. Это называется карточной рулеткой — и гораздо лучше обыкновенной рулетки. Не нужно катать шарика, никакого шума; только стасовать карты и сдавать; деньги ставятъ или на какую-нибудь отдѣльную карту, или на всю масть, или на фигуры.

— А вмѣсто нуля въ колодѣ карта съ надписью «банкъ», — такъ что-ли? — спросилъ Филиппъ.

— Совершенно вѣрно. Ты угадалъ. Колода состоитъ изъ пятидесяти-трехъ картъ. Мы играли до пяти часовъ утра. Эта игра никогда не надоѣдаетъ.

— Ты выигралъ или проигралъ?

— Выигралъ. Я держалъ банкъ. Сколько я выигралъ, Оксвичъ?

— Когда я пошелъ спать, въ банкѣ было двѣсти восемьдесятъ фунтовъ, сэръ Антони, — сказалъ Оксвичъ, зажигая спичку и поднося ее Филиппу, который взялъ папиросу.

— Мнѣ нравится эта игра, — сказалъ Филиппъ. — Своего рода домашній Монте-Карло.

— Не правда ли? — воодушевленно подтвердилъ Тонни. — Хочешь, сыграемъ?

— Хорошо, съ удовольствіемъ.

— Разсчетъ такой: пятьдесятъ-одинъ противъ одного, когда ставишь на одну карту. Три противъ одного, если ставить на рядъ, и двѣнадцать противъ одного, если на фигуру. Ты хочешь самъ держать банкъ, или предоставляешь мнѣ?

— Держи ты, — небрежно сказалъ Филиппъ.

— Хорошо. Оксвичъ будетъ тасовать и раскладывать. Оксвичъ, дайте карты.

Филиппъ вынулъ сикспенсъ изъ кармана и положилъ его на пиковую даму.

— Ты сдѣлался экономнымъ на старости лѣтъ, — сказалъ сэръ Антони, вынимая изъ кармана кучку денегъ и кладя ее передъ собой. — Начинайте, Оксвичъ.

Оксвичъ величественно растасовалъ карты и снялъ первую. Это была пиковая дама.

— Тебѣ повезло, — сказалъ Тонни. — Оксвичъ, сколько это будетъ — сикспенсъ, помноженный на пятьдесятъ-одинъ?

— Одинъ фунтъ, пять шиллинговъ и шесть пенсовъ, сэръ.

— Оставьте всѣ деньги на пиковой дамѣ. — Оксвичъ еще еще разъ смѣшалъ карты и вынулъ опять пиковую даму.

— Чортъ возьми! — пробормоталъ Тонни. — Оксвичъ, сколько это — пятьдесятъ-одинъ разъ фунтъ, пять шиллинговъ и сикспенсъ?

— Шестьдесятъ-четыре фунта и сикспенсъ, сэръ.

— Шестьдесятъ-пять фунтовъ и сикспенсъ, — поправилъ Филиппъ.

— Простите, — сказалъ Оксвичъ. — Я ошибся.

— Ничего, — отвѣтилъ Филиппъ. — А какой максимумъ ставки на масть?

— Двадцать фунтовъ, — сказалъ Антони, вынимая банковые билеты изъ бокового кармана.

— Я ставлю максимумъ на пики, — сказалъ Филиппъ.

Вышли пики. Филиппъ сосчиталъ свой выигрышъ. Оказалось сто-двадцать-шесть фунтовъ, шесть шиллинговъ, не считая сикспенса, съ котораго онъ началъ.

— А на что ты теперь ставишь? — спросилъ сэръ Антони.

— Если ты позволишь, то я ничего больше не поставлю, — отвѣтилъ Филиппъ.

— Почему?

— Я какъ-нибудь тебѣ скажу въ другой разъ, — сказалъ Филиппъ страннымъ голосомъ.

Баронетъ взглянулъ на Оксвича, и тотъ сейчасъ же вышелъ изъ комнаты.

— Въ чемъ дѣло? — спросилъ сэръ Антони.

— Ничего. Я тебѣ даю реваншъ. Сыграемъ въ орелъ и рѣшетку.

— Хорошо, — сказалъ баронетъ и взялъ монету со стола.

— Орелъ, — сказалъ Филиппъ, когда монета упала.

Онъ угадалъ. И Тонни прибавилъ еще нѣсколько билетовъ къ выигрышу Филиппа.

Филиппъ, стоявшій все время на ногахъ, вдругъ опустился на стулъ.

— Мнѣ не хорошо, — сказалъ онъ.

— Почему? — спросилъ Тонни. — Вѣдь тебѣ везетъ…

— Дѣло въ томъ, — началъ Филиппъ, запнулся, но потомъ продолжалъ: — Ты помнишь, а положилъ сикспенсъ на карту въ началѣ игры?

— Помню.

— Такъ вотъ это былъ послѣдній мой сикспенсъ. Я былъ голоденъ, и не имѣлъ, на что поѣсть, когда мы встрѣтились сегодня утромъ. А теперь у мена цѣлое состояніе — двѣсти-пятьдесятъ фунтовъ. Я никогда до сихъ поръ не игралъ, и никогда не буду играть впредь, Тонни.

— Вотъ не ожидалъ! — тихо проговорилъ баронетъ.

IV

Они пошли вмѣстѣ обѣдать въ этотъ вечеръ въ ресторанъ «Louis XIV», въ первомъ этажѣ дома, гдѣ жилъ сэръ Антони, и сѣли за столъ, который Тонни всегда заказывалъ для себя, между второй и третьей ониксовой колонной отъ главнаго входа. Они провели странный, но интересный день. Почти все время шелъ дождь. Разсказавъ, по обыкновенію кратко, свою, одиссею молодому баронету, Филиппъ заявилъ, что пойдетъ заказать себѣ три костюма — три, не больше — дневной костюмъ, фракъ по послѣдней модѣ и черный сюртукъ. Филиппъ намѣревался жить очень экономно. Но, имѣя двѣсти пятьдесятъ фунтовъ въ карманѣ, онъ не могъ отказать себѣ въ удовольствіи прилично одѣться. Сэръ Антони отвѣтилъ, что безсмысленно выходить въ такую погоду, и что гора, если ее вызвать по телефону, навѣрное придетъ къ Магомету. Гора, дѣйствительно, пришла, и даже не одна, а нѣсколько, включая Монбланъ въ видѣ фешенебельнаго портного и другую вершину въ образѣ знаменитаго спеціалиста по изготовленію элегантныхъ сорочекъ. Но на этомъ чудеса не кончились. При содѣйствіи Оксвича и баронета — Филиппу изготовили вечерній костюмъ въ теченіе восьми часовъ.

Послѣ ленча, они оба легли спать и проспали два часа.

Затѣмъ послѣдовалъ чай, сандвичи, примѣрка и визитъ къ одной знакомой сэра Антони, жившей въ томъ же домѣ — миссъ Кэти Сарторіусъ, звѣзды Regency-Theatre. Былъ какъ разъ пріемный день Битти, и у нея собиралась лондонская золотая молодежь.

Филиппъ отказался сначала отъ приглашенія сэра Антони къ обѣду, но въ концѣ концовъ согласился пообѣдать съ нимъ въ ресторанѣ съ тѣмъ, чтобы сэръ Антони былъ его гостемъ. Филиппъ объяснилъ, что гостепріимство не должно быть монополіей одного, и что, кромѣ того, онъ отнялъ у сэра Антони его пятидневный доходъ. И наконецъ, хотя онъ и собирался жить крайне экономно, но все же не хотѣлъ, чтобы эра бережливости началась съ полной строгостью до завтрашняго дня.

— Послушай, — сказалъ вдругъ Тонни, въ то время, какъ имъ подали timbale de macaroni: — хочешь проѣхаться завтра въ автомобилѣ, если погода будетъ хорошая?

— Нѣтъ, — твердо отвѣтилъ Филиппъ. — Сегодня я буду ночевать въ «Угловомъ Домѣ», въ комнатѣ, оставленной для меня мистеромъ Гильгэ. — А завтра я начну искать какого-нибудь занятія.

— А что если не найдешь? Это вѣдь не такъ легко. Ты вѣдь уже долго искалъ.

— Конечно, — сказалъ Филиппъ. — Но у меня не было трехъ хорошихъ костюмовъ и достаточно денегъ, чтобы прожить цѣлый годъ. Фракъ, который я заказалъ себѣ, доставитъ мнѣ какое угодно мѣсто.

— А меня ты оставляешь на произволъ судьбы? Ты вѣдь мой единственный другъ. Я не влюбленъ, у меня нѣтъ долговъ. Мнѣ только скучно.

Сэръ Антони вздохнулъ. — Вѣдь ты не воображаешь, что я счастливъ?

— Развѣ ты не влюбленъ? Ты всегда вѣдь въ кого-нибудь влюбленъ.

— Я пережилъ тяжелое разочарованіе въ этой области. — сказалъ баронетъ. — Это навсегда омрачило мою жизнь. Я ни когда не буду прежнимъ.

— Конечно — пока снова не влюбишься, — возразилъ Филиппъ съ улыбкой. — Разскажи мнѣ. Ты еще не разсказывалъ мнѣ ни чего интереснаго о себѣ.

Мысль о томъ, что веселый, легкомысленный Тонни навѣки несчастенъ отъ неудачной любви, позабавила Филиппа.

— Это была… — началъ Тонни, но сейчасъ же остановился. — Нѣтъ, — сказалъ онъ, — я не могу объ этомъ говорить. Достаточно сказать, что я семьдесятъ-три раза подъ-рядъ ходилъ въ театръ, чтобы смотрѣть на нее. Что ты на это скажешь?

— Изумительно!

— Нечего смѣяться… А! м-ръ Варко… Вы здѣсь? Выпьете кофе съ нами.

Сэръ Антони быстро обернулся къ маленькому смуглому человѣку въ очкахъ, который проходилъ мимо ихъ стола. М-ръ Варко остановился и поднялъ глаза на баронета.

— Съ удовольствіемъ, — сказалъ онъ. — Я сейчасъ къ вамъ приду.

— Кто этотъ м-ръ Варко? — спросилъ Филиппъ въ его отсутствіе.

— Понятія не имѣю. Встрѣтилъ его у Китти сегодня днемъ. А ты его развѣ не замѣтилъ? Онъ показался мнѣ интереснымъ человѣкомъ. Больше всего онъ любитъ плавать. Говоритъ, что купается и зимой, какъ я… Предлагалъ мнѣ плавать взапуски на Рождество. Я отказался. Онъ совершенно помѣшался на плаваніи — ни о чемъ другомъ не говоритъ.

— А, такъ вотъ зачѣмъ ты его пригласилъ къ моему столу, — сказалъ Филиппъ.

— Прости, пожалуйста. Я и забылъ, что хозяинъ сегодня ты, а не я.

Но когда м-ръ Варко вернулся и Тонни познакомилъ его съ своимъ другомъ, онъ ни словомъ не упомянулъ о своемъ любимомъ спортѣ. Онъ держалъ въ рукахъ нумеръ вечерней газеты, и то, что онъ прочелъ въ ней, видимо такъ взволновало его, что онъ сталъ обнаруживать странную нервность.

— Есть что-нибудь интересное въ газетѣ? — небрежнымъ тономъ спросилъ Филиппъ.

М-ръ Варко пристально посмотрѣлъ на Филиппа черезъ очки.

— Да, — сказалъ онъ. — Про убійство стараго капитана…

— Какого капитана? — спросилъ Филиппъ.

М-ръ Варко оглянулся вокругъ себя. Въ ярко освѣщенной залѣ не было почти никого, кромѣ лакеевъ. Маленькое тріо, состоявшее изъ молодого англійскаго дэнди, его друга и смуглаго человѣка безъ опредѣленнаго возраста и національности, сидѣло одиноко среди моря пустыхъ бѣлыхъ столиковъ.

— Капитана Поликсфена, — сказалъ м-ръ Варко тихимъ, спокойнымъ голосомъ.

Онъ, казалось, ждалъ, что слова его произведутъ сильный эффектъ. Но никакого эффекта они не произвели.

— А кто этотъ капитанъ Поликсфенъ? — лѣниво спросилъ сэръ Антони, вынимая папироску изъ портъ-сигара.

— Просто какой-то капитанъ торговаго судна. Больше ничего о немъ не извѣстно.

— Гдѣ его убили? И кто?

— Ему проломили черепъ.

— Гдѣ?

— Это еще не установлено.

— Но трупъ-то его нашли? — спросилъ баронетъ, закуривая папиросу.

— Да, — отвѣтилъ м-ръ Варко, продолжая говорить очень тихо. — Трупъ его нашли зарытымъ надъ водосточной трубой на Кингсуэ.

У Филиппа дрогнуло сердце, и зола отъ его папироски упала на столъ.

— Странное кладбище! — замѣтилъ сэръ Антони, раньше чѣмъ Филиппъ смогъ вставить слово въ разговоръ. — Знаете вы уже что-нибудь относительно убійцы?

— На одинъ слѣдъ, кажется, напали. Сдѣлана была попытка удалить ночного сторожа, и его замѣстилъ одинъ молодой человѣкъ, — сказалъ Варко, глядя въ глаза Филиппу. — Убійство произошло именно въ то время, когда на посту стоялъ этотъ молодой человѣкъ. Онъ очень странно велъ себя съ полисменомъ, который явился туда. Потомъ онъ пошелъ нанимать комнату въ домѣ, который находится какъ разъ насупротивъ мѣста, гдѣ зарытъ былъ трупъ. Комнаты онъ тамъ не получилъ, но хозяинъ оставилъ его у себя въ бюро. Сегодня на зарѣ, когда отрядъ рабочихъ пришелъ прокладывать трубы, этотъ молодой человѣкъ подошелъ къ нимъ и даже сказалъ одному изъ рабочихъ, что, по его мнѣнію, тутъ разрывали ночью эемлю.

— Обычная исторія: убійцу тянетъ къ трупу его жертвы, — сказалъ баронетъ.

— Можетъ быть, — согласился м-ръ Варко.

Филиппъ приподнялся со стула, потомъ опять сѣлъ.

— Вы сыщикъ, м-ръ Варко, — выпалилъ онъ.

— Да, — спокойно отвѣтилъ м-ръ Варко

— Сыщикъ! — съ негодованіемъ воскликнулъ сэръ Антони.

— И я слѣдилъ за вами обоими сегодня съ десяти часовъ утра, — прибавилъ м-ръ Варко.

Настроеніе сидѣвшихъ за столомъ было очень возбужденное.

— Вы хотите увести меня съ собой? — спросилъ Филиппъ, дѣлая Тонни знакъ, чтобы онъ молчалъ. — Вы меня подозрѣваете? Видимость противъ меня, не правда ли?

— Видимость была бы противъ васъ, — отвѣтилъ м-ръ Варко, — если бы вы обнаружили малѣйшее волненіе, когда я назвалъ сначала просто капитана, а потомъ имя Поликсфена. Но вы были совершенно спокойны. Это подтверждаетъ то, что я думалъ съ первой минуты. Такъ что видимость теперь не противъ васъ. Но кое-что и противъ васъ. Я не собираюсь «увести васъ съ собой», но попрошу сообщить мнѣ вашъ адресъ. Во всякомъ случаѣ ваше свидѣтельское показаніе можетъ быть очень цѣннымъ. Я бы хотѣлъ знать, что вы видѣли.

— Хотите, чтобы я сейчасъ же разсказалъ вамъ?

— Это было бы лучше всего, — сказалъ м-ръ Варко, прихлебывая кофе. — Если сэръ Антони ничего противъ этого не имѣетъ, то…

— Пойдемъ лучше наверхъ ко мнѣ,- предложилъ сэръ Антони. Онъ былъ потрясенъ всѣми этими разоблаченіями, такъ какъ Филиппъ не разсказалъ ему о ночномъ происшествіи.

Въ кабинетѣ или «логовищѣ» Тонни Филиппъ разсказалъ все, что зналъ, и за этимъ послѣдовалъ странный разговоръ.

— Были какіе-нибудь родные у Поликсфена? — спросилъ Тонни.

М-ръ Варко пристально взглянулъ на сэра Антони, какъ бы стараясь проникнуть ему въ душу.

— Знаете, — сказалъ онъ, — я ожидалъ, что вы это спросите.

— Почему?

— Только потому, что вы сэръ Антони Дидрингъ — больше ни почему. — Да, у капитана Поликсфена были родные — братъ и дочь. И самое удивительное, что и братъ, и дочь исчезли.

— Со времени убійства?

— Нѣтъ, за нѣсколько дней до того.

V

Въ большой бѣлой комнатѣ неправильной формы, со стеклянными окошечками, выходившими куда-то внутрь, собралась кучка людей человѣкъ въ двадцать мужчинъ и нѣсколькихъ женщинъ; они ходили отъ одного окошечка къ другому, заглядывали въ нихъ, шептались между собой, плакали. И всѣ они инстинктивно старались ступать какъ можно тише по жесткому полу. Въ одно окошечко виденъ былъ трупъ ребенка, во второе — тоже трупъ ребенка, въ третье — трупъ монахини среднихъ лѣтъ, повѣсившейся у себя въ кельѣ на шнурѣ отъ оконной шторы. А въ четвертое окошечко виденъ былъ трупъ стараго капитана, о которомъ только и было извѣстно, что имя его Поликсфенъ, и что его убили и зарыли, положивъ на водосточную трубу, на Кингсуэ. Это была покойницкая одного изъ Центральныхъ лондонскихъ полицейскихъ участковъ, и всѣ пришедшіе сюда были вызванные судебной властью свидѣтели, у которыхъ совѣсть была болѣе или менѣе чиста — а также присяжные, созванные на слѣдствіе — мелкіе лавочники и служащіе, оторванные отъ дѣла. Они всѣ были недовольны тѣмъ, что теряютъ время, не въ то же время гордились важностью своей роли.

Открылась дверь и вошли монахиня и изящно одѣтый господинъ въ сопровожденіи полицейскаго. Публика стала съ любопытствомъ оглядывать ихъ. Монахиня была настоятельницей монастыря, а господинъ, вошедшій одновременно съ нею, былъ Филиппъ Мастерсъ. Монахиня только на минутку заглянула въ окошечко, плотно сжала свои тонкія губы, прижала къ груди большой крестъ, который носила поверхъ платья, и вышла. Полицейскій направилъ Мастерса къ окошечку, за которымъ лежалъ трупъ Поликсфена, и Филиппъ увидѣлъ типичное лицо моряка, старое, морщинистое, съ сѣдовато-русой круглой бородой, которая торчала изъ-подъ подбородка, съ вытянутой впередъ верхней губой. Волосы были растрепаны, руки жилистыя и блѣдныя. Трудно было повѣрить, что старикъ дѣйствительно мертвъ. Онъ точно закрылъ глаза и заснулъ. Казалось невозможнымъ, что эти спокойные глава недавно еще видѣли страшную угрозу убійства въ глазахъ другого человѣка, и что этотъ старикъ для того уцѣлѣлъ отъ опасностей на морѣ, плавая въ теченіе пятидесяти лѣтъ своей капитанской службы, чтобы погибнуть въ водопроводной трубѣ — на радость газетнымъ репортерамъ. Это было неправдоподобно я страшно. Филиппъ задрожалъ, вспомнивъ о томъ, что онъ спалъ въ сторожевой будкѣ, въ то время какъ въ нѣсколькихъ ярдахъ отъ него чьи-то быстрыя злодѣйскія руки зарывали трупъ моряка среди улицы.

Полицейскій тронулъ его за плечо. Покойницкая опустѣла. Осмотръ труповъ кончился — должно было начаться засѣданіе слѣдственнаго суда. Была уже половина третьяго. Въ сопровожденіи полицейскаго Филиппъ перешелъ черезъ улицу и прошелъ въ помѣщеніе слѣдственнаго суда — комнату неопредѣленнаго типа, которая могла быть яслями, столовой для бѣдныхъ, мастерской, школой — только не храмомъ правосудія. Онъ показалъ при входѣ повѣстку, которой его вызвали, и ему указали мѣсто на скамьѣ. Онъ увидѣлъ рядомъ съ собой стараго негра. Комната была почти полна. Приставъ записывалъ имена присяжныхъ, сидѣвшихъ со смущеннымъ, но полнымъ сознанія своей важности видомъ въ два ряда на скамьяхъ противъ мѣста для свидѣтелей. Въ глубинѣ комнаты сидѣла кучка людей, которые, за неимѣніемъ работы, изображали собой просвѣщенную англійскую публику. Два полисмена стояли на виду у всѣхъ, придавая торжественность залѣ засѣданія.

Вдругъ публика заволновалась. Всѣ поднялись и вошелъ слѣдственный судья, знаменитый Акрфэръ, имя котораго было хорошо извѣстно по газетнымъ отчетамъ. Это былъ худой человѣкъ лѣтъ сорока-пяти, очень живой. Онъ быстро снялъ пальто, положилъ на стулъ свой черный сакъ, который держалъ въ рукахъ, и сѣлъ у стола. Началось слѣдствіе о дѣтяхъ, трупы которыхъ были найдены.

М-ръ Акрфэръ велъ только слѣдствіе по уголовнымъ дѣламъ. Онъ проводилъ весь день въ атмосферѣ внезапныхъ насильственныхъ смертей. Онъ былъ невозмутимъ, разочарованъ во всемъ и велъ слѣдствіе страшно быстро, такъ какъ у него было всегда на рукахъ больше дѣлъ, чѣмъ времени на разслѣдованіе каждаго изъ нихъ. Въ часъ съ четвертью онъ покончилъ съ двумя дѣтьми и монахиней, — причемъ у него вышло легкое препирательство съ настоятельницей, — тонко вышутилъ одного священника, допросилъ семнадцать свидѣтелей, сдѣлалъ три заключенія для присяжныхъ и произнесъ три рѣшенія. Быстрота его, съ которой онъ все продѣлывалъ, умѣнье вызывать у свидѣтелей все, что нужно и въ самое короткое время, его твердая рѣшимость дознаться до полной истины, его пониманіе психологіи свидѣтелей, его авторитетность — всѣ эти качества изумляли Филиппа и приводили его въ восторгъ. Онъ подумалъ, что было бы пріятно побесѣдовать съ этимъ человѣкомъ вечеромъ гдѣ-нибудь въ спокойномъ уголку въ клубѣ, и внимать, куря сигару, его жизненной философіи.

Быстро подписавъ какія-то бумаги, м-ръ Акрфэръ взглянулъ на присяжныхъ и сказалъ внушительнымъ тономъ:

— Слѣдующее дѣло, господа, нѣсколько необычное и потребуетъ особаго вниманія съ вашей стороны.

Онъ, повидимому, уже изучилъ его заранѣе.

Первымъ свидѣтелемъ былъ полисменъ, который присутствовалъ при обнаруженіи трупа. Онъ далъ свое показаніе такъ, какъ льютъ чай изъ чайника — ровно, безъ паузъ и не дожидаясь вопросовъ. Онъ явился уже въ концѣ, когда трупъ былъ отрытъ, трупъ лежалъ параллельно водопроводной трубѣ, рядомъ съ нею обернувшись къ ней лицомъ. Потомъ онъ присутствовалъ при переноскѣ трупа въ покойницкую. Это происходило во вторникъ утромъ, въ половинѣ восьмого.

— Вы обыскали трупъ? — спросилъ судья.

— Да, сэръ.

— Что вы нашли?

— Ничего, сэръ.

Судья дѣлалъ отмѣтки на бумажкѣ и разсѣянно смотрѣлъ на портретъ принца Уэльскаго, висѣвшій противъ него на стѣнѣ.

Затѣмъ явился докторъ, очень важный съ виду, въ синемъ пальто, съ длинной сѣдой бородой и съ большимъ бѣлымъ носомъ.

— Вы сдѣлали посмертное вскрытіе тѣла, описаннаго послѣднимъ свидѣтелемъ?

— Да; вчера днемъ.

— Что было причиной смерти?

— Сотрясеніе и сжатіе мозга отъ сильнаго удара въ затылокъ.

— Сжатіе мозга? — спросилъ старшина присяжныхъ, рѣшившій во что бы то ни стало оградить присяжныхъ отъ мистификаціи. — Не будете ли вы столь любезны объяснить, что значитъ сжатіе мозга?

— Сжатіе мозга происходитъ тогда, когда его такъ сдавливаютъ, что функціи его останавливаются.

— Благодарю васъ, — сказалъ старшина.

— Я констатировалъ кровеизліянія въ нѣсколькихъ пунктахъ и сильный приливъ крови на всей поверхности мозга. Никакихъ внѣшнихъ поврежденій не было, только кожа была слегка отодрана на круглой поверхности дюймовъ въ пять.

— Смерть наступила моментально?

— Это невозможно опредѣлить.

— Но убитый былъ зарытъ въ землю уже мертвымъ?

— Да.

— Какъ вы полагаете, въ которомъ часу онъ умеръ?

— Я началъ вскрытіе вчера въ четыре часа дня — и думаю, что онъ умеръ часовъ шестнадцать до того; значитъ, приблизительно, во вторникъ въ полночь.

— Но ударъ былъ, можетъ быть, нанесенъ раньше?

— Во всякомъ случаѣ не болѣе, чѣмъ за часъ до смерти.

— Какимъ орудіемъ былъ нанесенъ ударъ? Вы можете это опредѣлить?

— Чѣмъ-то мягкимъ и тяжелымъ, по всей вѣроятности мѣшкомъ съ мокрымъ пескомъ.

— Смерть не могла произойти отъ паденія?

— Нѣтъ. Для этого онъ долженъ былъ бы упасть съ высоты тридцати или сорока футовъ, — а отъ такого удара онъ бы поломалъ кости…

— Тѣло убитаго было упитанное?

— Да.

— Сколько онъ вѣсилъ?

— Я не взвѣшивалъ. Но на глазомѣръ — около одиннадцати стонъ.

— Желаете вы предложить какіе-нибудь вопросы свидѣтелю? — спросилъ судья старшину присяжныхъ.

— Нѣтъ, сэръ.

Судья кончилъ записывать и уставился опять глазами на портретъ, висѣвшія противъ него.

М-ръ Адріанъ Гильгэ, послѣдовавшій за докторомъ, былъ первымъ изъ свидѣтелей, который ударился въ слезы. Репутація Угловаго Дома сильно пострадала отъ убійства капитана. Судья пристально взглянулъ на него.

— Вашъ пансіонъ — благотворительное учрежденіе, м-ръ Гильгэ? — спросилъ онъ послѣ общихъ предварительныхъ вопросовъ.

М-ръ Гильгэ покраснѣлъ.

— Расходы по дому вполнѣ окупаются, — отвѣтилъ онъ.

— Сколько вы берете за комнату?

— Шесть пенсовъ или шиллингъ за ночь.

— И это окупаетъ расходы? Плату за помѣщеніе? Проценты на капиталъ? Жалованье завѣдующему? Ремонтъ?

— Я не плачу за наемъ — домъ мой. Я самъ завѣдую всѣмъ и не беру жалованья. А капиталъ я отдалъ на дѣло безъ процентовъ. О ремонтѣ я еще не думалъ.

— Вы, значитъ, хотите только сказать, что оплачивается прислуга, и что расходы по ѣдѣ пансіонеровъ, приблизительно, окупаются?

— Да.

— Вы недавно только начали заниматься благотворительностью?

— Да. Всякое дѣло приходится начинать съ начала.

— Конечно, — согласился судья. — И вы полагаете, что вамъ удастся облегчить положеніе лондонскихъ бѣдняковъ?

— Конечно.

— Вотъ какъ. Сколько вамъ лѣтъ, м-ръ Гильгэ?

— Не понимаю, зачѣмъ вамъ это знать?.. Мнѣ двадцать-шесть лѣтъ.

— Вы узнали тѣло убитаго?

— Да. Это тѣло капитана Поликсфена, который нанялъ у меня комнату дней десять тому назадъ.

— Когда именно?

— Перваго октября.

— Какъ его звали по имени?

— Не знаю.

— На какомъ суднѣ онъ былъ капитаномъ?

— Не знаю.

— Онъ оставилъ службу?

— Кажется.

— Что вы можете сказать о его образѣ жизни?

— Онъ былъ боленъ около недѣли и выходилъ изъ комнаты только къ завтраку и обѣду.

— Онъ казался вамъ человѣкомъ неимущимъ?

— Я полагалъ, что онъ, какъ большинство моихъ пансіонеровъ, въ стѣсненныхъ обстоятельствахъ, но не нищій.

— Онъ былъ разговорчивъ?

— Нѣтъ.

— Никогда съ вами не бесѣдовалъ?

— Никогда. Говорилъ только о погодѣ — и всегда точно опредѣлялъ направленіе вѣтра.

— За столомъ онъ не разговаривалъ?

— Очень мало.

— Были у него друзья, знакомые?

— Никого, кромѣ негра, по имени Коко, который иногда навѣщалъ его.

— Онъ проходилъ прямо въ комнату капитана?

— Да.

— Вы не знаете, вернулся ли капитанъ недавно изъ путешествія?

— Не знаю.

— Когда вы видѣли его въ послѣдній разъ?

— Во вторникъ вечеромъ, часовъ въ восемь.

Тутъ м-ръ Гильгэ заплакалъ.

— Гдѣ?

— Онъ пришелъ домой и поднялся къ себѣ наверхъ. Его комната была въ первомъ этажѣ.

— Вы говорили, что онъ не выходилъ недѣлю изъ дому.

— Въ этотъ день онъ въ первый разъ вышелъ. Онъ выходилъ два раза. Разъ днемъ и во второй разъ вечеромъ.

— Откуда вы энаете?

— Я видѣлъ его оба раза.

— Гдѣ же вы находились?

— Въ моемъ бюро, налѣво отъ передней. Дверь въ бюро стеклянная, и, сидя за моимъ письменнымъ столомъ, я вижу всякаго, кто входитъ и выходитъ.

— Какъ долго былъ онъ въ отсутствіи во второй разъ?

— Около получаса.

— Вы видѣли, когда онъ ушелъ?

— Да. Я вошелъ въ бюро послѣ обѣда, около семи часовъ, и оставался тамъ, выходя только иногда въ переднюю, до четырехъ часовъ утра въ среду.

— Новые жильцы къ вамъ въ этотъ день не пріѣзжали?

— Нѣтъ. Всѣ комнаты были заняты.

— А прежніе жильцы провели этотъ день, какъ обыкновенно?

— Вполнѣ.

— Кто выходилъ изъ дому послѣ того, какъ капитанъ Поликсфенъ вернулся въ восемь часовъ?

— Никто.

— Подумайте хорошенько, м-ръ Гильгэ. Вы сказали намъ, что никто не могъ выйти изъ дому такъ, чтобы вы его не видѣли, и что послѣ того, какъ капитанъ вернулся, никто не уходилъ. Значитъ, онъ былъ у себя въ комнатѣ съ восьми часовъ вечера — а между тѣмъ рано утромъ на слѣдующій день трупъ его былъ найденъ зарытымъ на Кингсуе. Какъ вы это объясняете?

— Я не могу никакъ этого объяснить.

— Или онъ былъ убитъ въ вашемъ домѣ…

— Это невозможно, сэръ. Невозможно!

— Нѣтъ ничего невозможнаго, — возразилъ судья. — Или онъ былъ убитъ у васъ въ домѣ и его тѣло вынесли, или онъ вышелъ изъ дома и былъ убитъ на улицѣ. Вы полагаете, что никто не могъ пробраться мимо двери вашего бюро незамѣченнымъ вами?

— Не думаю, чтобы это было возможно.

— Гдѣ расположена лѣстница?

— Она начинается какъ разъ у дверей бюро въ передней.

— А другой лѣстницы нѣтъ въ домѣ?

— Есть еще лѣстница чернаго хода, по которой ходитъ только прислуга.

— А, вотъ что! Есть еще черный ходъ. Сколько у васъ человѣкъ прислуги?

— Пять мальчиковъ и двѣ кухарки.

— Куда ведетъ вторая лѣстница?

— Въ кухню и на дворъ.

— А со двора есть выходъ?

Въ эту минуту одинъ изъ полицейскихъ зажегъ газъ.

— Да, — отвѣтилъ м-ръ Гильге, щурясь отъ неожиданнаго свѣта. — Оттуда есть выходъ въ переулокъ. На ночь дверь со двора запирается на засовъ.

— Въ которомъ часу?

— Послѣ обѣда — въ семь часовъ.

— Запирается изнутри?

— Да.

— Такъ что изнутри всякій могъ бы ее открыть?

— Да.

— Можно спуститься съ этой лѣстницы и выйти, не проходя черезъ кухню?

— Да.

— Въ которомъ часу тушатъ свѣтъ на черной лѣстницѣ?

— Около одиннадцати часовъ.

— Переулокъ ведетъ въ Стрэнджъ-Стритъ подъ прямымъ угломъ, и вашъ домъ угловой, — не такъ ли?

— Да.

— Гдѣ расположена была комната капитана?

— Окно его выходитъ въ переулокъ.

— Кто занималъ комнату рядомъ съ нимъ?

— Одна вдова, м-ссъ Оппотери.

— Она здѣсь?

— Нѣтъ. Она больна и лежитъ въ постели.

— А съ другой стороны?

— Съ другой стороны комнаты идетъ внѣшняя стѣна.

— Значитъ, дверь комнаты капитана ближе къ черному ходу, чѣмъ къ лѣстницѣ, ведущей внизъ въ переднюю.

М-ръ Гильгэ подумалъ.

— Да. Она ближе въ черному ходу.

— Вы теперь, значитъ, соглашаетесь, что, въ концѣ концовъ, капитанъ могъ уйти, или его трупъ могли унести изъ дома въ теченіе вечера безъ вашего вѣдома?

— Да-а, — протянулъ м-ръ Гильгэ. — Но мои пансіонеры никогда не ходятъ по черному ходу.

— Конечно, — насмѣшливо сказалъ судья. — Но такъ какъ онъ, вѣроятно, не выскочилъ изъ окна…

— То, значитъ, сошелъ по черному ходу послѣ того, какъ прислуга ушла спать.

— Но зачѣмъ бы онъ это сдѣлалъ?

— Не могу себѣ представить. Никакой причины для этого не было. Онъ былъ человѣкъ безупречнаго поведенія.

— Такъ что болѣе вѣроятно, что его вынесли?

— Я не могу допустить, что въ моемъ домѣ могло быть совершено злодѣяніе!

— Сколько у васъ жильцовъ?

— Около шестидесяти.

— Вы заручаетесь удостовѣреніемъ ихъ порядочности?

— Я полагаюсь на мое собственное сужденіе.

Судья презрительно сжалъ губы; затѣмъ онъ быстро повернулся въ присяжнымъ.

— Хотите предложить какіе-нибудь вопросы?

Старшина присяжныхъ, готовъ былъ бы заплатить гинею за то, чтобы выдумать какой-нибудь хитрый вопросъ, которымъ бы онъ смутилъ свидѣтеля. Но ему ничего не приходило въ голову, и м-ръ Гильгэ вернулся на свое мѣсто въ залѣ, внутренно удивляясь, почему съ благодѣтелемъ человѣчества обращаются какъ съ человѣкомъ, заподозрѣднымъ въ преступленіи.

Судья сталъ снова смотрѣть на олеографію на стѣнѣ, и въ это время полицейскій ввелъ на свидѣтельское мѣсто стараго негра, одѣтаго въ широкій суконный пиджакъ, съ краснымъ галстукомъ на шеѣ. Онъ былъ видимо очень взволнованъ и на главахъ у него выступали слезы.

— Ваше имя? — началъ судья.

— Мое имя, судья? Мое имя Марсъ Коко, сэръ.

— Ну, а настоящее имя?

— Мое имя Марсъ Коко, сэръ. Меня звали Марсъ Коко еще когда я былъ поваромъ въ «Ледяномъ Домѣ».

— Въ «Ледяномъ Домѣ»?

— Да, сэръ. Въ Бродъ-Стритѣ. Въ Бриджтоунѣ, судья.

— Въ Бриджтоунѣ — въ Девоншайрѣ?

— Нѣтъ, сэръ, въ Барбадосѣ. «Ледяной Домъ» — большой ресторанъ, сэръ. Я былъ главнымъ поваромъ, сэръ. И всѣ негры называли меня Марсъ Коко за мой почтенный видъ, судья. Капитанъ Поликсфенъ взялъ меня оттуда.

— Вы знали капитана Поликсфена?

— Да, сэръ. Я былъ его другомъ, сэръ. Мы были большими пріятелями.

— И онъ взялъ васъ изъ «Ледяного Дома»?

— Да, сэръ. Онъ взялъ Марса Коко поваромъ на «Кобру».

— Какой линіи?

— Не знаю, сэръ.

— Это было давно?

— Давно ли, судья? Очень давно. Двадцать лѣтъ съ тѣхъ поръ прошло.

— И вы все время служили у капитана Поликсфена?

— Да, сэръ. Я служилъ на его дрянной «Кобрѣ» шестнадцать лѣтъ, судья, потому что я любилъ капитана.

— А потомъ оставили службу на «Кобрѣ»?

— Она оставила насъ. Она потонула въ Карлейльскомъ заливѣ.

— Кому она принадлежала?

— Господи Боже мой, сэръ! Не спрашивайте меня, кому она принадлежала, — я не знаю, сэръ.

— Что вы дѣлали послѣ того?

— Я остался въ Бриджтоунѣ и продавалъ сыръ и разныя лакомства на пароходахъ, сэръ.

— А капитанъ?

— Капитанъ вернулся на пароходѣ королевскаго флота.

— Это было пять лѣтъ тому назадъ? Когда же вы снова встрѣтились съ нимъ?

Негръ заговорилъ нѣсколько упавшимъ голосомъ:

— Мнѣ пришлось уѣхать изъ Барбадоса, судья. Непріятности вышли съ чернокожими. Я поступилъ поваромъ на пароходъ, который возвращался въ Соутгамптонъ. И тамъ, на пристани, я увидѣлъ капитана…

— Когда это было?

— Въ сентябрѣ. Я побѣжалъ за нимъ. Онъ очень обрадовался мнѣ и повезъ меня въ Лондонъ. Онъ сказалъ, что скоро опять поѣдетъ въ Барбадосъ и возьметъ меня съ собой, потому что ему нужна моя помощь.

— Для чего?

— Это тайна, судья. Развѣ я долженъ сказать?

— Конечно.

— Для того, чтобы разыскать кладъ, сэръ. Онъ хотѣлъ поѣхать за кладомъ, сэръ. За кладомъ, опущеннымъ на дно. Онъ сказалъ это мнѣ — и никому другому не говорилъ, судья.

Судья улыбнулся.

— Значитъ, капитанъ собирался въ Барбадосъ искать кладъ? А онъ разсказывалъ вамъ, что онъ дѣлалъ въ эти четыре года?

— Онъ былъ капитаномъ на другомъ суднѣ.

— На какомъ?

— Не знаю. Онъ плавалъ въ русскихъ водахъ, сэръ.

— Когда же вы должны были отправиться въ Барбадосъ?

— Очень скоро, соръ. Капитанъ только долженъ былъ сговориться съ судовладѣльцами. У нихъ о чемъ-то вышелъ споръ. О чемъ они спорили — не знаю. Я этихъ дѣлъ не понимаю. А потомъ онъ заболѣлъ, сэръ.

— Когда вы его видѣли въ послѣдній разъ?

— Во вторникъ, судья. Во вторникъ днемъ. Въ два часа, сэръ.

— Ему было тогда лучше?

— Да, сэръ. Гораздо лучше. Онъ былъ совсѣмъ веселый.

— Что онъ сказалъ вамъ, когда вы его видѣли въ послѣдній разъ?

— Онъ сказалъ: «Мы скоро поѣдемъ». Онъ сказалъ, что закажетъ каюты на слѣдующей недѣлѣ, сэръ.

— Вы не энаете, у капитана были друзья?

— У него былъ одинъ другъ — Коко, сэръ.

— А другихъ не было?

— Нѣтъ, сэръ.

— И никакихъ родныхъ?

Негръ не сразу отвѣтилъ.

— Да, сэръ, — сказалъ онъ наконецъ. — У него были родные.

— Кто же?

— У него былъ братъ, сэръ. Три недѣли тому назадъ я былъ съ нимъ у его брата въ «Обелискъ-Отелѣ», на Ватерло-Родѣ. Я все это разсказывалъ вчера господамъ полицейскимъ. Дѣло было такъ, сэръ: въ среду утромъ я зашелъ провѣдать капитана — и вдругъ вижу его мертвое тѣло. Я зарыдалъ, сэръ… Тогда полицейскій сталъ предлагать мнѣ дерзкіе вопросы; очень грубый онъ господинъ, этотъ полицейскій, сэръ.

— Хорошо, хорошо. Разскажите про брата. Вы говорите, что капитанъ былъ у него въ «Обелискъ-Отелѣ». Что же произошло между ними?

— Не спрашивайте меня, судья. Я не знаю. Я только слышалъ, что капитанъ очень сердито говорилъ съ своимъ братомъ.

— А послѣ того вы видѣли его брата?

— Нѣтъ, сэръ.

— Были у капитана еще другіе родные?

— Да, сэръ. У капитана была дочь. Но капитанъ уже давно сказалъ мнѣ, что не хочетъ ничего о ней знать. Это потому, что она пошла на сцену. Вѣтреная дѣвчонка, сэръ. Капитанъ былъ очень сердитъ, когда я разъ шелъ съ нимъ по Кингсуэ и онъ показалъ мнѣ ея портретъ на афишѣ.

— А! Какъ ея имя?

— Какъ она названа была на портретѣ?

— Да.

— Джиральда, сэръ.

Когда онъ произнесъ имя знаменитой актрисы, въ публикѣ произошло замѣтное волненіе;- только судья, полицейскій и м-ръ Варко, присутствіе котораго Филиппъ замѣтилъ только въ эту минуту, сохранили невозмутимое выраженіе лица. За часъ до того у стола репортеровъ сидѣлъ только одинъ молодой человѣкъ — теперь тамъ сидѣло уже три репортера. Наступило молчаніе и слышно было только шипѣніе газа.

— Можете вы объяснить чѣмъ-нибудь убійство капитана? — спросилъ судья, понизивъ голосъ.

— Нѣтъ, судья, не могу, — слезливо проговорилъ негръ.

Судья посмотрѣлъ на присяжныхъ.

— Что вы знаете еще о кладѣ? — спросилъ старшина присяжныхъ.

— Не спрашивайте меня! Не спрашивайте Коко! — молилъ негръ. — Капитанъ мнѣ ничего не говорилъ.

Старшина придумалъ наконецъ важный вопросъ.

— Что вы дѣлали во вторникъ ночью? — спросилъ онъ.

— Вы не обязаны отвѣтить на этотъ вопросъ, если не желаете, — быстро сказалъ судья.

— Я могу отвѣтить, судья, — сказалъ Коко, отирая глаза. — Я спалъ, какъ сплю каждую ночь. Я далъ мой адресъ полицейскому, сэръ.

М-ръ Варко подошелъ на цыпочкахъ къ судьѣ и прошепталъ ему что-то на ухо.

— Засѣданіе прерывается. Продолженіе завтра, въ половинѣ одиннадцатаго, — сказалъ судья, взглянувъ на часы.

VI

Филиппъ почувствовалъ, въ своему собственному удивленію, что слѣдствіе его сильно взволновало. Образъ убитаго капитана все время стоялъ у него передъ глазами. Неожиданно раскрытое имя Джиральды тоже произвело на него сильное впечатлѣніе. Онъ думалъ о томъ, какъ гончія собаки правосудія, пока еще ничего не открывшія, набросятся на открывшіеся слѣды и въ концѣ концовъ выловятъ своимъ острымъ чутьемъ убійцу шести милліоновъ людей и предадутъ его неминуемой его судьбѣ. Немыслимо, чтобы убійца могъ ускользнуть. Онъ вѣдь существуетъ въ эту минуту. Гдѣ-нибудь, по всей вѣроятности въ самомъ Лондонѣ, онъ живетъ, дышитъ и ѣстъ и будетъ стараться заснуть ночью.

Филиппъ почти обѣщалъ сэру Антони пообѣдать съ никъ, но ему хотѣлось остаться одному. Онъ скромно пообѣдалъ на Юстонъ-Родѣ, и прошло много часовъ, прежде чѣмъ онъ рѣшился вернуться въ Угловый Домъ. Болѣзнь м-ссъ Оппотэри не позволила ей освободить ея комнату, и первую ночь послѣ убійства капитана Филиппъ провелъ въ квартирѣ сэра Антони. А теперь освободилась именно комната капитана. Полиція окончила осмотръ, и м-ръ Гильгэ предложилъ ее — съ извиненіями — Филиппу. Послѣ нѣкотораго колебанія, Филиппъ согласился взять ее.

Войдя въ Угловый Домъ, онъ увидѣлъ м-ра Гильгэ, сидѣвшаго въ бюро. Они кивнули другъ другу головой въ знакъ привѣтствія, и Филиппъ поднялся наверхъ. Маленькая комната, освѣщенная электричествомъ, съ ея узкой зеленой кроватью, умывальникомъ, который могъ быть превращенъ въ туалетъ, съ кресломъ, вѣшалкой, гладкимъ паркетомъ и тремя снимками — по три пенса каждый — шедевровъ Національной Галереи, имѣла самый мирный видъ. Трудно было представить себѣ, что тутъ было совершено убійство. Филиппъ осмотрѣлъ комнату. Размѣры ея были такъ малы, что трудно было запереть дверь, не натолкнувшись на умывальникъ. Онъ осмотрѣлъ все съ острымъ любопытствомъ и заперъ дверь, прижавшись для этого къ кровати. Случайно онъ заглянулъ въ это время въ уголъ за дверью и увидѣлъ, что мальчики наскоро убрали комнату — вѣроятно, страшась долго оставаться въ ней. Они не подмели въ углу. Днемъ уголъ былъ въ тѣни, и только теперь, при электрическомъ свѣтѣ, видно было, что тамъ лежитъ густой слой пыли. Филиппъ нагнулся и поднялъ маленькій предметъ янтарнаго цвѣта. Это былъ зубецъ отъ черепаховаго гребня. Сначала онъ не придалъ значенія находкѣ, но потомъ сообразилъ, что зубецъ слишкомъ большой для мужского гребня и, навѣрное, отломился отъ женской гребенки.

Въ эту самую минуту электричество потухло, — оно горѣло только до двѣнадцати часовъ ночи.

Онъ легъ въ постель, но не могъ заснуть до пяти часовъ утра, отчасти потому, что ему пришлось быть въ бѣльѣ, взятомъ у сэра Антони; его саквояжъ съ туалетными принадлежностями за-то исчезъ съ того времени, какъ онъ бросилъ его на полъ передней, выталкивая матроса.

Онъ всталъ позже, чѣмъ намѣревался, взялъ кэбъ и поѣхалъ въ судъ. Зала была биткомъ набита публикой, и пришлось принести еще одинъ столъ для репортеровъ.

Допрашивали рабочаго, прокладывавшаго трубы на Кингсуэ.

— Сколько нужно времени, чтобы вырыть землю, зарыть трупъ и выровнять землю?

— Зависитъ отъ того, сдѣлаетъ ли это человѣкъ, понимающій дѣло, или такой, который не умѣетъ взять лопату въ руки.

— А тотъ, кто зарылъ трупъ, умѣетъ взять лопату въ руки?

— Да. Не хуже, чѣмъ я самъ.

— Работа была сдѣлана умѣлымъ человѣкомъ?

Да.

— Такъ сколько же на это могло понадобиться времени?

— Если работать поштучно, то около трехъ-четвертей часа и даже еще меньше. А при поденной платѣ можно провозиться и нѣсколько часовъ.

Судья сдержанно улыбнулся.

— Можете идти.

— Ну, а моя издержки? — проворчалъ рабочій. — Что же насчетъ издержекъ? — Его увели, и онъ все время повторялъ:- А издержки-то?

Слѣдующимъ свидѣтелемъ былъ ночной сторожъ, Чарли, котораго замѣщалъ Филиппъ. Онъ показалъ, что въ нему пришелъ мальчикъ лѣтъ двѣнадцати и сказалъ, что жена его заболѣла, вслѣдствіе чего онъ и оставилъ свой постъ. Вслѣдъ за нямъ выступили два болѣе почтенныхъ человѣка, хозяинъ «Обелискъ-Отеля» на Ватерло-Родѣ и м-ръ Оскаръ Токъ, директоръ театра «Метрополитенъ».

Хозяинъ отеля показалъ, что человѣкъ, котораго Коко назвалъ братомъ убитаго, оставилъ отель въ пять часовъ, въ понедѣльникъ, 5-го числа, говоря, что вернется черезъ пять минутъ, и оставилъ пустой саквояжъ и неоплаченный счетъ на двадцать-два шиллинга и три пенса. Онъ болѣе не возвращался.

М-ръ Оскаръ Токъ показалъ, что днемъ 14-го октября онъ получилъ телеграмму отъ миссъ Джиральды о томъ, что она не можетъ играть въ этотъ вечеръ. Ея роль исполняетъ съ тѣхъ поръ дублёрша, такъ какъ миссъ Джиральда исчезла съ этого дня. Ея квартира на Шафтсбюри-Авенью заперта и прислуга разсчитана. Онъ ничего не зналъ о роднѣ миссъ Джиральды. М-ръ Токъ, какъ и рабочій, былъ, видимо, раздраженъ противъ всего состава суда. Онъ такъ говорилъ, точно кто-то убилъ капитана Поликсфена только для того, чтобы сдѣлать ему непріятность.

Затѣмъ появился еще м-ръ Варко и сказалъ судьѣ, что онъ тщательно осмотрѣлъ комнату убитаго и не нашелъ ничего, что могло бы навести на какой-нибудь слѣдъ. Послѣ того Филиппъ услышалъ свое имя, отчетливо произнесенное приставомъ; тогда онъ пошелъ на свидѣтельское мѣсто и принялъ присягу.

Судья осмотрѣлъ его быстрымъ холоднымъ взглядомъ.

— Что вы можете сказать намъ? — спросилъ судья.

Филиппъ разсказалъ, сначала нѣсколько взволнованнымъ голосомъ, но потомъ овладѣвъ своимъ возбужденіемъ, о томъ, какъ его подозвалъ ночной сторожъ и поручилъ ему замѣстить его, и о томъ, какъ, проснувшись отъ сна, онъ увидѣлъ таинственную фигуру, вышедшую изъ рва.

— Въ которомъ это было часу?

— Около трехъ часовъ ночи.

— Въ какомъ направленіи исчезла эта фигура, вошла въ Угловый Домъ или пошла, въ переулокъ?

— Я не могу сказать съ точностью, но кажется, что въ переулокъ.

— Что еще?

— Я нашелъ во рву обломокъ камня, на которомъ отпечатлѣлся слѣдъ пальца, — кажется, окровавленнаго. Я положилъ его въ саквояжъ. Но саквояжъ гдѣ-то затерялся.

— Затерялся?

— Да.

— Что еще?

Филиппъ показалъ зубецъ отъ гребня, найденный имъ за дверью. Судьи и присяжные осмотрѣли его — и онъ произвелъ сенсацію. Репортеры были въ восторгѣ, предвидя сенсаціонное дѣло.

— Послушайте, м-ръ Мастерсъ, вы говорите, что были безъ гроша во вторникъ ночью, и что поэтому приняли предложеніе сторожа. Но теперь вы не имѣете вида человѣка безъ гроша. Напротивъ того, вы производите впечатлѣніе человѣка со средствами.

Филиппъ, одѣтый въ платье отъ одного изъ лучшихъ портныхъ, не говоря уже о черномъ галстукѣ, выбранномъ Оксвичемъ, невольно смутился словами судьи. Несмотря на свою полную невинность, ему было непріятно, что правосудіе вмѣшивается въ его личныя дѣла. Онъ сказалъ судьѣ, что его снабдилъ деньгами одинъ его другъ.

— А! — указалъ судья и сталъ опять глядѣть на портретъ принца Уэльскаго.

Филиппъ понялъ, что судьѣ ничего больше отъ него не нужно, но что онъ остался при особомъ мнѣніи о немъ.

— Больше нѣтъ свидѣтелей, — тихо сказалъ судьѣ приставъ.

— Простите, — произнесъ вдругъ твердый, густой контральто, — я прошу выслушать меня.

Полная женщина среднихъ лѣтъ, довольно большого роста, поднялась и направилась къ судьѣ.

— Кто вы, сударыня? — спросилъ изумленный судья.

— Я м-съ Оппотэри, — отвѣтила женщина. Я была больна вчера и сегодня тоже должна была бы остаться въ постели, но, увидѣвъ сегодня утромъ, что мое имя попало въ газеты, я пришла возстановить свою репутацію.

— Если вы можете помочь слѣдствію, — сказалъ судья, — то мы охотно выслушаемъ васъ, но я не вижу, отчего могла бы пострадать ваша репутація.

— Какъ отчего? — возразила женщина. — По вашему…

— Успокойтесь, сударыня, — уговаривалъ ее судья, — и примите присягу.

Она приняла присягу какъ вдова Каролина Оппотэри.

— Говорите, — пригласилъ ее судья.

М-ссъ Оппотэри была очень представительная женщина, и лицо ея, лишенное женственной привлекательности, выражало рѣдкую силу характера. Оно было широкое, покрытое морщинами, съ тонкими, выразительными губами, съ темнымъ пушкомъ на верхней губѣ, съ толстымъ носомъ. Она была въ глубокомъ траурѣ. На головѣ у нея была черная шляпа; руки, въ черныхъ перчаткахъ, были прижаты къ груди, и въ одной рукѣ она держала портмонэ и платокъ съ черной каймой. Она была достойной представительницей почтеннаго пансіона м-ра Гильгэ.

— Вчера тутъ было сказано, что моя комната была рядомъ съ комнатой покойнаго капитана. — Она величественно взглянула на судью и бросила презрительный взглядъ на присяжныхъ. — Ну, такъ что же? Развѣ это моя вина?

— Послушайте, милая…

— Что я вамъ за милая! — оборвала она судью, который въ первый разъ не нашелся, что отвѣтить.

— Если это все, что вы можете намъ сказать…

— Нѣтъ, это вовсе не все. Да развѣ я не знаю, что въ Лондонѣ сегодня всѣ начнутъ судачить, говорить, что м-ссъ Оппотэри жила рядомъ съ капитаномъ, что это происходило въ та комъ-то пансіонѣ — я вотъ сплетня готова. Моя репутація погибла. Въ особенности, когда оказывается, что другой комнаты рядомъ съ капитаномъ не было. Такъ вотъ я пришла объяснить.

— Что?

— Проще всего я ужъ лучше сразу скажу, что обломокъ гребенки, что вотъ нашелъ этотъ франтъ за дверью у капитана, — принадлежитъ мнѣ.

— Да? — сказалъ судья, побуждая ее продолжать показаніе. — Какъ же онъ попалъ туда?

— А вотъ какъ, — сказала м-ссъ Оппотэри. — Я была невѣстой капитана…

Она разразилась рыданіями — какъ разъ во-время, чтобы остановить взрывъ смѣха въ публикѣ.

— Ваше обрученіе было тайное? — продолжалъ судья ласково разспрашивать ее.

— Да, — отвѣтила м-ссъ Оппотэри, сдерживая свое волненіе. — Генри не хотѣлъ огласки.

Судья и репортеры тотчасъ же отмѣтили, что убитаго звали Генри.

— А вы давно стали его невѣстой?

— Я переѣхала въ Угловый Домъ 11-го октября.

— Черезъ день послѣ того, какъ тамъ поселился капитанъ? — вставилъ судья.

— Кажется. Я капитану сразу понравилась. Онъ ничего не говорилъ, — онъ вообще былъ неразговорчивъ, — но я сразу это замѣтила. Поэтому я при первомъ удобномъ случаѣ сказала ему, что я похоронила уже трехъ мужей. Это его не охладило. Я по его глазамъ видѣла, что онъ влюбленъ. Онъ какъ-то узналъ, что я по утрамъ хожу гулять въ садъ по близости, и сталъ приходить туда вслѣдъ за мной. Потомъ онъ заболѣлъ. Я ухаживала за нимъ немного, но такъ, чтобы никто не зналъ. Въ пансіонахъ нужно вести себя крайне осторожно, чтобы не пошли сплетни. Никто не видалъ меня поэтому въ его комнатѣ. Потомъ онъ сдѣлалъ мнѣ предложеніе. Говорилъ, что ни въ кого не влюблялся съ тѣхъ поръ, какъ жена его умерла — двадцать лѣтъ тому назадъ. Онъ спросилъ, согласна ли я соединять свою судьбу съ нимъ — и я согласилась. Тогда онъ поцѣловалъ меня, и у меня выпалъ гребень изъ головы; я наступила на него, и одинъ зубецъ отломался. Вотъ вамъ объясненіе находки; я предпочитаю сказать сама — все равно такія вещи обнаруживаются рано или поздно — и въ моемъ щекотливомъ положенія лучше ничего не утаивать.

— Когда онъ вамъ сдѣлалъ предложеніе?

— Въ прошлый понедѣльникъ.

— Т.-е., за день до его смерти?

— За день до того, какъ его убили! — горестно воскликнула м-ссъ Оппотэри. — Затѣмъ наступило молчаніе.

Обнаружившаяся идиллія произвела странное впечатлѣніе на всѣхъ присутствующихъ. Она казалась такимъ необычайнымъ смѣшеніемъ трагизма съ величайшимъ комизмомъ, что хотѣлось въ одно и то же время и смѣяться, и плакать.

— Какъ долго онъ ухаживалъ, прежде чѣмъ сдѣлалъ предложеніе? — спросилъ судья.

— Мы полюбили другъ друга съ первой минуты, — сказала женщина съ морщинистымъ лицомъ, которая воплощала для капитана Поликсфена всѣ чары женственности. И она сказала это такимъ голосомъ, что никто изъ ея слушателей не посмѣлъ шевельнуть мускуломъ.

— Подозрѣваете ли вы кого-нибудь въ убійствѣ капитана? — спросилъ судья.

— Да, — отвѣтила она, — я знаю, кто его убилъ. Генри былъ капитаномъ на «Волгѣ», которая совершала рейсы въ Одессу.

— Какому обществу принадлежитъ «Волга»?

— Не знаю я. Откуда мнѣ знать? Вы, мужчины, должны съумѣть сами разобраться. Пароходовъ «Волга» не сорокъ штукъ, я полагаю? — Она сказала это оскорбленнымъ тономъ.

— Продолжайте, — сказалъ судья.

— Пароходъ его былъ въ одесскомъ порту, когда тамъ происходили безпорядки, и на него прибѣжалъ, ища защиты, офицеръ, котораго преслѣдовала толпа… Вожаки толпы потребовали отъ капитана его выдачи, но капитанъ не выдалъ его. Не таковскій онъ! Тогда капитанъ получилъ извѣщеніе отъ тайнаго общества о томъ, что онъ приговоренъ къ смерти. Я увѣрена, что капитанъ убитъ кѣмъ-нибудь изъ революціонеровъ. Я знаю это навѣрное.

— Какія у васъ основанія это думать? — спросилъ судья.

— Я прокралась въ комнату Генри сейчасъ послѣ того, какъ онъ вернулся домой, часовъ около девяти. Я хотѣла посмотрѣть, не повредила ли ему прогулка; въ комнатѣ его былъ какой-то молодой человѣкъ — иностранецъ по виду. И Генри мнѣ сказалъ: «Мнѣ нужно переговорить съ этимъ господиномъ, м-ссъ Оппотэри». Молодой человѣкъ поклонился мнѣ на иностранный манеръ, и я вышла. Не думала я въ эту минуту, что можетъ случиться недоброе!

— Вы не видѣли, какъ ушелъ, этотъ таинственный незнакомецъ?

— И не видѣла, и не слышала. И больше я уже не видѣла капитана въ живыхъ!

— Вы не слышали никакого шума?

— Никакого. И уже не видѣла капитана больше въ живыхъ! — повторила она, поднося къ глазамъ платочекъ съ черной каймой.

— Я вамъ очень благодаренъ за ваше показаніе, — сказалъ судья. — Если у васъ нѣтъ ничего другого, что вы могли бы разсказать намъ, то вы можете идти.

— Простите, еще одинъ вопросъ, — сказалъ старшина присяжныхъ. М-ссъ Оппотэри обернулась къ нему съ видомъ разъяренной тигрицы. — Капитанъ не боялся, что его могутъ убить?

— Дѣлалъ видъ, что не боялся, — отвѣтила м-ссъ Оппотэри.

Она оставила свидѣтельское мѣсто; и видъ ея, и ея показанія навели ужасъ на судью, на присяжныхъ и на публику. Нѣкоторые считали, что смерть спасла капитана отъ еще большаго несчастья, если онъ дѣйствительно собирался жениться на м-ссъ Оппотэри.

— Еще одинъ свидѣтель, сэръ, — сказалъ приставъ, подходя къ судьѣ. — Только-что пришелъ.

— Кто онъ такой?

Очень прилично одѣтый молодой человѣкъ, очевидно служащій изъ Сити, поднялся и обратился къ судьѣ.

— Мои принципалы поручили мнѣ поспѣшить сюда, чтобы предложить вамъ, господинъ судья, ту помощь, которую они могутъ оказать вамъ.

— А кто ваши принципалы?

— Фаркаръ и Грэмъ изъ Канонъ-Стрита, судовладѣльцы-собственники «Волги» и двухъ другихъ пароходовъ.

— Приведите его въ присягѣ,- сказалъ судья.

Новый свидѣтель назвался Ланцелотомъ Спригъ, служащимъ фирмы Грѣмъ, Фаркаръ и Грэмъ.

— Покойный капитанъ Поликсфенъ состоялъ на службѣ у вашей фирмы? — началъ допрашивать судья.

— Да, онъ служилъ у насъ. Но послѣ послѣдняго путешестія онъ ушелъ со службы.

— Когда это случилось?

— Недѣль семь тому назадъ.

— Онъ долго у васъ служилъ?

— Нѣсколько лѣтъ. Мои принципалы были довольны имъ.

— Онъ отказался только потому, что уже хотѣлъ уйти на покой?

— Да. По крайней мѣрѣ, онъ не называлъ другой причины.

— Какихъ онъ былъ лѣтъ?

— Я полагаю, что ему было за шестьдесятъ.

— Значитъ, у него были кое-какія сбереженія, если онъ могъ оставить службу?

— У него было двѣ тысячи фунтовъ, положенныхъ въ наше дѣло. Онъ получалъ хорошіе дивиденды. И мои принципалы были поражены не только его внезапнымъ отказомъ отъ службы, но и рѣшительнымъ требованіемъ сейчасъ же вернуть ему весь капиталъ. Когда ему сказали, что нельзя сразу вынуть деньги безъ большой потери, онъ былъ очень огорченъ. Ему хотѣлось во что бы то ни стало какъ можно скорѣе получить всѣ свои деньги. Онъ нѣсколько разъ приходилъ къ намъ за ними. Наконецъ, мы удовлетворили его. Двѣ тысячи фунтовъ были ему выданы, и у насъ есть его росписка.

— Когда это случилось?

— Во вторникъ, часовъ около трехъ.

— Вы заплатили ему чекомъ?

— Да, сначала чекомъ. Но онъ былъ чудакъ во многихъ отношеніяхъ, и не любилъ чековъ. Онъ потребовалъ, чтобы ему вручили деньги банковыми билетами. Мы тогда попросили его сдѣлать надпись на чекѣ, и послали человѣка въ Лойдъ-Банкъ взять деньги по чеку до закрытія кассы. Часовъ около четырехъ мы передали капитану Поликсфену деньги въ билетахъ и, кромѣ того, двадцать-четыре фунта, шесть шиллинговъ и шесть пенсовъ золотомъ и серебромъ.

— Значитъ, онъ ушелъ отъ васъ съ этой суммой?

— Да.

Это показаніе произвело большую сенсацію.

— Вы записали нумера билетовъ?

— Конечно. Мнѣ поручено сказать, что только сегодня утромъ мы узнали изъ газетъ о случившемся. Мы понятія не имѣли объ убійствѣ капитана Поликсфена. Иначе мои принципалы предложили бы вамъ свои услуги уже вчера.

— Я очень благодаренъ вашимъ принципаламъ, — сказалъ судья съ легкимъ ироническимъ оттѣнкомъ въ голосѣ.

— Не за что, сэръ.

На этомъ кончилась роль Ланцелота Сприга въ судебномъ разбирательствѣ.

— М-ссъ Оппотэри! — позвалъ судья.

— Что вамъ угодно, сэръ? — Женщина въ траурѣ поднялась съ мѣста.

— Говорилъ вамъ покойный капитанъ о томъ, что получилъ болѣе двухъ тысячъ фунтовъ?

— Я его не видѣла наединѣ послѣ того, какъ онъ вернулся изъ Сити.

— Но онъ вѣдь вернулся до обѣда, по показанію м-ра Гильгэ. Развѣ вы не видѣли его за столомъ?

— Видѣла; но мы сидѣли — изъ предосторожности — всегда на противоположныхъ концахъ стола.

— Онъ никогда не говорилъ вамъ, что у него скоро будетъ такая сумма?

— Я никогда не вызывала его на разговоры о деньгахъ, — сказала м-ссъ Оппотэри. — Я не изъ-за денегъ согласилась стать его женой.

— И вы все-таки полагаете, несмотря на показаніе судовладѣльцевъ, что его убійство — дѣло мести какого-нибудь тайнаго общества?

— Да, — сказала м-ссъ Оппотэри, и прибавила сердито: — двѣ тысячи фунтовъ были бы имъ полезны для революціи, я полагаю.

И всѣ присутствующіе подумали: «Вотъ необыкновенная женщина!»

— А что вы знаете объ исторіи съ кладомъ? съ Коко? Капитанъ съ вами объ этомъ не говорилъ?

— Ахъ, знаете ли, — пренебрежительно сказала м-ссъ Оппотэри, — это было невинное помѣшательство капитана. Я вышучивала это и только смѣялась надъ нимъ.

Ея глубокій голосъ странно дрожалъ въ густо заполненной людьми комнатѣ. Въ воздухѣ осталась дрожь и послѣ того какъ она замолчала и сѣла на мѣсто.

— Господа присяжные, — сказалъ судья, обращаясь къ нимъ, — вы слышали всѣ свидѣтельскія показанія, довольно разнорѣчивыя, но не очень спутанныя. Мы узнали, что покойный капитанъ ушелъ во вторникъ днемъ изъ пансіона Гильгэ послѣ того, какъ проболѣлъ недѣлю. Въ три часа онъ былъ въ конторѣ господъ Грэма, Фаркера и Грэма. Тамъ онъ оставался приблизительно до четырехъ. Послѣ того видѣли, какъ онъ вернулся домой. Онъ, вѣроятно, пошелъ въ свою комнату. Потомъ обѣдалъ, какъ всегда. Затѣмъ онъ вышелъ на полчаса и вернулся около восьми. Куда онъ ходилъ, — никто изъ свидѣтелей не знаетъ. Изъ свидѣтелей позже всѣхъ его видѣла, вѣроятно, м-ссъ Оппотэри. Вы помните, что она говорила о присутствіи еще одного человѣка въ комнатѣ. У насъ нѣтъ свидѣтельскихъ показаній относительно того, когда это второе лицо вошло въ домъ или вышло изъ него. Отъ того момента, когда м-ссъ Оппотэри на минутку зашла въ нему, и до слѣдующаго утра, мы теряемъ слѣдъ капитана. А потомъ мы находимъ его зарытымъ во рву насупротивъ дома. Докторъ предполагаетъ, что онъ умеръ часовъ въ двѣнадцать ночи. — Гдѣ же онъ былъ убитъ, дома или на улицѣ? Единственное свидѣтельское показаніе относительно этого пункта — то, что никто не слышалъ шума на улицѣ: если бы его убили внѣ дома, было бы что-нибудь слышно. Но съ другой стороны — и это очень существенно — почему бы капитанъ ушелъ изъ дома тайкомъ, такъ какъ если онъ вышелъ изъ дому живымъ, то вышелъ непремѣнно чернымъ ходомъ? Конечно, нѣтъ невозможнаго въ предположеніи, что онъ вышелъ, такъ какъ свѣтъ тушится въ домѣ въ одиннадцать часовъ, а онъ умеръ только въ двѣнадцать. — Если онъ былъ убитъ въ домѣ, то или незнакомцемъ, котораго м-ссъ Оппотэри видѣла въ его комнатѣ, или кѣмъ-нибудь изъ жильцовъ, или кѣмъ-нибудь, кто незамѣтно прокрался въ домъ. Убилъ ли его одинъ человѣкъ, или нѣсколько? Вы помните, что, по свидѣтельству доктора, капитанъ вѣсилъ около одиннадцати стонъ, а такую тяжесть трудно снести одному по черной лѣстницѣ или спустить на веревкахъ изъ окна. Но — по свидѣтельству рабочаго, трупъ капитана былъ зарытъ опытной рукой, — опытная рука значитъ въ этомъ случаѣ очень сильная рука — можетъ быть, такая, которая можетъ снести тяжесть въ одиннадцать стонъ безъ малѣйшаго шума. Докторское показаніе, указывающее на кровеизліянія въ мозгу и на поврежденіе дыхательныхъ центровъ, свидѣтельствуетъ, что смерть была по всей вѣроятности моментальной. Относительно мотивовъ преступленія вы слышали старую сказку о кладѣ, которую невѣста убитаго капитана опровергаетъ. Вы слышали также довольно дикую исторію о мести русскаго тайнаго общества. И, наконецъ, установленъ фактъ, что у капитана въ карманѣ было двѣ тысячи сто-двадцать-одинъ фунтъ, шесть шиллинговъ и шесть пенсовъ, и что эти деньги, вмѣстѣ со всѣми его бумагами, исчезли. Я предоставляю вашей проницательности разобраться въ этихъ трехъ предположеніяхъ. Исчезновеніе родныхъ капитана — или странное совпаденіе, или болѣе чѣмъ совпаденіе — но я не думаю, что это обстоятельство повліяетъ на ваше рѣшеніе. Исчезновеніе саквояжа, принадлежащаго Филиппу Мастерсу, молодой человѣку, который не умѣетъ беречь своихъ вещей, тоже является страннымъ совпаденіемъ — такъ какъ въ саквояжѣ было цѣнное вещественное доказательство. Если дѣйствительно слѣдъ пальца былъ въ крови, то это важно въ томъ отношеній, что, значитъ, убійца повредилъ палецъ, закапывая трупъ, — такъ какъ трупъ не имѣлъ наружныхъ пораненій. — Господа присяжные, я жду вашего заключенія.

Судья принялся что-то писать, точно вдругъ забылъ о существованіи присяжныхъ.

Шестнадцать присяжныхъ стали шептаться между собою съ поблѣднѣвшими серьезными лицами. Но, несмотря на желаніе старшины взвѣсить въ точности каждое обстоятельство, формальность совѣщанія не должна была длиться болѣе чѣмъ нѣсколько минутъ.

Старшина откашлялся.

— Мы того мнѣнія, — сказалъ онъ громко, — что Генри Поликсфенъ былъ убитъ однимъ или нѣсколькими неизвѣстными людьми.

Публика устремилась къ дверямъ. Драма слѣдственнаго суда кончилась.

Выйдя изъ зданія суда, Филиппъ наткнулся на сэра Антони, которому не удалось проникнуть въ залу засѣданія.

— Филь! — крикнулъ баронетъ:- почему ты не пришелъ ко мнѣ вчера? Я долженъ тебѣ что-то разсказать.

XIV

На слѣдующій день — это было въ воскресенье, въ сумерки — Филиппъ сидѣлъ, притаившись, въ конторѣ мистера Гильгэ, какъ паукъ, подстерегающій добычу. Онъ раскинулъ паутину и все еще, надѣялся, что въ нее попадетъ выслѣживаемая имъ муха. Терпѣніе его, однако, уже почти истощилось. Цѣлое утро Филиппъ изучалъ слѣды пальцевъ на обломкѣ водопроводной трубы. Онъ былъ увѣренъ, что это — слѣды отъ пальцевъ убійцы, и былъ увѣренъ также, что убійца все еще живетъ въ Угловомъ Домѣ. Онъ не тратилъ времени на разслѣдованіе вопроса о томъ, какимъ образомъ потерянный саквояжъ снова очутился въ его комнатѣ. Вѣроятно, его нашелъ и занесъ въ нему Варко. Удовольствовавшись этимъ предположеніемъ, Филиппъ сосредоточилъ все вниманіе на отпечаткѣ пальцевъ, и даже не считалъ нужнымъ отвѣчать на запросы, которые получалъ въ теченіе дня изъ редакціи «Курьера».

Но Филиппъ не былъ экспертомъ въ сложномъ вопросѣ, имѣющемъ техническое названіе дактилографіи, понятія не имѣлъ о категоріяхъ и группахъ, на которыя распадаются отпечатки человѣческихъ пальцевъ. Едва-ли онъ даже зналъ, что Скотлендъ-Ярдъ имѣетъ милліонъ отпечатковъ, и что систематическій указатель преступниковъ, составленный по этимъ матеріаламъ — одно изъ міровыхъ чудесъ. Онъ не читалъ ученыхъ книгъ по этому вопросу, имѣлъ основаніе не отправляться въ Скотлэндъ-Ярдъ за справками, а сталъ самъ изучать отпечатокъ, имѣвшійся передъ его глазами, и рѣшилъ дѣйствовать, полагаясь, на свой здравый смыслъ. Онъ установилъ прежде всего, что это — отпечатокъ указательнаго пальца правой руки, затѣмъ — что рука у преступника короткая и неуклюжая, съ широкими плоскими концами пальцевъ. Кромѣ того, онъ пришелъ въ убѣжденію, что рука эта была не привычная въ ручному труду, потому что линіи кожи были ясно обозначенныя, а не сморщенныя и спутанныя, какъ у рабочихъ. Чтобы установить личность преступника, нужно было получить отпечатки указательныхъ пальцевъ правой руки всѣхъ жильцовъ дома, и Филиппъ напалъ на практичный способъ достигнуть этой цѣли. Онъ воспользовался матеріалами для работы, оставленными въ корридорѣ малярами, и приготовилъ двѣ пачки бумажныхъ полосъ, взявъ для этого свертокъ простыхъ зеленыхъ обоевъ; полосы одной пачки онъ покрылъ бѣлой краской, а другой — лакомъ, просушеннымъ слегка передъ огнемъ. На это ушло все время до завтрака. Послѣ завтрака онъ, съ разрѣшенія мистера Гильгэ, отвернулъ ручки у входныхъ дверей, укрѣпилъ двери при помощи маленькихъ дощечекъ, прибитыхъ въ полу, такъ, что между внутренней и наружной дверью оставалось пространство въ три, четыре дюйма. Кромѣ того, онъ еще приклеилъ перпендикулярную полоску бумаги, покрытой полу-засохшей бѣлой краской, въ внѣшней сторонѣ внутренней двери и полоску съ полу-засохшимъ лакомъ — къ внѣшней сторонѣ наружной двери. Разсуждалъ онъ такимъ образомъ. Всякій выходящій изъ дому, въ виду того, что ручки дверей вывернуты, непремѣнно прежде всего надавитъ всѣми пальцами правой руки на наружную сторону двери и потянетъ дверь къ себѣ. При этомъ на бѣлой краскѣ получится отпечатокъ пальцевъ — можетъ быть, и не вполнѣ хорошій, но все-таки кое-какой, такъ какъ краска должна непремѣнно пристать въ пальцамъ. То же самое онъ несомнѣнно продѣлаетъ съ наружной дверью, и на ней останется второй рядъ слѣдовъ. А каждый входящій человѣкъ оставитъ отпечатки своихъ пальцевъ въ обратномъ порядкѣ.

Филиппъ пришелъ въ полный восторгъ отъ своей выдумки, наклеилъ первыя двѣ полосы обойной бумаги, положилъ на столъ подлѣ себя двѣ пачки приготовленныхъ полосъ и среди этихъ хлопотъ совершенно забылъ, что обѣщалъ м-ссъ Оппотери быть на похоронахъ капитана; а на полученное по телефону приглашеніе отъ сэра Антони пріѣхать въ нему онъ даже не отвѣтилъ.

Онъ ждалъ съ нетерпѣніемъ момента, когда кто-нибудь войдетъ или выйдетъ изъ дому, но точно нарочно въ этотъ день было необычайно тихо. Никто не приходилъ — не являлись даже репортеры и сыщики. Наконецъ, Филиппъ услышалъ чьи-то шаги по лѣстницѣ, и сердце забилось у него отъ волненія. Сошелъ мужчина, но онъ былъ въ перчаткахъ. Филиппъ забылъ о пресловутой свѣтскости жильцовъ Угловато Дома. Онъ съ бѣшенствомъ содралъ наклеенныя бумажки послѣ ухода жильца въ, перчаткахъ и наклеилъ новыя, все таки рѣшивъ продолжать опытъ. Приходили затѣмъ люди въ перчаткахъ и безъ перчатокъ, и послѣдніе оставляли или очень неразборчивые отпечатки пальцевъ, или же отпечатки, въ которыхъ не было ничего похожаго на изученный Филиппомъ типъ.

Наступили сумерки, и запасъ приготовленныхъ Филиппомъ бумажекъ сталъ сокращаться. Онъ увидѣлъ, что, можетъ быть, придется продолжать эти опыты нѣсколько дней.

Черезъ нѣсколько времени Филиппъ услышалъ звукъ остановившагося передъ дверью кэба и выглянулъ въ окно. Изъ громоздкой кареты выходила м-ссъ Оппотери, очевидно возвращавшаяся съ похоронъ. Онъ сочувствовалъ ея горю, но былъ очень недоволенъ ея появленіемъ, такъ какъ уже напрасно потратилъ нѣсколько полосъ бумаги на женщинъ, входившихъ въ домъ. Она долго спорила о чемъ-то съ кучеромъ и медленно вынимала деньги, снявъ перчатки. Когда она поднималась на крыльцо, Филиппъ спрятался въ уголъ, боясь, что она, увидавъ его, упрекнетъ его за то, что онъ не былъ на похоронахъ. Когда она прошла и поднялась на лѣстницу, онъ вышелъ перемѣнить бумажки, и въ это время спокойно поднимался по ступенькамъ и быстро вошелъ въ домъ молодой человѣкъ въ черной одеждѣ. Это былъ Джонъ Мередитъ, котораго Филиппъ въ этотъ день еще не видѣлъ. Филиппъ самъ не могъ понять, почему его такъ странно взволновалъ видъ Мередита, и почему онъ не могъ сразу рѣшиться снять и разсмотрѣть полоски. Онъ даже обрадовался, когда на крыльцо вбѣжалъ газетчикъ и раскрылъ обѣ двери, подавая нумера воскресныхъ газетъ.

Газетчикъ ушелъ; Филиппъ дрожащей рукой снялъ полосы шагъ и понесъ ихъ въ контору. Лакированная бумага, приклеенная къ наружной двери, носила только слѣды смутныхъ трехъ пятенъ; но на другой полоскѣ очень ясно отпечатались за покрытой лакомъ бѣлой краскѣ три ряда пальцевъ: наверху мужскихъ, затѣмъ женскихъ, затѣмъ — пальцевъ газетчика. У Филиппа забилось сердце, когда онъ сталъ разглядывать первые отпечатки. Онъ взялъ обломокъ камня, положилъ рядомъ съ бумажкой и, съ увеличительнымъ стекломъ въ рукахъ, сталъ сравнивать. Не было ни малѣйшаго сомнѣнія. Отпечатокъ пальца на камнѣ и на бумагѣ былъ одинъ и тотъ же. Не давая себѣ времени подумать, Филиппъ вышелъ изъ конторы, думая, что Мередитъ еще въ передней. Мередитъ въ это время снова спускался съ лѣстницы, очень блѣдный. Онъ видимо торопился. Страшный шрамъ казался багровымъ на его бѣломъ лицѣ.

— Пожалуйста, войдите сюда, — сказалъ Филиппъ. У него такъ пересохло во рту, что онъ едва могъ говорить. — Мнѣ нужно сказать вамъ нѣсколько словъ.

Мередитъ вошелъ въ контору. Филиппъ выслалъ находившагося тамъ мальчика и закрылъ дверь. У него было странное желаніе уговорить Мередита уѣхать сейчасъ же навсегда изъ Англіи.

— Что случилось? — спросилъ Мередитъ.

— Я вамъ сейчасъ скажу, — отвѣтилъ Филиппъ. — Отпечатокъ пальца за этомъ камнѣ сдѣланъ убійцей капитана Поликсфена, а отпечатокъ за этой бумагѣ сдѣланъ вами. Они абсолютно одинаковы. Я устроилъ ловушку для убійцы, и въ нее попались вы. Что вы имѣете сказать?

— Что? — воскликнулъ молодой человѣкъ, глядя на бумагу. — Который отпечатокъ?

— Вотъ этотъ.

— Но вѣдь это не можетъ быть отпечаткомъ моихъ маленькихъ пальцевъ, — сказалъ Мередитъ со страннымъ спокойствіемъ, понявъ, въ чемъ заключалась ловушка. — Вотъ моя рука. Взгляните сами. — Его голосъ былъ убѣдителенъ и очарователенъ попрежнему.

Мастерсъ быстро взялъ его протянутую руку. У него были длинные, тонкіе пальцы, а верхніе отпечатки были широкіе и грубые.

— У васъ рука какъ у женщины, — сказалъ Филиппъ, не выпуская пальцевъ, имѣвшихъ для него какое-то странное очарованіе.

Юноша быстро отдернулъ руку, сѣлъ на стулъ и разрыдался.

— Это женская рука, — сказалъ Мередитъ. — Я дочь капитана Поликсфена.

— Боже мой! Вы Джиральда?

Мередитъ кивнулъ головой, поднявъ глаза на Филиппа.

XV

Признаніе Мередита, оказавшагося Джиральдой, преисполнило Филиппа радостью, о причинахъ которой онъ пока не хотѣлъ разсуждать. Онъ только понялъ теперь, почему его такъ привлекалъ странный юноша, возбуждая въ немъ желаніе защитить его. Теперь ему было даже странно, что онъ раньше не догадался.

— Не понимаю, — сказалъ Филиппъ, — какъ это я не узналъ васъ. Вѣдь я видѣлъ вашъ портретъ въ клубѣ, и портретъ этотъ преслѣдовалъ меня какъ живой образъ.

— Ничего удивительнаго въ этомъ нѣтъ, — отвѣтила Мэри Поликсфенъ. — Я отлично умѣю мѣнять свою наружность. Вѣдь я семь лѣтъ играла только роли мальчиковъ — у меня для этого подходящій ростъ — и привыкла къ мужскому платью. Къ тому же шрамъ очень сильно мѣняетъ мое лицо.

— Откуда у васъ этотъ страшный шрамъ?

— Я каждый день навожу его краской, — объяснила Мэри. — Я какъ-то случайно открыла, что шрамъ на лицѣ дѣлаетъ его неузнаваемымъ, и воспользовалась этимъ теперь.

— Значитъ, вы можете смыть его, когда захотите?

— Конечно.

— Я очень, очень радъ, миссъ Поликсфенъ! — сказалъ Филиппъ съ видимымъ облегченіемъ.

— Вотъ жаль, — сказала она, — что волосы-то не такъ легко отростутъ.

— А теперь, миссъ Поликсфенъ, — сказалъ Филиппъ, помолчавъ, — перейдемте въ дѣламъ. — Скажите мнѣ прежде всего, почему вы здѣсь, въ мужскомъ платьѣ? Я знаю, что у васъ большое горе, что вы въ затруднительномъ положеніи, и увѣренъ, что могу помочь вамъ.

— Чѣмъ вы можете помочь мнѣ? — робко спросила она.

— Я это вамъ скажу послѣ того, какъ мы поговоримъ. Разскажите мнѣ все. Я готовъ сдѣлать многое — очень многое для васъ. Не буду увѣрять васъ, что готовъ отдать всю жизнь, чтобы оказать вамъ малѣйшую услугу. Такія признанія звучатъ глупо. Повѣрьте только, — сказалъ онъ съ глубокой искренностью, — что вы можете располагать мною по своему усмотрѣнію.

— Это правда? — сказала она тономъ очаровательнаго полусомнѣнія, полувызова. И въ тонѣ ея было также что-то царственное. Наконецъ, онъ увидѣлъ въ ней ту красавицу-актрису, которой поклонялся весь Лондонъ. Но она казалась вовсе не избалованною общимъ поклоненіемъ, хотя и сознающею свою силу, привыкшею къ преданности и готовности всѣхъ служить ей.

— Правда, — повторилъ онъ.

Они обмѣнялись взглядомъ, въ которомъ все было сказано. Дѣвушка выразила свое довѣріе, а Филиппъ — свою готовность защищать ее всю жизнь.

— Мы можемъ свободно говорить здѣсь? — спросила Мэри Поликсфенъ, садясь на стулъ.

— Вполнѣ,- сказалъ Филиппъ. — Дверь закрыта, и я слѣжу за ней. Ну, а теперь скажите мнѣ, почему вы здѣсь — и въ такомъ видѣ?

— Я переѣхала сюда, чтобы быть подлѣ моего отца и охранять его;- а если бы мой бѣдный отецъ зналъ, что я здѣсь, онъ бы сейчасъ уѣхалъ.

— Вы развѣ были съ нимъ въ дурныхъ отношеніяхъ?

— Да, мы не видались уже нѣсколько лѣтъ. Мнѣ это было очень больно, но я ничего не могла подѣлать. Онъ не хотѣлъ, чтобы я сдѣлалась актрисой, а у меня страсть къ театру была въ крови. Отецъ ненавидѣлъ сцену, имѣя для этого нѣкоторое основаніе. Онъ оставилъ меня школьницей въ Соутэндѣ и отправился въ плаваніе, — а вернувшись, узналъ, что я поступила въ маленькую провинціальную труппу. Написать ему объ этомъ я не рѣшалась, и мой поступокъ былъ для него страшнымъ и неожиданнымъ ударомъ.

— Ваша мать уже умерла въ то время?

— Она умерла, когда я была еще ребенкомъ. Я была очень развитой дѣвочкой, и въ пятнадцать лѣтъ школа мнѣ уже надоѣла. Дѣваться мнѣ было некуда; съ отцомъ я была въ хорошихъ отношеніяхъ, но все-таки никогда бы не согласилась плавать съ нимъ на скверномъ коммерческомъ суднѣ. У меня были родственники въ Соутэндѣ, но такіе, что жить съ ними было невыносимо. Слишкомъ мелкіе люди. Я рѣшила устроиться самостоятельно, сама зарабатывать себѣ пропитаніе. А въ такихъ случаяхъ нельзя выбирать по желанію. Мнѣ представилась возможность быть на сценѣ, и хотя я знала, что отецъ будетъ очень огорченъ, но не могла считаться съ этимъ. Онъ бы не понялъ меня — и потребовалъ бы, чтобы я или сопровождала его въ плаваніи на торговомъ суднѣ, или бы жила съ родственниками. Это было бы то же самое, какъ потребовать отъ него, чтобы онъ бросилъ свое дѣло и поступилъ на сцену. Когда онъ вернулся изъ плаванія, мы съ нимъ видѣлись. Я играла неподалеку отъ того мѣста, гдѣ грузился его пароходъ. Онъ пришелъ ко мнѣ, и у насъ произошло объясненіе. Это былъ самый тяжелый день въ моей жизни, — страшнѣе его былъ только день послѣ смерти отца. Подумайте: мнѣ было тогда пятнадцать лѣтъ, а ему пятьдесятъ. Какъ же намъ было понять другъ друга? Отецъ мой любилъ меня, — но есть чувства и мысли сильнѣе любви. Мы разстались навсегда. Не буду вамъ повторять, что онъ мнѣ тогда сказалъ. У меня и тогда былъ сильный характеръ; я устояла противъ его просьбъ и угрозъ. Съ тѣхъ поръ мы больше не видѣлись. Я дважды пробовала примириться съ нимъ — разъ, когда мнѣ было восемнадцать лѣтъ, а во второй разъ — въ двадцать-одинъ годъ. Но обѣ попытки были безполезны. Предразсудокъ отца противъ сцены убилъ его любовь во мнѣ. Онъ снова уѣхалъ въ плаваніе, и я потеряла его изъ виду, не могла слѣдить за его передвиженіями. Я даже не знала, живъ ли онъ, никогда о немъ не говорила, и мои знакомые думали, что я сирота. Конечно, сознаюсь, меня настолько поглощала сцена, что я сама недостаточно энергично заботилась о сохраненіи связи. Сначала я посылала поздравленія отцу въ день его рожденія и къ Рождеству, выбирая самыя красивыя поздравительныя карточки. Потомъ не знала, куда посылать… Правда, вѣдь, что все это очень грустно? — спросила она быстро измѣнившимся скорбнымъ голосомъ.

Филиппъ едва могъ говорить — до того его волновала судьба бѣдной дѣвушки.

— Почему же ваши родственники не старались вліять на капитана?

— Они ничего не могли сдѣлать. Они очень милые, мирные люди, и боялись разсердить отца, вступаясь за меня. Они и теперь еще живутъ въ Соутэндѣ, и едва ли даже слыхали о смерти отца.

— А другихъ родственниковъ, кромѣ этой семьи въ Соутэндѣ, у васъ нѣтъ?

— Есть, — отвѣтила Мэри, понизивъ голосъ. — Есть братъ моего отца, мой дядя Вальтеръ Поликсфенъ. Но…

— Но что?

У Мэри показались слезы на глазахъ.

— Вотъ именно дядя Вальтеръ… — она остановилась и должна была собраться съ силами, чтобы продолжать. — Я должна вамъ объяснить все относительно его, — сказала она. — Хотя я никогда его не видѣла — по крайней мѣрѣ, надѣюсь, что не видѣла — все же мнѣ кажется, что я его хорошо знаю.

— Какимъ образомъ?

— По описаніямъ отца, а потомъ по разсказамъ родственниковъ въ Соутэндѣ. Вальтеръ Поликсфенъ былъ на десять лѣтъ моложе моего отца; онъ былъ необыкновенно уменъ и страшно вспыльчивъ съ дѣтства. Отецъ говорилъ, что съ нимъ нельзя было справиться, когда онъ былъ еще десятилѣтнимъ мальчикомъ. Его выгнали изъ трехъ школъ въ Соутэндѣ, прежде чѣмъ ему исполнилось двѣнадцать лѣтъ. Онъ никого не слушался. Онъ разъ заперъ другого мальчика въ деревянный сарай и хотѣлъ поджечь его за то, что тотъ не далъ ему яблоко. Мальчикъ спасся только чудомъ. У Вальтера не было никакой жалости къ животнымъ. И все-таки, по разсказамъ отца, онъ умѣлъ, когда было нужно, казаться обаятельнымъ. Въ восемнадцать лѣтъ онъ женился на женщинѣ, которая могла бы быть ему матерью.

— Интересный молодой человѣкъ! — замѣтилъ Филиппъ.

— Вы полагаете? — сказала Мэри. — У него была страсть въ сценѣ. Поэтому отецъ мой такъ ненавидѣлъ театръ. Но дядѣ очень скоро надоѣла сцена — можетъ быть, и со мной будетъ то же самое. Въ девятнадцать лѣтъ онъ игралъ роли стариковъ, былъ знаменитъ въ Истъ-Эндѣ и, какъ говорятъ, подавалъ большія надежды. Однажды, во время представленія, онъ закололъ одного актера на сценѣ. Предполагалось, что это былъ несчастный случай, но, судя по нѣкоторымъ даннымъ, случайность тутъ была ни при чемъ. Ну, да все это происходило тридцать лѣтъ тому назадъ. Онъ уѣхалъ въ Америку съ женой, черезъ нѣкоторое время бросилъ ее, а потомъ снова сошелся, когда она получила наслѣдство. Послѣ того она умерла — и опять-таки есть предположеніе, что онъ ее убилъ. Объ этомъ поднятъ былъ шумъ въ газетахъ. Дядѣ пришлось исчезнуть — и онъ исчезъ. Послѣ того онъ странствовалъ по всему свѣту, участвовалъ въ революціи въ Уругваѣ, имѣлъ циркъ къ Іокогамѣ. Отецъ рѣдко слышалъ о немъ, но онъ всегда зналъ, гдѣ находится отецъ, и часто обращался въ нему съ денежными просьбами. Отецъ ему давалъ деньги, хотя, быть можетъ, и не слѣдовало этого дѣлать. Отецъ былъ, кажется, привязанъ къ нему и нѣсколько боялся его.

— Это тотъ братъ, который упоминался на судебномъ слѣдствіи?

— Да; у отца былъ только одинъ братъ.

— Такъ онъ, значитъ, въ Лондонѣ?

— Да, боюсь, что онъ здѣсь… Я его никогда въ жизни не видѣла, но получила недѣли три тому назадъ странное письмо отъ него. Изъ-за этого письма я переѣхала сюда. Вотъ оно; судите сами.

Она остановилась, медленно вынула письмо изъ кармана пальто, и вотъ что Филиппъ прочелъ въ немъ;

«Дорогая Мэри, это тебѣ пишетъ твой старый дядя Вальтеръ, про котораго ты, вѣроятно, слыхала. Отецъ твой глупецъ, и хорошо бы, если бы ты его образумила. Не то ему будетъ худо. Онъ сталъ упрямъ подъ старость. Онъ оставилъ свое дѣло и затѣялъ самую прибыльную денежную аферу, о какой я когда-либо слышалъ. Самъ онъ съ нею не справится. Я могъ бы помочь ему болѣе чѣмъ кто-либо, но онъ не хочетъ. Я писалъ ему, что голодаю, а онъ прислалъ двадцать фунтовъ. Не въ двадцати фунтахъ тутъ дѣло, а въ двадцати тысячахъ и больше. Я прошу только половину доходовъ, — и это справедливо, потому что всю работу я беру на себя. Онъ бы по глупости только испортилъ все. Я и не зналъ до сихъ поръ, до чего онъ упрямъ. Но теперь онъ долженъ уступить. Я вѣдь человѣкъ прямодушный, это — мое главное качество. Ты, говорятъ, въ ссорѣ съ отцомъ? Совѣтую тебѣ помириться съ нимъ и объяснить ему, что я предлагаю ему дѣло серьезное — и что не слѣдуетъ выводить меня изъ терпѣнія. Не то будетъ плохо. Онъ, видно, забылъ, каковъ у меня нравъ. Скажи ему, что если онъ не приметъ мое предложеніе, то ужъ я постараюсь, чтобы онъ ни гроша пользы для себя не получилъ. Скажи ему это. — Твой любящій дядя Вальтеръ Поликсфенъ».

«Р.-S. Твой отецъ теперь живетъ — или скоро будетъ жить въ Угловомъ Домѣ въ Стрэнджъ-Стритъ, Кингсуэ».

Филиппъ сложилъ снова письмо и, передавая его обратно Мэри, — сказалъ:

— Вы, конечно, испугались его угрозы?

— Конечно. Я рѣшила повидаться съ отцомъ и написала ему письмо — но, вмѣсто отвѣта, я получила мое письмо обратно не открытымъ, но разорваннымъ и положеннымъ въ конвертъ. Послѣ того я получила телеграмму отъ дяди, приблизительно такого содержанія: «Торопись, отецъ твой въ Угловомъ Домѣ». Тогда я рѣшила поселиться здѣсь вотъ въ этомъ видѣ. Предупредить полицію я не имѣла достаточнаго основанія, но все-таки была очень встревожена. Отецъ понятія не имѣлъ о томъ, кто я.

У меня не было никакого плана дѣйствія. Я слѣдила за отцомъ, который показался мнѣ очень измѣнившимся и постарѣвшимъ, слѣдила за всѣми его движеніями, ждала какого-нибудь счастливаго случая, который бы все измѣнилъ, — и вотъ чѣмъ все кончилось.

Она закрыла лицо руками и помолчала.

— Вы можете представить себѣ, что я перетерпѣла, узнавъ въ среду утромъ объ убійствѣ отца. И нужно было не выдать себя, дѣлать видъ, что я интересуюсь убійствомъ только изъ любопытства. У меня не было никакихъ предположеній. Я за послѣднее время не замѣтила ничего подозрительнаго — иначе бы предупредила отца, и онъ уѣхалъ бы.

— Бѣдная! Сколько вы выстрадали! — взволнованно воскликнулъ Филиппъ. — А я-то еще ворвался къ вамъ ночью. Какимъ вы сочли меня, вѣроятно, назойливымъ!

— Напротивъ того, — сказала Мэри съ грустной улыбкой:- я удивлялась вашей деликатности и вашему участію, не понимая его.

— Скажите, — спросилъ Филиппъ, — вы не замѣтили, что вашъ отецъ ухаживалъ за м-ссъ Оппотери?

— Нѣтъ. — И на слѣдствіи меня болѣе всего удивило именно показаніе м-ссъ Оппотери.

— М-ссъ Оппотери — медленно произнесъ Филиппъ — несомнѣнно причастна къ убійству. Отпечатки пальцевъ — ея, и это для меня самое убѣдительное доказательство. Она вообще очень подозрительная особа. Вчера она представилась, что ей дурно, и въ это время выкрала два банковыхъ билета изъ моего кармана и замѣнила ихъ другими. И странно, — мнѣ въ голову не приходило подозрѣвать ее, пока вы не показали, что это отпечатокъ не вашихъ пальцевъ.

— Я слѣдила за м-ссъ Оппотери два дня и пришла къ убѣжденію — я васъ сейчасъ очень поражу — что это дядя Вальтеръ.

— Что за фантазія!

— Это онъ — могу васъ увѣрить. Я была на похоронахъ моего бѣднаго отца, и тамъ была м-ссъ Оппотери — только она одна и была, кромѣ меня, изъ жильцовъ нашего дома. Мнѣ показалось, что она съ какимъ-то особеннымъ удовольствіемъ разыгрываетъ комедію печали. И въ ея походкѣ я открыла странное сходство съ походкой моего отца. Я тогда поняла, что это — дядя Вальтеръ.

Мэри поднялась съ мѣста. Она была страшно взволнована.

— Только онъ одинъ могъ задумать и выполнить до конца такое преступленіе! — воскликнула она. — Все его показаніе было выдумано съ начала до конца. При его любви въ актерству, ему пріятно было представиться женщиной и даже невѣстой человѣка, котораго онъ убилъ, и сочинять небылицы о таинственныхъ незнакомцахъ и русскихъ тайныхъ обществахъ.

— Если то, что вы говорите, правда, — отвѣтилъ Филнопъ, — то Вальтеръ Поликсфенъ — геніальный преступникъ. Мы скоро это узнаемъ.

— Что же мы теперь сдѣлаемъ?

— Я пойду въ комнату м-ссъ Оппотери. Она — или онъ — вернулся какъ разъ передъ вами.

XVI

— Васъ я съ собой не возьму, — сказалъ Филиппъ властнымъ тономъ, такъ какъ боялся подвергать ее опасности. Мэри Поликсфенъ, привыкшая къ преклоненію и повиновенію своихъ поклонниковъ, была поражена этимъ покровительственно-авторитетнымъ тономъ старшаго брата, какимъ съ ней заговорилъ Филиппъ. Но ей это покровительство казалось пріятнымъ, и она повиновалась.

— Но я могу пройти наверхъ въ мою комнату и слушать, стоя у лѣстницы? — спросила она.

Противъ этого Филиппъ ничего не могъ возразить, и они поднялись вмѣстѣ, причемъ Филиппъ прошелъ мимо толпившихся въ передней полицейскихъ и репортеровъ, не удостаивая ихъ взглядомъ. Сдѣланное имъ важное открытіе наполняло его гордостью. Но еще болѣе волновало его другое чувство. Поднимаясь по лѣстницѣ рядомъ съ мнимымъ Мередитомъ и зная, кто онъ, Филиппъ чувствовалъ глубокую радость. Весь міръ казался ему прекраснымъ. На землѣ точно не было печали, — вся жизнь превратилась въ любовь и радость. Все прежнее казалось пустымъ, ничтожнымъ. Онъ въ первый разъ въ жизни полюбилъ.

Конечно, смерть капитана была трагична, а печаль Мэри велика; ему слѣдовало бы тоже поэтому быть печальнымъ. Но, глядя на нее въ ея нелѣпомъ мужскомъ платьѣ, съ нарисованнымъ шрамомъ, онъ чувствовалъ таинственную силу ея чаръ, и его захватывало счастье. Она еще свободна… Будущее, предстаилось ему въ самыхъ радужныхъ краскахъ.

— Что вы теперь намѣрены дѣлать? — спросила Мэри.

— Это зависитъ отъ обстоятельствъ. Я буду руководствоваться тѣмъ, что скажетъ м-ссъ Оппотери. Къ счастью, внизу есть полицейскій. Обѣщаю вамъ одно — что м-ссъ Оппотери не выйдетъ отсюда.

— Есть у васъ револьверъ?

— Револьверъ? Зачѣмъ?

— На всякій случай я дамъ вамъ мой, — сказала Мэри. Она быстро вошла въ свою комнату и вышла оттуда съ револьверомъ въ рукахъ. — Вотъ вамъ, — сказала она, — онъ заряженъ.

Онъ поблагодарилъ и сунулъ револьверъ въ карманъ; подойдя къ двери м-ссъ Оппотери, онъ постучалъ, но не получилъ отвѣта.

Мэри слѣдила за Филиппомъ, стоя у своей двери. Филиппъ сталъ стучать громче, но, не получая отвѣта, рѣшилъ войти; онъ толкнулъ дверь — комната была пуста. Онъ зажегъ электричество, оглянулся и вдругъ услышалъ за собой легкій шумъ. Быстро обернувшись, онъ увидѣлъ Мэри. Она была очень блѣдна.

— Будьте осторожны, — взволнованно сказала она, и сама вошла въ комнату, чтобы раздѣлить опасность, которой подвергался Филиппъ. Убѣдившись однако, что въ комнатѣ дѣйствительно никого нѣтъ, она успокоилась. Филиппъ заперъ дверь и принялся за тщательный обыскъ.

Комната была въ полномъ порядкѣ. За дверью, на крючкахъ, висѣло женское платье.

— Воображаю, какая талія! — сказала Мэри, и, сложивъ вдвое юбку мнимой м-ссъ Оппотери, свободно застегнула ее на себѣ.

— Тридцать-семь дюймовъ, — сказала она, повѣсивъ юбку на мѣсто, но тутъ же объяснила, что бываютъ женщины съ еще болѣе широкой таліей. Они продолжали осмотръ, нѣсколько совѣстясь трогать вещи, расположенныя необыкновенно аккуратно. Они нашли нѣсколько паръ сапогъ — не очень большихъ размѣровъ, затѣмъ, въ шкапу, перчатки, ленты, вуали и равныя мелочи. Филиппъ открылъ небольшой чемоданъ, который оказался пустымъ. Но Мэри, продолжая розыски, обратила вниманіе на пачку чулковъ, очень тяжелую на ощупь. Осмотрѣвъ внимательнѣе, они нашли спрятанныя тамъ деньги — около четырехъ фунтовъ золотомъ и серебромъ. На этомъ они покончили свой обыскъ, боясь возвращенія м-ссъ Оппотери, и вышли, стараясь не оставить никакихъ слѣдовъ своего посѣщенія.

Филиппъ предложилъ Мэри надѣть шляпу и выйти съ нимъ на улицу, такъ какъ ему нужно было съ ней поговорить, а онъ не рѣшался свободно говорить въ этихъ стѣнахъ.

Черезъ нѣсколько минутъ они шли по почти пустынному Кингсуэ, и Филиппъ, послѣ нѣкотораго молчанія, наконецъ сказалъ:

— Простите, миссъ Поликсфенъ, но такъ не можетъ продолжаться. У васъ нѣтъ никакой причины ходить теперь въ мужскомъ платьѣ. Я бы настоятельно совѣтовалъ вамъ стать снова женщиной.

Ему хотѣлось прибавить, что ему лично очень тяжело видѣть ее въ неподобающемъ видѣ, но онъ не рѣшился.

— Конечно, — задумчиво сказала она. — Но если я снова превращусь въ Джиральду, то это возбудитъ сенсацію, и опять начнется возня съ сыщиками и всякія непріятности.

Но Филиппъ, съ непонятнымъ для него самого упрямствомъ, продолжалъ настаивать на необходимости для Мэри бросить неподходящее платье, причемъ доказывалъ ей, что не нужно непремѣнно снова стать Джиральдой и возвращаться въ свою квартиру. Онъ предложилъ ей просто одѣться въ женское платье и нанять гдѣ-нибудь комнату.

— Гдѣ же я достану нужное мнѣ платье — да еще въ воскресенье? — задумчиво сказала Мэри, и тотчасъ же прибавила:- Впрочемъ, я могу поѣхать въ Гарри Старку. Ему я безусловно вѣрю.

— Къ Гарри Старку?

— Да. Это знаменитый костюмеръ. Онъ живетъ на Веллингтонъ-Стритѣ.

Филиппъ остановилъ проѣзжавшій мимо кэбъ и усадилъ въ него Джиральду, настоявъ на томъ, чтобы она поѣхала къ своему костюмеру, и назначилъ ей свиданіе черезъ часъ, на углу Боу-Стритъ и Лонгакра.

Мэри Поликсфенъ поддалась гипнозу его дружески-авторитетнаго тона и повиновалась его распоряженіямъ. Она обѣщала быть въ четверть восьмого на условленномъ мѣстѣ свиданія.

Филиппъ смотрѣлъ вслѣдъ отъѣзжавшему экипажу съ чувствомъ неизъяснимаго блаженства. Его волновало до слезъ довѣріе Мэри. Обстоятельства складывались въ какой-то чудесный сонъ. Еще два часа тому назадъ она была для него Джономъ Мередитомъ, — а теперь стала единственной женщиной въ мірѣ, причемъ и онъ для нея — больше, чѣмъ кто бы то ни было, въ Лондонѣ. Такъ, по крайней мѣрѣ, онъ думалъ и надѣялся.

XVII

Филиппу пришлось долго ждать на условленномъ мѣстѣ, такъ какъ онъ пришелъ слишкомъ рано. До того, какъ пробило четверть восьмого, онъ былъ совершенно спокоенъ, но потомъ уже каждая минута начинала казаться ему вѣчностью. Онъ ходилъ, стоялъ, волновался, читалъ по сотнѣ разъ однѣ и тѣ же афиши, и прошло болѣе часа, пока наконецъ онъ увидѣлъ кэбъ, остановившійся у самаго угла; онъ рѣшилъ, что она тамъ ждетъ его, и на этотъ разъ не ошибся. Она извинилась за промедленіе съ милой улыбкой, отъ которой сразу изгладилось у него воспоминаніе о долгомъ ожиданіи.

— Куда же мы направимся теперь? — спросила она.

— Вотъ увидите, — отвѣтилъ Филиппъ. Онъ назвалъ кучеру Гановеръ-Стритъ, сѣлъ подлѣ нея, и они поѣхали.

Онъ дѣлалъ видъ, будто даже не замѣчаетъ перемѣны въ Мэри, но на самомъ дѣлѣ былъ сильно пораженъ. Онъ бы никогда не повѣрилъ, что платье можетъ такъ перемѣнить человѣка. На Мэри былъ изящный простой траурный костюмъ, и она казалась въ немъ обаятельной. Ему даже непріятно было вспомнить, глядя на нее теперь, что глупый, нелѣпый Тони семьдесятъ-три вечера подъ-рядъ смѣлъ надоѣдать ей своимъ присутствіемъ въ театрѣ…

На вопросъ, куда они ѣдутъ, — Филиппъ объяснилъ, наконецъ, Мэри, что такъ какъ она не обѣдала, — «да и не завтракала», прибавила она сама, — то они ѣдутъ въ знакомый ему ресторанъ, гдѣ можно пообѣдать не на виду у всѣхъ, а въ отдѣльной комнатѣ. По дорогѣ она разсказала ему, какъ мистеръ Старкъ снабдилъ ее всѣмъ нужнымъ и помогъ ей принять свой естественный видъ.

— А шрамъ исчезъ? — спросилъ Филиппъ.

— Совершенно, — съ улыбкой отвѣтила она и подняла вуаль. Черты нѣжнаго лица, улыбка Мэри окончательно покорили Филиппа. — «Только съ этой минуты начинается моя жизнь», — подумалъ онъ.

Выбранный Филиппомъ ресторанъ посѣщался избранной публикой, но отличался тишиной. Филиппъ и миссъ Поликсфенъ прошли, никѣмъ не замѣченные, въ одинъ изъ кабинетовъ въ первомъ этажѣ. Лакей принесъ устрицы и вышелъ. Мэри подняла вуаль, сѣвъ за столъ, и въ эту минуту вернулся лакей, принеся лимонъ на подносѣ. Онъ увидѣлъ лицо Мэри и не могъ сдержать своего изумленія. Видно было по губамъ, какъ онъ прошепталъ имя:- Джиральда!

Мэри подозвала его своимъ мягкимъ, чарующимъ голосомъ.

— Вы узнали меня? — спросила она, и слуга, послѣ короткаго колебанія, признался, что узналъ.

— Я не желаю, чтобы меня узнали, — сковала она, — и надѣюсь, что могу, довѣриться вашей деликатности. Я попрошу васъ забыть о томъ, что вы видѣли меня.

Она хотѣла подкрѣпить свою просьбу тѣмъ, что вынула золотую монету, во лакей, видимо, обидѣлся. Не взявъ денегъ, онъ горячо увѣрилъ ее, что не выдастъ никому того, что видѣлъ ее.

Обѣдъ продолжался и близился къ концу, въ горю Филиппа, который заказывалъ безконечное количество блюдъ, только для того, чтобы продлить очаровательный часъ свиданія съ Мэри наединѣ. Они даже не обсуждали ужасной драмы, которая сблизила ихъ, а говорили о пустякахъ, которые принимали особое очарованіе при данныхъ условіяхъ. Въ десять часовъ пришлось, однако, подумать о необходимости разстаться. Филиппъ поглядѣлъ съ восхищеніемъ на Мэри, и только позволилъ себѣ сдѣлать замѣчаніе, которое было у него на языкѣ за все время обѣда.

— Ваши волосы — сказалъ онъ — выросли какимъ-то чудомъ. У васъ дивная прическа.

Она сразу объяснила ему, что Старкъ настоялъ на прическѣ изъ накладныхъ волосъ. — Вы не осудите меня за это? — спросила она съ милой улыбкой. Филиппъ покраснѣлъ отъ счастья. Она не только довѣряла ему, но еще признавала за нимъ право относиться въ ней критически. Онъ былъ наверху блаженства.

Быстро позвонивъ, онъ потребовалъ счетъ и уплатилъ, не глядя, щедро вознаградивъ лакея за выказанное имъ прежде безкорыстіе. Къ счастью, у него было еще нѣсколько золотыхъ, кромѣ тысячныхъ билетовъ, которые было бы опасно трогать.

Послѣ обѣда Филиппъ вышелъ съ Мэри на улицу. Мэри подчинялась теперь ему во всемъ и не высказывала сама никакихъ желаній и плановъ. Филиппъ подозвалъ кэбъ, усадилъ Мэри, крикнулъ кучеру, чтобы онъ повезъ ихъ на Кингсуэ, затѣмъ остановилъ кэбъ возлѣ Стрэнджъ-Стрита и вышелъ. — Подождите меня здѣсь, — попросилъ онъ.

— Вы меня покидаете? — спросила она съ грустью. Въ этотъ вечеръ она точно рѣшила плѣнять его каждымъ словомъ.

— Наша вдова теперь уже навѣрное вернулась, — сказалъ онъ. — Я долженъ съ нею видѣться и постараюсь дать знать полиціи… Во всякомъ случаѣ, я скоро вернусь.

Онъ быстро направился въ дому. Мистеръ Гильгэ сидѣлъ въ конторѣ, еще блѣдный отъ недавней болѣзни. Филиппъ просунулъ голову къ нему и предложилъ ему вопросъ, въ отвѣтъ на который хозяинъ знаменитаго Угловаго Дома только свистнулъ. Филиппъ постоялъ съ минуту въ передней и потомъ поспѣшно вернулся къ кебу, ждавшему его на Кингсуэ.

— Однако, вы скоро вернулись, — сказала Мэри, выглядывая изъ таинственнаго мрака кареты.

— Его ужъ нѣтъ, — пробормоталъ Филиппъ.

— Кого?

— М-ссъ Оппотери. Уѣхалъ около семи часовъ, забравъ всѣ свои вещи. Неизвѣстно куда. Вѣрно, заподозрилъ насъ и удралъ. Дорого бы я далъ, чтобы узнать — куда.

— Навѣрное въ Попларъ, — сказала Мэри.

— Куда?

— Я вамъ говорила, что слѣдила за м-ссъ Оппотери два дня. Онъ два раза былъ въ Попларѣ, въ домѣ № 7, Котонъ-Стритъ, вблизи главной улицы.

— Какой видъ имѣетъ домъ?

— Такой, какъ всѣ другіе. Онъ ничѣмъ не выдѣляется.

— Въ такомъ случаѣ я отправлюсь туда, не теряя ни минуты. Вы говорите — № 7-й?

— Я поѣду съ вами.

— Простите, миссъ Поликсфенъ, — но это невозможно. Вы должны поѣхать въ какой-нибудь спокойный отель — въ отель «Іоркъ». Тамъ васъ не узнаютъ. На всякій случай, не поднимайте вуали при другихъ.

— А какъ же я получу извѣстія о васъ?

— Я явлюсь къ вамъ, или дамъ о себѣ знать завтра утромъ, не позже девяти.

— А если я не получу извѣстій утромъ?

— Ручаюсь вамъ, что получите. Впрочемъ, въ случаѣ чего — повидайте сэра Антони и разскажите ему все. Онъ — мой лучшій другъ.

— Что? Тони — вашъ другъ?

Ему пріятно было услышать, въ какомъ тонѣ она говоритъ о его другѣ, такъ какъ все-таки въ немъ зашевелилась какая-то необъяснимая ревность.

Простившись съ Мэри, Филиппъ велѣлъ ея кучеру ѣхать въ «Іоркъ-отель», потомъ еще разъ взглянулъ на молодую дѣвушку и, приподнявъ шляпу, быстро пошелъ нанимать другой кэбъ.

ХVIII

Понедѣльникъ былъ днемъ безконечныхъ неожиданностей для сэра Антони. Онъ рано всталъ и, сидя за легкимъ завтракомъ въ присутствіи бдительнаго Оксвича, былъ въ нервномъ состояніи. Волненія его начались съ прибытіемъ утренней почты. Онъ былъ разстроенъ тѣхъ, что за послѣдніе дни никакъ не могъ добиться ни свиданія съ Филиппомъ, ни даже отвѣта по телефону; посланной его оставилъ записку Филиппу съ просьбой дать о себѣ немедленно знать. Тони очень интересовался дѣломъ объ убійствѣ капитана, и былъ сердитъ на Филиппа за то, что тотъ ничего не сообщалъ ему. Тони нужно было разспросить Филиппа о тысячѣ вещей, о тысячѣ предположеній, — и онъ былъ твердо убѣжденъ, что утренняя почта принесетъ ему какія-нибудь вѣсти. Но среди писемъ не было ничего, даже открытки отъ Филиппа. Тони получилъ, по обыкновенію, множество приглашеній на разныя свѣтскія торжества, затѣмъ письмо отъ Джозефины, которая стала ему уже надоѣдать за послѣдніе дни, такъ какъ онъ слишкомъ часто видѣлся съ нею. Пришло также взволнованное письмо отъ портного, умолявшаго его придти примѣрить недавно заказанный костюмъ, и кромѣ того письмо отъ сестры Тони, м-ссъ Эппльбай. Прочтя это письмо, Тони заявилъ Оксвичу, что къ завтраку будетъ его сестра.

— Слушаю, сэръ. Но сегодня день турецкой бани.

— Придется отложить до завтра.

— Слушаю, сэръ. Но завтра у васъ урокъ на банджо, затѣмъ примѣрка фрака и выборъ новаго шоффёра.

Тони отряхнулъ съ отворота оливковаго халата крошки хлѣба.

— Послушайте, Оксвичъ, — сказалъ онъ съ отчаянной рѣшимостью: — мнѣ не придется быть въ турецкой банѣ на этой недѣлѣ; вотъ все, что я могу сказать.

— Боюсь, что вы правы, сэръ. Не придется.

— Къ завтраку будетъ и мой племянникъ, — сталъ Тоня, какъ бы извиняясь.

— Мастеръ Орасъ? — спросилъ Оксвичъ, видимо огорченный.

— У меня не сорокъ племянниковъ. Конечно, мастеръ Орасъ.

— Такъ, можетъ быть, лучше запереть папиросы, сэръ?

— Да. А теперь обсудимъ меню лэнча.

Только-что они перешли въ разрѣшенію важнаго вопроса о лэнчѣ, какъ произошло третье событіе, столь значительное, что вопросъ о лэнчѣ въ понедѣльникъ былъ забытъ и уже никогда болѣе не обсуждался. Въ столовую вошелъ слуга и доложилъ о какомъ-то человѣкѣ, который желаетъ поговорить съ сэромъ Антони.

Оксвичъ отправился, чтобы выяснить посѣтителю нелѣпость самаго предположенія, что сэръ Антони можетъ принять кого-нибудь въ столь ранній утренній часъ. Сэръ Антони погрузился въ чтеніе новаго рода рекламъ въ «Times», но Оксвичъ быстра вернулся.

— Пришелъ какой-то человѣкъ съ серебрянымъ блюдомъ, сэръ Антони, то-есть не серебрянымъ, а металлическимъ.

— Ну, такъ что же?

— Да тамъ что-то такое нацарапано, и онъ говоритъ, что дастъ блюдо только вамъ. Это какой-то человѣкъ съ Темзы. Я бы, сэръ, почтительно посовѣтовалъ вамъ принять его.

Ввели страннаго посѣтителя, который оказался толстымъ человѣкомъ въ синей блузѣ съ серебряными пуговицами, служащимъ рѣчного общества. Онъ держалъ подъ мышкой завернутое въ газетную бумагу блюдо изъ бѣлаго металла…

— Съ добрымъ утромъ, сэръ, — Оказалъ онъ, снимая шляпу. — Вотъ это я нашелъ сегодня у себя въ лодкѣ. Мнѣ ѣхать сюда было далеко; три шиллинга истратилъ на ѣзду и полъ-дня потерялъ. Я нашелъ вотъ это въ половинѣ восьмого. — Онъ передалъ блюдо Тони. — Увидите, тутъ что-то для васъ нацарапано, — прибавилъ онъ.

Взявъ блюдо, Тони повертѣлъ его въ рукахъ, замѣтилъ, что оно согнуто, и дѣйствительно нашелъ нѣсколько строкъ, нацарапанныхъ острымъ орудіемъ.

«Снесите это сэру Антони Гидрингу. Девоншайръ Мэвшіонсъ. Лондонъ. Вознаградитъ. Схваченъ. Кажется, везутъ въ Гранъ-Этанъ, но…»

Больше ничего не было написано. Тони прочиталъ нѣсколько разъ, ничего не понимая, потомъ передалъ Оксвичу, который былъ польщенъ выказаннымъ ему довѣріемъ, и постарался проявить геніальность.

— Тутъ дѣло о мистерѣ Мастерсѣ, сэръ, — сказалъ онъ. — Это его захватили; я не сомнѣваюсь.

— Я тоже такъ думаю. Но что такое Гранъ-Этанъ?

Они обратились-было съ этимъ вопросомъ къ принесшему блюдо, но тотъ никакихъ объясненій не могъ дать; онъ повторилъ только, что нашелъ блюдо у себя въ лодкѣ, у одной изъ пристаней въ Попларѣ.

— Какъ долго оно тамъ пролежало? — спросилъ Оксвичъ.

— Всю ночь, сэръ.

Изъ дальнѣйшихъ вопросовъ выяснилось — Оксвичъ съ аккуратностью полисмена записывалъ всѣ отвѣты, — что лодочникъ ушелъ домой, оставивъ свою лодку у пристани въ часъ ночи, а пришелъ утромъ въ семь часовъ, такъ что бросить блюдо въ лодку могли только въ этотъ промежутокъ времени, причемъ это никакъ не могли сдѣлать съ мимо проплывающаго корабля. Лодочникъ не желалъ высказывать опредѣленныхъ предположеній, но все-таки сказалъ, что такъ какъ у пристани стояла готовая къ отплытію яхта, а его лодка стояла рядомъ съ этой яхтой, то онъ бы не удивился, если бы оказалось, что блюдо было брошено именно оттуда. Человѣку, стоящему на пристани, едва ли понадобилось бы именно этимъ путемъ доставить блюдо сэру Антони. Вѣроятнѣе поэтому, что человѣкъ этотъ находился именно на отплывающемъ суднѣ, такъ какъ въ этомъ случаѣ выборъ его былъ ограниченъ — и даже очень. Лодочникъ съ своей стороны рѣшился указать на то, что люки въ кораблѣ очень маленькіе, и блюдо поэтому нужно было согнуть, чтобы просунуть въ люкъ. И въ такомъ случаѣ у человѣка, сдѣлавшаго это, была тройная сила въ рукѣ. Это окончательно убѣдило всѣхъ, что дѣло идетъ о мистерѣ Мастерсѣ, обладавшемъ дѣйствительно тройной физической силой.

— Ясно теперь, — сказалъ Тони, изумленный собственной проницательностью, — что блюдо было брошено съ яхты въ вашу лодку.

— Тѣмъ болѣе, что это блюдо помѣчено названіемъ яхты, — сказалъ лодочникъ.

Въ отвѣтъ на дальнѣйшіе вопросы онъ сказалъ, что яхта, стоившая рядомъ съ его лодкой, была старая, носила названіе «Бѣлая Роза» и отплыла въ пять часовъ утра.

Никакихъ другихъ указаній лодочникъ не давалъ. Взявъ на всякій случай его адресъ, Тони его отправилъ, заплативъ ему за труды.

— А теперь, Оксвичъ, — сказалъ Тони, — нужно узнать, что такое Гранъ-Этанъ. Это, очевидно, названіе какого-нибудь мѣста. Посмотрите въ «Британскую Энциклопедію».

— Простите, сэръ, вы забыли, что приказали мнѣ, нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, продать «Британскую Энциклопедію», потому что въ словѣ «велосипедъ» тамъ былъ указанъ рекордъ мили въ три минуты. Вы сказали, что это устарѣвшія свѣдѣнія.

— Кому же вы продали?

— Мнѣ самому, сэръ. Книги у меня наверху. Теперь издано добавленіе, которое я тоже постараюсь пріобрѣсти.

— Одолжите мнѣ, пожалуйста, книги.

— Съ удовольствіемъ, сэръ.

Черезъ пять минутъ сэръ Антони и Оксвичъ погрузились въ изученіе толстыхъ томовъ, но ничего не могли добиться. Затѣмъ Оксвичъ отправился еще за географическимъ атласомъ къ одному пріятелю, жившему по близости. Тамъ оказались два Гранъ-Этапъ — но оба были маленькія мѣстечки во Франціи.

— Оксвичъ, — сказалъ соръ Антони, — вамъ придется отправиться въ Британскій Музей.

Въ эту минуту вошли м-ссъ Эппльбай и Орасъ. Сэръ Антоніо посмотрѣлъ съ ужасомъ на сестру.

— Гдѣ Гранъ-Этанъ? — вдругъ спросилъ онъ Ораса.

— Гранъ-Этанъ? Гдѣ-то въ Гренадѣ, дядя, — отвѣтилъ мальчикъ безъ малѣйшаго колебанія, обрадовавъ мать доказательствомъ своихъ знаній. — Мы какъ разъ въ географіи проходили Вестъ-Индію.

Сэръ Антони стремительно бросился къ тому «Британской Энциклопедіи», гдѣ находилась Гренада, и вскорѣ дѣйствительно нашелъ, что Гранъ-Этанъ тамъ, и что это — большое внутреннее озеро.

— Ну, конечно, — сказалъ сэръ Антони Оксвичу. — Помните, на слѣдствіи какъ-разъ говорилось о Вестъ-Индіи.

— Значитъ, мнѣ нечего ходить въ Британскій Музей, сэръ?

— Нѣтъ.

Мать Ораса страшно возгордилась тѣмъ, что сынъ ея замѣнилъ Британскій Музей, и мальчикъ чувствовалъ, что ему въ этотъ день все будетъ дозволено. Оксвичъ поклонился и собирался выходить для исполненія своихъ дальнѣйшихъ обязанностей, какъ вдругъ открылась дверь и вошла женщина подъ вуалью. Когда она открыла лицо, то даже Оксвичъ поблѣднѣлъ отъ волненіи.

— Это вы! — воскликнулъ Топи.

Мэри Поликсфенъ кивнула головой и опустилась на кресло. М-ссъ Эппльбай подошла къ ней, испугавшись, что ей дѣлается дурно, но Мэри поблагодарила, говоря, что ей уже лучше. Тоши счелъ долгомъ познакомить сестру съ миссъ Джиральдой; м-ссъ Эппльбай, польщенная тѣмъ, что видитъ передъ собой знаменитую актрису, и тѣмъ, что братъ посвящаетъ ее въ романическую исторію, удвоила свою любезность въ интересной миссъ Джиральдѣ.

XIX

Послѣ разсказа Мэри о всемъ происшедшемъ за послѣдніе дни, Тони и его сестра были увѣрены, какъ и молодая дѣвушка, что Филиппъ — въ опасности. Романтическое воображеніе Тони было страшно возбуждено событіями, неожиданностью появленія Джаральды, исторіей ея пребываніи въ Угловомъ Домѣ подъ видомъ юноши, геройскимъ поведеніемъ ее и Филиппа. Онъ теперь готовъ былъ самъ совершать геройскіе подвиги, и благодаря его сестрѣ, мысль о подвигѣ приняла сразу опредѣленныя формы.

— Почему тебѣ не снарядить яхту и не поѣхать спасать Филиппа? — предложила м-ссъ Эппльбай, и черезъ нѣсколько минутъ этотъ планъ уже сталъ серьезно изучаться со всѣхъ сторонъ. Позвали Овсквича, приказали ему принести послѣдніе нумера изданій яхтъ-клуба, и среди объявленій вскорѣ нашли нѣчто подходящее.

Тони былъ возбужденъ до-нельзя и все съ нерѣшительностью посматривалъ на миссъ Поликсфенъ. М-ссъ Эппльбай, съ чисто женской проницательностью, поняла его мысли и тайныя желанія и стала дѣйствовать какъ настоящій Маккіавелли въ юбкѣ.

— Тебѣ не придется ѣхать одному, — сказала она. — Я и Орасъ можемъ тебя сопровождать. Такое путешествіе принесетъ большую пользу мальчику и въ смыслѣ укрѣпленія здоровья, и въ воспитательномъ отношеніи… И я увѣрена, — прибавила она, — что миссъ Поликсфенъ, если ты будешь достаточно настаивать, согласится поѣхать съ нами въ качествѣ вашей гостьи. Я вѣдь полагаю, дорогая миссъ Поликсфенъ, что васъ тревожитъ судьба молодого человѣка, который подвергался изъ-за васъ такимъ опасностямъ. Кромѣ того, — продолжала м-ссъ Эппльбай, обращаясь къ брату, — миссъ Поликсфенъ прямо не слѣдуетъ оставаться теперь въ Англіи. Когда узнаютъ, гдѣ она, ее замучаютъ сыщики и репортеры.

Тони былъ сначала смущенъ, но доводы сестры придали ему храбрость, и онъ рѣшился спросить миссъ Поликсфенъ, согласна ли она дѣйствительно предпринять путешествіе на его яхтѣ. Мари твердо отвѣтила, что согласна, и съ этой минуты Тони показалось, что другъ его, дѣйствительно, въ большой опасности, и что нужно скорѣе ѣхать выручать его.

— Надѣюсь, что не случится ничего ужаснаго, — проговорила Мэри съ затаеннымъ дыханіемъ. — Я все-таки думаю, что, можетъ быть, исторія о скрытомъ сокровищѣ, которую разсказывалъ Коко, не такая ужъ выдуманная. А когда рѣчь идетъ о деньгахъ и въ это дѣло замѣшанъ мой дядя… — Она не докончила.

— Да вѣдь я тоже подумывалъ о кладѣ! — воскликнулъ Тони. — Но все-таки не вижу, какая тутъ можетъ быть опасность. Мы найдемъ Филиппа. Не дурно бы, однако, раздобыть мастера Коко и поговорить съ нимъ.

Мари тоже хотѣлось видѣть единственнаго друга ея отца, и Тони, воодушевленный жаждой подвига, быстро потребовалъ шляпу и пальто, чтобы пойти предпринять разные нужные шаги. Мэри, съ ея трагической красотой и странной судьбой, казалась ему теперь недосягаемымъ высшимъ существомъ, для котораго онъ готовъ былъ совершать подвиги самоотверженія.

XX

Когда Филиппъ Мастерсъ простился съ Мари Поликсфенъ на Кингсуэ, то лишь съ огромными трудностями добрался до отдаленнаго Поплара. Ни одинъ кэбъ не брался довезти его туда, а его возили изъ квартала въ кварталъ по дорогѣ, совершенно невѣдомой ему, въ Попларъ. Ему пришлось потомъ еще ѣхать въ трамваѣ. Наконецъ, онъ очутился по близости отъ вестъ-индскихъ доковъ на Ботонъ-Стритѣ, и черезъ минуту стоялъ передъ домомъ № 7-й, съ виду очень невзрачнымъ, мрачнымъ и плохо освѣщеннымъ. Виденъ былъ свѣтъ за входной дверью, какъ въ Угловомъ Домѣ, и свистѣлъ такой же зловѣщій вѣтеръ. Филиппу сдѣлалось жутко, но онъ преодолѣлъ себя и смѣло постучалъ въ дверь.

Ему открылъ небольшого роста, коренастый человѣкъ, и на вопросъ, дома ли м-ссъ Оппотери, и не можетъ ли онъ повидать ее, отвѣтилъ, что ея нѣтъ и не будетъ, — по крайней мѣрѣ, онъ такъ надѣется…

Онъ, видимо, былъ взбѣшенъ противъ м-ссъ Оппотери и не желалъ имѣть дѣло съ ея знакомыми. Тогда Филиппъ заявилъ, что онъ вовсе не знакомый м-ссъ Оппотери, и вовсе не желаетъ ее видѣть, а предпочелъ бы поговорить съ хозяиномъ дома, гдѣ она жила… Съ этими словами онъ вручилъ угрюмому хозяину полкроны и этимъ смягчилъ его. Пуская Филиппа въ домъ, онъ говорилъ о томъ, какая м-ссъ Оппотери была непріятная жилица, какъ она перевернула домъ вверхъ дномъ и даже не заплатила всего по счету.

Пройдя въ домъ, Филиппъ очутился въ прихожей съ грязнымъ поломъ и стѣнами и, быстро оглянувъ стоящаго передъ нимъ человѣка, увидѣлъ, что онъ въ очень поношенномъ платьѣ, и что по лицу трудно опредѣлить, кто онъ такой и сколько ему лѣтъ.

— Почему же м-ссъ Оппотери подняла здѣсь такую кутерьму? — спросилъ Филиппъ. — Что она дѣлала?

— Да мнѣ почемъ знать? Знаю только, что она поступила служительницей или чѣмъ-то на яхту. Но ужъ если вы меня спрашиваете, то скажу вамъ, что она — странная особа. Я удивлялся, что за нею не охотится полиція. Говорила все, что ѣдетъ куда-то въ Вестъ-Индію, въ Гренаду, въ Гранъ-Этанъ. У меня на имена память плохая, но старуха столько твердила эти названія, что я ихъ запомнилъ.

— А гдѣ теперь старуха? — спросилъ сильно заинтересованный Филиппъ.

— Ушла на яхту со своимъ узломъ. Можетъ быть, уже и отплыла.

— А яхта далеко отсюда? — быстро спросилъ Филиппъ.

— Нѣтъ, не далеко.

— Если вы сейчасъ же сведете меня туда, — сказалъ Филиппъ, опуская руку въ карманъ, — то вотъ вамъ за это пять шиллинговъ.

Угрюмый человѣкъ согласился; они вышли и направились по пересѣкающимся рельсамъ мимо вагона съ красными фонарями. Потомъ пошли навѣсы, склады; они прошли затѣмъ черезъ длинный проходъ, освѣщенный тусклой лампой.

— Взгляните, — сказалъ, наконецъ, спутникъ Филиппа.

Филиппъ увидѣлъ мелькающіе огни. Онъ стоялъ на пристани.

Передъ нимъ была широкая Темза, запруженная судами. У берега стояли два парохода, и изъ одного изъ нихъ поднимался густой дымъ съ невообразимымъ шумомъ и трескомъ. Люди на пароходѣ и стоящіе на берегу громко перекликались. Проводникъ Филиппа пошелъ дальше, ко второму пароходу. Филиппъ прочелъ на грязной сѣрой обшивкѣ парохода слова: «Бѣлая Роза». Изъ трубы поднималась тонкая струя дыма. Филиппъ прошелъ туда вслѣдъ за своимъ провожатымъ и, очутившись на палубѣ таинственнаго парохода, остановился на минуту, чтобы поглядѣть на величественное зрѣлище воды, мелькающихъ безчисленныхъ огней на судахъ всевозможныхъ формъ. Филиппъ вдыхалъ смолистый запахъ канатовъ, запахъ далекаго моря, который носился въ воздухѣ. Ему было даже странно, что онъ въ Лондонѣ, въ томъ же Лондонѣ, гдѣ находится Пикадилли, и Альказаръ, и Гайдъ-Паркъ.

— Вотъ, спуститесь сюда, — сказалъ его спутникъ, указывая на лѣстницу, ведущую внизъ, и пропуская Филиппа впереди себя.

Филиппъ помнилъ, какъ онъ спустился по лѣстницѣ, но потомъ уже онъ въ теченіе долгаго времени не могъ ничего припомнить.

XXI

Очнувшись, Филиппъ чувствовалъ сначала только усталость и раздраженіе, точно онъ обиженъ на весь міръ. Потомъ онъ замѣтилъ, что лежитъ на чемъ-то мягкомъ, что передъ нимъ справа — кругъ блѣднаго свѣта. Онъ хотѣлъ двинуть руками, ногами, но не могъ, и вскорѣ повялъ, что онъ связанъ. Послѣ того, онъ сталъ быстро припоминать все, что случилось съ того момента, какъ онъ спустился по лѣстницѣ, и быстро соображая, несмотря на боль въ головѣ, вдругъ пришелъ въ своего рода научному открытію:

— Тутъ все дѣло въ дядѣ Поликсфенѣ.

Глава его привыкли къ полумраку; онъ понялъ, что лежитъ связанный въ каютѣ и что блѣдный свѣтъ проникаетъ черезъ люкъ. Онъ подумалъ съ мучительной тоской о Мэри Поликсфенъ, вспомнилъ о «Курьерѣ» и о лордѣ Назингѣ, который ждетъ отъ него сенсаціонныхъ разоблаченій.

Отъ времени до времени онъ старался высвободить свои члены, но не могъ. Онъ услышалъ, какъ въ замкѣ повернули ключъ, дверь каюты открылась, вошелъ человѣкъ, зажегъ лампу и подошелъ въ связанному плѣннику. Филиппъ узналъ хозяина дома № 7-й, который заманилъ его на яхту. Филиппъ не подалъ знака, чувствуя полную безполезность протеста. Вошедшій нагнулся надъ Филиппомъ, потомъ взялъ черный чепчикъ, лежавшій по близости, надѣлъ его и состроилъ гримасу. Филиппъ сразу увидѣлъ передъ собой лицо м-ссъ Оппотери и почувствовалъ себя совершенно беззащитнымъ во власти Вальтера Поликсфена.

— Благодарю за три полкроны, — сказалъ мягкимъ голосомъ вошедшій, и Филиппъ былъ пораженъ его перемѣнившимся интеллигентнымъ тономъ и красивымъ голосомъ, который, очевидно, былъ отличительной чертой всей семьи Мэри.

— На этотъ разъ, — сказалъ онъ, — я съумѣлъ оглушить васъ вѣрно разсчитаннымъ ударомъ — не слишкомъ сильнымъ и не слишкомъ слабымъ — и въ надлежащее мѣсто. На-дняхъ я промахнулся — хватилъ слишкомъ сильно, и уже думалъ, что утратилъ прежнюю ловкость.

— Вы — Вальтеръ Поликсфенъ? — спросилъ Филиппъ.

— Да, мистеръ Мастерсъ, — отвѣтилъ онъ. — Я могу теперь удовлетворить вашему любопытству. Я — Вальтеръ Поликсфенъ. Вы, кажется, уже имѣли удовольствіе встрѣчаться съ вами нѣсколько разъ, — прибавилъ онъ съ улыбкою.

— Я бы васъ попросилъ развязать эти веревки, — сказалъ Филиппъ. — Вы поступаете со мной очень коварно.

— Зачѣмъ же вы — отвѣтилъ Вальтеръ Поликсфенъ — просунули палецъ, по французской пословицѣ, между деревомъ и корой? Мнѣ приходится принять мѣры противъ васъ. Впрочемъ, я согласенъ освободить васъ; но, видите, у меня въ рукахъ револьверъ и ножъ. Я развяжу вамъ сначала ноги, а потомъ сначала правую, а затѣмъ лѣвую руку и быстро пробѣгу въ противоположный уголъ каюты. Если вы вздумаете подняться съ койки, вы сразу попадете на небо. Я говорю это въ предупрежденіе вамъ, потому что терпѣть не могу вашего японскаго бокса.

Поликсфенъ сдѣлалъ, какъ сказалъ, и Филиппъ рѣшилъ не броситься сразу на негодяя, стоящаго вооруженнымъ въ углу, а подождать дальнѣйшихъ объясненій.

— Ну, а теперь, — сказалъ онъ, ложась поудобнѣе на койкѣ,- объясните мнѣ, что за комедію вы продѣлали со мной?

— Хорошо, я вамъ все объясню, — сказалъ Поликсфенъ. — Эту сцену я, дѣйствительно, устроилъ нѣсколько театрально; я вѣдь актеръ, — пожалуйста, не двигайтесь, — и мнѣ давно ужъ не приходилось ни съ кѣмъ говорить. А я люблю поболтать и похвастать, какъ большинство выдающихся людей. Вѣдь вы не станете отрицать, что я — выдающійся человѣкъ. Кромѣ того, ваше смѣлое любопытство заслуживаетъ удовлетворенія. Я бы могъ убить васъ сразу.

— Почему же вы этого не сдѣлали? — спросилъ Филиппъ. — Однимъ убійствомъ больше или меньше, — не все ли равно для человѣка, убившаго своего собственнаго брата?

— Я долженъ вамъ сказать, — отвѣтилъ Поликсфенъ, — что брата я убилъ нечаянно, не разсчитавъ силу удара.

— Чѣмъ вы его ударили?

— Вотъ чѣмъ, — свавклъ Поликсфенъ, положивъ обратно въ карманъ перочинный ножикъ и веревки и вынувъ оттуда небольшой мѣшокъ и узкую, длинную цѣпь. — Тутъ смѣсь мельчайшей дроби и серебрянаго песка. Одной дроби было бы слишкомъ мало, а песокъ въ такомъ небольшомъ количествѣ не былъ бы достаточно тяжелымъ. Это — орудіе хулигановъ въ Лимѣ, и я испыталъ его тяжесть на собственномъ затылкѣ. Вы, вѣроятно, тоже чувствуете нѣкоторую боль въ затылкѣ?

— Да.

— Ну вотъ. Я очутился въ безвыходномъ положеніи, убивъ моего брата. Думаютъ, что все было предусмотрѣно убійцей заранѣе; увѣряю васъ, что нѣтъ. Но я умѣю выпутываться изъ самыхъ трудныхъ обстоятельствъ — въ этомъ все дѣло. У меня всегда есть въ запасѣ веревочная лѣстница. Я переодѣлся въ мужское платье, спустился по этой веревочной лѣстницѣ въ переулокъ и осмотрѣлся. Прежде всего нужно было удалить ночного сторожа. Я съ нимъ поболталъ, узналъ все о его семейныхъ дѣлахъ, потомъ пошелъ дальше, поймалъ какого-то мальчишку въ ночной кофейнѣ и убѣдилъ его «подшутить надъ сторожемъ». Все сошло бы великолѣпно, — только вы испортили дѣло. Я нашелъ лопату, прислоненную въ шатру ночного сторожа, затѣмъ снова полѣзъ въ комнату брата, спустилъ тихонько его трупъ и зарылъ его. Копать землю я умѣю хорошо… Продѣлавъ все это аккуратно и быстро, я вернулся домой. Правда вѣдь, работа чистая?

— У васъ просто была удача, — сказалъ Филиппъ, у котораго выступилъ потъ отъ ужаса передъ такимъ холоднымъ злодѣйствомъ. — Къ тому же, — прибавилъ Филиппъ, — я не особенно вѣрю въ случайность смерти капитана. Зачѣмъ вы какъ-разъ въ эту ночь дали снотворнаго питья молодому Мередиту, если случившееся послѣ того было только случайностью?

— Это другое дѣло! — воскликнулъ Поликсфенъ. — У меня возникли кое-какія подозрѣнія относительно очаровательной особы, которую вы называете молодымъ Мередитомъ. Но у меня было столько дѣла ночью, что я не успѣлъ воспользоваться результатами моего опыта. Все же я кое-что сдѣлалъ.

— Вы сдѣлали даже слишкомъ много, — свивалъ Филиппъ. — Вы подняли штору въ комнатѣ Мередита, и это навело меня на вашъ слѣдъ.

— Значитъ, я дѣйствительно сдѣлалъ слишкомъ много — для вашего дальнѣйшаго благополучія, мистеръ Мастерсъ. Но это правда, — прибавилъ онъ, помолчавъ. — Не слѣдовало поддаваться любопытству. Скажите, я поднялъ штору особеннымъ образомъ?

— Такъ, какъ могъ бы поднять ее человѣкъ, убившій своего собственнаго брата, — спокойно отвѣтилъ Филиппъ, подумавъ про себя: «Для моего дальнѣйшаго благополучія? Что онъ хотѣлъ этимъ сказать?»

— Послушайте, молодой человѣкъ, — сказалъ Поликсфенъ, помахивая револьверомъ: — вы хотите быть философомъ, а разсуждаете какъ толпа. Вы говорите: «собственнаго брата». Да развѣ выбираешь своихъ родныхъ? Никакихъ обязательствъ относительно братьевъ у человѣка вѣтъ. Братъ — чистая случайность, — никакихъ логическихъ выводовъ изъ этого случайнаго обстоятельства нельзя дѣлать. Братъ мой — одинъ человѣкъ; я — другой. Братоубійство, за рѣдкими исключеніями, не хуже и не лучше обыкновеннаго человѣкоубійства. Въ данномъ случаѣ, я даже оказалъ услугу моему брату, — хотя, повторяю, это не было моей заслугой, а только случайностью. Братъ мой былъ старый, слабый, озлобленный человѣкъ. У него не было друзей, онъ поссорился съ единственной дочерью и собирался начать предпріятіе, котораго не смогъ бы довести до конца. Онъ потерялъ бы всѣ деньги, и конецъ его жизни былъ бы очень печальный. Случайность — или моя неловкость — спасла его. И повашему меня за это нужно повѣсить? Послушайте…

Вдругъ Поликсфенъ остановился. Пароходъ колыхнулся отъ движенія машинъ.

— Это что такое, чортъ возьми! — воскликнулъ Поликсфенъ. Направляя дуло револьвера прямо на Филиппа, онъ осторожно и быстро приблизился къ двери и выглянулъ изъ нея. Крикнувъ плѣннику, чтобъ онъ не двигался съ мѣста, Поликсфенъ закрылъ дверь снаружи и исчезъ. Гулъ машинъ прекратился.

Филиппъ быстро вскочилъ съ койки и выглянулъ въ люкъ. На пристани не было ни души, и на его громкіе крики никто не отвѣтилъ. Внизу у его ногъ мѣрно покачивалась двухвесельная лодка, прикрѣпленная къ пристани цѣпью. У Филиппа мелькнула мысль. Тщетно обшаривъ карманы, въ которыхъ уже ничего не оказалось, онъ стадъ искать какого-нибудь предмета въ каютѣ и нашелъ только металлическое блюдо, стоявшее на деревянномъ шкапу надъ койкой. Онъ его схватилъ, затѣмъ, быстро соображая, отвинтилъ ручку ящика, нацарапалъ острымъ винтовымъ концомъ ручки нѣсколько словъ на блюдѣ и бросился въ люку. Блюдо оказалось шире, чѣмъ люкъ; Филиппъ въ бѣшенствѣ согнулъ его на колѣнѣ и просунулъ въ отверстіе. Какъ разъ въ ту минуту, какъ онъ успѣлъ благополучно все это продѣлать, раздался стукъ, и голосъ Поликсфена спросилъ, лежитъ ли онъ спокойно на койкѣ. Филиппъ отвѣтилъ, что сейчасъ ляжетъ, и дѣйствительно легъ, быстро ввинтивъ одной рукой ручку, вырванную изъ ящика.

Поликсфенъ сначала пробуравилъ дырку въ двери, взглянулъ черезъ нее и, убѣдившись, что Филиппъ дѣйствительно лежитъ на койкѣ, вошелъ и возобновилъ бесѣду.

XXII

— Я продолжаю, — сказалъ Поликсфенъ. — Въ карманахъ покойнаго капитана я нашелъ подтвержденіе всѣхъ моихъ ожиданій и убѣдился, что онъ самъ не смогъ бы воспользоваться съ успѣхомъ всѣми своими шансами. Если бы не то, что вы нашли зубецъ изъ моего гребня, я бы не появился на слѣдственномъ судѣ. Но согласитесь, что роль свою я сыгралъ мастерски — совсѣмъ какъ въ дни моихъ великихъ успѣховъ на сценѣ. Могу вамъ сообщить, если это васъ интересуетъ, что капитанъ зналъ передъ смертью, кто я. У насъ было свиданіе — перешедшее въ драку — въ комнатѣ капитана. Тогда, вѣроятно, и сломалась гребенка. Я хотѣлъ украсть нѣсколько документовъ; это мнѣ не удалось и привело въ послѣднему столкновенію, которое плохо кончилось для капитана. Потомъ пошла возня: необходимость притворяться больнымъ, выступать въ судѣ. Кромѣ того, меня начали безпокоить вы. Молодого Мередита я сразу узналъ — очень ужъ она похожа на своего дядю. Пришлось также потерять много драгоцѣннаго времени изъ-за м-ра Варко.

Филиппъ невольно вздрогнулъ.

— А, я начинаю возбуждать въ васъ интересъ, — замѣтилъ Поликсфенъ съ иронической улыбкой. — Сознайтесь въ этомъ.

— Гдѣ Варко? — нервно спросилъ Филиппъ, скрывая свой внутренній ужасъ.

— Подождите, — сказалъ Поликсфенъ, что-то соображая. — Сегодня понедѣльникъ, третій день. Сегодня вечеромъ всѣ узнаютъ, гдѣ Варко. Онъ былъ очень способный человѣкъ, но слишкомъ самонадѣянный. Онъ все подготовилъ самъ и хотѣлъ сразить меня однимъ ударомъ. Въ этомъ была его единственная ошибка. Онъ не зналъ, что я на-сторожѣ и подозрѣваю его, такъ что когда онъ вошелъ въ мою комнату для рѣшительнаго сраженія, я поджидалъ его за дверью съ моимъ маленькимъ орудіемъ; исходъ оказался для него неожиданнымъ. Вы спрашиваете: гдѣ онъ? Подъ поломъ. Я съ перваго же дня, какъ поселился въ Угловомъ Домѣ, долженъ былъ найти мѣсто, гдѣ спрятать мужское платье, и съ этой цѣлью приподнялъ одну изъ досокъ, вынувъ гвозди. Для человѣка, практиковавшаго всѣ ремесла, это, конечно, сущіе пустяки. Я могъ, когда хотѣлъ, поднимать доску, и снова приколачивать ее. Конечно, можно было бы и капитана тамъ схоронить. Но онъ былъ слишкомъ толстъ и тяжелъ, такъ что продавилъ бы потолокъ нижней комнаты и упалъ бы въ нижній этажъ. Ну, а м-ръ Варко былъ тонкій, стройный человѣкъ и спокойно лежитъ на мѣстѣ — пока, конечно, присутствіе его не обнаружится… въ силу закона разложенія органической матеріи. Согласитесь, что все это продѣлано было мною съ поразительнымъ искусствомъ и присутствіемъ духа. Я даже самъ пораженъ своей геніальностью. Мнѣ было жаль положить конецъ блестяще начатой карьерѣ м-ра Варко. Но что же дѣлать! — сыщики должны считаться съ рискомъ быть убитыми.

— Не тратьте понапрасну своего краснорѣчія, — сказалъ Филиппъ, прерывая его. — Вы знаете мое мнѣніе. Вы просто не придаете никакой цѣны человѣческой жизни.

— Вы преувеличиваете, мой молодой другъ, — сказалъ Поликсфенъ. — Я придаю извѣстную цѣнность человѣческой жизни, — хотя и не безграничную. Я, напримѣръ, больше щажу людей, чѣмъ кабинетъ министровъ, который, собираясь за завтракомъ, рѣшаетъ объявить войну. Послѣдній кабинетъ, сдѣлавшій это, убилъ, приблизительно, до десяти тысячъ человѣкъ на каждаго изъ членовъ. А развѣ это мѣшало имъ спокойно спать? Ничуть. Ваше заблужденіе заключается въ томъ, мистеръ Мастерсъ, что вы никогда не смотрѣли трезво на вещи.

Филиппъ ничего не отвѣтилъ.

— Во всемъ этомъ сложномъ дѣлѣ,- продолжалъ Поликсфенъ, — послѣ того какъ я по неуклюжести усыпилъ капитана вѣчнымъ сномъ, вмѣсто того, чтобы оглушить его на время, я сдѣлалъ только одну оплошность. Слегка поранивъ руку о подоконникъ, въ то время какъ я спускалъ трупъ бѣднаго капитана, я не подумалъ о томъ, чтобы сейчасъ же промыть и перевязать руку, а только слегка примочилъ ранку слюной. Отлично зная, какъ опасно оставлять отпечатки пальцевъ, я не предотвратилъ эту опасность. Вотъ моя ошибка, которую я замѣтилъ уже слишкомъ поздно, увидавъ, что рука въ крови, только послѣ зарытія трупа. Ну, а относительно всего остального вы не можете не отдать мнѣ справедливости. Я вѣдь даже побывалъ въ «Обелискъ-Отелѣ», послѣ того какъ жилъ въ Угловомъ Домѣ подъ видомъ м-ссъ Оппотери, такъ что въ случаѣ необходимости можно было бы установить отдѣльное существованіе въ одно и то же время м-ссъ Оппотери и м-ра Поликсфена. И какъ ловко я васъ обошелъ, какъ искусно подмѣнилъ два моихъ банковыхъ билета на ваши! Вотъ только жаль, что ставилъ слѣды пальцевъ.

— Чего же вамъ жалѣть? Вы все-таки добились полной удачи.

— Мнѣ жаль васъ. Вы почему-то нравитесь мнѣ. Такой прямодушный, простой англичанинъ, какъ вы, представляетъ особый интересъ для меня, чуждаго всякаго національнаго отпечатка, сложнаго въ своихъ мысляхъ и чувствахъ. Если бы я не отмѣтилъ кровью кусочекъ камня, если бы вы не нашли его и не спрятали въ саквояжъ, если бы не потеряли этотъ саквояжъ и онъ не попался случайно въ руки Варко, если бы Варко не положилъ его снова въ вашу спальню, и вы бы не заразились страстью въ дактилографіи — у меня не было бы впереди непріятнаго долга.

— Какого?

— Да, вотъ, не пришлось бы послать васъ съ объясненіями къ м-ру Варко.

Филиппъ подмѣтилъ легкую дрожь въ голосѣ Поликсфена и сѣлъ на койкѣ.

— Зачѣмъ вамъ убивать меня? — спросилъ онъ съ прекрасно разыграннымъ спокойнымъ удивленіемъ. — Вы восторжествовали, спаслись бѣгствомъ. Значитъ, въ васъ говоритъ только кровожадность?

— Я ненавижу кровь, — сказалъ Поликсфенъ. — Да къ тому же крови и не будетъ. Мнѣ не хочется убивать васъ. Но у меня нѣтъ выбора. Я не могу держать васъ въ плѣну, — а какъ только я васъ отпущу, моя жизнь будетъ въ опасности. Передо мной закроются всѣ порты, и Англія такъ поклоняется этимъ двумъ фетишамъ, частной собственности и неприкосновенности человѣческой личности, что британское правительство въ состояніи послать за мной миноноску. Увы, правда, что энергію въ праздныхъ людяхъ возбуждаетъ дьяволъ. Онъ загубилъ вашу жизнь — и, повторяю, я очень объ этомъ сожалѣю.

— Убейте меня, если желаете, — спокойно сказалъ Филиппъ; — я оставляю за собой только удовольствіе назвать васъ негодяемъ и трусомъ.

— Я предпочитаю ваше прежнее горизонтальное положеніе на койкѣ,- сказалъ Поликсфенъ, видя, что Филиппъ приподнимается и придвигается въ нему. Онъ такъ близко направилъ на него дуло револьвера, что Филиппу пришлось снова растянуться на койкѣ.

— Я только тогда рѣшилъ разсказать вамъ о моемъ участіи въ этомъ дѣлѣ,- спокойно продолжалъ Поликсфенъ, — когда вполнѣ рѣшилъ, какъ поступить съ вами. Я такъ одинокъ, что сильно чувствую потребность поговорить откровенно съ другимъ человѣкомъ. И наша бесѣда доставила мнѣ большое удовольствіе. Но, возвращаясь въ вамъ, вотъ что я долженъ сказать: въ сущности я вамъ окажу такую же услугу, какъ капитану Поликсфену. Вы одиноки, все ваше состояніе — два тысячныхъ билета, которыхъ вы не можете размѣнять. Карьеры вы не сдѣлаете — у васъ нѣтъ нужныхъ для этого качествъ — и останетесь неудачникомъ на всю жизнь; а въ старости вы будете раздражать всѣхъ своимъ недовольнымъ, ворчливымъ видомъ. Отъ этого я васъ избавляю — и жалѣть объ этомъ нѣтъ причины.

— Какъ же вы меня убьете? — спросилъ Филиппъ.

— Этого я вамъ не скажу, — сказалъ Поликсфенъ, — изъ добраго чувства въ вамъ. Постараюсь, чтобы вы какъ можно меньше страдали.

— Послушайте, — сказалъ Филиппъ, приподнимаясь на локтѣ. — Вы много комедій играли за послѣднюю недѣлю. Что же, это тоже комедія?

— Нѣтъ, не комедія, — отвѣтилъ Поликсфенъ, и Филиппъ сразу ему повѣрилъ. Въ теченіе часа онъ сталъ понимать до нѣкоторой степени этого человѣка, привыкъ къ странному очарованію его голоса и въ необычности его чувствъ и словъ.

Филиппъ сталъ находить его интереснымъ и даже — что дѣлало честь его безпристрастію — ему нравился Поликсфенъ смѣлостью своей чудовищной натуры и тѣмъ, что онъ не стыдился своихъ инстинктовъ, не боялся называть вещи по имени, не притворялся, что побужденія его не были чисто эгоистическими. Все это Филиппъ оцѣнилъ по достоинству, — но вмѣстѣ съ тѣмъ ему вовсе не хотѣлось умирать, и онъ быстро сталъ думать о средствахъ спасенія. Въ умѣ его мелькнулъ образъ Мэри Поликсфенъ, и мысль о вѣчной разлукѣ съ нею казалась ему недопустимой. Въ нѣсколько часовъ онъ такъ сблизился съ нею, точно они знали другъ друга цѣлую жизнь. Такъ неужели же ихъ разлучитъ Вальтеръ Поликсфенъ? Она его ждала, и неужели же ожиданія ея окажутся напрасными? Онъ нашелъ цѣль въ жизни — и какъ разъ теперь Поликсфенъ хочетъ убить его. Онъ, Филиппъ, чувствовалъ въ себѣ силу страсти, столкнувшуюся съ опасностью смерти, и понималъ какимъ-то внутреннимъ чутьемъ, что побѣдитъ сила жизни. Онъ встрѣтился взглядомъ съ Поликсфеномъ. Броситься на него въ эту минуту было бы опасно, потому что при малѣйшемъ рискѣ для себя Поликсфенъ, конечно, не задумается застрѣлить его. Приходилось выжидать. Просить Поликсфена о пощадѣ Филиппъ не согласился бы даже ради того, чтобы обрѣсти Мэри.

— Однако вы очень спокойны, — замѣтилъ Поликсфенъ, глядя на него.

— Вы полагаете? — презрительно сказалъ Филиппъ. — Будь вы честный человѣкъ, вы бы во всякомъ случаѣ…

— Подождите на минуту, — прервалъ его Поликсфенъ. — Что вы называете быть честнымъ человѣкомъ? Вы сами — честный человѣкъ?

— Конечно, — отвѣтилъ Филиппъ: — я никогда не былъ ни воромъ, ни убійцей, никого не обманывалъ и не нарушалъ слова.

— Вотъ какъ! — сказалъ Поликсфенъ. — Ну, что же, и это идеалъ, какъ и всякій другой. Но я хотѣлъ бы знать, какъ далеко можетъ повести васъ честность. Я хочу сдѣлать опытъ.

— Что вы этимъ хотите сказать?

— Я дарую вамъ жизнь въ обмѣнъ за слово, что вы ни прямо, ни косвенно не будете содѣйствовать выдачѣ меня въ руки такъ называемаго правосудія, а также не оставите эту яхту безъ моего позволенія.

Филиппъ задумался о Мэри Поликсфенъ, о жизни и любви, о радостяхъ міра. Прошло нѣсколько секундъ, показавшихся ему вѣчностью.

— Я согласенъ, — пробормоталъ онъ.,

— Только помните, — предупредилъ его Поликсфенъ. — Обдумайте свое обѣщаніе. — Помните, что я дѣлаю это изъ пустого донъ-кихотства, просто желая знать, есть ли хоть одинъ честный человѣкъ на землѣ. Возможно, что я поступаю глупо. Словомъ, вы даете мнѣ слово ничего не предпринимать противъ меня.

— Я вѣдь вамъ далъ слово! — воскликнулъ Филиппъ. — Сколько же разъ повторять это?

Поликсфенъ засмѣялся.

— Вотъ вашъ револьверъ, — сказалъ онъ и, подойдя къ Филиппу, положилъ его на его койку. Филиппъ закрылъ лицо рукой, чтобы скрыть свое волненіе.

XXIII

— Объясните мнѣ,- сказалъ Филиппъ, помолчавъ, — какова цѣль всѣхъ вашихъ убійствъ, грабительствъ и всяческихъ гнусныхъ поступковъ?

Вальтеръ Поликсфенъ помолчалъ, отстегнулъ куртку, вынулъ изъ внутренняго кармана кожаный футляръ, а изъ него нѣсколько скрѣпленныхъ листовъ бумаги, и началъ читать.

«Слава Всемогущему Богу и Габріэлю — не архангелу, а нашему капитану и командиру Габріэлю. Сегодня, 4-го марта 1654 года, нашъ славный корабль, „El Legato“, отплылъ отъ Обезьяньяго Острова, близъ Гренады, и встрѣтился съ испанскимъ кораблемъ, который отбросило отъ его спутника. Корабль этотъ стоялъ потрепанный, и команда тщетно старалась починить его. Звали его „Голкондой“, и таковой онъ оказался. Подъ командой Габріэля мы быстро завладѣли имъ, перебили всю команду, а когда къ вечеру показались два англійскихъ корабля, „Голконда“ была уже опустошена. Весь ея драгоцѣнный грузъ золота забранъ былъ нами, а въ два часа, оставшихся до прихода англичанъ, мы погрузили кладъ, который намъ достался, въ мѣсто, хорошо извѣстное Габріелю, достижимое только для небольшихъ кораблей — и для храбрыхъ моряковъ. На сѣверномъ берегу Гренады высится рядъ суровыхъ утесовъ, извѣстныхъ подъ названіемъ „Русалочнаго гребня“. Черезъ эти утесы мы пробрались и до зари слѣдующаго дня погрузили нашу огромную добычу у священныхъ пустынныхъ береговъ Гранъ-Этана, внутренняго озера Гренады, мѣста, гдѣ живутъ всѣ вестъ-индскіе дьяволы и королева ихъ, матерь дождя. Мѣсто это неприступно для нападеній, потому что ни негры ни караибы не рѣшаются подступить въ страшнымъ водамъ, или коснуться вѣтви и сорвать плодъ на священныхъ берегахъ Гранъ-Этана. „Голконда“ везла огромное сокровище, и мы сняли съ нея около ста ящиковъ золота. Мы работали какъ дьяволы и около полуночи опустили послѣдній ящикъ въ Гранъ-Этанъ. Вотъ указаніе мѣста, гдѣ спрятанъ кладъ: „Идти отъ сѣраго камня, выступающаго на аршинъ надъ водой на западномъ берегу. Сдѣлать двѣсти шаговъ на востокъ, стать противъ солнца тамъ, гдѣ оно заходитъ въ срединѣ ноября за пальмовымъ холмомъ. Потомъ сдѣлать четырнадцать шаговъ направо въ озеро, которое тамъ глубиной въ пять футовъ“.

— Теперь вы понимаете? — спросилъ Поликсфенъ, кончивъ чтеніе и передавая бумагу Филиппу. Глаза его горѣли.

— Значитъ, все-таки исторія потеряннаго клада! — воскликнулъ Филиппъ.

— Конечно, — отвѣтилъ Поликсфенъ. — А вы повѣрили, что-ли, тому, что я болталъ на судѣ о тайномъ русскомъ обществѣ?

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Филиппъ. — Но исторія клада столь же мало вѣроятна.

— Но все же, — продолжалъ Поликсфенъ съ жаднымъ блескомъ въ глазахъ, — она совершенно достовѣрна. У меня есть испанскій документъ, откуда и переведено то, что я вамъ читалъ. Мой братъ зналъ всю исторію „El Legato“; но мнѣ нечего читать вамъ все остальное. Установлено, что капитанъ Габріель и вся его команда должна была, по непредвидѣннымъ обстоятельствамъ, уплыть, оставивъ свою находку въ озерѣ, и есть точныя доказательства того, что кладъ до сихъ поръ никѣмъ не былъ тронутъ.

— Словомъ, — сказалъ Филиппъ, — вы отправляетесь за дублонами.

— Да, за дублонами, — сказалъ Поликсфенъ, затѣмъ положилъ бумаги въ карманъ и посмотрѣлъ на часы. — Вотъ видите, — прибавилъ онъ, — какъ я вамъ подчиняюсь. Я сказалъ вамъ все, что вы хотѣли знать, и мое довѣріе къ вамъ доказываетъ, что я не утратилъ всѣ иллюзіи въ жизни.

Пароходъ снова задрожалъ отъ пришедшихъ въ движеніе машинъ.

— Мы поднимаемъ якорь, — сказалъ Поликсфенъ. — Я оставляю васъ еще здѣсь на нѣсколько часовъ, пока мы выплываемъ изъ Темзы. Не то вѣдь вы можете выпрыгнуть за бортъ и уплыть къ берегу. Черезъ нѣсколько часовъ вы будете свободны.

Онъ ушелъ, закрывъ дверь снаружи, и Филиппъ сталъ раздумывать о томъ, когда онъ сможетъ вернуться въ Англію и снова увидѣть Мэри.

„Какъ странно, что человѣкъ такого необычайнаго ума, какъ Поликсфенъ, попался на удочку нелѣпой сказки о скрытомъ сокровищѣ!.. Я совершенно увѣренъ, что это пустая выдумка, а онъ не остановился передъ убійствомъ. Очевидно, актерское воображеніе убило въ немъ здравый смыслъ“.

XXIV

Сэръ Антони Дидрингъ такъ поспѣшно организовалъ экспедицію для спасенія Филиппа, что черезъ нѣсколько дней вся собравшаяся у него въ злополучное утро компанія уже отплыла на яхтѣ «Странникъ», дѣлавшей по тринадцати узловъ въ часъ. Капитаномъ яхты былъ человѣкъ нѣкогда знаменитый въ лѣтописяхъ яхтъ-клуба, плававшій на «Странникѣ» съ самыми родовитыми представителями морского спорта; когда мода на автомобили и автомобильныя яхты вытѣснила прежнюю страсть въ мореплаванію, онъ принужденъ былъ работать наемнымъ капитаномъ на той же яхтѣ «Странникъ», откупленной судоходной компаніей и служащей для экскурсій частныхъ лицъ. Капитанъ Четвудъ относился съ презрѣніемъ въ случайнымъ нанимателямъ, и это вскорѣ почувствовалъ на себѣ сэръ Антони. Онъ сначала думалъ командовать Четвудомъ, какъ командовалъ шофферомъ автомобиля, но вскорѣ долженъ билъ убѣдиться, что настоящій хозяинъ яхты — капитанъ, дѣйствующій по своему разумѣнію. Послѣ равныхъ мелкихъ стычекъ вышло столкновеніе на тринадцатый день пути. Сэру Антони хотѣлось направиться прямо въ Гренаду, а не останавливаться въ Бриджтоунѣ въ Барбадосѣ, но капитанъ спокойно заявилъ, что заѣдетъ въ Барбадосъ грузиться углемъ, и на этотъ доводъ Тони ничего не могъ возразить, хотя онъ и былъ собственникомъ яхты и это удовольствіе стоило ему болѣе полуторы тысячи фунтовъ въ мѣсяцъ. Одно только капитанъ Четвудъ прибавилъ для утѣшенія Тони: онъ высказалъ предположеніе, что «Бѣлая Роза» тоже поѣхала въ Барбадосъ за углемъ и, можетъ быть, даже тамъ находится.

Мысль о томъ, что Филиппъ, быть можетъ, близокъ отъ нихъ, взволновала его другей. Просидѣвъ молча нѣсколько времени послѣ обѣда въ каютъ-компаніи, Мэри пожелала сэру Антони покойной ночи и ушла къ себѣ. Тони вскорѣ дѣйствительно пошелъ спать, но Мэри вышла черезъ часъ, закутанная въ плащъ, на палубу и стала смотрѣть вдаль съ неясными мечтами и надеждами въ душѣ. Въ ея удивленію, къ ней вскорѣ присоединился капитанъ, сталъ ей указывать на красоту южнаго неба, потомъ показалъ при заходящей лунѣ длинную, низкую черную полосу, протянувшуюся между двумя огнями — однимъ краснымъ, однимъ бѣлымъ.

— Это что? — спросила она.

— Это Барбадосъ, — коротко отвѣтилъ шкиперъ. — Это Вестъ-Индія.

Странное волненіе охватило Мэри при видѣ новаго міра, въ которому ее увлекла судьба. Съ поразительной быстротой занималась величественная заря, изливая потоки ровнаго свѣта. На востокѣ показались полосы и брызги ослѣпительнаго оранжеваго свѣта, солнце поднялось надъ моремъ, и ошеломляющій переходъ отъ ночной тьмы къ дневному свѣту совершился съ обычной быстротой смѣны дня и ночи на экваторѣ.

Съ первыми лучами солнца на палубѣ появились босоногіе матросы и среди нихъ улыбающаяся фигура негра, который несъ на подносѣ кофе.

— Вотъ кофе, дорогая миссъ, — сказалъ онъ.

Это былъ, конечно, Коко, который, узнавъ объ экспедиціи, упросилъ взять его съ собою. Онъ былъ прикомандированъ къ кулинарной части, но за самомъ дѣлѣ сдѣлался вѣрнымъ слугой Мэри и часто говорилъ съ ней о ея покойномъ отцѣ.

Онъ теперь плакалъ, подавая кофе, плакалъ отъ радости, что опять вернулся въ свой дорогой Бриджтоунъ, въ страну плантацій сахарнаго тростника.

Капитанъ, отрезвившись послѣ поэтическаго настроенія ночью, сухо попросилъ очистить палубу и заявилъ, что черезъ часъ броситъ якорь.

XXV

«Странникъ» бросилъ якорь за полъ-мили отъ берега. Яхту окружилъ на почтительномъ разстояніи цѣлый кругъ маленькихъ шлюпокъ, а въ самой яхтѣ подплыла только небольшая лодка, и изъ нея вышелъ человѣкъ въ мундирѣ, оказавшійся санитарнымъ инспекторомъ. Послѣ предварительнаго опроса, онъ все-таки тщательно выполнилъ свои обязанности, заставилъ всѣхъ показывать языки, щупалъ пульсъ и т. д. По знаку Мэри, шепнувшей что-то на ухо сэру Антови, баронетъ подошелъ въ инспектору, спросилъ, не прибыла ли яхта «Бѣлая Роза» — и, получивъ отрицательный отвѣтъ, спросилъ, — не могла ли она пройти, не подвергаясь санитарному осмотру?

— Это совершенно невозможно! — воскликнулъ инспекторъ, возмущенный подобнымъ предположеніемъ.

Послѣ отплытія санитара, яхту окружили шлюпки съ предложеніемъ услугъ, и даже когда Тони со всѣмъ своимъ обществомъ направился къ берегу въ собственномъ маленькомъ катерѣ, лодки потянулись за нимъ хвостомъ, несмотря на ругательства Коко.

Выйдя на берегъ, Орасъ серьезно освѣдомился у своего дяди, есть ли при немъ заряженный револьверъ?

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Тони. — Я полагаюсь на то, что ты защитишь насъ въ случаѣ надобности. — Орасъ, конечно, тотчасъ же рѣшилъ купить револьверъ и кушакъ, за который его заткнуть, и уже началъ споръ съ матерью, которая соглашалась купить револьверъ, съ тѣмъ, чтобы его не заряжать.

— Нѣтъ, послушай только, дядя! — возмущался Орасъ. — Что за толкъ въ револьверѣ, если онъ не заряженъ? Вотъ женское разсужденіе!

Капитанъ холодно освѣдомился о томъ, когда сэръ Антони желаетъ вернуться на яхту.

— Какъ только вы нагрузитесь углемъ, — отвѣтилъ Тони рѣшительнымъ голосомъ.

— Это будетъ сегодня или завтра, — сказалъ капитанъ. Когда Мэри попросила его, чтобы онъ постарался покончить съ нагрузкой въ тотъ же день, онъ взглянулъ на нее. — Я постараюсь, — сказалъ онъ и исчезъ.

Оксвичъ тоже куда-то пропалъ. Но въ распоряженіи Тони и Мори остался радостный Коко, который обѣщалъ имъ показать городъ во всей его красѣ.

— Я буду вашимъ вожатымъ, — кричалъ онъ, размахивая руками. — Пойдемте въ «Ледяной Домъ», тамъ вы позавтракаете крылатой рыбой. Меня тамъ знаютъ. Угостятъ на славу.

Они покорно послѣдовали за негромъ въ пламенѣющій пестрыми красками, кишащій движущимися массами Барбадосъ.

Бѣлые дома подъ деревянными кровлями серебрились въ ослѣпительномъ солнечномъ свѣтѣ со своими яркими зелеными шторами на окнахъ подъ куполомъ небесной синевы; сверкающая дорога покрыта была пылью, поднимающейся отъ малѣйшаго вѣтерка, отъ движенія копытъ въ горячемъ воздухѣ. По дорогѣ сновали шумныя толпы, мелькали маленькіе трамваи съ звенящими колокольчиками, шли въ упряжѣ мулы, перевозя тюки колоніальнаго товара, ослы ввели яркіе пучки зеленыхъ сахарныхъ тростниковъ, быстро мчались маленькіе экипажи, и сидѣвшія въ нихъ женщины ѣхали со спущенными черными вуалями, чтобы защитить глаза отъ блеска бѣлыхъ коралловыхъ улицъ. Женщины заполняли панель для пѣшеходовъ. Онѣ шли босоногія въ бѣлыхъ платьяхъ и пестрыхъ тюрбанахъ и весело болтали, спѣша куда-то, каждая съ корзинкой на головѣ. Онѣ продавали кокосовые орѣхи, сахарный тростникъ, апельсины, манго, разныя сласти, ананасы, бананы и пряности. М-ссъ Эппльбай все время восхищалась видомъ этихъ женщинъ, державшихся очень прямо отъ привычки носить ношу на головѣ, восторгалась ихъ сверкающими глазами и бѣлыми зубами и завидовала легкости ихъ туалета. Мужчины суетились, погоняли муловъ и ословъ, неустанно болтали и казались статуями изъ металла тамъ, гдѣ ихъ темное тѣло выглядывало изъ-подъ лохмотьевъ. Въ тѣнистыхъ уголкахъ сидѣла толпа праздныхъ людей, жевала сласти, ѣла плоды. Они торговались, покупая питье у торговокъ, глотали кусочки льда, курили трубки и длинныя сигары, смѣялись и болтали. Группы нищихъ стариковъ и дѣтей приставали къ прохожимъ; дѣти съ курчавыми головками и голымъ тѣломъ сновали во всѣхъ направленіяхъ, сидѣли на солнцѣ, лежали и по-своему наслаждались жизнью. Отъ времени до времени приходили поливать улицу, или появлялись полисмены въ бѣлой одеждѣ и уводили какого-нибудь нищаго въ лохмотьяхъ. Прошелъ священникъ въ черномъ, съ сытой улыбкой на губахъ; проходили разряженные негры и негритянки, мулатки и квартеронки зажиточнаго класса, въ невозможно-пестрыхъ платьяхъ, въ соломенныхъ шляпахъ и съ зонтиками, въ ботинкахъ на резинкѣ и обвѣшанныя множествомъ украшеній. Воздухъ былъ тяжелый отъ зноя, пыли и разнообразныхъ запаховъ.

Наконецъ, изнемогая отъ жары и шума, путешественники пришли въ знаменитый «Ледяной Домъ», гдѣ дѣйствительно имъ отвели прохладную комнату въ первомъ этажѣ и накормили завтракомъ изъ крылатой рыбы и сладкаго картофеля. Завтракъ этотъ Коко заказалъ необычайно-авторитетнымъ тономъ, громко крича и жестикулируя.

Тотчасъ же послѣ завтрака, м-ссъ Эппльбай заснула отъ изнеможенія, а Мэри вышла на балконъ. Тони вышелъ за ней.

— Ахъ, другъ мой! — сказала она, обернувшись къ нему:- этотъ гамъ и зной совершенно обезсилили меня. Неужели и въ Гренадѣ будетъ то же самое? Скажите: вы дѣйствительно надѣетесь нагнать «Бѣлую Розу» и м-ра Мастерса? Можетъ быть, ихъ уже тамъ нѣтъ. Конечно, я счастлива, что мы поѣхали и что вы взяли меня съ собой. Но наша экспедиція кажется мнѣ порой безумною. Мнѣ чего-то страшно. Я думаю объ отцѣ теперь еще больше, чѣмъ сейчасъ послѣ его смерти. Онъ вѣдь здѣсь бывалъ, зналъ всѣхъ этихъ людей, и мнѣ отъ этой мысли становится еще болѣе грустно. И когда я подумаю о трупѣ бѣднаго Варко, найденномъ подъ поломъ въ комнатѣ этого страшнаго человѣка…

На балконъ вышелъ человѣкъ, передъ которымъ слуга-негръ несъ прохладительные напитки. Онъ сѣлъ за маленькій столикъ. Тони его видѣлъ, но Мэри стояла спиной къ нему. Онъ случайно взглянулъ на Тони, и въ ту же минуту всталъ и ушелъ съ балкона. Чрезъ минуту на балконъ вбѣжалъ Коко, нарушая правила ресторана, не допускавшія присутствія негровъ, за исключеніемъ ресторанныхъ слугъ, въ комнатахъ, предназначенныхъ для бѣлокожихъ. Коко былъ страшно возбужденъ.

— Видѣли его, видѣли? — кричалъ онъ внѣ себя. — Видѣли человѣка, которому подали коктейль? Вѣдь это капитанъ, миссъ. Мы были у него въ «Обелискъ-Отелѣ». Это онъ, онъ!

Коко наклонился надъ перилами балкона и устремилъ взглядъ на оживленную, шумную улицу.

— Неужели это дядя Вальтеръ? — воскликнула Мэри.

— Ну, да. Это братъ капитана. Вотъ видите, вотъ онъ тамъ проходитъ… Страшно торопится!

Мэри глядѣла по указанію пальца Коко и замѣтила коренастаго человѣка средняго роста, который дѣйствительно быстро направлялся къ порту.

А стаканъ поданнаго ему питья стоялъ на маленькомъ столикѣ нетронутый.

— Это онъ! — проговорила она страннымъ, дрожащимъ голосомъ. — Онъ, конечно, не ожидалъ встрѣтить насъ здѣсь и теперь убѣжалъ. — Она поднялась. — Мы все-таки напали на его слѣдъ, — сказала она. — Теперь нельзя терять ни минуты.

XXVI

Въ тонѣ Мэри была такая магическая властность, что Тони почувствовалъ себя готовымъ ко всякому подвигу. Прежде, чѣмъ молодая дѣвушка успѣла опомниться, онъ занесъ ногу за перила балкона, ухватился за деревянный столбъ, съ несомнѣнной опасностью для жизни спустился на пыльную улицу и помчался быстро за человѣкомъ, котораго Коко обозначилъ ему какъ Вальтера Поликсфена. Негръ тоже собирался послѣдовать его примѣру, но не рѣшился спуститься по столбу; онъ быстро выбѣжалъ съ балкона, побѣжалъ по лѣстницѣ внизъ на улицу и хотѣлъ тоже помчаться вслѣдъ за Поликефеномъ, но, къ общему удовольствію толпы, растянулся на пыльной дорогѣ и, поднявшись, уже потерялъ изъ виду и Тони, и человѣка, за которымъ Тони погнался.

Сэръ Антони ясно высмотрѣлъ свою добычу, человѣка, который прошелъ въ скверъ, на минуту скрылся за кустомъ пылающихъ красныхъ и желтыхъ цвѣтовъ, промелькнулъ въ тѣни великолѣпныхъ пальмъ и остановился у статуи Нельсона. При этомъ онъ хотя и шагалъ чрезвычайно быстро, но не имѣлъ вида человѣка, за которымъ гонятся. У статуи Нельсона Тони чуть не нагналъ его, но въ это время мимо проѣзжалъ трамвай съ ярко оранжевыми вагонами, и онъ спокойно сѣлъ въ него. Тони не колебался. Онъ погнался за трамваемъ съ твердымъ намѣреніемъ вытащить Поликсфена изъ вагона и подвергнуть его всѣмъ строгостямъ вестъ-индскихъ законовъ. Но все случилось совершенно иначе, чѣмъ Тони представлялъ себѣ въ своемъ пылкомъ воображеніи. Онъ прежде всего такъ неловко вскочилъ въ вагонъ, что наступилъ на ногу кондуктору, вызвалъ его гнѣвъ, самъ отъ этого нѣсколько отрезвился и сталъ обдумывать болѣе разумный образъ дѣйствій. Онъ увидѣлъ свою добычу въ углу у двери. Предполагаемый Вальтеръ Поликсфенъ сидѣлъ и курилъ папиросу. Въ противоположномъ углу сидѣлъ молодой негръ и сосалъ стебель сахарнаго тростника, а по срединѣ вагона сидѣли двѣ разряженныя дѣвушки, повидимому сестры.

Тони сѣлъ и вдругъ понялъ, что не можетъ напасть на мнимаго убійцу въ вагонѣ трамвая, не можетъ назвать его по имени, обличить въ убійствѣ, потребовать выдачи Филиппа Мастерса и увести его съ собой въ полицейскій участокъ. Вѣроятно, слѣдовало бы такъ поступить, но Тони былъ не на высотѣ положенія, боялся, что все кончится его же посрамленіемъ, тѣмъ болѣе, что у него не было въ карманѣ приказа о задержаніи Вальтера Поликсфена. Стоило бы его врагу сказать, что онъ, Тони, сумасшедшій, чтобы сразу, по крайней мѣрѣ на время, восторжествовать надъ нимъ. Тони рѣшилъ ждать, пока его врагъ сойдетъ съ трамвая, и сидѣлъ, обливаясь потомъ и чувствуя себя не по себѣ послѣ непривычнаго индійскаго завтрака. А мнимый убійца крутилъ папироску за папироской и сидѣлъ съ спокойнымъ, улыбающимся лицомъ.

Трамвай выѣхалъ изъ города и шелъ по дорогѣ, окаймленной джунглями сахарнаго тростника, свисающіе, точно отполированные стебли котораго отражали свѣтъ какъ металлъ. Отъ времени до времени попадались группы банановыхъ деревьевъ среди сахарныхъ плантацій или возвышалось подъ чистымъ небомъ прекрасное хлѣбное дерево. Въ большомъ количествѣ попадались вѣтряныя мельницы и слышался шумъ паровыхъ машинъ. Тони становилось жутко. Ему казалось, что онъ оставилъ позади себя цивилизованный міръ и ѣдетъ въ какія-то дебри. Онъ читалъ въ путеводителѣ о томъ, какъ убійцы въ Барбадосѣ прячутъ свои жертвы въ высокихъ сахарныхъ плантаціяхъ, такъ что только обиліе слетающихся на какое-нибудь опредѣленное мѣсто коршуновъ обнаруживаетъ мѣсто преступленія, и съ ужасомъ думалъ объ исходѣ своего приключенія.

Мальчикъ, сидѣвшій въ трамваѣ, вышелъ первымъ, а нѣсколько дальше, передъ маленькимъ домомъ, обросшимъ яркими цвѣтами, вышли, смѣясь и весело болтая, обѣ дѣвушки; онѣ вошли въ домикъ, медленно оглядываясь назадъ. Вслѣдъ за ними тотчасъ же вышелъ предполагаемый Поликсфенъ, а за нимъ и Тони. Трамвай продолжалъ путь и быстро скрылся изъ виду. Тони былъ въ нерѣшительности. Убійца пристально смотрѣлъ на домикъ, въ который вошли дѣвушки, вынулъ записную книжку и сталъ что-то вписывать. Затѣмъ онъ быстро повернулся къ Тони. Они были одни на жаркой пыльной дорогѣ.

— Простите, сэръ, — сказалъ спутникъ Тони съ медленнымъ американскимъ акцентомъ. — Не будете ли вы столь любезны дать мнѣ спичку? — Онъ говорилъ убѣдительнымъ красивымъ голосомъ, съ чрезвычайно пріятной улыбкой на лицѣ, и глядя на его гладко выбритое нестарое лицо и на его коренастую фигуру, Тони нерѣшительно протянулъ ему спичку, не считая возможнымъ отказать ему въ любезности. Ему казалось, что лицо этого страннаго человѣка дѣйствительно похоже на м-ссъ Оппотери, но все же онъ не былъ въ этомъ увѣренъ.

— Какъ жарко, не правда ли? — непринужденнымъ тономъ замѣтилъ незнакомецъ.

— Да, — согласился Тони, рѣшивъ-было быть крайне осторожнымъ. Но тутъ же, не утерпѣвъ, онъ рискнулъ начать открытую игру.

— Я долженъ съ вами поговорить, — сказалъ онъ. — Я для этого и пріѣхалъ сюда.

— Какъ! — воскликнулъ человѣкъ, котораго Тони уже считалъ вполнѣ своей добычей:- вы причастны къ этому дѣлу? Ну, да, конечно, — продолжалъ онъ, не давъ Тони отвѣтить. — Мнѣ говорили при отъѣздѣ, что я, можетъ быть, встрѣчу товарища изъ «Скотлэндъ-Ярда», но я не зналъ, что въ дѣлу уже привлеченъ «Тибръ».

— О какомъ дѣлѣ вы говорите? — растерянно спросилъ ошеломленный Тоня.

— Конечно, о дѣлѣ Поликсфена? Развѣ есть еще какое-нибудь другое?

— Что же вы знаете о дѣлѣ Поликсфена? — проговорилъ Тони.

— Знаю очень недостаточно, — отвѣтилъ незнакомецъ. — Пройдемъ въ тѣнь, я вамъ все скажу. Я занятъ разслѣдованіемъ этого дѣла. Намъ прислали каблограмму изъ Лондона въ Ямайку, о томъ, что предполагаемый убійца уѣхалъ изъ Лондона, нанявъ яхту и имѣя при себѣ нѣсколько тысячъ фунтовъ и кое-какіе документы. А такъ какъ я уже работалъ въ Денверѣ и Чикаго, прежде чѣмъ перешелъ въ Ямайку, то Тролопъ послалъ меня сюда на встрѣчу яхтѣ.

— Вотъ какъ! — проговорилъ Тони. — И что же, яхта пришла?

— Кажется. Онъ навѣрное уже гдѣ-нибудь теперь на островѣ. Но я еще не могу арестовать его. Вотъ эти двѣ дѣвушки, вышедшія изъ. трамвая, тоже замѣшаны въ дѣло. Васъ это удивляетъ? Но это фактъ. Я за ними слѣжу уже цѣлыя сутки. Я увидалъ ихъ на улицѣ съ балкона «Ледяного Дома», и быстро поспѣшилъ за ними, даже не выпивъ мой коктэйль. Некогда думать о себѣ, когда хочешь поспѣть во-время куда слѣдуетъ. А вы, я полагаю, знаменитый Варко?

Тони не зналъ, что сказать, и только отрицательно покачалъ головой.

— Не скрытничайте, — сказалъ незнакомецъ. — Со мной вы можете говорить откровенно. Я сразу увидѣлъ на васъ отпечатокъ Скотлэндъ-Ярда.

— А я… я подумалъ, что вы Вальтеръ Поликсфенъ, — сказалъ Тони, стараясь сохранить суровый видъ.

— Вы приняли меня за… — не докончивъ фразу, собесѣдникъ Тони расхохотался и долго не могъ успокоиться.

— За это, — проговорилъ онъ, наконецъ, — за это вы поплатитесь. Пойдемъ въ полицейское бюро — оно тутъ по близости — и я васъ представлю нашимъ. Мы заставимъ васъ угостить насъ всѣхъ.

Успокоенный упоминаніемъ полицейскаго участка, Тони рѣшилъ, что или Коко совершенно ошибся, или онъ погнался не за тѣмъ человѣкомъ, котораго ему указали. Во всякомъ случаѣ, ничего другого не оставалось, какъ вернуться въ городъ. Спутникъ Тони оказался очень пріятнымъ собесѣдникомъ. Онъ взялъ у него папиросу, такъ какъ забылъ свой портсигаръ на балконѣ «Ледяного Дома», и среди бесѣды далъ ему кое-какія указанія относительно «Странника», разсказалъ о томъ, что нашли трупъ Варко, и сообщилъ еще много другихъ интересныхъ новостей. Но собесѣдникъ его, сдерживая свое любопытство, далъ ему понять, что лучше отложить главный разговоръ о дѣлѣ Поликсфена до того, какъ они смогутъ говорить въ безопасности въ барбадосскомъ сыскномъ отдѣленіи.

Черезъ пять минутъ они остановились передъ негритянскимъ жилищемъ. Спутникъ Тони купилъ кокосовый орѣхъ, ловко надрѣзалъ его, говоря, что нѣтъ ничего болѣе освѣжительнаго въ этомъ адскомъ климатѣ, чѣмъ кокосовое молоко, но что нужно не класть въ него ледъ, какъ дѣлаютъ иные, а влить немного виски. Вынувъ изъ кармана фляжку, онъ прилилъ виски въ молоко, и когда Тони выпилъ нѣсколько глотковъ, его мнѣніе о незнакомцѣ сильно поднялось.

По дальнѣйшей дорогѣ въ городъ случился еще одинъ инцидентъ. На краю одной сахарной плантаціи стояло дерево манго. Плоды его были еще незрѣлые, кромѣ нѣсколькихъ на самой верхушкѣ. Подъ деревомъ стоялъ рослый негръ, видимо въ бѣшенствѣ, и его окружало еще восемь, девять негровъ, посылавшихъ проклятія и угрозы кому-то, сидѣвшему наверху.

— Дядя Тони! — раздался вдругъ жалобный крикъ Ораса, и Тони съ ужасомъ узналъ голосъ своего племянника.

— Дядя Тони! — жалобно взывалъ мальчикъ:- я думалъ, что это дикое дерево, и взобрался на него; а вотъ они…

Негры продолжали вопить на своемъ ломаномъ англійскомъ языкѣ, называли мальчика воромъ и угрожали ему расправой.

Незнакомецъ, узнавъ, что мальчикъ родственникъ его собесѣдника, быстро подошелъ къ дереву и сталъ кричать на негровъ; они стали было настаивать на правахъ собственности, но съ испугомъ отступили, когда онъ вынулъ револьверъ и направилъ его на рослаго негра.

— Идемъ въ полицію, — приказалъ незнакомецъ негру. — А вы спуститесь, молодой человѣкъ, — обратился онъ къ Орасу, — и возьмите съ собой одинъ, два плода.

Составилась маленькая процессія, направившаяся вмѣстѣ въ городъ, и Орасъ съ наслажденіемъ ѣлъ плоды, доставшіеся ему чуть было не слишкомъ дорогой цѣной. Онъ въ это утро ничего не ѣлъ, кромѣ крылатой рыбы, сладкаго картофеля, баранины, гороха, апельсинъ въ тонко-зеленой кожицѣ, фигъ, банановъ, и потому аппетитъ его былъ понятенъ. Незнакомца онъ сразу призналъ настоящимъ героемъ, прыгалъ вокругъ него съ восторгомъ и робко попросилъ позволенія осмотрѣть револьверъ, такъ быстро смирившій его врага.

Имъ навстрѣчу попалась м-ссъ Эппльбай, которая сильно тревожилась объ отсутствующемъ сынѣ, обрадовалась при видѣ его, и когда онъ разсказалъ о поразительномъ, эпизодѣ съ деревомъ и о томъ, какъ незнакомецъ его спасъ, она не знала, какъ выразить свою благодарность такому герою.

— Мнѣ нужно сначала проѣхать къ пристани, — сказалъ незнакомецъ. — «Рейнъ» отплываетъ въ часъ, и у меня тамъ кое-какія дѣла. Мы можемъ поѣхать вмѣстѣ,- предложилъ онъ, и предложеніе его было принято. Они направились въ пристани въ большой, неуклюжей колымагѣ, стоявшей у панели, а негръ, которому м-ссъ Эппльбай сунула золотой въ руку, ушелъ, не настаивая на томъ, чтобы идти въ полицію.

XXVII

Мэри, потерявъ изъ виду сэра Антони и Коко, направилась одна къ пристани и стала тревожно ходить взадъ и впередъ среди суетящейся толпы. Ей приходилось безпомощно ждать Тони, и она могла только сожалѣть о томъ, что сняла мужское платье и не можетъ дѣйствовать активно. Она чувствовала, что Тони не справится съ Вальтеромъ Поликсфеномъ, и безпокоилась о немъ. Она подумала о томъ, куда пропалъ Оксвичъ, но какъ разъ въ эту минуту увидѣла его передъ собою. Онъ видимо искалъ ее и шелъ, возбужденный какимъ-то неожиданнымъ событіемъ. Онъ бросился въ ней, спрашивая, гдѣ сэръ Антони, и сообщилъ ей о томъ, что въ гавань прибыла «Бѣлая Роза» — часъ или два тому назадь.

— Вотъ она, — сказалъ онъ, указывая на сѣрую яхту съ одной трубой и безъ мачтъ. Мэри чуть не въ слезахъ сообщила ему, что не знаетъ, гдѣ сэръ Антони, и разсказала о происшествіи въ «Ледяномъ Домѣ». Оксвичъ задумался.

— Водь что, миссъ, — сказалъ онъ, наконецъ. — Если Вальтеръ Поликсфенъ на берегу, то вѣдь можно поѣхать на «Бѣлую Рогу» безъ всякой опасности. Хотите, поѣдемъ? Вѣдь, можетъ быть, м-ръ Мастерсъ тамъ. Ну, а если м-ръ Вальтеръ Поликсфенъ какъ-разъ въ отсутствіи, то…

— Поѣдемъ, поѣдемъ, Оксвичъ! — быстро свивала Мэри, и они направились къ пристани. Маленькимъ катеромъ, который привезъ ихъ въ яхтѣ, нельзя было воспользоваться, потому что машиниста не было, но выборъ лодокъ былъ большой; они взяли первую попавшуюся, отогнавъ всѣхъ другихъ конкуррентовъ, и направились къ «Бѣлой Розѣ». Вскорѣ они очутились въ нѣсколькихъ стахъ ярдахъ отъ маленькаго парохода, на которомъ ясно вырисовывалась надпись: «Бѣлая Роза». Лѣстница была спущена. На палубѣ, склонившись надъ перилами, стояла одинокая фигура. Скоро они увидѣли, какъ стоявшій на палубѣ поднесъ къ глазамъ морской бинокль и сталъ разсматривать сидѣвшихъ въ лодкѣ.

И Оксвичъ, и Мэри сразу узнали м-ра Мастерса, и Оксвичъ былъ внѣ себя отъ радости.

— Какое счастье! — воскликнулъ онъ. — Вотъ-то мы обрадуемъ сэра Антони! И, кажется, онъ насъ узналъ, т.-е. васъ, я хочу сказать. Живѣй! — крикнулъ Оксвичъ лодочнику.

Фигура на палубѣ сдѣлала рукой странный жестъ, точно кивая въ знакъ прощанія, и вдругъ исчезла. Оксвичъ былъ увѣренъ, что Филиппъ пошелъ встрѣтить ихъ на лѣстницѣ, но вдругъ, къ ихъ великому удивленію, какія-то невидимыя руки подняли лѣстницу.

— Что это значитъ? — тревожно спросила Мэри.

— Мы скоро узнаемъ, миссъ, — отвѣтилъ Оксвичъ.

Подъѣхавъ къ «Бѣлой Розѣ», сидѣвшіе въ лодкѣ не имѣли возможности подняться на пароходъ, высившійся надъ ними. Лодочникъ сталъ окликать «Бѣлую Розу», но совершенно напрасно. Никакого отвѣта не послѣдовало, а только вблизи отъ лодки изъ отверстія сбоку въ море хлынулъ пущенный съ силой потокъ воды.

— М-ръ Мастерсъ! — громко крикнулъ Оксвичъ, поднимаясь съ мѣста.

Отвѣта не послѣдовало, слышенъ былъ только шумъ выливающейся воды. Лодка медленно объѣхала вокругъ яхты, вокругъ якорной цѣпи, и ничего не добилась. Сколько ни звали и ни кричали, никто не отвѣтилъ имъ. Яхта казалась точно вымершей, заколдованной. Лѣстница была снята, подняться на палубу не было ни малѣйшей возможности.

— Вы увѣрены, что это былъ м-ръ Мастерсъ? — проговорила Мэри съ засохшими отъ волненія губами.

— Совершенно увѣренъ, миссъ.

— Что же теперь дѣлать?

— Приходится вернуться на берегъ и доложить обо всемъ, — сказалъ Оксвичъ со свойственной ему торжественностью.

Когда они прибыли на пристань, то увидѣли передъ собой группу, состоявшую изъ сэра Антони, м-ссъ Эппльбай и Ораса. Орасъ махалъ платкомъ какому-то человѣку, отъѣзжающему съ берега въ лодкѣ. Орасъ тотчасъ же сталъ разсказывать о незнакомцѣ, спасшемъ ему жизнь. Тони, помогая Мэри высадиться на берегъ изъ лодки, съ тревогой спросилъ, гдѣ она была.

— На «Бѣлой Розѣ», — отвѣтила она.

Тони сталъ разсказывать о всемъ происшедшемъ съ нимъ, и на лицѣ его отражалось глубокое смущеніе. Онъ закончилъ разсказъ сообщеніемъ о томъ, что незнакомецъ, котораго Коко ошибочно принялъ за Вальтера Поликсфена, направился теперь на «Рейнъ» и вернется черезъ двадцать минутъ.

— «Рейнъ» вовсе не собирается отплыть, сэръ Антони, — сказалъ Оксвичъ. — Онъ только-что прибылъ. А кромѣ того, смотрите, этотъ человѣкъ вовсе не ѣдетъ на «Рейнъ». Ясно, что онъ направляется на «Бѣлую Розу». Въ тонѣ Оксвича послышалось несдерживаемое возмущеніе своихъ недальновиднымъ господиномъ.

Собравшаяся на пристани компанія могла убѣдиться, что лодка съ сидящимъ на ней человѣкомъ причалила въ «Бѣлой Розѣ». Затѣмъ «Бѣлая Роза» подняла якорь и спокойно вышла изъ бухты. Въ ту же минуту прибѣжалъ, задыхаясь, растрепанный Коко, дѣйствія котораго были такъ же безплодны, какъ и сэра Антони.

Ихъ ожидалъ еще одинъ ударъ: оказалось невозможнымъ грузиться углемъ. Всѣ рабочіе были заняты. Но поздно вечеромъ сторожевой на палубѣ «Странника» замѣтилъ странное мерцаніе огоньковъ на темной поверхности воды. Къ «Страннику» приближалась лодка. Она подплыла въ лѣстницѣ.

— Кто тутъ? — тревожно окликнулъ караульный.

— Это я, — раздался голосъ. — Я, Мастерсъ.

ХХVIII

На верху лѣстницы стояла бѣлая фигура Мэри. Въ лодкѣ виднѣлись два человѣка, изъ которыхъ одинъ поднялся и осторожно пошелъ на верхъ по ступенькамъ. Мэри протянула руку, и въ ней очутилась рука Филиппа Мастерса. Они прошли на палубу, и она продолжала держать его руку. Нѣсколько минутъ они молча глядѣли въ лицо другъ другу.

— Такъ, значитъ, вы не отплыли на «Бѣлой Розѣ»? — тихо проговорила она.

— Отплыли. Но пришлось вернуться за углемъ.

Они почему-то говорили вполголоса, взволнованными голосами. На палубѣ было темно, — казалось, что все спитъ, кромѣ нихъ, и только свѣтъ изъ прозрачнаго потолка каютъ-компаніи указывалъ на то, что внизу еще не спятъ. Наступило короткое молчаніе. Мэри чувствовала, какъ сильно бьется ея сердце, и думала о томъ, что чувствуетъ онъ при этой встрѣчѣ среди таинственной южной ночи.

— Такъ, значитъ, вы убѣжали, — проговорила она, наконецъ. — Я знала, что такъ и будетъ. Но сегодня утромъ…

Она только теперь отпустила его горячую руку.

— Я не убѣжалъ, — проговорилъ онъ. — Я плѣнникъ, отпущенный на честное слово. Я даже не думалъ, что увижу васъ. Я пріѣхалъ къ Тони. Но я такъ счастливъ! Я вижу, что мнѣ легче сказать все вамъ, чѣмъ ему, хотя я думалъ, что не рѣшусь говорить съ вами… Мнѣ все равно. Главное, что я васъ увидѣлъ. Мнѣ уже не стыдно…

— Что это значитъ? Почему вамъ должно быть стыдно? — спросила она.

Онъ разсказалъ ей о разговорѣ съ ея дядей на Темзѣ и объ условіяхъ, на которыхъ онъ спасъ свою жизнь.

— Правда, вѣдь это было преступно съ моей стороны, — сказалъ онъ. — Нельзя было входить въ соглашеніе съ преступникомъ, хотя бы для спасенія жизни.

Но она успокоила его и объяснила, что не ему благодарить ее за снисхожденіе, а что, напротивъ того, она питаетъ безконечную благодарность къ нему, такъ какъ все, что онъ испыталъ, было сдѣлано ради нея. Затѣмъ, она стала разспрашивать о своемъ дядѣ.

— Такъ, значитъ, онъ сознался? — спросила она.

— Да, сознался. Но клялся, что убивать брата не хотѣлъ.

— Но вѣдь Варко-то онъ все-таки намѣренно убилъ? А какого вы мнѣнія о моемъ дядѣ?

— У него голосъ такой, какъ у васъ, — и этого довольно, — просто сказалъ Филиппъ.

— Почему вы сегодня утромъ не сказали намъ ни слова? Вы не представляете себѣ, въ какомъ мы были отчаяніи.

— Одного слова было бы недостаточно, — отвѣтилъ Филиппъ. — Вы не могли бы, все равно, попасть на яхту. Онъ отдалъ строгія приказанія на этотъ счетъ, а говорить съ вами, стоя на палубѣ, я не могъ. Кромѣ того, мнѣ стало стыдно: стыдно за то, что я живъ при такихъ условіяхъ и что я почти въ дружескихъ отношеніяхъ съ убійцей. Какъ ни странно, но это такъ. За двѣ недѣли, проведенныхъ вмѣстѣ,- причемъ Поликсфенъ вполнѣ держалъ меня въ своей власти, — мы какъ-то странно сошлись. Я иногда даже забывалъ, что онъ — убійца. Положеніе мое было самое необычайное. Конечно, не будь между нами довѣрчивыхъ отношеній, онъ бы не пустилъ меня сюда, и могло бы случиться еще многое гораздо худшее. Я хотѣлъ быть полезнымъ вамъ, я потому принялъ всѣ его условія для того, чтобы явиться сюда.

— Но какъ вы можете быть полезны намъ, — спросила она, — давъ слово ничего не предпринимать противъ него?

— Конечно, онъ бы ни за что не пустилъ меня, если бы могъ предположить предательство съ моей стороны. И все-таки… все-таки я, кажется, что-то могу сдѣлать, хотя теряюсь, какъ это объяснять вамъ.

— Объясните — вы знаете, что я въ состояніи многое понять.

— Послушайте, — началъ Филиппъ нервнымъ, взволнованнымъ голосомъ. — Вашъ отецъ мертвъ, и ничто уже не можетъ его воскресить. И деньги его потеряны, но вамъ онѣ не нужны. Прошлое остается прошлымъ. Неужели же вы — сторонница смертной казни? Я знаю, что говорю странныя вещи, но я все-таки пришелъ съ цѣлью посовѣтовать вамъ оставить въ покоѣ Вальтера Поликсфена. Ну, вотъ, главное и сказано. — Филиппъ тяжело вздохнулъ. — Бороться съ такимъ человѣкомъ, какъ Вальтеръ Поликсфенъ, страшно опасно. Онъ ни передъ чѣмъ не остановится. Теперь онъ боится, — боится, не телеграфировала ли полиція отсюда въ Лондонъ. Онъ безумно испугался, встрѣтившись съ вами и Тони въ ресторанѣ. Страхъ и побудилъ его послать меня сюда съ цѣлью убѣдить васъ вернуться въ Лондонъ, навсегда предоставивъ его на волю судебъ.

— Значитъ, ваша цѣль — заботиться объ его интересахъ, а не о нашихъ, господинъ посланникъ? — холодно спросила Мэри.

— Зачѣмъ вы это говорите! — воскликнулъ онъ съ отчаяніемъ въ голосѣ. — Я вѣдь хочу отвратить возможность ужаснаго… возможность новыхъ убійствъ. Помните, что все равно я далъ слово Поликсфену и купилъ жизнь этой дорогой цѣной.

— Поговорите съ сэромъ Антони, — съ усиліемъ выговорила Мэри. — Яхта принадлежитъ ему; я только его гостья.

— Но вѣдь вы тоже поѣхали съ нимъ. Вы захотѣли разыскивать меня? — взволнованно настаивалъ Филиппъ.

— Мысль о яхтѣ принадлежитъ м-ссъ Эппльбай, — сказала она робкимъ голосомъ, но тотчасъ же прибавила болѣе горячо:- Конечно, я хотѣла пріѣхать. Пойдите, поговорите съ сэромъ Антони; онъ одинъ въ салонѣ.

Она провела его до дверей салона, потомъ прошла медленно на палубу и нагнулась надъ перилами, со слезами на глазахъ. Она была глубоко взволнована, сама не разбираясь вполнѣ, были ли ея слезы вызваны радостью или скорбью.

За ней выступила изъ тѣни фигура. Это былъ Коко, назначенный часовымъ на первую половину ночи. Никто другой изъ экипажа не показывался. Коко на минуту посмотрѣлъ на Мэри, видимо что-то сталъ соображать и затѣмъ безшумно и осторожно спустился вслѣдъ за Филиппомъ.

XXIX

Тони встрѣтилъ Филиппа съ наивной, простой радостью. Человѣкъ съ болѣе сложной натурой почувствовалъ бы въ эту минуту разнородныя чувства.

Но Тони сразу забылъ и ревность къ своему болѣе счастливому сопернику въ чувствахъ Мэри, и глупую роль, которую онъ, Тони, разыгралъ въ этотъ день, и всѣ свои другіе промахи. Онъ видѣлъ только, что Филиппъ, въ поискахъ за конторымъ онъ проѣхалъ полсвѣта, теперь передъ нимъ, и внутренно возгордился своей удачей.

— Здравствуй, мой другъ! — весело воскликнулъ онъ, — Вотъ, видишь, я получилъ твое посланіе на блюдѣ — и тутъ какъ тутъ. Ну, разсказывай, разсказывай.

Филиппъ прежде всего попросилъ пить. Тони позвонилъ Оксвича, и когда старый слуга вошелъ, то онъ долженъ былъ употребить всю свою привычку къ самообладанію, чтобы геройски не выговорить ни слова, прежде чѣмъ Филиппъ не обратятся къ нему.

— Здравствуйте, Оксвичъ, — сказалъ Филиппъ. — Я радъ, что привелось снова увидѣть васъ.

— Благодарю васъ, сэръ. Я еще болѣе радъ, чѣмъ вы, сэръ.

Сказавъ это, онъ занялся приготовленіемъ виски и соды у сосѣдняго столика. Оба друга попросили сдѣлать имъ смѣсь покрѣпче.

— Я долженъ тебѣ сразу сказать, — началъ Филиппъ, взявъ стаканъ изъ рукъ Оксвича, — что я не остаюсь здѣсь. Я долженъ вернуться, потому что нахожусь только въ отпуску. Пожалуйста, Оксвичъ, еще стаканъ. Вотъ такъ, благодарю васъ.

Онъ въ краткихъ чертахъ передалъ то, что уже говорилъ Мэри, и привелъ этимъ Тони въ величайшій ужасъ.

— Что же дѣлать! — сказалъ Филиппъ:- вѣдь не могу же я нарушить слово?

— Послушайте, Оксвичъ, — воскликнулъ баронетъ внѣ себя. — М-ръ Мастерсъ хочетъ вернуться къ этому негодяю и требуетъ, чтобы мы отказались отъ экспедиціи.

— Я слышу, сэръ, — сказалъ Оксвичъ, — и могу только искренно пожалѣть, что онъ этого требуетъ.

— Но послушайте, Оксвичъ, — сталъ объяснять Филиппъ, обращаясь къ слугѣ, разумности котораго онъ болѣе довѣрялъ, чѣмъ логикѣ его хозяина. — Вы знаете, что такое Поликсфенъ, и какъ опасно вступать съ нимъ въ борьбу. Сэръ Антони не отдаетъ себѣ въ этомъ отчета.

— Не будете ли вы любезны, сэръ, сообщить, какова цѣлъ Поликсфена?

— Добыть спрятанный кладъ. Онъ увѣренъ въ удачѣ.

— Куда же онъ направляется, сэръ?

— Въ Гранъ… ахъ, я забылъ обѣщаніе не говорить…

— Вы какъ-разъ во-время остановились, сэръ.

— Помните, что у васъ дамы на яхтѣ.

— Оставить ихъ, что-ли, на берегу? — отвѣтилъ Тони.

— Осмѣлюсь доложить, сэръ, — замѣтилъ Оксвичъ, — что дамы едва-ли согласятся, чтобы ихъ оставили. Къ тому же, я не вижу опасности. «Странникъ» дѣлаетъ добрыхъ двѣнадцать узловъ въ часъ, а «Бѣлая Роза» — только восемь, такъ что находящимся на «Странникѣ» не грозитъ никакая опасность. Если вѣрны тѣ свѣдѣнія, которыя я собралъ, изучая результаты послѣднихъ морскихъ маневровъ, то мы всегда можемъ быть на такомъ разстояніи отъ «Бѣлой Розы», на какомъ пожелаемъ.

— Ну, конечно, — сказалъ сэръ Антони. — Я какъ разъ это и думалъ. Мы всегда будемъ слѣдить за Поликсфеномъ на должномъ разстояніи.

— Ну, знаете, — сказалъ Филиппъ. — Я достаточно изучилъ Поликсфена, чтобы знать его. Онъ перевернетъ всѣ наши планы, обманетъ и васъ, и полицію, если та за нимъ гонится. Знаетъ полиція, гдѣ его искать теперь?

— Ничего она не знаетъ, — сказалъ сэръ Антони, покраснѣвъ отъ воспоминанія о томъ, какъ онъ самъ попался въ просакъ. — Его навѣрное ищутъ еще въ Лондонѣ.

— Похоже на нихъ, — сказалъ Филиппъ. — Но вернемся къ дѣлу: ты рѣшилъ не отказываться отъ твоего предпріятія?

— Конечно, нѣтъ, чортъ возьми! — сказалъ сэръ Антони, быстро взглянувъ на Оксвича, какъ всегда въ трудныхъ случаяхъ жизни. — Пусть себѣ Поликсфенъ добываетъ свое сокровище, а мы будемъ слѣдовать за нимъ повсюду, пока не посадимъ его въ тюрьму.

— Простите, что я осмѣлюсь спросить, — вмѣшался Оксвичъ:- но неужели вы вѣрите этой сказкѣ о кладѣ? неужели въ наше время такой человѣкъ, какъ Поликсфенъ, можетъ серьезно искать спрятанное гдѣ-то сокровище? Если онъ искренно вѣритъ въ кладъ, то значитъ, просто, онъ какъ-то случайно очутился не въ своемъ вѣкѣ.

— Я не вѣрю, но и не отрицаю, — отвѣтилъ Филиппъ, — такъ какъ знаю, что такому актеру, какъ Вальтеръ Поликсфенъ, ни въ чемъ довѣрять нельзд. Но, кажется, онъ дѣйствительно увѣренъ, что найдетъ золотые дублоны и, по-моему, если такой человѣкъ, какъ Поликсфенъ, такъ серьезно ихъ ищетъ и совершилъ съ этой цѣлью нѣсколько убійствъ, то дублоны эти гдѣ-нибудь да есть. Вы не думаете, Оксвичъ?

— Говоря откровенно, — отвѣтилъ Оксвичъ, — не думаю.

— Однако, пора, — сказалъ Филиппъ взглянувъ на часы. — Прощайте. Я возвращаюсь на «Бѣлую Розу». Я, конечно, счастливъ, что вы рѣшили не уступать, и пріѣхалъ собственно съ тѣмъ, чтобы выяснить мое положеніе относительно васъ. Прощайте. Я какъ-нибудь выкарабкаюсь изъ этой исторіи. Мы увидимся, когда это маленькое дѣло будетъ закончено. До свиданья, Оксвичъ, — сказалъ онъ, пожимая руку слугѣ, почти противъ его воли.

Но Оксвичъ, видимо, не хотѣлъ сдаться обстоятельствамъ.

— Послушайте, сэръ, — сказалъ онъ:- вы, я полагаю, знаете, что такое force majeure? Вы хотите вернуться на «Бѣлую Розу», потому что дали слово этому негодяю. Но слово было дано въ такихъ условіяхъ, когда у васъ не было выбора, — это и называется force majeure, и я читалъ въ «Британской Энциклопедіи», что такое слово не считается связывающимъ, ни нравственно, ни по закону.

— Нѣтъ, другъ мой, — возразилъ со смѣхомъ Филиппъ, — на вашей сторонѣ то преимущество, что вы читали «Британскую Энциклопедію», а я нѣтъ. Но я англичанинъ и на такіе компромиссы не пойду.

— Конечно, я такъ и думалъ, сэръ, — возразилъ Оксвичъ, — и не полагалъ, что подобный доводъ изъ «Энциклопедіи» можетъ васъ убѣдить. Но, — сказалъ онъ, обращаясь къ своему хозяину:- есть другого рода force majeure, сэръ Антони, и ей м-ръ Мастерсъ долженъ подчиниться, будь онъ пятьдесятъ разъ англичаниномъ. И я англичанинъ, сэръ. Я говорю о грубой силѣ, о силѣ захвата. Мы можемъ помѣшать м-ру Мастерсу оставить ихту. Мы никакихъ обѣщаній никакому Поликсфену не давали. Мы не звали къ себѣ м-ра Мастерса — простите, сэръ, вѣдь вы знаете, какъ я радъ, что вы явились — и мы можемъ не отпустить его.

— Что за глупости! — воскликнулъ Филиппъ, но сэръ Антони сразу принялъ сторону своего слуги, и они въ серьёзъ схватилъ Мастерса съ цѣлью запереть его въ курительной комнатѣ.

Филиппъ бѣшено отбивался отъ нихъ, очень прося не ставить его въ глупое положеніе, но они и слушать не хотѣли. Началась серьезная борьба, которой положила конецъ появившаяся въ дверяхъ Мэри Поликсфенъ. Стоя съ блѣднымъ лицомъ, она заявила, что противъ воли м-ра Мастерса удерживать нельзя, что его дѣло рѣшать, остаться ли ему, или вернуться на «Бѣлую Розу». Такъ какъ Филиппъ опредѣленно повторилъ желаніе вернуться, то его отпустили, и онъ ушелъ, выразивъ свою глубокую благодарность Мэри Поликсфенъ. Черезъ пять минутъ стоящіе на палубѣ «Странника» пассажиры увидѣли фосфорическій слѣдъ на водѣ отъ отплывающей лодки.

На слѣдующее утро «Странникъ» нагружался углемъ, и, какъ оказалось, и «Бѣлая Роза» занята была тѣмъ же дѣломъ. На такъ какъ ей нужно было меньше угля, чѣмъ «Страннику», та она быстрѣе кончила и уплыла. Когда сэръ Антони нѣсколько рѣзкимъ тономъ сообщилъ капитану, что онъ желаетъ идти слѣдомъ за «Бѣлой Розой», то капитанъ сильно обидѣлся тѣмъ, что съ нимъ говорятъ какъ съ кучеромъ, приказывая ему слѣдить за другимъ кэбомъ. Онъ былъ сердитъ также за то, что его не посвящаютъ въ таинственныя дѣла, видимо занимавшія сэра Антони, Мэри и Оксвича. Все это вооружало его противъ собственника яхты.

Передъ снятіемъ съ якоря сдѣлано было странное открытіе. У морскихъ инженеровъ бываетъ особое чутье во всемъ, что относится къ ихъ дѣлу, и въ силу этого чутья служащій на яхтѣ морской инженеръ Аченгрей вздумалъ осмотрѣть винтъ. Къ изумленію его оказалось, что винтъ обмотанъ цѣпью такимъ образомъ, что при первомъ движеніи пущенныхъ въ дѣло машинъ винтъ бы сломался, и яхтѣ пришлось бы чиниться въ Бриджтоунѣ не менѣе недѣли, а можетъ быть и цѣлый мѣсяцъ. На такъ какъ опасность была предотвращена во-время, то черезъ часъ они уже снялись съ якоря.

XXX

Вальтеръ Поликсфенъ уплылъ на «Бѣлой Розѣ» въ отличномъ настроеніи духа, такъ какъ весело провелъ предыдущій день и обезпечилъ себя отъ опасности на будущее. Капитанъ у него былъ послушный, не то что Четвудъ «Странника». «Бѣлая Роза» была очень чистымъ пароходомъ, пріятнымъ для плаванія, но уже старымъ и, въ сущности, мало годнымъ для далекаго плаванія. Но почему-то Вальтеръ Поликсфенъ рѣшилъ, что для его цѣли она достаточно хороша. Онъ сидѣлъ за завтракомъ въ каютъ-компаніи вмѣстѣ съ Филиппомъ, дразнилъ его безплодностью его ночной экскурсіи и говорилъ очень рѣшительно и увѣренно, — не подозрѣвая объ ожидающихъ его сюрпризахъ. Первымъ сюрпризомъ было то, что ему привели, послѣ того, какъ они вышли въ открытое море, негра, очень плотнаго и уже пожилого, — и негръ этотъ оказался Коко, котораго сейчасъ же узнали и Поликсфенъ, и Филиппъ. Послѣдній испугался какого-нибудь предательства, а Поликсфенъ съ усмѣшкой спросилъ, не явился ли онъ съ поклонами со «Странника»? Но Коко объяснилъ, что онъ тайкомъ уѣхалъ со «Странника'» въ лодкѣ, такъ какъ долженъ сдѣлать важное сообщеніе Поликсфену.

— Говори! — сказалъ Поликсфенъ.

— Простите, сэръ, — пробормоталъ Коко, взглянувъ впервые въ лицо Филиппу, — но я могу сообщить мою тайну только вамъ одному.

— Хорошо, — сказалъ Поликсфенъ. — Поди и вымойся, а тогда приходи говорить.

— Слушаю, сэръ. Простите, что я такой грязный. Я вѣдь грузилъ уголь для васъ съ другими неграми.

Поликсфенъ спросилъ Филиппа, не знаетъ ли онъ, зачѣмъ явился Коко, и, въ виду полнаго невѣдѣнія Филиппа, высказалъ предположеніе, что, какъ всѣ негры, Коко перебѣжчикъ и пріѣхалъ продавать какія-нибудь тайны.

— Конечно, это глупо съ его стороны, — прибавилъ онъ. — Вѣдь я заплачу ему не по его цѣнѣ, а по своей, и ему не поздоровится.

Филиппъ сообщилъ небрежнымъ тономъ, что «Странникъ» будетъ идти слѣдомъ за «Бѣлой Розой». Онъ сказалъ это съ инстинктивнымъ желаніемъ нарушить счастливое настроеніе Вальтера Поликсфена, но отвѣтъ послѣдняго неожиданно обратился противъ него самого.

— Я такъ и думалъ, — сказалъ съ невозмутимой веселостью и съ легкимъ оттѣнкомъ ироніи Поликсфенъ. — Ужъ если они прослѣдили меня въ Вестъ-Индіи, то могутъ узнать и куда именно я направляюсь. Поэтому вчера, во время нашей маленькой экскурсіи на «Странникъ», я кое-что сдѣлалъ, чтобы замедлить отплытіе яхты. Вотъ почему, милый Мастерсъ, я и сопровождалъ васъ туда лично.

— Что вы сдѣлали? — воскликнулъ Филиппъ, вскакивая со стула.

Поликсфенъ спокойно объяснилъ ему, какъ онъ обмоталъ винтъ цѣпью, чтобы сдѣлать его негоднымъ къ употребленію.

— Это задержитъ ихъ на недѣльку или на двѣ,- сказалъ онъ, — а тѣмъ временемъ, пожалуй, трудно ужъ будетъ нагнать меня. Но почему вы такъ волнуетесь, другъ мой?

— Вы… — воскликнулъ Филиппъ, поблѣднѣвъ:- вы воспользовались… — онъ не могъ отъ негодованія закончить фразы и быстро вышелъ изъ каюты. Это были послѣднія слова, которыя онъ сказалъ въ своей жизни Вальтеру Поликсфену.

Филиппъ выбѣжалъ на палубу, устремилъ взглядъ на ускользающее изъ вида пятно Барбадоса, и съ безумнымъ отчаяніемъ и въ то же время бѣшенствомъ думалъ о застрявшемъ тамъ въ бухтѣ «Странникѣ». Онъ сдержалъ слово, данное Поликсфену, какъ это ни было трудно, а Поликсфенъ измѣнилъ, поступилъ какъ предатель, надѣясь опозорить Филиппа въ глазахъ друзей. Что подумаетъ Тони — и, главное, она? Конечно, они не обвинятъ его въ соучастіи. Но, все-таки, отвѣтственность его отъ этого не уменьшается. Какъ могъ онъ довѣриться Поликсфену, зная всю жизнь этого убійцы и негодяя, чуждаго всякой мысли о совѣсти! Для него весь этотъ эпизодъ былъ забавнымъ пустякомъ, и онъ, вѣроятно, даже не подозрѣвалъ, что ранилъ Филиппа самымъ чувствительнымъ образомъ. Бѣшенство Филиппа было такое, что онъ готовъ былъ, если бы не инстинктивное отвращеніе отъ убійства, взять Поликсфена и бросить его въ воду, — или же самому броситься въ водны.

Море было спокойно, какъ озеро, и слѣдъ отъ «Бѣлой Розы» тянулся по водѣ, какъ молочная рѣка. Потомъ, изъ капризной архитектуры облаковъ вдругъ полился потокомъ тропическій дождь, и надъ сверкающими синими водами показалась радуга такой ослѣпительной яркости, какой нельзя было представить себѣ и во снѣ; а за нею еще болѣе широкимъ сводомъ протянулась вторая, болѣе блѣдная радуга, и Филиппъ смотрѣлъ на небо, очарованный этимъ дивнымъ зрѣлищемъ… Когда буря пронеслась, солнце выступило съ прежнею яркостью. Вдругъ вдали показался сѣрый дымокъ, и снова надежды Филиппа возродились. Онъ сразу подумалъ, что, можетъ быть, «Странникъ» избѣгъ бѣды и продолжаетъ путь. А черезъ два часа предположеніе его оправдалось. Виднѣвшееся издали судно не старалось перегнать «Бѣлую Розу», а замедлило ходъ съ цѣлью оставаться на нѣкоторомъ разстояніи. Конечно, это былъ «Странникъ». Злой умыселъ негодяя Поликсфена не удался… Но неудача, конечно, не уменьшала негодяйства предателя.

Филиппъ вспомнилъ о Коко и подумалъ о томъ, что могло выйти изъ его разговора съ Поликсфеномъ.

XXXI

Когда Коко, вымывшись и вычистившись, пришелъ въ каютъ-компанію, онъ засталъ Вальтера Поликсфена одного, и сталъ передъ нимъ, улыбаясь и дѣлая странные жесты руками. Когда, наконецъ, Поликсфенъ сталъ разспрашивать его, въ чемъ дѣло, Коко напомнилъ ему ихъ встрѣчу въ «Обелискъ-Отелѣ», гдѣ онъ присутствовалъ при крупномъ спорѣ покойнаго капитана съ братомъ, и затѣмъ, переходя въ дѣлу, заявилъ, что знаетъ относительно схороненнаго въ водахъ сокровища нѣчто неизвѣстное Вальтеру Поликсфену. На требованіе послѣдняго сказать сейчасъ же, что онъ знаетъ, Коко отвѣтилъ, что выдастъ свою тайну только за опредѣленную цѣну. Поликсфенъ вздумалъ-было пригрозить ему тѣмъ, что насильно заставитъ говорить, но Коко спокойно заявилъ, что для него деньги важнѣе жизни, и что если его убьютъ, то тайна все же останется при немъ. Поликсфену пришлось пойти на уступки. Коко спокойно выговорилъ себѣ награду въ сто фунтовъ и затѣмъ объяснилъ, что сокровище дѣйствительно въ Гранъ-Этанѣ, но не тамъ, гдѣ указано на планахъ Поликсфена, а перенесено въ другое мѣсто, которое извѣстно ему одному послѣ смерти капитана, сообщившаго ему тайну. Коко предложилъ Поликсфену направиться сначала въ то мѣсто, гдѣ онъ предполагаетъ найти сокровище, и если оно тамъ окажется, то ему, Коко, ничего за это не будетъ дано. — Если же сокровища тамъ не будетъ, — сказалъ онъ, — и я вамъ покажу, гдѣ оно, то вы мнѣ дадите за это сто фунтовъ, сэръ…

— Хорошо ты это придумалъ, — сказалъ со злой усмѣшкой Поликсфенъ. — Вѣрно, много ночей не спалъ я придумывалъ!

— Да, — наивно согласился Коко, — много ночей.

— Ну, хорошо, — согласился Поликсфенъ послѣ короткаго молчанія:- мы съ тобой поѣдемъ туда вдвоемъ, и ты покажешь мнѣ дорогу.

— Когда, сэръ? — съ нѣкоторой тревогой спросилъ Коко.

— Завтра утромъ.

— Утромъ? Это хорошо, — сказалъ съ видимымъ облегченіемъ Коко.

— Ну, а теперь уходи, — сказалъ Поликсфенъ. — Я занять, и ты мнѣ мѣшаешь.

Филиппъ увидѣлъ Вальтера Поликсфена на палубѣ уже среди дня и не могъ заставить себя заговорить съ нимъ. Поликсфенъ слѣдилъ вопрошающимъ взглядомъ за яхтой, шедшей вслѣдъ за «Бѣлой Розой», направлялъ на него подзорную трубу и нѣсколько времени сомнѣвался. Въ четыре часа дня яхта замедлила ходъ и шла не болѣе чѣмъ на разстояніи одной мили, и уже было совершенно ясно, что это именно «Странникъ». Филиппъ не отводилъ взора отъ «Странника», во ничего не видѣлъ на верхней палубѣ. Казалось, что тамъ нѣтъ ни одного живого существа.

Вскорѣ показалась Гренада, самый красивый изъ Малыхъ Антильскихъ острововъ, и черезъ короткое время все яснѣе и яснѣе вырисовывались горы и долины очаровательнаго острова, болѣе разнообразнаго и дикаго по своей природѣ, чѣмъ Барбадосъ. Вся страна была покрыта богатѣйшей растительностью, ослѣплявшей яркостью оттѣнковъ, багровыхъ и золотыхъ. Среди тропическаго зноя чувствовались безконечная полнота и богатства жизни. Всѣ утесы, поднимавшіеся въ облакамъ, были покрыты зеленью. Ничего голаго, безплоднаго не встрѣчалось взору. По холмистымъ скатамъ, поднимавшимся съ берега, отдѣленнаго отъ моря узкимъ серебристымъ краемъ, высились лѣса кокосовыхъ пальмъ.

Когда яхта подходила къ южнымъ утесамъ острова, на холмахъ показались разсѣянные маленькіе домики, виднѣлись сахарныя плантаціи, мелькали багровые цвѣты, отдѣльныя высокія деревья со сверкающими бѣлыми стволами. Горы разорваны были зіяющими пропастями, по краямъ которыхъ тянулись ползучія растенія съ яркими цвѣтами. Таковъ былъ этотъ островъ. И въ сердцахъ всѣхъ приближавшихся на двухъ яхтахъ таилась мысль о скрытой среди холмовъ тайнѣ. Тамъ сіяли на солнцѣ мертвыя воды горнаго озера Гранъ-Этана, храня свою мрачную тайну.

Передъ наступающими сумерками «Странникъ» вдругъ быстро обогнулъ «Бѣлую Розу», пройдя мимо нея совсѣмъ близко. Филиппъ увидалъ что-то зловѣщее въ этомъ быстромъ молчаливомъ бѣгѣ. Онъ не замѣтилъ ни души на палубѣ, кромѣ дежурнаго офицера на мостикѣ. Яхта скользила по водамъ съ неспѣшнымъ, торжественнымъ видомъ, точно шла навстрѣчу неминуемому року. Такой видъ бываетъ только у кораблей среди водяной пустыни. Филиппъ мучительно хотѣлъ догадаться о томъ, куда она мчится. У него было на одну минуту желаніе броситься въ море и догнать ихъ, такъ какъ ничто уже не связывало его съ Поликсфеномъ. Но яхта промчалась прежде, чѣмъ онъ могъ выполнить свое намѣреніе.

Поликсфенъ стоялъ на мостикѣ «Бѣлой Розы» и говорилъ съ капитаномъ. Филиппъ замѣтилъ, что «Бѣлая Роза» замедлила ходъ наполовину. Наконецъ, «Странникъ» сдѣлалъ послѣдній узелъ на востокъ отъ Сенъ-Жоржа и медленно исчезъ въ бухтѣ. Тотчасъ же «Бѣлая Роза» пошла полнымъ ходомъ и сдѣлала большой поворотъ къ берегу.

На краю синихъ водъ, подъ сѣнью множества пальмъ лежала деревня Гольява. «Бѣлая Роза» остановилась на милю отъ кучки домиковъ. Раздался приказъ спустить лодку. Филиппъ не представлялъ себѣ, что теперь предстоитъ, и, въ особенности, каково будетъ его участіе въ дальнѣйшихъ событіяхъ ночи. Поликсфенъ спускался съ мостика, и Филиппъ услышалъ жалобный протестъ Коко.

— Не ночью, сэръ! — говорилъ онъ. — Вы сказали, что мы поѣдемъ утромъ.

— Спускайся! — раздалась команда Поликсфена. — Вѣдь я тоже съ тобой ѣду. Не все ли равно, ночью или утромъ?

— Демоны! — стоналъ Коко.

Черезъ минуту лодка отплыла отъ «Бѣлой Розы». Тьма наступила съ быстротой тропической ночи, и прежде чѣмъ лодка достигла берега — и она, и деревня потонули во мракѣ.

Тогда «Бѣлая Роза» снова была медленно пущена въ ходъ и, къ удивленію Филиппа, направилась обратно въ Барбадосъ. Преисполненный внезапнымъ рѣшеніемъ, Филиппъ подбѣжалъ къ мостику. — Куда мы идемъ? — рѣшительно спросилъ онъ капитана Марбля.

— На востокъ, сэръ, на востокъ. Больше я вамъ ничего не могу сказать.

— Такъ вотъ, извольте повернуть и направиться въ Сенъ-Жоржу.

— Невозможно, сэръ: м-ръ Поликсфенъ точно приказалъ мнѣ идти на востокъ и вернуться завтра утромъ для дальнѣйшаго приказа.

— М-ръ Поликсфенъ уже не управляетъ здѣсь, — сказалъ Филиппъ. — Направьтесь въ Сенъ-Жоржъ, или вамъ не сдобровать! — Онъ ухватилъ правую руку капитана въ двухъ мѣстахъ привычнымъ пріемомъ японской атлетики. — Ни слова! — прибавилъ онъ съ угрозой.

— Это другое дѣло, — пробормоталъ капитанъ. — Мнѣ приходится согласиться.

XXXII

— А теперь дѣлайте съ своимъ пароходомъ, что хотите, капитанъ, — сказалъ Мастерсъ, когда они бросили якорь. Въ маленькой бухтѣ, окаймленной пальмами, стояло множество лодокъ, окружившихъ «Бѣлую Poзy». Въ одну изъ нихъ вступилъ Филиппъ и велѣлъ везти себя на «Странникъ». По дорогѣ туда лодочникъ указалъ ему еще на одинъ большой пароходъ неподалеку отъ «Странника», и на вопросъ Филиппа объяснилъ, что это — русское судно.

Черезъ нѣсколько минутъ, Филиппъ Мастерсъ былъ на «Странникѣ», и прежде всего онъ наткнулся на м-ссъ Эппльбай, которая вскрикнула отъ радости при видѣ его и послала сына, стоявшаго подлѣ нея, за его дядей. Черезъ нѣсколько минутъ, вся компанія собралась вокругъ Филиппа, и Орасъ смотрѣлъ на него съ восхищеніемъ, какъ на вырвавшагося изъ плѣна Монтекристо, завидуя его геройству и жалѣя только, что Филиппъ не приплылъ къ нимъ по морю, полному акулъ. Пожимая руки друзьямъ, Филиппъ быстро предложилъ спуститься въ салонъ, потому что нужно сейчасъ же принять серьезное рѣшеніе.

— Знаетъ, ты все-таки рѣшился не считаться съ Поликсфеномъ? — сказалъ Тони.

— Онъ нарушилъ слово, а не я, — сказалъ Филиппъ. — Послѣ того, какъ онъ самъ разсказалъ мнѣ о томъ, я былъ свободенъ. Онъ даже не понялъ всю гнусность своего поступка. Надѣюсь, вы не думали…

— Нечего объ этомъ говорить, — прервала его Мэри, покраснѣвъ. — Мы ни на минуту не приписывали вамъ соучастія. Къ тому же, опасность была во-время раскрыта.

— Да и хорошо, что такъ случилось, — прибавила м-ссъ Эппльбай съ улыбкой:- иначе, м-ръ Мастерсъ не былъ бы теперь среди насъ.

— Ну, а теперь ты окончательно ушелъ отъ него, — спросилъ Тони, — и не думаешь вернуться?

— Нѣтъ, — сказалъ Филиппъ, — я хочу отправиться вслѣдъ за нимъ, и надѣюсь, что вы всѣ будете меня сопровождать.

— Куда?

— Въ Гранъ-Этанъ… и въ эту же ночь… Нельзя терять ни минуты.

Онъ сказалъ имъ о бѣгствѣ Поликсфена и Коко, и узналъ что Коко убѣжалъ со «Странника», забравъ съ собой револьверъ.

Предложеніе Филиппа отправиться вслѣдъ за Поликсфеномъ и негромъ воспламенило и Тони, который отклонилъ всѣ протесты сестры, испуганной опасностью такой экспедиціи. Всѣ пришли въ волненіе и стали готовиться въ путь. Нужно было прежде всего ознакомиться съ географическимъ положеніемъ острова. Единственнымъ знавшимъ Гренаду былъ капитанъ Четвудъ; но когда ему предложили быть вожатымъ къ экспедиціи, онъ отвѣтилъ, что совершенно забилъ, гдѣ Гранъ-Этанъ, затѣмъ былъ вообще противъ ночныхъ экспедицій, и кромѣ того не желалъ, послѣ исторіи съ испорченнымъ винтомъ, оставлять свою яхту. Пришлось обратиться къ мѣстнымъ лодочникамъ, которые, вообще, были очень падки на деньги; но они ни за какое вознагражденіе не соглашались направиться ночью въ Гранъ-Этанъ, боясь живущаго въ его водахъ страшнаго духа, спеціальнаго ненавистника негровъ. Но Оксвичъ нашелъ выходъ. Онъ выяснилъ, что негры готовы подвезти очень близко къ Гранъ-Этану, къ самой чертѣ, за которой предполагалось присутствіе страшнаго демона, а оттуда уже легко добраться самимъ. Выяснивъ это, Оксвичъ подготовилъ экспедицію, но самъ сказалъ, что останется, чтобы охранять дамъ.

— Конечно, — сказала Мэри, — останьтесь для охраны м-ссъ Эппльбай. А я ѣду съ вами, — прибавила она въ отвѣтъ на вопросительный взглядъ Филиппа. Филиппъ хотѣлъ удержать ее отъ опаснаго предпріятія, но она твердо стояла на своемъ, напомнила Филиппу, что была Джономъ Мередитомъ, и вообще не допускала никакихъ возраженій.

— Вѣдь это безуміе, — проговорилъ Филиппъ.

— Пусть безуміе, — твердо сказала она.

Къ нимъ приблизилась фигура капитана Четвуда.

— Если миссъ Поликсфенъ отправляется, то и я тоже, — сказалъ онъ.

Черезъ нѣсколько минутъ вся компанія отплыла, къ отчаянію маленькаго Ораса, котораго лишили случая выказать свое геройство.

ХХХIII

Высадившись на берегу озера, Филиппъ и его спутники увидѣли передъ собой только черныя, непроницаемыя воды и рѣющихъ по воздуху огненныхъ мухъ. Слышались только какіе-то равномѣрные металлическіе звуки, такіе сильные, какъ удары молота о наковальню. Капитанъ объяснилъ, что это — лягушки, прозванныя кузнецами, — одна изъ особенностей таинственнаго озера. Чтобы вѣрнѣе накрыть тѣхъ, за которыми они устроили погоню, вся компанія рѣшила раздѣлиться на двѣ части и обойти берегомъ озеро, разойдясь въ противоположныя стороны, чтобы сойтись затѣмъ на другомъ берегу.

Раздѣленіе совершилось вполнѣ естественно такъ, что въ одну сторону пошли Тони и капитанъ Четвудъ, а въ другую — Филиппъ и Мэри причемъ Филиппъ попросилъ Тони быть осторожнымъ и не выстрѣлить нечаянно въ него и Мэри, когда они будутъ подходить къ нимъ, — принявъ ихъ за Поликсфена и Коко.

— Вамъ вовсе не улыбается перспектива быть теперь застрѣленными. Не правда ли, миссъ Поликсфенъ? — спросилъ онъ, обратившись къ Мэри, которая съ милой улыбкой кивнула головой въ отвѣтъ на его шутку.

Филиппъ и Мэри пошли быстрымъ шагомъ вдоль берега. Мэри не хотѣла взять Филиппа подъ-руку. Она накинула свой широкій плащъ. Разъ она споткнулась о что-то, лежавшее поперекъ пути. Оказалось, что это былъ только большой пень, и Филиппъ помогъ ей переступить черезъ него…

— Зачѣмъ вы отправились съ нами? — спросилъ онъ. — Это вѣдь дѣйствительно безуміе. Вы такъ настаивали, что я не хотѣлъ удерживать васъ. Но этого не слѣдовало дѣлать.

— Мнѣ нужно было пойти съ вами — вотъ и все. Не могу вамъ объяснить — почему, но ясно чувствую, что нѣчто болѣе сильное, чѣмъ воля и благоразуміе, побудило меня идти. Можетъ быть, я заблуждаюсь, но все-таки…

Продолжая идти, Филиппъ сталъ говорить о томъ, какъ его удивило поведеніе Коко, который думалъ выгодно продать Поликсфену какую-то свою тайну, но навѣрное станетъ жертвой такого хитраго негодяя, какъ Поликсфенъ. Мэри, въ свою очередь, высказала странное предположеніе, что Коко нарочно завлекъ Поликсфена въ глушь обманными обѣщаніями, чтобы погубить его и тѣмъ отомстить за убійство капитана…

— Бѣдный Коко! — проговорилъ Филиппъ. — Если таковы его намѣренія, то онъ погибъ:- гдѣ ему перехитрить Поликсфена!

Вдругъ они оба замолкли, увидавъ вдали слабый свѣтъ. Сначала имъ казалось, что это свѣтъ отъ примостившейся гдѣ-нибудь огненной мухи, но постепенно стало несомнѣннымъ, что свѣтъ исходилъ отъ фонаря. Блѣдный кружокъ свѣта взволновалъ безконечно Мэри, — да и Филиппа тоже, хотя онъ и утверждалъ противоположное. Этотъ свѣтъ обозначалъ Поликсфена, обозначалъ разгадку тайны Угловаго Дома. Онъ свѣтилъ съ какой-то дьявольской силой. О томъ, что это капитанъ и Тони, не могло быть и рѣчи.

— Останьтесь позади, миссъ Поликсфенъ! — скомандовалъ Филиппъ. — Я одинъ подойду къ фонарю.

Она повиновалась. Черезъ минуту явственно раздался звукъ шаговъ среди пояса деревьевъ, окаймлявшихъ берегъ. Филиппъ и Мэри остановились.

— Кто тамъ? — окликнулъ Филиппъ.

Среди деревьевъ двинулась тѣнь не болѣе чѣмъ футахъ въ десяти отъ нихъ.,

У Филиппа забилось сердце — онъ боялся за Мэри.

— Кто тамъ? — окликнулъ онъ еще разъ.

Вдругъ, къ его удивленію, Мэри быстро кинулась отъ него вглубь, порывистымъ движеніемъ сбросила плащъ и раньше, чѣмъ Филиппъ могъ дать себѣ отчетъ въ томъ, что случилось, набросила этотъ плащъ на ту тѣнь среди деревьевъ. Раздался выстрѣлъ, и чей-то голосъ громко выругался въ складкахъ плаща. Затѣмъ плащъ сброшенъ былъ кѣмъ-го на землю, вдали замеръ шумъ быстро удаляющихся шаговъ — и опять все затихло.

— Я увидѣла, какъ сверкнулъ револьверъ, направленный за васъ, и набросила плащъ…

— Это было счастливой мыслью. Вы спасли мнѣ жизнь.

— Вотъ для чего я, значитъ, пошла съ вами. Что-то меня побуждало непремѣнно пойти.

Поднимая плащъ, они нашли въ складкахъ его револьверъ.

— Это револьверъ Поликсфена, — сказалъ Филиппъ, разсмотрѣвъ его. — Его, значитъ, намъ ужъ нечего бояться.

Они пошли осторожно, постоянно оглядываясь назадъ, къ манившему ихъ вдали свѣту. Оказалось, что это былъ фонарь, укрѣпленный на палкѣ, воткнутой въ землю. Поставилъ ли его Поликсфенъ тамъ, чтобы навести на ложный слѣдъ своихъ преслѣдователей, когда онъ замѣтилъ ихъ, или же дѣйствительно это было мѣсто, гдѣ онъ производилъ свои розыски? Филиппъ и Мэри рѣшили подождать друзей, прежде чѣмъ заняться изслѣдованіемъ этого вопроса, и они сѣли и долго сидѣли въ тиши, при свѣтѣ луны, прислушиваясь къ малѣйшему шороху. Вдругъ снова раздался слабый звукъ выстрѣла, затѣмъ шорохъ въ темной листвѣ вокругъ нихъ. Мэри вскочила, и лучи луннаго свѣта освѣтили блѣднымъ сверканіемъ ея бѣлый плащъ.

— Оби! — воскликнулъ чей-то безумно-испуганный голосъ, и изъ-за листьевъ показалось искаженное ужасомъ лицо Коко. Мери показалась ему роковой богиней негритянской миѳологіи, той, которая управляетъ дождемъ и предсказываетъ смерть. Онъ отшатнулся, побѣжалъ съ криками и стонами на берегъ подъ тѣнь широкихъ пальмъ. Затѣмъ раздался тяжелый всплескъ воды и снова все замолкло, кромѣ металлическаго кваканья и жужжанья огненныхъ мухъ.

Когда пришли, наконецъ, капитанъ и Тони, они застали Филиппа смачивающимъ виски лежащей безъ движенія на землѣ Мэри. Послѣ столькихъ волненій она лишилась чувствъ. Капитанъ Четвудъ опустился на колѣни рядомъ съ нею. У него были слезы на глазахъ. Мери вступила въ его жизнь какъ лучъ поэзіи. Онъ не зналъ названія любви, но слезы въ его глазахъ были искренними слезами.

Вскорѣ, впрочемъ, Мэри пришла въ себя, и они всѣ вмѣстѣ стали ждать зари, чувствуя себя теперь въ полной безопасности. При утреннемъ свѣтѣ Гранъ-Этанъ показался ихъ взорамъ во всей своей красѣ, окруженный холмами, съ густыми зарослями зелени, съ безчисленными пунцовыми и желтыми цвѣтами. Все вокругъ было тихо. Они усѣлись всѣ позавтракать — запасами, которыми снабдилъ ихъ Оксвичъ.

— Посмотрите, это что такое? — воскликнулъ вдругъ Тони, указывая на что-то черное, высившееся надъ водой какъ разъ противъ того мѣста, гдѣ стоялъ прикрѣпленный къ шесту фонарь.

Тони первый влѣзъ въ воду, чтобы изслѣдовать обратившій его вниманіе предметъ. Оказалось, что это — уголъ металлическаго ящика, фута въ два длиной и шести въ глубину. Поднять ящикъ Тони не смогъ, потому что онъ былъ прикрѣпленъ кольцомъ и мѣдной проволокой къ чему-то другому на днѣ. Это что-то оказалось вторымъ ящикомъ, прикрѣпленнымъ такимъ же способомъ къ другимъ. Общими силами они стали вытаскивать ящикъ за ящикомъ на берегъ — и при ближайшемъ разсмотрѣніи оказалось, что все это желѣзные ящики извѣстной лондонской фирмы. Такъ какъ открыть ихъ безъ помощи ключа не было возможности, то рѣшили перетащатъ ихъ на яхту, остановившуюся въ бухтѣ, черезъ деревню Гольяву, чтобы не очень обратить вниманіе на странный новый грузъ яхты.

Въ нѣсколькихъ ярдахъ отъ мѣста, гдѣ они всѣ стояли, показалась изъ-за пальмъ фигура, подошла къ берегу озера, постояла нѣсколько минутъ и снова скрылась. Всѣ видѣли ясно подошедшаго человѣка и убѣдились, что это ни Поликсфенъ, ни Коко. У него былъ скорѣе видъ иностранца.

XXXIV

Двое сутокъ спустя, въ ясное тропическое утро, «Странникъ» собирался покинуть берега Гренады. Капитанъ Четвудъ былъ въ пріятно-возбужденномъ настроеніи. О Вальтерѣ Поликсфенѣ и Коко не было больше слуха, и «Бѣлая Роза» не появлялась болѣе. По близости отъ Джоржстоуна находилось только русское военное судно «Пелагея», стоявшее на якорѣ уже при прибытіи «Странника». А въ это утро капитанъ Четвудъ, стоя на мостикѣ, замѣтилъ, что съ «Пелагеи» отплылъ маленькій катеръ, на палубѣ котораго стоялъ человѣкъ въ мундирѣ флотскаго капитана. Катеръ направлялся къ «Страннику», и капитанъ Четвудъ замѣтилъ, что «Пелагея», которую онъ принималъ за частную яхту, была подъ флагомъ русскаго императорскаго флота. Къ величайшему удивленію, катеръ съ морскимъ офицеромъ подошелъ въ «Страннику», пожелалъ вступить на его бортъ, затѣмъ передалъ свою карточку, прося сказать сэру Антони Гидрингу и г-ну Филиппу Мастерсу, что онъ проситъ ихъ принять его. На карточкѣ стояло: «Капитанъ Порфирій Платоновичъ Кирсановъ».

Чрезъ нѣсколько минутъ сэръ Антони и Филиппъ принимали капитана Кирсанова въ курительной комнатѣ и старались представиться, — точно посѣщеніе русскихъ флотскихъ офицеровъ для нихъ вещь самая обыкновенная, хотя, на самомъ дѣлѣ, появленіе капитана Кирсанова ихъ сильно изумляло и даже нѣсколько пугало.

— Я васъ задержу не надолго, — вѣжливо сказалъ офицеръ. — Я долженъ, съ вашего позволенія, предложить вамъ одинъ, можетъ быть, нескромный вопросъ. — Онъ оглянулся, чтобы убѣдиться, что всѣ двери заперты, и придвинулся къ сэру Антони. — Простите меня, прошу васъ еще разъ, если мой вопросъ покажется вамъ нескромнымъ. — Я долженъ васъ спросить о вашемъ грузѣ. У васъ на яхтѣ двѣсти-тридцать-семь стальныхъ ящиковъ. Вѣдь мои свѣдѣнія вѣрны?

— Да, — проговорилъ Тони, покраснѣвъ. — Мы дѣйствительно веземъ съ собой этотъ грузъ.

— Вы принесли эти ящики ночью съ Гранъ-Этана, вынувъ ихъ изъ воды. Это было два дня тому назадъ. Конечно, у васъ были свои причины переносить ихъ именно ночью, и я не стану спрашивать. — Онъ улыбнулся. — Но вы не знаете исторіи этихъ ящиковъ, не знаете, что въ нихъ, какъ они попали туда, гдѣ вы ихъ нашли, и кому они принадлежатъ. Если позволите, я все это вамъ скажу.

Послѣ настойчивой просьбы обоихъ друзей, капитанъ Кирсановъ закурилъ папиросу, пустилъ струю дыма и началъ свой разсказъ.

— 27 мая, — сказалъ онъ, — я находился на русскомъ броненосцѣ «Ослябя». Было три часа пополудни, вода просачивалась черезъ пробоину одного бока; носовая часть была уже сильно повреждена и броненосецъ сталъ накреняться на бокъ. Ахъ да, я, кажется, не сказалъ, что это происходило въ цусимскихъ водахъ, въ то время, какъ происходила величайшая морская битва. Мнѣ донесли, что два магазина уже затоплены. Вода лилась на бортъ въ огромномъ количествѣ. Я далъ приказъ остановить машины, велѣлъ экипажу оставить судно и отправился къ капитану. Въ это время, лѣвая часть моста наклонилась въ водѣ и палуба приняла вертикальное положеніе. Капитанъ ухватился за перила. — Какая жалость, сказалъ я ему, что вмѣстѣ съ броненосцемъ погибнутъ полъ-милліона имперіаловъ! Никто, кромѣ адмирала, капитана и меня и нѣсколькихъ младшихъ служащихъ морского казначейства, не знали, что на «Ослябѣ» везутся всѣ фонды балтійскаго флота. Казалось, что деньги совершенно въ другомъ мѣстѣ. Къ удивленію моему, капитанъ отвѣтилъ: «Вы ошибаетесь. Я перенесъ всѣ ящики на „Анадырь“ три часа тому назадъ». Въ это время на палубу нахлынула волна — море было очень бурное и стоялъ сильный туманъ — и капитанъ былъ смытъ. Я потерялъ сознаніе и очнулся на слѣдующій день на японскомъ крейсерѣ «Кассуга».

Капитанъ отпилъ немного виски и продолжалъ:

— Можетъ быть, вы помните, что «Анадырь» исчезъ, и послѣ мѣсяца отсутствія вдругъ появился въ Мадагаскарѣ. Всѣ уже думали, что онъ потонулъ. Изъ шести крейсеровъ второго класса онъ одинъ только и спасся. Что происходило съ «Анадыремъ» во время отсутствія — знаютъ очень немногіе, а тѣ, кто знаютъ — не все скажутъ. Командиръ его умеръ или убитъ. На немъ произошелъ бунтъ. Встрѣтивъ одну изъ яхтъ, которая шла подъ французскимъ флагомъ для наблюденія за японскимъ флотомъ, экипажъ «Анадыря» перенесъ ящики туда подъ командой нѣсколькихъ тайныхъ революціонеровъ среди экипажа. Но нужно было спрятать ящики на время, такъ какъ грабители знали, что стоитъ переждать нѣсколько времени, чтобы фактъ грабежа могъ быть забытъ, и они могли воспользоваться бы своей добычей. Одинъ шотландецъ, находившійся на яхтѣ, подалъ идею спрятать находку въ Гранъ-Этанѣ, помочь свезти туда и опустить на дно грузъ, и подучилъ за это денежную награду. Среди знавшихъ тайну былъ молодой докторъ Павловскій, который вскорѣ послѣ того погибъ во время безпорядковъ. Чтобы избѣжать преслѣдованія полиціи, онъ переодѣлся жандармомъ на горе себѣ, такъ какъ толпа рабочихъ приняла его за дѣйствительнаго жандарма и избила его до смерти камнями. Это происходило на набережной. Онъ попалъ, умирая, въ шлюпку, принадлежавшую пароходу «Волга», которымъ командовалъ капитанъ Поликсфенъ. Павловскій прожилъ еще двѣнадцать часовъ и сообщилъ капитану Поликсфену разныя тайны революціонной партіи. Свѣдѣнія обо всемъ этомъ достигли вскорѣ до морского министерства въ Петербургѣ. Сумма, составляющая почти милліонъ англійскихъ фунтовъ стерлинговъ, имѣетъ значеніе для всякаго правительства. Мнѣ поручено было сдѣлать розыски и дана въ распоряженіе для этой цѣли яхта. Я узналъ, конечно, занимаясь нужными развѣдками, о смерти капитана Поликсфена. Послѣ того я отправился сюда, чтобы выждать и посмотрѣть, что сдѣлать. Я не зналъ одного: гдѣ помѣщаются ящики. Вы будете поражены, до чего я освѣдомленъ относительно всего другого, — относительно вашихъ сношеній съ «Бѣлой Розою» и той первоначальной глупости, если можно такъ выразиться, по которой капитанъ Поликсфенъ открылъ свою тайну брату своему Вальтеру.

— Простите, — сказалъ Филиппъ, — но, судя по вашимъ словамъ, капитанъ Поликсфенъ зналъ, кому принадлежали ящики, и, значитъ, хотѣлъ украсть ихъ?

— Нѣтъ, — спокойно отвѣтилъ капитанъ. — Такого намѣренія у него не было. Дѣло въ томъ, что среди революціонеровъ былъ расколъ, и Павловскому удалось склонить капитана Поликсфена на сторону одной изъ двухъ партій. Ему поручено было захватить ящики съ золотомъ, опередивъ представителей второй партіи, затѣмъ провезти ящики въ адріатическій портъ и получить десять процентовъ за свои труды.

— Недурная награда, — сказалъ Тони.

— Та же награда предлагается теперь русскимъ правительствомъ, отъ имени котораго я къ вамъ являюсь. Я увѣренъ въ вашемъ джентльменствѣ, господа, и въ томъ, что никакія политическія симпатіи не ослабятъ въ васъ чувства справедливости, и потому прошу возвратить ящики ихъ законному владѣльцу, т.-е. императорскому флоту, причемъ я уполномоченъ заплатить вамъ за это семьдесятъ-пять тысячъ фунтовъ стерлинговъ.

— Странно, — сказалъ Филиппъ послѣ короткаго молчанія, переглянувшись съ Тони, — что это предложеніе не было сдѣлана уже давно, черезъ вашего посланника въ Лондонѣ.

— Причина очень простая, — отвѣтилъ капитанъ. — Въ эта дѣло замѣшано очень много высокопоставленныхъ лицъ, и потому нельзя было его поднимать оффиціально, чтобы не скомпрометировать разныхъ людей. Я могу представить вамъ довѣрительныя письма и сдѣлаю это, получивъ вашъ отвѣтъ. Я попросилъ бы васъ только дать мнѣ отвѣтъ не позже, чѣмъ черезъ два часа. Если отвѣтъ будетъ соотвѣтствовать моимъ ожиданіямъ, то я передамъ вамъ нѣчто интересующее васъ — ключи отъ ящиковъ, забытые на «Анадырѣ» тѣми, которые перенесли ящики на яхту. Ключи эти у меня. Военное министерство покупаетъ ящики въ Лондонѣ, и, вѣроятно, вамъ не удалось открыть ихъ.

Капитанъ Кирсановъ поднялся и, улыбнувшись, хотѣлъ откланяться, но Филиппъ, которому Тони шепнулъ что-то на ухо, задержалъ офицера. Онъ сказалъ, что они сразу могутъ отвѣтить утвердительно, и имъ не нужно двухъ часовъ, чтобы рѣшить, что они не воры.

Когда Кирсановъ удалился, то оба друга сразу рѣшили, что это послѣднее приключеніе — самое оригинальное изъ всего, что они пережили.

XXXV

Движеніе по Кингсуэ сильно увеличилось. Лондонцы научились пользоваться этой вновь прорѣзанной улицей, какъ это замѣтили Филиппъ и Мэри въ ясный, солнечный день, когда, по странной случайности, встрѣчающейся, впрочемъ, и въ жизни самыхъ серьезныхъ людей, онъ вдругъ встрѣтилъ ее на улицѣ. Они вернулись въ Англію, приблизительно, за мѣсяцъ до того.

Главная новость, которая встрѣтила ихъ при возвращеніи, — это то, что трупы Вальтера Поликсфена и негра Коко были найдены плававшими на поверхности Гранъ-Этана, но на далекомъ разстояніи одинъ отъ другого. У Поликсфена засѣла пуля въ затылкѣ, и онъ умеръ не оттого, что потонулъ. На тѣлѣ Коко не было внѣшнихъ поврежденій, и, по мнѣнію врачей, онъ утонулъ. Высказывалось предположеніе, что Коко, открывъ тайну Поликсфену, застрѣлилъ его потомъ сзади. По величайшей ироніи судьбы, Поликсфенъ, обманывавшій цѣлые полъ-вѣка самыхъ умныхъ людей на двухъ материкахъ, сдѣлался въ концѣ концовъ жертвой наивнаго Коко, въ головѣ котораго не могло сразу умѣститься болѣе одной мысли. Открытіе труповъ возобновило интересъ Лондона къ почти забытому преступленію. Орасъ снова сдѣлался героемъ среди школьныхъ товарищей; мать Ораса была огорчена, а Мэри и сэръ Антони опять подверглись множеству непріятностей. Полиція, которой теперь ничего не оставалось дѣлать въ дѣлѣ открытія преступленія, проявила необыкновенную энергію. Трехъ друзей снова опрашивали, за ними наблюдали, шпіонили, выводя ихъ изъ себя, пока наконецъ департаментъ полиціи не нашелъ болѣе интересныхъ занятій, и дѣло о Поликсфенѣ не отошло въ древнюю исторію.

Осязательными послѣдствіями дѣла были семьдесятъ-пять тысячъ фунтовъ, выплаченныхъ сэру Антони и Филиппу представителемъ русскаго правительства въ присутствіи французскаго губернатора въ Мартиникѣ. Друзья много спорили объ этихъ деньгахъ и въ концѣ-концовъ рѣшили подѣлить ихъ по-ровну между двумя друзьями.

Въ одинъ іюльскій день Филиппъ и Мэри шли, и вдругъ услышали, какъ маленькіе газетчики выкрикивали послѣднее изданіе «Evening Record» и размахивали плакатомъ съ надписью: «Дневникъ Вальтера Поликсфена». Филиппъ купилъ нумеръ, и такъ какъ они очутились какъ разъ передъ чайной, гдѣ было почти пусто, и только прохаживались молодыя продавщицы въ кокетливыхъ кисейныхъ чепчикахъ, то они вошли, сѣли въ углу у мраморнаго столика и Филиппъ раскрылъ газету.

«Evening Record» потратила много денегъ въ Вестъ-Индіи, наняла спеціальнаго корреспондента и въ результатѣ добыла дневникъ, найденный въ карманахъ пальто Вальтера Поликсфена. Корреспондентъ телеграфировалъ отдѣльные отрывки дневника, и въ этотъ день напечатана была первая часть. Филиппъ погрузился въ чтеніе, потомъ нетерпѣливымъ жестомъ отбросилъ газету и пододвинулъ ее къ Мэри. — Прочтите сами, миссъ Поликсфенъ, — сказалъ онъ, подавая ей листовъ, и она прочла:

«Этотъ Мастерсъ наивенъ, но не дуракъ. Дуракъ я, что не убилъ его. Какъ всѣ великіе люди, я способенъ дѣлать великіе промахи. Въ будущія времена, когда то, что называется теперь преступленіемъ, будетъ изучаться на научныхъ основаніяхъ, мое поведеніе въ этомъ поразительномъ дѣлѣ, съ того момента, какъ я увидѣлъ, что мой дорогой братъ мертвъ, будетъ считаться геніальнымъ, опередившимъ свое время. Я слишкомъ рано жилъ. То, какъ я переплеталъ вымыселъ съ правдой, въ передачѣ дѣла равнымъ людямъ, не говоря уже о геніально вымышленной исторіи испанскаго судна, достойно болѣе великой эпохи. Не стоило тратить его на ХХ-й вѣкъ. Въ ХХ-мъ вѣкѣ такая геніальность опасна.

„Я чуть не выбросилъ Мастерса вчера за бортъ. Почему я этого не сдѣлалъ? Онъ зловреденъ, онъ внушаетъ мнѣ устарѣвшія чувства. Я только потому не выбросилъ его, что я обѣщалъ ему сохранить жизнь. Что за нелѣпое основаніе, Богъ мой!

„Я на секунду потерялъ голову, увидавъ на балконѣ храбраго баронета и ту дѣвчонку. Этого со мной никогда не случалось. Я сразу догадался, что въ ресторанѣ женщина принадлежала къ ихъ компаніи. Недурна собой. Я уже двадцать лѣъ не влюблялся. Мнѣ всегда нравились полныя женщины.

«Глупо было ѣздилъ на „Странникъ“, но меня это позабавило. Въ концѣ концовъ придется прикончить Мастерса. Самое смѣшное, что мнѣ это будетъ непріятно.

„Негры всюду одни и тѣ же. Не умѣютъ держаться твердаго рѣшенія. Почему оно такъ?

„Дѣтскій гнѣвъ Мастерса, когда я разсказалъ ему объ испорченномъ винтѣ, очень интересенъ психологически. Но по-моему…“

На этомъ обрывался дневникъ.

Газета обѣщала читателямъ дать черезъ двѣ недѣли весь дневникъ безъ сокращенія.

Мэри сложила газету и молча взглянула на Филиппа.

— Какія страшныя опасности вы претерпѣли! — сказала она.

— И какова награда! — возразилъ онъ.

— Что же, — тихо сказала она:- деньги? Развѣ стоило…

Онъ быстро оглянулъ ея траурное платье и затѣмъ осмотрѣлся вокругъ, чтобы убѣдиться, что нѣтъ никого по-близости.

— Дорогая, — прошепталъ онъ взволнованнымъ голосомъ, — простите меня. Когда-нибудь, можетъ быть черезъ годъ, я буду просить еще и о другомъ. Я… — онъ сильно покраснѣлъ и быстра прибавилъ:- Пойдемте.

Она съ ласковой улыбкой взглянула на него, и въ ея движеніяхъ была тихая покорность его волѣ. Пройдя дальше мимо театра „Метрополитенъ“, они увидѣли садившуюся въ автомобиль остановившуюся пару, столь занятую другъ другомъ, что они не замѣтили стоявшихъ на панели.

— Джозефина говоритъ, что покинетъ сцену, когда выйдетъ замужъ за Тони, — сказала Мэри.

— А когда вы думаете вернуться на сцену? — тревожно спросилъ Филиппъ.

— Никогда.

Съ англійск. З. В.

„Вѣстникъ Европы“, No№ 2–3, 1908

1907

Content

ОТГОЛОСКИ ВОЙНЫ
ПОВѢСТЬ

I

II

III

IV

V

VI

XIV

XV

XVI

XVII

ХVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

ХХVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

ХХХIII

XXXIV

XXXV