МИКЕЛЬАНДЖЕЛО

(и некоторые замечания об итальянских проводниках вообще)

Я преклоняюсь пред всеобъемлющим гением Микеланджело, этого человека одновременно великого и в поэзии, и в скульптуре, и в архитектуре, великого во всем, до чего он прикасался. Но Микеланджело и за кофе, и за завтраком, и за закуской, и за чаем, и за десертом, и между обедом, — это уже выше сил моих. Я — сторонник разнообразия. В Генуе все принадлежит ему одному, в Милане ему или его ученикам; о ком другом, как не о Микеланджело повествуют вам все проводники в Падуе, Вероне, Венеции, Болонье? Во Флоренции почти все создано его кистью или его резцом; если же какое-нибудь произведение принадлежит не ему, то перед этим произведением он наверное сидел на своем излюбленном камне и рассматривал его, и, в таких случаях, вам показывают этот самый камень. В Пизе все принадлежит ему, за исключением знаменитой старой башни; не покривись она так предательски, наверное и ее тоже приписывали бы именно ему. В Риме с этим Микеланджело особенно ужасно. Он создал собор св. Петра, он создал Пантеон, реку Тибр, Ватикан, Колизей, Капитолий, Тарпейскую скалу, дворец Карберини, Латернскую церковь, Кампанью, Аппийскую дорогу, семь холмов, бани Каракаллы, водоем Клавдия, Cloaca Maxima, — вечный гений создал вечный город и, если не лгут одновременно все проводники, то все, что нарисовано там, принадлежит исключительно его кисти. Мой друг Дэн недавно сказал одному проводнику: «Довольно, довольно, довольно! Я больше не хочу ничего о нем слышать. Скажите коротко и ясно: Бог создал Италию по плану Микеланджело!» Я никогда не чувствовал себя так горячо признательным, так успокоенным, так умиленным и так растроганным, как вчера, когда случайно узнал, что Микеланджело уже умер.

Но одного проводника мы таки отучили от этого Микеланджело. Он таскал нас по длиннейшим галереям Ватикана на протяжении целых миль картин и скульптурных произведений, и по дюжине разных других зал снова — на протяжении целых миль картин и скульптурных произведений; он показывал нам полотна Сикстинской капеллы и столько фресок, что ими можно бы было разукрасить все небо, — и почти все это было работы Микеланджело. Тогда мы попробовали разыграть с ним фарс, при посредстве которого нам уже удавалось приручить некоторых проводников: представившись дураками, мы стали задавать ему самые бессмысленные вопросы. Эти создания настолько доверчивы, что не имеют ни малейшего представления о сарказме.

Он подводит нас к какой-то фигуре и объявляет: Stato brunso (Бронзовая статуя).

Мы равнодушно рассматриваем ее, а доктор спрашивает:

— Работы Микеланджело?

— Нет… не знаю… чьей работы[1]…

Затем мы осматривали древний Римский форум. Доктор опять спрашивает:

— Соорудил Микеланджело?

Проводник удивленно вытаращил глаза.

— Нет… за тысячу лет… до его смерти…

Он подводит нас к Египетскому обелиску. И опять тот же вопрос:

— Кто сделал? Микеланджело?

— О, mon Dieu!.. это, господа… стоит 2.000 уже лет… до его рождения…

Порою этот бесконечный вопрос так его утомляет, что он начинает бояться показать нам еще что-нибудь. В таких случаях бедный малый усиленно старается дать нам понять, что Микеланджело является ответственным за создание только некоторой части вселенной, — но без желательного результата.

Кстати я хотел бы здесь сказать кое-что об этих неизбежных мучителях, — об европейских проводниках вообще.

Конечно, не я один сердечно желал устроиться как-нибудь без проводника или, хоть, — раз уж это положительно невозможно, — сделать его общество, посредством какой-нибудь шутки, наименее вредоносным. Так как нам это, наконец, удалось, то да послужит сие на пользу всем другим.

Проводники знают обыкновенно английский язык как раз настолько, чтобы устроить у вас в голове самый безобразный сумбур представлений и понятий, — так что в конце концов начинаешь сомневаться, голова-ли у тебя на плечах? Все свои истории они заучили наизусть, — историю каждой картины, каждой колонны, каждого собора и каждой вообще диковинки, которую показывают. Они повторяют эти истории, как попугаи, — а если вы их перебьете или в каком-нибудь месте спутаете, то им приходится возвращаться назад и начинать все сначала. Так как в течение всей своей жизни они занимаются исключительно показыванием приезжим всяких знаменитых редкостей и выслушивают при этом выражения их удивления, то величайшую, конечно, радость для них составляет возможность вызвать в вас изумление. Видеть восторг экзальтированной публики — обратилось у проводников в страсть. Они так привыкли к этому, что не могут вовсе жить в трезвой атмосфере. Как только мы открыли это, тотчас же было решено никогда больше ничем не восторгаться, ничему не удивляться и пред величайшими диковинами демонстрируемыми проводниками, не выказывать ничего, кроме спокойного равнодушия и наивного безразличия. В этом мы уловили их слабую струну, на которой с тех пор играли с большой для себя пользой. Иногда мы доводили этих людей, как говорится, до белого каления, но за то сами никогда не утрачивали прекрасного расположения духа.

Специальность предлагать вопросы принадлежит обыкновенно нашему доктору, в виду того, что он, искусно владея личными мускулами, может сразу придать своей физиономии совершенно идиотское выражение и в тон своего голоса вложить целую массу самой дурацкой наивности. Это, кажется, его природные способности.

Генуэзские проводники особенно радуются, если им удается заполучить кампанию американцев: американцы всем так легко восторгаются и впадают в такое истое оцепенение, а иногда даже в столбняк пред каждой реликвией Колумба.

Наш тамошний проводник припрыгивал вокруг нас так, как будто бы он нечаянно проглотил пружинный матрац. Он едва сдерживался от нетерпения, взывая к нам:

— Сюда, господа… идите, господа! Я показываю вам письмо., которое писал сам Христофор Колумб! Он сам его написал… собственными руками!

Он повел нас в городской архив. После многочисленных, скучнейших опытов в открывании и запирании разных замков, был, наконец, извлечен и разложен перед нами этот знаменитый, сильно попорченный документ. Глаза проводника светились восторгом. Он припрыгивал около нас, тыкая пальцем в пергамент.

— Ага!.. что я говорил вам, мои господа! А что?!.. Смотрите-ка сюда! Подпись Христофора Колумба!.. Сам подписался!..

Мы тотчас же придали нашим физиономиям равнодушно-безразличное выражение. Доктор в течение мучительно-долгой паузы тщательно со всех сторон осматривал документ. Затем, не выражая ни малейшего интереса, он спросил:

— Эй, вы, как вас, — Фергюсон что-ли?.. — как, вы говорите, звали того человека, который написал это?

— Христофор Колумб! Великий Христофор Колумб!

Снова самое тщательное исследование документа.

— И вы говорите, что это он сам написал… или как это было?..

— Собственноручно написал!.. Христофор Колумб!.. Его собственная подпись… Сам писал!

Доктор положил документы обратно и сказал:

— Я знавал в Америке мальчиков, которым было не больше 14 лет и которые умели писать куда лучше, чем это!..

— Да, но ведь это он писал… он сам, великий Христофор…

— Все равно, кто бы он ни был. Это сквернейший почерк из всех, которые я когда-либо видел. Вы, пожалуйста, не воображайте, что можете сколько угодно морочить нас только потому, что мы иностранцы. Но мы далеко не дураки. Итак, если вы можете показать нам образцы каллиграфии, на которые действительно стоит взглянуть, то показывайте, — а если нет, — то лучше пойдем куда-нибудь в другое место.

Мы пошли в другое место. Проводник был заметно разочарован в своих ожиданиях, но попробовал сделать еще один опыт. У него имелось в виду нечто, долженствовавшее, по его убеждении, восторжествовать над нашим равнодушием.

Он сказал:

— Ну, теперь, мои господа… идите за мной и я вам покажу что-то совсем прекрасное… Великолепный бюст Христофора Колумба, — божественно!.. необычайно!..

Он подвел нас к этому великолепному бюсту, — он и в действительности был великолепен, — отскочил назад и стал бить себя в грудь.

— А-а!.. вот, вот!.. Посмотрите, мои господа… Превосходно! Величественно!.. Бюст Христофора Колумба!.. Чудный бюст, чудный пьедестал!

Доктор одел на нос пенсне, приобретенное им специально для подобных случаев.

— Как, вы говорите, зовут этого господина?

— Христофор Колумб! Великий Христофор Колумб!

— Так, так, — Христофор Колумб. Великий Христофор Колумб. Однако, что же он такое совершил?

— Открыл Америку. Он Америку открыл… Разве этого вам мало?

— Что такое, он открыл Америку? Ну, это уже вы, кажется, заврались! Мы теперь прямо из Америки. Там о нем ни слуху, ни духу!.. Христофор Колумб… гм… очень миленькое имя, очень… Он уже умер?

— О corpo di Baccho! Уже триста лет.

— Ага! от какой болезни он умер?

— Я не знаю… я не могу этого сказать.

— Но, однако!.. может быть, от оспы?

— Я не знаю, мои господа… Не знаю, отчего он… умер…

— Так, пожалуй, от кори?

— Может быть, может быть… я не знаю… я думаю, что от какой-нибудь болезни… он умер…

— Родители еще живы?

— Немыслимо?

— Жаль. А, скажите пожалуйста: где же тут бюст, а где пьедестал?

— Santa Maria! Вот это бюст, а вот это — пьедестал.

— Так, так… Теперь я понял. Счастливое сочетание… Действительно, весьма счастливое сочетание!

Одурачив нашего Генуэзского проводника, мы поняли, что, практикуя тот же прием, всегда обеспечим себе победу и в будущем. Иначе эти проводники замучили бы нас до смерти.

В Римском Ватикане, в этом удивительном хранилище всевозможных замечательных сокровищ, мы провели несколько часов под ряд. Но и здесь мы обезоружили нашего проводника своей сдержанностью. Иногда мы были уже близки к тому, чтобы выказать интерес или даже восхищение, но всегда во время сдерживались, правда, иногда это было трудно, но за то всегда приводило к прекрасному результату. Едва-ли кто-нибудь другой справился бы с такой задачей в Ватиканском музее. Проводник наш был вне себя: он просто ошалел. В стремлении поразить нас самыми замечательными диковинами, он суетился почти до потери ног и выказывал необычайное проворство, но все напрасно. Он приберег к концу то, что считал величайшим чудом, — мумию египетского царя, наиболее хорошо сохранившуюся из всех существующих на свете. Он подвел нас к ней. На этот раз он был так уверен в своей победе, что к нему даже вернулась часть утраченного энтузиазма.

— Вот, вот, мои господа! Вот мумия, мумия!

Пенсне спокойно и критически, как обыкновенно, утвердилось на носу доктора.

— А-а!.. как вас, — Фергюсон?.. Так-ли я вас понял?.. Как звали этого молодца?

— Как его звали?.. Я не знаю его имя… Это мумия! Египетская мумия!

— Да, вот что! Родилась здесь?

— О, нет!.. Египетская мумия.

— Совершенно верно! Вероятно, француженка?

— Да, нет же… ни француженка, ни римлянка… Родился в Египте.

— Где? В Египте? В жизни моей никогда не слышал ничего об Египте! Вероятно, заграничное местечко? Мумия, мумия… Гм, и ведь как тихо и спокойно лежит… Эге! да она, кажется, мертвая?!

— Oh sacré bleu! Уже 3.000 лет.

Доктор гневно накидывается на него:

— Послушайте, что же это такое, черт возьми! Или вы нас считаете за китайцев, только потому, что мы иностранцы и хотели бы кое-чему поучиться! Не думаете-ли вы нас поразить каким-то несчастным трупом из лавки старьевщика? О, черт вас возьми, да я вас за это!.. я вас… Если у вас есть наготове какой-нибудь симпатичный, свеженький трупик, покажите его… А нет, так ну вас к дьяволу вместе с этой тухлятиной!

Наш проводник был француз. Совершенно бессознательно он отплатил нам за нашу шутку. На следующее утро он явился к нам в отель, с целью узнать, тут-ли мы еще, и, насколько мог, описал нас так ярко, что хозяин почти сразу догадался, о ком именно ждет речь. Он закончил свое описание, указав, между прочим, что мы несомненно сумасшедшие. Мы нисколько не были на него в претензии за эту безобидную и с его точки зрения вполне добросовестную характеристику.

1896

Примечания

1

В подлиннике проводники выражаются на исковерканном английском языке. При переводе на русский язык мы не сочли необходимым его коверкать, сохранив только характерную бессвязность и неуклюжесть оборотов итальянских чичероне. Переводчик.

Content

МИКЕЛЬАНДЖЕЛО
(и некоторые замечания об итальянских проводниках вообще)

Примечания