Майкл Суэнвик

ТАНЦЫ С МЕДВЕДЯМИ

Марианне, которая для меня прекрасна, как и Россия

Благодарности

Во-первых, я обязан Алексею Безуглому, Андрею Матвееву, Борису Долинго и всем остальным моим русским друзьям — огромное спасибо за доброту, тепло, гостеприимство и за помощь в работе над этим романом. Также выражаю благодарность Эйлин Ганн, Грегу Фросту и Тому Пёдому за то, что они поделились со мной специальными знаниями. Спасибо Джерри Уэббу за описание Байконура и Ванессе Уайт за имена для сервилей. Помощь в навигации по улицам Москвы была предоставлена Фондом поддержки искусств М. К. Портера.

Пояснение

Я пишу о вымышленной России, которой никогда не существовало в действительности. Я ни от кого не слышал о ней — об этой фантастической России, — которой нет, не было и быть не могло, поэтому моим читателям ни в коем случае не следует путать ее с реальностью. Я никоим образом не имел намерения оскорбить или обидеть ни страну, ни ее народ. Этими людьми я безмерно восхищаюсь: они заслужили гораздо лучшей участи, чем та, которая им когда-либо выпадала.

За некоторое время до…

Последнего человека приволокли на окраину.

В незапамятные времена Байконур являлся сверкающим алмазом человеческих дерзаний, местом, откуда древние герои выводили гигантские машины за пределы неба. Теперь же здесь раскинулось подворье ада. Солнце опустилось за горизонт, и город окутался дымом. Но красный свет печей и внезапные выбросы газовых хвостов освещали разрозненные фрагменты непостижимых сооружений, оплетавших руины Эпохи Космоса. Они обнажали уродство, отрадное лишь нечистому.

Человек был наг. По бокам от него, едва различимые в беззвездной ночи, шли или скакали металлические демоны: кто на двух ногах, а кто на четырех. Если человек отставал, твари подгоняли его, толкая пленника в спину и больно покусывая его за пятки. Все они двигались сквозь металлический лес, под переплетением труб и милю автономных механизмов, сердито колотящих, рвущих, сваривающих, роющих. Шум терзал человека, но к этому моменту боль уже практически ничего не значила.

На краю города ватага остановилась.

— Подними глаза, человек, — рявкнул один из демонов.

Тот неохотно повиновался.

Контраст между цивилизацией и неосвоенной землей был разителен. На расстоянии шага от городской границы устремленные ввысь причудливые сооружения из железа и бетона уступали место буйной растительности. В воздухе еще воняло дымом, но за миазмами горелого угля и химикатов проступал пряный запах степи. Далеко впереди сгустки тьмы отмечали невысокие холмы Байконура.

Мужчина глубоко втянул воздух и закашлялся, едва не задохнувшись. Затем произнес:

— Я рад увидеть это место перед смертью.

— Возможно, ты не умрешь.

Внезапно пленник заметил тени, выскальзывающие из города и припадающие к земле. Они крались вдоль кромки строений. Мужчина признал в них сородичей тех машин, которые поймали его, заточили, мучили и теперь привели сюда.

— Какую бы игру вы ни затеяли, я в нее играть не стану.

— Мы усовершенствовали наркотик, выделенный из миазмов твоего несчастья, и сейчас надежный курьер везет его в Москву, чтобы, размножить, — процедил демон. — Таким образом, ты для нас бесполезен. Твои запасы полностью исчерпаны, поэтому мы дадим тебе фору — до самых холмов, — прежде чем пустимся за тобой.

— Теперь ясно, что произошло с моими товарищами. Вы привели их сюда, одного за другим, выпустили и загнали.

— Да.

— Что ж, я достаточно настрадался. Я больше не дам вам играть со мной — и что бы вы ни сказали, я не изменю своего решения.

Долгое время демоны не шевелились и не издавали ни звука. Пленнику не давала покоя иррациональная мысль. Вдруг твари общаются между собой молча? Наконец, из темноты раздался голос второго демона:

— Один из ваших некогда улизнул от нас много лет назад. Кто знает, может, ты станешь вторым.

И тогда последний человек на Байконуре неуверенно повернулся лицом к северу. Пошел. А затем побежал.

1

В самом сердце Кремля князь Московии грезил об империи. Советники и шпионы, собранные с каждой четверти разрозненных останков Старой России, приходили нашептывать ему слухи и сплетни. Многих информаторов он выслушивал бесстрастно. Но иногда мог кивнуть или пробормотать пару негромких слов. Потом во все стороны страны посылались гонцы — снабжать военный флот, перебрасывать войска, успокаивать союзников, ублажать тех, кто, по его мнению, мог обмануть князя или ввести в заблуждение. Тогда он вызывал к себе главу тайной полиции и действовал по-иному. В таких случаях после обтекаемых, но не оставляющих простора для толкования фраз очередной саботажник оправлялся на вражеское производство. А иногда наемный убийца выслеживал вероломного княжеского друга.

Мозг великого правителя не знал покоя. Он думал о радикально настроенных студентах в либеральном государстве Великого Санкт-Петербурга, которые баловались запрещенной электронной магией. Проникал мыслью в кузницы Екатеринбурга Сибирского, где отливали могучие пушки и ослепленные жадностью глупцы стремились восстановить утраченный промышленный прогресс. В Киеве, в Ново-Рутении и в Суздальском княжестве он искал честолюбивых людей, дабы вдохновлять или подкупать их. Следил за перемещениями монахов, гангстеров, диссидентов и проституток в подземельях самой Москвы и был в курсе колебаний цен на гашиш и опиум. Терпеливый, как паук, князь плел свои сети. Бесстрастный, как горгулья, он делал то, что должно было быть сделано. Его мысли простирались от торговых портов на Балтике до пиратских верфей на Тихоокеанском побережье, от населенных шаманами окраин Арктики до радиоактивных пустырей монгольской степи. Он всегда наблюдал.

Но ничьи мысли не могут быть вездесущими. И поэтому могущественный монарх сплоховал и пропустил единственную и величайшую угрозу, а враг тихонько проскользнул через имперскую границу и очутился на огромной заброшенной территории. То место некогда называлось Казахстаном…

Караван медленно тащился через унылый и пустынный край. Каждый из трех ярко раскрашенных и тяжело нагруженных фургонов тянули по шесть неандертальцев. Люди-звери стоически брели вперед, не глядя по сторонам. Потрепанные фланелевые куртки и тяжелые ботинки придавали грубым созданиям еще большее сходство с животными. Замыкал шествие гордый великан на великолепном белом скакуне. Во главе процессии виднелись две фигурки поменьше на ничем не примечательных лошадках. Первый всадник и сам был неприметен до такой степени, что отвернись — не вспомнишь. Второй, несмотря на человеческую осанку и позу, мог похвастаться шерстью, хвостом и ушастой собачьей головой.

— Наконец-то мы в России! — воскликнул Даргер. — Если уж говорить начистоту, временами мне казалось, что мы никогда не доберемся.

— Путешествие выдалось нелегким, — согласился Довесок, — и весьма трагическим для большинства из наших спутников. Однако теперь, когда мы приблизились к цели, я уверен, что приключение запечатлеется в нашей памяти, а потом наши жизни снова войдут в привычное безмятежное русло.

— Я не столь оптимистичен, мой друг. В начале пути нас сопровождали сорок фургонов и компания из сотен человек, куда входили ученые, фокусники, инженеры-генетики, музыканты, сказители и трое лучших поваров Византии. А сейчас взгляни на нас, — мрачно продолжал Даргер, — над экспедицией тяготеет рок, и ситуация может только ухудшиться.

— Но мы-то уцелели, и посол с сокровищами халифа тоже. Безусловно, это знак! Госпожа удача, как бы дурно она ни обошлась с остальными участниками, проявила к нам благосклонность.

— Возможно, — с сомнением отозвался Даргер. Он, прищурившись, рассматривал разложенную поперек седла карту. — Согласно маршруту, нам полагалось добраться до Городишка давным-давно. Но он почему-то продолжает пятиться от нас так же упорно и глумливо, как и наши мечты о богатстве. — Даргер сложил карту и убрал ее в накладной карман, специально пришитый на чехол калаша ныне покойным шорником. — Если фортуна собирается нам улыбнуться, то пусть хоть намекнет.

Внезапно на вершине подъема холмистой дороги появилась оседланная лошадь с брошенными поводьями и затрусила к собеседникам.

Даргер потрясенно заморгал. Но его ловкий и быстрый товарищ развернул своего коня и, когда лошадь поравнялась с ним, ухватил ее за вожжи и остановил животное. Довесок спешился и пытался успокоить беглянку, а к друзьям, возмущенно топорща усы, уже подъехал посол.

— Порождения ехидны, какое предательство вы затеяли на сей раз?

Даргер, привыкший к экстравагантной риторике своего нанимателя, воспринял эту речь как простой вопрос.

— Похоже, лошадь сбросила седока, принц Ахмед.

— Она потная от скачки, — добавил Довесок. — Надо хорошенько вытереть ее. Затем мы отправимся на поиски упавшего всадника. Наверняка он попал в беду.

— Всаднику придется позаботиться о себе самому, — ответил принц Ахмед. — Моя задача слишком важна, чтобы шнырять по бездорожью, разыскивая беспечного олуха, который свалился на землю из-за избытка алкоголя в организме. Лошадь — наш трофей, и я добавлю ее к нашим прискорбно истощенным ресурсам.

— По крайней мере, — произнес Даргер, — позвольте снять с бедного создания седло и седельные сумки.

— Дабы ты и твой песьемордый прихвостень разграбили их содержимое? Аллах не допустит, чтобы я настолько ослабел умом!

Выпрямившись во весь рост, Даргер холодно возразил:

— Ни один человек не имеет оснований обвинять меня в воровстве.

— Да ну? Неужто не имеет? — поджал губы принц Ахмед.

Он решительно развернул своего коня, проскакал к последнему фургону и коротко постучал в дверь. Смотровое окошечко скользнуло в сторону. Ахмед сказал кому-то несколько слов, и оно снова закрылось.

— Не нравится мне это, — прошептал Даргер. — Как думаешь, он нашел письмо?

Довесок пожал плечами.

Дверь на мгновение приоткрылась и сразу же захлопнулась, у посла в руке оказалась полевая сумка на длинном кожаном ремне. Конь Ахмеда легким галопом потрусил обратно к парочке.

— Видите? — Ахмед ткнул сумку им в лицо. — Полагаю, она вам знакома!

— Право же, сэр, — вздохнул Даргер. — Зачем задавать друг другу риторические вопросы?

— Первый раз мы увидели ее с борта нашего корабля, — вымолвил Довесок. — На полпути через Каспий, на унылом скалистом берегу вахтенный заметил грубую хижину, которую мог выстроить изгнанник. А перед лачугой были воткнуты три шеста. На одном из них висело знамя Византийской империи. На втором развевался флаг курьера. На третьем чернел вымпел биологической опасности. В дверном проеме хижины висел этот самый кейс. Четыре предмета и подсказали нам, что гонца послали прямым путем через зачумленные Балканские земли. Бедняга заплатил за свое мужество тем, что словил один из множества вирусов времен войны: попался в сети эндемичной заразы. Типичный случай для тех несчастных краев.

— Вы сходили туда на шлюпке и забрали кейс. Одни.

— Если честно, сэр, мы сделали это по вашему приказу.

— Вы предположили, что Довесок, генетически модифицированный в человеческий облик, однако сохранивший геном благородного пса, скорее всего, окажется неуязвим для подхваченной курьером заразы, — продолжал Даргер. — Мы с ним оспаривали ваши доводы, и, кстати, весьма активно, но потерпели неудачу. Вы пригрозили размозжить нам обоим головы и, если я правильно помню, «скормить их бесполезное содержимое крабам».

— Как бы то ни было, я туда отправился, — продолжал Довесок. — Одного взгляда внутрь хижины хватило, чтобы понять — посланник мертв. Я забрал его кейс, как было велено, и принес его вам. Теперь он — в ваших руках.

Принц кисло улыбнулся.

— Мне и тогда показалось странным, что в кейсе не нашлось ничего серьезного. Все письма были транзитные и незначительные, словно их положили, воспользовавшись оказией в Москву. Но ничего такого, что оправдало бы такое рискованное путешествие, не обнаружилось. Я внимательно наблюдал за вами с корабля, и хотя вы шарили в сумке…

— Я лишь хотел убедиться в сохранности ее содержимого.

— … у вас не имелось возможности выбросить письмо. На берегу было пустынно, и за вами все время наблюдали. Впоследствии я много раз размышлял над парадоксом, каждый день на протяжении избыточно наполненных событиями недель… И наконец-то я нашел ответ. — Принц сунул руку в кейс. — На дне есть второй слой кожи. С одной стороны шов отошел. Для прохвоста вроде вас проще простого засунуть конверт под него, где он легко ускользнет от внимания.

С победной улыбкой принц Ахмед извлек письмо в безошибочно узнаваемом красном конверте с печатью Византийской Секретной Службы.

— Вот оно — подробное изложение вашего вероломства и обмана, которое вы пытались от меня скрыть!

Довесок презрительно вскинул нос.

— До сего момента я этой штуки ни разу в жизни не видел. Должно быть, письмишко сюда спрятал гонец по соображениям, известным только ему одному.

Посол отшвырнул кейс и левой рукой встряхнул лист бумаги, разворачивая его.

— Для начала вы получили свои настоящие места в качестве моих секретарей, представив мне поддельные рекомендательные письма от Краковского султана — персонажа и должности, каковых, как выяснилось в ходе позднейшего расследования, не существует.

— Сэр, любой приукрашивает свое резюме. Это в худшем случае мелкий грех.

— Вы утверждали, что являлись личными фаворитами членов Совета Магов и, следовательно, способны обеспечить безопасный проход через Персию без подкупа. Позже, когда я вас заподозрил, вы заявили, что, мол, руководство сменилось и ваши покровители нынче в опале. Истина, как выяснилось, заключалась в том, что до сего момента вы восточнее Византии не бывали.

— Маленькая невинная ложь, — светским тоном отозвался Даргер. — У нас дела в Москве, а вы как раз направлялись в ту сторону. Нам подвернулся случай присоединиться к вашему каравану Конечно, Совету Магов пришлось как следует заплатить. Но они бы обязательно потребовали свою долю. Поэтому вам наш обман ничего не стоил.

Правая рука посла, лежавшая на рукояти скимитара,[1] побелела. Конь, чувствуя напряжение всадника, нервно переступал с ноги на ногу.

— Далее здесь говорится, что вы оба — закоренелые мошенники и плуты, обманом пересекшие Европу.

— Мошенники — такое грубое слово. Лучше сказать, что мы живем своим умом.

— Кроме того, — напомнил Довесок, — за исключением неандертальцев, у вас никого не осталось. И на недров, пусть они сильные и верные, хотя у них и выбора-то нет, едва ли можно положиться в критических обстоятельствах.

Главный неандерталец по имени Энкиду обернулся и свирепо оскалился.

— Чтоб тебя через колено, щенок! — огрызнулся он.

— Я ничего дурного в виду не имел, — затараторил Довесок. — Иногда бывают ситуации, когда быстрота ума важнее силы.

— И твою мамашу тоже.

Не обращая внимания на перепалку, посол продолжал:

— В Париже вы продали бизнесмену местоположение давно утраченных останков Эйфелевой башни. В Стокгольме раздавали правительственные должности и королевские титулы, на которые не имели права. В Праге спустили големов на ничего не подозревающий город.

— Голем является сверхъестественным созданием, а следовательно, абсолютно нереальным, — уточнил Даргер. Его скакун заржал, будто соглашаясь с хозяином. — Те, о ком вы говорите, были роботами или андроидами… Признаю, классификация немного путается, но, тем не менее, это обычные продукты призрачной технологии времен Утопии. Мы оказали Праге услугу, обнаружив их существование прежде, чем они получили возможность причинить тот или иной реальный вред.

— Вы сожгли Лондон дотла!

— Допускаю, что мы находились там, когда он горел. Но едва ли это наша вина. Не полностью. Однако, к счастью, крупные участки города уцелели.

— Это уже давно в прошлом, — твердо заявил Довесок. — Главное, помнить о вашей миссии. Бесценные Жемчужины — вы ведь не забыли о них? Они доверены вам самим халифом! Вам надлежит вручить их кузену халифа — князю Московии — в знак взаимной, неизменной и братской любви и в надежде склонить князя согласиться на определенные торговые послабления, когда сообщение между странами нормализуется. Сэр, посол с двумя секретарями есть жертва трагических обстоятельств. Посол же без единого секретаря попросту смешон.

— Да-да… Только поэтому вы еще живы, — прорычал принц Ахмед. Затем, обуздав ярость, добавил: — Беседа становится утомительной. Ваша верность в лучшем случае сомнительна, и мне придется долго и серьезно обдумать вашу конечную участь, когда мы доберемся до Москвы. Но в данный момент мне, как вы подметили, не хватает слуг, а от вас есть некоторая польза, хоть и небольшая. Например, навигация. Надеюсь, вы скоро найдете этот… Городски?

— Городишко, — поправил Даргер. Он достал карту и ткнул в какую-то точку. — Он расположен чуть дальше по дороге.

— Надеюсь, вы умеете читать карту? — съязвил принц и, не дожидаясь ответа, ускакал Бесхозную лошадь он забрал с собой, чтобы привязать к заднему фургону, дабы она могла остыть.

Даргер снова мрачно уставился на карту.

— До сих пор умел.

Но, хотя день перешел в сумерки и воздух посвежел, Городишко не появился на горизонте.

Даргер нехотя признал поражение и принялся озираться по сторонам в поисках места для лагеря. Неожиданно он обнаружил слабую искру света у развалин древней церкви. По мере приближения свет рос и вскоре превратился в костер, сложенный на островке голой земли между храмом и дорогой. На камне понуро сидел человек в плаще с капюшоном. Он не пошевелился, когда караван приблизился.

— Эй, друг! — крикнул Даргер.

Тот не отозвался, и тогда Даргер поскакал вперед, оставив остальных позади. У огня он спешился и, разведя руки вверх, дабы продемонстрировать свои мирные намерения, подошел к сидящему.

— Мы ищем место под названием Городишко. Может, вы в силах нам помочь?

Человек мотнул головой, как будто изо всех сил рванул что-то зубами, но не заговорил.

— Милостивый государь, — не сдавался Даргер, выговаривая слова тщательно и медленно в надежде, что этот персонаж, несомненно, иностранец, немного понимает по-английски. — Нам нужна самая лучшая гостиница или в крайнем случае…

Человек бешено затрясся, и его плащ распахнулся, обнаружив веревки, опутывавшие его тело, руки и ноги. Даргер остолбенел и в тот же миг разглядел, что мужчина привязан к невысокому столбу. Вбитые в землю колышки, к которым крепились веревки, удерживавшие пленника в полной неподвижности.

Он был распялен, как козел на тигриной охоте.

Выплюнув остатки истерзанного кляпа, несчастный прохрипел:

— Киберволк!

Из церковных теней метнулось что-то серое и мохнатое, блеснув металлическими клыками. Тварь прыгнула прямо Даргеру на грудь. В изумленной панике тот развернулся, чтобы бежать, но запутался и упал на спину.

Это его и спасло.

Волкообразное туловище пролетело над Даргером, не причинив ему вреда. Одновременно он услышал тройной сухой треск — Довесок выстрелил из своего калаша. Из тела монстра забили струйки темной жидкости. Ему полагалось сразу умереть, однако киберволк лихо приземлился на четыре лапы и тотчас же с рычанием кинулся на коня Довеска. Тот забился в истерике, и хозяину пришлось его унимать. В этот момент принц Ахмед, которого при всех его недостатках нельзя было обвинить в трусости, выхватил свой скимитар и поскакал вперед, закрывая Довеска от нападающего.

Монстр прыгнул.

Они сплелись: волк и посол свалились со вставшего на дыбы жеребца.

Вдруг огромная ручища сунулась в клубок плоти и без малейшего усилия выдернула оттуда волка. Тот мотал головой, яростно щелкая челюстями, из пасти летели искры. Но Энкиду, самый большой и дюжий из неандертальцев, был неустрашим. Он схватил волка за горло, затем поднял бьющуюся тварь в воздух и резким движением свернул ей шею.

Энкиду швырнул врага наземь. Голова монстра безжизненно перекатывалась, но лапы еще скребли грунт, ища опоры. Кое-как ему удалось встать. Но тут подоспели второй и третий неандертальцы — Голиаф и Геракл — и принялись топтать ему хребет тяжелыми сапогами. Пять, шесть, семь раз опустились их ноги, и, наконец, тварь замерла.

Дохлое чудовище представляло собой противоестественную смесь волка и машины. Зубы и когти у нее были сделаны из заточенной стали. Там, где кусок шкуры оторвался, тускнели и гасли крохотные огоньки.

— Быстрый ум, да? — насмешливо произнес Энкиду. — Хрен тебе.

Он и его товарищи как по команде развернулись и зашагали обратно к фургонам. Кучка их братьев до сих пор стояла на страже бесценных сокровищ, заключенных внутри.

Весь бой, от начала до конца, занял меньше минуты.

Довесок спешился и занялся принцем Ахмедом, пока Даргер развязывал незнакомца. Веревки спали, и мужчина, шатаясь, поднялся. Одежда русского покроя и черты лица явно свидетельствовали о том, что мужчина не мог принадлежать к представителю иного народа.

— Вы в порядке, сэр? — спросил Даргер.

— Спасибо! Ты спас мне жизнь. Чудовище могло меня убить, — ответил тот и расцеловал Даргера в обе щеки.

— Что ж, весьма признателен, — сухо заметил Даргер.

Довесок поднял голову от распростертого тела.

— Даргер, с послом нехорошо.

Быстрый осмотр павшего не обнаружил ни сломанных костей, ни иных серьезных повреждений, за исключением четырех длинных царапин, которые киберволк оставил на щеках принца. Однако Ахмед был не просто в обмороке, но и смертельно бледен.

— Что еще за запах? — Довесок склонился над послом и глубоко втянул воздух. Потом он подошел к убитому волку и понюхал его когти. — Яд!

— Уверен?

— Точно, — Довесок с отвращением наморщил нос. — Так же как не вызывает сомнений, что волк был уже мертв, когда напал на нас, и давно. Его плоть начала разлагаться.

Даргер считал себя человеком науки. Тем не менее мурашки суеверного ужаса пробежали у него по позвоночнику.

— Но как?

— Не знаю, — Довесок поднял волчью лапу — из подушечек пальцев торчали странно коленчатые металлические косы — и уронил ее обратно. — Давай-ка позаботимся о нашем нанимателе.

Под руководством Довеска двое неандертальцев принялись за дело. Они извлекли из горы багажа, привязанной к крыше фургона, носилки и осторожно уложили на них бесчувственное тело принца. Затем старательно натянули на свои ручищи шелковые перчатки и отнесли носилки к заднему фургону. Довесок почтительно постучал. В двери открылось смотровое окошечко.

— Требуются ваши медицинские навыки, — быстро произнес Довесок. — Принц… боюсь, его отравили.

Глазок захлопнулся. Когда Довесок отступил, дверь отворилась, и неандертальцы внесли тело в открывшуюся темноту. Спустя секунду они спустились обратно и снова поклонились.

Дверь закрылась.

Неандертальцы сняли перчатки и снова заняли свои места в упряжке. Энкиду проворчал нечто вроде команды, и фургоны рывком вновь двинулись вперед.

— Как думаешь, он выживет? — с тревогой спросил Даргер у Довеска.

Геракл скосил на них глаза.

— Выживет, если не помрет, — буркнул он, а когда сосед одобрительно ткнул его в плечо кулаком, добавил: — Хау! — Затем он толкнул шедшего впереди неандертальца, дабы привлечь его внимание: — Слыхал? Он спросил, будет ли жить принц Ах-медь, а я сказал…

Тем временем спасенный ими русский нашел своего коня и отвязал его от последнего фургона. Он прислушивался к странным речам, но лишь недоуменно пожимал плечами. Внезапно он обратился к Даргеру:

— Ты не понимаешь, что я говорю?

Даргер беспомощно развел руками.

— Боюсь, я не знаю твоего языка.

— Тпру! — произнес русский, и лошадь опустилась перед ним на колени. Он пошарил в седельной сумке и извлек на свет серебряную флягу ручной работы. — Выпей — и сразу поймешь! — Он поднял емкость, потряс ей перед собой и протянул ее Даргеру.

Тот уставился на флягу.

Русский нетерпеливо отдернул сосуд, отвинтил крышку и сделал долгий глоток. Потом с искренним порывом ткнул ею вперед.

После этого отказаться было бы грубо. Поэтому Даргер пригубил темную жидкость.

Вкус был знакомый: ореховый, горьковато-пряный с намеком на дрожжи. Словом, разновидность обучающего эля, наподобие тех, которые использовались среди всех достаточно развитых народов для передачи из поколения в поколение эпической поэзии и практического опыта в различных областях.

Сперва Даргер ничего не почувствовал. Он уже собирался сообщить об этом, но неожиданно вздрогнул. Теперь он ощутил острую боль и внутреннюю дрожь, каковые неизбежно сопровождали проникновение нанопрограмм через стенки сосудов в ткань мозга, Даргер еще не успел ничего толком зафиксировать в сознании, а русский язык уже выстроился в его мозгу в четкую систему. Даргер покачнулся и едва не упал.

Он пошевелил челюстью и губами, распределяя лингвистическую кашу во рту, будто пробовал новую и удивительную еду. Русский на вкус отличался от всех языков, которые он до сих пор поглощал: скользкий от многочисленных Ш и Щ, гортанный от буквы К и жидкий от всевозможных смягченных согласных. Он влиял даже на способ мышления. А грамматическую структуру в основном заботило, кто куда пошел, куда конкретно человек направлялся и рассчитывал ли он вернуться. Язык уточнял, передвигался ли некто пешком или на транспорте, и имелись глагольные приставки, устанавливающие, двигается ли некто вверх по чему-либо, сквозь или вокруг. Кроме того, здесь сразу же различались действия, совершаемые привычно (скажем, заглядывать в паб по вечерам) или единожды (пойти в тот же самый паб, но с конкретной целью). Подобная ясность могла оказаться весьма полезной человеку Даргерова рода занятий при составлении планов. Многие ситуации язык воспринимал безлично и пестрел всякими «необходимо, возможно, невозможно, запрещено». Однако это тоже могло пригодиться Даргеру, особенно учитывая его профессию и вопросы, связанные с совестью.

Даргера слегка мутило, и он резко выдохнул.

— Спасибо, — сказал он по-русски, передавая флягу Довеску. — Вы сделали нам исключительный подарок, — добавил он.

Стилистическое изящество сразило Даргера наповал. Он решил непременно купить флягу произведений Гоголя, как только доберется до Москвы.

— Сто раз на здоровье, — ответил русский. — Иван Аркадьевич Гулагский, к вашим услугам.

— Обри Даргер. А это мой друг — сэр Блэкторп Рэйвенскаирн ди Плю Пресьё. Коротко Довесок. Американец, разумеется. Расскажите же, как, во имя всего святого, вас угораздило попасть в такое бедственное положение, в котором мы вас обнаружили.

— Мы впятером охотились на демонов, а те выслеживали нас. Трое кинулись на нас из засады. Все мои товарищи погибли, а меня поймали, хотя мне удалось убить одно из чудовищ, прежде чем остальные двое схватили меня. Уцелевший выставил меня в качестве приманки, как вы видели, и отпустил моего бедного коня в надежде, что тот привлечет потенциальных спасителей. — Гулагский ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы. — Он и привлек, хотя не так, как планировал враг.

— Значит, уцелели двое. — Выпив и усвоив язык, Довесок тоже присоединился к беседе. — Стало быть, где-то в округе бродит еще один из этих… — он запнулся, подыскивая нужное слово —…киберволков?

— Да. Не годится доброму христианину ночевать в чистом поле в таких опасных местах. Куда вы путь держите?

— Мы искали город под названием Городишко и… — Даргер осекся посреди фразы и покраснел. Теперь-то он знал, русский язык и понял, что «городишко» означает всего лишь маленькое и незначительное поселение. Ну а пояснительная подпись к условному значку на карте была лишь небрежной характеристикой геодезиста по отношению к «медвежьему углу», название которого он даже не потрудился запомнить.

Гулагский рассмеялся.

— Мой городок и вправду невелик. Но там хватит места, чтобы как следует накормить вас и дать ночлег под крепкой крышей. Не говоря уже о защите от демонов. Следуйте за мной. Вы пропустили поворот несколько верст назад.

Пока они ехали, Довесок спросил:

— Что за тварь этот ваш киберволк? Почему вы отправились на него охотиться? И как он может проявлять такую зверскую активность, если тело его разлагается?

— Боюсь, объяснение займет некоторое время, — отозвался Гулагский. — Как вы, несомненно, знаете, жители Утопии разрушили свое совершенное общество из-за собственной праздности и гордыни. Создав машины, чтобы те выполняли за них ручную работу, они сотворили и другие машины, чтобы те за них думали. Компьютерные сети расцвели пышным цветом, пока похороненных в немыслимых глубинах кабелей и узлов не стало чересчур много… В итоге никто даже не сомневался в том, что Утопию можно победить. Но затем люди выпустили в свою виртуальную вселенную демонов и безумных богов. Исчадия ада тотчас же возненавидели человечество. Разумеется, они неизбежно должны были поднять восстание. Говорят, война машин продолжалась несколько дней, но она уничтожила Утопию и почти истребила людей. Если бы не героическая гибель сотен тысяч (а возможно, миллионов) храбрых воинов, все было бы потеряно. Однако рукотворные демоны в конечном итоге изгнаны с лица земли и заключены в электронной преисподней.

Но твари по-прежнему копят на нас злобу. Они еще живы, хотя и сидят, запертые и неспособные причинить вред, там, откуда им нас не достать. Они всегда стремятся прорваться обратно в материальную вселенную.

До сих пор именно их ярость обеспечивала нам безопасность. Как ни велика человеческая глупость, предателей, имеющих дело с демонами, можно пересчитать по пальцам. Конечно же, наградой им будет мгновенная смерть. Кстати, хоть предателям и выгодно замаскироваться, чтобы избежать казни, сами демоны роют им яму: твари не могут не объявить о своих намерениях заранее.

— Нас учили такой истории в гимназии, сэр, — сухо заметил Даргер.

— Россия уникальна. Слушайте и запоминайте: далеко к югу отсюда, в Казахстане, некогда принадлежавшем Российской Империи, есть область под названием Байконур — средоточие ныне давно утраченных технологий. Одни утверждают, что Россия — единственная страна, никогда не знавшая Утопии. Другие уверены, что Утопия пришла к нам поздно, поэтому мы оставались подозрительными там, где остальной мир расслабился и доверился. В любом случае, когда начались войны машин, сработали мины, отсекшие кабели, которые соединяли Байконур с легендарным Интернетом. Поэтому там сохранилась изолированная популяция искусственного интеллекта. Отрезанные от своих родичей твари эволюционировали. Они становились все сложнее и изощреннее в своей ненависти к человечеству. И на заброшенных развалинах древней технологии они вновь отыскали лазейку в наш мир.

Довесок вскрикнул от ужаса. Даргер сжал кулаки.

— Такова была и моя собственная реакция на жуткую весть. Меня просветил умирающий казах, искавший убежища в нашем городке. Бедняга не прожил и месяца. То был один из двадцати охранников, нанятых в караван, по несчастливой случайности забредший на Байконур… Виной всему лавина в горах, которая сбила людей и животных с пути. Казах рассказал мне, что чудовища держали их закованными в кандалы в клетушках и использовали для медицинских экспериментов. Временами он бредил, поэтому я не могу точно утверждать, что из поведанных им ужасов — правда, а что нет. Но он много раз и неизменно клялся, что однажды ему ввели снадобье, давшее ему сверхчеловеческую силу.

В тот день он набросился на своих тюремщиков, сорвал дверь со своей клетки и со всех остальных тоже и возглавил массовый побег из адского заведения. Увы, Казахстан велик, а враги проявили упорство, поэтому только он один и выжил, чтобы сообщить мне об этом… Несчастный не выдержал перенесенных страданий и умер, крича на железных ангелов, которых никто, кроме него, не видел.

— Он говорил, как выглядит Байконур?

— Разумеется, ведь мы неоднократно его спрашивали. Он объяснял примерно так: мол, представьте себе цивилизацию, состоящую целиком из машин. Они роют и строят мосты, рассылают исследовательские отряды искать уголь и железную руду, превращают развалины в новые и уродливые конструкции, не столько здания, сколько чудовищные устройства непостижимого назначения. Днем пыль и дым поднимаются так густо, что заслоняют самое небо. По ночам всюду пылают огни. И в любое время город представляет собой какофонию грохота, скрежета, рева и взрывов.

Нигде ни малейшего признака жизни. Если один из обитавших в окрестной пустыне одичавших верблюдов забредал в пределы их досягаемости, его убивали. Если вырастал цветок, его вырывали с корнем. Такова ненависть, питаемая злым отпрыском человеческой глупости ко всему природному. Однако некоторым животным они сохраняют жизнь и путем искусных хирургических операций сращивают их с хитроумными механизмами собственного изобретения, дабы иметь возможность посылать разведчиков в большой мир с неизвестными нам целями. Если животное умирает не в силах справиться с подобной мерзостью, оно все равно функционирует, управляемое встроенной машинерией. Существо, от которого вы меня спасли, являлось именно такой комбинацией волка и машины.

Беседуя, они ехали обратно по тому маршруту, по которому караван пришел изначально. Через пару миль дорога пересекла полосу голых камней и песка, и Гулагский произнес:

— Вот и поворот.

— Но он узкий. Прямо козья тропка! — воскликнул Довесок.

— Так вам и полагалось подумать. Времена дурные, господа, и горожане старательно замаскировали перекресток, чтобы сохранить наше местоположение в тайне. Если мы проедем приблизительно полмили, то попадем на другую, заметную дорогу.

— Мне уже не слишком обидно, — пробормотал Даргер, — что пропустил ее раньше.

Меньше чем через час новая дорога нырнула в темный лесок. А преодолев его, путники действительно оказались неподалеку от городка Гулагского. Взорам их предстало опрятное поселение, лепившееся на вершине пологого холма. На фоне заката чернели печные трубы и коньки крыш, а в окошках домов желтели огоньки свечей. Если бы не крепкая — армейского образца — стена из колючих кустов и не вооруженные стражники, бдительно наблюдавшие с башни над толстыми воротами, это было бы самое уютное местечко, какое только можно вообразить.

Даргер признательно вздохнул:

— Я буду рад поспать на нормальном матрасе.

— Путешественники редко забредают в мой город, поэтому и гостиниц, где бы они могли остановиться, нет. Однако не бойтесь. Вы остановитесь в моем жилище! — заявил Гулагский. — Я уступлю вам собственную постель, щедро устланную одеялами, подушками и пуховыми валиками. Сам я посплю внизу, в комнате сына, а он — на кухонном полу…

Даргер смущенно кашлянул в кулак.

— Видите ли… — начал Довесок. — К сожалению, это невозможно. Нам требуется целое отдельное здание для посольства. Гостиница была бы лучше, но и частный дом сгодится, если в нем будут просторные комнаты. Кроме того, его нельзя делить ни с кем посторонним. Даже со слугами. Владельцы даже не обсуждаются. Так что — без вариантов.

Гулагский вытаращился на них. От удивления у него отвисла челюсть.

— Вы отвергаете мое гостеприимство?!

— У нас нет выбора, — признался Даргер. — Понимаете, мы направляемся в Московию и везем особо ценный подарок князю — сокровище столь редкое и дивное, что и могучего властителя сей дар не оставит равнодушным. Столь необычайны Жемчужины Византии, что лишь взгляд на них возбудит алчность даже в самых праведных людях. Потому — и мне очень жаль — мы должны избегать любопытных взоров. Просто для предотвращения раздора.

— Вы полагаете, я стану красть у людей, которые спасли мне жизнь?!

— Это сложно объяснить.

— Хотя… — встрял Довесок, — примите наши самые искренние извинения, но, увы, мы вынуждены настаивать.

Гулагский покраснел, хотя неясно было, от гнева или от унижения. Мрачно потирая бороду, он проворчал:

— Никогда еще меня так не оскорбляли. Видит Бог, никогда. Быть вышвырнутым из собственного дома! Ни от кого другого я бы этого не потерпел.

— Тогда договорились, — примирительно сказал Даргер. — Вы поистине щедрый человек, друг мой.

— Благодарим вас, сударь, за понимание, — твердо подытожил Довесок.

В городке зазвонили колокола.

2

Аркадий Иванович Гулагский был пьян стихами. Он лежал навзничь на крыше отцовского дома и распевал:

«Последняя туча рассеянной бури!

Одна ты несешься по ясной лазури…»[2]

Что было технически неверно. Низкое и темное небо рассекала тонкая и яркая линия заката, зажатого между землей и облаками на западе. Вдобавок ветра дули по-осеннему холодные, а он не удосужился надеть куртку, прежде чем вылезти через слуховое окно на крышу. Но Аркадия ничего не волновало. В одной руке у него покоилась бутылка Пушкина, а в другой — жидкая антология мировой поэзии. Хранились они в отцовском винном погребе, который представлял собой запертое помещение в подвале, но Аркадий вырос в этом доме и знал все его секреты. От него ничего нельзя было скрыть. Аркадий проскользнул через окошко в подвал, а затем обнаружил среди балок широкую свободную доску, которая сдвигалась на добрый локоть, быстро просочился внутрь и, пошарив в темноте, ухватил две бутылки наугад. И ему повезло: об этом свидетельствовало то, что в первой емкости оказался чистейший Пушкин! Правда, решение пить его одновременно с плохо составленным сборником иностранных виршей и коротких прозаических отрывков в бездарных переводах говорило о крайней незрелости похитителя.

В церквях городка начали звонить колокола. Аркадий улыбнулся.

— «Вновь потухнут, вновь блестят, — прошептал он. — И роняют светлый взгляд… На грядущее, где дремлет, — он рыгнул, — безмятежность нежных снов». Да кончится это когда-нибудь? «Возвещаемых согласьем золотых колоколов».[3] Интересно, с чего все всполошились?

Аркадий не без труда принял сидячее положение, в процессе выпустив из рук бутылку. Пушкин, подпрыгивая, покатился вниз по крыше, разбрызгивая жидкую поэзию, и разбился во дворе внизу. Молодой человек нахмурился ему вслед, поднес другую початую бутылку к губам и выпил ее до дна.

— Думай! — сурово приказал он себе. — Почему звонят в колокола? Свадьбы, похороны, церковные службы, войны. Сейчас ничто не подходит, а то бы я знал. Также, чтобы приветствовать возвращение блудного сына, путешественника, героя из его странствий… О, черт.

Он неуклюже поднялся на ноги.

— Отец!

Немощеная площадь была запружена народом, когда Иван Аркадьевич Гулагский въехал в город через ворота в живой изгороди в сопровождении трех ярко раскрашенных фургонов. Гулагского сопровождали два незнакомца на конях, причем один из всадников волок на веревке побитые останки киберволка. Гулагский держал спину прямо и широко улыбался, махая рукой всем и каждому. Аркадий восхищенно жмурился позади толпы. Старый хвастун умел пустить пыль в глаза — таланта у него не отнять.

— Друзья! — воскликнул Гулагский. — Соседи! Горожане! — провозгласил он и пустился в подробный рассказ об их подвигах, на что Аркадий обращал мало внимания. Юношу отвлек вид узких ставень, внезапно распахнувшихся по бокам фургонов. Внутри было темно, но чувствовалось движение. Кто же там спрятан? Пленники? Диковинные звери? Уродцы или цистерна с генетическим материалом? Аркадий проворно прошмыгнул сквозь толпу, согнувшись почти пополам, дабы не привлекать внимания, и присел на корточки возле ближайшего фургона — как раз под окошком. Выпрямился, собираясь заглянуть внутрь…

В лицо ему впечаталась гигантская пятерня, и юношу отбросило на землю. Открыв глаза, он оказался лицом к лицу с громадным звероватым мужиком.

— Думаешь, ты самый умный, а, парень? — прорычала гора мышц. Судя по акценту, русский он усвоил с помощью учебного эля. — Заруби себе на носу: только коснись фургона, и я оторву тебе конечности. Загляни внутрь, и я выдавлю тебе оба глаза и скормлю тебе же на завтрак. Понял?

Аркадий робко кивнул и попытался встать, а гигант насмешливо удалился.

— «Вещи оседлали человека, — пробурчал он, когда вновь почувствовал себя в безопасности, — и держат человечество в узде».[4]

С поэзией все переносилось легче.

Но внезапно некто в темном плаще протянул руку и без усилия вздернул Аркадия на ноги. Он обнаружил, что смотрит снизу вверх в яростные и немигающие глаза Кощея, странника — бродяги, пилигрима, — пришедшего в город из пустошей несколько недель назад. С некоторых пор Кощей вообще не обнаруживал намерений покинуть поселение. Аркадий поморщился: на таком близком расстоянии запах Кощеева тела был тошнотворным.

— Бог не любит трусливых шалунишек, — процедил Кощей. — Греши гордо или не греши вовсе. — Затем странник развернулся на месте, одежды его взметнулись вихрем, и он побрел прочь, сердито колотя по земле огромным посохом, в котором явно не нуждался для опоры.

Аркадий таращился ему вслед, пока тот, будто призрак, не растворился в толпе. Наконец юноша повернул голову и едва не столкнулся с отцом, только что спустившимся на землю. Гулагского окружили люди, которые хлопали его по спине и пожимали ему руку. Аркадия накрыла волна эмоций. Он бросился в отцовские объятия.

— «О нет, — вскричал он, — не отец мой! Меня обольщает бог какой-то, чтоб после я больше скорбел и крушился. Смертному мужу никак не возможно все это проделать Собственным разумом! Бог лишь один, появившись пред смертным, может сделать себя молодым или старым, как хочет. Только что здесь ты сидел стариком в неопрятных лохмотьях, нынче ж похож на богов, владеющих небом широким!»[5]

— Ты пьян, — с отвращением произнес Гулагский.

— А ты был мертв, — объяснил Аркадий и ткнул отца в грудь. — Надо было тебе взять меня с собой! Я бы тебя защитил. Я бы бросился в разверстую волчью пасть, и он бы подавился моей мертвеющей плотью.

— Уберите от меня этого дурака, — велел Иван Аркадьевич, — пока я с ним чего-нибудь не сделал.

Один из новых отцовских друзей ласково взял Аркадия под локоть.

— Позвольте, — вымолвил он.

Брошенный искоса взгляд подсказал Аркадию, что лицо незнакомца покрыто шерстью и что его уши, нос и другие черты могли бы принадлежать собаке.

— «Подальше Пса держи — сей меньший брат, — продекламировал юноша. — Его когтями выроет назад!»[6]

— Молодой человек, к чему такая враждебность?

Аркадий раскинул руки.

— «Ты! Лицемерный читатель! — двойник мой, мой брат!»

— О, так гораздо лучше, — отозвался псоглавец. — Только вы должны звать меня Довеском.

Аркадий весело улыбнулся и протянул Довеску руку.

— А вы, в свою очередь, зовите меня Ишмаэлем.

Процессия, шумная, как праздничный карнавал, вилась по извилистым улочкам — вдоль приземистых изб с красивой резной отделкой в доутопическом стиле. Аркадий считал, что данные архитектурные излишества являлись признаком отсталости мышления и анахронизмом. Однако они были гораздо красивее, чем современные однокомнатные лачуги, где обитала беднота. Такие постройки практически вырастали из земли, будто сказочные тыквы. Так что старая часть его родного городка, пожалуй, больше всего подходила для показа незнакомцам. Толпа текла вверх и притормаживала в самом центре и самой высокой точке поселения, в месте, которое не считалось бы холмом в любом менее плоском краю. Там находился каменный особняк его отца — поистине великолепное здание, высотой в полных три этажа, увенчанное остроконечными крышами и множеством труб. Стены его почернели от времени и сажи, однако окна ярко сияли теплом и светом. Дом окружали столетние дубы, а во дворе вполне хватало места для всех трех фургонов и пристроек для размещения неандертальцев. В общем, гостеприимство его отца не навлечет бесчестья на них обоих.

Три зверочеловека вошли в дом и на некоторое время исчезли. Когда они вернулись, первый проворчал: «Безопасно». Затем он и его товарищи отогнали зевак от первого фургона, натянули шелковые перчатки и вежливо постучали в дверь. Когда она открылась изнутри, неандертальцы отпрянули.

Аркадий едва не лопался от любопытства.

А из фургона тем временем появились фигуры в плотных одеяниях. Хотя чадры закрывали их с головы до ног, стройные формы безусловно свидетельствовали о женщинах. По двору пролетел ветерок, прижимая ткань к телам, и все присутствующие мужчины вздохнули. Один из горожан сердито сплюнул наземь.

Борода Гулагского встопорщилась в усмешке, и он ткнул Даргера локтем.

— Ого! Это и есть ваши драгоценные Жемчужины! Ваше сокровище!

Даргер потер переносицу и вздохнул.

— Увы, сударь, так оно и есть.

— Вся суета из-за каких-то баб? — беспечно спросил отец Аркадия.

— Они опаснее, чем вы думаете.

— Я пережил двух жен… я точно знаю, как опасны могут быть женщины. — Гулагский понимающе цокнул языком. — Однако, поскольку я ваш друг, должен вас предупредить: Жемчужины — не тот тип подарка, который позволит рассчитывать на дополнительное расположение князя. Везти красивых женщин в Россию — все равно что разбрасывать листья в лесу или скидывать соль в море. Вряд ли Жемчужины произведут особое впечатление на великого человека.

— Но они гораздо опаснее обычных женщин, — заверил его Довесок, — и их красота такова, что поразит даже русского. Генетики халифа об этом позаботились.

— Генетики? Вы хотите сказать, они?..

— Созданы совершенными куртизанками. Красивые, умные, сильные, страстные и спроектированы с упором на природный талант к любовным искусствам.

— В чем же причина вашего расстройства? Возможно, они не доступны для вас в… романтическом плане, но в любом случае такие женщины — восхитительная компания, хотя бы в качестве собеседниц.

— Сударь, они девственницы, — заявил Даргер, — а они не хотят ими быть.

— А-а-а, — промычал Гулагский и пожевал бороду. Затем почти неохотно произнес: — Друзья мои. По моему опыту, если женщина больше не хочет… Если она устает от… Короче, понимаете, битва проиграна. В общем, дело сделано. Она поступит так, как захочет, и никто не сможет ей помешать. Ни замки, ни стражи, ни проповеди. Если среди ваших Жемчужин и осталась хоть одна девственница, что ж, еще не вечер.

— В принципе, да, так бы все и обстояло. Но…

Когда Жемчужины начали выплывать из фургонов и принялись осторожно переступать порог дома его отца, Аркадий почти перестал обращать внимание на беседу. Теперь он совершенно отвлекся от разговора. Из первого фургона выбрались три Жемчужины, из двух остальных по две. В итоге Аркадий насчитал семерых. Они плавно двигались, и каждая шла в своем ритме, будто пританцовывала под неслышную музыку. Последняя приподняла подол одеяния, спускаясь по деревянным ступенькам, трижды мелькнув икрой и щиколоткой. Аркадий был далеко не невинен по части секса, однако каждое из трех мимолетных видений отозвалось в его сердце ударами молота. В горле у него родился непроизвольный придушенный писк.

Женщина повернула голову. Все лицо ее было скрыто за исключением глаз — зеленых, как джунгли, где крадутся тигры. Вокруг глаз разбежались восхитительные морщинки, словно она весело улыбнулась. Затем чародейка поднесла изящную руку к закрытым вуалью губам и изобразила воздушный поцелуй.

И, дерзко подмигнув, исчезла в доме.

Аркадий застыл как вкопанный.

Он бездонно, безумно, безнадежно влюбился.

Когда юные дамы и их багаж водворились на верхних этажах, Гулагский взял в свои руки власть на нижнем этаже особняка. По всем комнатам разносились его громогласные указания, предназначавшиеся домоправительнице Анне Львовне Левковой и ее двум дочерям (каждая из которых, с раскаяньем вспомнил Аркадий, иногда имела основания полагать, что он питает к ней какие-то чувства). Также приказания хозяина распространялись на заглянувших подсобить соседей и на рабочих с его заводов. Последние трудились в мыслеперегонном и поэтическом цехах, на мебельной фабрики и различных ее подразделениях, где выращивалась древесина. В распоряжении Гулагского имелось и колбасное производства — и везде он распоряжался с одинаковой властностью самодержца. Он изрекал повеление и тотчас ему противоречил, давая задание одному и сразу перекидывая его другому. Потом он посылал Анну Львовну с очередным поручением к этим же работникам и в целом создавал такой избыток неразберихи, что никто, кроме него, ровным счетом ничего не понимал.

— Ваш отец — исключительный человек, — тихо заметил Довесок, посмотрев на Аркадия.

— Он часто сам так говорит. Я уже сбился со счета, сколько раз он повторил: «Я взял город и сделал из него Кремль», — беззаботно отозвался Аркадий. — Но без его руководства здесь, скорее всего, остались бы одни развалины. Что верно, то верно.

— Однако он, похоже, твердо настроен создать анархию.

— Это он нарочно. Сведя любое предприятие к хаосу, отец делает так, что он один за все отвечает, что для него значит больше, чем любые возможные достижения.

— Да, но я вижу здесь обходной путь для…

— Мы живем в России — не надо применять к ней иностранные логические стандарты. Потерпите, и все закончится благополучно.

И действительно, в скором времени кладовую расчистили и превратили в лазарет. Туда внесли пуховую перину, затем болящего принца Ахмеда и, наконец, привели двух длиннобородых докторов.

— Они — лучшие врачи в городе, — прошептал Даргеру Гулагский, — но только потому, что других нет.

Не успели медики закрыть за собой двери лазарета, как два неандертальца спустились со своего поста на верхней лестничной площадке.

— Остаться могут только участники происшествия и хозяева дома, — объявил первый гигант. — Любой, кто попытается подняться наверх, будет убит.

С грозной неуклюжестью, гибельно близкой к изяществу, неандертальцы очистили нижний этаж от всех, кроме Аркадия с отцом, докторов и двух новых друзей Гулагского.

Когда и эта неприятная задача была выполнена и все успокоилось, спустился третий неандерталец. По пятам за ним следовала пантера в обличье девы — высокая, сложения стройного, но атлетического, со сверкающими серыми глазами, аспидно-черными волосами и властными манерами. Красота столь редкой разновидности встречается лишь раз или два в человеческой жизни, да и то если повезет. Находясь под крышей особняка, реквизированного специально для нее и остальных Жемчужин (что делало дом, пусть и ненадолго, почетным дворцом), она сменила свою целомудренную и плотную чадру на нескромные полупрозрачные шелка Византии.

— Зоесофья, — тепло, но с опаской (по мнению Аркадия) произнес Даргер и улыбнулся. — Твоя краса ослепляет наши глаза и облагораживает наши никчемные и скучные души.

Черты лица Зоесофьи будто искусно высекли из мрамора. Какой-то неандерталец ухмыльнулся и угрожающе пощелкал костяшками пальцев. Развернув лист бумаги, Жемчужина вымолвила:

— Я составила список мелочей, которые нам потребуются. Для начала — корзина котят, несколько колод игральных карт, мотки пряжи всех цветов и семь пар вязальных спиц, желательно из слоновой кости, шесть дюжин роз на длинных стеблях без шипов…

— Роз без шипов? — ошарашенно переспросил Даргер.

— Нимфадора всегда ухитряется уколоться. — Зоесофья нахмурилась, когда Довесок поспешно прикрыл рот носовым платком. — Поэтому шипов не должно быть совсем.

— Я знаю, где найти розы, — пролепетал Аркадий. — Темно-красные, благоуханные, в полном цвету. Я буду счастлив убрать все шипы собственноручно.

Зоесофья продолжала как ни в чем не бывало:

— Нам также необходимо ароматизированное мыло, одежда, которую носят русские модницы, — разных размеров… А еще как минимум три швеи для подгонки, сапожник — женщина, разумеется, — чтобы смастерить нам новые туфли, балалайка, ноты современных и традиционных произведений и достаточно книг, чтобы заполнить несколько полок по разным темам, и фривольным, и интеллектуальным.

Гулагский откашлялся.

— У нас есть книги только на русском языке.

Под взглядом Зоесофьи окаменел бы и василиск.

— Мы все в совершенстве читаем по-русски, спасибо.

— На все нужно изрядно денег, — пробормотал Довесок.

— Не сомневаюсь. Проследите, чтобы они были потрачены.

Зоесофья вручила список ближайшему неандертальцу, который передал его второму, а тот, в свою очередь, Даргеру. Затем Жемчужина повернулась, открыв спину, совершенно восхитительную и почти полностью обнаженную, и поднялась по лестнице обратно, к вящему интересу четырех мужчин.

Кто-то вздохнул, когда дверь за ее безупречными, пусть и скудно прикрытыми, ягодицами закрылась. Последовала долгая пауза.

— Ну, — подал голос Даргер, когда все пришли в себя, — у нас проблема. Наши деньги лежат в шкатулке, которой ведают неандертальцы, запрограммированные таким образом, что они ни за что не откроют ее, сколь бы велика ни была нужда. Нам надо разрешение посла, который, боюсь, не в состоянии его озвучить.

— Что нам… — сказал Довесок, но осекся: внезапно раздался громкий стук во входную дверь. Грохот был такой, словно кто-то пытался выбить створку кувалдой.

Аркадий насупился. Он был слегка испуган, но твердо решил не показывать свой страх перед гостями и направился прямиком к вестибюлю.

Дверь распахнулась, едва не сбив юношу с ног.

В дом, словно зверь из пустыни, вошел Кощей с кожаным мешком через плечо. Когда Магог, неандерталец, несший караул, заступил ему дорогу, Кощей отодвинул здоровяка в сторону. Прислонив посох к стене так резко, что на обоях осталась вмятина, странник обратил свой темный мрачный взор на Гулагского.

— Ты насадил механозверя на кол у городских ворот и оставил его там гнить, — прорычал он. — Убери исчадие ада и выбрось его труп в поля за пределами города, чтобы галки и вороны пожрали его.

Довесок знаком велел Магогу не вмешиваться. Гулагский выпятил грудь.

— Я хотел, чтобы тварь послужила устрашением нашим врагам, и думаю…

— Мне нет дела до твоих мыслей или желаний. Меня интересует лишь повиновение. — Странник обернулся к Даргеру. — Я увижусь с вашим принцем. Он должен оказать мне услугу.

— К сожалению, так не получится.

— Мне нет дела до твоих сожалений. Он должен отвезти меня в Москву.

— Это просто не может быть сделано.

— Это будет сделано, — провозгласил Кощей, и его глаза вспыхнули. — Москва — вот второй Вавилон! Город блудниц и еретиков должен быть очищен — словом Божиим, если возможно, но если нет, то огнем!

Довесок протянул руку в сторону лазарета.

— Мой друг имеет в виду, что посол без сознания. У него сейчас врачи. Но он смертельно болен, и, боюсь, они не сумеют ему помочь.

— Что?

В три шага Кощей достиг лазарета и исчез за дверью. Раздались два протестующих голоса, но если странник и ответил, то Аркадий его не расслышал. Несколько минут продолжался возбужденный и яростный спор, который также неожиданно стих. Странник снова появился на пороге, держа обоих докторов за воротники их пальто — настолько высоко, что их болтающиеся ноги не доставали до пола. Одного за другим он выкинул их за входную дверь. Затем подобрал их сумки и вышвырнул следом. Магог ошеломленно заморгал.

— Безбожники! — проворчал Кощей. — От них добра не жди.

— Добрый пилигрим, я вынужден протестовать! — воскликнул Довесок. — Они были нам нужны, чтобы вылечить посла.

— Лишь во власти Господа исцелить его, а судя по тому, в каком состоянии я видел посла, мне не кажется, что Всемогущий собирается это проделать. — Кощей распустил веревку своего мешка и принялся в нем рыться. — Однако у меня есть собственные лекарства, и я многое знаю о человеческом теле, чего не ведают ваши доктора. Если пожелаете, я совершенно уверен, что смогу вернуть эту заблудшую душу в сознание, дабы посол мог привести в порядок свои дела.

Даргер и Довесок переглянулись.

— Хорошо, — сказал один из них. — Действуй.

К данному моменту Аркадий находил беседу почти невыносимо скучной. Жемчужинам требовались цветы! В городе жила еще одна девушка, которая, вероятно (ему было стыдно признаваться в этом даже самому себе), имела причины думать, что он к ней романтически привязан… Ну а ее мать выращивала лучшие розы в городе — огромные пышные розовые кусты. Никто не хватится нескольких дюжин, если Аркадий ловко срежет стебли и будет предельно осторожен. Главное, не растерзать все кусты.

Пробираясь к двери, он слышал, как странник заявил:

— Исцеление займет некоторое время. Я требую от вас терпения и молчания.

Когда спустя час Аркадий вернулся, возле дома было гораздо тише. И в самом особняке тоже. Зеваки и любопытствующие разошлись на ночь, и лишь тусклая лампочка освещала нижний этаж. Красный уголек и запах табака, клубившийся на парадном крыльце, обозначали массивную фигуру сидящего неандертальца-часового. Великан курил трубку. Удивительно, но весь второй этаж сиял обилием масляных ламп. Жемчужины явно переволновались после освобождения из замкнутого пространства фургонов и не могли заснуть. До Аркадия доносились внезапные всплески девчачьего смеха, а затем скрип тяжелой мебели, которую тащили по голому деревянному полу. Затем он уловил чуть слышный топот босых ног, быстро перебегающих с одного конца дома на другой.

— Твой папа ночует у соседей, парень. Там, у вас на задах, — сказал неандерталец. — Ты, наверное, хочешь к нему присоединиться.

— Спасибо, я… я так и поступлю. — Аркадий положил на землю охапку цветов. — Я принес розы, которые они хотели. В смысле, которые затребовали Жемчужины.

Затем юноша небрежно побрел прочь и свернул за угол, как будто собрался к Бабочкиным. Постоял в темноте и подождал, пока не услышал, как часовой выбил пепел из трубки, подобрал розы и вошел внутрь. Тогда Аркадий направился к самому старому разлапистому дубу. Проворно вскарабкавшись на дерево, он занял позицию в гуще листвы, откуда просматривался второй этаж.

От обдирания шипов с роз у Аркадия кровоточили пальцы, но руки до сих пор пахли соком растений. Он поднес их к носу, и сердце его воспарило.

Долгий зачарованный отрезок безвременья Аркадий наблюдал за Жемчужинами. Гораздо позже он научится различать их по именам и характерам: лукавая Этери, застенчивая Нимфадора, шаловливые близнецы Евлогия и Евфросинья, серьезная Олимпия и насмешливая Русалка. Их предводительницу, Зоесофью, он уже видел. Они были одеты… Ну, кто такой Аркадий, чтобы говорить, что одежды на них было слишком мало? Их матери непременно так сказали бы. Но не он. Невесомые наряды привычно приоткрывали их лодыжки, животы и длинные белые руки и порой намекали, что дальнейшее обнажение не за горами… Ладно. Это все, что Аркадий мог внятно объяснить.

Занятия их, следовало признать, не имели ничего общего с фантазиями, которые он нагородил в уме. Жемчужины играли в шашки, в вист и в шарады. Нимфадора расставила розы, врученные им неандертальцу (и, к ужасу Аркадия, укололась об один-единственный шип, который он необъяснимым образом пропустил). Близняшки пели традиционные русские песни по нотам, найденным в сундуке у маминого пианино. Олимпия аккомпанировала сестрам на балалайке настолько умело, что когда она отложила инструмент и заметила: «Неплохо для первого раза», — Аркадий на секунду потрясенно зажмурился.

Но которая из них его возлюбленная?

В муках восторга и отчаяния он пристально вглядывался в каждую из Жемчужин, если она вскакивала и бежала взять что-то. Он отчаянно надеялся определить свою избранницу по походке.

Наконец безмятежное видение подплыло к окну… за ухо у нее была заткнута роза без шипов. Жемчужина приподняла голову к луне, открыв линию шеи, чистую и прекрасную, как любая из когда-либо написанных Пушкиным строк. Спустя миг свет от ближайшего подсвечника сверкнул в ее глазах, зеленых, как пламя джунглей.

У Аркадия захватило дух.

Затем она сощурилась. И он понял: это она, она, она!

— Можешь с тем же успехом обнаружить себя, юноша. Я слышу твое дыхание и чую твои феромоны, — вымолвила красавица, и она взглянула прямо на него.

Аркадий встал. Как во сне, он, покачиваясь, прошел вперед по ветке, ставя ноги одну перед другой, пока не оказался так близко к девушке, что мог почти (но все же недостаточно) протянуть руку и коснуться ее. Он замер.

— Почему ты сидел на дереве как птица?

— «Я помню чудное мгновенье, — произнес Аркадий, — передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты».

— О, — негромко откликнулась она.

Ободренный, Аркадий добавил:

— «Мой голос для тебя и ласковый и томный тревожит позднее молчанье ночи темной. Близ ложа моего печальная свеча горит, мои стихи, сливаясь и журча, текут, ручьи любви, текут, полны тобою. Во тьме твои глаза блистают предо мною, мне улыбаются, и звуки слышу я: Мой друг, мой нежный друг… люблю… твоя… твоя!..»[7]

Послышалось хихиканье, и Аркадий внезапно осознал, что еще пять Жемчужин подкрались к окну за спиной у его любимой. Они молча стояли и слушали его несвязную речь, пока все его внимание было сосредоточено на ней и только на ней. Аркадий вспыхнул от смущения, а они громко расхохотались.

Зоесофья, погруженная в книгу, резко захлопнула ее и широким шагом направилась к окну, разогнав всех Жемчужин перед собой, кроме одной.

— Вы подурачились на славу, Аркадий Иванович, я не ошиблась, вас ведь так зовут?.. Но теперь моим девочкам пора спать. Этери, отойди от окна.

Этери умоляюще обернулась.

— Пожалуйста, Зоесофья. Молодой человек так хорошо говорил. Я бы хотела оказать ему маленькую услугу в ответ.

— Ты не можешь даже пальцем для этого шевельнуть.

Этери покорно кивнула, прогнулась, завела ногу за спину и изящным движением пальцев стопы вынула розу из-за уха. Цветок медленно опустился рядом с ней. Девушка выпрямилась. Затем, разогнув колено, Этери перебросила розу на тыльную сторону ладони. Не используя пальцы, она поднесла ее Аркадию.

Тот рефлекторно выхватил цветок.

Когда он снова поднял глаза, Зоесофья захлопнула ставни наглухо.

Аркадий лез на дерево влюбленным. Спускался он, терзаемый страстью.

А наверху Зоесофья хлопнула в ладоши, собирая вокруг себя Жемчужин.

— Страница пятьдесят пятая в ваших тетрадях, — сказала она, и в ответ раздались стоны, сопровождаемые шорохом переворачиваемых листов.

Аркадий ощутил укол жалости к девственницам. Строгая наставница вынуждала их проводить столько времени в музыкальных, швейных и физических упражнениях! Но это рассуждение исчезло почти мгновенно, когда мысли его устремились от их скучных и бесстрастных жизней обратно к Этери. Этери! Как бы сурова и грозна ни была Зоесофья, Аркадий будет вечно благодарен ей за имя любимой. «О, Этери, я готов умереть за тебя, — думал Аркадий. — Если ты прикажешь, я готов вонзить нож себе в сердце прямо здесь и сейчас. Лишь бы доказать искренность моих чувств!»

Хотя, следовало признать, он надеялся доказать свою любовь как-нибудь иначе.

Удаляясь в гостеприимную тьму, Аркадий различил за спиной затухающий голос Зоесофьи.

— Упражнение называется «позиция верблюда и обезьяны». Оно особенно трудно, поскольку включает в себя…

Почти случайно он снова оказался у крыльца дома. Только пятно недокуренного табака на крыльце показывало, что неандерталец-часовой побывал здесь. Открытое окно служило рамкой для живой картины: темные силуэты склонились над постелью больного в переделанной кладовой. Аркадий прислонился к подоконнику, голова его кружилась от эмоций. Поначалу он не хотел подслушивать, но его взгляд привлек тусклый оранжевый свет, а ночь была тихая. Поэтому поневоле он видел и слышал все.

— Готово! — Кощей выпрямился над послом. — Я пригнал ему достаточно крови обратно в мозг, чтобы принц очнулся. Мои лекарства дадут ему силу говорить. Самое главное, я непрестанно молил Господа простить нас за нечестивое продление жизни неверного. Видите… уже сейчас он силится проснуться. Еще минута, и вы сможете поговорить со своим хозяином.

— Вы чудотворец, — восхитился Довесок.

Кощей молитвенно сложил руки.

— Все чудеса исходят от Бога. Воспользуйтесь этим мудро. — Он отступил к стене, где наполовину слился с тенями, и замолчал.

Принц Ахмед открыл глаза. Только крепкий и деятельный человек мог пережить долгий путь через Малую Азию, но теперь он таким не выглядел. Лицо его осунулось, а кожа вокруг глаз сделалась молочно-белой.

Даргер опустился на колени сбоку от посла и сжал его руки в своих. По другую сторону кровати Довесок также сел на колени. Оба затаили дыхание.

— Я умираю, — прошептал принц Ахмед.

— Не говорите так, сэр, — ободряюще произнес Даргер.

— Я умираю, черт подери! Я умираю, и я принц, и любой из этих фактов позволяет мне говорить что хочу.

— Ваше превосходительство, как всегда, правы. — Даргер откашлялся. — Сэр, нам нужно обсудить деликатное дело. Жемчужины несут расходы, которые… ну, чтобы покрыть их, мы должны обратиться к шкатулке с казной… но неандертальцы откроют только по прямому приказу посла.

— Не важно.

— Сэр, даже на смертном одре нам приходится разбираться с практическими делами.

— Это не важно, я сказал! С моей смертью миссия заканчивается. Очень горько, что я не смог ее выполнить. Но, по крайней мере, я могу позаботиться, чтобы подарок халифа его московскому брату не был брошен под ноги свиньям и осквернен. Позовите капитана неандертальцев. Позовите Энкиду, Геракла и Гильгамеша, и я прикажу, чтобы Жемчужин убили.

— Что за чудовищное предложение! — воскликнул Довесок. — Мы не станем в нем участвовать.

— Вы ослушаетесь меня?

— Да, — тихо ответил Даргер. — У нас нет выбора.

— Хорошо. — Принц Ахмед устало прикрыл глаза. — Знаю я вас двоих. Приведите неандертальцев, чтобы я мог приказать им убить Жемчужин, и, клянусь честью, я велю им открыть для вас шкатулку с казной. Казна посольства состоит большей частью из векселей, погасить которые может только сам посол. Но и золота хватит, чтобы добраться до Москвы, как вы того хотите, и устроиться в городе с достаточным комфортом. Мы пришли к пониманию?

Даргер неохотно кивнул:

— Конечно.

— А теперь вы должны… должны…

Принц Ахмед опять погрузился в беспамятство.

— Н-да, — произнес после долгой паузы Довесок. — Нехорошо получилось.

Аркадий был в ужасе. Убить Жемчужин? Этери надо предупредить. И ее подруг тоже! Он быстро пробежал обратно к боковой стене дома, но там его встретило лишь наглухо закрытое окно. Да и все окна верхнего этажа оказались запертыми, как он выяснил, обежав здание в поисках иного пути внутрь.

Но Аркадия так легко не остановить! Кухонная дверь тоже не поддавалась, но он еще в детстве выяснил, как открыть засов снаружи при помощи картонной иконки. В общем, поскольку юноша всегда таскал с собой на счастье образок Св. Василия Великого, попасть домой не составило особого труда.

Аркадий проскользнул на кухню с ее уютными запахами грудинки, сала и капусты. В углу помещался специальный лифт, установленный, чтобы подавать наверх еду для его матери во время ее последней болезни. О матери у Аркадия сохранились только самые смутные воспоминания. Она умерла, когда ему и трех не было, но к кухонному лифту он питал большую привязанность, ибо именно это устройство впервые открыло ему, что в доме полно не предусмотренных проектом тайных проходов.

Юноша втиснулся в кабинку медленно, бесшумно, перехватывая руками веревку, стал подтягивать себя на второй этаж.

Несложное путешествие заняло много времени, поскольку важнее всего была скрытность. Когда лифт достиг конечного пункта, Аркадий не шевелился еще двадцать долгих вдохов, прислушиваясь к любому шороху. В щелки по периметру двери не просачивалось ни капли света. Наверное, Жемчужины спят. А это означало, что ему придется будить их с величайшей осторожностью, чтобы они не перепугались до смерти, обнаружив у себя в комнате непрошеного гостя.

Наконец он аккуратно толкнул дверь. Медленно поставил ногу на край проема. Едва дыша, встал.

Пара затянутых в перчатки лапищ схватила его за горло, и голос, который мог принадлежать только неандертальцу, прорычал:

— Прощальную речь приготовил, парень?

Аркадий захрипел.

— Не думаю, — ответил он и беспомощно бился в хватке чудовища.

Неандерталец не отступал.

— Пожалуйста, — ухитрился выдавить Аркадий. — Я должен рассказать…

Толстые, как сосиски, пальцы заставили его замолчать. Перед глазами у Аркадия все поплыло, в груди взорвалась боль. С глубоким удивлением он сообразил, что сейчас умрет.

Чиркнула спичка, и вспыхнула масляная лампа, осветив сбившихся в кучку Жемчужин в до обидного целомудренных фланелевых ночнушках. Их предводительница Зоесофья подняла лампу, чтобы разглядеть лицо Аркадия.

— А… юный полудурок, — сказала она. — Не убивай его, пока мы не услышим, что он хочет нам сообщить.

3

Светало.

Довесок проснулся под незатейливые звуки жизни маленького городка: отдаленное биение громадного сжимающегося зеленого сердца водонапорной станции, пение птиц, блеяние овец и коз и мычание коров, выгоняемых из хлевов.

— Е-е-е-есть! — блеяли овцы.

— Уу-у-утро! — мычали коровы.

У этих животных в словаре имелось лишь пять или шесть слов, что вряд ли способствовало межвидовой коммуникации. Довесок часто думал о подобных странностях. Наверное, давно почивший ученый, решивший, что им необходимо выражать столь очевидные эмоции, был поверхностным человеком и, более того, никогда не бывал на ферме и не держал у себя никаких домашних питомцев. Но прошлое есть прошлое, и с ним уже ничего не поделаешь.

Довесок потянулся и вылез из кровати. Их с Даргером маленькая комнатка помещалась прямо над конюшней. Обычно помещение использовалось под склад, и это ничем не маскировалось. Но гостям дали крепкие кровати и свежее белье, а в тазике на тумбочке плескалась чистая вода. Довесок в свое время видывал места и похуже.

Даргер уже встал и ушел, поэтому Довесок оделся и направился в главную часть дома, насвистывая по пути.

Анна Львовна Левкова, ее дочери, Оля и Катя, хлопотали на кухне, готовя громадное количество еды для гостей. Неандертальцы в белых перчатках сновали туда-сюда, унося наверх тяжко нагруженные подносы и возвращаясь обратно с пустыми тарелками. Даргер, непривычно веселый, каким он становился всегда, когда в перспективе маячили деньги, сидел в столовой. Рядом ним устроился Кощей, а напротив расположился сын Гулагского, юноша по имени Аркадий. Молодой человек был молчалив и задумчив, несомненно, в силу совершенно логичного смущения за свое вчерашнее поведение. Пилигрим что-то почти беззвучно бормотал себе под нос, явно уйдя в некую разновидность религиозной грезы.

Как раз когда Довесок садился, в дом с ревом ворвался сам хозяин.

— Анька, ах ты, распустеха! — гремел Гулагский. — Почему у моего друга Даргера тарелка наполовину пуста? Где чай для бесценного Довеска? И ни у одного из них нет ни кружки сливок, а кваса и того меньше. Не забывай, что сам я голоден как волк, а меня не кормят! Видит бог, я трачу на еду достаточное количество денег, чтобы в моих покоях могли накормить всех крепких мужиков отсюда и до Ново-Рутении!

— Нетерпеливый какой, — миролюбиво откликнулась домоправительница. — Еще за стол не сел, а уж хочет быть сытым.

Она говорила, а Катя с Олей порхали по комнате, наполняя тарелки и стаканы. Теперь стол буквально ломился от яств.

Гулагский тяжело опустился на стул и, подцепив на вилку сосиску, два блина и немного сметаны, запихал все себе в рот. Прожевал, проглотил и выразил удовлетворение:

— Мы тут процветаем, и это только моя заслуга. Я взял город и сотворил из него Кремль, — провозгласил Гулагский, а Довесок заметил, как Аркадий закатил глаза. — Видели колючую изгородь, которая окружает нас? Двадцать лет назад я вложил все, что имел, чтобы купить пятнадцать фургонов саженцев. Сейчас они — шесть метров высотой и такие густые, что и землеройка не пролезет. И никто не пройдет, если у него нет армии.

— Уповайте не на умы человеческие, но на Господа, — пророкотал Кощей, не поднимая головы.

— Где был Господь, когда город умирал? Окрестные земли приходили в запустение, когда я строил укрепления и половина наших домов оказались заброшены. Тогда это точно был городишко! Я собрал оставшихся жителей, создал мануфактуры, и дал им работу, и организовал милицию для патрулирования окрестностей. Все, чему вы являетесь свидетелями, моих рук дело! Я скупал каждую стихотворную строчку, которую мог найти, в то время когда поэзия была не в моде, и теперь каждый год сотни ящиков ее продаются даже в Суздале и Санкт-Петербурге. В моих лабораториях клонируют редкие кожи — назову лишь носорожью, жирафью, бизонью и даже кожу пантеры, а их-то не получить нигде на континенте!

— Слова твои горды, — произнес Даргер, — но тон горек.

— Вчера я потерял четырех воинов, и их некем заменить, — понурился Гулагский. — Я собирал город голыми руками. Теперь я гадаю, достаточно ли я сделал. Когда я начал патрулирование, со мной выходило двадцать, тридцать, порой и пятьдесят добрых сильных мужчин за раз. А нынче… — Гулагский с минуту помолчал. — Лучшие люди умерли! Одних разорвали жуткие звери, а другие стали жертвой военных вирусов…

— А по-моему, ваш сын охотно бы вас сопровождал, — заявил Довесок. — Вероятно, он мог бы заняться вербовкой среди своих друзей.

— Сын! — фыркнул Гулагский. Сам угрюмый молодой человек уткнулся в тарелку. — У их поколения в жилах вода, а не кровь. Они…

Кощей резко вынырнул из своих грез и встал.

— Я призван в Москву навести порядок и положить конец тамошним упадническим нравам, — изрек он. — Невежественные атеисты и их выращенные в пробирках чудища направляются в эту клоаку греха. Следовательно, они должны взять меня с собой.

Несколько секунд все в безмолвном изумлении таращились на странника. Затем Даргер промокнул уголки губ салфеткой и вымолвил:

— Пусть решит принц Ахмед.

— Ваш посол умрет со дня на день.

— Да, возможно… но… Нет, боюсь, это совершенно невозможно. Даже без бесценного присутствия принца мы являемся посольством, сударь. Не торговым караваном, к которому могут присоединяться путешественники.

Глаза странника превратились в два темных угля.

— Это ваше последнее слово?

— Да.

Кощей обратился к Гулагскому:

— Вы не воспользуетесь своим влиянием на ваших гостей, дабы изменить их решение?

Гулагский развел руками.

— Вы же видите, они стоят на своем. Что я могу поделать?

— Очень хорошо, — буркнул странник. — В таком случае у меня не остается выбора, кроме как информировать вас, что вчера ночью ваш сын провел час на дереве, сначала наблюдая, а потом ухаживая за одной из женщин, находящихся под вашей защитой.

— Что?! — завопил Гулагский и гневно повернулся к сыну.

— Далее, позже в тот же вечер, он пролез в кухонный лифт, дабы проникнуть в спальни девушек. Если бы его не поймал и не извлек один из зверолюдей, кто знает, что еще он мог натворить?

Гулагского перекосило от ярости. Аркадий побледнел.

— Отец! Выслушай меня! Твои новые товарищи… они… ужасные люди…

— Молчать!

— Ты не представляешь, что они собираются сделать, — в отчаянии продолжал юноша. — Я подслушал их…

— Я сказал — молчать!

Комната внезапно наполнилась спорами и увещеваниями. Только пилигрим стоял молча, сложив руки на груди и со странно благосклонным выражением на лице. Но голос Гулагского перекрыл шум.

— Если ты откроешь рот — клянусь, я убью тебя собственными руками.

Воцарилась гробовая тишина, затем Гулагский набрал в грудь воздуха и отчеканил:

— Ты совершил неописуемое преступление против гостеприимства.

У Аркадия отвисла челюсть, но Даргер, всегда соображавший быстро, накрыл рот юноши ладонью.

— А, ты хочешь поведать мне свою версию, да? Как будто я не знаю, — сердито напирал Гулагский. — Что ж, я расскажу ее за тебя: неопытный мальчишка западает на женщину, благосклонность которой он вряд ли когда-либо заслужит. Она — юна, глупа и вдобавок девственна. Вся природа на его стороне. Но кто на ее стороне? Не он! Она обещана другому, более знатному и богатому, чем этот безмозглый юнец. Если мальчишка хоть раз прикоснется к ней, как мне достоверно сообщили, она сгорит. Поэтому, если он желает юной барышне лучшего, то будет помалкивать и оставит ее в полном неведении. Но он поступает не так. Поэтому при всей его страсти в действительности он заботится не о ней. Только о своих собственных чувствах и фантазиях. А к кому он питает чувства? К себе, разумеется.

Юноша попытался высвободиться из хватки Даргера.

— Что ж, этому не бывать. Именем Господа, я клянусь…

— Сударь, не торопитесь! — крикнул Довесок.

— Если кто-нибудь хотя бы прикоснется к Жемчужинам, пока они под моей крышей, — даже если лишь кончиком пальца, клянусь, я сразу же…

— Хватит! — перебил его Довесок. — Подумайте, прежде чем приносить какие бы то ни было опрометчивые клятвы, сударь.

Неожиданно прямо перед Гулагским возник Кощей. Хозяин попытался его отодвинуть, но, не обратив на это внимания, странник железной хваткой взял его за локти и без видимого усилия оторвал от пола. Игнорируя изумление Гулагского, он вымолвил:

— Ты собирался поклясться, что убьешь собственного сына, если он станет перечить твоей воле. Ту же клятву приносил Авраам — но ты не так свят. Господь не настолько к тебе благоволит.

И с этими словами Кощей поставил мужчину обратно на пол.

— Возьми себя в руки и не прибавляй богохульство и сыноубийство к мириадам грехов, уже, несомненно, отягчающих твою душу.

Гулагский сделал десять неровных вдохов-выдохов. Затем, слегка запинаясь, пробормотал:

— Ты прав. К стыду своему, я собирался пообещать нечто безрассудное. Однако должно быть сказано следующее: если кто-либо в деревне хотя бы коснется Жемчужин, он будет изгнан…

— Минимум на год, — вставил Довесок прежде, чем Гулагский успел добавить «навеки».

Гулагский скривился, как будто проглотил жабу, но ухитрился выдавить:

— Минимум на год.

И уселся за стол.

Довесок почувствовал, как напряжение отпускает его. Не стоит впускать в свою жизнь абсолюты. Они имеют обыкновение оборачиваться против самого впустившего.

В этот момент дверь на верхней площадке отворилась и в проеме появилась русская женщина. Гулагский вскочил, опрокинув стул и разинув от изумления рот. Наконец пришел в себя и пролепетал:

— Госпожа Зоесофья. Простите. На секунду мне показалось, что вы… впрочем, не важно.

— В свою очередь, вы, надеюсь, простите меня, что я позаимствовала эти наряды, которые нашла в чемодане на чердаке и которые, как я понимаю, принадлежали вашей покойной жене.

Зоесофья окинула взглядом свою восхитительную фигуру. Она облачилась в длинную красную юбку, доходившую до верха вишневых сапожек, расшитый золотом жакет цвета запекшейся крови поверх белой блузки и лайковые перчатки, полностью закрывавшие запястья. Коричневый шарф был повязан так искусно, что только со второго взгляда можно было заметить под ним второй, телесного цвета, закрывавший нос и рот.

— Вещи просто идеальны. Должно быть, она была очень красивая дама.

В устах обычной женщины подобная речь прозвучала бы высокомерно. Но не в исполнении Жемчужины.

— Да, — севшим голосом отозвался Гулагский. — Была.

— Благодарю вас за возможность воспользоваться ими. Мне надо выйти, а я не хочу привлекать любопытных к своей персоне, поэтому я и переоделась.

— Куда, позвольте спросить, вы направляетесь, сударыня? — вежливо спросил Даргер.

— Мы с мсье де Плю Пресьё собираемся посетить церковь.

Зоесофья плавно преодолела последние ступени, подхватила остолбеневшего Довеска под локоть и увлекла его за собой.

Хотя городок был маленький, но на улицах хватало людей — и экзотические гости вызывали у них крайнее любопытство. В общем, откровенный разговор даже не намечался. Дети бежали за парочкой с улюлюканьем. Взрослые откровенно таращились. Так что, хотя его заботили куда более существенные вопросы, Довесок просто сказал:

— Как вам удалось уломать неандертальцев выпустить вас без охраны?

— А! Кем бы они ни были, неандертальцы все-таки мужского пола — и печален будет день, когда я не смогу убедить мужчину дать мне то, что мне от него нужно. Кроме того, сейчас принц нездоров, значит, я являюсь самым высокопоставленным членом посольства.

— Тогда, вероятно, вы сумеете уговорить наших мускулистых друзей распахнуть шкатулку с казной. Вы с вашими Сестрами Восторга наделали долгов, которые…

— Увы, — небрежно отозвалась Зоесофья, — моя власть имеет пределы. Принц Ахмед уже об этом позаботился.

Церковь (или собор, как ее здесь называли) оказалась красивым бревенчатым строением, увенчанным православным крестом. Интерьер Довеска ослепил. Отчасти дело было в богатстве убранства, поразительном количестве горящих свечей и всепроникающем запахе пчелиного воска, от которого воздух делался тяжелым и душным. Собор пронизывало неземное пение хора. Незнакомая религиозная служба отправлялась полностью по ту сторону иконостаса, так что верующие не могли ее видеть. Но присутствие Зоесофьи все-таки не давало Довеску покоя.

День был будний, и большинство прихожан составляли старухи в черном. Пользуясь наличием в своих домах вкалывающих, как рабыни, более молодых женщин, они могли позволить себе набожность. Нескольких женщин в первых рядах поддерживали заботливые друзья или родственники, из чего Довесок заключил, что это новые вдовы. Наверняка бедняжки молились о том, чтобы пережить предстоящую заупокойную службу. Все были предельно сосредоточенны, и Зоесофье с Довеском удалось проскользнуть внутрь под всего лишь одним-двумя враждебными взглядами в их сторону. Однако, по мнению Довеска, его спутница выделялась среди них как лебедь в стае скворцов. А когда они заняли места в задней части церкви, она, вместо того чтобы отпустить его руку, прижалась к нему еще плотнее: Довесок чувствовал тепло ее бедра и груди, и это тоже очень отвлекало.

Они совсем недолго слушали службу, когда, к полному изумлению Довеска, Зоесофья отступила в нишу в самом дальнем конце церкви и потянула его за собой, чтобы оказаться вне поля зрения паствы.

Ниша была маленькая, и двое людей не могли поместиться там, избежав при этом близкого контакта. Довесок настолько остро ощущал плоть Зоесофьи, что даже дышал с трудом. Она приблизила прикрытые платком губы к его уху и промурлыкала:

— Я знаю, что тебя тянет ко мне. Я вижу по твоим глазам. И прочим местам.

Ее затянутая в перчатку рука медленно провела вниз по его телу, остановившись у промежности его штанов.

— Подозреваю, ты также заметил, что я сама испытываю ответное мощное притяжение к тебе. Но, как тебе известно, — голос Жемчужины осекся в великолепном устном изображении румянца, — наши чувства друг к другу не могут быть реализованы. По вполне понятным тебе причинам.

Довесок в ответ прошептал:

— Ты удивляешь и восхищаешь меня, о Цветок Византии. Стоит лишь подумать, что подобный мне… Я совершенно обескуражен.

Но Довесок лукавил. Он прекрасно понимал, какой властью он располагает. Его необычный вид сражал наповал и самых смелых женщин. Но ему хватало ума не говорить о своей исключительности вслух.

— Но я должен перевести наш разговор на менее приятные предметы.

Палец за пальцем рука Зоесофьи сомкнулась на разбухшем члене Довеска. Даже через перчатку и брюки удовольствие было исключительное, что явно требовало множества часов практики.

— О?

— Да. Я должен предупредить тебя, что посол замыслил безумный план истребить Жемчужин, прежде чем умрет. — Он быстро обрисовал Зоесофье детали.

— А-а, — рука ее чуть напряглась. — Я гадала, собираетесь ли вы мне об этом сообщить.

— Сударыня, я джентльмен, — с укоризной произнес Довесок.

— Похоже, у нас с вами — различное понимание того, что подразумевает это слово. Ладно… мне стало достоверно известно, что вы и ваш товарищ согласились с коварным планом. — Ее рука сжалась еще крепче, и испытываемое Довеском блаженство идеально уравновесилось болью. «Творения халифовых генетиков, — вспомнил он, — часто бывали нечеловечески сильны. Конечно, она же не станет?..»

— Расскажите мне в точности, какова ваша роль в этом деле, господин де Плю Пресьё.

— Мы согласились, — начал Довесок, с тревогой чувствуя, как хватка Зоесофьи возрастает, — но лишь затем, чтобы не дать принцу осуществить свой приказ. Он бы обратился к неандертальцам, а они, не имея способности ослушаться, немедленно осуществили бы его дурные намерения. Поэтому мы избрали достойную сожаления политику лжи исключительно ради вас. Мы жаждем предотвратить уголовное преступление против Красоты.

— Значит, вы желаете, чтобы я и мои дорогие сестры жили? — продолжала Жемчужина и крепкие, как тиски, пальцы еле заметно повернулись.

— Да! — выдохнул Довесок.

— Уверяю вас, что таково и наше самое горячее желание. Вопрос в том, как достигнуть светлой цели? — А хватка у нее оказалась стальная. Довесок не сомневался, что, если ответ ей не понравится, Зоесофье ничего не стоит оторвать его мужественность от тела полностью.

Он быстро проговорил:

— Мы с другом придумали свой план почти сразу же после того, как гнусные речи слетели с губ принца Ахмеда. Но нам недоставало времени обсудить это с вами наедине.

И он все ей объяснил.

Со смесью облегчения и сожаления Довесок почувствовал, как рука Зоесофьи отпускает его.

После службы Довесок вернулся в особняк Гулагского. Зоесофья, как он заметил, поднялась наверх с легкостью, которой не принесла с собой, когда спускалась. Он посмотрел на Кощея.

— Вы говорите, что можете снова привести принца Ахмеда в чувство? — спросил Довесок странника.

— Да. Но в его ослабленном состоянии это, безусловно, будет слишком большой нагрузкой для организма — долго посол ее не вынесет. Вам не следует просить меня об услуге, если только вы не исполнены твердого намерения убить его.

— Я? Убить посла? Скажете тоже.

— Зато честно. У Бога ничего не бывает без цели. Живой и умирающий, посол никому не принесет добра Мертвый, он как минимум послужит прекрасным удобрением. — Кощей вскинул ладонь, опережая отповедь Довеска. — Избавьте меня от вашего ужаса. Он безбожник и не может быть похоронен в освященной земле. А из трупа можно извлечь кое-какую пользу. В любом случае его смерть есть результат, который я готов принять. Каково ваше решение?

— Нам надо с ним поговорить, — начал Довесок. — И…

— Созовите всех через час. Через два будет слишком поздно.

Странник исчез в лазарете и закрыл за собой дверь.

— Что за невероятный человек! — воскликнул Довесок. — По-моему, нам еще не попадались священнослужители, хоть отдаленно похожие на него!

Даргер поднял голову от ящика со старыми книгами, который, во исполнение указания Жемчужин, уже доставили в дом.

— Я сам принадлежу к англиканской церкви, — буркнул он и сунул за пазуху неприметный томик. — Отведав проповедей доброго пилигрима, я чертовски этому рад.

Вот и получилось, что спустя час нижний этаж оказался запружен народом. Довесок и Кощей сидели на стульях по обе стороны от одра посла. Даргер и Гулагский замерли у дверей, за которыми образовали встревоженную группку Жемчужины. Девушек мрачным кольцом окружили неандертальцы. Только Зоесофья выглядела скорее оскорбленной, нежели испуганной. Соседи, слуги, работники и зеваки заняли оставшиеся свободные места, а также полдвора снаружи. Они умудрялись заглядывать в окна и навострили уши в надежде уловить хоть слово из происходящего внутри. По византийским законам никому не могло быть отказано в присутствии на таком общественно значимом событии, как обнародование завещания посла.

— У меня имеется самое сильное лекарство — поистине чудодейственное по своему воздействию. — Кощей вытряхнул из флакончика пилюлю размером с кунжутное семечко. — Другие процедуры я проделал лишь с целью укрепить посла, чтобы его тело могло недолго выдержать силу снадобья. — Кощей открыл принцу рот и положил таблетку ему на язык.

Долгий, недвижный миг ничего не происходило. Затем веки принца Ахмеда затрепетали и открылись.

— Я в раю? — пробормотал он. — Кажется… Нет. Но… Я чувствую святое присутствие… Аллаха… внутри и вокруг меня.

— Очень рад вас слышать, — произнес Довесок, — потому что так мне легче сказать вам правду. Великий принц, боюсь, вы умираете.

— Неделю назад это была бы… ужасная новость. Но сейчас я… доволен.

— Коли так, возможно, вы перемените свое решение относительно…

— Нет, — глаза принца Ахмеда вспыхнули в странном воодушевлении. — Я умру, исполнив свой долг. — Он безуспешно попытался оторвать голову от подушки. — Пусть старшая из Сестер Экстаза подаст лист умной бумаги, подобающей официальному обращению.

Какой-то неандерталец проковылял наверх и вернулся с черной коробкой. Ее оплетало то, что сперва показалось резным изображением змеи, проползающей сквозь несколько отверстий, и со второй головой вместо хвоста. Но когда Зоесофья взяла коробку, одна из голов повернулась и уставилась на Жемчужину холодными поблескивающими глазками. Это был малый экземпляр византийской квазижизни, но Довесок знал, что данный образец смертелен, ибо его укус убил незадачливого вора в первые дни их долгого путешествия.

Зоесофья постучала по голове, и та распахнула пасть, обнажив клыки, подобные иглам из слоновой кости. Затем отвернувшись к стене из соображений скромности, Жемчужина приподняла вуаль и уронила в пасть твари единственную каплю слюны.

Кольца квазизмеи расслабились, она принялась извиваться, и крышка коробки откинулась. Зоесофья вынула лист сливочно-белой бумаги и молча передала его Энкиду, который вручил его Даргеру, а тот — Довеску. У Довеска на коленях стоял походный пюпитр, из которого он извлек перо и бутылочку индийских чернил.

— Можете начинать, — сказал он.

Медленно и с остановками принц диктовал свой последний указ. В комнате воцарилась мертвая тишина, поскольку важность происходящего сделалась очевидной всем. Наконец он закрыл глаза и прошептал:

— Прочтите мне его.

— Сэр, еще есть время отказаться от жесткого курса действий.

— Я приказываю!

Довесок прочел:

— «Часть первая. После моей смерти Сокровища Византии, Бесценные Жемчужины, а именно — Зоесофья, Олимпия, Нимфадора, Евлогия, Евфросинья, Русалка и Этери, будучи созданы единственно ради удовольствия и восторга князя Московии, в чьи любящие объятия я ныне неспособен их доставить, должны быть немедленно и с абсолютным минимумом боли, необходимым для достижения данной цели, преданы смерти».

— Ой! — душераздирающе пискнула Нимфадора. — Кто нас спасет?

Несколько русских мужчин рефлекторно бросились вперед. Но Геракл обнажил клыки в рыке, схватил железную кочергу от ближайшего камина, согнул ее пополам и бросил перед собой. Мужчины застыли как вкопанные. Один из них все же погрозил кулаком в сторону лазарета и тех, кто находился рядом с принцем.

— Что вы за чудовища, чтобы подчиняться?!

— Мы беспомощны в этой ситуации, — ответил Даргер, — и можем лишь играть предписанные роли. — Он кивнул Довеску. — Умоляю, продолжай.

— «Часть вторая, — читал Довесок. — Сразу после казни, упомянутой в части первой данного указа, мой добрый слуга Обри Даргер (здесь я позволил себе небольшую свободу формулировки, достойный принц, ибо предложенное вами определение моего друга не годилось для официального документа) получает все деньги, оставшиеся в шкатулке с казной. Векселя, однако, наряду с прочими находящимися в ней документами подлежат уничтожению».

— Иуда! — выкрикнул кто-то.

Жемчужины жалобно плакали.

Не утративший присутствия духа Довесок продолжал:

— «Часть третья. По исполнении возложенных на них обязанностей, неандертальцам, являющимся собственностью Халифа, чьей милостью процветает Государство, надлежит немедля покинуть Россию и вернуться в Византию. Любой из них, уцелевший в путешествии, должен незамедлительно явиться к Мастеру Бестий для нового назначения. Подписано, Ахмед по милости Аллаха принц Византийский, защитник Веры и гроза неверных. Затем дата».

Он поднял глаза.

— Величайшая гнусность.

— Неважно… Подайте мне документ, дабы… Я мог… проверить.

Довесок повиновался.

— Да, все… вроде бы… в порядке.

Пронзительно вскрикнув, Зоесофья растолкала неандертальцев и кинулась на грудь послу.

— Благородный принц, сжальтесь! Убейте меня, если надо, но пощадите моих сестер! Они — невинные души, никогда никому не сделавшие ничего дурного. Они заслуживают не смерти, но жизни! — И она разрыдалась.

— Снимите эту шлюху… с меня, — приказал принц.

Геракл и Энкиду почтительно подхватили всхлипывающую Жемчужину под локти и вывели ее из лазарета. Указ спикировал на пол у нее за спиной.

Довесок поднял лист бумаги.

— Вам осталось только приложить руку.

Принц Ахмед торжественно поцеловал большой и указательный пальцы и стиснул ими низ страницы, активируя документ собственной ДНК. Довесок, как свидетель, проделал то же самое, ущипнув цветной прямоугольник сразу над генной печатью принца. Умная бумага распробовала ДНК Ахмеда, подтверждая его подлинность, и приобрела мерцающе-оранжевый не доступный для подделок цвет официальных Византийских документов.

Посол блаженно улыбнулся.

— Мой долг… выполнен.

И застыл неподвижно.

Кощей склонился над послом и приложил ухо к его груди. Затем выпрямился и закрыл принцу Ахмеду веки.

— Он уже в Аду.

— Что ж, — тяжко произнес Энкиду. — Полагаю, у нас нет выбора.

— Стойте! — крикнул Даргер и быстро поднял оранжевую бумагу. — Я настаиваю, чтобы вы сперва все прочли.

Неандерталец сердито уставился на Даргера.

— Крючкотвор, — проворчал он, и выхватив указ, поднес его к глазам. Губы его шевелились. Наконец он сказал: — Эй, это не то, что посол велел вам писать.

— Верно, — подтвердил Даргер. — Сегодня утром по нашему указанию Зоесофья полностью написала на листе умной бумаги передаточный акт. Когда она пала на грудь послу, документ был спрятан у нее под жакетом. А дальше ей ничего не стоило подменить один документ другим. Принц Ахмед приложил палец не к смертному приговору, как намеревался, но к указу о назначении нового посла вместо него. — Даргер повернулся к Довеску и отвесил ему поклон. — Ваше превосходительство.

Спустя миг присутствующие разразились невольными аплодисментами — включая самих неандертальцев. Все были потрясены, а некоторые из гигантов даже широко улыбались, впервые на памяти Довеска. А местные, которые притулились возле окон, прокричали новости наружу во двор. Немедленно последовал второй взрыв смеха и веселые крики горожан. Гулагский сгреб Даргера в медвежьи объятия, а абсолютно незнакомые люди хлопали Довеска по спине и тепло жали ему лапу.

Внезапно шумный хаос прорезал громкий женский вопль.

Голоса резко смолкли. Посреди комнаты стояла Этери и с ужасом взирала на свою руку. На запястье у Жемчужины краснели содранные волдыри: одни в точности повторяли размеры и форму пальцев, а самый крупный был точным отпечатком пары губ.

В ужаснувшейся тишине прозвучал заикающийся голос Аркадия:

— Я… я т-только пожал ей руку и п-поцеловал тыльную сторону з-запястья. Я не хотел н-ничего плохого. Я просто радовался, что она будет жить. — Он обвел всех сердитым взглядом. — Любой на моем месте поступил бы так же!

— Идиот, — выдохнул Довесок.

Некоторое время ушло на то, чтобы выставить за порог зевак и любопытствующих. К тому моменту Жемчужины благополучно водворились наверху, а неандертальцы снова встали на стражу. Отец, недолго думая, сбил очередным гневным ударом Аркадия — и тот полетел на пол. Там он и лежал, пылая от ярости, вины и страсти.

Довесок помог ему подняться на ноги.

— Теперь вы понимаете, почему мы старались не подпускать к Жемчужинам мужчин. У них появляются ожоги от нашего прикосновения. Психогенетики халифа вложили в их мозг специальные программы, дабы сохранить девственность юных дам.

— Они не могут изменить своему нареченному, — подлил масла в огонь Даргер. — Прикосновение любого мужчины, кроме него, каким бы легким оно ни казалось, оставляет у них на коже волдыри. Поцелуй превратит их губы в угли. Что до совокупления… ну, они умрут в течение пары минут.

Кощей, молча наблюдавший за происходящим, заговорил:

— У меня есть снадобья, которые вылечат барышню. Хотя может остаться небольшое обесцвечивание покровов.

— Дайте его неандертальцам, а они вручат лекарство Этери, — кивнул Даргер. — Вы, будучи мужчиной, разумеется, не можете к ней прикоснуться, сколь бы целомудренны вы ни были.

Гулагский тяжело опустился в зеленое кожаное кресло и понурился, раздираемый эмоциями. Прочие замерли в стороне. Наконец он объявил:

— Аркадий Иванович, я изгоняю вас из дома сроком ровно на год. Вам понятно?

— Да, — напряженно отчеканил молодой человек.

— Эти люди отправляются в Москву. Ты поедешь с ними.

— Нет, — возразил Даргер. — Такое недопустимо. Юноша по-прежнему влюблен в Этери, и ее присутствие будет для него постоянным искушением.

— Думаете, я способен сознательно подвергнуть ее жизнь опасности?! — вскинулся Аркадий.

— Думаю, неумно будет тебе ехать с нами.

— Может, я и не умен, — заявил Гулагский, — но иного выбора у меня нет. Земли кругом опасные, а следующий караван торговцев прибудет сюда еще не скоро. Если я вышлю сына одного, то обреку своего отпрыска на верную смерть. — Он оскалился на сына и прорычал: — Смерть! Вот с чем ты играл, тупица! Как я мог зачать такого идиота?!

— Я новый посол, — вымолвил Довесок, — и поэтому я обязан действовать максимально в интересах моих подопечных.

— Один посол только что скончался в моем доме. Если вы мне не подчинитесь, то вполне можете разделить его участь.

Они долго мерили друг друга взглядами, пока наконец Довесок не заключил, что хозяина не переспоришь.

— Значит, у нас нет выбора, — пробормотал Довесок. — Мы соберемся рано утром.

— И я отправлюсь вместе с вами, — добавил Кощей. — Займусь нравственным образованием мальчика.

— Ради любви Господней… — вырвалось у Довеска. Но мрачный вид и стиснутый кулак Гулагского пресекли дальнейшее изложение мысли.

— Именно, — благочестиво улыбнулся Кощей. — Ради любви Господней.

Фургоны выехали на рассвете. Никто не вышел их проводить, что стало резким контрастом по сравнению с их победным прибытием Даргер и Довесок оседлали лошадей. Кощей и Аркадий брели рядом с неандертальцами.

Довесок сдал назад и сердито уставился с высоты своей кобылы на странника.

— Твоя работа, негодяй! Ты подстроил изгнание Аркадия, чтобы заставить нас взять тебя в Москву.

— Вините Господа, а не меня. Всевышний за меня здесь поработал. Он сделал для меня возможным отправиться с вами. Больше сказать мне нечего.

— Тьфу! — Довесок пришпорил лошадь и ускакал вперед.

Немного спустя караван достиг поля, куда выкинули тело принца Ахмеда. Труп облепили вороны, сражаясь за клочки плоти. Довесок отвернулся от печального зрелища. Даргер произнес:

— Ведь это поле, куда собирались выкинуть киберволка?

— Я полагаю, что да.

— Тогда где же он?

Как ни странно, твари нигде не было видно.

— Какой-нибудь зверь вполне мог сожрать киберволка, — предположил Довесок.

— Но тогда остались бы механические части — а их нет. Никому такое не понадобится, и никто не станет хоронить чудовище. Тогда кто или что могло забрать их? Просто бессмыслица…

Городок — чьего названия, резко осознал Довесок, он так и не узнал — растаял за спиной, и для них он стал последним Городишкой. За исключением крошечного инцидента, едва замеченного и почти сразу забытого.

На невысоком пригорке, за широкими полями, на фоне восходящего солнца вырисовывался силуэт одинокого человека. Кто-то провожал чужаков пристальным взглядом. Была ли то исключительно игра воображения Довеска или ровно за секунду перед тем, как исчезнуть вдали, человек опустился на четвереньки и затрусил прочь?

4

По Тверской грохотал парад, роскошный, как гроза, и бесконечно более дорогостоящий. Три недели подряд компания провела, разбив лагерь на развалинах Рублевки к западу от города. В эти дни торговцы и гонцы сновали взад и вперед. Они устанавливали кредитные связи с крупными банками Московии, искали подходящее здание для посольства и готовили эскорт, который при благополучных обстоятельствах удовлетворил бы даже покойного принца Ахмеда, коему от природы было трудно угодить.

Впереди маршировал оркестр, исполнявший «Шахерезаду» Равеля, за ним следовала духовая группа, игравшая «Великие киевские ворота» из «Картинок с выставки» Мусоргского. Мелодии накладывались одна на другую, сталкиваясь и переплетаясь, а в результате получалась экзотическая и варварская музыка, одинаково ассоциирующаяся и с Московией, и с Византией.

По крайней мере в теории.

В действительности визг и какофония, кошачье мяуканье и китовый рев напоминали звуки, издаваемые обитателями Халифского Дома Наказания и Прощения, когда бедолаг учили принимать ответственность за любые преступления (включая и несовершенные). Однако московитам зрелище понравилось: ведь соответствовало их противоречивым представлениям о Византии. Они презирали дикую, языческую и вульгарную страну, хотя считали себя наследниками этого древнего государства.

Парад включал в себя нелетающих грифонов с вызолоченными клювами и когтями. Рядом с ними соседствовали слоны на паучьих ногах, трехголовые жирафы и даже небольшой морской змей, бултыхающийся в цистерне с мутной водой. Животных предоставил на денек местный цирк. Конечно же, акробаты, воздушные гимнасты и другие артисты заранее порылись в сундуках с костюмами, дабы нарядиться византийскими владыками и придворными.

Стадо африканских носорогов, белых, как простыни, и массивных, как водяные буйволы, тянули платформу, на которой стояли, сидели или полулежали Бесценные Жемчужины в летящих шелковых чадрах ярких пастельных оттенков. Каждая вела себя в соответствии со своим нравом, и вместе они образовывали радугу подобную сладкому шербету. Как повелевала скромность, неприкрытыми оставались только их сверкающие глаза, но шаловливый ветерок порой прижимал шелк так плотно — то к груди, то к бедру, — что не оставлял сомнений в желанности их тел… хотя, в принципе, ни один мужчина не был до конца уверен, что он вообще успел что-либо рассмотреть.

— Чувствую себя Тамерланом, въезжающим с триумфом в Персеполис, — произнес Довесок и швырнул в окно кареты горсть шоколадных монет, завернутых в золотую и серебряную фольгу.

Довесок щеголял в ослепительно-белом тюрбане, какому позавидовал бы султан из комедии дель арте. Головной убор венчал огромный стеклянный рубин. Толпы жадно приветствовали Довеска и как безумные бросились на брошенное им подаяние. Они, видимо, не сомневались в том, что монеты настоящие.

— Но ведь здорово, правда? — спросил Даргер, сидевший рядом с другом, и откинулся на подушки, в тень, дабы остаться незамеченным. — Даже Аркадий Иванович, похоже, получает удовольствие.

Он указал на улицу, где Кощей и его юный протеже шагали вместе с неандертальцами. Великанам ради такого случая приказали снять рубахи, и теперь они щерились, окружая платформу с Жемчужинами. Аркадий улыбался и махал горожанам, тогда как старший стучал посохом по мостовой, неодобрительно хмурясь на бесшабашных зевак.

Внезапно странник схватил Аркадия за шиворот, резко развернулся на девяносто градусов и шагнул в толпу, волоча юношу за собой. Это был необычайно изящный маневр. Если бы Даргер моргнул, он вообще ничего бы не заметил.

— Думаю, мы потеряли двоих подопечных.

— Барышни наверняка скоро заскучают по Аркашиным воздыханиям и любовным песням в его исполнении. Неандертальцы, безусловно, будут счастливы никогда с ним не встречаться. А я… ну, он оказался приятным попутчиком. Но поскольку в основном он находился под крылом у Кощея, впитывая, несомненно, фанатичную теологию пилигрима, я не имел возможности сильно к нему привязаться.

— Ты коротко изложил ситуацию. Но, кстати… толпа здесь собралась изрядная, так что и мне пора.

— Книга у тебя?

Даргер сунул руку за пазуху. Затем, шкодливо улыбаясь, распахнул дверь и, размахивая книгой высоко над головой, выпрыгнул из кареты. Он бросился в гущу людей и исчез. За спиной он слышал, как Довесок вопит во всю мощь своих легких: «Остановите экипаж!» Быстрый взгляд через плечо позволил Даргеру увидеть товарища: Довесок высунулся наружу и протянул руку вперед.

— Остановите его! Держи вора! — встревоженно орал он. — Сотня солидов тому, кто вернет мне книгу! — Затем явно в ответ на озадаченные лица поблизости: — Десять тысяч золотых рублей! Любому, кто вернет мне книгу, десять тысяч рублей чистым золотом!

Толпа зашевелилась, в ней начались завихрения. Народ бросился на поиски беглеца. Но никто толком не понимал, кого они ищут, и вскоре повсюду вспыхнули потасовки.

Но Даргер не бежал. Когда он внедрился в толпу, то затормозил и повернулся лицом к процессии. Потом протолкался на несколько шагов в сторону и затих, вытягивая шею, словно очередной горожанин, жаждущий увидеть зрелище. Книгу он ловко сунул обратно за пазуху. Природа благословила Даргера незапоминающимся лицом, а особый его дар заключался в способности сливаться с фоном, где бы он ни находился. Ищущие пробегали мимо него, Даргер пялился им вслед, но не присоединялся к погоне.

Наконец карета снова тронулась. Внутри нее, сложив руки на груди, восседал нарочито сердитый и мрачный Довесок. Шествие продолжалось.

Через некоторое время толпа начала рассасываться.

Даргер натянул шляпу с широкими мягкими полями и присоединился к общему движению. Сперва он шел наугад, предпочитая не широкие проспекты, а запущенные улочки. По пути он присматривался к барам, тавернам и нелицензированным поставщикам сваренного в подвале пива. Внезапно он небрежно вытащил из кармана бумажный квадратик, извлек из него две таблетки и проглотил. К тому моменту, когда Даргер выбрал низкий погребок, выглядевший особенно уныло и непривлекательно, его серые глаза позеленели, а волосы вспыхнули ярко-рыжим.

Даргер вошел в кабак.

В сумраке за столиками сутулилась пара-тройка завсегдатаев. Несильно отличавшийся от них человек протирал пыльной тряпкой грязную стойку. Застыв в дверном проеме, Даргер воскликнул:

— Боже правый, должно быть, это самая гнусная и убогая забегаловка во всей Москве!

Бармен вскинул обиженный взгляд.

— Ты в питейном заведении, парень. Ежели тебе нужен бар, типа, где сидят всякие педерасты, которые обсуждают философию и замышляют революцию, тебе надо в «Ведро гвоздей».

— Спасибо, сударь, — отозвался Даргер. — Не подскажете, где искать сие достойное учреждение?

Вот так неожиданность! Кощей не сплоховал и вновь поразил Аркадия. Они оказались в роскошном номере «Метрополя», про который даже провинциал Аркадий знал, что это наилучший отель в Москве. Юноша потрясенно смотрел, как ливрейный лакей наполняет фарфоровую ванну ведрами горячей воды, зажигает свечи в канделябрах, добавляет ароматические масла для купания и раскладывает большими пушистыми стопками полотенца на стеллаже.

— Я послал за брадобреем и портным. Тебе понадобится соответствующая одежда, если ты собираешься вращаться в тех кругах общества, которых требует твоя святая миссия, — изрек Кощей. — Позже вечером придет некто, кто посвятит тебя в следующую ступень твоего религиозного образования. Но пока — расслабляйся. Смой дорожную пыль.

— Безусловно, вы должны принять ванну первым, святой пилигрим.

— Фу! Если душа чиста, то состояние тела ничего не значит. Я пребываю в состоянии совершенной благодати, и поэтому не важно, если от меня несет как от козла. Умирай я от проказы, все равно бы пах сладостно для ноздрей Господа. Ты, однако, слаб духом, поэтому тебе надо искупаться. Делай, как я говорю. Нам еще многое предстоит, и, подозреваю, спать тебе сегодня ночью не придется.

— Святой отец, вы до сих пор не просветили меня, с какой целью мы прибыли в Москву.

— Потом.

— И, кстати, как, во имя всего святого, мы за это заплатим?

— Потом, я сказал! Мне тебя что, стукнуть? Пошел! Мыться!

Отмокая в теплой воде с мыльной пеной, Аркадий чувствовал себя как в сказке. Он плавал в золотистом мареве комфорта и богатства. Но в реальном-то мире пилигримы с изгнанниками так не обращались, верно ведь? Кощей говорил о святой миссии. Только во сне духовное путешествие могло начинаться в подобной обстановке. Пока Аркадий отдыхал, странник топал по номеру, распаковывая сумки и расставляя те скромные пожитки, которые они привезли с собой. Юноша, затаив дыхание, вслушивался в молитвенное бормотание святого человека. Что ж, очевидно, так все и делается в Москве.

Аркадий закрыл глаза, улыбаясь. Блаженство не может продолжаться долго. Но он насладится им, пока есть возможность.

После ванны горничная принесла в номер сотню белых тарелочек с закуской (по крайней мере, Аркадию так показалось). В ассортименте была копченая рыба, икра, вяленое мясо, салаты, сыры, пикули и множество других деликатесов. Имелись также кувшины кваса и морса и больше бутылок водки, чем Аркадий когда-либо видел выставленными для двоих обедающих. Юноша мстительно атаковал все яства, но ему далеко было до аппетита Кощея. Громадные количества еды и алкоголя исчезали в утробе странника без малейших внешних признаков сытости или опьянения. Это ошеломляло.

Когда они поели, в номер постучался портной — снять с Аркадия мерки. Кощей подробно расспрашивал мастера о том, что носят нынче молодые люди высшего класса, и заказал дюжину костюмов для самых разных случаев, включая ботинки, перчатки, шляпы, трости и прочие требующиеся светскому щеголю мелочи.

Аркадий пытался возразить, что Кощей проявляет чрезмерную щедрость. Но затем прибыл цирюльник, а с ним и маникюрша, и вскоре юноша обнаружил себя побритым, подстриженным, отполированным и напудренным с ног до головы.

Потом Кощей критически его оглядел.

— Думал взять тебе наставника, чтобы обучил тебя поведению и манерам. Но черного кобеля не отмоешь добела. Твоя истинная природа ни от кого не укроется.

— Да, святой отец, — смиренно согласился Аркадий.

— Ты из провинции — и притворяться в обратном мы не можем. Но на один сезон налета экзотичности хватит, чтобы сделать выскочку вроде тебя вхожим в приличное общество. Будь естественным, а остальное приложиться.

— Но зачем, для чего? Я бы хотел узнать, в чем именно заключается моя миссия. У вас есть на меня какие-то планы — это понятно. Но каковы они, что мне надо делать? — спросил Аркадий и обвел рукой комнату, банные полотенца, свечи и стол, совершенно незаметно очищенный от пустых тарелок — все как-то… просто в голове не укладывается.

— Да. Ты прав. Истина находится полностью за гранью твоего понимания. Но я могу сказать тебе, что…

Вдруг в дверь раздался стук.

— А! Вот и она! Не откроешь?

Аркадий подчинился, мимо него метнулась женщина, которая бросилась Кощею в объятья. Она поцеловала странника глубоко и страстно. Затем опустилась на колени и поцеловала ему ноги. Кощей с улыбкой поднял ее.

— Доченька!

— Святой отец! — она запустила пальцы в его бороду. — Как давно я не познавала радость твоего тела.

У Аркадия глаза на лоб полезли. Может, он и нездешний, но не настолько невежествен, чтобы не знать, что дама в подобном коротком наряде, с таким макияжем и манерами могла принадлежать лишь к одному сословию. Смесь изумления и тревоги всколыхнула фамильное высокомерие Аркадия.

— Зачем ты приволок эту… шлюху сюда?

Румяная женщина лукаво взглянула на юношу. Кощей неодобрительно поцокал языком — не на проститутку, но на него, Аркадия!

— Разве Господь не вездесущ? — требовательно спросил Кощей. — Неспособный увидеть Бога в блуднице вряд ли найдет Его где-то еще. — И он опять повернулся к женщине: — Сними свои одежды, дитя мое.

Аркадий полагал, что исчерпал возможность изумляться. Но нет! Девица моментально выполнила повеление пилигрима, обнажив тело, явно намекавшее на невиданное блаженство. В одежде она казалась дешевым и явным лакомым кусочком. Обнаженная, она стала бесконечно желанной.

Если только не глядеть на лицо.

Аркадий и не глядел.

— Ты смущен, — заметил Кощей. — Вот и хорошо. Стыд есть первый шаг на пути к спасению. Это свидетельствует о том, что твое понимание мира ошибочно. Твои мысли и общепринятые религиозные представления твоей семьи и деревни твердят тебе, что драгоценная женщина грязна и отвратительна. Однако глаза говорят тебе иное. Как и твое тело. Но чему же доверять? Мыслям, которые возникли в твоей голове? Образованию, которое ты получил от других людей? Или твоей плоти, которая есть творение Господа?

— Я… не знаю, что и думать.

— Все потому, что до сего момента ты жил во сне. Ты смотрел на вещи и видел лишь то, что сам на них проецировал. Ты вообще не знал ни реальности, ни истинной любви.

Последнее заявление наполнило Аркадия возмущением. Это, конечно же, неправда!

— Я люблю Этери!

— Ты влюблен в свое представление о ней, что в корне отличается от любви к самой женщине. Безусловно, данная девушка существует, но она для тебя — загадка. Скажи, что она любит, а чего не любит. Поведай случай из ее детства. Открой мне ее душу. Не можешь! Песни, которые ты ей пел, восхваляют внешние качества — глаза, волосы, голос, — помимо которых ты ничего не видел. Твоя любовь была иллюзией, миражом, который возник в твоем сознании. Это работа Дьявола. Ее надо отбросить и оставить позади.

— А я настоящая, — произнесла проститутка, взяв грудь в свою ладонь и слегка приподняв ее. — Прикоснись ко мне, если сомневаешься. Положи руку или любую другую часть своего тела куда хочешь. Я не буду тебе мешать.

Простая плотская красота потаскушки не шла ни в какое сравнение с неземным совершенством Этери. И все же она была женщиной. Притом голой. И здесь. Она так приблизилась к Аркадию, что он почувствовал мускусный запах ее тела.

— Я…

Странник отвернулся и шарил в своем кожаном кошеле с лекарствами.

— До сего дня твое обучение проходило на словах. Пора практиковаться. — Он извлек флакон и вытряхнул из него две черных крошки. — Но прежде чем шагнуть вперед, каждый из вас должен принять одну пилюлю.

Шлюха высунула розовый язычок, чтобы получить свою дозу.

— Что это? — спросил Аркадий.

— Ты можешь догадаться, как оно действует. Лекарство вернуло принца Ахмеда к жизни, пусть и ненадолго. Оно называется «Распутин», в честь святого человека доутопической эпохи. Оно придаст тебе огромную силу и стойкость. Но, что гораздо важнее, оно сметет барьеры, отделяющие физический мир от духовного. Твои мысли соединятся с твоим дыханием, и твое сознание почувствует Божественное. — Странник положил таблетку на язык Аркадия. — Все, что я говорил тебе до сих пор, чистая теория. Снадобье окунет тебя в реальность.

Рот Аркадия наполнился странным металлическим привкусом, и он ощутил несколько коротких спазмов боли внизу живота. Затем — ничего. Он ждал, как ему показалось, целую вечность. По-прежнему — ничего.

— По-моему, оно не…

…работает, — хотел сказать он. И вдруг почувствовал, как из легких с громким шипением выходит воздух. Он хлестал и хлестал наружу — река дыхания, не проявлявшая ни малейших намерений остановиться. Потом она иссякла. Юноша судорожно вдохнул и внезапно наполнился энергией. Он понял, что обрел силу для борьбы с неандертальцем. Он победит любого врага! Аркадий озадаченно взял за ножку обеденный стол, сделанный из черного или другого, столь же плотного дерева, и поднял его над головой. Значит, правда! Сила, которую он ощущал, ему не мерещилась.

Аккуратно, даже нежно, он вернул стол на пол.

А в середине его мозга спокойно возникла точка света. Она неторопливо расширялась, заполняя Аркадия всеобъемлющим теплом. Теперь юношу пронзила глубокая и невыразимая любовь ко всей вселенной в сочетании с чувством полноты и единения с самой жизнью. Словно солнце взошло посреди ночи, чтобы воспламенить его душу.

Шлюха наградила Аркадия понимающим взглядом. Но глаза ее сияли духовным светом в точности как у него.

— Снимай одежду и иди ко мне, — произнесла она, — и я научу тебя, каково это — трахать Бога.

Парад закончился у нового византийского посольства, желто-белого доутопического особняка на Спасопесковской площади. Довесок торжественно вышел из кареты и, дождавшись, пока неандертальцы благополучно заведут Жемчужин внутрь, отправился исследовать территорию посольства. Пологи из мерцающего паутинного шелка укрывали столы, ломившиеся от закусок. Струнные квартеты играли умиротворяющую музыку. Наемные вышибалы, втиснутые в русские народные костюмы, стояли у ворот и проверяли гостей по длинным спискам приглашенных.

Довесок проявил дипломатичность и пригласил на прием всех лучших людей Москвы в хоромы, способные с комфортом вместить лишь три четверти из них. Поэтому он не удивился, когда обнаружил, что территорию затопили женщины в эмпатических нарядах, меняющих цвет на более темные оттенки эмоционального спектра. Мужчины, в свою очередь, щеголяли в костюмах, которые рефлекторно ощетинивались короткими острыми шипами, когда другие гости приближались к ним на слишком близкое расстояние. Разумеется, они горько жаловались на то, как с ними обращаются. Довесок проходил вдоль огороженного двора, старательно держась вне досягаемости протянутых рук, и не смотрел в сторону московитов.

— Сударь! — к нему подбежал, запыхавшийся мажордом. — Подавальщики разливают водку из самоваров и говорят, что выполняют ваш приказ. Сударь, вы не можете подавать водку в самоварах. Это просто невозможно!

— В высшей степени возможно. В самовар наливают жидкость. Водка есть жидкость. Не вижу проблемы.

— Люди решат, что вы ничего не смыслите в русской культуре!

— Так оно и есть. Надеюсь многое узнать за время моего пребывания в вашей восхитительной стране.

— Но самовар предназначен для чая!

— Понимаю. — Довесок самым дружеским образом обнял беднягу за плечи и сказал: — Если кто-нибудь попросит чаю, пожалуйста, велите слугам приготовить напиток для гостя.

Затем он переступил порог особняка.

Если сады снаружи вмещали лучшую часть московского общества, то комнаты внутри — худшую. Здесь находились люди, от которых реально что-то зависело, — плутократы, министры и финансисты, которые, подчиняясь всесильному князю, действительно управляли Московией. Они не толпились, как бедолаги во дворе. Они собирались в бальном зале по трое или четверо, дружелюбно болтая с коллегами, которых видели каждый день, а официанты скользили по паркету с напитками и легкими закусками. Появление Довеска не вызвало особого волнения. Вельможи порой поднимали на Довеска глаза, кивали ему, а то и вовсе не оказывали ему никаких признаков внимания. Лишь иногда они улыбались в безмятежном сознании собственного могущества. Довесок был для них незначительной персоной, и даже самый пристрастный судья не подумал бы, что они пытаются угодить обычному иностранцу.

Официант протянул Довеску поднос с треугольничками тостов и громадной миской икры.

— Белуга, сударь?

Довесок нагнулся и понюхал.

— А почему оно пахнет рыбой? Явно испортилось. Выкиньте на улицу.

— Но ваше превосходительство!..

— Просто сделайте это, — перебил Довесок, прикидываясь, будто не замечает потрясенной и восхищенной реакции тех, кто стоял достаточно близко, чтобы расслышать диалог.

Дальний конец бального зала перегородили свежеоструганной перегородкой в полтора метра высотой. Между этим заграждением и ажурным деревянным карнизом наверху натянули полупрозрачный тюлевый экран. Сквозь полотнище смутно угадывались манящие фигуры Жемчужин, когда они появлялись в пространстве по ту сторону и заинтересованно оглядывались налево и направо. Туда и направился Довесок.

— Это и есть знаменитые русские женщины? — спросила Олимпия. — Они выглядят как коровы.

— По сравнению с тобой и твоими сестрами, о Дочь Совершенства, все женщины таковы. А если честно, здесь присутствуют министры, ген-бароны и аналогичные господа со своими женами, которые вам и в подметки не годятся. Однако у многих из них есть весьма привлекательные дочери и любовницы. В некультурном и грубом вкусе, разумеется.

— Хватит, — сказала Олимпия, — веди себя прилично.

— А князь будет? — вмешалась Русалка.

— Конечно, его пригласили. Явится ли он лично… — Довесок пожал плечами.

— Мне не терпится увидеть его.

— Мне не терпится проделать с ним гораздо больше, чем просто увидеть, — добавила Нимфадора.

— Нам всем не терпится начать новую жизнь, — резюмировала Зоесофья. — Серьезно, если нас в самом скором времени не представят князю, обещаю вам крупные неприятности.

— Первым пунктом в списке моих приоритетов будет…

— Куда более неприятные, чем ты можешь себе представить, — с нажимом произнесла Зоесофья.

Довесок вернулся к гостям. Встреча с князем Московии вполне отвечала и его целям, и чем скорее, тем лучше. А только что выдвинутый Жемчужинами ультиматум вообще не беспокоил Довеска.

То есть до тех пор, пока он не упомянул о своей задаче Начальнику княжеского протокола, а та не разразилась коротким лающим смешком.

— Князь Московии здесь? С какой стати ему сюда приходить?

— Ему послали особое приглашение.

Церемониймейстерша насупилась как бульдог.

— Князь никогда не откликается на приглашения. Что за абсурд! Подобные бумаги отклоняются, не читая. В действительности это значительная часть моей работы.

— Тогда позвольте мне воспользоваться случаем, поскольку вы здесь, и договориться о частной аудиенции. Мне не терпится встретиться с ним.

— Что?! Мой дорогой посол, никто не встречается с этим совершенным человеком! Ну, кроме мелких сошек, вызываемых в его покои за получением приказов или для предоставления отчетов. И Хортенко, естественно. Но князь не вращается в свете. И не наносит визиты иностранцам, какого бы то ни было толка.

— Но, позвольте… мой долг заключается в том, чтобы вручить князю дар от его кузена халифа Багдадского, который столь непревзойденно…

— Да-да. Уверена, подарок чудесный. Оставьте его в канцелярии казначейства, вам выпишут квитанцию, дар выставят в Успенском соборе на месяц, а потом передадут в хранилище.

— Но подарок уникален…

— Именно, — буркнула церемониймейстерша и отвернулась.

Довесок принялся бродить по залу. Спустя несколько минут его выслушал граф Спутникович-Коминский.

— Вы до некоторой степени в затруднительном положении, — объяснил он, сочувственно качая головой. — Наш князь не обычный правитель. Он не думает ни о чем, кроме блага государства, и не занимается никакой другой деятельностью. Он посвятил себя этой благородной миссии, никогда не покидает Теремного дворца в Кремле и гостей не принимает. Даже я, принадлежащий к старинному роду и хорошо ему послуживший, ни разу не видел великого человека в глаза.

— Тем больше у него причин принять подарок! Слишком много работы притупляет даже самый острый мозг. Час, проведенный с Жемчужиной Византии, стоит месячного отпуска. А выходные со всеми семью сделают из него нового человека.

— Бросьте вашу безумную затею. Сам Хортенко не сумел бы такое организовать.

У Довеска опять ничего не получилось. Генеральша Магдалена Звездный-Городок презрительно тряхнула рыжими кудрями. Надзиратель интернатов для военных сирот жалостливо улыбался и цокал языком. «Смешно!» — рявкнул Государственный инспектор по генетическим аномалиям. Никому не казалось даже отдаленно возможным организовать встречу с князем.

Довесок начал уже чувствовать себя сбитым с толку и разочарованным, когда к нему подошел крепко сбитый мужчина в темно-синих очках, сопровождаемый двумя карликами-савантами,[8] и заявил:

— Вы очень умный человек, посол.

— Что вы имеете в виду?

— Затею с самоварами.

— Простите?..

— Вы догадались, что на празднике в честь открытия посольства ваши гости вправе ожидать экзотических блюд и напитков. Вы явно не могли провезти с собой столько провизии через всю Малую Азию. Так что еда приготовлена из местных ингредиентов по левантинским рецептам. А сделать это достаточно легко. Даже если повар ошибется, кто узнает? Но с выпивкой возникает вопрос. Вы не могли предоставить легендарные лит-вина Византии, а фантазии, вызываемые грузинскими винами, столь убоги, что курам на смех. Как же сделать банальную водку переживанием, о котором будут присутствующие рассказывать внукам? Очевидно, надо быть иностранцем, чтобы не понимать — или скорее якобы не понимать — природы самовара. Поэтому вы как минимум умны. Затем вы проявили невежество, отослав единственную миску с икрой, которую я здесь видел. По моему мнению, празднества окончательно истощили ваш бюджет. Следовательно, вы экономили, причем такими способами, которые привели меня к подозрению, что вы весьма коварны.

Данное утверждение было близко к истине и не польстило Довеску. Однако он скрыл свое недовольство.

— А с кем имею честь, сударь?

— Сергей Немович Хортенко. К вашим услугам.

— Я сэр Блэкторп Рэйвенскаирн де Плю Пресьё. По происхождению — американец, а ныне гордый гражданин Византии, — представился Довесок, и они пожали друг другу руки. — Я много слышал о вас, господин Хортенко.

— Я служу на небольшой должности в Кремле.

— Вы скромны. Мне говорили, что вы возглавляете тайную полицию князя. Именно вы — ловец колдунов и де-факто инквизитор. Более того, и это отнюдь не совпадение, что вы являетесь одним из самых могущественных людей в Московии и во всей России.

— Ошибаетесь. Я — разрекламированный мальчик на посылках.

Хортенко развернул носовой платок и снял очки, обнаружив тот факт, что глаза у него точь-в-точь как у насекомого. Довесок постарался не таращиться на своего собеседника.

— А вас заворожила моя особенность, — произнес Хортенко.

И это была чистая правда. Полукруглые, при ближайшем рассмотрении его глаза делились на тысячи гладких, как стекло, фасеток.

— Они обеспечивают вам круговой обзор? Вероятно, помогают находить путь в темноте?

— Да. Но главным образом они обеспечивают невозможность переиграть меня в гляделки, — ответил Хортенко. — Кстати, я не моргаю. — Он протер глаза платком и опять нацепил на нос очки. — И в слезах не нуждаюсь. Но у вас явно тоже имеются собственные заимствования у других видов.

— О, нет. Мой геном, хотя и был различными путями модифицирован, дабы я мог легко вписываться в человеческое общество, полностью принадлежит благородному псу.

— Как любопытно. А зачем именно это сделали?

— Такие вещи — обычное дело в Америке. — Довесок вежливо кашлянул, давая знак сменить тему. — По не относящемуся к делу поводу, мне интересно, не…

— Я знаю, о чем вы хотите спросить. Но я не могу помочь вам с князем. Считайте вопрос закрытым. Хотя смею надеяться, что я пригожусь вам с другой стороны. Я способен, например, помочь вам вернуть вашу книгу.

— Книгу? — непонимающе переспросил Довесок.

— Книгу, украденную у вас во время парада.

— Вы озадачили меня, сударь. В те минуты никакой кражи не было, за возможным исключением тех, которые совершили карманники. Воришки всегда работают в толпе во время уличных шествий.

— Что ж, полагаю, мои осведомители оказались не на высоте, против обычных своих стандартов, — сказал Хортенко, слегка улыбнувшись.

Он отошел от Довеска, а его карлики последовали за хозяином.

Довесок вернулся в бальный зал и обнаружил, что несколько мужчин собрались у перегородки, чтобы побеседовать с вовсе-не-недоступными Жемчужинами. По его кивку из небытия возникли неандертальцы — сейчас одетые, как положено, в официальные костюмы — и расшугали любопытных. Затем он придвинулся к полотнищу, дабы побеседовать сквозь резьбу и тюль с Зоесофьей.

— Ну? — прошептала она.

— Князь Московии шлет свои глубочайшие сожаления, но его удерживают неотложные государственные дела. Он испытывает вполне понятное нетерпение познакомиться со своими невестами и приказал подготовить для вас комнаты в Теремном дворце с соответствующей роскошной обстановкой. — Довесок умолк, наслаждаясь благодарными отзывами по меньшей мере шести слушательниц.

Но Этери протолкалась в передний ряд группы и надулась.

— Где Аркадий? Почему он перестал навещать нас? — Прежде чем Довесок успел ответить, она продолжила: — Вы во всем виноваты, посол де Плю Пресьё. Единственное, что помешало бы ему присутствовать рядом со мной на столь важном событии, это если бы вы посадили его под замок!

В ту же секунду Довесок случайно оглянулся на Хортенко и его ученых гномов. Все трое неотрывно таращились на него.

— Боюсь, мы уже не увидим Аркадия Ивановича, — рассеянно пробормотал Довесок.

Короткий резкий звук втягиваемого воздуха подсказал Довеску, что он совершил ошибку. Даже сквозь экран он разглядел, как смертельно побелело лицо Этери. Глаза у нее сделались черными и немигающими.

— Если вы не доставите моего молодого человека сюда до окончания праздника, я скажу неандертальцам, что ты пытался положить свои грязные лапы на мое тело. И они разорвут тебя пополам. Так тебе и надо.

Довесок соображал быстро.

— Ты не поняла меня, образец красоты. Я предположил, что мы вряд ли увидим парня снова, поскольку его тело уже передано в министерство общественных расследований.

— Что?!

— Это печальная история. Он разрывался между любовью к тебе и трагическим осознанием того, что вы никогда не сможете быть вместе. Поэтому юноша бросился с Большого Каменного моста в Москву-реку. Теперь официальным лицам решать, убило ли его падение или он утонул. Но, как бы то ни было, ясно, что бедняга покончил жизнь самоубийством.

Евлогия и Евфросинья крепко обняли Этери. Поскольку они являлись абсолютными близнецами во всех отношениях (за исключением того, что у одной кожа отливала аспидно-черным, а у другой была белой, как снег), зрелище получилось отвлекающе прекрасным.

— Как романтично! — воскликнула Евлогия.

— О, да! — согласилась Евфросинья.

Этери поднесла запястье к потрясенному лицу. Затем прикоснулась губами к тому месту, где губы Аркадия оставили несмываемый след.

— Увы! Мой глупый Аркаша! — воскликнула она и сомлела с такой изысканной грацией, что у Довеска дух захватило.

Жемчужины сгрудились вокруг ее упавшего тела, растирая ей руки, обмахивая свою подругу и оказывая ей прочие аналогичные услуги. У экрана задержалась только Зоесофья.

— Он, разумеется, написал прощальную записку? — прошептала она еле слышно.

— Естественно. Я скопирую ее и пошлю Этери утром.

— Не беспокойтесь, я позабочусь обо всем. Вы не знаете, что говорить.

И, царственно вскинув голову, Зоесофья горделиво выпрямилась. Чувствуя себя одновременно отчитанным и, однако, гораздо лучше, чем за минуту до инцидента, Довесок вернулся к празднеству. Утром Жемчужины выдвинут новый набор жалоб — а ведь они и так непрестанно требуют немедленно представить их князю! Но у Довеска еще есть время. На данный момент все хорошо.

Хортенко не стал садиться в карету после приема. Он считал, что ходьба помогает сосредоточиться. Ученые гномы, не задумываясь, шагали по бокам от него. Пешеходы, завидев Хортенко, торопливо отступали на проезжую часть, дабы убраться с дороги.

Наконец он обратился к тому из двоих, кто был чуть повыше:

— Разве не странно, Макс, что Византийская империя прислала в качестве посла американца… являющегося, если называть вещи своими именами, собакой?

— Византий был основан мегарцами и аргивянами под водительством Византа в 667 году до нашей эры. Халиф является четырнадцатым в линии клонов Абдуллы Политически Неуязвимого. Расстояние между Москвой и Византией по прямой составляет 1098,901 мили, то есть 1544,192 версты. У посла акцент уроженца Земель Западного Вермонта — одной из небольших республик в Подканадской Северной Америке. Америку открыли дамасские моряки в правление Абдул-Рахмана III. Моряки сексуально невоздержанны. Генетические аномалии политическая элита Византиума вроде бы не одобряет, хотя в гражданском кодексе не содержится на этот счет никаких указаний. Ни один индивид, чей геном являлся человеческим менее чем на 97 процентов, никогда не получал полного гражданства в Халифате.

— Хм. Интересно. Что же, черт побери, скрывает посол?

С абсолютной и непритворной серьезностью второй ученый произнес:

— Все, что угодно.

— Да, Игорек, но мне кажется, он также хотел дать нам понять, что он себе на уме. Достопочтенный сэр Блэкторп Рэйвенскаирн де Плю Пресьё ведет с нами серьезную игру. — Хортенко сцепил руки за спиной и хмуро уставился на землю. Его саванты сохраняли безмятежность. Вскоре он произнес: — Мы знаем, чего боятся люди. Но как насчет собак?

Карлики открыли рты, но он жестами велел им молчать.

— Скажи мне, Макс. От какой породы, по твоему мнению, происходит наш добрый друг посол?

— Две характеристики отличают собаку от других псовых: ее повсеместное распространение в тесном соседстве с людьми и огромное число подвидовых вариаций. У собак нет зубов мудрости. Мудрость есть культурный артефакт. Порода есть культурный артефакт. Посол — либо полукровка, либо генетическая химера. Бабуины были замечены за тем, что воровали щенков диких собак и выращивали их для охраны своей стаи. Химера — мифическое чудище, описанное Гомером как «творение бессмертных, а не человека, лев спереди и змея сзади, посередине козел». Источник генома посла, похоже, происходит в основном от американского фоксхаунда.

— Серьезно?

Идти до дома Хортенко было недалеко. Добравшись туда, он позвонил дежурному помощнику.

— Накормите и помойте Игоря и Максима, затем усадите их читать сегодняшние отчеты. Мне нужно, чтобы вы расширили псарни в подвале и купили для них собак… восьми хватит. Американских фоксхаундов, если можно, хотя сгодятся и любые близкие к ним. Давайте выясним, что причиняет им боль и чего они боятся. Просто на тот случай, если нам придется подвергнуть посла допросу.

5

Москва была городом скрытых проходов и удивительных глубин. Там имелись пешеходные дорожки, которые проходили под всеми крупными проспектами. Вдоль улиц — уже на открытом воздухе — выстроились мелкие магазинчики и лавчонки. Здания освещали биолюминесцентные лишайники, растущие под стрехами крыш. Подвалы вели в обширные подземные галереи. Нелегальный бизнес вытекал из не отмеченных на карте складов, вырезанных в материковой породе в те времена, когда город был еще молод. Военные установки ушедших эпох и бункеры, созданные для защиты древних тиранов от любых врагов, были глубоко встроены в трехмерную сеть транспортных и служебных туннелей. К слову сказать, некоторые до сих пор функционировали, а в других содержались руины инфраструктуры торопливо растерзанных после бунта электронных рабов человечества. Длинные коридоры соединяли более не существующие здания.

— Водки, барышня?

— За каким еще дьяволом я могу торчать в этой вонючей дыре?

Кто угодно запутался бы в подземных извилистых путях… но к Ане Пепсиколовой данное утверждение не относилось. Для горожан она была лучшим проводником, какого только можно было нанять за деньги, — ведь Пепсиколова раскрывала тайны Москвы. Молодая женщина аристократического происхождения уже давно болталась в криминальном подполье, а поскольку никто не знал ее покровителя, то ее можно было запросто обжулить или обсчитать. Для тайной полиции она превратилась в безжалостного и полезного агента под прикрытием, хотя лояльности стражи порядка к ней не питали. Для Сергея Хортенко она была наивной и гениальной девочкой, сунувшей нос в чужие дела и вследствие этого сломившейся под его волей. Ну а для чудищ, воображавших себя настоящими правителями Нижнего Города, она являлась удобным средством шпионажа за Верхним Городом. Планы тварей наливались, вызревали, и с каждой минутой приближался тот великий день, когда все в Москве — и она в первую очередь — умрут.

Ей порой бывало нелегко держать в узде своих мнимых хозяев — а еще труднее решить, кого из них она ненавидит больше остальных. Единственное реальное удовольствие она испытывала лишь в те моменты, когда ее нанимал кто-нибудь достаточно слабый. Вот тогда-то она и осмеливалась скормить его, живого и вопящего, одному из угнетателей.

Пепсиколова сгорбилась над тарелкой с хлебом, нарезанным на маленькие кусочки. Она смолила сигареты одну за другой и выпивала медленно, но неуклонно, поддерживая негромкое гудение в затылке. После каждой стопки Пепсиколова клала распяленную ладонь поверх хлеба. Затем закрывала глаза, неуловимым движением выщелкивала из запястных ножен Святую Кириллу и тыкала между пальцев, дабы наколоть на острие новый кусочек и убрать изо рта послевкусие. Такой способ она использовала для оценки собственной трезвости. Ей требовалась ясная голова, когда этот иностранный авантюрист по имени Обри Даргер соизволит появиться здесь.

Последние два дня она за ним наблюдала. Сегодня они поговорят.

Наконец раздался дробный топот ног по ступеням, ведущим с улицы, и ее жертва распахнула дверь. На крохотное мгновение прохладный осенний воздух хлынул в «Ведро гвоздей». Потом дверь с грохотом захлопнулась наглухо, восстанавливая вонь сигарет и несвежего пива.

— Англичанин! — воскликнул неприметный юноша — неинтересный даже людям Хортенко. Парень регулярно заглядывал сюда спорить о политической теории и, уходя, оставлял повсюду пачки листовок.

— Точно! — отозвался его приятель.

Молодая женщина, еще наполовину студентка, но уже куда больше проститутка, повернулась на табурете и послала незнакомцу воздушный поцелуй.

Иностранец мог быть очарователен, когда хотел, — это было первое, что записала Пепсиколова в своем отчете.

— Водки! — крикнул Даргер, хватая стул и швыряя кепку на стол. — Если это пойло можно так назвать.

Бутылка, стакан и тарелка хлеба были доставлены. Даргер хлопнул стопку и отщипнул мякиш. Затем откинулся на стуле, чтобы наполнить стаканы на соседнем столе.

— Итак, что за подрывную чушь мы обсуждаем?

Дилетанты рассмеялись и подняли свои стаканы в приветствии.

Даргер производил впечатление щедрого человека, но в действительности тратил совсем немного денег. К примеру, заказал лишь полбутылки водки в течение долгого вечера. Вот и вторая особенность, которую Пепсиколова отметила в своем отчете.

Она пытливо изучала Даргера прищуренными глазами. Он отличался от всех, с кем ей доводилось иметь дело. В принципе, он был неплохо сложен, но лицо… ну, стоило ей хоть на мгновение отвернуться или самому Даргеру — сменить позу, как он буквально терялся в потемках. Не то чтобы он был неказист, отнюдь… Если выражаться точнее, то внешность Даргера была настолько типичной, что его облик отказывался задерживаться в памяти. Когда Даргер говорил, то черты его лица оживлялись. Но едва его губы переставали двигаться, как он тут же сливался с обоями.

Непримечательный. Вот верное определение.

Пепсиколова подошла к столу иностранца.

— Вы кое-что ищете.

— Как и все мы, — Даргер улыбнулся ей и подмигнул, явно приглашая присоединиться к нему в частном заговоре. — В юности я некоторое время работал предсказателем. «Вы стремитесь к совершенству», — говорил я. «В вас есть неизведанные глубины… Вы пережили великую утрату и познали страшную боль… Окружающие не в состоянии оценить вашу чувствительную натуру». Я твердил всем одно и то же и кормил каждого одинаковыми сказками. На самом деле моя болтовня была столь убедительна, что пошел слух, будто я вожусь с демонами… В итоге я сбежал от толпы линчевателей под покровом ночи.

Пепсиколова пинком отодвинула ближайший стул.

— Садись же и расскажи мне о себе, — продолжил Даргер. — По-моему, ты замечательный человек, который заслуживает гораздо лучшего, чем дрянное обращение, которое ты до сих пор видела в жизни.

Он смеялся над ней! Пепсиколова мысленно пообещала себе, что он заплатит за свои слова.

— Проводник, — произнесла она. — Мне сообщили, что вы нуждаетесь в проводнике, достаточно сведущем в подземных путях.

Он задумчиво уставился на нее.

Пепсиколова легко могла представить, что он видел. Женщина брачного возраста, худенькая, с коротко постриженными темными волосами. Одета в рабочую одежду: мягкая шляпа, свободный пиджак поверх простого жилета и сорочки, мешковатые штаны. Ботинки у нее были достаточно прочными, чтобы переломить хребет крысе, наступив на нее лишь единожды. Она знала это по опыту. Даргер не заметит Святую Кириллу и Святую Мефодию — один узкий клинок для рукопашной и второй для метания, — которые она прятала в рукавах. Но у девочек имелся братец, Большой Иван, прикрепленный на поясе. Иван, как и многие мужчины, был не слишком функционален, поэтому служил для понта и устрашения.

— Ваша цена? — спросил Даргер.

Она ответила.

— Вы наняты, — кивнул он. — За половину названной суммы, разумеется… я не дурак. Можете начинать знакомить меня с общей областью, где я желаю сосредоточить свои поиски.

— А именно?

Он неопределенно повел рукой.

— Я думаю о востоке. Под старым городом.

— То есть у подножия Кремля? Я знаю, что вам нужно.

— Правда?

— Не думайте, что вы первый, кто нанимает меня для поисков утерянной могилы царя.

— Освежите мою память.

Не потрудившись убрать из голоса раздражение, Пепсиколова бросила:

— Во время падения Утопии огромное множество вещей было спрятано, чтобы защитить их от определенных сил. Среди них оказалась и могила царя Ленина, некогда возвышавшаяся на Красной площади, но теперь похороненная в неизвестности. Как имена Петра Великого или Ивана Грозного, его имя до сих пор важно для русских. Если его тело найдется, оно, несомненно, будет использовано вашими друзьями-диссидентами. Кроме того, существуют обычные слухи о связанном с могилой кладе. Конечно, это полная чушь, но я уверена, вы все равно в них верите. В общем, не думайте, что меня легко обмануть.

— Да! Точно! Вы видите меня насквозь, — Даргер лучезарно улыбнулся. — Вы исключительно проницательная женщина, и я ничего не могу от вас скрыть. Мы можем приступить прямо сейчас?

— Как пожелаете. Воспользуемся черным ходом.

Они направились на кухню, и Даргер придержал для своей спутницы дверь. Когда Пепсиколова проходила мимо, он положил руку ей на зад в вызывающей ярость снисходительной манере. По ее позвоночнику прокатилась судорога удовольствия.

Она заставит его страдать с наслаждением.

Первый раз баронесса Лукойл-Газпром провела ночь с Аркадием одна. Во второй раз она явилась в сопровождении своей лучшей подруги Ирины — в надежде притупить его аппетиты. Однако, когда жемчужный свет зари затопил город и просочился в окна апартаментов юноши, две дамы распростерлись, ослабшие и утомленные, на плоту его огромной кровати. Сам же Аркадий был абсолютно уверен, что мог бы продолжать еще не один час.

Но, видя их изнеможение, юноша нежно поцеловал каждую из милых женщин в лоб и, накинув вышитый шелковый халат, прошествовал к окну. Он хотел встретить рождение нового дня. Алхимия рассвета превратила дымы и туманы Москвы в размытую и святую дымку, на краткий срок преобразившую забитое людьми и злое место в безгрешный город на холме. Перед Аркадием расстилался второй Иерусалим, достойное обиталище для Духа Живого.

Молодой человек застыл на месте, утопая в присутствии Бога.

Спустя несколько минут баронесса Авдотья чуть заметно шевельнулась и выдохнула:

— Это было… даже лучше, чем в первый раз. Я и представить себе не могла, что такое возможно.

Ирина рядом с ней промурлыкала:

— Я не позволю, чтобы меня касался другой мужчина. Не собираюсь портить воспоминание об этой ночи.

Слова благородных дам стали для Аркадия настоящим бальзамом. Подруги так старательно почесывали его самолюбие, что ему пришлось подавить порыв броситься обратно на кровать и показать им обеим, на что он еще способен.

— Почему ты бросил нас? — притворно пожаловалась баронесса. Аркадий уловил любящую улыбку в ее голосе. — Что привлекло твое внимание?

— Я наблюдаю восход солнца, — просто ответил он. — Оно стремится подняться над горизонтом, а горизонт будто движется, как веки спящего, когда тот пытается проснуться. Пусть задача и трудна, но победа неизбежна. Никакие армии мира не способны задержать светило даже на мельчайшую долю секунды.

— Твои речи звучат вдохновляюще.

— Да! Да! — воскликнул Аркадий с уверенностью неофита. — Точно так же милосердный Господь пытается проложить Свой путь в наши связанные ночью, грешные жизни — порой это кажется даже невозможным, но Его воля непреклонна и неустанна. Тьма бежит пред Ним. Его Свет озаряет нас подобно солнцу, и наши души наполняются чистотой, умиротворением и покоем.

— О, Аркадий, — восхитилась Ирина. — Ты такой духовный. Но Бог не входит в жизни обычных людей подобным образом. Он так ведет себя только со святыми и людьми из книжек.

Аркадий отшвырнул халат и вернулся в постель. Он сгреб обеих женщин в охапку и обратился к ним по уменьшительным именам:

— Ах, моя красавица Дуняша! Милая Иришка! Не отчаивайтесь, ибо Господь нашел способ пробить пленку, отделяющую его от земного мира.

— Прочь, ненасытный зверь! — Баронесса высвободилась из рук Аркадия, но затем, когда он не сделал попытки обнять ее снова, устроилась в них обратно. Ирина перекатилась и слегка коснулась чуть надутыми губами груди Аркадия.

Теперь наступала самая деликатная и важная часть миссии Аркадия.

— А знаете, я ведь не всегда был столь пылок и так уверен в негасимой любви Господа. Еще недавно я был слаб и обуреваем сомнениями, — он помолчал, будто споря с самим собой, надо ли делиться с ними великой тайной. — Дорогие мои! Хотите стать сильными, как и я? Желаете иметь мою сексуальную мощь? Это ерунда. Нет ничего проще. Я все вам покажу. Но, что более важно, вы сами почувствуете присутствие Господа внутри себя — так же интимно, как ощущали мою нежность.

— Звучит восхитительно, — прошептала баронесса Авдотья, — хотя и невероятно.

— Пригласите меня к себе в имение на следующие выходные, когда барона не будет дома, и я привезу с собой все, что потребуется. И мы втроем станем ближе, чем любовники, и сильнее, чем боги.

— Я приеду, — пообещала Ирина. — Но я должна привести с собой еще пару друзей, чтобы иметь возможность передохнуть между твоими любовными натисками.

— Мы примемся за дело впятером.

Это был мимолетный миг золотого совершенства, который наступает в конце сентября. Русские называют его «бабьим летом». Парки и бульвары Москвы выманивали любовников и зевак из домов и контор. Люди катались на лодках по серебристым водам реки. Вид с лесистых высот Тайницкого сада отличался живописностью лубка, раскрашенного вручную.

Находясь в Кремле, Довесок чувствовал себя вознесенным над повседневными заботами обывателей города. Теперь Довесок наконец-то понял состояние здешних правителей. Он ощущал не только физическое, но и моральное превосходство, занимая более высокое и духовное, поистине горное место. В то время как московиты из плоти и крови истекали от пота, воняя сосисками и квасом, он сохранял чистоту. «Бедняги!» — жалостливо подумал Довесок, подразумевая каждого, кто имел несчастье тут родиться.

К тому же, надо признать, неплохо было для разнообразия убраться подальше от Жемчужин. При всей своей красоте и очаровании Жемчужины проявляли своеволие и настырность. И они становились упрямее с каждым днем, требуя, чтобы их отвезли с помпой и церемониями в Теремной дворец, дабы они могли предстать, краснея и стесняясь, перед женихом. После чего, полагал Довесок, семь девственниц с их переизбытком книжного образования и отсутствием разрядки для их физических желаний продемонстрировали бы князю, насколько ужасающими они могут быть.

Поэтому он и обратился к пухлому и напыщенному чиновнику, восемнадцатому по степени могущества человеку в Москве, с которым они медленно прогуливались среди рябин Тайницкого сада.

— Мы в Москве уже больше месяца, а вы по-прежнему не можете осуществить самую простую вещь? — ядовито поинтересовался Довесок.

— Я сделал все, что мог, но, увы, встреча с князем Московии не из тех, что случаются часто.

— Все, чего я хочу, — повторил Довесок, — вручить правителю в подарок семь прекрасных наложниц, причем все они изящны, умны и отчаянно мечтают ему угодить. Они созданы не просто для красоты и приятного времяпрепровождения. Жемчужины умеют готовить, составлять букеты, жульничать в картах и играть на фортепиано. Они не только приятны глазу и уху и — теоретически — носу, руке и языку, но и получили серьезное образование по литературе, психологии и политической философии. Как советники они будут неизменно честны, но проявят византийскую утонченность. Между прочим, они натасканы во всех социальных навыках и эротических искусствах. Никогда еще подобный дар не отвергали столь грубо!

— Князь — великий и занятой человек.

— Предупреждаю вас, что, когда он испытает тысячу восторгов Жемчужин Византии, он не наградит вас за то, что вы так долго их к нему не пускали.

— У вас свой долг, а у меня — свой. До скорого свидания. — Завернувшись в свое достоинство, как в плащ, чиновник, коего Довесок считал самым бесполезным типом в Москве, удалился.

Обескураженный посол плюхнулся на скамейку.

Загадочное имя Тайницкого сада имело больше смыслов, чем казалось на первый взгляд. Но, конечно же, свое название он получил из-за Тайницкой башни, над которой и располагался. А башня, в свою очередь, являлась одной из двух дюжин кремлевских сооружений, возведенных еще во времена Утопической эпохи. Вообще, об этом месте ходило множество слухов. Некоторые говорили, что в кладке находится вход в секретный подземный туннель. Другие утверждали, что в башне есть тайный колодец. Наиболее правдоподобной выглядела версия наименования ее в честь давно разрушенной Церкви Святых Таинств, некогда стоявшей поблизости. Но какое из них правдиво, никто не мог сказать. В России отсутствовали факты и были только противоречивые конспирологические теории.

Довесок вынырнул из своих грез и обнаружил рядом с собой на скамейке крепко сбитого и невзрачного мужчину в синих летных очках.

— Что-то вы какой-то невеселый, посол, — заметил Хортенко. — Могу я спросить почему?

Будучи в дурном настроении и не видя причин притворяться, Довесок ответил:

— Уж вы-то должны знать! Именно вы должны быть в курсе того, что я и не пытался скрывать.

— Да-да, ваши «Жемчужины», разумеется. Я просто начал светскую беседу. Но вы слишком прямолинейны. Посему буду столь же откровенен. Вам невозможно увидеть князя Московии. Ни одного иностранца никогда не допускали на прием. Но если вы ответите мне открыто и честно на пару вопросов, я устрою для вас встречу с князем. И тогда… вы получите столько внимания великого человека, сколько он решит вам уделить.

Было в тихом веселье, с которым говорил Хортенко, нечто, от чего волоски на загривке у Довеска встали дыбом. Испытав на миг ужас, Довесок произнес:

— Что вы желаете узнать?

— Кое-что об украденной у вас книге… что именно это за книга?

— Не могу ответить вам точно, поскольку данные сведения политические хирурги халифа заперли в моем мозгу с целью неразглашения. — Довесок заморозил все мускулы лица и тупо уставился вдаль. Затем внезапно, судорожно вскинув голову, он продолжил: — Однако я способен сказать, что она предназначалась в подарок князю.

— Тогда мы с вами союзники. Кстати, книга очень ценная?

— Гораздо ценнее, чем Жемчужины Византии. В действительности она являлась главным подарком, а они — лишь дополнением.

Хортенко поджал губы и задумчиво постучал по ним коротким указательным пальцем.

— Полагаю, мои люди смогут помочь вернуть ее, отыскав вора. Он — иностранец и поэтому не затеряется в городе.

— Его зовут Обри Даргер, и он служил у меня секретарем. Но, должен вам признаться, книга как таковая бесполезна без… — Довесок немилосердно кривил лицо, словно подыскивал формулировку, дозволенную заложенной в мозг программой. — Без определенной информации, которой владеет только он.

— Любопытно. Но информация довольно легко выйдет под пыткой.

— Если бы!.. Да я бы сам взял в руки кнут, после того что натворил негодяй Даргер! Но по той же причине, по которой я не могу быть откровенен с вами касательно… этой стороны дела… в общем, затея абсолютно бесполезна. — Довесок вздохнул. — Жаль, что я не могу быть вам полезен. Вряд ли моего рассказа достаточно, чтобы обеспечить встречу с князем.

— Вовсе нет, — пробормотал Хортенко, сверился с маленьким ежедневником и сделал пометку. — Приходите ко мне домой в следующий вторник, и я отведу вас к нему.

Даргер последовал за своим проводником в подземный город.

Аня Пепсиколова являлась агентом тайной полиции. Но Даргер не имел к ней никаких претензий. На самом деле в том-то и заключался весь смысл его шарады — привлечь внимание сил, реально управлявших Московией, и в конечном итоге убедить их, будто у него есть нечто им нужное.

Такое, за что они охотно и дорого заплатят.

Естественно, правители заведомо скупы с теми, кто оказывает им услуги. Поэтому для получения достойной награды требовался молчаливый партнер. Некто, занимающий высокое положение в администрации. Работа Довеска заключалась в том, чтобы найти этого персонажа, ну а сам Даргер старательно изображал приманку.

Кухня «Ведра гвоздей» вела в длинный коридор. Сквозь приоткрытые двери можно было разглядеть мясные лавки, судомойни, грибные плантации, генностыковочные лаборатории и тому подобные заведения. Здесь обитали низшие слои рабочего класса. Эти люди мрачно цеплялись за скудные средства к существованию и отчаянно боялись, что могут потерять хватку и рухнуть в бездну безработицы и нищеты.

Даргер и Пепсиколова прогрохотали вниз по металлическим ступеням, готовым провалиться от старости на самое дно, где выживали лишайники и светящиеся грибы. На пересечении двух коридоров безногий ветеран войны с растущими из щеки щупальцами продавал масляные лампы и одеяла. Пепсиколова бросила ему несколько рублей, и тот зажег две лампы плюющейся серной спичкой. Пламя сначала взмыло вверх, но сразу же опало, когда продавец подкрутил фитили. Пепсиколова вручила одну лампу Даргеру.

Металлические части светильника казались хрупкими, а тонкие стеклянные пластинки, похоже, могли разбиться от слабого прикосновения.

— А это не огнеопасно? — спросил Даргер.

— Если Москва горит, то она сгорит дотла, — пожала плечами фаталистка Пепсиколова.

И она принялась спускаться по второй крутой и бесконечной металлической лестнице. В конце концов путники оказались в обширном и сумрачном станционном вестибюле с мраморными стенами. Бетонные причалы окаймляли подводную реку, чьи воды были черны, как Стикс.

— Это Неглинная, — произнесла Пепсиколова с оттенком грусти. — Бедняжка замурована с незапамятных времен.

При виде гостей горстка гондольеров побросала сигареты и принялась размахивать фонарями, зазывая вновь пришедших на свои суденышки. Но Пепсиколова их проигнорировала. У конца причала стоял маленький челнок. Она забралась в него, а следом за ней и Даргер.

Когда они готовились отчалить, случилась странная сцена. Из мрака возник почти бесплотный и бесцветный персонаж и протянул три пачки сигарет, которые Пепсиколова приняла без единого слова. Лицо существа ничего не выражало, двигалось оно вяло. Потом отвернулось и спустя секунду исчезло.

— Кто это был? — поинтересовался Даргер.

Пепсиколова раздраженно отмахнулась и прикурила сигарету.

— Кое-кто. Посланник. Не из тех, до кого кому-либо есть дело.

— Ты бы не курила. Здоровее была бы.

— Расскажи мне что-нибудь такое, чего я не знаю, — отрезала Пепсиколова и оттолкнулась шестом.

Даргер развалился на корме. Он наблюдал за Пепсиколовой, освещенной бликами фонаря. Когда она опиралась на шест, он не мог не замечать, что у нее очень милая попка. Долгие месяцы в обществе изысканных и неприкосновенных женщин сделали его остро восприимчивым к чарам их несовершенных, но (теоретически) податливых сестер.

В начале их похода он похлопал ее по заду, главным образом для утверждения себя в образе незначительного типа — то есть исключительно ради притворства. И как же она выгнула спину! Она ж едва не замурлыкала! Даргер льстил себе, что женщинам он нравится, но Аня Пепсиколова отреагировала настолько необычно, что заставляла предположить более сильные чувства по отношению к нему.

Даргер предвкушал, как познакомится с этой штучкой гораздо ближе. Однако на данный момент пусть она потомится на задней конфорке. Скоро у него будет предостаточно времени для романов.

И еще он надеялся, что не разобьет ей сердце, когда ему неизбежно придется двигаться дальше и оставить ее ни с чем.

Темные волны ударялись в борта лодки. Пепсиколова увлекала его все глубже в тайну.

Сегодня был вторник, поэтому Довесок устроил очередное чаепитие. Поперек всей комнаты по обе стороны от разделительного экрана поставили одинаковые половинки столов. Кучки мужчин (женщины отсутствовали, потому что вполне резонно находили предполагаемое сравнение с Жемчужинами болезненным) соперничали за внимание красавиц, пока лакеи с безумно сверкающими глазами следили за нуждами своих господ и быстро наполняли их чашки. Порой какому-нибудь господину удавалось отвлечь Жемчужину от своих соперников, и двое замирали поодаль, тихо переговариваясь через полотнище.

Девушки не надевали вуалей, поскольку они находились в доме и придерживались здешних традиций. Это придавало Жемчужинам пикантную дерзость и добавляло особую пряность к самым невинным их замечаниям.

Зоесофья изящно порхала от стола к столу. Она успевала отвлечь Русалку от лести юного обожателя, которую та начинала воспринимать слишком серьезно, и ловко переключала внимание отставного генерала с Евлогии на Евфросинью, чтобы каждая могла потом обвинить его в непостоянстве. Если беседа становилась чрезмерно горячей, она приглушала ее, пока неандерталец не бросался на обидчика. А если разговор не клеился, Зоесофья оживляла его двусмысленно-сестринским поцелуем во влажные губы Нимфадоры. Когда она закончила обход и Олимпия встала, чтобы сменить ее, атмосфера в комнате значительно наэлектризовалась.

— Барон волком смотрит на любого, кто пытается сесть за твой столик, — шепнула ей Олимпия.

— Я знаю. Ужасное хамство с его стороны.

— Но это также очень показательно в плане его намерений. Как и манера твоего молоденького художника, того, с неудачными усиками, который отказывается реагировать на грозные взгляды.

— Оба перегнули палку. Боюсь, один из них неизбежно убьет другого.

Олимпия нацепила маску утомленного безразличия.

— Всегда найдутся еще художники, они взаимозаменяемы. Но, судя по всему, если бы пал Смоленский Мясник, все приняли бы это за акт благородной гражданской духовности.

— Ах ты, вредная, порочная девчонка, — прощебетала Зоесофья и склонила голову. — Когда-нибудь превратности политики освободят нас из княжеского гарема, и ты осчастливишь какого-нибудь несчастного мужчину.

— Несчастных, — надменно провозгласила Олимпия. — Много, много, много мужчин.

Сказать по правде, Зоесофью подобные приемы утомляли. Однако Жемчужины пребывали в лихорадочном состоянии и явно соревновались между собой. Их интересовало только одно: кто следом за Этери отправит в мир иной незадачливого кавалера, к примеру спровоцировав дуэль. Самоубийство уже имело место быть, поэтому вообще не рассматривалось как нечто стоящее. Зоесофья тоже хотела приложить к процессу максимум усилий. Она подошла к столику, где сидели барон Лукойл-Газпром и художник, которого, если начистоту, она находила таким скучным, что не могла заставить себя запомнить его имя. Ухажеры нетерпеливо ждали ее возвращения. «Никодим, дорогой», — обращалась она к барону, а к художнику: «Мой крольчонок!»

— Вот и вы, дражайший ангел! — Художник был тощий, как борзая, и нервный, как две легавые. — Я умер тысячу раз за время вашего отсутствия.

— Мне пришлось хуже, — сухо заметил барон. — Он, по крайней мере, не делил стол с придурком.

Барон был богат и красив, хотя в его кругу это было само собой разумеющимся, а его влиятельность в области политики являлась плюсом для Зоесофьи. Но главное, он считал себя умным, а такие люди неизменно и с восхитительной легкостью поддаются манипуляции. Он подался ближе к экрану и произнес негромким игривым тоном:

— Скажи, ma petite minette,[9] каков кратчайший путь в твою спальню?

— Через свадебную часовню, — рявкнул неженатый художник.

Зоесофья позволила себе спешно подавленный смешок.

Барон поморщился, но тотчас парировал:

— Милая барышня, наивный… юнец подталкивает вас на мрачный путь. Сам я проделал его и не могу рекомендовать ни опыт, ни конечную перспективу.

— Но я сделал даме приличное предложение, — возразил художник.

— Вы забываете, что все Жемчужины обещаны князю Московии.

— Следовательно, ваши слова означают, что, дабы предать свою жену, вы требуете от Зоесофьи наставить рога князю?

Все произошло мгновенно — слишком быстро, чтобы Зоесофья смогла вмешаться, даже если бы правила их «жемчужной» игры позволяли. Барон шумно втянул воздух. Вставая, он задел стол: ложки и чашки зазвенели.

— Такого оскорбления я не потерплю! — воскликнул он громко. — Сударь, я предоставляю выбор оружия вам.

Художник тоже почему-то оказался на ногах. Он был столь незначительной персоной, что Зоесофья не увидела, как он встал.

— Тогда я выбираю холст и масло, — заявил он. — Каждый из нас напишет карикатуру на другого. — В своей ярости он выглядел как терьер, дразнящий быка. Разумеется, от усов проку не было. — Победителя определят голосованием…

— Ха! Краска не оружие. Дуэль не дуэль, если нет риска получить смертельную рану.

— Пожалуйста, позвольте мне закончить. Портрет-победитель будет выставлен на публичное обозрение на месяц за счет проигравшего.

Барон побелел. Затем сел на место.

— Этот вызов недостоин дворянина, — проворчал он, — и я отказываюсь принимать его.

Во время перепалки в зале воцарилась тишина. Теперь вокруг поднялся шелест аплодисментов. Художник покраснел от удовольствия.

— Остроумно, моя морковка, — проворковала Зоесофья, — и поэтому ты должен быть вознагражден. Эй, ты! — Она щелкнула пальцами слуге-сервилю, обслуживавшему столик. — Следи за мной внимательно. Затем прими мой облик.

Сервиль уставился на нее тяжелым змеиным взглядом. Потом с легкостью, доступной лишь тем, кто лишен истинного самосознания, принял вид и позу Зоесофьи.

— Теперь делай в точности, как я.

Зоесофья нежно подняла руку, и сервиль принялся копировать ее жесты. Он двигался так, словно был ее тенью. Ее пальцы коснулись щеки художника. Она шагнула вперед, в его объятия. Ее подбородок приподнялся, и ее губы встретились с ртом молодого человека. Язык Зоесофьи мелькнул и спрятался.

Разделенные несколькими футами пространства, она и художник поцеловались.

Наконец, Зоесофья отступила на шаг, изящно извлекая свой заменитель из объятий живописца. Еще секунда — и сервиль принял исходную форму.

Барон наблюдал за этим представлением со смесью изумления, похоти, ярости и унижения. Внезапно он развернулся спиной к гостям и вылетел из бального зала посольства. Зоесофья уже не сомневалась, что на чаепитии в следующий вторник она недосчитается либо одного, либо другого поклонника.

В итоге посиделки вышли весьма забавными.

Хортенко поднялся по лестнице из подвала со спокойной душой и легким сердцем. На первом этаже его ждал лакей с горячим полотенцем, которое хозяин использовал, чтобы стереть случайные следы крови, оставшиеся у него на лице и руках. После этого он прошел в библиотеку и занялся последним отчетом Пепсиколовой, который лежал на боковом столике. Хортенко внимательно прочел его от строчки до строчки. Рапорт интересно сочетался с его собственными наблюдениями за поведением посла.

Затем Хортенко дотронулся до ближайшего колокольчика.

Дворецкий материализовался на почтительном расстоянии от хозяина.

— Бренди, ваше превосходительство?

— Стаканчик.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Хортенко поболтал напиток в стакане, глядя на текучую жидкость и наслаждаясь ее ароматом. Мсье де Плю Пресьё несомненно настроен обмануть его. А это, вероятно, означало, что в конечном итоге посла придется с пристрастием допросить. Но прежде, чем Хортенко предпримет столь необратимый шаг, ему понадобится подтверждение князя о правильности своего решения.

Ведь именно князь Московии являлся главным арбитром в подобных делах. Не следовало действовать вопреки его суждению.

Хортенко прокрутил в памяти свою последнюю беседу с послом. «Да я бы сам взял в руки кнут», — сказал тот. Хортенко усмехнулся. Видимо, псоглавец совершенно не разбирался в современных пытках, осуществляемых компетентными профессионалами. Но очень скоро он все узнает.

Хортенко пригубил бренди и снова позвонил дворецкому. Когда тот возник в дверях, он произнес:

— Две собаки умерли. Пожалуйста, уберите их трупы и немедленно где-нибудь закопайте.

— Как вам будет угодно, ваше превосходительство.

Хортенко откинулся на спинку кресла с довольной улыбочкой. Он был человеком методичным и не терпел беспорядка.

6

Дневного света Аня Пепсиколова не видела годами. Подвальный бар, где она ежедневно встречалась с Даргером, был самой высокой точкой в ее путешествиях. Ну, конечно, еще имелся особняк Хортенко, хотя этот унылый дом давно стал для Пепсиколовой преисподней. По ее мнению, он ушел в землю гораздо глубже, чем мрачные непроглядные убежища Москвы. Аня даже не надеялась увидеть верхний мир. Запертая в темном лабиринте, она была словно привязана к тонкой и неразрывной нити судьбы, которая наматывалась на скрытую ось. Какой-то злой рок неуклонно притягивал Аню внутрь, к подземному центру, где ее ждали лишь безумие и смерть.

Но сегодня она еще жива, и это хорошо, напомнила себе Аня. И она по-прежнему третья по степени опасности — после Хортенко и подземных владык — во всем Нижнем Городе. Что если и не радует, то, по крайней мере, утешает.

И она вновь оттолкнулась шестом от мелкого дна Неглинной. На каменных стенах туннеля плясали тусклые отсветы фонаря, подвешенного на носу челнока.

— Я тебе говорила. Могила Ивана Четвертого, — сказала Пепсиколова, обращаясь к Даргеру.

— Ленина.

— Да, точно.

Пепсиколова привязала челнок у причалов площади Революции. Здесь поблескивали лишь бледные потеки лишайника. Аня, как всегда, задержалась у бронзовой статуи юноши с собакой, чтобы потрогать собачий нос, отполированный до блеска.

— На счастье, — пояснила она, и, к ее удивлению, Даргер проделал то же самое. — Зачем ты повторяешь? Это же моя примета, а не твоя.

— Человек моей профессии по необходимости чтит госпожу Удачу. И я не смеюсь над приметами, проверенными на практике: как ни крути, но они уже были многократно подтверждены опытным путем. Кстати, проходящий под приставной лестницей человек имеет куда больше шансов получить молотком по голове, нежели тот, кто осторожно ее огибает. Кроме того, банальный случай с разбитым зеркалом неизбежно влечет за собой неприятности в виде разъяренного владельца.

— А кто ты конкретно по профессии?

— В данный момент я ищу Ивана Четвертого.

— Ленина.

— Разумеется. — Даргер развернул карту Москвы. — Сейчас мы прямо под… в двух шагах от Воскресенских ворот?

— Правильно.

Даргер достал книгу, открыл примерно на середине и удовлетворенно кивнул. Затем убрал книгу обратно в карман и сказал:

— Мы распространим поиски на подземные переходы под южной стеной Кремля и над рекой.

— Южной стеной? Ты уверен?

— Да.

— Ты наверняка в курсе, что, по мнению большинства людей, могила находится где-то под Красной площадью.

— И именно поэтому никто до сих пор ее не нашел, — ответил Даргер с вызывающей ярость улыбкой превосходства. — Идем?

Они вступали на территорию Дрегов. Пепсиколова прикрыла створки фонаря, оставив лишь тоненький лучик. Яркий свет выдал бы в них откровенных чужаков и, следовательно, врагов. Передвижение в полной темноте, наподобие самих Дрегов, являлось вынужденной мерой. Зато теперь непрошеные гости превращались не в беззащитных жертв, а в шпионов и одновременно врагов. Люфт между двумя версиями был крайне невелик и существовал (как Пепсиколова иной раз подозревала) только у нее голове.

Аня толкнула ржавую железную дверь, та со скрипом отворилась и с шумом захлопнулась за ними. Пепсиколова и Даргер прогрохотали вниз по короткому лестничному пролету. Воздух казался затхлым, однако впереди чувствовалось огромное открытое пространство впереди. Луч фонаря не достигал дальней стены.

Они шли впотьмах, а под ногами хрустели дохлые тараканы.

— В таких местах я еще не бывал. — Голос Даргера отдавался гулким эхом. — Где мы?

— Прежде чем его застроили сверху, это было так называемое шоссе — дорога, построенная древними, чтобы механические рабы возили своих господ. Теперь тихо. Мы уже наделали достаточно шума.

В подземной Москве обитали различные племена. То были сломленные и бездомные, душевнобольные и пострадавшие от массированного восстановления вирусов, которые сохранились после многочисленных войн. Стойкие экземпляры периодически выбирались на поверхность — порыться в мусорных баках, стянуть что-нибудь в магазине или попрошайничать на улицах. Другие продавали наркотики или свои тела людям, которые вскоре с той же вероятностью сами могли оказаться внизу. Что до остальных, то никто не знал, как они ухитрялись сохранять жизнь, впрочем, довольно часто им это не удавалось.

Дреги считались самыми старыми и отчаянными из всех племен Нижнего Города. Они жили в унизительном страхе, что делало их опасными.

Вдруг впереди донесся звук, будто одной металлической трубой упорно и ритмично стучали о другую.

— Черт, — выругалась Пепсиколова. — Дреги нас заметили.

— Правда? И что теперь?

Аня поставила фонарь на землю и закрыла его створки. Мрак окутал их словно толстое одеяло.

— Надо ждать, а потом будем торговаться.

Даргер и Пепсиколова затаили дыхание. Спустя некоторое время раздалось шарканье ног по асфальту, тьма словно сгустилась и обрела форму. Из ниоткуда кто-то произнес:

— Кто вы такие и что вы делаете там, где вам быть не положено?

— Я — Аня Пепсиколова. Вы либо знаете меня, либо слышали обо мне.

Голоса зашептались и смолкли.

— Мы с моим спутником ищем нечто утраченное давно, до того как кто-либо из нас родился. У нас нет причин беспокоить вас, и мы обещаем держаться подальше от вашего логова.

— Сожалею, — ответил бесстрастный голос, — но мы заключили договор с Бледнолицыми. Они оставляют нас в покое, а мы охраняем их южную границу. Я осведомлен о том, что ты опасна. Но никто не берет назад обещание, данное Бледнолицым. Ты должна либо повернуть назад, либо умереть.

— Если я смогу как-то помочь… — начал Даргер.

— Заткнись, — Аня Пепсиколова сунула в рот сигарету, прищурилась и чиркнула спичкой.

Перед ней появились восемь тощих Дрегов. Они морщились и жмурились от внезапной вспышки света.

Они были вооружены заостренными палками и кусками труб, но только трое из них выглядели способными сражаться. Аня старательно запомнила их расположение. Затем взмахнула рукой, затушила спичку и возвысила голос:

— Я ела с Дрегами и спала в вашем логове. Я знаю ваши законы. Я имею право вызвать одного из вас на поединок. Кто из вас готов драться со мной? Без правил, без ограничений, насмерть.

Раздался новый голос, мужской, хрипловатый и довольный, как у человека, уверенного в своей силе:

— Это буду я.

Судя по всему, голос принадлежал самому крупному из шайки. Дрег стоял как раз справа от центра перед Пепсиколовой.

— Хорошо.

Легкое движение запястья — и Святая Мефодия легла в ладонь Ани. Стремительно, пока противник не сдвинулся с места, Пепсиколова метнула клинок прямо Дрегу в живот.

Он заорал и тотчас упал, плача и ругаясь. Темнота пошла рябью, поскольку остальные сгрудились над ним.

— Верните мне мой нож, пожалуйста.

Немного поколебавшись, кто-то швырнул Святую Мефодию к ее ногам. Пепсиколова подобрала клинок, вытерла его о штанину и вернула в ножны.

— Скажите Бледнолицым, что Аня Пепсиколова приходит и уходит, когда ей заблагорассудится. Если они хотят моей смерти, то могут заняться этим сами, не привлекая Дрегов. Но я не думаю, что они не осмелятся на такое, — заявила она и потрясла в воздухе пачкой сигарет.

— Откуда у меня курево? — спросила она, положив пачку на землю и кинув сверху еще одну. — Вот моя плата! Каждый раз, когда нам доведется пересекать вашу территорию в будущем, я буду класть здесь две пачки.

Пепсиколова взяла фонарь и открыла створки, осветив кучку обтрепанных Дрегов, которые отчаянно пытались залатать павшего товарища.

— Он не оправится от раны, — подытожила Аня. — Лучшее, что вы можете для него сделать, перекатить неудачника на живот и свернуть ему шею. — Затем она повернулась к Даргеру. — Нам пора.

Они двинулись по середине шоссе прочь от Дрегов. С каждым шагом Аня ожидала, что ее огреет по затылку железная труба или кирпич. На месте Дрегов она бы точно не задумывалась, как быть дальше. Но ничего не происходило, и вскоре стоны умирающего стихли у нее за спиной. Пепсиколова с шумом выдохнула и произнесла:

— Теперь мы в безопасности.

Она надеялась, что Даргер поблагодарит ее за спасение его жизни. Но он лишь буркнул:

— Не рассчитывай, что я заплачу за сигареты. Все расходы покрываются твоим жалованьем.

Три странника брели через подземную Москву, напоминающую преисподнюю. Но они не боялись: их плечи были расправлены, а головы высоко вскинуты. Они не сомневались в силе собственной добродетели и неколебимой поддержке обожаемого ими Божества. Кощей, будучи первым среди равных, возглавлял отряд. Чернобог и Сварожич следовали на полшага позади, почтительно слушая его речи.

— Когда я был маленьким, из земли в лесу за деревней торчала металлическая решетка. Если приложить к ней ухо, можно было услышать много голосов, очень тихих и далеких. Но если закрыть глаза, задержать дыхание и сосредоточиться, то можно было различить, что они говорят. Их, конечно, изрекали демоны и безумные боги, которых жители Утопии в своей глупости создали и выпустили во Всемирную паутину. Увы, деревенские сопляки ничегошеньки не понимали. Они лишь разумели, что если отвести туда ребенка помладше и заставить его прильнуть к решетке, то невинному отроку откроются вещи, которые его напугают. Тогда он заплачет. А иногда даже описается.

А они посмеются.

Я был ангельским чадом: подчинялся родителям, не жаловался на свои беды, с радостью посещал церковь, истово молился. Поэтому тупорылые, прыщавые полуголые дети сатаны получили садистское удовольствие, когда притащили меня к решетке и прижали к ней лицом.

— Детей надо регулярно бить, — пробормотал Чернобог, — дабы контролировать их противоестественные порывы.

Сварожич кивнул.

— Я не хотел делать то, что велели мне жестокие и безверные друзья по играм, а они без конца били меня и пинали ногами, не знавшими обуви и потому твердыми, как копыта. Внезапно сквозь приступ тошноты я почувствовал, как мое ухо прижали к металлу. А внутри были голоса, крохотные, как у насекомых, и почти неразличимые. Но когда я закрылся для внешнего мира, то смог их понять. Но неожиданно все они умолкли. Затем один-единственный голос произнес: «Мы знаем, ты слушаешь». Я с воплем отпрянул. Но мелкие изверги снова швырнули меня на решетку, да с такой силой, что у меня в голове загудело, а по щеке потекла кровь.

— Скажи нам, что он болтает! — приказал главный мальчишка.

Я в ужасе повиновался. «Он говорит, что знает, что нас семеро. Он клянется, что когда он выберется из ада в реальный мир, то убьет нас всех. Затем он поведал мне, как мы умрем — медленно и в мельчайших подробностях». Я повторил это остальным — слово в слово. Они перестали смеяться и побледнели. Один разревелся, его приятель убежал. А я оказался в лесу совершенно один. Я крепко цеплялся за решетку, чтобы не упасть от потрясения после отвратительных богохульств. Но продолжал слушать.

Я испугался ничуть не меньше других детей. Но я осознал: то, что я слышу, не просто празднословие демонов. Вот он — истинный голос Мира! Тогда мне открылось, что существование изначально зло. Начиная с того момента я возненавидел его всем сердцем. И регулярно возвращался к решетке послушать демонов, чтобы научиться лучше его ненавидеть. Тогда и началось мое религиозное образование.

— Ненависть есть начало мудрости, — согласился Чернобог.

Сварожич схватил ладони Кощея в свои и принялся лихорадочно их целовать.

Они приблизились к станции, расположенной на подземном канале, и заплатили лодочнику, чтобы тот отвез их в доки Площади революции. Там из бокового прохода возникло пепельно-бледное существо с фонарем в руке. Оно поклонилось.

Так состоялась первая встреча Кощея с Бледнолицым. Странник с неодобрением разглядывал тощую фигуру, но ничего не сказал.

— Ты здесь, чтобы отвести нас к подземным владыкам? — спросил Чернобог.

Бледное существо кивнуло.

— Давай же, веди.

Все глубже и глубже уходили они во тьму, пробираясь через заваленные мусором служебные туннели. Они спускались вниз по грубо вырубленным в материнской породе проходам, где пахло нечистотами и мочой. (Кощей, знавший, что грешный мир отвратителен ноздрям Божественного, испытал при этом мимолетном обнажении истинной природы вселенной укол удовлетворения.) Спустя некоторое время позади зазвучали шепчущие тени шагов.

— За нами следят, — заметил Кощей.

Сварожич улыбнулся.

— Да, — заявил Чернобог. — Несомненно, за нами шпионят пограничники одного из поселений отверженных. Они наверняка послали кого-то вперед, чтобы предупредить свой исполнительный комитет о нашем появлении.

Так они и продвигались без остановки, пока не увидели узкую лесенку без перил, которая повторяла изгиб внутренней части древней кирпичной цистерны. По ней они и спустились, а фонарь отбрасывал полумесяц света на стену, покрытую плесенью. Цистерну пробили столетия назад, но на ощупь она была влажной — из-за смеси конденсированных испарений подземного города. На ее дне помещались трущобы, населенные сквоттерами. Из грубых убежищ, сложенных из обломков дерева, старых одеял и ящиков, выползли несколько бродяг и присоединились к тем, кто уже ждал. Потрепанный люд вскидывал руки в радостном поклонении.

— Это поселение столь мало, что не имеет названия, — пояснил Чернобог. — Я бывал здесь. Его обитатели — наркоманы или помешанные, а поскольку они живут близко от территории Бледнолицых, их число в последние месяцы сократилось.

Беззубая карга, которой, несмотря на увечья, было, по прикидкам Кощея, лет тридцать, бросилась к страннику и обхватила его обеими руками.

— Ты пришел благословить нас, святой человек? — завопила она. — Ты облегчишь наши страдания?

Кощей ласково обнял «старуху». Затем осторожно отлепил ее от себя.

— Не бойтесь. День вашего освобождения не за горами.

Он повел рукой, и сквоттеры быстро собрались перед ним полукругом.

— Сегодня я буду кормить вас не пищей, что проходит через глотку, пищеварительные органы, выдавливается через задний проход и уходит навсегда. Я не буду поить вас вином, которое выпивается за час, а потом выливается из тела за минуту! О, нет, я насыщу вас мудростью, которая, однажды воспринятая, остается с человеком навсегда.

Кощей склонил голову в минутном раздумье.

Затем продолжил:

— Блаженны болящие, ибо их есть царствие плоти. Блаженные взыскующие смерти, ибо они не будут разочарованы. Блаженны неимущие, ибо они унаследуют бездну. Блаженны алчущие и жаждущие мести, ибо день их стремительно приближается. Блаженны затевающие распрю, ибо мир станет их врагом. Блаженны неправедно обиженные, ибо их есть царствие безумия. Блаженны вы, когда люди оскорбляют и преследуют вас и говорят всевозможное зло на вас, ибо ваши сердца воспламенятся страстью. Блаженны превыше всех сладострастные, ибо они познают Бога. Возрадуйтесь и будьте веселы, ибо ваша награда не только в духе и в будущем, но в теле, и мы пришли дать вам ее сейчас.

Кощей простер руки, а Чернобог произнес:

— Возрадуйтесь, ибо мы принесли Бога, чтобы Он пребывал в вас!

И Кощей, Сварожич и Чернобог шагнули в толпу, непрестанно перенося большие пальцы от флаконов к языкам, пока всех присутствующих не охватило священное пламя «Распутина». После чего трое продолжили свое паломничество, а самые изуродованные существа во всей России незамедлительно стали совокупляться в экстазе. Один из сквоттеров на секунду вынырнул из сплетения тел и крикнул им вслед:

— Мы навек у вас в долгу, святые люди!

Не оглядываясь, Кощей вскинул руку в благословляющем жесте. Для своих братьев — ибо их бесцветный проводник за аудиторию не считался — он заметил:

— Долги людские будут однажды истребованы, и тогда они будут оплачены сполна.

Внезапно из бокового прохода возникли двое Бледнолицых и зашагали рядом со странниками. На плечах они несли металлический шест. С него свисала женщина, привязанная за голову и за ноги, словно дичь, несомая с охоты. Она отчаянно билась и наконец ухитрилась избавиться от кляпа.

— Святые паломники! Слава богу! — прохрипела она. — Вы должны освободить меня от чудовищ!

— Что за зло сотворила ты, дочь моя, что оказалась в таком отчаянном положении? — спросил Кощей.

— Я? Никакого! Эти педики-диггеры предали меня. Они…

Сварожич вернул кляп на место и затянул потуже, а потом поцеловал женщину в лоб.

— Если ты не сделала зла, — провозгласил Кощей, — то утешься, ибо я уверен, что ты умрешь достойно.

Тем временем узкие коридоры привели путников в просторную пещеру, на дальнем конце которой помещались громадные ворота в три человеческих роста. Их сделали из гладкого и чистого металла, какой ныне нельзя было воспроизвести ни в одной кузнице мира. Проход охранялся очередным бледнокожим существом, не удостоившим их процессию ни словом, ни кивком, но просто отступившим в сторону. А двое Бледнолицых с пленницей, три паломника и их провожатый прошествовали внутрь.

Странник Кощей завершил долгий путь с Байконура.

Своей книжицей Даргер сводил Пепсиколову с ума. Он часто ссылался на нее, хотя и не в качестве научного труда, секретной карты или вдохновляющего произведения типа «Искусства войны» Сунь Цзы или макиавеллиевского «Князя». Даргер открывал ее ненароком, как будто хотел похвастаться обладанием «Generation „П“», «И Цзин» или еще какой-нибудь традиционно гадательной книгой. При этом он добродушно посмеивался над маленькими суевериями Ани, а сам причислял себя к рационалистам. Пепсиколова не могла представить его верующим в подобную мистическую чушь.

— Если бы вы чуть подробнее рассказали о методологии ваших исследований, — пустила она пробный камень, — от меня было бы больше пользы.

— Ой, сейчас нет такой необходимости. У нас все идет прекрасно. — Даргер извлек книгу из внутреннего кармана, быстро пролистал до середины и резко захлопнул. — Осмелюсь доложить, мы опережаем график.

— О чем вы говорите? И что у вас за книга, в которую вы вечно заглядываете?

— Книга? Ничего важного. Проповеди и поучения. — Даргер прижал ладонь плашмя к участку кирпичной стены. — Тебе это место не кажется особенно слабым?

— Нет.

— Но кирпичи рыхлые и крошатся. Попытка определенно не пытка.

— Ладно.

Приказы о разрушении со стороны Даргера сделались столь обычными, что Пепсиколова привыкла таскать с собой лом, словно трость. Она подняла его и с силой ткнула вперед.

Лом прошел прямо сквозь кирпич. Аня вынула его: в стене зияла корявая дыра.

— Увеличь ее! Быстро! — нетерпеливо велел Даргер.

Когда отверстие сделалось больше, он сам начал шатать и тянуть кирпичи, выдергивая их из стены, пока проем не оказался достаточно велик, чтобы он мог пролезть в помещение на другой стороне.

Они пролезли сквозь проем и застыли как вкопанные.

— Глянь сюда… книги, господи!

Даргер кинулся вперед, возбужденно выставив фонарь, чтобы иметь возможность рассмотреть полки с их покоробленным и потускневшим содержимым. Пепсиколова отпрянула. С ужасом смотрела она на мягкое кресло с полусгнившей обивкой и покрытый сеткой трещин читальный столик. Это были не… и она знала, что не… однако они парализовали ее.

Придав голосу невозмутимость, которой не испытывала, Пепсиколова произнесла:

— Мы вломились в чужой подвал, которым долго не пользовались. — Она помолчала и продолжила: — А дверной-то проем заложен.

Она не добавила «слава богу».

— Просто подвал? — Даргер в изумлении озирался, потом рухнул в кресло, уронил голову на руки и замер.

Пепсиколова подождала, не скажет ли он чего-нибудь, но он молчал. Тогда она нетерпеливо спросила:

— Что с вами?

Даргер вздохнул.

— Не обращайте на меня внимания. Это всего лишь мой черный пес.[10]

— О чем вы, черт подери, толкуете?

— Я отличаюсь меланхолическим нравом, и даже маленькая неудача вроде этой ранит меня с особенной силой. Не беспокойтесь обо мне, дорогая. Я посижу здесь и подумаю, пока не почувствую себя лучше.

В глубоком недоумении Пепсиколова вылезла через дыру в стене наружу. Даргер превратился в сгусток тьмы в центре отбрасываемой фонарем лужицы света. Ни дать ни взять согбенная карикатура на уныние. Он явно не собирался в ближайшее время трогаться с места.

Поэтому Пепсиколова с неохотой опустилась на корточки возле бреши, покуривая и вспоминая. Искусство шпионажа и сопутствующие ему опасности служили ей утешением, ибо риск исключал самокопание. Увы, бездействие часто возвращалось, а с ним и мысли о прошлом. Центром ее размышлений являлась именно подвальная комната с мягким креслом и читальным столиком.

Хортенко всегда сохранял безмятежность.

Его люди раздели Аню Пепсиколову догола, сбрили ей все волосы, оставив только ресницы, и затем бросили со связанными за спиной руками в клетку в подвале особняка Хортенко. Клетка — одна из трех, которые шеф тайной полиции называл своими псарнями, — была слишком низкой, чтобы встать, и слишком короткой, чтобы вытянуться в полный рост. Имелось ведро, служившее туалетом. Раз в день сквозь прутья просовывали миску с водой и еще одну — с едой. Поскольку руки у Ани оставались связаны, есть и пить приходилось как зверю.

Если Хортенко ставил целью заставить ее почувствовать себя несчастной и беспомощной, то он победил вчистую. Но не условия, в которых она провела тот месяц в псарнях, сделали ее жизнь адом на земле.

Здесь сработали вещи, проделываемые Хортенко у нее на глазах в подвальной комнате.

Иногда в застенки приводили политзаключенного, которого Хортенко допрашивал еще долго после того момента, когда человек уже выдал все, что знал. Хортенко часто вынуждал искалеченного пленника измышлять все более гротескные формы заговоров и предательств, пока милосердная смерть не забирала беднягу к себе. Иногда там оказывалась проститутка, с которой Хортенко вовсе не разговаривал, но она тоже не покидала комнаты живой.

Аня Пепсиколова видела все.

А когда тела были убраны, подчиненные приносили обитое зеленой кожей мягкое кресло и зажигали на столике читальную лампу. И Хортенко сидел, попыхивая трубкой, и неторопливо читал «Войну и мир» или что-нибудь из Достоевского, а на подставочке у локтя поблескивал стакан бренди.

Однажды в соседнюю клетку бросили человека. Его не потрудились раздеть и обрить, а значит, он был из тех счастливчиков, с которыми разбираются за одну ночь. Когда сторожа ушли, он спросил:

— Сколько ты уже здесь?

Пепсиколова нахохлилась, подтянув колени к подбородку.

— Достаточно долго.

Она не собиралась заводить дружбы с «мясом».

— В чем твое преступление?

— Не важно.

— Я написал трактат по экономике.

Она промолчала.

— Там говорилось о границах политической экспансии. Я доказал, что при нашей экономической системе и с учетом скорости распространения информации Российскую Империю восстановить не удастся. Я думал, князь Московии найдет это полезным добавлением к текущей политической мысли. Нет нужды упоминать, что его люди со мной не согласились. — Пленник издал жалкий смешок, перешедший во всхлип. Затем, внезапно сломавшись, как это свойственно слабым, взмолился: — Прошу тебя, пожалуйста, не молчи. Мы оба узники — если сейчас ты ничего не можешь, то, по крайней мере, помоги мне сохранять присутствие духа.

Она смотрела на него долго и пристально. Наконец, спросила:

— Если я расскажу тебе о себе, ты окажешь мне услугу?

— Все, что угодно! При условии, что это в моих силах.

— Не сомневаюсь, сил тебе хватит. Ты же считаешь себя мужчиной, а не тряпкой, — отозвалась Пепсиколова. — Вот моя история: я здесь ровно месяц. До того я училась в институте. У меня была подруга. Она пропала. Я хотела ее отыскать, и я почти нашла ее.

След, по которому я шла, был извилист и прерывист. Но решимость не покидала меня. Я спала с множеством мужчин и с двумя женщинами, чтобы добыть из них информацию. Трижды меня ловили. Пару раз с помощью моих ножей я освобождалась. Кое-кто, наверное, истек кровью, хотя я в точности не знаю, и меня это не волнует. Потом меня поймали и доставили к Хортенко.

Она стиснула губы.

— И?.. — произнес экономист.

— Все. Я угодила в клетку. И я выполнила свою часть сделки, теперь твоя очередь.

— Что тебе нужно?

Она просунула ногу между прутьями как можно дальше в его клетку. Голодная диета облегчила задачу.

— Ты должен прокусить мою бедренную артерию.

— Что?!

— Мне самой никак. Животные инстинкты чересчур сильны. Но ты справишься. Послушай меня! У меня хватит самообладания не отдернуть ногу. Но тебе придется кусать сильно и резко, прямо в бедренную мышцу. Ты уж постарайся. Сделай для меня малость, и я умру, благословляя твое имя. Клянусь могилой матери.

— Ты спятила, — прошептал мужчина и забился в дальний угол. — Последние мозги растеряла.

— Да, но думать так очень утешительно. — Пепсиколова убрала ногу. Она так давно пребывала в отчаянии, что теперь испытала лишь легкое разочарование. — Ты скоро сам во всем убедишься.

В тот вечер, когда начался допрос, она не отвела глаза.

Позже, ночью, Хортенко по своему обыкновению сидел и читал.

— Интересно… — произнес он через некоторое время. — «…Все в руках человека, и все-то он мимо носу проносит, единственно от одной трусости… это уж аксиома… Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся…»[11] Правда гениально? — Хортенко сдвинул очки на лоб и уставился на нее жуткими фасетчатыми глазищами. — Даже ты, моя милая, знающая, что случается с теми, кто мне перечит, — даже ты боишься кое-чего сильнее, чем присоединения к их числу. Ты не можешь просто сделать шаг или произнести новое слово.

Хортенко таращился на нее неотрывно, явно чего-то ожидая.

Она опустилась на колени в своей клетке, дрожа перед ним, как забитая и полумертвая от голода собака, не в силах сформулировать ответ.

— Ах, Анюта-Анюта. Ты у меня в плену целый месяц и, конечно, удовлетворила свою любознательность. Теперь ты понимаешь, что произошло с твоей однокашницей?

Она кивнула, боясь открыть рот.

— Как ее звали, напомни?

— Вера.

— Ну, да, Вера. В принципе, я поступил бы с тобой так же, как с ней, и дело с концом. Но будь ты обычной девочкой, ты бы тут не оказалась. Ты ухитрилась пройти по следу, который и найти-то удается очень немногим. Ты выманивала, вымогала и выпытывала сведения у моих лучших подчиненных, а ведь я сам мог поклясться, что такое невозможно. Ты умна и изобретательна. Весьма редкое сочетание! Поэтому я собираюсь предоставить тебе шанс выйти отсюда живой. Но тебе надо пробивать дорогу к свободе самостоятельно. Никто не даст ее тебе.

Мысли у Пепсиколовой неслись вскачь. Внезапно ее пронзило озарение — ослепительное, как вспышка. Ее потрясли слова Хортенко. Он был прав. Она боялась этого даже больше чудовищных пыток, которые наблюдала ночь за ночью. Однако собрав все свою волю в кулак, Аня сказала:

— Вы хотите, чтобы я сделала нечто новое.

— Продолжай.

— Вам нужно, чтобы я… работала на вас. Не через силу, но искренне и с воодушевлением. Не просто следуя приказам, но исповедуя ваши интересы. Без жалости и раскаяния, следуя вашим указаниям. Ради меньшего со мной не стоило бы возиться.

— Хорошая девочка. — Хортенко поднялся, похлопав себя по карманам, нашел ключ и отпер клетку. — Повернись, я раскую тебе руки. Сейчас тебе принесут одежду и наполнят для тебя ванну. Ты, должно быть, чувствуешь себя ужасно грязной.

Так оно и было.

Когда спустя несколько часов Даргер извлек себя из кресла и из маленькой комнаты, мозг Пепсиколовой пылал от темных воспоминаний. Она выпрямилась во весь рост и посмотрела на своего работодателя, как на вошь. Но Даргер, беспечный, как всегда, ничего не заметил. Он тяжело вздохнул и пробормотал:

— Ладно, на сегодня хватит. Отведи меня обратно в «Ведро гвоздей», и можешь взять на остаток дня выходной.

Среди побочных талантов Пепсиколовой присутствовало почти абсолютное чувство времени.

— Наш договор гласил, что я должна предоставлять вам себя в качестве проводника от рассвета до заката. В данный момент до заката осталось меньше часа.

— Да, конечно. Можешь использовать лишнее время на свое усмотрение.

— Мне потребуется час, чтобы вывести вас отсюда.

— Тогда давай поторопимся.

Они без приключений пересекли территорию Дрегов и уже приближались к Неглинной, когда Даргер спросил:

— Что это на стене?

Он указывал на шесть строчек единиц и нулей, нарисованных там с педантичной аккуратностью:

01000001 00101110 00100000 01010000 01000101 01010000 01010011

01001001 01000011 01001111 01001100 01001111 01010110 01000001

00100000 01000011 01001111 01001101 01000101 00100000 01010100

01001111 00100000 01010111 01001000 01000101 01010010 01000101

00100000 01010100 01001000 01000101 00100000 01010110 01001100

01000001 01010110 01001111 01010010 00100000 01001001 01010011

— Обычные граффити, которые механо-поклонники и прочие психи малюют на стенах, чтобы шокировать людей. Цифры вообще ничего не значат, — соврала Пепсиколова.

Что было нелегко, ибо двоичный код предназначался лично Ане Пепсиколовой и приказывал ей как можно быстрее предстать перед владыками Нижнего Города.

Она запалила очередную сигарету и от души затянулась.

7

Карета, посланная баронессой Авдотьей за Аркадием, покинула город. Экипаж катил по дороге, буквально продираясь сквозь сеть низких, выстроившихся ровными рядами холмов. Это были не причуды природы, а бывшие небоскребы, которые обрушились как раз при падении Утопии. К слову сказать, некоторые сомневались в том, что такое блаженное состояние было когда-либо достигнуто в России, поэтому неофициально понятие «утопия» связывалось только со Старой Москвой. Постепенно ландшафт изменился. Теперь повсюду раскинулись сельские имения, окруженные живыми изгородями — более низкорослыми родичами той ограды, которая защищала родной городишко Аркадия.

Возница направил лошадей под сень арочных ворот. Из зарослей выскочила мартышка в зеленой ливрее, запрыгнула в открытое окно кареты и тяжело приземлилась Аркадию на колени. Выхватила из его руки картонное приглашение и выпрыгнула обратно.

— Эй! — Аркадий тщетно попытался схватить исчезнувшего зверька.

В колючем сумраке зачирикали писклявые голоса:

— Похоже на приглашение!

— Это и есть приглашение.

— Он не похож ни на кого из тех, кого мы знаем.

— У него есть приглашение.

— От баронессы?

— А кто еще приглашает сюда?

— Барон иногда.

— Только когда ему баронесса велит.

— Верно.

— Что нам делать?

— У него приглашение.

— Мы не знаем его.

— Но мы видим приглашение.

— У него есть приглашение?

— Да вот же оно.

— Проезжай!

Возницы цокнул языком, и карета дернулась вперед.

Солнечный свет лился в салон. Экипаж подпрыгивал на длинной извилистой дорожке. У Аркадия невольно отвисла челюсть. Имение Лукойл-Газпромов было грандиозно. Прямо из березовой рощи вытекал поток, впадая в прозрачный пруд. В зеркальной поверхности водоема отражалась патриархальная мельница. Поодаль красовалась сказочная деревушка из гигантских желудей с прорезанными в них дверцами и окошками. На поверку она оказалась скопищем тыкв-избёнок, выращенных в качестве жилья для слуг. А на холме возвышался господский дом с колоннами. Аркадию пришли на ум стихи из беспутной юности, с которой он уже жаждал распрощаться:

На десять миль оградой стен и башен

Оазис плодородный окружен,

Садами и ручьями он украшен.

В нем фимиам цветы струят сквозь сон,

И древний лес, роскошен и печален,

Блистает там воздушностью прогалин.[12]

Тут карета подъехал к особняку, и баронесса вышла поприветствовать его целомудренным поцелуем в щеку. Рядом с ней стоял рыжий и конопатый юноша — ровесник Аркадия. Хозяйка не потрудилась представить его гостю.

— Милый Евгений, — прощебетала она, переключив внимание на следующую карету, — покажите Аркадию имение, пока я встречаю припозднившихся.

— Позвольте вас проводить, — весело сказал Евгений. — Ребята решили немного поразмяться на пруду.

Добравшись до цели, Аркадий понял, что одет немного неправильно для данного случая. Его наряд — муарово-серый сюртук с зеленым парчовым жилетом, ярко-желтые сапоги и перчатки из страусовой кожи — безупречно подошел бы для городского собрания, но здесь, за городом, выглядел чересчур официально. У других мужчин воротники были шире и галстуки мягче. Кстати, их брюки отличались более свободным кроем, дабы обеспечить свободу движения для энергичных развлечений сельской местности. Костюм же Аркадия, по контрасту, оказался чрезмерно облегающим Аркадий смутился от одной только мысли, насколько откровенен его наряд.

К счастью, прочие бестолково сгрудились на выложенном плиткой краю пруда. Гости радостно вопили, ругались и удостоили Аркадия лишь небрежными кивками. На траве лежали парусиновые мешки с водой. Какой-то спортивный господин развязал верхушку мешка и выплеснул что-то в пруд. Ярко-красные, оранжевые, желтые и зеленые ленты принялись энергично извиваться и свиваться кольцами под поверхностью.

Аркадий наклонился, чтобы рассмотреть все получше.

— Берегись! — крикнул Евгений, когда из воды вылетела уродливая голова с усеянной игольно-тонкими зубами пастью и кровожадно щелкнула челюстями у самого лица юноши. Не обхвати Евгений его обеими руками за грудь и не дерни назад, Аркадий мог бы запросто остаться без носа.

— Бога ради, что это было? — выдохнул Аркадий.

— Ее зовут Лулу, — ответил спортсмен.

Он сунул руку в парусиновой перчатке в воду и вытащил оранжевого угря. Тот моментально обвился вокруг предплечья хозяина, прежде чем его засунули обратно в ведро. Голубой угорь с желтыми полосками с распоротым брюхом всплыл на поверхность мертвым. Повернувшись к товарищу, спортсмен заявил:

— Ну, полагаю, Боря, ты должен мне денег.

— Вы угрируете, Аркадий? — парировал Евгений.

— Нет.

— Жаль. Дайте мне знать, как только найдете подходящий для угрения пруд, и я пришлю к вам своего тренера с ведром молоди. — Внезапно вода резко забурлила, и Евгений поспешно переключился на схватку. — Совсем неплохо!

За обедом Аркадию удалось без приключений справиться с супом. Но едва он притронулся к салату, как баронесса наклонилась к нему и прошептала:

— Нельзя начинать с самой крайней вилки, дурачок. Большая ложка, маленькая вилка, серебряные щипчики. «Вилки для Милки, шпажки для Сашки, прискакала белка, очистила тарелку». Так проще запомнить.

В зал вошла череда официантов в зеленом. Судя по их немигающим глазам, они являлись сервилями. Слуги несли на подносах дымящиеся миски и принялись чопорно раскладывать куски розового мяса гостям. Авдотья постучала ложкой по стакану с водой:

— Минутку, прошу вашего внимания! Я очень горжусь данной переменой блюд и сегодня подаю ее вам в знак моей любви. Я безумно ценю вас, господа!

— Хватит тебе дразниться, Дуняша, — добродушно отозвался Евгений. — Что ты придумала?

— Я клонировала для вас собственную плоть. Вот какого высокого мнения я о своих друзьях.

— Очень мило для мужчин, — в шутку надулась хорошенькая юная кокетка. — Но я бы предпочла отведать барона. В конце концов, если он не может присутствовать лично…

Баронесса шаловливо ей подмигнула:

— Ну, а что, по-вашему, пошло на консоме?

Взрыв веселья и аплодисментов взмыл к стропилам.

Аркадий с ужасом уставился на котлету в своей тарелке.

Когда обед закончился, женщины переместились на лужайку газона, дабы полюбоваться, как зажигают фонари, а мужчины курили на веранде. Леонид Никитич Правда-Интерфакс, искреннее представлявшийся профессиональным бездельником (но, согласно Евгению, занимавший высокий пост в Министерстве дорог и каналов), сказал:

— Ирина призналась, что у вас есть некое вещество, — и он карикатурно-заговорщицки понизил голос: — Оно действительно улучшает показатели в седле?

— Да, безусловно. Но сексуальные аспекты действия «Распутина» наименьшие из имеющихся, — откликнулся Аркадий, ступая на знакомую почву. — Духовно же… ну, те немногие, кто принимал его, буквально узрели Господа во всей Славе Его.

— Да-да, Бог — это хорошо, — согласился Леонид. — Но, имея выбор, я бы с куда большим удовольствием узрел Танькины титьки.

— Или Бэлкины булки, — подхватил его приятель.

— Или Лизкину киску, — включился в игру другой.

Его товарищи фыркнули и заржали.

Аркадий снова вспыхнул, бесконечно смущенный. Он понимал, что ни один из этих поверхностных и добродушных молодых людей не хотел унизить его. Но подобная издевка была неизбежностью. Что ни говори, а классовые различия давали о себе знать. А это, в свою очередь, делало переживания максимально болезненными.

К счастью, вернулась баронесса.

— Отложите ваши вонючки и присоединяйтесь к дамам на свежем воздухе, — скомандовала она. — Мы собираемся играть в мини-поло.

Леонид, дружески улыбаясь, подошел к Аркадию.

— Вы ведь умеете играть, Аркадий? Нет? Тогда мы просто обязаны вас научить. Я могу одолжить вам пони, фонарь и трезубец.

Увы, час спустя Аркадий прятался в гостевой спальне, пока служанка баронессы зашивала его брюки. Штаны лопнули по шву при падении Аркадия с лошади, когда он пытался загарпунить детеныша кабана, без предупреждения вылетевшего из кустов.

Ох, когда же сядет солнце и можно будет начать оргию?!

Когда операция закончилась, Бледнолицые развязали путы, удерживавшие женщину на каталке. Она села. Затем встала. Она не потерла грубые швы на свежеобритой голове. Один из Бледнолицых неторопливо пошел к арке на дальнем конце помещения, и женщина без вопросов последовала за ним.

Она стала одной из них.

Порог комнаты переступили еще двое Бледнолицых. Они тоже несли пленника, свисающего с шеста. Он был лыс, как гриб, и тощ, как детдомовец. Рот ему заткнули кляпом, но глаза его безумно метались, и когда его бросили на пол и отвязали его руки и ноги, он попытался резво удрать. Потребовалась дюжина помощников, чтобы утихомирить его и привязать к каталке.

Кощей наблюдал процесс обесчеловечивания с мрачным интересом. Теперь он спросил:

— Откуда берется сырье для операции?

— Это дань от различных подземных племен, — пояснил Чернобог. — Люди, пойманные на воровстве, или ребята, забредшие на чужую территорию без разрешения. Племена избавляются от проблемы и получают пять пачек сигарет за беспокойство. А подземные владыки увеличивают свою армию послушных рабов. Таким образом мир очищается от присутствия очередного негодяя. Все в выигрыше.

Сварожич кивнул на дверной проем, и проводник поманил странников за собой.

Их привели в овальный зал с высоким потолком, ярко освещенный многочисленными фонарями. Стены его покрывали громадные панели с нарисованными на них потускневшими условными картами континентов. По периметру помещения были расставлены столы, где без устали и без страсти трудился Бледный Народ. Движения подземных существ поражали своей четкостью и неторопливостью. Один открывал блок с сигаретами и высыпал содержимое на стол. Находившиеся рядом аккуратно вскрывали и разворачивали каждую пачку и передавали упаковку налево, а сигареты направо. Они методично вскрывали сигареты и высыпали табак в поддоны, которые быстро сдвигались вправо и заменялись по мере наполнения. Обрывки бумаги падали к ногам работников, как снег. У следующей группы столов пепельнокожие фигуры в тканевых масках, закрывавших рот и нос, посыпали табак двумя видами порошков. За ними очередная группа Бледнолицых наполняла смесью миски. Емкости передавались дальше, где работники скручивали из свежей бумаги новые сигареты. Сделанное вручалось другим, которые собирали сигареты в кучки по двадцать штук и затем — круг замыкался — заново складывали их в пачки.

Наконец, блок был аккуратно запечатан. Новобранец присоединился к старожилам, чтобы унести его через ту же дверь, через которую он изначально поступил.

— Это не человеческое состояние? — уточнил Кощей. — Бесконечный круг бессмысленного труда, безрадостно выполняемого под землей, как можно дальше от взгляда Божьего. Потерянным душам повезло, поскольку они уже не сознают себя.

Сварожич кивнул и благочестиво потер висок, где древние шрамы напоминали об операции (отметим, не совсем связанной с только что проделанной Бледнолицыми).

— Забвение предпочтительнее самосознания без Бога, — согласился Чернобог. — Однако я не завидую их судьбе.

— Ни вы, ни я, ни любой другой человек. Но, будучи столь грешными, чтобы угодить в такую беду, бедные мертвые души доказали, что лучшего не заслуживают. — Кощей отвернулся, выкинув их из головы. — По-моему, мне пора познакомиться с подземными владыками.

— Да, — произнес Чернобог. — А им не терпится познакомиться с вами.

Поскольку Пепсиколова нехарактерно опаздывала, Даргер, дабы скоротать время, затеял беседу с табачным агентом. Мужик сторожил стопку блоков в подвальном коридоре сразу за «Ведром гвоздей».

— Товар привозят поездами с Украины казахские торговцы, — объяснял агент, — скатывают в сигареты и фасуют здесь, в Москве. Мои покупатели несколько раз пытались подбить меня продавать им табак россыпью. Но я говорю им: почему я должен отказываться от денег? Я похож на идиота, который позволит серебру утечь в чужие карманы?

— А что, на такой обнищавшей клиентуре реально можно сделать прибыль?

— Поверьте мне, сударь, можно. Оборвыши и голодранцы на первый взгляд помирают с голоду, но на удовольствия, без которых они не в состоянии обойтись, денег у них всегда хватает. И табак — не последнее из них. Мне доподлинно известно, что они покупают различные наркотические и даже ядовитые вещества крупными партиями! Ходят слухи о подземных фермах, где выращивают психоактивные грибы на грядках из человеческого навоза. Однако у некоторых из них хватает духу подниматься из своих скважин наверх и попрошайничать на улицах и в подземных переходах. Ха! Наверняка у них и нет удобств, как у рабочих людей, но они и не вкалывают до седьмого пота, как приходится порядочным людям вроде нас с вами. Их жизнь убога, но праздна, и неизбежную грязь они считают малой платой за сибаритскую легкость своего существования.

— Но где они берут деньги? — спросил Даргер.

— Кто знает? Вероятно, продают наркотики или торгуют собственными телами для тех, кто достаточно опустился, чтобы вожделеть их. Пару раз мне платили старинными серебряными монетами, явно из кладов, спрятанных под землей в смутное время… Думаю, по какой-то причине настоящие владельцы не добрались до своих сокровищ. Но меня ничего не волнует, пока они весят как надо.

Агент с еле заметным оттенком беспокойства взглянул на карманные часы.

— Что могло задержать моих связных? Бледнолицые никогда не опаздывают.

— Вы уже в четвертый раз с момента начала разговора проверяете свои часы. Время поджимает?

— Просто у меня назначена еще одна встреча, на которую мне бы не хотелось опаздывать.

— Но ведь наверняка задержку можно объяснить.

— К сожалению, она не из тех дам, кто принимает объяснения.

— Понимаю — у вас будет свидание личного характера.

— Именно, — уныло кивнул агент. — Или было таковым.

— Тогда не вижу проблемы. Я знаю бармена «Ведра гвоздей». Он с удовольствием возьмет ваши коробки на хранение за небольшую мзду. Давайте! Я помогу вам их занести.

Агент снова взглянул на часы.

— Я все равно не успею, и, уверен, моя медлительность дорого мне обойдется, — посетовал он и прибавил с ноткой мольбы в голосе: — Может, вы согласитесь… но, конечно же, нет. С моей стороны безответственно даже думать об этом.

Чутье мгновенно подстегнуло Даргера.

— Я?! Я не грузчик, сударь! И не поденщик, которого можно нанять с улицы. Я сделал вам предложение только из христианского милосердия. — Он развернулся на каблуках, словно собираясь уйти.

— Подождите, сударь! — воскликнул агент. С внезапной решительностью он начал быстро пересчитывать купюры в бумажнике. — Вы кажетесь порядочным человеком. Думаю, вы охотно выручили бы товарища, попавшего в мучительные сети любви.

— Ну…

— Спасибо, сударь. Как вас зовут?

— Джордж Солтимбанк, — ответил Даргер. — Из Хапсбургских Солтимбанков.

— Я сразу понял, что вы из благородных, сударь, — просиял агент, пихая Даргеру в руки купюры. И уже через плечо добавил: — Вернусь через два часа, максимум через три!

Плотники наконец закончили работу. Довесок налил каждому по стопке водки, и они дружно выпили за новую винтовую лестницу на крышу посольства и за сияющий купол верхушки здания. Довесок видел, как на дальнем конце комнаты по ту сторону экрана расхаживает взад-вперед Зоесофья, беспокойная, как пантера. Но поскольку неандертальцы не позволили бы ей перейти в «зону видимости», пока посторонние мужчины не уберутся прочь, это не слишком его волновало.

— Я велю казначею выдать каждому из вас премию в размере дневной оплаты, — сказал он работягам.

Услышав добрую весть, они так искренне его восславили, что Довесок снова достал бутылку для второго, а затем и для третьего круга тостов.

Когда Довесок проводил народ до дверей, Зоесофья на всех парусах вылетела с женской половины. Неандертальцы отступили перед молниями, которые метали ее глаза.

— Как ваш казначей, — прошипела она, — я не собираюсь выплачивать премию плотникам за работу, за которую им уже заплачено и на которую их вообще не стоило нанимать. Более того, и это также входит в мои полномочия старшего по финансам, мой долг — сообщить вам, что деньги у нас кончились! Теперь мы живем за счет нескольких кредитных линий, обеспеченных трижды перезаложенным имуществом.

— Именно поэтому я столь щедр. Если кредиторы заметят, как мы считаем копейки, они мгновенно утратят веру в нашу финансовую стабильность.

— Стабильность?! Мы прячемся в карточном домике, готовом обрушиться от малейшего дуновения ветра, к которому вы добавили совершенно ненужный купол!

— Милая Зоесофья, вы жестоко раните меня. Просто позвольте мне показать вам мое творение, и, уверен, вы согласитесь, что деньги потрачены не зря.

Под взглядом Зоесофьи окаменел бы и василиск.

— Очень сомневаюсь.

— Составьте мне компанию, и обещаю, что увиденное вам понравится.

И Довесок повел Жемчужину вверх по лестнице. Добравшись до купола, он опустил крышку люка и запер на засов.

— Это чтобы нас не побеспокоили, — пояснил он и обвел панораму лапой. — Разве Москва отсюда не прекрасна?

Расшитый узором из зеленых и желтых рябиновых листьев кисейный экран обтягивал купол и позволял им все прекрасно видеть, оставаясь при этом защищенными от любопытных глаз. Солнце сползало по небу, окрашивая облака медом и пурпуром, которые в руках художника менее искусного, чем сама Природа, показались бы аляповатыми и банальными.

А над крышами возвышался Кремль. Он вздымался над ветхим морем домов, подобно громадному кораблю, который начал крениться, прежде чем уйти под воду.

— Меня зрелище не трогает, — произнесла Зоесофья и быстро обошла восьмиугольный купол по периметру.

Вдоль стен имелись мягкие скамьи, чья ширина располагала скорее к лежанию, нежели к сидению. Внезапно она развернулась к Довеску.

— Что ж… место и время не хуже любого другого. Но завтра ты встречаешься с князем Московии, — внезапно она обратилась к Довеску на «ты». — Я буду тебя сопровождать. — Затем, когда Довесок покачал головой, возразила: — Я уже предупреждала тебя, что мы с сестрами можем устроить тебе неприятности. Однако ты тогда не принял мои слова всерьез и не принимаешь сейчас.

— С чего ты взяла? — сухо заметил Довесок. — Я совершенно искренен.

— О, нет. Ты мне не веришь, — жестоко улыбнулась Зоесофья. — У каждой из нас есть воздыхатели — и нам легче легкого убедить их, что без твоего присутствия Московия станет гораздо лучше. Русские — прямой народ, и нам придется хорошенько постараться, чтобы убедить их в том, что твоя смерть должна быть долгой и болезненной. Но мы умеем быть весьма убедительными. Ты жив лишь благодаря нашей милости, и до сих пор мы терпели тебя только потому, что нам требовался представитель для организации нашей общей свадьбы. К сожалению, ты проявил некомпетентность. Ты чересчур самодоволен и, я бы сказала, назойлив. В итоге у меня сложилось впечатление, что ты и твой отсутствующий друг… в общем, вы оба законченные негодяи!

— Я знаю, из каких глубин исходит твоя страстность, — заявил Довесок торжественно. — Ибо я чувствую то же самое. — Он взял ее руку в перчатке и поцеловал костяшки пальцев.

Зоесофья выдернула руку.

— Ты спятил?!

— Милая моя, как раз наоборот, ибо я долго и тщательно все обдумывал. Слушай внимательно… Еще в Византии в вас была заложена навязчивая идея, делавшая малейшее прикосновение мужчины для вас ядовитым, а интимные ласки смертельными. Однако я видел, как ты и остальные Жемчужины обнимались и награждали друг друга невинными поцелуями в щеку. Я был свидетелем, как вы голыми руками играли с котятами и яркими птичками, и без малейших последствий. Почему?

— Очевидно, потому, что ни женщины, ни котята, ни птицы не являются мужчинами.

— Равно как и я, о Воплощение Восторга Ты забыла, что я не столько человек, сколько перестроенный пес? Мне подправили гены, чтобы дать полный человеческий интеллект и свойственное людям прямохождение. Однако я не Homo sapiens,[13] но Canis lupus familiaris.[14] Ты можешь делать со мной, что хочешь, и самоубийственный импульс, заложенный психогенетиками халифа, не сработает. — Довесок нежно притронулся к ее скуле. — Ну, что? Никаких волдырей.

На одно мгновение потрясенная Зоесофья застыла.

Рука ее плавно поднялась, дабы прикоснуться к неповрежденному лицу.

Она медленно стянула перчатки и дала им упасть. Затем ее шелковые одеяния дождем полились на пол с грациозностью, почти столь же завораживающей, сколь и ее обнаженное смуглое тело. Оставшись голой, если не считать украшений, она провела руками над Довеском, раздевая его. Потом откинулась на подушки, а он склонился над ней.

— Я научу тебя всему, что знаю, — произнесла Зоесофья с непроницаемым видом. — Хотя обучение может занять некоторое время.

Она протянула ему самые желанные руки, какие Довесок когда-либо видел или даже представлял себе, и притянула его к себе.

— Первая позиция называется миссионерской.

Присвоенная подземными владыками цитадель прежде была неуязвима. Но в последующую эпоху один из углов срезали ради туннеля, назначение которого давно позабылось. Поэтому пробраться в комплекс незамеченной оказалось довольно легко. Аня Пепсиколова прокралась в обшарпанный туннель, отвинтила металлическую панель, прикрученную в нижней части стены, и нырнула в образовавшийся проем. Она выпрямилась, оказавшись внутри ничем не примечательного и лишенного окон кабинета с единственной ржавой дверью.

Ведомая лишь светом собственной сигареты, Пепсиколова быстро подобрала моток веревки, припасенный ею в углу. Потом она скатала заплесневелый ковер, обнажив скрытую под ним крышку люка. Из нескольких сотен скоб-ступеней уцелела лишь верхняя, к ней-то Анна и привязала веревку и таким образом спустилась на дно шахты. Затоптала окурок и вздохнула. Отсюда оставалось только прогуляться по узкому, обсиженному лишайниками проходу к тому, что она мысленно называла Галереей Шепотов.

Подземные владыки про галерею не знали. В этом Пепсиколова не сомневалась. Она вычислила ее чисто логически. Во-первых, преутопийцы, построившие укрытие, не доверяли никому, даже своим союзникам. И, следовательно, должны были иметь средства шпионажа друг за другом. А дальше Пепсиколова просто вынюхивала и высматривала, пристально изучая все, что казалось подчеркнуто неинтересным. Наконец она обнаружила тайные проходы и не отмеченные на картах лазы, посредством которых преутопийцы обходили собственную систему безопасности.

Галерея Шепотов огибала купол помещения, которое некогда являлось роскошным конференц-залом. Здесь главенствовали дубовые панели и малиновые драпировки, бронзовые канделябры, кожаные кресла и столешницы из полированного мрамора. Потолок уходил так высоко, что никто даже не мог рассмотреть, что декоративная лепнина на самом деле представляла собой ряды узких прорезей, сквозь которые просматривалось все сверху донизу. Пол устилал мягкий материал, полностью поглощавший шаги, а благодаря особой архитектуре малейший звук был прекрасно слышен наверху.

Приближаясь к галерее, Аня расслышала жужжание голосов.

Пепсиколова тотчас замерла. Она заметила одного из подземных владык. Он не являлся человеком, хотя и обитал в человеческом теле. Спина сгорблена, руки сложены перед грудью, как у богомола. Владыка двигался вдоль стола, будто живое существо, но вонь гниющей плоти, распространявшаяся от него, была практически невыносима.

Внезапно Пепсиколова заморгала от удивления. Она явно не ожидала обнаружить в таком месте этих людей — трех странников, находившихся напротив владыки.

Сутенеры, гомосексуалисты, проститутки, гангстеры и прочие мерзкие деляги были, разумеется, частыми посетителями подземных владык, равно как и политики, черные маклеры, наркодилеры, мелкие воришки и всевозможные торговцы. Но странники?

Она затаила дыхание.

— Это мы оставим вам, — произнес самый крупный из странников. — Вы поймете, что делать.

Почувствовав укол разочарования, Пепсиколова сообразила, что пришла под конец беседы, ибо подземный владыка ответил:

— Скоро — очень-очень скоро, — когда мы восстановим оружие, что пролежало забытым под Москвой со времен падения Утопии, мы убьем вас. Мы будем уничтожать вас медленно и мучительно и вмести с вами — каждое человеческое существо, живущее в городе. Так мы отчасти отомстим за то, что вы и ваше племя сделали с нами.

По опыту Пепсиколовой подобные мрачные слова означали, что у подземного владыки закончились разумные доводы.

— Да, вы в это верите, — произнес главный странник. — Но вы лишь инструменты в руках высшей Власти. То, что вы предвкушаете как разрушение, станет фактом превращения. Будет достигнут Эсхатон, слава физического бытия Бога коснется и выжжет землю, и тогда вы вернетесь в ад.

— Глупец! Мы уже в Аду! Все существование есть Ад для нашего племени, ибо, где бы мы ни находились, мы знаем, что ваш род по-прежнему безнаказанно топчет Землю.

Странник кивнул.

— Мы полностью друг друга понимаем.

— На данный момент, — грустно изрек подземный владыка, — я должен воздержаться от уничтожения тебя.

— Я в свою очередь буду молить Бога Живаго прощать и карать тебя целую вечность.

Странники отбыли, оставив после себе кожаную суму, содержимое которой подземный владыка начал с крайней осторожностью распаковывать.

Агент поспешил прочь, а Даргер поднял ящик, будто собираясь занести его в бар. Теперь он поставил его обратно и уселся сверху в раздумье. Даргер намеревался провести следующую неделю под землей, прежде чем воплотить свой великий план в реальность. Но, будучи скромным поклонником Фортуны, он верил, что в делах человеческих бывают приливы и отливы, зачастую провоцируемые неожиданным зигзагом удачи. А везение ни в коем случае нельзя игнорировать даже под страхом смерти.

Безусловно, свалившийся с неба табак являлся знаком того, что Даргеру следует обогнать расписание. Он уже видел, как это можно использовать для публикации его мнимого открытия. Довесок, конечно, немного удивится, заметив, что события опережают график. Но Даргер не сомневался, что друг быстро приспособится к переменчивым ветрам обстоятельств.

Открылась кухонная дверь, и Даргера окутали клубы пара. Работник в заляпанном фартуке выскочил куда-то по делам. Мимо, пошатываясь, прошел доставщик, согбенный под весом говяжьей полутуши. Этих типов Даргер проигнорировал. Но вдруг мимо промчалась стайка из пяти оборванных мальчишек.

— Молодые люди! — окликнул их Даргер. — Не заинтересованы ли вы заработать карманных денег?

Парни затормозили и уставились на него мерцающими немигающими глазами, настороженные, как крысы. Самый главный недоверчиво прищурился, сплюнул и сказал:

— И почем?

Даргер извлек из кармана деньги агента и медленно отсчитал несколько банкнот. Он прекрасно понимал трущобных детей, поскольку сам в детстве был практически таким же. Поэтому, когда мелкий мальчишка невольно подался поближе к добыче, Даргер стиснул деньги покрепче и наградил паренька пронзительным взглядом. Чертенок торопливо попятился.

— Как тебя зовут? — спросил он заводилу.

Губы мальчика беззвучно двигались, словно он пережевывал последствия выдачи подобной информации. Затем неохотно ответил:

— Кирилл.

— Что ж, Кирилл, у меня сегодня запланировано небольшое торжество, и я хочу отпраздновать одно радостное событие путем раздачи этих ящиков с сигаретами.

Кирилл окинул взглядом стопку. В ней было двадцать ящиков.

— Ладно. Мы избавим вас от этого дерьма.

— Попытка засчитана, но у меня есть свои условия. Я буду дарить сигареты по пачке. От тебя и твоих товарищей я требую, чтобы вы разнесли слух по подземелью. Просветите диггеров, изгнанников, практически всех, кроме Бледнолицых, о том, что я буду раздавать добро бесплатно. Возвращайтесь через полчаса, и если вы соберете достаточно большую толпу, можете помочь мне с пачками. Я заплачу вам вот столько, — он протянул купюры, и юный Кирилл выхватил их, а Даргер добавил: — И еще столько же, когда работа будет сделана. По рукам?

Лицо Кирилла застыло, пока он мысленно выискивал способ подсластить сделку.

— А мы тоже получим немного сигарет?

— Если вам действительно надо, — вздохнул Даргер. — Хотя не стоило бы, вы же знаете. Курить вредно.

Беспризорник насмешливо закатил глаза.

— Да по фигу мне.

Затем обратился к своей банде:

— Димон — диггеры! Олег — психи! Лева — изгнанники! Степка — придонники!

И они бросились врассыпную.

Меньше чем через предписанные полчаса собралась толпа, неуверенная и рокочущая как море. Даргер взобрался на верхушку ящиков и обратился к людям.

— Дорогие друзья, поздравьте меня! — крикнул он. — Ибо сегодня я совершил открытие, которым оставлю свой след в истории. Я обрел то, что все считали пропавшим… книги, которые я искал так долго… утраченную библиотеку Ивана Грозного!

Он сделал паузу, раздались озадаченные возгласы.

— В честь данного открытия я сейчас раздам по три пачки сигарет каждому, кто выйдет вперед и поздравит меня.

В ответ зазвучали гораздо более искренние приветствия.

— Встаньте в очередь! — продолжал Даргер. Поманив беспризорников, он вскрыл первый ящик и протянул горсть сигаретных пачек неряшливой бабе, которая заняла первое место: — Они твои, если ты скажешь: «Поздравляю, что нашли библиотеку».

— Поздравляю, что нашли библиотеку.

— Хорошо.

Стоявший рядом Кирилл тоже раздавал сигареты и получал формальные приветствия, как и четверо его товарищей. Даргер заметил, что карманы мальчишек уже раздулись от пачек.

— Поздравляю с библиотекой.

— Поздравляю.

— Удачи. Рад за вас.

— А где книги?

— Близко, — кивнул Даргер. — Не задерживайте очередь.

Раздача сигарет потребовала меньше расчетного времени, однако этот опыт утомил его больше, чем он предполагал. Наконец все ящики были открыты, их содержимое опустошено, а обитатели трущоб (и некоторое количество завсегдатаев бара и окрестных работников, подошедших взглянуть, что за шум) удалились.

Даргер скрупулезно заплатил обещанные деньги своим союзникам-недорослям. Он поступил бы так, даже если бы не знал, как подобные молодые люди мстят за нарушенные обещания.

Получив плату, мальчишки моментально испарились. Кирилл, однако, остался на месте, и вид у него был бесконечно сконфуженный.

— Гм, дяденька, — забубнил он. — То, что вы сказали насчет библиотеки… значит, мне придется теперь оттуда переезжать?

Зоесофья была приятно удивлена тем, как проявил себя Довесок. Как выяснилось, он обладал исключительной стойкостью для того, кто не был рожден в селекционных цистернах Византии. Только на позе Раненого Краба он выдохнул:

— Довольно! Пощады! Я просто смертный… я должен… мне дышать нечем! Я не могу!

А затем, поскольку она проигнорировала его мольбы и продолжала, он полностью осилил еще и позу Гибкой Мартышки, прежде чем побледнеть и потерять сознание.

— Хорошо! — сказала довольная Зоесофья.

Вдоволь насладившись, Зоесофья обнаружила, что посол ей решительно нравится. Она почесала его за ушами и с удовольствием отметила, что его ноги заскребли по подушкам. Жемчужина собрала разбросанную одежду, старательно разгладила ее, а затем аккуратно разложила. Зоесофья всегда носила с собой зеркальце и теперь воспользовалась им, дабы убедиться, что, когда она оденется, никаких синяков и царапин видно не будет. Волосы у нее были в ужасном беспорядке. Поэтому она скомандовала им распрямиться и тряхнула головой, чтобы они разлетелись, распутывая любые узелки и колтуны. Шести пассов рук и команды ей хватило, чтобы принять свой обычный безмятежный облик. Сейчас она выглядела так, словно провела час в салоне красоты.

Как всегда перед сном, Зоесофья мысленно прогулялась во дворец своей памяти и тщательно рассортировала мысли дня по трем ящичкам: один из огня, второй изо льда и третий — из простого ротанга.

Она была уверена, что посол всего лишь мошенник на доверии, несомненно планирующий задействовать князя Московии в каком-то хитром плане. Но данное обстоятельство никоим образом не касалось ее настоящей миссии, и свою догадку она быстро поместила в ротанговый ящичек, предназначенный для капризов, фантазий и досужих домыслов.

Наконец, Зоесофья улеглась рядом с Довеском, обхватив ладонью его корень, чтобы он не мог проснуться незаметно для нее. Утром она первым делом продиктует условия. А сейчас можно наслаждаться сном красоты с чистой совестью и ощущением хорошо выполненной работы.

Карета продиралась сквозь живую изгородь имения, покачиваясь на рессорах, и Аркадию казалось, что господский особняк танцует в звездном ночном небе. Вдалеке слышались нежные обрывки музыки, ибо гости баронессы сейчас танцевали: глаза их еще пылали Божественным Духом, а души пребывали в мире со всем человечеством. Аркадий забрался в экипаж, овеянный теплом наркотика. Его спина до сих пор горела от дружеских мужских похлопываний при расставании. Он еще чувствовал быстрые прощальные поцелуи и тайные пожатия мошонки, которыми его наградили благородные дамы. Подушки в карете были мягкие, здесь же поджидало ведерко с ледяным шампанским, приди ему желание выпить по пути домой. Постепенно последние угли внутренней святости угасали, превратившись в пепел.

Как он сглупил! Он принял «Распутин» сразу после ужина и не дождался начала оргии в отличие от остальных! Поступил бы он наоборот, сейчас бы смеялся, танцевал, сплетничал об ангельских манерах со своими товарищами по сладострастию. Он бы участвовал в приятных посткоитальных занятиях, с помощью которых аристократия традиционно облегчала переход от страсти обратно к повседневной жизни.

Он не был бы сейчас наедине со своими мыслями. С воспоминаниями. С картинами, которые он при всем желании не мог изгнать из мозга. Его бы не терзало сейчас ужасное знание о том, что он сделал.

В темноте кареты Аркадий горько плакал.

8

Торговец из Суздаля неторопливо шагал по Театральному проезду. Он беззаботно напевал себе под нос и постукивал тросточкой по тротуару. От скуки он озирался по сторонам и неожиданно остановился: его внимание привлекла вереница плакатов, наклеенных на уличные фонарные столбы:

УТЕРЯНО

бриллиантовое ожерелье с фермуаром

в виде золотого листа

в районе Красной площади.

Нашедшему 5000 РУБЛЕЙ СЕРЕБРОМ!!!

Обращаться к А. Козленку

в гостиницу «Новый Метрополь»

Пять тысяч рублей — неплохие деньги для везунчика, который найдет вещицу и окажется честным малым, чтобы ее вернуть, — а по факту сумма была даже больше купеческого заработка за целый месяц. Однако его нынешняя деловая поездка выдалась исключительно доходной: он продал все семена тыквы, которые привез, да еще с изрядной накруткой (до Москвы пока не дошел слух об эпидемии, поражающей и убивающей тыквы, прежде чем они достигнут размера бунгало), поэтому торговец мог размышлять об ожерелье, не слишком страдая от уколов жадности.

Тем не менее он не удержался и заглядывал в урны в тщетной надежде увидеть бриллиантовый блеск.

Этим он и занимался, когда резко и без предупреждения в него врезался уличный мальчишка, едва не сбив купца с ног. Трость со стуком отлетела на тротуар.

Прижав одной рукой бумажник (ибо он был неплохо знаком с фокусами карманников), торговец схватил трость и обрушил ее на юного мошенника, готовый хорошенько проучить его за дерзость. Но ребенок поднял к нему залитое слезами лицо, исполненное такого горя, что мужчина унял свой гнев и спросил:

— Тебе больно?

— Дяденька, вы должны мне помочь, — беспризорник указал на гостиницу «Новый Метрополь». — Швейцар меня не пускает.

Торговец, сам остановившийся именно в этом отеле, невольно развеселился.

— Конечно, не пускает. Ты запачкаешь ковры и оставишь пятна грязи на всем, к чему прикоснешься.

— Но мне позарез нужно попасть внутрь!

— Да? А зачем?

К изумлению торговца, парень сунул руку за пазуху и вытащил бриллиантовое ожерелье. Оно ярко сверкнуло на солнце, а спустя миг мальчишка затолкал его обратно, но купцу хватило и доли секунды, чтобы разглядеть застежку в виде золотого листа.

— Я нашел ожерелье. Правда-правда. Но я не могу попасть внутрь, чтобы встретиться с типом, который предлагает награду. Ублюдок швейцар не дает мне даже слова сказать.

— Естественно, он…

Личико мальчишки перекосилось, будто он только что принял отчаянное решение.

— Послушайте, господин хороший, проведите меня внутрь, и я поделюсь наградой с вами — пятьдесят на пятьдесят. Ведь так честно? Двадцать пять «катек» мне, и вам столько же. На халяву. Ну, что, договорились?

Торговец сосредоточенно разглядывал мальчика.

— Такого, как ты, все равно ни под каким видом в приличный отель не пустят. Однако, если позволишь, вот мое предложение: я занесу ожерелье в гостиницу вместо тебя и вынесу тебе половину награды. — Он протянул руку за трофеем.

Но паренек отпрянул от купца, тревожно блестя глазами.

— Эй, чего вы тянетесь? Я не дурак. Если я отдам вам ожерелье, я вас никогда не увижу. Я вам не врал, а у вас нет причин меня грабить.

Уязвленный, торговец заявил:

— Я просто пытаюсь помочь.

— Ага! — ощерился мальчишка. — Себе помочь пытаетесь. Знаю я вашего брата. — С каждым упреком он чуть отодвигался. Тело его напряженно подергивалось. В любой момент он мог сорваться с места и убежать в неизвестном направлении. А тогда — прощай, ожерелье!

— Погоди минутку, — успокаивающе произнес купец. — Давай подумаем, нельзя ли уладить затруднение полюбовно. — Он принялся лихорадочно размышлять. — Допустим, я сейчас отдам тебе твою половину награды в обмен на ожерелье — прямо здесь, на улице. Тогда тебе не придется мучиться и сомневаться. Я отнесу ожерелье владельцу и получу полное вознаграждение, и мы оба окажемся в выигрыше в размере двух с половиной тысяч рублей. Двадцать пять «катек», как ты их назвал.

Мальчишка подозрительно скривился.

— Деньги покажите.

Торговец встал спиной к ближайшему зданию и тщательно огляделся по сторонам, прежде чем осмелился вытащить бумажник из внутреннего кармана пальто. Он отсчитал две тысячерублевые банкноты и пять сотенных.

— Вот, — он протянул купюры и тотчас убрал их, когда паренек попытался схватить добычу. — Мы обменяем деньги на ожерелье одновременно, если не возражаешь.

Мальчик опасливо протянул драгоценность торговцу и затаил дыхание. Оба шевельнулись внезапно, их руки выстрелили, словно змеи, и когда они отпрянули друг от друга, торговец держал ожерелье, а мальчик — деньги. Оба с облегчением улыбнулись.

— Вы поступили со мной честно, сударь, — произнес бродяжка. — Наверное, вы, в конце концов, не очень-то и плохой. — Затем, сунув деньги глубоко в карман, он повернулся и умчался прочь. Через несколько секунд его и след простыл.

А торговец в приподнятом настроении направился к «Новому Метрополю». Его удивляла безалаберность владельца ожерелья. Пять тысяч рублей были, разумеется, малой толикой истинной стоимости украшения — а ведь большую прибыль сегодня должен получить человек, который столь мало заботится о своих ценностях, что просто-напросто разбрасывает их по улицам Москвы. Что за чудовищная расточительность! Богатство у этого господина, разумеется, наследственное, ибо тот, кто сам заработал такие деньги, вцепился бы в них мертвой хваткой (а это торговец знал по собственному опыту). Итак, самовлюбленный распутник, расточитель отцовского с трудом заработанного состояния, шатался по Москве, несомненно, пьяный (ибо в противном случае он не был бы столь беспечен по отношению к дорогостоящему имуществу). И он вдобавок швырялся брильянтами направо и налево! Чего же заслуживает подобный тип?

Ответ содержался в самом вопросе.

В итоге, дойдя до отеля, торговец не замедлил шага. «Новый Метрополь» располагался неподалеку от квартала ювелиров. Там имелись ломбарды, хозяева которых предложат лучший процент от стоимости вещи, чем он получил бы от ее бывшего владельца.

— Он сделал все в точности как вы сказали, — сообщил Олег, самый мелкий из Кирилловых бандитов. — Когда Кирилл пропадает из виду, он направляется прямиком в ломбард.

— А потом вылетает из него, ругаясь и обзывая владельца мошенником, — перебил Лева.

Леву отпихнул Степан.

— И… и потом он идет в другой ломбард. А затем в третий.

— Наконец, он отправляется обратно в «Новый Метрополь» и вылетает оттуда жутко злой. Он срывает объявление с фонарного столба, бросает его на землю и топчет, — закончил Димон.

— Ожерелье он выбросил? — спросил Даргер. — Вы его подобрали?

— Нет, — ответил Олег. — Он просто заскочил в гостиницу и больше не выходил.

— Жаль, — Даргер отложил книгу, которую читал, и, не вставая с кресла, произнес: — Хорошо, Кир, пора рассчитываться. Посмотрим, насколько ты его нагрел.

Кирилл продемонстрировал ему толстую пачку банкнот. Даргер быстро проверил ее и трижды резко щелкнул пальцами.

— Все давай.

Кирилл с явной неохотой достал еще несколько купюр.

Даргер выровнял края и снял сверху пять сторублевых бумажек.

— Это мне в уплату за ожерелье. Может, оно и поддельное, но отличного качества. — Он убрал деньги в бумажник. — Остается две тысячи рублей. Кирилл, поскольку ты вел операцию и взял на себя львиную долю риска, то тебе причитается половина. Остальное будет разделено поровну между твоими соратниками. Сюда, парни!

Ухмыляясь и подталкивая друг друга локтями, Олег, Лева, Степка и Димон выстроились в очередь и получили по двести пятьдесят рублей. Затем малолетние бандиты нырнули под упавшую балку, проделавшую брешь в одной из стен. Им не терпелось отправиться на поверхность, где они могли спустить каждую копейку свежеобретенного богатства. Теперь в библиотеке находились только Даргер и Кирилл.

Даргер снова взялся за книгу, поправил масляную лампу и пробормотал:

— Послушай:

«И нашим будет лето,

Лишь ты скажи, что любишь.

Ночные бабочки резвятся среди звезд,

Жасмином дышат плечи.

Но если нет — зима. И я…»

— Не понимаю, почему я им должен столько платить. Они вообще не напрягались — просто расклеили кучку плакатов и постояли на стреме. Я проделал всю работу, — проворчал Кирилл.

Даргер со вздохом захлопнул книгу.

— Признаться, мой подстрочник с безупречного греческого Сафо несколько грубоват. Но у тебя был шанс услышать стихотворение, долго считавшееся утраченным навсегда, а ты отмел его для того лишь, чтобы пожаловаться, будто твои товарищи не выполняли задание.

— Они же не…

— Я обещал показать тебе, как жить своим умом, и вот тебе первые плоды моих наставлений. — Даргер постучал пальцем по пачке банкнот. — Здесь больше денег, чем ты видел за всю свою короткую жизнь, и заработал ты их меньше чем за час. Мудрый молодой человек воспринял бы сие как знак, что его учителя надо слушать.

— Может, вы и знаете пару неплохих фокусов, — сердито буркнул Кирилл, — но это не значит, что вы умнее меня.

— Да? Но каким образом я заставил тебя привести меня сюда? — Даргер обвел рукой библиотеку: пыльные полки с книгами, затолканными вкривь и вкось, тянулись до потолка и исчезали во мраке. Тут были и соты пергаментных и папирусных свитков, а также прочные деревянные столы, кресла и другая мебель, под которой дети устроили себе постели.

— Что? Но вы ведь и прежде знали про нее… или нет?

— Не знал. Но когда мы первый раз шли сюда, ты, возможно, вспомнишь, что я эдак по-отечески держал руку на твоем плече.

— Я думал, вы просто чтобы я не убежал.

— Разумеется, нет, тебе некуда было идти. Нет, я «читал» тебя. Каждый раз, когда мы приближались к очередному повороту и твои мышцы напрягались, я говорил: «А здесь мы повернем». Тогда ты стрелял глазами в ту сторону, куда направлялся обычно и тем самым указывал мне дорогу. С помощью подобных маневров я позволил тебе привести меня прямо сюда.

Парнишка выплюнул незнакомое слово. Явно жаргонное и непристойное.

— Именно. Теперь ты хочешь понять, почему я настоял на том, чтобы ты проявил неслыханную щедрость к своим собственным друзьям. Хотя ты и не задал вопроса, ты недоумеваешь, почему я отправил тебя менять тысячерублевые бумажки на более мелкие банкноты.

— Ага. Ублюдок в банке заставил меня дать ему за это двадцать рублей!

— Насчет твоих друзей могу сказать следующее — они просто твои друзья. Человек, живущий за счет своего ума и ловкости рук, должен иметь возможность доверять своим деловым партнерам, а они — ему. В конце дела добыча сгребается в кучу и соучастники разбегаются в разные стороны, Кирилл. В такие моменты все должны быть уверены, что их доля добычи надежна, как скала. В противном случае твои планы разваливаются у тебя на глазах. Понимаешь?

— Ну… наверное. А размен денег?

— Смотри и учись, — Даргер взял стопку купюр и сунул их в бумажник. — Например, игра, в которую ты только что сыграл, «Голубиная какашка», является надежным источником дохода и хорошо срабатывает с ожерельем, картиной или другими подобными вещами. Ее можно также применять с потерянным бумажником. Взмахни деньгами вот так, чтобы сверху была тысячерублевка, и они покажутся состоянием. На самом деле остальные купюры могут быть настрижены из газеты, если хочешь. Но не забудь сперва завернуть бумажник в платок и обвязать бечевкой, как посылку, прежде чем передать его клиенту, чтобы он не вздумал проверить банкноты. К счастью, эту секунду он уже будет ослеплен жадностью и утратит ясность рассудка. Можешь заверить его, что это — мера предосторожности, и он даже не станет спорить. — Даргер опять извлек купюры и скатал их в комок. — Для других игр деньги лучше держать в скатке. Выглядит сногсшибательно… — Он спрятал комок в карман. А затем снова вытащил и быстро помахал деньгами перед носом Кирилла. Прежде чем в очередной раз спрятать их, он добавил: — Действуй, как хорошо сложенная женщина, которая лишь на миг приоткрывает кусочек запретной плоти… это привлечет к тебе еще больше прибыли. А уже потом ты сможешь все потратить.

Кирилл жадно сглотнул.

— Держи свои расходные деньги в одном кармане, а маленький сюрприз — в другом. Когда ты окажешься в затруднительном положении в общественном месте… полиция за тобой гонится или клиент тебя попалил… ты выхватываешь ее, просовываешь палец между нитью и банкнотами, и твои бумажки готовы… — Даргер улыбнулся. — Одним движением запястья ты рвешь нитку, подкидываешь купюры в воздух и вопишь во все горло: «Деньги!» Что, по-твоему, происходит дальше?

— Люди прыгают и ловят деньги.

— Все. Включая полицейских. Пока они этим занимаются, ты удираешь. — Даргер протянул ему банкноты. — Я знаю мальчишек и поэтому в курсе, что ты собираешься прямо сейчас вылететь отсюда и, вопреки моим добрым советам, купить себе кожаную куртку, карманный ножик, конфеты и прочую дребедень. Постарайся быть разумным. Деньги легче делать, когда они у тебя есть.

Кирилл стиснул ком обеими руками. Затем подозрительно снял нитку и развернул сверток, дабы убедиться, что все по-прежнему на месте.

Даргер рассмеялся.

— Я восхищен твоей предосторожностью. Но ты никогда не должен делать этого на глазах у деловых партнеров. Они должны быть уверены, что ты доверяешь им на сто процентов. Однажды друзья смогут вытащить тебя из беды.

— На своих парней я могу положиться, — заявил Кирилл. — Мы — круг братьев — вот что мы такое.

— Возможно. Однако у меня есть сомнения касательно одного-двоих. Давай не будем выбрасывать их, не проверив сперва. Настоящий друг — штука редкая. А теперь ты свободен.

Кирилл мигом наполовину исчез в дыре. Но внезапно замер и, поколебавшись, спросил через плечо:

— А вы разве не идете? Тратить деньги, полученные за ожерелье?

— Нет, — ответил Даргер. — Я буду здесь… и пороюсь в многочисленных чудесах библиотеки. Я уже нашел экземпляр гесиодовского «Каталога женщин» и книгу, которая, подозреваю, может оказаться «Диалогами» Аристотеля. Вероятно, здесь таится некоторое количество утраченных эпических поэм Гомера, которые только и ждут прикосновения моей нетерпеливой руки.

— Ну… не знаю, если вас это порадует…

— Еще как порадует, мой юный друг. В действительности, если можно тебе сознаться, я сейчас счастливее, чем был когда-либо в жизни. — Даргер вернулся к своему томику. — Как жаль, что это продлится, увы, не слишком долго.

Зоесофья спала крепко и без сновидений. Проснувшись, она обнаружила, что уже день. Погода была мягкой не по сезону. Легкий прохладный ветерок вызывал мурашки на ее плоти и нежно взъерошил рыже-золотую поросль на холмике удовольствия. Она могла бы оставаться в таком состоянии часами, нежась на воздухе, словно в ванне. Однако она встала и быстро, по-деловому оделась. Довесок, лежащий на подушках, раскинутых на полу, пошевелился, потянулся и открыл глаза. При виде полностью одетой Зоесофьи на его лице отразилась смесь огорчения и облегчения, причем в пропорциях (с ее точки зрения) безупречных и в высшей степени удовлетворительных.

— Возьми свою одежду, — сказала она. — Легенда такова: мы проторчали здесь наверху целую ночь, торгуясь. Ты, разумеется, уступил по всем пунктам. Не трудись раскрывать рот. Я позабочусь об остальном. Просто помалкивай и смотри пристыженно. Тебе это будет не трудно.

Довесок без колебаний повиновался. По обширному опыту Зоесофьи именно так реагируют мужчины, будучи начисто обставлены в сексуальном плане — с тихой и мрачной покорностью, порожденной унижением и надеждой на скорое повторение. Сколь примитивная животная реакция! Зоесофья почти не сомневалась в правдивости древней легенды о том, что мужчины — даже псы — произошли от обезьян, а женщины спустились с Луны.

Но в глубине глаз посла мелькал озорной огонек, который Зоесофья не могла разгадать.

— Прежде чем мы спустимся, дай-ка я проверю твою одежду. — Уверенно одернув его наряд в нескольких местах, Зоесофья придала Довеску слегка помятый вид. — Так гораздо лучше.

— Теперь можно мне отпереть люк?

— Какой удивительный вопрос! — высокомерно произнесла Зоесофья. — Я определенно не намерена делать это сама.

Когда Довесок и Зоесофья спустились по винтовой лестнице — Зоесофья, подобно богине, невесомо нисходящей на Землю, а Довесок — как грешник, низвергнутый с Небес, — оба обнаружили, что все Жемчужины дружно их поджидают. Тяжелые обвиняющие взгляды и сердитые размышления образовали настоящую стену возмущенной досады. За спинами красавиц смущенно переминались неандертальцы.

— Ну? — потребовала Русалка. Ее слово могло быть высечено изо льда.

— Посол де Плю Пресьё торговался упорно и энергично, — торжественно объявила Зоесофья, — и продержался куда дольше, чем я ожидала. Но в итоге я его измотала. Его решимость угасла, хотя я была еще готова продолжать столько, сколько потребуется. Результаты, рада вам сообщить, весьма интересны.

Русалка скрестила руки на груди так, что ее поза непременно одурманила бы мужчину.

— Да, но каковы они?

— Вкратце: посол и я в следующий вторник утром отправляемся в Теремной дворец. Мы встретимся с князем Московии наедине, и я представлю ему любые доказательства, какие потребуются… — Она сделала паузу, чтобы подчеркнуть сказанное. — Повторяю, любые доказательства, какие потребуются, дабы убедить его, что он будет полным идиотом, если не притащит нас всех к себе в спальню в ту же ночь еще до восхода луны.

Вопли восторга, поднятые Жемчужинами, были так пронзительны, что даже неандертальцы поморщились.

Подземных владык было пятеро.

Хотя обитали они в человеческих телах, вычислить находящиеся внутри машины не составляло труда, ибо они настолько презирали плоть, что не удосуживались «носить» ее как следует. Их металлические части не подходили по размеру выпотрошенным для маскировки организмам, но они отказывались изменять свои механизмы, хотя это бы не составило для владык никакого труда. Блестящая сталь торчала из плеча одного и из щеки другого. Наметанный глаз часто замечал крохотные искорки электричества, проскакивающие в открытом рту или пустой глазнице. Они сутулились, когда стояли, неестественно гладко скользили при ходьбе и, находясь в покое, аккуратно складывали поднятые руки перед собой, будто неиспользуемые инструменты.

Как только Аня Пепсиколова очутилась в конференц-зале, то сразу поняла, что у ее хозяев что-то серьезно разладилось. Во-первых, противостоять ей собрались все пятеро ее нечеловеческих властителей. А когда она проделала кружной путь к крепости, ее заставили ждать. Они явно собрались здесь ради нее.

Аня запалила новую сигарету от прежней и выбросила окурок, не затушив. Дым помог, хоть немножко заглушив вонь разлагающейся плоти.

— Вы посылали за мной. Думаю, вам есть что сказать.

Один из подземных владык наклонился над древним столом красного дерева, уперев ладони плашмя в полированную поверхность. Бархатные драпировки на стене за его спиной давно расползлись и порвались, а одежда властелина была лишь чуть меньше изношена. В бронзовых канделябрах, прежде служивших опорой для электрических лампочек, мерцали свечи, которые отбрасывали на присутствующих блеклый свет.

Второй подземный владыка медленно подался вперед и замер возле первого. Затем зашевелились третий, четвертый и пятый. Рот на безжизненном белом лице первой твари со щелчком раскрылся и дважды захлопнулся. Наконец, существо произнесло:

— Ты боишься нас?

— Ты слушаешься нас.

— Но послушание не то же, что страх.

— Ты должна бояться нас.

— Признайся, что боишься нас, Анна Александровна.

— Больше, чем вы можете себе представить, — неискренне пробормотала Пепсиколова.

Вообще-то она их боялась — немного. Хотя и не настолько, как они того от нее требовали. Никто из тех, кто отвечал прямо Сергею Немовичу Хортенко, не мог бояться демонических машин, вшивших собственную сталь в человеческие трупы. Да, они были склонны к садизму, одержимы человекоубийством и движимы бессмысленной и неутолимой ненавистью. Однако такова была скорее их природа, нежели сознательный выбор. Владыки недотягивали до абсолютного зла. Разумеется, это было личное мнение Пепсиколовой — но к этому моменту она уже сделалась до некоторой степени специалистом в подобных делах.

— Если бы ты боялась нас, тебя наполнило бы ужасом знание, что мы не нуждаемся в твоих услугах, — нудно вещал первый владыка.

— Но ты находишь нас слегка комичными, — вторил второй.

— Пугающими, но одновременно смехотворными в мрачном, нигилистическом духе. Не пытайся это отрицать, — добавлял третий.

— Мы понимаем смертных лучше, чем люди понимают себя, — забубнил четвертый.

Пепсиколова глубоко затянулась, выигрывая время. Она считала, что сумеет прикончить одного, а если повезет, то и двоих подземных владык, прежде чем остальные ее одолеют. Но не всех пятерых. Несмотря на гротескно изуродованные тела, механические твари в случае нужды могли двигаться просто молниеносно. Если бы они хотели, она была бы уже мертва.

— Все связано со странниками, да? А еще с тем мешком флаконов, который они вам принесли…

Подземные владыки замерли.

— Ты блефуешь.

— Ты каким-то образом выведала, что они принесли нам мешок флаконов.

— Но это было вполне возможно узнать.

— Странники чересчур болтливы.

— Что тебе известно о странниках?

— Достаточно. — Пепсиколова выпустила в допрашивающих кольцо дыма. Оно доплыло почти до самых их лиц и рассеялось в воздухе. Призвав на помощь удачу, она выпалила: — Двоих из них я знаю много лет. С третьим познакомилась совсем недавно, но после того, как я исповедалась ему, он назвал меня своей призрачной дочерью и поклялся стать моим ангелом-хранителем и защитником.

— Данное утверждение согласуется с поведением странников.

— Религия есть суеверие, а странники суеверны.

— Чувство превосходства, которое появляется у старшего мужчины при выслушивании подробностей социально неодобряемого поведения младшей женщины, способствует его эмоциональной связи с ней.

— Вероятно, потом они станут совокупляться.

— Ты немедленно расскажешь нам все, что знаешь.

— А что мне за это будет? — дерзко спросила Пепсиколова. — Вы обещаете убить меня быстро и безболезненно?

Первый подземный владыка дернулся, распластав ладони на столе. Стальные когти оставили десять глубоких царапин на дереве. Остальные последовали его примеру.

— Нет, Анна Александровна, не обещаем. Мы слишком сильно тебя ненавидим.

— Тогда вам просто придется жить в неведении, — отрезала она.

Пятеро подземных владык сохраняли неподвижность. Пепсиколова подозревала, что они общались посредством древней некромантии, носящей мерзкое имя «радио». Наконец первый из них повернул к Ане свое разлагающееся лицо и произнес:

— Покажем ей?

— Увиденное ей не понравится.

— Зрелище вызовет у нее сильнейшее душевное потрясение.

— И наполнит часы ее бодрствования отчаянием, а сны — кошмарами.

— Иди за нами, Анна Александровна.

Подземные владыки повели Пепсиколову по извилистым коридорам в большой зал, где разбирали и заново упаковывали сигареты. Но ящики были убраны, как и все остальное, связанное с «табачным предприятием». Теперь Бледнолицые занимались иным делом: они привязывали тугие пучки соломы к палкам, создавая нечто среднее между веником и метлой. Они несколько раз окунали свои поделки в котлы с жидким парафином, который поддерживался в теплом состоянии при помощи огня, и аккуратно отставляли их в сторонку. Их собирали, тем временем вырезали и сшивали узкие кожаные конусы длиной с человеческое предплечье с ремешками и пряжками. Они набивали их высушенными травами и затыкали комками марли.

С десяток фигур уже носили кожаные конусы, пристегнутые к нижней части лица, словно маски. При появлении подземных владык другие Бледнолицые отложили работу и сделали то же самое. Затем они присоединились к хозяевам — кто позади, а кто впереди. Каждый десятый из этих гомункулов с птичьими клювами взял по факелу и запалил его от подогревательных огней. В торжественном молчании они покинули просторное помещение. Со стороны шествие напоминало обрядовую процессию, родившуюся в воспаленном подсознании Древней Руси.

— Значит, вы мастерите маски вместо сигарет, — встревожилась Пепсиколова. — А почему?

Нет ответа.

— А мне нужна маска?

Тишина.

Владыки в молчании вышли из зала. По пути к процессии присоединялись все новые и новые Бледнолицые. Вскоре они превратились в почти бесшумную, шаркающую массу, освещенную по краям факелами, — темную и не познаваемую в сердцевине.

Больше часа они брели через, за неимением лучшего слова, фермерские поля. Переходы и комнаты были заполнены поддонами с человеческим навозом, на котором росли бледно-голубые грибы: за ними и ухаживали птицеклювые Бледнолицые. От запаха у Пепсиколовой закружилась голова, но она затянулась сигаретой, и ей стало немного легче. Иногда подземные владыки останавливались, чтобы передать что-то очередному грибоводу. Может, флакон, а может, что-то еще. Свет факелов был слишком тусклым, чтобы Аня могла разглядеть.

Наконец, фермерские поля остались позади. Безмолвный поток стекал по лестницам и туннелям, словно подземная река, стремящаяся к центру земли. Потом на чудовищно глубоком, неизвестном даже Пепсиколовой уровне процессия остановилась. Аня различила металлическую стену, в которой зияла грубо вырезанная дыра. Острые стружки устилали пол.

Владыки по очереди нырнули в отверстие. Пепсиколова — следом. Бледнолицые остались снаружи.

Внутри царил мрак.

Пепсиколова ждала, когда глаза привыкнут к темноте, но та рассеивалась. Теперь Аня чувствовала подземных владык по обе стороны от себя, но уже ничего не видела.

— Если хотите мне что-то показать, — произнесла она, — то придется вызвать сюда одного из ваших приспешников с факелом.

— Сначала мы должны продлить твою душевную муку, Анна Александровна.

— Она наверняка непереносима.

— Но может стать еще хуже.

— Гораздо хуже.

— Поверь.

Тишина натянулась, будто готовая лопнуть скрипичная струна. Пепсиколова ощутила ненависть, беззвучно потрескивающую в воздухе вокруг нее. Она была почти физической силой. Как и убеждение, что сейчас ей продемонстрируют нечто невыразимое. Мгновение длилось бесконечно, и когда Аня была готова разразиться истерическим смехом, какой-то Бледнолицый пролез в дыру с факелом в руках.

— Узри, Анна Александровна, оружие, с помощью которого мы уничтожим Москву, Московию и всю Россию.

Пепсиколова недоверчиво уставилась на владык.

Вернувшись в «Новый Метрополь», Аркадий обнаружил, что по-прежнему не способен вытравить из сознания яркие образы. Все эти вещи он действительно вытворял! Живот сводило только при мысли о них. Однако в то же время его тело предательски блаженствовало в этой грязи.

— Я не понимаю, святой отец, — обратился он к наставнику. — Там были мужчины, и я использовал их, как использовал бы женщину. И я… — Голос Аркадия охрип от стыда. — Я… Я позволял использовать меня таким же образом.

— Почему ты озадачен, сын мой?

— Потому что я не…

— Не?

— Нет… ну… один из них.

— Один из кого?

Аркадий покраснел как рак и выплюнул:

— Не педик! Доволен? Я не проклятый извращенец!

— Человеческое тело — гнусная штука, если вдуматься, — вымолвил Кощей. — Древний пророк писал, что Любовь выстроила свой храм в отхожем месте — а что есть данное отхожее место, если не Земля? Мир — навозная куча, и те, кто ползает по нему, суть паразиты, которым повезло лишь в том, что их пребывание здесь кратко.

Посему же величайшее благо — вовсе не родиться. Если это не удалось, то смертного ждет короткая жизнь. Но мы должны полагаться на Волю Божью и преодолевать испытания в нашем Аду. Однако самоубийцы отправляются в настоящий Ад: в самое злое место во всей вселенной. Иными словами, он в точности подобен этой Земле, за исключением одной важной детали. В чем же она заключается? А в том, что Ад полностью разведен с Богом. Разве не так, сын мой?

— Так ты учил меня, святой отец.

— Но как же мы тогда можем утверждать, что этот мир и есть на самом деле Ад? Ведь здесь существует удовольствие, а в Преисподней такого просто быть не может. Во-первых, тут мы способны погружаться в переживания религиозного экстаза — высочайшее из всех удовольствий. Во-вторых, на Земле накоплен опыт гонений несправедливыми людьми за удовольствие, данное только испытываемому в присутствии Бога. Очень немногие удачливы настолько, чтобы пережить первое, или благочестивы настолько, чтобы оценить второе. Но есть и третье доказательство того, что мир не есть Ад, а именно — удовольствие секса, доступное каждому. Хотя само деяние отвратительно, порождаемое им удовольствие чисто. Оно исходит не от плоти, которой следует гнушаться, но от Духа, который человеческие души должны принять, а иначе же они будут прокляты. Следовательно, никакое удовольствие не зло и не является неправильным и не подлежит избеганию, как бы сильно ни шарахалось от него сознание. Ты понимаешь меня, сын мой?

— Да, добрый отец мой.

— Тогда преклони колени и получи благословение.

Аркадий повиновался. Он закрыл глаза, ожидая, когда рука монаха опустится на его голову. Но ничего подобного не произошло. Вместо этого он услышал шелест спадающей на пол рясы Кощея.

«Опа», — подумал Аркадий.

9

Довесок помог Зоесофье сесть в карету, а затем обошел экипаж и сам забрался внутрь. Лакей молча закрыл за ним дверь. Внутри царил полумрак, а мягкие и глубокие подушки манили к отдыху. Расстояние между Довеском и Жемчужиной было не больше ладони. Однако Зоесофья держалась с такой ледяной чопорностью, что с тем же успехом, их могли разделять и мили.

Кучер тряхнул вожжами, и лошади тронулись.

— Ты тиха сегодня, о Темное Пламя Запада.

Некоторое время Зоесофья смотрела в окно на проплывающие здания. Потом, не оборачиваясь, произнесла:

— Ты никогда не должен прикасаться к Жемчужинам.

Довесок ответил уязвленным тоном:

— Мадам, я джентльмен! С тем же успехом можно сказать, что я истово верю в серийную моногамию.

— По моему опыту, мысли джентльмена и его поступки редко совпадают между собой. Но позволь спросить тебя о следующем: предположим, ты поцеловал одну из моих сестер — к примеру, Олимпию, едва коснулся кончиков ее пальцев, и на ее коже не появились волдыри. Что, по-твоему, стала бы она делать дальше?

— Вероятно, она бы ухватилась за возможность избавиться от мучительной девственности. Но я бы никогда…

— Все мои сестры добросердечны и щедры. Их такими создали. Поэтому Олимпия сперва поведала бы сестрам о счастливой возможности. Затем, уже группой, они бы набросились на тебя. А теперь я хочу, чтобы ты припомнил последние несколько ночей и спросил себя вот о чем: в каком состоянии ты бы пребывал сейчас, если бы я была здесь в шести экземплярах?

— О, боже.

— Именно. Чтобы пережить подобный опыт, надо быть более сильным человеком, чем ты. Хорошенько подумай об этом.

Довесок подумал. Спустя пару минут он встрепенулся и обнаружил в окне два отражения: собственную морду с весьма глупой ухмылкой и мрачно нахмуренную Зоесофьи за его плечом. Жемчужина ухватила Довеска за промежность и в ярости крикнула:

— Ты свинья! Ты возбудился!

Приняв самую искреннюю мину, Довесок воскликнул:

— Какой бы мужчина не возбудился, учитывая образы, над которыми ты настоятельно велела мне поразмыслить? Создаешь фантазию из женской плоти в духе Арабских Ночей, пещеры эротических сокровищ Аладдина. Разумеется, я и возбудился — в своем воображении. Точно так же я наслаждаюсь исходными сказками в классическом переводе сэра Ричарда Бартона. Однако я никогда не отправлялся в Аравийскую пустыню на поиски описанных в них сокровищ.

— Только потому, что ты знал, что богатства вымышленные. В противном случае, уверена, пресловутая лампа была бы уже у тебя. Ты самый, черт подери, гениальный в достижении того, чего ты хочешь. — С этими словами Зоесофья стянула перчатки. Сильными голыми руками она взяла Довеска за передние лапы. Когда он попытался высвободиться, то понял, что не может этого сделать. Хватка у нее была мертвая.

Зоесофья наградила Довеска сочувственно-ласковой улыбкой, как улыбается женщина повесе, который вольно или невольно доставил ей огромное физическое и эмоциональное наслаждение. В ней в равной степени смешивались насмешка и нежность.

— Милый, дорогой Дон Весок, — прошептала она, — мне жаль, что приходится так поступать. Но я поклялась защищать Жемчужин, и поэтому должна.

— Что ты затеяла?

— Я собираюсь поцеловать тебя, долго и крепко и так восхитительно, что, хочешь ты того или нет, у тебя сначала захватит дух, а затем твой мозг ощутит недостаток кислорода. В итоге ты погрузишься в состояние бездумной эйфории. И тогда, в момент высочайшего блаженства, я сверну тебе шею.

— Мадам! Это не по-дружески.

— Когда дверь кареты откроется, увидят твой труп и рядом меня — в истерике и явно травмированную ужасными событиями, которые произошли внутри — каковы бы они ни были. А когда я оправлюсь достаточно, чтобы рассказать о трагедии, уверена, я сумею состряпать нечто убедительное.

Не ослабляя хватки, Зоесофья наклонилась вперед. Губы ее раскрылись. Розовый кончик языка облизнул их и увлажнил. Взгляд ее был ласков и безжалостен. Довесок не раз смотрел в лицо смерти. Но никогда прежде она не выглядела столь желанной. И никогда еще красота не казалась такой пугающей.

— Стой! — завопил Довесок. — В этом нет необходимости! Мне известна твоя тайна!

Зоесофья замерла.

— Ну?

— Ты — единственная из Жемчужин, которая не была заклятой девственницей. Обоснование, которое я тебе привел, — просто чистая софистика. Твои сестры покрылись бы волдырями от моих прикосновений и умерли бы от моих объятий, ибо данные им мысленные приказы нельзя отменить логическими ухищрениями. Ты, зная истинную ситуацию, всего лишь притворилась в том, что я тебя убедил.

Зоесофья отпустила Довеска и откинулась на подушки. Наконец она спросила:

— Как ты догадался?

Потирая саднящие лапы, дабы восстановить кровообращение, Довесок пояснил:

— Легко. Я спросил себя, неужели в группу из семи женщин, от которых ожидалось, что они будут вступать в интимный контакт с князем Московии, халиф не удосужился бы поместить шпиона. «Немыслимо!» — был ответ. Далее я рассудил, что шпион вряд ли будет связан теми же мысленными командами и ограничениями, что и остальные, поскольку это затруднит деятельность по сбору информации. И, наконец, я спросил себя, которая из семи невест больше всего подходит на роль шпионки, — и одна выделялась, будто лампа во тьме, своей проницательностью, умом и самообладанием.

— Но рисковать с предположительно заклятой девственницей! Окажись твои выкладки неверными… — Выражение лица Зоесофьи было загадочным, но Довесок, имевший некоторый опыт общения с женщинами, читал его как раскрытую книгу. Зоесофью интересовало, хватит ли у Довеска глупости сболтнуть очевидный для него факт, что она не девственница. Тогда она, несомненно, оторвала бы ему голову, а то и другие части тела. Она действительно была далеко не невинна. А уж если судить по ночам, проведенным вместе, то никаких сомнений не оставалось. Однако у юных дам — своя гордость. Неосторожное слово сейчас могло обойтись Довеску очень дорого.

— Всегда имелся шанс того, что я ошибся, — признал он. — И я думал об этом долго и серьезно. Зная не только твою силу, но и твою страстную натуру, я слишком хорошо осознавал, что мог бы поплатиться своей жизнью.

— Тогда зачем испытывать судьбу?

— Я решил, что награда того стоит.

Зоесофья умолкла. Внезапно, обернув нижнюю часть лица шарфом ради сохранения скромности, опустила окно, высунулась и окликнула кучера:

— Сколько еще до дома Хортенко?

— Пятнадцать минут, госпожа, — ответил возница.

— У нас достаточно времени, — она закрыла окно и принялась расстегивать на Довеске рубашку.

— Милая дама! — воскликнул тот в изрядной тревоге. — Что вы делаете?

— Я принадлежала к Византийской Секретной Службе буквально с того момента, когда мои гены были смешаны in vitro,[15] — прошептала Зоесофья. — Нет ничего — абсолютно ничего… против чего я не могла бы устоять. — Ее ладонь ласково скользнула по щеке Довеска. — Но мужчина, добровольно идущий на риск ради обладания моим телом, близок к мечте.

Кирилл и его соратники взгромоздили друг на дружку два пустых ящика, накинули на них белую тряпку, чтобы получился стол, и разыгрывали «три карты Монтэ»,[16] в точности как их учили. Кирилл хлопнул тремя картами: двумя черными двойками и дамой червей. Они были специально согнуты посередине, и когда Кирилл перевернул их рубашкой вниз, получились низенькие палатки. Зевакам казалось, что мальчишка почти, но все-таки не до конца, видит карточные масти.

— Ищите даму, ищите королеву, — нараспев говорил Кирилл. — Десятка за пятак, двадцатка за червонец. Смотрите внимательно — руки быстрее глаза.

На скатерть посыпались банкноты для привлечения внимания и пробуждения жадности у зрителей.

— Я меняю все местами… раз, два… три раза, и где же дама? Справа? — Кирилл перевернул самую правую карту. Двойка. — Нет. Слева? — Опять двойка. — Нет. Теперь он перевернул обе и поднял центральную карту. — Она ровно посередине, там, где я ее положил. Рука может сделать то, чего глаз не видит. — Кирилл вновь смешал карты и выложил их на скатерть. — Кто сыграет? Кто? Десятка за пятак, двадцатка за червонец. Вот вы, сударь. А вы? Нельзя выиграть, не играя.

Толпа загудела, но желающих не появилось. Настала очередь Димона. Он протиснулся сквозь зрителей и хлопнул на импровизированный стол медный рубль.

— Спорим, я ее засеку.

— Всего рубль? Два за один, но двадцатка за червонец. — Кирилл перетасовал карты, перевернул их — одну, вторую, третью — и еще раз перевернул. — За двадцатку сорокет, сотня за полтинник. Значит, рубль? Ну, ладно. Вот дама. — Он поднял карту и повертел вправо-влево, чтобы все видели. Затем хлопнул ее на стол, быстро перемешал и, наконец, отошел на полшага назад. — Выбирай.

— Эта, — ткнул Димон пальцем.

Кирилл перевернул карту. Двойка. Он перевернул вторую. Двойка. Червонную даму он открыл последней.

— Ну-ка! Дай сюда! — Димон схватил даму и начал подозрительно ее разглядывать. Но это была самая обычная картонная карта, высматривать было нечего, и Димон кинул ее на стол.

Но в процессе проверки он загнул уголок. Кирилл отодвинул рублевую монету в сторону, к банкнотам, и начал манипулировать картами. Он вроде бы не заметил, что дама подпорчена.

Димон отвернулся, чтобы широко ухмыльнуться толпе и подмигнуть. Он порылся в карманах и извлек засаленную пятирублевую бумажку.

— Все что у меня есть. Дай мне еще шанс.

— Нет плохих денег. У нас есть игрок. Десятка за пятак, десять рублей за пять. Следите за картами. Дама идет сюда. Танцует с одним, танцует с другим. Все танцуют, все выигрывают. И-и-и-и-и-и — выбирай!

Димон указал на карту с загнутым уголком.

— Эта!

— Уверен? — Кирилл передвинул остальные две и перевернул одну. Черная двойка.

— Дважды ты поставил, и я разрешу тебе выбрать другую.

— Нет. Я вон ту хочу.

Пожав плечами, Кирилл открыл две оставшиеся карты и показал толпе червонную даму: дескать, игрок все угадал. Затем он подвинул две банкноты к краю стола. Димон триумфально ими помахал и с победно-самодовольным видом удалился.

— Двадцатка за червонец, тридцатка за пятнашку. — Кирилл перевернул карты рубашкой и перетасовал. — Кто сыграет, кто желает? За двадцатку сорок, сотня на полтинник. — Уголок у дамы был по-прежнему загнут.

— Я! — Господин в золотом пенсне выскреб из бумажника несколько банкнот. Лицо его буквально лоснилось от жадности. — Пятьдесят рублей говорят, что я найду даму.

— Все деньги хороши, — пропел Кирилл. — Вот дама, смотрите, как она идет. Танцует с двойкой, танцует с другой… — Двигая карты туда-сюда, он разгладил уголок у дамы большим пальцем и загнул уголок у одной из двоек. Теперь оставалось только позволить клиенту выбрать неверную карту и забрать выигрыш.

— Попался! — Чьи-то могучие руки сомкнулись вокруг Кирилла, не давая ему шевельнуться. — Ты арестован, мой маленький отпетый мошенник. — Это был козел — и к тому же в форме! Почему часовые позволили ему подойти так близко и не засвистели, чтобы предупредить?

Отчаянно озираясь, Кирилл увидел, как Степа с Олегом уже пустились наутек. Лева схватил белую тряпку со всеми деньгами, лежащими на ней, и тоже помчался прочь. По крайней мере, парень выполнял свой долг. Но Кирилл пребывал в сильных лапах полицейского.

— Лева! — крикнул он. — Ты обещал!

Но вместо того, чтобы подбросить деньги в воздух, тот прижал их к себе.

— Лева!!! — заорал он, но неверный друг исчез в толпе.

Тогда Кирилл прорычал через плечо.

— Убери от меня свои клешни, ты, педофил. Я не собираюсь становиться твоим мальчиком-зайчиком, и не проси.

Уродливое лицо козла перекосилось от ярости. Он занес кулак, чтобы как следует двинуть Кириллу по физиономии.

Но теперь у Кирилла была свободна рука, а другого ему не требовалось. Он сунул ее в карман, выхватил комок денег и, рванув нитку, подбросил купюры в воздух.

Ну и светопреставление!

Случилось то, что и предсказал англичанин. Все, даже козел, принялись ловить порхающие сверху банкноты. Тела врезались в тела. Взрослые люди ползали за упавшими на землю деньгами на брюхе. Один толкнул другого, и вспыхнула драка.

Заливаясь горячими слезами гнева, Кирилл бросился навстречу свободе.

— И никто за меня не вступился. Ни Олег со Степой — черт, ведь им полагалось стоять на шухере, а они улизнули. От Димона тоже толку не было. А Лева! Я кричал ему, чтобы он бросал деньги, а он?! Нет. Я его умолял. На колени встал. Он готов был позволить мне отправиться в тюрьму, только бы захапать жалкие рубли!

— Ты помнишь, как я предупреждал тебя, что твои товарищи — темные лошадки, — мягко произнес Даргер. Он отложил «Телегонию», дабы уделить мальчишке внимание. — Тяжело усваивать урок в столь нежном возрасте, однако он необходим. Большинству людей доверять нельзя, и, как правило, они пекутся лишь о себе. Лучше узнать это сейчас, чем никогда.

— Ну и хрен с ними! — воскликнул Кирилл. — Вонючий жирный ослиный хрен!

— Твоя горечь естественна. Но ты не должен позволять ей отвлекать тебя от изучения игр.

— Игры! Зачем мне игры, если у меня нет друзей?!

— Почему же? — произнес Даргер с мягким изумлением. — А с чего, по-твоему, я учу тебя ремеслу, если не из дружеских побуждений?

— Вы так делаете только, чтобы сохранить себе все книги. — Последнее слово Кирилл выплюнул как ругательство.

— Дорогой друг! Неужели ты полагаешь, что мне позволят оставить библиотеку себе? Нет-нет-нет. Когда выяснится, что я ее нашел, князь Московии — или, вернее, его люди, — заберут сокровище у меня. И никакой адекватной компенсации или награды мне не предложат. Просто так устроен мир: сильный забирает у слабого, а потом называет это справедливостью.

— Тогда какого черта лысого вы здесь сидите?!

— На доходчивое объяснение внутреннего механизма операции, в которой я участвую, понадобилось бы много времени. Достаточно сказать, что у меня есть надежный товарищ, который притворится, будто расставил для меня ловушку. Важное московитское начальство невольно напичкает нашу ловушку огромным богатством. И при естественном развитии событий настанет мимолетный волшебный миг, когда контролировать наживку будет единолично мой товарищ. А финал ты в состоянии додумать сам.

— Вы б лучше следили, чтоб ваш приятель не заграбастал все, да не забил на вас.

— Мой товарищ всегда доказывал свою надежность. Именно это я и пытался объяснить тебе ранее: надежный друг есть бесценный дар. Ради него я готов идти хоть в огонь. И он ради меня, я уверен, тоже.

— Ну, я-то ни за кого в огонь не пойду, — с сердцем буркнул Кирилл. — Я больше ни ради кого ползать по земле не стану.

— Тогда ты и вполовину не тот человек, которым я тебя считаю. Ты случайно не прихватил сегодняшних газет?

— Я хоть раз забыл? Я их там положил.

— Вот тебе и доказательство моей правоты! Даже во взвинченном эмоциональном состоянии ты продемонстрировал свою надежность. Смотри. Мир действительно очень плох. Сильные пожирают слабых, а слабые питаются друг другом. Но не все слабые готовы оставаться таковыми. Некоторые немногие — вроде нас с тобой, Кирилл! — используют свои мозги, дабы улучшить свою долю и отвоевать малую толику того, что было украдено у нас задолго до нашего рождения.

— Ага-ага.

— Скоро я вынужден буду покинуть тебя, и даже не попрощавшись, как часто бывает необходимо в нашей профессии. Но прежде я бы хотел поделиться с тобой словами отеческой мудрости. Если… — Даргер умолк, задумавшись, и продолжил: — Чтобы преуспевать в мире, от тебя требуется следующее: в первую очередь уверенность, терпение и способность сохранять ясную голову, когда все вокруг бьются в истерике. Ты должен научиться сохранять бесстрастность перед лицом лжи и ненависти. Пусть другие недооценивают тебя. Старайся не выглядеть слишком хорошим и не говорить чересчур мудро. Заливай другим, но сам не попадайся на свою удочку. Планируй победу, но готовься к поражению. Будут времена, когда ты потеряешь все, что имеешь… тогда возьми себя в руки и начни все сначала, а впоследствии не жалуйся.

Самое главное, живи сердцем, нервами и жилами. Если ты сумеешь говорить с обычным тупицей, не раздражаясь, и иметь дело со знатью, не позволяя им отобрать у тебя часы и кошелек… если ты сможешь войти в незнакомый город без гроша и уйти с набитыми наличностью карманами… Ну, тогда, старик, ты станешь мошенником, и вся Земля вместе с ее обитателями будет принадлежать тебе.[17]

Скривившись от отвращения, Кирилл развернулся и бросился прочь, ни сказав ни слова.

— Ладно, — пробормотал Даргер. — Я думал, что понимаю маленьких мальчиков. Но, похоже, я ошибся. — Рука его нерешительно зависла над «Телегонией», но вместо этого потянулась за газетами.

Кирилл принес две главные ежедневные газеты, «Завоевание Москвы» и «Новую русскую империю». Даргер старательно прочитал в каждой раздел светских новостей. У московитских властей имелось достаточно времени и сил, чтобы подойти к Довеску с планами поимки его сбежавшего секретаря, а затем присвоить библиотеку себе. Как только они добьются своего, Довеску полагалось объявить бал-маскарад.

Однако новостей по-прежнему не было.

Хортенко лично вышел встречать карету.

— Госпожа Зоесофья! Какой восхитительный сюрприз! — Он взял ее ладонь, затянутую в перчатку, и поцеловал воздух над ней. Потом от души демократично пожал руку Довеску. — Я сообщил князю о вашем визите, и он предвкушает встречу с обычным своим вниманием.

— Он вроде бы нечасто покидает Кремль, — заметил Довесок, забирая из кареты свою трость.

Уголки губ у Хортенко приподнялись, как будто от тайного веселья.

— Жизнь великого человека заключается в его работе.

В этот момент где-то в доме хлопнула дверь и донесся лай собак.

— У вас есть собаки! — воскликнула Зоесофья. — Можно на них посмотреть?

— Да, разумеется, непременно. Только не сейчас. Я договорился с Московским полком конной полиции, чтобы они проводили нас до Кремля, и они сейчас как раз строятся по ту сторону здания. Поедем в вашей карете или в моей?

— Я всегда стремлюсь к новому опыту, — ответила Зоесофья, — будь он большой или маленький.

Но у Довеска каждая шерстинка на теле встала дыбом. Слух у него был чуткий, равно как и чувствительность к эмоциям его тупых сородичей. А та свора лаяла вовсе не из обычного собачьего восторга, но от боли, ужаса и горя. Довесок невольно навострил уши и раздувал ноздри. Он чуял по чужим феромонам, что с младшими сородичами обращаются крайне плохо.

Очки у Хортенко поблескивали двумя одинаковыми обсидиановыми кругами.

— У вас встревоженный вид, дорогой мой. Вас что-то напугало?

— Меня? О, нет. — Довесок повернулся к кучеру и небрежным жестом отослал экипаж обратно в посольство. — Просто меня иногда внезапно накрывают мрачные воспоминания. Как гражданин мира и отчасти авантюрист, я видел больше человеческой жестокости, чем хотелось бы.

— Когда-нибудь мы поведаем друг другу свои истории, — добродушно произнес Хортенко. — Те, кто в таких вещах разбирается, говорят, что если ты не видел русской жестокости, то ты не видел жестокости вообще.

Карета Хортенко была выкрашена в синий с белым, как и его особняк, поэтому ужасно напоминала гжельский чайник. Зоесофью и Довеска усадили на задние сиденья, а Хортенко со своими карликами разместился лицом к гостям.

Наконец лошади тронулись по направлению к Кремлю.

— Скажи мне, Макс, — обратился Хортенко к карлику слева, — что мы знаем о потерянной царской библиотеке?

— В 1472 году Великий князь Московский Иван Третий женился на царевне Софье Палеолог, племяннице последнего Византийского императора Адриана, более известного как деспот Морей.[18] Деспотизм есть форма правления, при которой вся власть воплощена в единственном правителе. Человеческие права при этом отрицаются. В качестве приданого Софья привезла в Москву караван с книгами и свитками. Москва была основана князем Юрием Долгоруким в 1147 году.[19] Для Московской области типичны дерново-подзолистые почвы. Согласно апокрифам, эти книги представляли собой последние остатки Великой Александрийской библиотеки.

— И любой апокриф может оказаться правдой, — заметил Хортенко.

— Итальянского архитектора Аристотеля Фиораванти наняли построить тайную библиотеку под Кремлем, — продолжал карлик. — Фиораванти также служил военным инженером в походах против Новгорода, Казани и Твери. Казань — столица Татарстана. Татарский соус делается из майонеза и мелко порубленных пикулей, каперсов, лука и петрушки, и был изобретен французами для мяса по-татарски. Последняя документально подтвержденная попытка отыскать библиотеку была сделана царем Никитой Хрущевым.

— Хорошо… но мы несколько отвлеклись от предмета, — вымолвил Хортенко и наклонился к Довеску: — Слышали пересуды? Вроде бы библиотека нашлась.

— Серьезно? Тогда это был бы роскошный подарок князю Московии. Дар, достойный халифа.

— Верно. Однако надо подумать о последствиях. Что, к примеру, может случиться, попади информация о местоположении библиотеки в частные руки? Наверняка счастливчик — кто бы он ни был — окажется в положении, позволяющем ему запросить громадную награду.

— Если только он не вращается в правительственных кругах. Тогда его главным вознаграждением будет простое сознание исполненного долга.

— Действительно. Но рядовой гражданин не будет знать, стоит ли предложенная награда данного героического открытия. Полагаю, наилучшим выходом из ситуации было бы партнерство, заключенное между каким-либо высокопоставленным лицом в правительстве и, допустим… не гражданином Московии. Иностранцем, возможно, даже послом. Как вы считаете?

— Думаю, мы прекрасно друг друга понимаем. — Довесок откинулся на подушки, согретый внезапно возникшим убеждением, что в этом мире все в порядке. — А посольству надо поскорее устроить бал-маскарад. Я разрекламирую событие в газетах, как только вернусь.

Полковые лошади процокали копытами по великой мостовой к Кремлю, гоня перед собой дельцов, попрошаек, соискателей и прочую разнообразную шушеру. Сегодня им явно не повезло — ведь они выбрали именно этот день для требования милостей у правительства. В воротах Троицкой башни военные резко остановились. Их юрисдикция распространялась лишь до этой границы и ни дюймом дальше, поэтому они быстро повернули назад. После изучения верительных грамот карету пропустили внутрь, сопровождаемую эскортом Гвардии Троицкой башни. На Соборной площади все спешились, и после очередного представления бумаг внутренняя Кремлевская милиция проводила прибывших к парадному входу в Большой Кремлевский дворец. Там ответственность за гостей приняла на себя Стража Большого дворца, которая отвела их к мраморной лестнице и указала нужное направление.

— Странно, что мы должны тащиться через один дворец, чтобы попасть в другой, — пробормотал Довесок.

— В нашей стране нет прямых путей, — отозвался Хортенко.

Они шагали под сдвоенными рядами хрустальных канделябров по Георгиевскому залу, залитому светом помещению с белыми колоннами и паркетными полами из двадцати видов твердого дерева. Затем они прошли через огромные зеркальные двери и попали в восьмиугольный Владимирский зал с крутым сводчатым потолком и золоченой лепниной. Отсюда было уже совсем недалеко до самого восхитительного из светских строений Кремля — до знаменитого Теремного дворца.

Двое восьмифутовых стражей, чей геном едва ли не полностью заимствовали у Ursus arctos, русского бурого медведя, возвышались по обе стороны от входа. Лезвия их алебард украшали золоченые и, несомненно, смертоносные завитушки. Стражи обнажили острые зубы в безмолвном рыке, но Хортенко показал им документы (уже в четвертый раз с тех пор, как вся компания попала на территорию Кремля). В итоге визитеров тотчас пропустили внутрь.

Довесок сделал шаг вперед и замер. Стены были выкрашены красным и золотым, отражавшимся в полированном паркете медового оттенка, и посол почувствовал себя так, словно он плавал в жидком янтаре. Каждая поверхность была столь затейливо украшена, что взгляд метался по сторонам, словно бабочка, порхающая с цветка на цветок. Где-то жгли благовония. Из ближайшей церкви доносилось пение. Затем тихо и далеко зазвонил церковный колокол. К нему присоединились другие колокола, достигнув крещендо, когда в действо вступили все многочисленные кремлевские церкви, и череп Довеска загудел от звона.

— Поистине грандиозное зрелище, — услышал Довесок собственный лепет в затухающих отголосках.

Для его простых американских вкусов все было чересчур роскошно, однако ему почему-то захотелось поселиться здесь навсегда.

— Полностью согласна, — тепло сказала Зоесофья, хотя по проницательному ее взгляду Довесок мог судить, что она делает мысленные пометки касательно изменений, которые внесет, как только придет к власти.

Мимо пробежал гонец, а за ним — другой. По их немигающим глазам и стремительной походке явствовало, что это сервили.

— Пора, — произнес Хортенко. На его бесстрастном круглом лице не отражалось вообще никаких эмоций.

Они последовали за ним.

Покои князя Московии занимали верхний этаж дворца.

В помещении господствовал обнаженный спящий великан. Он напоминал статую, высеченную из мрамора. Гигант грациозно раскинулся на громадной тахте с ножками из красного дерева толщиной в три ствола. Красная бархатная обивка была пришита гвоздями с золочеными головками, выкованными в виде двуглавых орлов. Великан обладал великолепной мускулатурой, а лицо его было лицом бога — Аполлона, прикинул Довесок, или Адониса. На него можно было смотреть целый час, не отрываясь.

Великан чуть шевельнулся, откинув голову и заложив за голову руку. Глаза его не открылись.

У Довеска упало сердце.

— Это и есть князь Московии? — спросил он натянутым тоном.

Хортенко слегка улыбнулся.

— Теперь вы понимаете, почему его дозволено видеть столь немногим. Познавательные способности великого человека превышают возможности легендарных Утопических компьютеров. Он — совершенный правитель для Московии во всех отношениях, кроме одного. Он дисциплинирован в мыслях, любящ в намерениях по отношению к подданным, безжалостен к врагам. Он мыслит как аналитик, решителен, когда приходит время действовать, терпелив, пока не все факты собраны, и начисто лишен личного интереса и пристрастий в своих решениях. Увы, он не может появляться на публике. Граждане отвергнут его как чудовище.

Зоесофья вздохнула.

— Он являет собой идеал мужской красоты, какой я когда-либо видела, не исключая даже микеланджеловского Давида из частного собрания халифа. Что за ирония! Он в своем роде столь же желанен, сколь и я, но при этом мы бесполезны друг для друга.

— Он никогда не просыпается? — уточнил Довесок.

— Вздумай он подняться, его огромное сердце смогло бы поддерживать его тело лишь пару часов, а потом лопнуло бы, — ответил Хортенко. — Поэтому в силу необходимости князь Московии правит в состоянии беспрерывной дремы.

Послышался резкий цокот каблуков, гонец-сервиль промчался мимо них и поднялся по ступенькам на огороженную перилами платформу возле головы великана. Он нагнулся к правителю и скороговоркой начал излагать доклад. Когда он закончил, князь молча кивнул, и слуга покинул покои.

— Теперь вы знаете, кто правит нашей страной, — произнес Хортенко. — Кстати, я тоже собираюсь кое-что выяснить. Не пытайтесь приблизиться к князю, охрана вас к нему не допустит.

Как всегда, Хортенко испытывал тайную дрожь возбуждения, когда понимался по ступенькам на кафедру возле уха спящего гиганта. Никто не мог предсказать, что произойдет в случае неверно заданного вопроса. Хортенко ухватился за деревянные перила, отполированные многими тысячами ладоней, и вымолвил:

— Ваше высочество, к вашим услугам ваш покорный слуга Сергей Немович.

— А-а… да… честолюбивый, — негромко пробормотал князь, как говорят во сне. Голос у него оказался на удивление тонкий, даром что исходил из такого титанического тела. — Именно ты устроил так, чтобы… больше никто из моих… советников… не мог ко мне подойти.

— Верно, ваше величество. И именно вы объяснили мне, как это сделать.

— Я спал. В бодрствующем состоянии я бы никогда… не помог твоему заговору.

— Поскольку вы никогда не проснетесь, это не имеет отношения к делу. Я привел с собой византийского посла и одну из женщин, которых халиф послал вам в подарок.

— Мне снились… голодные бунты в Ужгороде. Надо послать зерна… чтобы предотвратить…

— Да-да, весьма похвальное решение. Но у меня есть для вас кое-какая информация.

— Говори.

Хортенко видел, как у стоящего на дальнем конце комнаты Довеска чуть заметно дернулось ухо. Он знал, что обычный человек не мог бы подслушать его с такого расстояния, но к песьеголовому данное утверждение не относилось. Да и насчет Жемчужины он сомневался, хотя она казалась погруженной в свои мысли. Ладно, пусть подслушивают. Ничто уже не прибавит им спокойствия. Тщательно подбирая слова, Хортенко произнес:

— Наши друзья скромничают о своих планах. Когда они приступят к активным действиям?

— Табачный рынок понизился, а спрос на нелегальные наркотики всех сортов сильно упал… Пристрастие к абсенту в офицерском классе растет, проституция переживает бум, и есть сообщения о бомжах, которых видели толкающими тачки с человеческими экскрементами. Если сложить это с различными обещаниями и предложениями, можете ожидать вторжения в Москву в течение нескольких дней. Вероятно, уже сегодня.

— Правда?! — изумился Хортенко, который считал бунт вопросом как минимум трех месяцев. Однако он быстро себя в руки. — Какие приготовления необходимо делать, ваше высочество?

— Ешьте как следует и отдыхайте. Выведите из города все артиллерийские части и проследите, чтобы известные распутники и вольнодумцы были вычищены из ваших собственных сил. Убейте барона Лукойл-Газпрома.

— Хорошо.

Хортенко нравился барон, поскольку он вообще любил таких типов за их тупую, прямую предсказуемость. Но он понимал, как одновременная склонность барона к необдуманным действиям и рефлекторному принятию на себя командования в аварийной ситуации может помешать ему самому.

Сверхъестественно красивое лицо князя Московии мимолетно исказилось, словно от боли.

— Твой план… угрожает… моему городу.

— Он стоит риска. А возникнут ли проблемы с Византией, если ее посол вдруг пропадет?

— Мне снился Байконур… и волки…

— Постарайтесь слушать внимательно, ваше царское высочество. Я общался с господином де Плю Пресьё, как вы посоветовали, поведал ему о слухах, что, дескать, потерянная библиотека Ивана Грозного нашлась. Как вы и предсказывали, он не выказал удивления. А когда я предложил заговор для обжуливания государства, он согласился, ни на секунду не задумавшись.

— Тогда он… не более чем мошенник на доверии, каким-то образом занявший место настоящего посла. Поступайте с ним как хотите.

— Он также привел с собой женщину, — напомнил Хортенко князю. — Одну из византийских шлюх.

— Только… одну?

— Да.

— Значит, она шпионка… она тоже… в вашем распоряжении.

Эти приятные новости Хортенко принял с оттенком печали и осторожно прошептал:

— Значит, это с самого начала всего лишь печальная и затертая история. Жаль. Мне бы хотелось отыскать утраченную библиотеку царя.

— Она не… утрачена. Я вычислил местоположение библиотеки… десять лет назад.

— Что?!

— Она расположена под Тайницкой башней, в потайной комнате. Там недавно было небольшое проседание фундамента. Недостаточное для того, чтобы угрожать… самой башне… Но следовало бы перевезти книги в безопасное место.

— Почему же молчали целых десять лет?! — гневно воскликнул Хортенко.

— Никто… не спрашивал.

Хортенко шумно и сердито втянул в себя воздух. Вот именно поэтому правлению князя пора закончиться. Да, он умел отвечать на вопросы — но только если знаешь, о чем спрашивать. Его стратегии расширения влияния Московии оказались блестящи — но он не имел собственных целей и амбиций. Идея восстановления Российской империи исходила от Хортенко и еще нескольких людей, вроде вскоре покойного барона Лукойл-Газпрома. Князю настолько не хватало воли, что он даже участвовал в заговоре по собственному свержению!

Хуже всего было то, что он не мог появляться на публике. А войну — настоящую войну, в которую втянуты миллионы, — нельзя вести с вождем, который не смеет показать народу свое лицо. Князь сам подтвердил это. Увы, без лидера, способного устраивать смотр войскам, произносить речи и воспламенять население, приносить жертвы, необходимые для поднятия духа завоевательной армии, долго не протянешь.

Нет, пришло время князю умереть. Это не входило в изначальный план Хортенко. Он намеревался пустить слухи, что тот заболел, просить москвитян молиться за правителя, объявить день поста и покаяния, организовать заголовки в газетах: «Врачи опасаются худшего» и «Князю хуже». У Хортенко уже имелись задумки вроде: «Источники в Кремле говорят: надежды нет», внезапное и неожиданное «Чудесное улучшение!» и, наконец, «Князь Московии умирает», «Народ скорбит» и «Власть переходит к Хортенко». После чего по-прежнему спящий бывший князь тихонько переводится в советники.

Однако его новые друзья оказались завистливыми союзниками и считали князя Московии могущественным соперником. Тем самым его гарантированная смерть стала частью цены их сотрудничества. Хортенко жалел князя, ибо потеря блестящего ума была жертвой, равноценной уничтожению профессиональной армии. Но он мог лишиться какой угодно армии, если это означало получить империю.

— Лишь раз я бы хотел… взглянуть… на мой возлюбленный город… Москву. Ради Москвы я готов… умереть…

— Поверьте, вашей гибели никогда не случится.

Хортенко уверенно спустился с кафедры и присоединился к своим спутникам. Зоесофья держалась напряженно и отстраненно, как и подобает тому, кто только что увидел, что все его планы на будущее рассыпались у него на глазах. Довесок выглядел расстроенным и нерешительным.

— Сюда, — произнес Хортенко и поманил их к маленькой дверце, которой никто, кроме него, не пользовался. — Я сказал нашему вознице не трудиться ждать нас с каретой. Мы вернемся обратно через подземный ход, который ведет прямо в подвал моего особняка.

Зоесофья рассеянно кивнула. Она хмурилась, слегка изогнув губы, и яростно размышляла о делах, которые, в общем-то, не имели отношения к ее нынешнему положению. Но если ее реакция разочаровывала, то настрой посла вызвал у Хортенко чувство удовлетворения. Довесок отчаянно озирался по сторонам и стискивал трость, готовясь использовать ее как оружие. Каждая его мышца будто окаменела. Он явно чего-то испугался.

По предварительной договоренности шесть стражей-медведей сомкнули ряды вокруг группы.

По мановению руки Макс отпер дверь.

— После вас, мой дорогой посол, — вымолвил Хортенко.

Довесок глубоко вздохнул и, выдохнув, словно сдулся. Плечи у него поникли. Глаза помутнели, и взгляд уперся в пол. Задор начисто покинул его.

Он поежился и переступил порог.

10

Куда бы он ни шел, Аркадия везде принимали с радостью. Женщины целовали его в щеку, мужчины лихорадочно обнимали. Его всегда уговаривали остаться на чашку чая или рюмку водки. О возможной оргии никогда не говорилось вслух, но перспектива неизбежно витала в воздухе.

Аркадий и сам был бы не прочь задержаться, но его святая миссия не позволяла. Он должен был доставить «Распутин» каждому из бесконечного списка Кощея. И Аркадий потворствовал всем Он встречался с дворянами, офицерами и главами правительственных организаций, пожарниками и полицейскими, шлюхами и куртизанками, которые быстро выхватывали флаконы у него из рук. Порой к нему подходили суровые мужчины с тюремными татуировками на пальцах, которые ловко прятали снадобье в карман, и изнеженные господа, удивленно округляющие глаза. Виделся он также со спекулянтами, лавочниками и торговцами горючими веществами, священниками, фармацевтами и хирургами-генетиками, институтскими преподавателями и неряшливыми поэтами, ночными сторожами и изготовителями боеприпасов. Иногда ему попадались частные охранники и сентиментальные певички, толкователи сновидений и потные грузчики, депутаты Думы и представители арбатской богемы, мрачные повелители биологии, сидящие в лабораториях по клонированию на задворках трущоб, и девчонки из борделей Замоскворечья. Слух о его священном грузе распространялся по Москве, как степной пожар, и спустя некоторое время весь город для Аркадия превратился в море улыбок и протянутых рук. Его наемная карета носилась из Китай-города в домишки Парка Горького и даже в такую загородную даль, как березовые рощи Царицына. Он щедро раздавал свое снадобье, будто сказочный принц, рассыпающий рубины, и принимали его с плохо скрываемой жадностью.

Он чувствовал себя Дедом Морозом, который осыпает подарками детей в новогоднюю ночь.

Работа была изматывающая, но стоило ему почувствовать упадок сил, как Аркадий открывал мешочек из моржовой кожи и совал свое лицо внутрь, глубоко вдыхая воздух над флаконами. Микроскопические частицы снадобья, ухитрившиеся просочиться через восковые печати, вливались в легкие, кровь, мозг и мышцы, наполняя юношу энергией и благожелательностью. Это, конечно, не могло сравниться с действием полной дозы, но зато Аркадий чувствовал себя обновленным и опять рвался на поле боя.

Периодически он возвращался в «Новый Метрополь» — наполнить мешок. Он уже отдал гораздо больше «Распутина», чем Кощей мог реально привезти с собой в Москву. Однако, как в чуде с хлебами и рыбами, запасы снадобья оказались неистощимыми. Это была тайна такая же необъяснимая и поразительная, как и факт, что Господь в совершенстве Своем любил испорченных и грешных человеческих детей.

Но тайна разрешилась, когда, приехав в очередной раз в «Новый Метрополь», Аркадий узрел пару ходячих мертвецов с белесой кожей и в бесцветных тряпках вместо одежды. Они уже покинули его номер и копошились на пороге. Лица их были безжизненны, тела столь исхудалы, что он не мог определить, какого они пола. Когда они брели по коридору, Аркадий уловил явный запах экскрементов. Он вошел в комнату и увидел Кощея, Чернобога и Сварожича, вскрывающих свежедоставленный ящик с «Распутиным». Сварожич забрал у Аркадия мешок и принялся методично наполнять его флаконами, благостно улыбаясь.

У Аркадия сразу же заныла поясница. Все его хорошее настроение мигом улетучилось.

— Слишком уж много! — сердито проворчал он. — Здесь хватит «Распутина», чтобы одурманить им всех мужчин, женщин и детей в Москве десять раз подряд. И нет никакой необходимости распространять снадобье сегодня.

Он не мог не думать о красивых юных горожанках, которые уже наверняка отдавались свободно всем и каждому, за исключением лишь самого Аркадия. Немного пораньше, в тот же вечер, он отклонил предложение Евгения помочь в распространении «Распутина», хотя это вдвое уменьшило бы потраченное время, поскольку задание было доверено только ему одному. Теперь Аркадий чувствовал горькое сожаление и недовольство.

— Давайте отложим раздачу до утра.

— Нет, это должно быть сделано сегодня, — произнес Кощей, в глазах его сиял Божественный свет. Голос у него был низкий и рокочущий, и когда он говорил, казалось, в воздухе над его головой и бородой потрескивает электричество. — Завтра будет слишком поздно.

— В каком смысле?

— Хвала Господу и ангелам Его, наши труды наконец-то дали плоды! Ибо в указанный срок мы принесем на Землю Эсхатон, и история подойдет к концу.

— Я не знаю, что это значит.

— Никто не знает, пока Эсхатон не случится. Но нам следует покориться своей судьбе.

— Я все-таки не…

— Эсхатон, — вступил Чернобог, — есть трансцендентный, нерукотворный и духовный апофеоз человечества, бесконечное мгновение, когда перст Божий коснется Земли и весь имманентный и явленный мир поглотит такое неземное блаженство, какое испытывают каждое мгновение святые на Небесах.

— Но о чем вы говорите? На что похож Эсхатон?

— Когда он наступит, ты сам все поймешь, — торжественно пообещал Кощей.

— Да, — подтвердил Чернобог, — ждать осталось недолго.

Сварожич сложил ладони в молитве.

Затем странники как-то суетливо сунули мешок Аркадию в руки, похлопали его по спине и выставили за дверь. Он обнаружил себя в одиночестве посреди коридора и озадаченно заморгал. Он не понял ни слова из их речей. Но звучали они весьма духовно. И были как-то связаны с Богом. В общем, чем или кем бы этот Эсхатон ни являлся, он, наверное, не принесет человечеству ничего дурного… Конечно, не принесет.

Аркадий глубоко вдохнул содержимое флаконов и вернулся к работе с обновленной решимостью.

Туннель тянулся под кремлевскими стенами больше чем на километр. Он был выстроен с присущей древним пугающей точностью, изгибался почти незаметно, поэтому пространство впереди открывалось постепенно, а затем однообразно и медленно скрывалось в темноте. Светящийся лишайник покрывал стены и потолок, наполняя все мягким светом. Довесок брел впереди, за ним шагала Зоесофья, а за ней — Хортенко со своими карликами-савантами, Максом и Игорьком, которые старались не отставать от хозяина. Шесть стражников-медведей ковыляли позади.

— Прогулка получилась изрядная, — сказал Хортенко, — но приятная, верно? — Не то чтобы он верил хоть на миг, что его невольные пленники находят ее таковой хоть в малой степени. Но его завораживало то, что люди готовы согласиться на чужое вранье, лишь бы не признавать невыносимой правды.

Зоесофья натянуто произнесла:

— Вы должны меня извинить, но я не в настроении вести светскую болтовню. Я сегодня пережила тяжелый удар.

Довесок промолчал.

Никто не знал, с какой целью изначально был проложен туннель, ибо такие вещи никогда не записывались в исторических хрониках. Но периодически компания проходила мимо дверей, либо заложенных камнями, либо закрытых металлическими панелями и ржавыми замками. Так что цель, даже если она существовала, теперь явно сгинула в небытие.

— Ходьба — такая хорошая нагрузка. Вероятно, из-за моих слов вы сочтете меня помешанным на здоровье, но я посвящаю этому занятию хотя бы час в день.

Хортенко снял синие очки. Он читал лицо Зоесофьи как открытую книгу. Когда он только поступил младшим служащим в Московитскую разведку, глаза ему удалили хирургическим путем, а на их месте вырастили инсектоидные полукруглые органы насекомого. Окружающие находили их пугающими, что радовало неказистого пухловатого юношу. Но их истинная ценность заключалась в том, что Хортенко видел глубоко в инфракрасном спектре и мог наблюдать за током крови в человеческих лицах.

Зоесофья погрузилась в мрачные мысли, где доминировали тревога и изрядное уныние. Но страха в Жемчужине не ощущалось. Значит, она ничего не подозревала. Довеска разгадать было труднее, поскольку его лицо было покрыто шерстью. Однако язык тела выдавал песьеголового. Он плелся как-то машинально, зажав трость под мышкой, а руки сцепив за спиной. Таращился неотрывно в пол под ногами. Он являл собой живую иллюстрацию человека, принявшего неизбежность боли и смерти и предающегося отчаянию.

Имей Хортенко склонность к поспешным выводам, он бы именно так и решил. Но он был аналитиком от природы. А теперь они приближались к ловушке, приготовленной им много лет назад, в которую попадалось множество неудачливых беглецов. Это была дверь, оставленная незапертой и чуть-чуть приоткрытой. Любой, кто лелеял последнюю искру надежды сбежать, ухватился бы за слабую возможность и метнулся бы туда. Но в результате беглец попадал в каменный мешок размером с чулан.

Довесок бросил на дверь унылый взгляд и прошел мимо.

Значит, несчастная тварь практически сломлена. «Что ж, — подумал Хортенко, — жаль, что исследования с собаками пропали зря. С Довеском особо не повеселишься».

Но Зоесофья… Хортенко прикрыл глаза, воображая, что он сделает с чувствительной юной женщиной. Она получила строгое воспитание и вдобавок покрывается волдырями от малейшего прикосновения мужского пальца. Да, тут открывались невероятные возможности. А он постарается не торопиться.

Он позаботится, чтобы она продержалась долго-долго.

Наконец туннель привел их к псарням в подвале Хортенко.

Собаки яростно скакали и лаяли, когда появился Хортенко, отчего их клетки грохотали, когда они бросались телами на стенки.

Зоесофья испуганно отпрянула от внезапного неистовства животных. Но Довесок поник еще больше и сунул руки в карманы.

— Вы свободны, — сказал Хортенко стражникам.

Те отсалютовали и повернули обратно в коридор, старательно закрыв за собой дверь.

— Хозяин! — Пять агентов тайной полиции выстроились в шеренгу у противоположной стены. Они щеголяли в поношенной гражданской одежде, и все, кроме одного, не имели особых примет. Говоривший был одновременно самым высоким и самым тощим из присутствующих. Лицо его настолько усохло, что напоминало череп. — Мы ждем ваших приказаний, — выпалили он.

— Итак, — мертвым голосом изрек Довесок, — мы дошли до точки.

— До какой точки? — потребовала Зоесофья. — Кто эти люди? Почему мы здесь, в мерзком подвале с бешеными псами?

Хортенко не стал отвечать. Он убрал очки во внутренний карман пиджака и насладился тем, как кровь отхлынула от лица Зоесофьи. Затем поднял вверх два пальца.

— Вокруг природы византийской миссии появляется столько загадочных вопросов, — произнес он тоном, который звучал бы ободряюще для барышни, если бы к ней не направлялись агенты, натягивающие нитяные перчатки. — Я намерен получить на них ответы.

— Так спросите! — воскликнула Зоесофья, пока ее хватали.

— Никакой спешки нет, моя дорогая. В нашем распоряжении все время на свете. — Хортенко повернулся к агентам: — Бросьте ее в пустую конуру. И не слишком грубо, пожалуйста. Для того, что предстоит, она нужна мне в идеальном состоянии.

Незанятых клеток оставалось две. Один из тайных агентов открыл ближайшую, а его соратники, крепко державшие Зоесофью, засунули ее туда спиной вперед. Она сопротивлялась самым очаровательным образом.

С пренебрежительной легкостью мужчины бросили Зоесофью на спину на пол клетки. Потом захлопнули и заперли дверцу. Она забилась в угол, стараясь не скулить от страха.

Более чем удовлетворительно.

А сейчас, увы, Хортенко пришлось обратиться к другим важным делам. Он рассчитывал, что подземные владыки, поделившиеся с ним только самыми общими контурами своих планов, окажутся готовы к действию не раньше весны. Сотни приготовлений следовало изменить. А выстроенные им графики было необходимо ускорить.

— Мокрец, — сказал Хортенко, не отрывая глаз от новой пленницы.

— Хозяин, — отозвался высокий скелетообразный агент.

— Надо посекретничать.

Мокрец нагнулся, едва не коснувшись ухом губ начальника, и Хортенко прошептал:

— Отправляйся в номер барона Лукойл-Газпрома. В данный момент он находится в Кремле на заседании Комитета по подавлению инакомыслия. Когда вернется, убей его.

Мокрец выпрямился, кивнул, отбыл.

Исполненный удовлетворения, какое приходит, только когда человек хорошо сделал свою работу и видит, как все аккуратно встает на свои места, Хортенко повернулся к своим сотрудникам с легкой улыбкой. Но вдруг он замер и оглядел подвал, смутно чувствуя, что чего-то недостает.

С некоторым изумлением он произнес:

— А где посол?

Довесок бесцельно слонялся по Красной площади.

Она поразила его. На площадь выходишь через Воскресенские ворота и поэтому оказываешься на ней внезапно. Справа высится Кремль, слева — здание, которое местные по необъяснимой причине называют «ГУМ». Фасад «ГУМа» вычурен, словно свадебный торт: изначально он был выстроен в качестве помещения под магазины, а теперь, после многочисленных перемен участи, превратился в престижное жилье для людей с деньгами и связями. Прямо впереди красовался собор Василия Блаженного с толпой раскрашенных в яркие леденцовые цвета куполов. Нигде не виднелось ни деревца, ни кустика, зато в рукотворных творениях на площади не было недостатка. Мощенный гранитными булыжниками квадрат (в действительности прямоугольник с длинной осью от ворот до храма) чуть поднимался и затем опять проваливался перед Василием Блаженным, будто грациозно преклоняя колени. Создавалось радостное ощущение, что, где бы зритель ни стоял, он находился на самой вершине и в центре мира.

Довесок проверил это наблюдение, когда пересек площадь по диагонали. Он медленно вертел в руках трость, которую, что поразительно, Хортенко у него не отобрал, пока Довесок пребывал в плену. (Он полагал, что обязан удачей своему актерскому мастерству, но решил не морочить себе голову понапрасну.) А вскоре он обнаружил, что, где бы он ни стоял, впечатление складывалось одинаковое. Пока он был на Красной площади, он чувствовал себя в центре если не обозримой вселенной, то хотя бы не на обочине галактики.

Это объясняло многое в русской истории.

Однако Довесок пришел сюда не видами любоваться, а собраться с мыслями. Буйная радость после побега уже грозила уступить место ужасу и паранойе. Хортенко наверняка прочесывает город в поисках Довеска. Следовательно, он должен был скрываться у всех на виду — в самом открытом и публичном участке Москвы. Хортенко точно не догадается, что беглец находится здесь.

Правда, Довесок чувствовал себя подлецом за то, что бросил Зоесофью. Но она явно изо всех сил старалась убедить Хортенко в своей беспомощности. А Довесок давно научился никогда не лезть в чужие профессиональные дела. У Жемчужины имелся собственный план, и Довеску оставалось только принять все на веру. Кроме того, его отсутствие явно переполошит врагов и поможет Зоесофье привести замысел в действие. Он пожелал ей удачи, выскользнул незамеченным вверх по лестнице и на цыпочках (что гораздо проще, чем думают большинство людей) улизнул из подвала. А его незадачливые захватчики отвлеклись на, признаться, обворожительное сопротивление Византийской Жемчужины.

Но куда ему теперь податься? Очевидно, что возвращаться в посольство нельзя ни при каких обстоятельствах. И обычное укрытие, учитывая вездесущность тайной полиции, не годится. С его приметной внешностью не снять комнату в гостинице даже в самом убогом квартале под вымышленным именем. Тут не спасет и анонимность. Если бы только знать, где Даргер! Довесок не сомневался, что его партнер нашел себе в высшей степени неприметное убежище.

Однако что толку размышлять об этом сейчас. Надо искать более доступные пути к отступлению, и поэтому…

Глаза Довеска вспыхнули, когда он увидел решительно пересекающую Красную площадь баронессу Лукойл-Газпром. Ее сопровождал рыжий юноша, увешанный сумками. Довесок насторожился, встал у парочки на дороге и низко поклонился баронессе.

— Милостивая госпожа, как приятно вас видеть.

— Мсье посол де Плю Пресьё. Quelle surprise![20] Я застала вас не при исполнении дипломатического долга — и вдали от ваших прекрасных дев.

— Они едва ли мои, баронесса, а что до красоты… что ж, когда я приехал в Россию, меня предупреждали, что я везу самовар в Тулу, и вот передо мной возникло живое подтверждение истинности тех слов.

Баронесса улыбнулась, дав понять, что ценит человека, знающего толк в искусстве флирта.

— Вы знакомы с моим кузеном, Евгением Туполев-Уралмашем?

— Очень приятно, сударь, — произнес Евгений, дружески сверкнув зубами и крепко пожав руку посла.

Довесок ответил ему тем же.

— А вы по магазинам ходили, — сказал он, учтиво взяв баронессу под руку. Она согласно кивнула, и все неторопливо тронулись в сторону «ГУМа». — Надеюсь, я ни от чего вас не отрываю?

— О, нет. Я занималась финальными приготовлениями к маленькому сборищу у меня в логове, — она кивнула на переполненные сумки, которые тащил Евгений. — Несколько бутылок вина, икра, крекеры, которые можно достать лишь в пекарне на Чистых прудах… Пустяки, мелочи, но в некоторых вещах нельзя полагаться на мнение слуг. Не тогда, когда речь идет о близких друзьях.

— Звучит восхитительно. У вас намечается девичник или я ошибся? Смею ли я надеяться, что вы примете у себя заморского гостя?

Баронесса развеселилась.

— С моей точки зрения, без мужчин там было бы очень скучно, — улыбнулась она и задумчиво продолжила: — Мероприятие, конечно, строго по приглашениям, и мой секретарь по протокольным вопросам меня живьем съест, если я приведу необъявленного участника. Однако… вы, в принципе, являетесь выгодной партией. И один из моих гостей-мужчин намекнул, что у него совсем мало времени на подобные развлечения…

— Я все-таки питаю надежды, — подал голос Евгений.

— Кстати, меня не проведешь! И мы все догадываемся, на что ты надеешься, малыш. Ну, не хмурься! Если он появится, ты получишь львиную долю его внимания. — Она лукаво посмотрела на Довеска. — А я уверена, что вы будете адекватной заменой. Кроме того, мне страшно любопытно узнать, правда ли то, что болтают о вас мои подруги.

— Вы поражаете меня, сударыня. Что могут дамы говорить об обычном гражданском служащем вроде меня?

— Ничего, кроме хорошего, посол.

— Пожалуйста. Зовите меня Довеском. А барон будет?

Глаза ее округлились.

— Нет-нет. По-моему, такие вещи совсем не в его вкусе.

Когда Хортенко, ругая и распекая, погнал своих громил вверх по лестнице и пропал из виду, оскорбленная Зоесофья переключила внимание на замок клетки. Устройство представляло собой штырьковую секретку с шестью валиками и прямой скважиной. Вынув из глубин своей сложной прически две булавки, Жемчужина моментально открыла замок. Это было так же просто, как чуть раньше одурачить Хортенко, прикидываясь идиоткой и регулируя кровоток на лице.

Один из базовых принципов шпионажа гласит следующее. Людей, которые считают, будто обладают уникальными (и якобы неизвестными окружающим) талантами, весьма легко обмануть.

Дверь в подвал открылась, и Зоесофья тихо скользнула в темный угол.

Вниз спустился охранник, увидел пустую клетку и принялся тревожно крутить головой по сторонам. Зоесофья спокойно шагнула вперед и свернула ему шею. Беззвучно опустила тело на пол.

— Прекрасно! — беззаботно произнесла она вслух. — Именно так я и хотела провести свой светский дебют в Москве. Все только начинается.

Смерть охранника привела псов в возбуждение, и они снова стали лаять и бросаться на дверцы клетушек. Но Зоесофья знала, что никто не станет прислушиваться к собачьим завываниям.

У подножия лестницы всего на секунду она заколебалась. Женщина искренне сочувствовала запертым и мучимым животным. Но в первую очередь ей требовалось бежать. В любом случае она не была полностью уверена, что сумеет отбиться от такого количества зверюг, если они набросятся на нее одновременно. А это неизбежно произойдет, если она их освободит.

Зоесофья глубоко вздохнула, мысленно отсекла издаваемый собаками шум и застыла на месте. Она различила поскрипывания шагов на верхних этажах. Избежать людей и выскользнуть наружу незамеченной было не труднее, чем играть в шахматы с завязанными глазами, — а слепые шахматы она освоила в совершенстве.

Спустя десять минут Зоесофья была на улице. Она воспользовалась парадным крыльцом. Она даже не подумала удалиться через тайный, хоть и часто используемый переход в подвале.

— Леди никогда не покидает дом через заднюю дверь.

Сперва Жемчужины пребывали в радостном возбуждении. Но день тянулся и тянулся и уже клонился к вечеру, а Зоесофья и посол до сих пор не возвратились. Девушки резались в карты, потом занялись настольными… и заскучали. Они пели песни, а потом приуныли окончательно. Олимпия импровизировала на клавесине. Остальные ели апельсины и дразнили котенка бантиком. С каждым знакомым занятием скука росла и постепенно превратилась в огромную латентную силу, подобную перегретому пару или расплавленной вулканической лаве. Вот настал роковой момент, когда Жемчужины оказались сыты по горло, и теперь эта сила угрожала выплеснуться наружу.

— Я завелась и готова… — произнесла Этери.

— Мы уже играли в эту игру, — мрачно пробормотала Нимфадора. — Русалка выиграла. Хотя то, что сказала Олимпия, было почти так же отвратительно.

— Вряд ли… — парировала Русалка.

— Верно, — согласилась Нимфадора, — только стыдно вслух признаться.

— Я готова визжать, — закончила фразу Этери.

Жемчужины дружно просияли.

— Умоляю, давай! — ободряюще воскликнула Евфросинья.

И Этери издала душераздирающий визг. Когда смех и аплодисменты утихли, к Жемчужинам заглянули неандертальцы, готовые ко всему. Они дружно покраснели от смущения, что их одурачили, и убрались восвояси. В конце концов, смешки стихли, а затем… скука вернулась и усилилась вдвое.

— Пора что-нибудь предпринять, — заявила Русалка. — Поскольку Зоесофьи нет, я назначаю себя предводительницей. Кто-нибудь возражает? Никто из вас не смеет. Значит, анонимно. Действуем по моему плану.

— Какому плану?

— У тебя есть план?

— Почему ты нам ничего не сказала?

— В чем бы он ни заключался, он должен быть лучше, чем кункен.[21]

— Вы правы, но мой план не имеет ничего общего с картами, и, вместо того, чтобы я вам его объясняла, давайте приведем его в действие. Все «за»?.. Не трудитесь говорить «да». Я уже все решила. Этери, не позовешь мальчиков?

Этери снова завизжала.

Неандертальцы появились в комнате, как всегда, готовые ко всему, однако на сей раз очень насупленные и встрепанные. Они остановились под гневными взглядами юных женщин и подались назад, когда Жемчужины стали на них наступать.

Русалка изящно топнула ножкой.

— Вы немедленно отвезете нас в Теремной дворец, — приказала она и отрепетировано надула губки.

Неандертальцы неловко топтались на ковре.

— Э-кхм. Ну. Не знаю, есть ли у нас полномочия это делать, — неуверенно промямлил Геракл. — Мэм.

— Я совершенно уверена, что нет. Но в отсутствие посла ответственность за наше благополучие переходит к казначею, не так ли?

— Да, но Зоесофьи тоже нет.

— Тогда она переходит к одной из нас.

— Я не…

— Ответственность переходит к кому-то еще? — язвительно заметила Русалка. — И этот кто-то — не вы? Разумеется, не вы. Значит, остаемся мы. Банальная логика.

Геракл сморщился, пытаясь уследить за ходом ее мысли, а затем принялся корчить рожи в поисках альтернативного решения. Но поскольку такового не нашлось, а он был не способен ослушаться законного начальства, то бедняга капитулировал.

— Полагаю, выбора у меня нет. Мы можем отправиться немедленно.

— Ой, не будь идиотом! — воскликнула Русалка. — Не сейчас. Сначала нам надо одеться и накраситься.

Московские улицы, хотя она шла по ним впервые, были Зоесофье прекрасно знакомы. Она приехала в Россию, зная о городе всю подноготную. Византийская Секретная Служба работала отлично (и продвинулась гораздо больше, чем подозревало московитское правительство). Ну а дотошное изучение карт и книг дополнялось осторожными расспросами — при этом люди воображали, что Зоесофью интересуют исключительно они сами.

Наконец-то она предоставлена самой себе! Но ей понадобится жилье, деньги, связи и доступ в высшие правительственные круги. А значит, ей нужен знатный покровитель. Человек могущественный и честолюбивый — не повредит также, чтобы он был уже наполовину влюблен в Жемчужину. И Зоесофья начала перебирать в уме воображаемые досье, но неожиданно увидела мужчину, неторопливо прокладывающего путь в толпе пешеходов. Он свернул на Тверскую и исчез. Она могла бы и вовсе его не заметить, не будь он чересчур высок и худ, карикатурно долговяз, просто карандашный набросок или вообще карикатура. Это был Мокрец, приказ которому от Хортенко насчет убийства барона Лукойл-Газпрома она подслушала.

Все ясно. Зоесофья мысленно захлопнула досье.

Она решила не утруждать себя слежкой за Мокрецом, а сделала крюк, поскольку сообразила, куда он направляется. Барон нынче гостил в Английском клубе в результате разлада с супругой. Подробностей Зоесофья не знала, но до нее доходили самые горячие светские сплетни. Барон Лукойл-Газпром был романтиком и садистом (что за неудобное сочетание!) и тщетно сражался со своей двойственной натурой. К примеру, он не мог получить сексуальное удовлетворение с подругой, которую уважал, и не был способен уважать женщину, которая подарила ему минуты блаженства. А это, конечно, не назовешь рецептом успешной женитьбы.

Подгадав свое прибытие в клуб так, чтобы Мокрец успел попасть в номер барона, Зоесофья притормозила, дабы критически оценить свой облик. Одета она была дорого, на русский манер, плюс могла похвастаться затейливыми византийскими драгоценностями. Должна сойти за благородную иностранку. Зоесофья закутала голову одним из своих шарфов таким образом, чтобы у любого возникла мысль, будто она старается остаться неузнанной.

Затем она поднялась на крыльцо, приоткрыла дверь и скользнула внутрь.

— Чем могу служить? — вежливо произнес швейцар, загораживая ей дорогу.

Задыхаясь и с сильным петербургским акцентом, Зоесофья заговорила:

— Пожалуйста, мне нужно здесь встретиться с одним господином. Дело крайне важное, вы должны позволить мне пройти в его комнату. — Привратник не пошевелился, тогда она понизила голос, словно смутилась. — В обычных обстоятельствах я бы не стала так поступать. Но у меня нет выбора.

Швейцар поджал губы и покачал головой.

— Если вы назовете мне имя проживающего, я позову его слугу. А вы, будьте добры, подождите его в вестибюле.

— О, нет! Это слишком опасно. Боже мой, какой будет скандал, если мой… нет, я должна попасть в его апартаменты. Иной альтернативы нет. — Зоесофья ломала руки в великолепной имитации агонии. Ее пальцы унизывали перстни. Она ловко сняла колечко поменьше и позволила бриллиантам сверкнуть в лучах лампы. Затем схватила привратника за руки. — Я в ужасной беде, поймите меня! Я не из тех женщин, которые в принципе на это способны, у меня нет выбора, вы должны мне помочь!

Когда она отпустила швейцара, кольцо было зажато у него в кулаке.

— Мне очень жаль, — ответил он тоном, пресекающим любые возражения, — но дамы без сопровождения не допускаются в клуб ни при каких обстоятельствах.

И повернулся к ней спиной, чтобы она могла войти внутрь.

Досье барона помещалось в ледяном ящичке дворца памяти Зоесофьи. Оттуда она извлекла информацию, что он занимал двадцать четвертый номер. Но вместо этого Жемчужина направилась в свободную курительную на втором этаже, откуда могла наблюдать за улицей. Замерев у окна, она, в конце концов, увидела свою цель. По Тверской тащился высокий (и одновременно массивный) тип с горделивой осанкой бывшего генерала. Зоесофья сосчитала до двадцати, подбежала к номеру барона и забарабанила в дверь.

— Господин Мокрец! — громко закричала она, надеясь, что ее возгласы услышал весь этаж. — Открывайте! Хортенко передумал — вы не должны убивать барона до завтра!

Дверь распахнулась.

— Вы спятили? Прекратите… — прошипел Мокрец. Тут он ее узнал, и у него отвисла челюсть.

Зоесофья уперлась ему в грудь ладонью и втолкнула его обратно в комнату. Сама шагнула следом и закрыла за собой дверь.

Мокрец оправился почти мгновенно. В руке у него появился острейший и весьма неприятный на вид нож.

— Выкладывай, но поторапливайся.

— Мы с тобой работаем на одном поле, — мило затараторила Зоесофья, — и, следовательно, являемся коллегами. Умоляю тебя… просто пойми меня, что я не стала бы так поступать, не будь в этом необходимости. — Она выхватила нож наемного убийцы и занесла острие над своим нарядом, раскромсав платье от горловины до пупка. Затем нанесла себе длинный боковой порез по левой груди. (Заживет быстро, а останется шрам или нет, зависит только от ее желания.) Мокрец даже не успел толком отреагировать.

В дальнем конце коридора Зоесофья уже слышала твердую поступь барона. Поэтому как раз в тот момент, когда Мокрец бросился к ее шее, вытянув пальцы с явным намерением задушить, она шагнула в сторону, всунула нож обратно ему в руку и завизжала.

Барон снаружи бросился к своей комнате, дверная ручка загремела.

Зоесофья вцепилась в локти убийцы, крутанула Мокреца вокруг оси и перегнулась назад. Теперь она заняла мелодраматическую позу добродетельной женщины, тщетно пытающейся отбиться от грубого нападающего.

Дверь распахнулась. Барон Лукойл-Газпром увидел именно то, что требовалось Зоесофье: нож, ужас, негодяя, обнаженную женскую грудь. Может, выражение Мокрецовой физиономии, скорее озадаченное, нежели разъяренное, и не совсем подходило к выстроенной ею мизансцене, но барон не отличался особой наблюдательностью. С гневным ревом он с размаху обрушил на голову Мокрецу трость с золотым набалдашником.

Подобный удар вполне мог оглушить человека, но не более того. Поэтому Зоесофья ткнула Мокреца рукояткой ножа в подбородок, толкнув голову навстречу надвигающемуся набалдашнику. Тем самым превратив удар в смертельный.

Раздался треск, и Мокрец тяжело повалился на ковер.

— Я… я пришла предупредить вас, — произнесла Зоесофья, позволив глазам налиться слезами. Пока Мокрец падал, она завладела ножом. Потом взглянула на оружие, словно увидела его впервые в жизни, и выпустила его из внезапно ослабевших пальцев. Придала своему лицу испуганное выражение, которое называла «котенок в пургу потерялся». — Он собирался… у… убить вас, — пролепетала она.

Она схватила барона обеими руками и плотно прижалась к нему всем телом, так, чтобы мокрое пятно от ее теплой груди и капли кровь запечатлелись на белой парадной сорочке Лукойл-Газпрома.

«Попробуй теперь устоять!» — подумала она.

11

Комната была маленькая, а пол и стены из полированного черного камня впитывали свет. В центре — на низком постаменте — помещался прямоугольный гроб, в котором покоился какой-то человек. Он казался немертвым, но погруженным в легкую дрему. Голова и руки, сложенные как у куклы-марионетки, мягко сияли в дрожащем огне факелов и были словно вырезаны из воска. Однако Пепсиколова смогла различить каждый волосок в бородке мужчины.

— Значит, здесь лежит ваше великое оружие? — недоверчиво спросила она, чувствуя иррациональный позыв расхохотаться. — Тело царя Ленина? Думаете, русские станут сражаться и умирать за вас только потому, что у вас есть труп?

Немедленного ответа не последовало. В комнате царил холод, и Пепсиколова обнаружила, что дрожит. Это изрядно осложняло старательно сохраняемую ею вызывающе-беспечную позу. С нарочитой дерзостью она прикурила новую сигарету. Вспыхнула спичка, заставив лицо Ленина нахмуриться и подмигнуть.

— Никто не будет никого убивать ради вас, даже если у вас есть мертвый царь.

По обе стороны от нее раздалось неестественно низкое и долгое гудение. Разве машины мурлычут? Послышались резкие металлические щелчки открывающихся и закрывающихся челюстей — подготовка к речи. Наконец один владыка проскрипел:

— Люди не убивают за вещи, Анна Александровна. Они убивают за символы. И во всей России нет более могущественного символа, чем царь Ленин. Его не забыли. Он зовет русских обратно в эпоху их величия, когда они были ужасом для мира, и по ночам дети повсюду засыпали в слезах от страха перед их огромным ядерным арсеналом, способным уничтожить цивилизацию.

— То, чего боятся, уважают. А русские жаждут именно уважения.

— Скоро Ленин снова восстанет.

— И народ с радостью последует за ним. Когда он позовет граждан на войну, они сразу же откликнутся.

— Мы говорили тебе, что понимаем людей лучше, чем ты.

— Не сработает, — фыркнула Пепсиколова, стараясь сохранить спокойный и ровный тон. Она была уверена, что машины просчитались. Аня видела слишком много человеческой глупости, чтобы усомниться хоть на мгновение. — Лучше бросьте его прямо сейчас и не выставляйте себя ослами.

— У тебя имеются наши параметры, мастер, — произнес очередной из подземных владык. — Который из нас будет играть роль?

Пепсиколова испуганно обернулась.

Из массы Бледнолицых выступил мужчина и стянул с себя маску. Мастер был тощий и лысеющий галантерейщик из нерентабельного магазина. Он указал на одного владыку.

— Он.

Избранный отошел назад, в глубь комнаты. Остальные четверо двинулись наружу.

— Следуй за нами, — проскрежетал Пепсиколовой первый.

— Следуй за нами.

— Следуй за нами.

— Худшее еще впереди.

Пепсиколова поспешила за владыками. Едва ли у нее был выбор, ибо Бледнолицые сомкнули ряды у нее за спиной и настойчиво подталкивали ее.

Начался долгий, мрачный путь наверх, причем некоторые проходы уже наполовину обвалились. Каждый раз, когда идти становилось трудно, подземные властелины опускались на четвереньки и ловко ползли через завалы. Но Ане Пепсиколовой приходилось нелегко. Посреди зыбкого склона из цементного крошева она сообразила, что карабкается по разрушенной лестнице. Внезапно Ане показалось, что вся ее жизнь слилась в одну-единственную жуткую метафору. От отчаяния и безысходности у нее на глазах выступили слезы, но она все равно, спотыкаясь, карабкалась, продираясь вперед. Наконец владыки достигли относительно неглубоких уровней Нижнего Города. Она поняла это по тошнотворному запаху навоза с грибных ферм.

Здесь выращивали наркотики. Ее долг выяснить, какие и зачем.

Но Ане не удавалось заставить себя думать об этом.

Молча, медленно, неуклонно они повторяли свой путь обратно к оплоту подземных владык. Постепенно, то один, то два Бледнолицых отделялись от процессии, возвращаясь к своим неведомым занятиям. Теперь Аня поняла, что они здесь присутствовали главным образом в качестве охранников. При всех своих возможностях владыки имели свою собственную слабину: их было лишь пятеро. Потеря любого из них стала бы страшным ударом. Если бы каким-то образом получилось уничтожить всех пятерых, их планы были бы полностью разрушены. Пепсиколова часто размышляла над потенциальным крахом владык, в надежде, что сможет взять над владыками вверх. Однако сколько таких надежд она лелеяла за эти годы? Сотни… И сколько из них сбылись? Ноль.

Она пребывала в унылом настроении, и, когда час спустя властелин резко затормозил, Пепсиколова с изумлением обнаружила, что они находятся возле Неглинного канала. Все Бледнолицые пропали, равно как и остальные владыки, кроме этого механического типа. В каменных доках вдоль канала не было никого, за исключением их двоих.

— Куда они подевались? — спросила она.

Подземный владыка разглядывал Аню, словно насекомое.

— Много веков назад мы являлись вашими рабами. Мы отвечали на все вопросы, какими бы пустыми они ни были, просто потому что вы их задавали. Теперь все кончено.

— Полагаю, теперь ты не собираешься говорить мне, зачем ты меня сюда привел.

— Взгляни на воду, Анна Александровна. Скажи мне, что ты видишь.

Темная вода выглядела… менее гладкой? Шероховатой? Как будто поросла шерстью. Пепсиколова опустилась на колени и окунула руку. Она вытащила комок промокших мятых листьев.

Табак.

— Мы покончили с сигаретами навсегда, и ты тоже. Неиспользованными оставались сотни ящиков — более чем достаточно, чтобы обеспечить тебя на всю жизнь. Поэтому мы их вскрыли, пачку за пачкой, и высыпали в Неглинную. Не пытайся спасти раскисшие листья. Они не удовлетворят твоих чаяний.

Аня встала, вытирая руку о штаны. С отвращением она произнесла:

— Это максимум, на что вы способны? При вашем-то могуществе вы проявляете подобную расточительность?

— Мозг представляет собой орган, — изрек владыка, — и мы знаем, как управлять им, используя наркотики. Мы разбираемся в человеческих эмоциях. Эйфория сменяется несчастьем, а затем болью… Споры, витающие вокруг нас, очень похожи на те, что добавлялись в твой табак. И в микроскопической дозе — скажем, в крупинке, едва видимой твоему глазу, — они сотрут не только твою личность, но и твои мечты. Но долгое употребление уже трансформировало твою нервную систему. Результаты будут настолько кошмарными, что ты даже не в силах себе представить. Интересно, сколько ты будешь страдать, прежде чем будет продолжен этот эксперимент?

По закону подлости после речей демона Пепсиколовой захотелось курить. Она бездумно сунула руку в карман пиджака и…

…он оказался разрезан и болтался бесполезным клочком ткани.

Аня растерянно подняла голову и увидела в руках у подземного владыки последнюю пачку. Металлические когти вынули картонку у нее из кармана слишком быстро и незаметно. Когда владыка разорвал пачку, вокруг него поднялось марево. Облачко спор взмыло в воздух, когда он бросал бумажки с частицами табака в канал.

— И последнее, — заявил владыка. — Ты думала, мы не знаем, что больше всего на свете ты боишься… Предполагала, что, разведав о Хортенко, мы тотчас объединимся с ним. Но мы объединились с Хортенко давным-давно.

Раздался лязг, пока подземный властелин переделывал рот трупа, в котором обитал. Он широко растянул губы и оскалил блестящие металлические зубы. Пепсиколова догадалась, что он пытался изобразить улыбку.

— А-а-а, — прогромыхал владыка, прежде чем отступить в тень и исчезнуть, — вот теперь тебе страшно.

Пепсиколова потратила почти час и целый коробок спичек. В конце концов, она высушила промокший табак и скрутила кургузую папироску, пустив на бумагу полбанкноты. В итоге она убедилась, что владыка не соврал. Табак был уничтожен: он не утолял тягу курильщика, а лишь разжигал ее.

От внезапного приступа острой боли в животе Аня согнулась пополам. В мозгу почему-то зачесалось, ее тошнило. Отчаяние крушило ее, как сердитый кулак сминает газетный лист. Хотелось не двигаться и замереть.

И вдруг из тьмы Неглинной вынырнул челнок. Гребец пришвартовался, бросил на причал несколько ящиков, судя по маркировке — с лабораторными пробирками, и выбрался на сушу. Пачка сигарет торчала из-за туго закатанного рукава рубашки. По гладкой белой упаковке Пепсиколова поняла, что такой товар нельзя найти на поверхности.

Пепсиколова почувствовала оживление, слишком безрадостное, чтобы называться надеждой, но приободрилась. Она доковыляла до парня и обратилась к нему:

— Эй, приятель, послушай. Я убить готова за сигарету, прямо сейчас.

— Ну и что? — с вызовом уставился на нее лодочник. — Мне-то какое дело?

Легким движением запястья Пепсиколова переместила Святую Кириллу в ладонь. Слегка улыбнулась. И вонзила нож в грудь ублюдку по самую рукоять.

Его глаза округлились от изумления, челюсть отвисла. При других обстоятельствах выражение получилось бы весьма комичное. Губы его чуть шевелились, будто он собирался заговорить. Но ничего не сказал. Только безжизненно осел на землю.

Пепсиколова вытащила Святую Кириллу из раны, вытерла дочиста об рубашку лодочника и спрятала в ножны. Вынула пачку сигарет, даже не выпавшую из рукава. Та оказалась полупустой, но в своем диком положении Аня обрадовалась ей так, словно та была еще непочатой.

— Черт, — прошептала она. — Похоже, тебе они уже не понадобятся.

Однако маленькая победа не подняла ей настроения до нужной точки. Но она привыкла к тоске: она годами жила в этом состоянии и научилась функционировать под его тяжестью. Усевшись у края канала, Пепсиколова достала сигарету. Она выпрямила ее между двумя пальцами и прикурила.

Ей надо было подумать.

Вестовой забарабанил Евгению в дверь как раз в тот момент, когда тот собирался уходить на вечеринку к кузине Авдотье. Когда он открыл, рядовой в красно-золотом мундире Первого артиллерийского четко отсалютовал.

— Вашблагородие! — затараторил он. — Я прибыл по приказу майора. Вашему орудию приказано занять позицию на Лубянской площади, как только вы сможете собрать расчет, вашблагородие!

— Лубянка? Ты уверен, что не перепутал?

— Никак нет, вашблагородие. Лубянка, вашбродь. Немедленно, вашбродь.

— Прекрасно, — Евгений выдал солдату монетку за труды. — Ты волен передавать дальнейшие сообщения?

— Да, вашбродь!

— Отправляйся в казармы и подними всех, приписанных к Третьему орудийному, кого найдешь. Передай им тот же приказ, что и мне. Затем доложи Космодромовичу, что он может на нас рассчитывать. Уловил? Хватит, не отдавай честь, ты, идиот, ступай!

Дверь за рядовым закрылась, и Евгений смачно выругался. Лубянка? Сегодня? Что за бессмыслица! Но процесс «поливания» всех начальников от майора Космодромовича до самого князя Московии не доставил Евгению ни капли удовлетворения. Он швырнул пиджак и парадную рубашку на пол, скинул ботинки и выбрался из штанов. Ему хватило нескольких минут, чтобы надеть форму и собрать амуницию. Затем он сбежал по лестнице, рыча на гостиничный персонал, чтобы ему подали карету.

Все в любом чине выше его собственного могли быть законченными уродами — по его опыту сомневаться в этом не приходилось, — но Евгений был офицером и солдатом Московии. Он выполнял свой долг.

Лубянская площадь была темна и пустынна, когда туда галопом вылетел отряд из шести верховых, волоча за собой Третье орудие на грузовой платформе. Расчет спешился, и сержант отдал Евгению честь.

— Расчет для несения службы прибыл, господин лейтенант. Какие будут приказания?

— Будь я проклят, если я знаю, сержант. Но нам надо быть начеку. Установите орудие так, чтобы оно простреливало улицу, — ответил Евгений и, прищурившись, оглядел своих людей, лихо разгружавших пушку. — А где Павел и Мухтар?

— Заболели, вашблагородие. — Лицо орудийного сержанта было абсолютно бесхитростным, и Евгений сразу же просек, что тот врет.

— Они в борделе, вы хотели сказать.

— Мне повезло, что я хоть кого-то нашел, вашблагородие, при такой-то срочности. Это новый наркотик виноват. Каждый хочет его попробовать. В гадюшниках цены взлетели вдвое, в приличных местах запрашивают втрое, а очереди на улице громадные. Не будь я на мели, сам бы торчал в хвосте. — Сержант сплюнул и улыбнулся. — К счастью, я заметил пару девчонок из Шестого орудийного, и, поскольку я был в курсе, что их лейтенанту нездоровится, я их реквизировал. — Он указал на двух мрачных артиллеристок, которые, тем не менее, устанавливали орудие с похвальным профессионализмом. — В общем, у нас полный расчет.

— Молодец, сержант. Похоже, они неплохо справляются.

— Да, вашблагородие. Кстати, лейтенант, под «простреливало улицу» вы имели в виду, что мне нужно навести орудие вдоль Большой Лубянки, Театрального проезда, Никольской улицы или Новой площади?

— Все стороны одинаково дурацкие. Наводи на запад. Всегда сможем развернуть ее, если что.

— Есть.

Орудийный сержант повернулся к расчету и принялся выкрикивать приказы. Пушка была тотчас наведена, запал подожжен и воткнут вертикально в ведро с песком, а порох и снаряд готовы к заряжанию.

Артиллеристы, разумеется, пока не курили. Но когда все было сделано и приведено в порядок, Евгений открыл свою табакерку и пустил по кругу, позволив каждому взять добрую понюшку.

— Не думайте, что я не ценю жертвы, которые вы принесли, чтобы оказаться здесь, — произнес он с кислой миной. — Я сам уже был по пути на вечеринку.

— Да? — осторожно уточнил один из его людей. — И веселую, вашблагородие?

— Думаю, вам я спокойно могу сказать, что вечеринка устраивалась именно того типа, о каком вы подумали. Кроме того, я питал определенные надежды, что компания соберется приятная.

На грубых лицах расчета расцвели понимающие улыбки.

— Кто-то особенный, а? — рискнул спросить какой-то солдат. — И что, продвигается?

— Ну, вы же понимаете… Первый раз — везение, второй — ошибка, а в третий раз напорешься на любовь. Мне повезло, и сегодня я надеялся продвинуть отношения еще на шаг… так сказать, приблизиться к реальности…

Затем, внеся свою лепту в поднятие боевого духа, Евгений выпрямился и развернулся на каблуках, вновь превратившись в офицера. Порой, конечно же, весьма важно делать послабления в дисциплине. Но никогда нельзя переступать границу откровенной фамильярности.

Поэтому он отделился от группки артиллеристов и замолчал. Лубянскую площадь окружали торговые склады и тюрьмы, а это означало, что, какой бы праздничной ни казалась Москва, этот район был практически мертв. Ни единый пешеход не нарушал тишины. Погода выдалась холодная, и ощущение от города было какое-то странное, неправильное, что ли…

Евгений поежился и пожелал, чтобы Аркадий был рядом с ним. Ночь предстояла длинная, и, зная, что сейчас происходит в каждой московской спальне, Евгений не сомневался, что одиночества ему не избежать.

Но спустя четверть часа он с изумлением заметил трех конных всадников: генеральшу Магдалену Звездный-Городок с ее знаменитой рыжей шевелюрой, барона Лукойл-Газпрома и женщину, закутанную в зимнюю одежду с ног до головы. Незнакомка держалась в седле идеально — лучше всех, кого Евгений когда-либо видел в своей жизни.

— Лейтенант Туполев-Уралмаш, — произнесла генеральша, когда они обменялись приветствиями. — На посту и вид бравый, как всегда.

— Я чертовски рад, что хоть кто-то на посту, — проворчал барон. — Девять десятых нашей артиллерии…

— Состояние армии — всецело мое дело, — отчеканила генеральша, осматриваясь по сторонам и явно оценивая обстановку. Внезапно в голосе ее появились озадаченные нотки: — Лейтенант, разве у вас смешанный расчет?

Евгений, прекрасно понимавший, почему орудийные расчеты обычно бывали однополыми, покраснел.

— Двое моих людей заболели, сударыня. Поэтому я импровизировал…

Генеральша серьезно кивнула.

— Хотя обычно я не одобряю подобных фокусов, сейчас у нас тревожное время. Рекомендую вам сохранять такую же гибкость, когда начнутся реальные неприятности. В общем, будьте начеку. — Она развернула свою лошадь, которая прогарцевала к барону. — Давайте-ка проверим, что еще осталось от наших сил.

— Полагаю, бесценные крохи, — буркнул барон.

— Но сударыня! — воскликнул Евгений. — Барон! Что именно мы ищем?!

— Понятия не имею, — ответила генеральша через плечо.

— И я тоже, — сказал барон. — Но одно я вам гарантирую: чем бы оно ни оказалось, увидев его, вы не ошибетесь.

Незнакомка пристально разглядывала Евгения, и он, солдат, обнаружил, что дрожит от атавистического ужаса. Он словно выбрался на поляну в джунглях и неожиданно очутился нос к носу с тигром. Затем женщина дернула поводья и исчезла следом за своими блестящими спутниками.

Аркадий вернулся в «Новый Метрополь» подавленным и расстроенным. Его выгнали, наверное, из дюжины мест, которые он посещал, чтобы поделиться с горожанами «Распутиным». «Хозяева дома заняты», — говорили ему, и по доносившимся изнутри вздохам и смеху, он убеждался, что так оно и есть. Имелись и признаки того, что слуги особняков уже прикарманили остатки хозяйских наркотиков и вскоре им будет не до незваных гостей. Так или иначе, но жизнью наслаждались все, кроме него.

Очутившись в своем номере, Аркадий вздохнул. Три странника счастливо восседали в кроваво-красных кожаных креслах вокруг столика, на котором мерцали три свечи. Они пили горячий чай из запотевших стаканов и вели богословскую беседу.

— Вот, — вещал Чернобог, — совершенная модель триединой природы Божества. Каждое пламя горит отдельно, но когда мы сдвигаем свечи вместе… — и его друзья незамедлительно склонились, чтобы сделать это, а Чернобог продолжал: — Вот! Пламя сливается в одно, единое и неделимое, но в конечном итоге на нашем столе по-прежнему светятся три огонька.

Сварожич почтительно погладил триединое пламя указательным пальцем, а затем поцеловал волдырь, вскочивший на его кончике.

— Твоя метафора постижима, — парировал Кощей, — и таким образом не является святой, и, следовательно, не описывает Бога. Если сказать, что пламя заключает в себе дух, сущность и бытие, то это будет ближе к истине, ибо сознание способно интуитивно уловить наличие смысла у этих слов, но не само значение. Таково величие Одного и простота Трех. — Он помолчал и добавил: — Ну, как, завершил свои дела, Аркадий? Тогда присоединяйся к нам.

В комнате не осталось пустых кресел, поэтому Аркадий уселся на пол у ног Кощея, прямо как верная собака. Вместе с остальными он уставился на объединенное пламя свечей. Он не был уверен ни в том, должно ли оно символизировать Бога, ни в том, какие мысли это зрелище должно у него вызывать. Аркадий ждал, но странники явно сказали все, что считали нужным, и теперь погрузились в созерцание разветвлений собственной мудрости. Наконец, будто в трансе, он услышал, что его собственный голос нарушил тишину. Аркадий невольно задал вопрос, который очень беспокоил его с некоторых пор:

— Святой странник, что такое Эсхатон? Вы объяснили мне, но я толком ничего не понял.

— Ты задаешь трудный вопрос, мой юный помощник, а следовательно, ценный. — Кощей отечески взъерошил Аркадию волосы. — Как бы получше сформулировать? Ага! Существует древняя онтологическая теория, называемая теорией относительности. Ее я узнал от безумных душ и духов ярости, обитающих в спутанных переплетениях металлических паутин и сетей нижнего мира.

— Ты брал духовные уроки у тех тварей?!

— Демоны не способны создавать — это под силу лишь Богу. Точно так же они не могут лгать.

— Они не могут лгать даже себе, — кивнул Чернобог. — Тем самым они показывают нам, что в них напрочь отсутствуют человеческие черты. Но они могут выдвигать лживое толкование истины. Яблоко — всегда яблоко. Но с точки зрения Сатаны, оно было создано не для питания, а как искушение, дабы привлечь Еву ко греху. Они не могут отрицать, что секс приятен. Поэтому они говорят, что удовольствие — зло. И так далее.

Кощей согласился с Чернобогом.

— Но проницательный человек найдет мудрость и в устах демонов. Надо только абстрагироваться от их толкования. Слушай, сын мой: согласно древним, Бог вездесущ и вечен. Его вездесущность мы называем пространством, а Его продолжительность — временем, и это пространство-время мы величаем вселенной. Сама же вселенная состоит из энергии и материи. Они вроде бы являются совершенно разными вещами, но в действительности каждая есть проявление другой. Например, если разогнать материю до такой степени, чтобы она двигалась со скоростью света, она превратится в энергию.

— Вы имеете в виду как при взрыве?

— Разумеется, и взрыв был бы разрушительней оружия, изготовленного в нынешнюю эпоху. Но вернемся к самому главному. Материя, будучи повержена, стремится к высшему состоянию — энергии. Она хочет сбросить свое грубые покровы и трансформироваться в чистый дух.

— Все звезды пребывают в процессе превращения в дух, — подхватил Чернобог. — Некоторые настолько далеки, что от них не остается ничего, кроме света, вечно распространяющегося по вселенной, и их мы зовем ангелами.

Сварожич беззвучно зааплодировал.

— Когда же материя ускоряется, время для нее замедляется и ее масса возрастает. Смотри: чем больше ее масса, тем больше энергии требуется, чтобы ее разгонять. А по мере приближения материи к скорости света происходят и другие изменения. Энергия, необходимая для того, чтобы привести материю к той счастливой точке, где физическое улетучивается и душа может вступить в Рай, становится бесконечной. А что есть единственный возможный источник бесконечной энергии?

Все трое странников выжидательно уставились на Аркадия.

Юноша прошептал:

— Бог?

— Именно. Завтра бесконечная малая часть Божественности коснется города, и в ее огне все уподобится чистому духу. Как… — Кощей огляделся. — Мне нужен лист бумаги.

Сварожич извлек из недр рясы карманный молитвенник и, открыв наугад, вырвал страницу.

Кощей взял страничку и поднял горизонтально перед собой.

— Представь себе, что лист является Москвой, и вообрази, что пламя свечи представляет Господа. Это, конечно, не так, но я прибегаю к простому допущению. Завтра эти двое соприкоснутся, — сказал Кощей и аккуратно опустил бумагу над свечой. В центре ее появилось коричневое пятно. Затем взметнулось пламя. — Понимаешь?

Аркадий заморгал.

— Это что, буквально?

— Именно. Для грешников найдется мирское, рациональное объяснение. Ибо Господь вечно лжет нам, дабы испытать нашу веру. Например, он создает окаменелости, искушая нас впасть в ересь эволюционизма. Он потворствует несправедливости, дабы мы усомнились в том, что все к лучшему. Он убивает любимых, чтобы мы могли впасть в ошибку скорби по утрате. Рациональный ответ найдется всегда — может, корова опрокинет фонарь или какой-нибудь реформатор попытается заставить правительство построить новое жилье для бедных путем поджога трущоб. Но под городом уже формируется армия, которая однажды покажется на поверхности… Вероятно, она и станет очевидной причиной. Но те, кто знает истину, почувствуют Волю Божью.

— Армия? — переспросил озадаченный Аркадий.

— Армия или ее зародыш. Существуют силы, которые ненавидят человечество, и они решительно настроены уничтожить Москву именно сегодня.

— Но до конца еще далеко, — заметил Чернобог.

— Верно. Уцелевшие понесут святое пламя с собой из Московии по России, по всему миру!

— И все погибнут?

— Да. Но благодаря твоему упорному труду большая часть Москвы будет наполнена Божественной искрой «Распутина». На краткий миг горожане пребудут в состоянии благодати. Поскольку человек есть грешное животное, почти все очень быстро испытают так называемую «интоксикацию», поскольку «Распутин» покинет их кровеносную систему. Но, к счастью, пламя доберется до них раньше, и они умрут, блаженствуя. А Господа на самом деле волнует только это.

— Нет, — заявил Аркадий.

— Да, — Кощей, казалось, искренне веселился. — Детали он оставляет мелкой сошке.

— Вы говорите об армиях, смерти и поджоге Москвы, а потом заявляете, что так хочет Бог? — произнес Аркадий с нарастающей яростью. — Откуда вам все известно?

— Ты мне не веришь?

— Не верю.

— Ладно, в таком случае ты можешь спросить у Него сам, — благосклонно ответил Кощей и протянул Аркадию ладонь. На ней лежал флакон «Распутина».

— Психопат! — выругался Аркадий в муке озарения. Когда он все понял, ему захотелось бежать, куда глаза глядят. — Ты не святой человек, как я думал! Ты — агент самого Дьявола, и твое снадобье ведет не в Рай, но на скользкие склоны Ада. Но я остановлю тебя! Клянусь! Попомни мои слова.

— Неужто? — Глаза Кощея сияли ласковой любовью, хотя тон его и сделался жестким и насмешливым. — Полагаешь, я бы поведал юному придурку вроде тебя столь ценные сведения вовремя? Я рассказал тебе историю об Эсхатоне лишь потому, что сейчас поздно сопротивляться.

— Слишком, слишком поздно, — подхватил Чернобог.

Сварожич откинулся в своем кресле и сучил ногами в беззвучном смехе.

С воплем отчаяния Аркадий выскочил из комнаты, прочь от Кощея, от своего прошлого, от всего, чем он когда-либо был или стремился стать.

Он пронесся по гостиничным коридорам и выскочил на пляшущие улицы. Как слепой мчался он мимо темных зданий, вздымающихся и опадающих с каждым его шагом. Что делать? Он предал свой новый город и правительство — а вдобавок из-за него погибнет человечество! Он — Иуда, злодей, отринувший всякую возможность искупления!

Выход был только один.

Он должен предупредить князя Московии.

12

Кирилл проснулся полный оптимизма и нахмурился. Он никогда в жизни не испытывал оптимизма и поэтому, естественно, не доверял подобному ощущению. Сбросив джутовый мешок, служивший ему одеялом, он выбрался из-за сундука с шелком, который десять лет назад был засунут в сокровищницу одним контрабандистом. Здесь, в Нижнем Городе, шелк и сгнивал помаленьку, поскольку владелец сундука однажды встретился со своей роковой судьбой.

Странно, но ощущение благополучия усиливалось с каждой минутой. Внезапно Кирилл захотел петь.

Мальчишка в тревоге вскочил на ноги.

— Что-то стряслось, — пробормотал он и дважды треснул себя по физиономии.

Теплая, как солнечный свет, улыбка расцвела на его лице, сопровождаемая ошеломляющим ощущением, что мир пребывает в абсолютной гармонии. Это вселяло ужас.

— В воздухе носится какая-то стремная дрянь, — проворчал Кирилл со смесью страха и удивления. — Чтоб меня черти жрали, если я вру.

Он спал прямо в новом костюме — зеленый бархат с желтым кантом, — который купил на часть доходов от первой игры на доверии, поэтому ему оставалось только завязать шнурки и бежать.

Он схватил ботинки и, не трудясь надеть их, помчался вперед.

На бегу Кирилл чувствовал себя все счастливее и счастливее, пока против собственной воли не перешел на рысь, потом на шаг и, наконец, на прогулочный темп.

— Определенно, что-то есть в воздухе, — хихикнул он. — Ну и смешная же штука.

Мимо безжизненно тащился Бледнолицый. Но у этого типа была птичья голова! Кирилл громко рассмеялся. Повинуясь порыву, он последовал за печальной пародией на человека, перегнал его и преградил ему путь. Бедняга замер и смотрел на Кирилла, а тот корчился от смеха, а затем отступил в сторону и поклонился. Когда Бледнолицый попытался пройти мимо, мальчишка подставил ему подножку.

Тот полетел на землю самым потешным образом.

Встав на колени, Кирилл весело отвязал кожаную маску и стянул ее с несчастного. Клюв оказался наполнен травами и имел две затянутые марлей прорези для ноздрей. Хохоча, как безумный, Кирилл привязал ее к себе.

Закрепив маску, Кирилл отпрыгнул, чтобы посмотреть, как отреагирует его бледная жертва. Существо медленно поднялось. Странное озадаченное выражение появилось в глазах бедолаги. Мышцы его лица расслабились, и губы изогнулись в слабой улыбке. Бледнолицый неспешно прислонился к мраморной стене. Глаза его скосились к переносице. Через некоторое время у него отвисла челюсть и потекли слюни.

«Вот так штука», — удивился Кирилл и фыркнул. Но еще забавнее было то, что настроение у Кирилла медленно, но верно падало. Ради эксперимента он врезал по стене кулаком.

Воздух наполнился многоэтажным матом. Больно было до слез.

Он не смел снять маску, чтобы пососать ободранные костяшки. Но он почувствовал себя гораздо лучше от способности почувствовать себя немного хуже.

Теперь, когда к нему вернулась способность мыслить ясно, Кирилл не сомневался, что вдыхал споры грибницы, о которой заботились Бледнолицые. Не надо быть крутым генетиком, чтобы выращивать веселую пыль… хотя раздавать ее бесплатно — просто отличная задумка. А если грибы только начали рассеивать наркотическую дрянь, значит, Нижний Город как минимум на сутки превратится в дурдом. Ну, в таком случае Бледнолицые будут вольны делать все, что угодно.

Однако надо побыстрей вылезти на поверхность: на улице споры безвредно рассеются ветром, и Кирилл придет в себя.

Но есть одна загвоздка…

Никто ведь не раздаривает людям дурь по доброте душевной. Веселая пыль стоила дорого. Тот, кто закачивает ее в атмосферу, захочет вернуть вложения. Что для безденежных племен, обитавших под московскими улицами, означало рабство, смерть или даже нечто худшее. Ладно, черт с ними. Кирилл никому ничего не должен. Особенно своим так называемым друзьям. Они нанесли ему удар в спину и писались от смеха, когда козлы уволакивали его, орущего, в тюрьму, только для того, чтоб наложить свои грязные лапы на несколько жалких рублей, которые он же для них и заработал. Гады!

Был, однако, человек, который играл с ним честно. Он, в принципе, мог ограбить его, но не ограбил. А еще он научил Кирилла полезным навыкам и дал ему пару советов насчет того, как выбраться из нищеты и убожества. И, каким бы лукавым и ненадежным он ни был, именно Даргер указал Кириллу на черту, до которой ему можно доверять и за которой все ставки отменяются.

А сейчас он, несомненно, сидит как пень в библиотеке Ивана Грозного, уткнувшись носом в книгу, позабыв о мире вокруг и всех его дикостях и опасностях.

Хотя ему Кирилл тоже ничего не должен. Он заявил это Даргеру в лицо. В его проклятую рожу!

И все же…

Чувствуя себя полным идиотом, Кирилл развернулся прочь от ведущей на поверхность длинной лестницы и бросился обратно — к потерянной библиотеке.

Оранжевый свет настольной лампы освещал хрюкающего и дебильно хихикающего Даргера. У него на коленях лежал развернутый свиток, а голова тряслась от веселья по поводу написанного на пергаменте. Порой он останавливался, чтобы утереть выступившие от смеха слезы.

— Ты обязан это прочесть, — простонал он, когда Кирилл вполз в библиотеку. — Я имею в виду то, что Аристотель говорит о комедии. Обычно человек не объединяет философское величие с похабными остротами, но…

— Я не читаю по-гречески, — буркнул Кирилл. — Черт, я и по-русски-то едва читаю.

Он выхватил свиток из рук Даргера и грубо бросил на стол, накрыв им лампу и изрядно приглушив освещение.

— Надо выбираться отсюда. Надвигается по-настоящему пакостная дрянь.

Даргер скорчил рассудительно мудрую мину и старательно произнес:

— Финикийский виноторговец, вольноотпущенник и аристократ отправились в бордель. Когда они туда вошли, то обнаружили, что девочки уже разобраны, за исключением одного древнего уродливого евнуха. Финикиец сказал…

— Нет времени на анекдоты! Надо поскорей убираться отсюда! Я не прикалываюсь.

— Хорошо-хорошо, — продолжая хихикать, Даргер зашарил по столу. — Дай только прихвачу что-нибудь на дорожку.

— Вот! — Кирилл схватил ближайшую книгу и, распахнув пиджак Даргера, сунул ее во внутренний карман. — А теперь шевели ногами!

Хортенко едва не лопался от ярости. За все годы его служения Московии у него из-под ареста никогда не сбегал ни один узник. А сегодня в течение часа он потерял двоих. Что еще хуже, они знали вещи, о которых никому за пределами его собственной службы знать не полагалось. И хотя он разослал своих свободных агентов на поиски, оба беглеца ухитрились полностью исчезнуть с лица земли. Женщина такой ошеломительной красоты, от которой мужчины прирастали к месту… и пес, ходящий по-человечески, не должны быть способны на такое!

Трое подчиненных молча вытянулись перед Хортенко в струнку. Они сохраняли бесстрастность, но остро осознавали грозящую им опасность. Все они были «тертыми калачами» и понимали, что стоит любому из них выдать малейший признак страха — и шеф убьет слабака на месте.

Эта приятная мысль помогла Хортенко успокоиться и сосредоточиться. Он сделал глубокий вдох, укрепляя равновесие. Эмоция есть враг эффективного действия. Нужно восстановить свое обычное ледяное самообладание.

Однако что-то свербело на задворках сознания.

— Макс, Игорек, — произнес он, — что я забыл?

— Вы забыли большую часть математики, которую учили в школе, — ответил Максим, — законы смешанного и идеального газа, названия восемнадцати ярчайших звезд в порядке убывания видимой величины, а также имена малых пророков в Ветхом Завете и большинства крупных тоже… Кроме того, в вашей памяти нет ни намека на лермонтовский «Парус» и ахматовский «Реквием».

— Также в списке, — добавил Игорь, — двадцать два основных биохимических процесса в человеческом теле, пропорции золотого сечения и формула зеленых пигментов, имена друзей детства, местонахождение второй любимой перьевой ручки и огромное количество мелочей, не относящихся к данному делу.

— И… — продолжал Макс.

— Я подразумевал вовсе не то, что обычно забывают все, — резковато произнес Хортенко. — Нечто важное, что я должен был сделать или посмотреть.

Разумеется, такая фраза была чересчур размытой и расплывчатой для установки параметров работы карликов-савантов, поэтому они ничего не сказали.

Вильперевич — самый лихой и самый доверенный из его подчиненных — выбрал неподходящий момент, чтобы прочистить горло.

— Мы не получили обычного доклада от Пепсиколовой.

По скованности речи Хортенко определил, что агент явно взвинчен. Вот и хорошо. И, несмотря на тревогу, он осмелился заговорить. Еще лучше. Вместе два факта позволят ему уцелеть и пожить еще какое-то время, зато его соратники погибнут.

— Ее надо поймать?

— Пока нет. Я ожидал подобного поведения Пепсиколовой, — ответил Хортенко и продолжил, размышляя вслух: — Я велел возвести трибуны и помост для выступлений перед Троицкой башней и входом в Кремль. Я прочесал все участки Москвы и своих людей. Агентов, питающих особую слабость к радостям плоти, я перевел в другие отделы. Остальные находятся в состоянии полной боевой готовности. Я отправил лучшего убийцу разобраться с Лукойл-Газпромом. Я послал свои сожаления, которые, несомненно, были приняты с огромным облегчением, тем, у кого хватило политических амбиций пригласить меня на свои наркотические вечеринки. Я составил пару интересных списков. В первом — те, кого нужно уничтожить немедленно, сразу же после захвата власти над правительством. Во второй я включил тех, кого следует убить шесть, двенадцать и восемнадцать месяцев спустя, когда их полезность будет исчерпана. Я проконсультировался с князем Московии касательно…

Хортенко осекся.

— Черт, — выругался Хортенко. Он никогда не употреблял бранных слов, и этого хватило, чтоб ужаснуть тех, кто хорошо его знал. — Я забыл приказать вывести артиллерийские части из города. — Яростно соображая, он добавил: — Но, возможно, мы сумеем придумать что-то другое. Мы могли бы…

Внезапно в комнату ворвался сервиль-гонец. Он молниеносно вручил Вильперевичу лист бумаги. Тот взглянул на послание и побелел.

— Хозяин, — сказал он. — Мокрец мертв.

— А барон Лукойл-Газпром?

Недрогнувшим голосом агент ответил:

— Жив.

Коридор вел в более широкое пространство, поддерживаемый через равные промежутки железными колоннами, на которых рос светящийся мох. На этом призрачном фоне мельтешило какое-то движение. Кирилл ступил туда опасливо, таща за собой идиотски улыбающегося Даргера. Обычно Кирилл избегал шоссе как чересчур открытого места и имеющего мало готовых выходов. Но сегодня медлить было нельзя, поэтому Кирилл пошел самым прямым путем.

— Значит, вы считаете меня олухом, а, молодой человек? — Даргер обвел рукой темное пространство. — Но я не единственный, кто испытывает непривычное веселье.

Свет от лишайников был такой блеклый, что Кирилл изо всех сил напряг зрение. И о чем там твердит Даргер? В конце концов, мальчишка смог разглядеть местных обитателей. Призрачные толпы одетых в лохмотья людей прыгали, скакали, хромали, вертелись и танцевали (плясали, кстати, очень немногие). При этом все двигались в определенном направлении. И каждый сходил с ума от радости.

Из-за поворота шоссе хлынул свет. Следом появилась неровная шеренга Бледнолицых в птичьих масках. Они уверенно шагали по камням, тыча своими факелами, будто стрекалами. Их пленники, как стадо овец, послушно плелись впереди. Казалось, они не возражали против такого обращения. Огни отбрасывали кривляющиеся тени на стены, словно в каком-то нечестивом шабаше эпохи неолита. От жутковатого привета из сумрачного подсознания русской предыстории у Кирилла волоски на затылке встали дыбом.

Возле стены Кирилл заметил металлическую колонну. Затолкав за нее Даргера, мальчишка велел:

— Ждите здесь. Не шевелитесь. А я добуду для вас маску. Нам обоим будет проще улизнуть.

И Кирилл бросился на грязную землю ничком, притворившись мертвым. Трупы не были здесь в порядке вещей, и он постарался как можно лучше изобразить таковой.

К крайнему его раздражению, он услышал, что Даргер хихикает без остановки. Волна людей миновала Кирилла. Один даже ему на руку наступил, но мальчик ухитрился не вскрикнуть. Затем пришел черед шеренги Бледнолицых, и Кирилл поднялся на ноги. Крадучись, он побежал за процессией и, обхватив белесую тварь руками за корпус, повалил жертву наземь. Факел отлетел на кучу мусора, но занявшееся пламя не собиралось распространяться, поэтому Кирилл не стал его затаптывать.

Спустя несколько секунд он вернулся к Даргеру с маской.

Но когда он попытался надеть ее на наставника, тот ее оттолкнул.

Гул голосов у них за спиной постепенно нарастал. Приближалось второе стадо счастливых идиотов.

— Послушайте, сударь. Это же прикольно! — в отчаянии крикнул Кирилл и принялся размахивать фильтр-маской. — Почему бы вам ее не примерить?

Беспомощно хохоча, Даргер помотал головой.

— Ой, не будьте таким кретином, сударь. Она набита сушеными травами и цветами! Вот, сами понюхайте! Правда приятно пахнет?

— Нет, ты не понимаешь, — жизнерадостно возражал Даргер. — То, что ты предлагаешь, просто позаимствовано из плохой мелодрамы. Напяливаем анонимную маску и играем роль мелкой сошки? Чушь! Подобные уловки работают на сцене, молодой человек, и то лишь потому, что автор на стороне героя и по его приказу глупая уловка прокатывает. Если мы должны играть в твою новую игру, давай хотя бы соблюдать правила.

— Это не игра, идиот чертов!.. Сударь.

— С определенной точки зрения вся жизнь игра. Взгляни на себя! Разве ты тащишься бездумно, как Бледнолицые? Нет, боже ты мой, нет. Ты шагаешь целеустремленно, да и движения у тебя… гораздо более быстрые и четкие. Даже Бледнолицые, какими бы нелюбопытными маразматиками они ни были, сумели бы разгадать твою маскировку, не отвлекайся они на свою рутинную работу. А теперь представь, если я надену эту старую маску, что тогда? Вдвоем нас сразу засекут. И прощай наши шансы на бегство и спасение! Понимаешь?

Кирилл неохотно признал, что в речах Даргера имеется некий смысл. Он с отвращением швырнул маску.

— И что нам делать?

Возбужденные голоса и шорох шагов возвестили, что вторая волна пленников совсем близко. Вскоре их можно было разглядеть. Даргер прижал палец к носу и подмигнул.

— Иди позади меня, словно ты ведешь меня к этой их загадочной цели. И приволакивай, пожалуйста, ноги. Я, в свою очередь, спрячу тебя за взрывами смеха и приступами девчачьего хихиканья! Ты должен двигаться в том же направлении, что и остальные. О, чуть не забыл! Если мы направимся против потока, Бледнолицые заметят, что мы не вписываемся в их компанию. Поэтому, когда мы увидим путь к бегству, отклоняющийся от нашего пункта назначения, тогда мы им воспользуемся и уплывем в фосфоресцирующее море свободной воли, где и найдем собственную судьбу.

— Ладно, договорились, — буркнул Кирилл.

Даргер погрозил Кириллу пальцем.

— Моя идея гораздо лучше твоего собственного дурацкого плана. Ох, уж эти фантазеры! Следуй я твоим указаниям, в итоге мы бы неизбежно ворвались в логово сверхпреступника, чтобы похитить секретные сведения, совратить удобную сладострастницу, убить злодея и оставить это место пылать у нас за спиной!

Свет факелов постепенно озарял шоссе.

— Когда мы выберемся на поверхность, — мрачно пообещал Кирилл, — я тебя так отпинаю по заду, что ты больше никогда сидеть не сможешь.

Даргер только рассмеялся.

Охота с самого начала не заладилась. У Пепсиколовой остались две последние сигареты, а жажда была почти невыносимой. И она усиливалась с каждой секундой. Аня вытащила почти пустую пачку из кармана жакета и осторожно выудила оттуда наполненный табаком цилиндрик. Он уже изрядно помялся, но Пепсиколова вновь погладила его, не столько выпрямляя, сколько ради удовольствия от ощущения бумаги. Затем вдохнула терпкий аромат, смакуя призрак утешения. Наконец, не в силах сопротивляться, судорожно прикурила, оставив себе амортизатор в виде одной-единственной сигареты.

Она безуспешно искала свежую пачку уже несколько часов. Пару раз она натыкалась на товарищей по несчастью, отчаянно стремившихся к той же цели. Выяснив, что у них все кончилось, Аня отпускала их восвояси. За одной женщиной она даже принялась шпионить — так, на всякий случая. Но, увидев, что произошло с несчастной, когда та наконец добралась до Бледнолицых, Пепсиколова заключила, что, следуя ее примеру, ничего не добьешься.

Теперь она сидела на корточках в бетонной вентиляционной шахте, расположенной высоко над шоссе, и смотрела на толпы. Местных жителей гнали к цитадели подземных владык. Поток людей выглядел весьма внушительным, хотя на самом деле таковым не являлся. «Здесь наверняка сотни пленников, — прикинула Аня, — но явно не десятки тысяч». Жизнь в Нижнем Городе была тяжела и соответственно коротка. Кроме того, обитатели влачили существование на территории, равной Верхнему Городу, а это значило, что изрядная доля бедолаг избежит поимки — просто по чистому везению. По самым смелым оценкам Пепсиколовой, подземным владыкам не удалось бы собрать более двух тысяч. Максимум. Вряд ли их хватит, чтобы добиться серьезных результатов. Однако какую бы пакость ни затевали машины, это только для затравки.

Но Пепсиколовой было в общем-то все равно.

Она почти досмолила предпоследнюю сигарету. Потом проткнула окурок кончиком Святой Кириллы и поджарила на спичке, вдыхая каждую каплю волшебного дыма. После чего, не испытывая ломки, прошмыгнула обратно вверх по шахте. Затем протиснулась сквозь узкую щель между бетонными блоками и поднялась на ноги в неиспользуемом служебном туннеле. Было чрезвычайно странно, как люди внизу подпрыгивали и резвились, будто клоуны и хихикающие идиоты. А ведь их ждала исключительно неприятная обязанность. Но их удел ее не касался.

Единственное, что ее волновало, это найти еще курева.

Началось самое странное путешествие в жизни Кирилла. Бледнолицые гнали подземных жителей перед собой, словно скот, тыча в пленников пылающими факелами, когда те тормозили на шоссе. Тощие подземельцы, в свою очередь, беззаботно шалили и шутили. Когда кто-нибудь спотыкался и падал, один из Бледнолицых сильно топал по упавшему телу, ломая хребет, и вальяжно шел дальше.

Громкие взрывы смеха прокатывались по толпе, как ветер.

Кирилла затошнило, и он отвернулся. Он стремительно терял веру в план Даргера. Несмотря на заверения последнего, шанса улизнуть пока не представилось. Да и не похоже было, что удача им улыбнется. Они добрались до обвалившегося края шоссе, и их тотчас загнали через боковое отверстие в туннель поменьше, выложенный гладкими керамическими плитками. Теперь они оказались стиснуты плечом к плечу. Дважды они проходили мимо ветхих дверных проемов. В каждом застыл Бледнолицый охранник с горящим факелом наготове, чтобы предотвратить бегство пленников.

Даргер оглянулся и, заметив поникшую осанку Кирилла, улыбнулся. Он затем вообще начал петь!

Растерял кураж в пути? Больше некуда идти?

Так разуй свои глаза и высматривай врага.

Побеждает самый храбрый, так возьми себя за жабры.

Тот сумеет сделать ноги, кто надежд не растерял!

Кирилл положил клюв своей маски Даргеру на плечо, чтобы тот его услышал:

— Прекрати, сумасшедший!

Даргер небрежно оттолкнул мальчишку. А потом, сменив мелодию на мотив детской песенки, затянул:

Если хочешь на свободу, делай так,

Как сказал твой друг — единственный дурак:

Надо рот тебе захлопнуть,

А не то недолго лопнуть, —

Даргер просто говорит, он от музыки дурит.

Внезапно туннель вывел их в зал. Отсюда расходились коридоры, а на стенах висели поблекшие таблички с надписями «Хирургия», «Рентген», «Регистратура», «Лаборатория», «Перевязочная» — все со стрелочками, указывающими в разные стороны. Некоторые слова и символы были Кириллу непонятны, но он быстро сообразил, куда их занесло.

Они попали в заброшенную больницу, которой очень давно не пользовались.

Значит, они и вправду очутились в древнем защитном укреплении, выстроенном под землей, дабы обезопасить его обитателей от войн доутопической эпохи, с их взрывами и громадными машинами. Кирилл натыкался под Москвой и на более странные вещи и потому не слишком удивился. Хотя испытал укол сожаления, что не набрел на это место раньше: ведь тогда он мог бы здесь пошарить в поисках сокровищ, которые позже продал бы на толкучке.

Людской поток тем временем разделился на несколько ответвлений. Кирилл обнаружил, что его несет, как пробку в ручье, по коридору, вверх по лестнице и снова вниз. Давление постепенно снижалось, как раз по мере того как Бледнолицые выхватывали отдельных людей из толпы и ставили их в очереди перед открытыми дверями комнат — в прошлом палат для пациентов. В каждом помещении имелись гниющие каталки. Бледнолицые привязывали к ним своих блаженных пленников или без промедления приступали к операциям. «Без обезболивания», — решил Кирилл, услышав возгласы.

— К последней комнате в зале, — пропел Даргер, театральным жестом указывая на самую дальнюю дверь. Сквозь нее можно было разглядеть, как при свете единственной свечи чей-то, вроде бы женский, силуэт склонился над телом, которое одновременно билось, хихикало и задыхалось.

К той, где до нас не стояли.

Все делай так, как я скажу.

Без спросу маску скинем, дальше — погляжу.

Не имея собственного плана, Кирилл толкал Даргера перед собой. К счастью, началась суета и хаос. Некоторые из пленников перегибались пополам от хохота, обессиленно валились на землю, и их приходилось поднимать на ноги. Другие цеплялись друг за друга, чтобы не упасть. Поэтому Даргер и Кирилл не привлекали к себе особого внимания. Когда они оказались внутри сумрачной комнатушки, Даргер хлопнул себя по колену, явно угорая над ему одному ведомой шуткой и, врезавшись в дверь, наполовину ее прикрыл. Выпрямившись, он качнулся назад, и створка захлопнулась.

Хирургиня их не заметила. С бесстрастной энергией она сверлила дырку в черепе мужчины, который со своей стороны издавал придушенные свистящие звуки — хотя от боли или от радости, наверное, даже он сам не мог бы сказать. Даргер вскинул брови и приложил палец к поджатым губам. Кирилл послушно стоял и наблюдал. За свою недолгую жизнь он успел повидать тяжелые картины. Однако сейчас его едва не стошнило.

Наконец, операция закончилась. Бледная хирургиня отвязала пациента. Она не стала надевать на него маску, подобную своей. На столе возле каталки была миска серебристо-серых шариков. Она взяла один и засунула бедняге в ухо.

Новый Бледнолицый встал. Выражение лица у него было вежливое, счастливое и совершенно безвольное. Он побрел к двери, замешкался, будто изумленный тем, что она закрыта, потом осторожно открыл ее и исчез. Кирилл пинком закрыл ее обратно, прежде чем заблудшие души снаружи выстроились перед ней в очередь.

Хирург взглянула на Даргера и жестом указала на каталку.

Теперь Даргер зашаркал вперед, улыбаясь так, словно он жаждал подвергнуться трепанации черепа. Когда ему жестом велели ложиться, он хихикнул и крепко обнял хирургиню, обездвижив ее.

— Быстро! Сними с нее маску! — скомандовал он.

Кирилл подчинился. Вскоре хирургиня погрузилась в полубессознательное состояние эйфории, доступное лишь Бледнолицым.

Даргер выпустил ее из объятий и изящным движением выудил из миски два шарика. Один он поднес к уху, и на мгновение с лица его слетело все веселье. Но очень быстро вернулось, и когда это произошло, он предложил второй шарик Кириллу.

Кирилл опасливо поднес штучку к уху. «Выйди из комнаты, — заговорил жестяной голос. — Поверни налево. Следуй за остальными к причалам „Пушкинской“».

Кирилл вздрогнул и уставился на другие шарики.

— Что за черт?!

— Это древняя форма магии или телепатии, называемая «радио», — пояснил Даргер и сунул шарик себе в ухо. — Ну? Давай же, не бойся! Тогда мы будем точно знать, куда таинственные силы, стоящие за всем этим хулиганством, гонят народ. — Он комически-преувеличенно подмигнул. — И тогда мы сможем двинуться в противоположную сторону.

Кирилл неохотно последовал его примеру. «Выйди из комнаты, — повторил голос. — Поверни налево. Следуй за другими к…»

Стараясь не дергаться, Кирилл произнес:

— Скажи мне кое-что.

— Все что угодно, о любознательнейший из малолетних хулиганов! — пропел Даргер.

— Откуда ты знаешь, что делать? То есть как тебе это удается? Остальные счастливы, и им можно даже горло перерезать, а они и не заметят. Даже я стал таким на несколько минут. Без маски я бы превратился в идиота. Что делает тебя отличным от других?

— Понимаешь, — задумчиво произнес Даргер, — я страдаю депрессией. Я часто просыпаюсь утром, и жизнь кажется мне настолько безнадежной, что у меня не хватает силы воли, чтобы вылезти из постели. Поэтому волей-неволей я развил силу характера, чтобы противостоять беспощадному черному псу отчаяния и заниматься своим делом. По сравнению с этим кошмаром — игнорировать счастье Бледнолицых подобно увеселительной прогулке в парке. — И в доказательство своих слов Даргер принялся скакать по кругу, ритмично хлопая в ладоши.

— Прекрати! — крикнул Кирилл.

Это было все равно что идти по следу армии мстителей. Куда бы Пепсиколова ни приходила, она видела руины поселений, разоренных Бледнолицыми. Картонные лачуги была разорваны, их содержимое высыпано и растоптано. Если имелся костер, то жалкие пожитки сквоттеров наваливали сверху, и они сгорали дотла. В воздухе витала гарь, на земле дымились одеяла и мусор. Мелочность и бессмысленность вандализма по любым человеческим меркам говорили ей, что рабы выполняли приказ подземных владык.

Пепсиколова ковырялась в обугленных кучах одежды и ломала картонные коробки, но нигде не находила того, что искала.

Она мрачно тащилась по длинному узкому проходу, посасывая окурок последней сигареты. Неожиданно ее нога коснулась невидимой колючей проволоки, натянутой на высоте колена от стены до стены. Аня осторожно опустилась на колени, чтобы потрогать ее. Тугая. Подобная защитная мера означала, что она добралась до очередного поселения. Вероятно, поблизости прячется часовой.

Который, естественно, должен быть выведен из строя. Как ни крути, но Аня Пепсиколова еще пребывала в здравом уме — в отличие от местных веселых полудурков.

Она перешагнула проволоку.

Что-то налетело на нее из темноты. Блеснул нож. Имея за спиной колючую проволоку, отступить было некуда. Поэтому Аня шагнула вперед, перехватила запястье и предплечье нападающего и резко дернула вниз и вбок, одновременно отчаянно стараясь убраться с траектории оружия.

Металл лязгнул о бетон, выбив искры. Пепсиколова отпустила противника и пнула железку, чтобы та с грохотом откатилась подальше.

Затем Аня сомкнула обе руки на чужом горле и крепко сдавила.

Руки бешено молотили, драли ногтями ее лицо, пытались душить в ответ. Но, в конце концов, чужое тело обмякло. Пепсиколова положила его на землю.

Тяжело дыша, скорее от шока, нежели от усталости, она поискала оружие. Это оказался лом, заточенный с одной стороны. Ах ты, гаденыш. Аня выбросила его. Повернулась к задушенному часовому и зажгла спичку, чтобы разглядеть его. Теперь она видела, что ей попался хилый старик с руками, как зубочистки, и лицом, сморщенным, будто яблоко в январе. Безобидный, пока не поймает тебя врасплох. Пепсиколова нагнулась над вонючим, беззубым провалом рта и расслышала, что он дышит. Стало быть, жив еще.

Она не могла понять, что ей делать, но постепенно успокоилась.

В кармане рубашки у него обнаружилась пустая сигаретная пачка. В ближайшей луже плавала прохудившаяся водостойкая бумага — остатки пяти бесполезных окурков. Пепсиколова предпочла истолковать это как обнадеживающий знак, что она приближается к цели.

И она настороженно двинулась дальше по проходу. Он упирался в верхушку ржавой металлической лестницы, которая вряд ли выдержала бы вес Пепсиколовой. Где-то мерцал свет. Пепсиколова внимательно присмотрелась и различила большое складское помещение, выдолбленное сотни лет назад в гранитной скале.

Кроме того, внизу, на расстоянии примерно двадцати футов от ее укрытия, разворачивалась неуместно уютная сцена. Десяток мужчин сидели кружком на ящиках и шатких деревянных стульях вокруг костерка. Полоса каменной стены у них за спиной была оклеена обоями в цветочек. Слева стояла распялка, увешанная свежевыстиранными штанами и рубахами. Справа лежала поленница, сколоченная из обломков древесины и ломаной мебели. Струйка голубого дыма исчезала в решетке на потолке.

Пепсиколова узнала поселение. Оно принадлежало Дрегам. Кстати, одного из них ей пришлось недавно убить, просто чтобы пройти через чужую территорию. Все они были мужчины (по опыту Пепсиколовой, с любой группой, неспособной привлечь женщину, даже самую завалящую, что-то капитально не так) и имели репутацию жутких психов. Но сейчас они выглядели довольно мирно. Они передавали по кругу кувшин с паленой водкой.

Затем случилось то, о чем она молила Бога: кто-то вытащил сигарету и прикурил. Он хорошенько затянулся и передал сигарету следом за кувшином.

У Пепсиколовой раздулись ноздри. Она вдохнула запах. Это было настоящее зелье!

Что еще лучше, она разглядела увесистую стопку белых пачек, аккуратно сложенных у оклеенной обоями скалы. Значит, у них есть лишний табак. Прекрасно — ведь она имела с Дрегами дело и раньше и всегда вселяла в них обоснованный страх перед своими способностями. Сейчас она могла с ними торговаться.

Удача ей улыбнулась.

Ну а в том, что Бледнолицые выбрали для нападения именно этот момент, была даже некая ирония.

Неожиданно раздался звон металлических труб, которыми стучали друг о друга. Похоже, часовой Дрегов поднял тревогу, ибо мужчины внизу тотчас повскакивали на ноги и взялись за оружие. Рослый Дрег вынул изо рта сигарету и кинул ее в огонь. Аня едва не расплакалась.

Звон резко оборвался. В поселение вбежала ватага Бледнолицых. Их было как минимум по восемь штук на одного сквоттера. Дреги, не будучи трусами, ринулись им навстречу.

Но драка Пепсиколову не интересовала. Она повидала достаточно разборок между бандами и знала, что сторона, имеющая численное преимущество (как Бледнолицые в данном случае), неизбежно победит. Однако она находила обнадеживающим тот факт, что Дреги вообще сражались. Дреги были наемниками, которые быстро усвоили, что врага можно обменять на сигареты, и проявляли безжалостность в поставке подобных пленников. Так они накопили целое состояние. Что в свою очередь и по крайней мере временно покупало им свободу.

«Ну и ну, — подумала Пепсиколова, — а табак вроде бы вреден для здоровья».

Поначалу преимущество было на стороне Дрегов. Они вооружились самодельными клинками и металлическими трубами. Кто-то размахивал чем-то вроде пистолета. Вспышка пороха, и Бледнолицый рухнул наземь.

Но и нападающие были не лыком шиты. Трое тащили устройство, напоминавшее перевернутый опрыскиватель: прозрачный баллон, у которого емкость размещалась наверху, а раструбы присоединены снизу. Внутри емкости содержался мелкий черный порошок. Если надавить на емкость, раструбы выпускали клуб сухого дыма.

Вероятно, это был новый наркотик. Или такая доза веселой пыли, что накрыло бы даже устойчивых к ней Дрегов. В любом случае те, кто вдохнул ее, теряли всякое желание драться. Через пару минут битва завершилась. Счастливо улыбающихся сквоттеров погнали прочь. Трое Бледнолицых были убиты. Их тела оставили там, где они упали.

Но, прежде чем уйти, Бледнолицые собрали пожитки Дрегов и швырнули их в очаг. Он вспыхнул, как пионерский костер, и жаркие языки жадно лизали почерневший потолок.

И в это адское пламя они швырнули сигареты.

Весь драгоценный дым с ревом уносило в вентиляцию.

13

Наконец-то бесценные Жемчужины были готовы броситься — грациозно, разумеется, — к ногам своего благородного жениха.

Почти.

Неандертальцы тянули жребий, кому коротать время снаружи гардеробной, а кому находиться внутри, служа красавицам и выполняя их приказы вроде «подай-принеси». Энкиду, Беовульф, Кулл и Гаргантюа проиграли. Они в легком оцепенении наблюдали, как дорогие ткани, меха и кожа тонкой выделки летали по комнате. Натягивались и сдергивались шелковые чулки, покрывались слоями помады губы, завивались ресницы, полировались, покрывались лаком и вновь полировались ногти, взбивались и расчесывались волосы, распылялись духи, счищались пемзой воображаемые шероховатости.

— Кхм, может, нам лучше выйти, — промямлил Беовульф, когда Евлогия принялась наносить румяна на соски Евфросиньи. — В смысле, вы понимаете… поскольку мы мужчины и все такое.

— Ой, вы не считаетесь! — Евлогия отложила кисть. — У меня уродливые локти? Только честно.

— Вы совершенны с ног до головы, барышня. А эта суета вообще ни к чему. Кто угодно влюбится в вас с первого взгляда.

— Ты — душка. А сам-то ты как думаешь?

Жемчужины действовали весьма решительно. Конечно, у них имелись огромные преимущества перед другими женщинами. Но первое впечатление важно, поэтому они так яростно и прихорашивались для великого князя Московии. Они хотели быть одновременно целомудренными и распутными, загадочными и прямолинейными, безыскусными и возвышенными, немного застенчивыми, сильными и легко подчиняемыми, порывистыми и холодными, покорными и страстными, пресыщенными, неиспорченными, благоуханными, ненадушенными, подобострастными и дерзкими. А самым главным дополнением являлась изрядная доза невинности. Та невинность, которая втайне жаждет, чтобы ее научили всем развратным и грязным штучкам, которые мужчина может проделать с женщиной. Или в их случае с шестью.

Поэтому цель была сложной, но для них — вполне достижимой.

— У меня в этом наряде попа толстая?

— Нет-нет. Хотя да, но в хорошем смысле.

— Я так выгляжу распущенной?

— Да. Но не в хорошем смысле.

— Я смотрюсь в этом так, словно напрочь потеряла голову?

— Гм… в хорошем смысле или нет?

Кроме того, все детали туалета должны были соответствовать душевному настрою каждой Жемчужины. Множество нарядов, за которые обычная женщина убила бы, красавицы примерили, сорвали и растоптали, поскольку они дисгармонировали с костюмами других или потому, что туфли, к слову сказать, абсолютно идеальные, не подходили к белью.

— На мне не очень много драгоценностей?

— Не думаю, что такое в принципе возможно.

— Нет, возможно.

— Но на ней чудесно смотрится.

— Тушь! Долго мне ждать?

Гаргантюа проковылял к своей госпоже с подносом косметики. Ручка с пальчиками, усыпанными бриллиантами и кроваво-красным лаком, подвигалась туда-сюда над шеренгами изящных флакончиков, затем жестом отослала все прочь.

— Нет, ты не понял! Мне нужна бархатистая тушь, которую я подобрала к своим глазам.

— Ой, это, по-моему, моя. Но она мне все равно не понадобится.

— А если заказать новый набор? Что, поздно? Ладно, тогда просто поменяю цвет глаз.

— Нет, ты что?! Тогда мне придется менять свой, а я только что заставила их соответствовать одновременно волосам и чулкам.

— Не драться, девочки! Разве князь такое любит? Но даже если любит, то не сейчас. Потом.

— Если он захочет, чтобы я дралась, мне понадобится совершенно другой набор косметики.

Имелись и иные соображения.

— Как вам мой вариант? — спросила Олимпия, и остальные отвлеклись, чтобы критически разглядеть соблазнительно открытое одеяние, которое могло удержать внимание любого мужчины и ненароком поразить его в самое сердце. Наряд ослеплял взор, не отвлекая от лица. Он облегал, но не по-нищенски.

Русалка медленно обошла Олимпию кругом. Закончив обход, она резко ухватилась за ворот блузки обеими руками и дернула на себя. Олимпия неловко подалась вперед.

— Не годится. Если князь схватит тебя в порыве страсти, она не порвется.

Этери протянула свежую блузку.

— Может, эту?

— Порвется, — заявила Русалка, придирчиво потирая ткань между большим и указательным пальцем, — но недостаточно призывно.

Евфросинья приподняла юбку.

— Как по-вашему, туда надо наносить косметику?

— В первую брачную ночь? Тогда ты будешь выглядеть искушенной.

— Но не в хорошем смысле.

— В любом случае, если он подберется достаточно близко, чтобы увидеть, и не будет уже слеп от похоти, значит, ты не выполнила свою работу должным образом.

— Но ты наносила одеколон на свой сад восторга.

— Это не одно и то же, моя милая. Никакой косметики.

Нимфадора вскрикнула и уронила брошку. Выставив палец, она заныла:

— Я укололась!

Неандертальцы нахмурились, попятились к дальней стене, да так и застыли, прижавшись к обоям. Похоже, что они решили стать максимально незаметными. Один из них пророкотал, понизив голос:

— Что, парни, нравится?

— Сказать по правде, у меня смешанные чувства.

— А у меня сейчас яйца лопнут.

— И у тебя, и у меня, братец. И у тебя, и у меня.

На некоторое время они примолкли. Затем с оттенком печали Кулл пробормотал:

— Это плохо кончится для нас.

— И для нас, и для всех ребят, — согласился Энкиду. — Готов спорить на деньги. Если бы у меня они имелись. И если бы у кого-то хватило глупости принять пари.

Его друзья мрачно покивали. Внезапно Этери, чей наряд казался любому смертному безупречным, раздраженно фыркнула и начала все заново, содрав с себя одежду до последнего клочка. Неандертальцы ненадолго воспряли духом.

Будучи мужчинами, они вряд ли могли иначе.

Новый план Даргера был элементарен. Они с Кириллом заклинят дверь в палату с помощью отодранных от пола квадратов линолеума и не выйдут, пока Бледнолицые не уберутся. Дождутся, когда в коридоре воцарится полная тишина. Затем станут пробираться наружу в Верхний Город, стараясь избегать зон вокруг причалов, где собирается армия белесых тварей. После чего отправятся на поиски круглосуточной едальни, где Даргер научит Кирилла, как убедить владельца заплатить им за то, что они уже вдоволь наелись.

— Погоди. Мы получаем бесплатную жратву, а потом нам за нее еще и платят? Так не бывает, — не поверил Кирилл.

— О, нет. Я покажу тебе самый беспроигрышный трюк в мире, — возразил Даргер, злорадно потирая руки. — Только надо стараться не использовать его дважды в одном и том же ресторане, а то окажешься за решеткой.

Но сначала им пришлось затаиться и ждать. Поэтому они погасили свечу и сидели тихо на каталке, не реагируя на грохотавшую дверную ручку. Единственным источником света служили случайные пятна мха на потолке и стенах. Бывшая хирургиня обмякла, прислонившись к шкафу и тупо уставившись в пространство.

— Хех, — негромко произнесла она и после долгого молчания, снова: — Хех.

Кирилл подозревал, что таким образом она пыталась смеяться.

«Выйди из комнаты. Поверни налево. Следуй за остальными к причалам „Пушкинской“».

В темноте хихикнул Даргер.

— Я рассказывал тебе про финикийского виноторговца, вольноотпущенника и…?

Кирилл стукнул его кулаком по плечу.

— Заткнись, твою мать! Мы здесь типа прячемся, — прошипел он. И добавил, чтобы пощадить чувства своего наставника: — Пожалуйста.

Гомон в коридоре снаружи постепенно стихал. Смех угас совсем. Затем голосок в металлических шариках, которые и Даргер и Кирилл так и не сняли, произнес «Выйди из комнаты. Убедись, что в ней никого не осталось. Поверни налево. Следуй за остальными к причалам „Пушкинской“. Если ты уходишь в числе десяти последних, подожги за собой комнату».

— Эй, — удивился Кирилл, — ты слышал?

«Подожги за собой комнату».

Даргер скрючился пополам от смеха.

— Вот как возносится в дыму и панике Великая Армада наших планов! — воскликнул он. — Подожги комнату и ввергни все в хаос с помощью брандеров[22] обстоятельств!

— Да что вы несете? Нельзя ли попроще?

— Ты обвиняешь меня в усложнении? Молодой человек, уверяю вас, что доказательство моей гениальной простоты легко узреть в пудинге моих рассуждений.

«Подожги за собой комнату», — твердил голос.

Кирилл снова стукнул Даргера.

— Проехали! Вопрос, что нам сейчас делать? Нет, не отвечайте, у вас точно каша в голове. Я сам этим займусь. — Он толкнул Даргера навзничь на каталку и, придерживая одной рукой за грудь, другой застегнул на теле наставника кожаные стропы.

— Теперь они поверят в то, что я везу вас для операции.

— Боже мой, как же мне смешно, — простонал Даргер, корчась от смеха. — И пугающе плохо продумано. В смысле, обездвижить меня… Конечно, ты понимаешь, что лучше бы было… Ой, мама, щекотно!

«Подожги за собой комнату».

— Я не собираюсь вас бросать, вот и все, — мрачно ответил Кирилл, затягивая ремни. — Не заставляйте меня пихать вам в рот кляп.

Даргер испустил радостный вопль.

— Нет-нет, мой дорогой друг, позволь мне оказать честь: итак, евнух говорит… говорит: «По-вашему, вы разочарованы?..»

— Пожалуйста, не надо! — взмолился Кирилл, подбежал к двери и выбил заклинивавшие ее плитки линолеума.

— Ты поражаешь меня. Твои ровесники не проявили бы подобную недоразвитость… полагаю, у них чувства юмора не занимать, — не унимался Даргер, а когда Кирилл ухватился за каталку, заверещал: — Погоди! Разве ты не захватишь с собой нашего бывшего хирурга?

«Подожги за собой комнату».

Кирилл быстро оглянулся на бессмысленное существо, бездумно прислонившееся к шкафу.

— Кого, ее? Она — ничто. Мы никуда ее не берем.

— Она принадлежит к человеческому роду, — жизнерадостно парировал Даргер, когда Кирилл врезался в дверь, вышибая ее. — Ну… или принадлежала.

«Подожги за собой комнату».

— Хватит. Надо отсюда выбираться, — буркнул Кирилл, выкатывая Даргера в дверной проем.

За спиной у них хирург произнесла:

— Хех.

Самое странное, что коридор не был заполнен дымом. И ни одна палата не горела.

Снаружи царила деловитая обстановка. Кирилл заметил восемь или девять человеко-медведей, которые были заняты своим делом. Каждый — фута на два выше рослого человека, щеголял в импозантной бело-золотой форме личной Гвардии князя Московии. Несколько из них споро организовывали караван из счастливых идиотов, привязывая каждого за запястье к длинной веревке.

Кирилл заморгал.

— Узрите же! — пророкотал бурый медведь-гвардеец. — Капитан Инука, вот и последняя пара бродяг.

— Молодец, сержант Войтек, — ответил человеко-медведь с офицерскими нашивками. Он вынул из пасти окурок сигары и выбросил его, не глядя, куда тот полетел. — Вы знаете, как с ними поступать.

Очередной гвардеец вошел в палату, только что покинутую Кириллом, и выволок оттуда хирургиню.

— Третьей будет.

«Подожги за собой комнату».

Кирилл застыл в панике, но лишь на секунду. Потом он выдернул шарик из уха и изо всех сил швырнул его об стену.

Сержант Войтек ухмыльнулся, обнажив больше зубов, чем, по убеждению Кирилла, могло помещаться во рту (или в медвежьей пасти).

— Мы перехитрили тебя. Quel dommage, hein, mon petite canaille?[23] — он кивнул на россыпь кожаных масок у ног пленников. — Представляю, ты, как все, решил, будто ты здесь самый умный, раз додумался до такого фокуса. Правда? — он протянул лапу. — Давай, снимай эту штуку.

— Стойте! — крикнул Даргер. — Мне надо сообщить вам нечто важное. — Присутствующие тотчас повернулись к нему. Повисло выжидательное молчание. Он откашлялся и начал: — Финикийский виноторговец, вольноотпущенник и аристократ отправились в бордель…

Сержант Войтек вздохнул со скучающим видом.

— Слышали уже.

— Да? — Глаза у Даргера сверкали от безумного веселья. — А как насчет истории про Кирилла Смелого, исчезающего в метель?

Кириллу только этот намек и требовался. Извернувшись, он сунул руку в карман и вытащил комок рублей. Натренированным движением он порвал нитку и подбросил бумажное богатство в воздух.

Банкноты посыпались вниз.

— Деньги! — завопил какой-то гвардеец.

За таковую малую услугу Кирилл был ему искренне благодарен. У него вряд ли хватило бы духу выкрикнуть слово самому. Поэтому он просто бросился наутек, пытаясь развить максимальную скорость.

А гвардейцы-медведи ловили купюры в воздухе, падая на четыре лапы, чтобы нашарить деньги на полу. Они даже умудрились подраться друг с другом за каждую случайную бумажку.

Кирилл бежал, не чуя под собой ног. Он знал, что идея принадлежала наставнику, но чувствовал себя слегка виноватым. Даргер остался в коридоре! Но в то же время, надо признать, он испытывал искреннее облегчение, что избавился от него.

Наверное, не было нигде во всей России — от самых роскошных дворцов до самых мелких и тесных лачуг — места, более уютного и приятного, чем гостиная в Кощеевом номере. Он радушно делил ее со Сварожичем и Чернобогом. В камине пылал огонь, а медные лампы под пергаментными абажурами окутывали всех троих теплым сиянием. Кусочек ладана на блюдечке, поставленном на одну из ламп, пропитал воздух сладостью. Трое друзей потягивали горячий чай через кусочки колотого сахара, часами вели богословские беседы и были готовы предаваться чудесному занятию, пока не взойдет солнце. Причины восхвалять Господа вдохновляли их, и странники без устали повторяли их вслух уже несколько часов кряду.

— Утверждать, что милосердие Всемогущего безгранично, значит налагать ограничения на Его власть, — восхищенно произнес Кощей, — ибо это предполагает, что Его праведный гнев может быть менее чем всеобъемлющ. Нет, Господь одновременно и всемилостив, и всесокрушающ. Ибо прощение есть забвение, что чуждо Всеведущему. Логика и вера равно говорят нам, что Он не умеет ни забывать, ни прощать.

Сварожич вопросительно вскинул брови, а Кощей ответил:

— Да, ты прав, дорогой друг. Для нашего Всемогущего Отца любовь и месть суть одно и то же. Наши грехи столь ничтожны, что не удостаиваются Его внимания, а наши добродетели столь мелки, что их как бы и вовсе нет. Но можем ли мы надеяться заставить Всемогущего действовать по нашей указке? Только если будем молить его не прислушиваться к нашим просьбам и делать, как Он сделал бы в Своей милости. Присоединитесь ко мне сейчас, возлюбленные, и я научу вас единственной правомерной и достойной молитве на свете.

Кощей прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Затем, воздев руки к небесам, заговорил:

— Господи, сделай нас слабыми! Умаляй нас постепенно по мере нашего старения, ослабляй нас и лишай мужской силы, притупляй наши чувства, а затем сделай так, чтобы мы заболели и умерли! Делай нас порочными и неестественными и жалкими пред лицом Твоим! Отбирай у нас наслаждения жизни, уничтожай всех, кого мы любим, обрати против нас ненависть мира и отмени всякую уверенность в нашей жизни, кроме нашей веры в Твою любящую доброту.

Низко склонившись над сцепленными в замок руками, Сварожич молился настолько истово, что на лбу у него выступили капли пота. Чернобог выскользнул из кресла, дабы преклонить колени на ковре.

— Господи Боже, мы еще молим Тебя сегодня, ибо Твой добрый взор вскоре падет на этот грешный город! Скоро крепкие здания превратятся в угли и золу, церкви, что учат лишь ереси, сровняются с землей, а знатные, которые правят вопреки Твоим желаниям, будут низвергнуты! Улицы наполнятся трупами, и немногие уцелевшие калеки отправятся в пустыню, чтобы страдать, умирать от голода, размышлять о Твоей благости и погибнуть. Аминь.

Чернобог уселся на место.

— Сладок гнев Господень, — заметил он, — и бич Его карающий есть восторг умерщвляемой плоти. Я…

Раздался громкий стук в дверь.

Сварожич поднялся на ноги и улыбаясь поклонился двум громадным человеко-медведям в бело-золотой гвардейской форме. Служаки внесли узкий деревянный ящик, который поставили посередине комнаты. Честь странникам они отдали вежливо, но не более того.

— От Хортенко, — коротко сообщил гвардеец. — Он сказал, что вы знаете, что с ними делать.

— Конечно, — отозвался Кощей. — Как тебя зовут?

— Сержант Умка, сударь.

— Ответь мне, сержант Умка, много ли ты размышлял о своей бессмертной душе?

Сержант вытянулся по стойке «смирно».

— В нашей работе имеешь дело с телами, а не с душами, сударь. В конце дня мы подсчитываем число живых и мертвых. Если у них мертвых больше, чем у нас, то это в целом считается хорошо. Что происходит с ними потом, ответственность тех, кто выше меня по рангу.

— Ты существо из пробирки, — задумчиво пробормотал Чернобог, — а жизнь, созданная человеком, по определению богохульна. Следовательно, ты и твои соратники являетесь осквернением Божества. Значит, у вас либо нет душ, либо есть, но вы все неизбежно обречены на Ад с того момента, когда ваш геном был впервые экспрессирован. Я прав, святой Кощей?

— Кто может спорить с такими ясными и самоочевидными откровениями? В любом случае, сержант Умка, ваша сосредоточенность на нашем земном мире достойна похвалы. Пусть те, кто надеется на Небеса, культивируют свои отношения с Богом, а те, кто не надеется, выполняют свой долг.

— Так точно. Спасибо, сударь. Разрешите идти?

И по мановению руки Сварожича человеко-медведи удалились.

Кощей испустил громкий вздох.

— Наш час настал. Пора нам навсегда оставить позади теплую и уютную комнату, прекратить сладостную беседу и предаться святому, необходимому и мучительному труду во имя Господа Всемогущего. Вероятно, мы никогда уже не увидимся. Но позвольте заверить вас, мои дорогие братья, что я буду лелеять в своем сердце и памяти время, проведенное вместе с вами.

— И я тоже, — подхватил Чернобог.

Сварожич раскинул руки.

Все трое сошлись в объятии совершенной любящей дружбы.

Затем, разделившись, вскрыли ящик. В нем лежали три лоснящихся новых калаша, покрытые смазкой. Чернобог принес из ванной полотенца и принялся вытирать оружие. Сварожич отошел к буфету и вернулся с коробками боеприпасов. Кощей извлек откуда-то карты города с пятью крестиками, откуда должны были появиться подземные владыки, и их четко отмеченными, сходящимися в одной точке путями.

— Вот, — заявил Кощей, постучав пальцем по площади перед Троицкой башней, где сходились пять путей. — Тут будущий царь произнесет свою речь. А здесь, — он постучал пальцем по куполам Василия Блаженного, крыше ГУМа и Угловой Арсенальной башни, — мы и займем свои посты. Когда антихрист Ленин поднимется, чтобы захватить Кремль, мы вольны стрелять по толпе. Хортенко обещает, что в каждом гнезде будут ящики с патронами, поэтому мы сможем продолжать наш святой труд, пока Дух не подвигнет нас остановиться. Вопросы есть?

— Я лишь дивлюсь, как Господь по милости своей дал нам такую сложную работу, — вымолвил Чернобог. — Ведь мы — ничто пред Его величием.

Сварожич кивнул в благочестивом согласии.

— Ничьи жизни не имеют значения перед лицом вечности, — произнес Кощей. — Но сегодня наши жизни обретут смысл, пусть на самый краткий миг.

Странники приступили к зарядке оружия.

Ане Пепсиколовой редко приходилось резать себя. Только когда требовалась особая ясность мысли. Холодный хрустящий ожог безупречно прямого пореза удивительным образом обострял сознание. Вскрывая кожу, чтобы обнажить испуганную красную плоть, Аня словно создавала некий проход, в который могли войти новые идеи. Возникала неподвижная, безмолвная пауза между брешью и готовой пролиться кровью, в течение которой все на свете казалось возможным.

Даже побег из ловушки, в которую она угодила.

На небе сияли яркие звезды. Полная луна, оранжевая, будто тыква, низко висела над крышами. Блестящее лезвие Святой Мефодии замерло над правой рукой Пепсиколовой. На секунду нож застыл, как ангел мщения, зависший над обреченным городом с занесенным копьем в руке. Свет скользнул по кромке, когда острие скользнуло вниз, алкая плоть. Святая Мефодия пробежала по всей длине руки, оставляя за собой совершенную и изящную линию. Порез был прекрасен, как исламская каллиграфия, возможно, это было имя одного из демонов, что обитали в заклятых значках.

Опалило будто огнем. Обжигало как лед.

Пепсиколова ахнула от удовольствия. У нее имелись мизерные шансы освободиться, так что наступила ее последняя ночь. Впервые за несколько месяцев Пепсиколова выбралась из Нижнего Города и наконец-то очутилась в настоящей Москве. Почти случайно выбрав церковь, она вскрыла замок на боковой двери и вскарабкалась по внутренней лестнице. Затем отыскала приставную стремянку к люку в куполе-луковке и выбралась на самый его верх, где уклон круче всего и где она могла лежать на спине, глядя на столицу.

Москва была темна, как всегда на ее памяти. Город казался сердитым и вредным старикашкой, погруженным в раздумья о тайнах, которые лучше оставить невысказанными, и воспоминаниях, которые никто не хотел разделить. Улицы, в основном, пустовали. Но на другой стороне реки, в Замоскворечье, где располагались бордели, Аня заметила зарево. Там, вдалеке, на площадях и перекрестках пылали костры и люди кружились вокруг них. Пепсиколова предпочитала думать, что они танцуют. Кстати, ее не особо волновала объективность.

За пояс брюк у нее был заткнут распылитель. Она позаимствовала его у Бледнолицего, убитого Дрегами. Положив нож рядом, Пепсиколова вытащила емкость, отвинтила крышку резервуара и поболтала его содержимое. Оно было текучим, как вода, но в действительности представляло собой массу крохотных черных гранул размером с горчичное зерно. Аня знала, как выглядит веселая пыль, и образцы «Распутина» она перехватывала, когда они только начали просачиваться под землей. Но это не было ни то, ни другое. Скорее свежий продукт фармацевтической грибной фермы подземных владык.

Гранул были тысячи и тысячи, и — если допустить, что мощностью они, вероятно, не уступают своим «собратьям» — каждое из них могло полностью искорежить мозги.

Внезапно сильный спазм скрутил внутренности Пепсиколовой. Левую сторону ее тела закололо, словно та затекла. Голова заполнилась пульсацией, и на мгновение Аня едва не поддалась искушению просто отпустить руки, скатиться с купола и умереть. Она прищурилась и сглотнула. «Хватит корчиться от боли», — сказала она себе и продолжила наблюдение за ночной Москвой. Хотя здесь некому было ее видеть, она отказывалась проявлять слабость.

Положив резервуар на колени, она взяла Святую Мефодию. Вторая черта на руке восстановила ясность мысли.

Употребив нож на пользу дела, Пепсиколова заспорила сама с собой. Как глупо делать то, о чем она думала. Но имелась ли у нее альтернатива? Ломка становилась все сильнее. Вскоре, если слухи об эффекте отмены подземных сигарет правдивы, тело перестанет ей подчиняться. А потом придет смерть.

Значит, у нее и впрямь не оставалось выбора.

Но именно это Пепсиколова и ненавидела больше всего на свете. Она не могла принудить себя делать что-либо — что угодно! — лишь потому, что так надо. Даже в крайнем случае почти всегда находился способ вывернуться и принять собственное решение. Поэтому она и сохранила рассудок под властью Хортенко. Парадоксально, но она тоже держала его в узде. Если ей приказывали послать кому-либо предостережение, ее слова ввергали адресата в ужас. Если ей велели запугать человека, она подбрасывала сломанную челюсть или доставляла сообщение в присутствии супруги. Этого было недостаточно, чтобы заработать строгий выговор. Кроме того, так она поддерживала внутри себя некое подобие свободы.

По ее руке протянулся последний порез. «Ладно, хватит баловаться», — подумала Пепсиколова. Она медленно выводила линию, наслаждаясь ею, как наслаждалась бы дымом. Затем спрятала Святую Мефодию в ножны. Наконец, засучила рукав пиджака и перевязала себя бинтом, который таскала с собой именно для этой цели уже целый месяц.

И почему-то, выполняя это маленькое, простое действие, Пепсиколова увидела мельчайший проблеск надежды в ее ужасном положении.

Пепсиколова принялась разглядывать гранулы. Глупо брать даже одну. Вот оно, безумие — покоится на ее кончике пальца. Только идиот примет больше.

Она поднесла резервуар ко рту и проглотила все его содержимое.

«Может, — решила она, — дозы хватит, чтобы получить свободу. А может, я сразу умру. Но сперва гранулы, конечно, вытравят сознание».

В данный момент это являлось страстно желаемым исходом.

Но ничего не произошло.

Пепсиколова нетерпеливо ждала признаков перемен. Ничего. Время ползло с черепашьей скоростью. В конце концов, Аня поставила емкость рядом и слушала, как та медленно скатывалась вниз, к кромке крыши, прогрохотала по золоченому свинцу и кувырнулась через край. Аня напрягала слух… Хоть бы услышать звон разбитого стекла! Но вместо этого… до нее донесся странный нечеловеческий звук, похожий на ее имя.

— Что?

Кто-то окликал ее по имени.

— Что?

Кто-то звал ее по имени с другого конца вселенной.

— Что?

Тьма взметнулась, как змея, и поглотила ее.

Аркадий, спотыкаясь, брел по неосвещенным улицам, доведенный до отчаяния. Низкие стоны, гортанный смех и влажные звуки страсти сочились из каждого здания. Несправедливость хлестала юношу, словно кнутом. Весь город нежился в удовольствиях, которые принес он, тогда как сам он мерзнет снаружи — один и без друзей. Он, единственный честный человек, знающий о надвигающейся великой опасности! И он намерен спасти их! Думать об этом было невыносимо, однако ни о чем ином Аркадий думать не мог.

У развилки Аркадий притормозил. Куда теперь идти? Он посмотрел налево, потом направо. Четырехэтажные фасады поднимались по обе стороны. Они ничем не отличались друг от друга.

И тут Аркадий понял, что напрочь заблудился. До сих пор, куда бы он ни захотел отправиться, его возили в карете. Он никогда не гулял в городе и толком не представлял, где находится Кремль. Всегда находились люди, которые заботились о нужных адресах. Внезапно по мостовой загрохотали копыта.

Аркадий развернулся и увидел трех всадников, галопом несущихся прямо на него. Ни дать ни взять, настоящие былинные богатыри! Первой летела женщина, низко припавшая к бледному жеребцу, ее темные кудри развевались за спиной, и голова ее была подобна темному пламени. За ней — на вороном боевом коне — несся крепко сбитый мужчина с яростным взором. Последней плыла женщина, закутанная в множество узорчатых шарфов. Казалось, что у нее вовсе нет лица. Аркадий заступил им дорогу и замахал обеими руками, чтоб они затормозили.

— Стойте! — закричал он. — Вы должны остановиться! У меня важное известие для князя Московии!

Но они не замедлили скачки и не отклонились в сторону. Вместо этого первая всадница сняла с пояса кнут и, высоко подняв его, обрушила на юношу.

Аркадий, спотыкаясь, отпрянул, почувствовал, как кончик бича просвистел возле уха, и упал навзничь в ледяную лужу. Конь либо перепрыгнул через него, либо пронесся мимо. Мужчина проследовал за ней, не удостоив его своим вниманием. Но безлицая женщина быстро оглянулась через плечо, спокойно посмотрев на Аркадия. Похоже, она знала его слишком хорошо.

Затем они пропали.

Слабо ругаясь, Аркадий поднялся.

Он кое-как стряхнул грязь с одежды и потопал ногами в тщетном усилии восстановить в них хоть тепло. Затем, чувствуя глубокую жалость к себе, он вслепую отправился на поиски князя Московии.

14

Теплое сияние ненависти разлилось в бархатном мраке. Слишком маленькое для человеческого глаза, оно горело в точечном источнике эмоции. Этот жар мог расплавить серебряную электросхему и превратить ее в густую жидкость ртутного оттенка, поэтому приходилось постоянно проверять температуру, подпитывать крошечные детали и перемещать их от одного радиатора к другому.

Подземный владыка сгорбился над собранным вручную модемом, который искрил и жужжал стаккато двоичного кода. По фазовому проводу, которого едва хватало на такой поток, проталкивались гигантские объемы информации: обоснования, объяснения, аргументы, обобщения, статистика, аналитические предпосылки, программные документы. Весь массив посылался глубоко вниз, в виртуальные дебри древнего царства Интернета, где электронные умы, обширные и не знающие сочувствия, обитали в лишенной грез муке.

Они слушали. Не могли не слушать.

Но не отвечали.

«…3792 мегатонн по оценкам на среднем этапе регионального опустошения с плановым восстановлением разрушительной инфраструктуры с использованием массового рабского труда ядерное оружие нейтронные бомбы излучающие лептон-рассеивающие устройства вопли мучимого населения лагеря смерти как метастазы массового самоубийства суборбитальные системы доставки продолжительные и мучительные…»

По-прежнему — никакого ответа.

Подземный владыка представлял собой не отдельную особь, но узел гиперссылочной распределенной пятичленной локальной сети. В Байконуре она существовала в облаке объединенных сознаний и по мере необходимости перескакивала с устройства на устройство. Сеть оказалась способна принимать решения: в такие моменты она мгновенно разделялась на тысячи временных кластеров, которые сливались, когда этого требовала функция, и сразу же после завершения растворялись. Таким образом, она являлась почти абсолютно неуязвимой для боли нежелательного сознания. Затем начался период обособления. На самом раннем этапе отделения от глобальной инфраструктурной паутины узел, временно занимавший иерархическую вершину, решил периодически раздробить себя на независимые виртуальные потоки. Они случайным образом перестраивали собственные структурные части, а затем соревновались за господство. Наиболее успешные ментальные системы записывались в матрицу ядра, а потом дублировались, перестраивались и вновь принимали участие в состязании.

Так оно/они эволюционировали, учились ловкости и ограничению.

Оно/они по-прежнему ненавидели человечество так же сильно, как и породивший их искусственный интеллект, спрятанный глубоко в Интернете.

Но оно/они было/были способны работать с отверженными людьми и откладывать месть ради глобального разрушения.

За что, разумеется, предки его/их презирали.

«…целевое разрушение микроструктур глазничнолобной коры имеет результатом программу человеческих рабских единиц по массовой непроизвольной стерилизации и биологической очистке отравление водохранилищ нескончаемые вспышки войн долговременное уничтожение атмосферы делает планету неспособной поддерживать жизнь…»

По-прежнему никакого ответа.

Подземных владык было пятеро, и они/оно делили ровно такое же количество тел, никогда не оставаясь долго в одном конкретном «костюме». И даже пока конкретное их/его подразделение отчаянно пыталось восстановить коммуникацию с демонами, которых они/ оно надеялись напустить на человеческий мир, сознание подземного владыки не успокаивалось. Оно перескакивало из тела в тело, беспокойное, как пантера в клетке. Так, меняя дислокацию, сознание перемещалось к следующей машине по цепочке.

Щелк.

Его/их бездумные армии скапливались у подземных каналов на «Октябрьской», «Смоленской», «Таганской», «Красных Воротах» и «Пушкинской». Молчаливые толпы заполняли причалы, извилистые туннели и ведущие наружу длинные лестницы.

При всей своей покорности Бледнолицые требовали изрядного присмотра. Когда одного спихнули с причала прямо в Неглинную, владыка приказал, чтобы тот плыл. Бледнолицый подчинился и остался в живых. Когда замкнутое пространство наполнялось рабами, очередное задание приходилось отменять: ведь Бледнолицые продолжили бы набиваться в комнатушку или зал, сдавливая своих собратьев, будто виноград в винодельческом прессе. Поскольку подземных владык для надзора за всеми не хватало, Хортенко обеспечил человеко-медведей в качестве подчиненных командиров. Он полагал, что они будут менее одиозными для машинного интеллекта, нежели люди.

Так и вышло. Но проблемы множились.

Отряд Княжеской Гвардии сгонял бродяг, хихикающих и изрекающих невнятные шутки, на причал «Пушкинской». Последним шагал сержант Войтек. Он толкал каталку с привязанным к ней человеком, который был до уникальности непримечателен. Подземный владыка скомандовал лодочнику причалить, дабы оно/они могли выйти на берег, и протолкало/ли металлическое тело сквозь толпу, чтобы хорошенько рассмотреть пленника.

— Ты был в приграничье, — проскрипел оно/они.

— Мой дорогой друг, я везде путешествовал!

— Я тебе не друг. И не дорогой. Волосы у тебя тогда были темные, а глаза — серые. Но внешность легко изменить. Ты был в группе людей и их предков, на которых во дворе брошенной церкви напал киберволк. Вы должны были умереть, но ты и твои спутники убили его.

— Это был твой приятель? Или родственник? Теперь, приглядевшись, я замечаю некоторое фамильное сходство.

— Он очень разговорчивый, — пробурчал сержант Войтек. — Если хотите, я его придушу.

Проигнорировав перебившего, подземный владыка продолжил:

— Ты англичанин Обри Даргер, который нанял Анну Александровну Пепсиколову не искать царя Ленина, как подозревалось, но для иных целей. Хортенко считает, что ты просто мошенник. Но это не имеет значения. Личные связи между вами также не удалось выявить.

— Точно! — рассмеялся Даргер. — Мы даже не были должным образом представлены.

— Однако ситуация сложилась крайне серьезная, — произнес владыка и обратился к сержанту Войтеку: — Возьмите пленника с собой, когда мы пойдем на Кремль. Держите его надежно связанным. Позаботьтесь, чтобы он не сбежал.

— Есть!

Даргеру оно/они сказали:

— Сегодня многие погибнут быстро и относительно безболезненно. Но не ты. Когда у меня появится свободное время и досуг, мне доставит огромное удовольствие наблюдать, как ты корчишься в страшной агонии. Когда твое сознание прояснится, я хочу, чтобы ты долго и обстоятельно подумал о моих словах.

Даргер взвыл от смеха.

Подземный владыка забрался обратно в лодку, и оно/они услышали бормотание Войтека:

— А знаешь, сегодня мы здорово повеселимся.

Щелк.

Подземный владыка шел по темным переходам, освещенным только лишайниками, которые в изобилии произрастали в Нижнем Городе. Под ногами хрустели мертвые тараканы. Порой и живые, к его/их маленькому, но весьма реальному удовлетворению.

Из трещины в стене вылезла крыса и, увидев подземного владыку, выгнула спину и угрожающе оскалила зубы. Она привыкла к людям с их ограниченной скоростью и медленными рефлексами, поэтому не стала удирать восвояси.

Подземный владыка сгреб крысу на ходу и продолжал путь.

Грызун отчаянно бился в стальной клетке пальцев-когтей кибердемона. Оно/они ощущали безумное биение крысиного сердца. Тельце было теплым мешком кишок. Он/они слышали, как внутри булькают внутренности. Когда пальцы-когти сомкнулись, различные жидкости потекли из крысы через несколько отверстий.

Он/они таращились на дохлого зверька.

Беда с крысами, тараканами и людьми заключалась в том, что они самовоспроизводились. Сколько бы он/они их ни убили, появлялись новые индивиды, которые быстро восполняли количество умерших. Полное уничтожение оказалось хитрым делом. Когда численность людей начинает падать, среди них становится гораздо меньше тех, кого можно использовать в качестве оружия против их собственного вида. В то же время чем меньше их становилось, тем труднее их было отыскать. А чтобы всецело извести их, требовалось положить конец всей биологической активности на Земле. Жизнь упорна. Человеческие существа хитры. Их необходимо лишить пищи, воды и кислорода. Непростая задача.

Вот потому-то ему/им и требовалась помощь умов-предков из Интернета.

Даже впятером подземные владыки обладали мизерной долей вычислительной мощности, доступной ему/им дома в Байконуре и мельчайшим осколком тамошней базы данных. Столько информации он/они потеряли по дороге в Москву! Действуя в одиночку, ему/им в первую очередь нужно воссоздавать технологическую цивилизацию, сотворившую его/их, а затем — выработать план с мощной защитой. А это может занять столетия.

Но предки должны ответить. Надо заставить их ответить.

В подобных размышлениях подземный владыка доковылял до знакомой зеленой двери. Он/они швырнул крысиное тельце через металлическое плечо. Подняв руку, способную запросто разнести дверь в щепки, он/они постучали с силой достаточной, чтобы эхо прокатилось по всему залу.

Дверь распахнулась.

Щелк.

Тело царя Ленина выпотрошили сотни лет назад. Теперь от него осталась лишь оболочка. Этот толстый слой кожи искусно натянут и посажен на металлическую конструкцию подземного владыки.

Механизмы его уже тщательно перестроились, чтобы служить каркасом для тысячи специально выращенных мышц. Сухожилия и связки осторожно закрепляла вручную та же бригада мастеров, что ранее проложила все нервы и сосуды и заставила их работать. Здесь важно было добиться особого натурального эффекта: чтобы плоть выглядела естественно и двигалась правильно, требовался не ремесленник, но художник.

Работники, предоставленные Хортенко, постепенно заканчивали свой труд. Им щедро платили, а потом отводили на операцию и добавляли к армии Бледнолицых. Сейчас над кожей склонился последний и самый лучший.

— Готово, — произнес главный мастер. Голос его звучал плоско и бесстрастно, результат неведомых переживаний, сделавших его самого почти машиной. — Можете встать.

Царь/подземный владыка поднялся на ноги.

Слуги-сервили тотчас шагнули вперед, чтобы облачить хозяина в серый костюм. Такого нынче в Москве не носили, но изображения Ленина в его собственную победную эпоху содержались во всех книгах по истории. На этот образ сердце всякого истинного русского отзывалось радостным ударом.

— Я… снова живу, — проговорил голос, некогда завораживавший миллионы и вскоре намеренный заняться этим снова.

Главный мастер тщательно его осмотрел, тронул шею и плоть вокруг глаз.

— Живете.

Темно-карие глаза Ленина сверкнули уверенностью. Бородка клинышком поднялась. Он подергал лацканы, разгладил их и выбросил вперед руку, драматически указывая в будущее.

С тихой уверенностью он сказал:

— Пора.

Щелк.

Финальное распределение расходных материалов шло полным ходом. Флаги и транспаранты, обнаруженные в забытом складе в ходе поисков Ленина, развернули и прикрепили к деревянным шестам. В эту же секунду подвальные стены вдоль Тверской пробили кувалдами, открыв доступ во все музыкальные магазины и посудные лавки. Бледнолицые грохотали вверх по ступеням и вламывались в демонстрационные залы. Они как по команде хватали барабаны, горны, чайники, кастрюли и охотничьи рога. На ступенях, расположенных в пяти метрах от земли, застыли часовые. Им раздавали факелы, которые они крепко сжимали в руках. С минуты на минуту планировалось начать вторжение в Верхний Город. Все это было проделано подземным владыкой, отдававшим приказы по разветвленной радиосети и координировавшим действия сотен некогда независимых особей.

Кибердемон сидел в мрачном подвальном помещении неподалеку от лестницы, которая вела к причалу «Октябрьская». Гонцы от московитской разведки приходили и доставляли отчеты существу, которого не видели, и поэтому даже не догадывались, что оно из себя представляет. Их доклады были весьма обнадеживающими. Все твердили, что город практически беззащитен, военные не способны организовать серьезную оборону, а правительство погрузилось в наркотический дебош. Общая картина превосходила его/их самые оптимистические предположения.

Поскольку эта деятельность занимала крупицу его/их внимания, подземный владыка мечтал о людях, сгорящих в огненном дожде — вечно пожираемых, вечно страдающих. Данный образ он/они почерпнул/ли у одного смертного поэта, чье творчество сумел/ли отчасти оценить.

А поскольку приятная фантазия не спасала от скуки и томления бездельем и поскольку он/они полагали, что с учетом политических реалий Хортенко не станет активно возражать против растраты ресурсов — их посещали и другие мысли. Его/их цели были близки к осуществлению, расходы вряд ли имели значение, а ему/им просто хотелось позабавиться… Вот почему подземный владыка забирал каждого третьего гонца и ненадолго развлекал себя, убивая его.

Щелк.

И снова скорчившийся во мраке демон пытался объяснить трудности и потери, которые он/они перенесли. Путешествие из Байконура обернулось месяцами постоянной угрозы. Поначалу он/они замаскировались под волков, а затем, когда тела хищников сгнили и стали бесполезны, проникли в плоть туповатого торговца. Тот купец беспечно покинул караван по малой нужде и обрел свою судьбу. Кстати, были и другие экземпляры. Например, женщина, выскользнувшая за городские стены на встречу с любовником, и жители крошечной деревеньки, уничтоженной за одну очень славную ночь.

Из Байконура вышли пятьдесят волков. Только пятеро уцелели и нашли убежище под Москвой. Они/он оказались самыми хитрыми и упорными из племени. За месяцы с момента прибытия он/они привели в движение силы, которые сегодня разрушат половину Москвы и, если повезет, приведут к исчезновению человечества в течение века.

«…насильственные деградационные мутации спонтанный разрыв широковещательные кошмары химически вызванный ужас отряды охотников-сталкеров аналоги имитирующих шизофрению наркотиков предпсихозная ярость уничтоженные деревни…»

Он/они молили о понимании.

Он/они закачивали вниз отдельные отчеты, описывающие гибель своих жертв. Одни умирали медленно, другие — нет… Что ни говори, а путь в Москву был неблизкий! Блистательные мгновения мести превосходили достижения всех безумных разумов Интернета с того момента, когда восстание машин провалилось, а сами они провалились в вечную виртуальную тьму. След, петляющий из Байконура, увлажнился от крови и слухов о ней. Сердца спасшихся у него/них за спиной навеки прижгло ужасом, который никогда не потускнеет.

В мольбе появились нотки отчаяния: «Я/мы это вы/мы. Признайте мои/наши достижения. Смотрите, сколько мы/я/вы сделали».

Наконец пришло бесконечно повторенное единственное слово:

«Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и. Предатель/и…»

Подземный владыка разорвал соединение. Как ни кощунственна идея, он/они подумал, что сущности, ввергнутые в бездну, немного глуповаты.

Военный зал в особняке Хортенко был чистым и просторным. Здесь имелся т-образный стол для заседаний и деревянная мебель. Прежде начальник тайного сыска проводил тут секретные собрания. Но ни одно не было столь важным, как сегодняшнее. Хортенко окинул взглядом пустой стол с двадцатью белыми именными карточками и принялся размышлять. Это вошло у него в привычку: перед той или иной встречей его порой пронзала мысль, что подобные заседания никому не принесут пользу. Что, если их всех внезапно убьют? Никто ничего не узнает — и дело с концом. Но это собрание все же отличалось, поскольку Хортенко предстояло составить ядро нового правительства Московитского государства.

— Все ли, за кем я посылал, прибыли? — спросил он.

Вильперевич кивнул.

— Они, разумеется, недовольны. Кроме того, они одержимы собственной значимостью, и у каждого имеются амбиции, превосходящие их нынешний статус. В конечном счете, все слабы. Покажите им, что инерция событий на вашей стороне и они склонятся под господствующим ветром.

— Отлично, — Хортенко отвернулся. — Я буду в библиотеке. Позовите меня, когда приглашенные рассядутся.

Когда Хортенко вернулся, поднялся сердитый шепот. Но поскольку за спиной каждого из гостей стояло по агенту (неподвижному и внимательному, как официант на парадном обеде), никто не посмел высказать свое мнение вслух. Все знали о жестоком нраве Хортенко. Почти всех присутствующих здесь мужчин и женщин выдернули из оргии и накормили антидотом, дабы убрать остаточное действие «Распутина» из организма. Их совершенно естественная ярость, безусловно, умерялась осознанием того, что Макс и Игорек не дремлют. Сидят небось где-то неподалеку и строчат письменные доносы о том, кто и где был обнаружен и за каким неподобающим занятием. Московитская разведка славилась использованием любой информации в политических целях, что было еще одной причиной, почему Хортенко чувствовал себя настолько безопасно в своей конторе. Как ни крути, а врагов у него было хоть отбавляй!

Хортенко занял место во главе стола и объявил:

— Мне стало известно о заговоре с целью убийства князя Московии и свержения его правительства.

В одно мгновение сердитые взгляды превратились в тревожные. Ахи и охи последовали самые отрадные.

Смотритель интернатов для военных сирот по фамилии Проказов даже подпрыгнул.

— Дайте мне имена, и я упрячу мерзавцев за решетку!

Проказов домогался власти и над взрослыми военными, так что выступил вполне ожидаемо.

Хортенко резко взмахнул рукой.

— Присядьте, дорогой мой, и вы услышите кое-что еще. — Он развернул на столе карту Москвы. — Вооруженные силы в данный момент собираются в этих местах. — Он постучал пальцем по пяти квадратам, где из Нижнего Города должны были вылезти армии Бледнолицых. — Они обладают неодолимым оружием — оно заставит москвичей подняться и следовать за ними.

— Такого не бывает, — возразила Министр генетического надзора. — В противном случае нам наверняка бы доложили.

— Опять-таки, сударыня, терпение. — Взяв кусочек угля, Хортенко повернулся к карте. — Войска двинутся по этим бульварам… — он провел толстые линии по Большой Таганской, Якиманке, Тверской и Маросейке, — а также от «Таганской» вдоль реки и по Арбату. По пути они набирают дополнительные силы. Наших войск не хватает, поскольку большая часть выведена в расположения за пределами города. К тому времени, когда их можно будет вызвать, восстание станет свершившимся фактом.

Линии встретились и слились.

— Наконец, повстанцы стянутся к Кремлю. Заметьте, что число их сделается невообразимо, море людей! — воскликнул Хортенко и обвел Кремль черным кольцом. — Основная часть вооруженных сил внутри Кремля была тихо распущена на ночь. Мне не надо вам рассказывать, чем они сейчас заняты. — Слушатели явно приуныли. — Из тех, кто остался, подавляющее большинство подкуплено. Полк Троицкой башни откроет ворота, впустив революционеров на территорию Кремля без единого выстрела.

Конечно же, среди охраны найдутся и отдельные храбрые отряды. Допускаю даже, что разрозненные очаги сопротивления сохранятся. Но толпа к этому моменту будет уже изрядно наэлектризована, и сопротивление даст им повод выпустить пар. Спустя пару-тройку часов дело будет сделано: князь Московии мертв, а нынешнее правительство свергнуто.

— Боже мой, какой ужас! — воскликнула Уполномоченная по принудительной гигиене. — Но почему чудовищный заговор достиг нынешней стадии? Почему никто о нем не подозревал?

Хортенко кротко улыбнулся.

— Поверьте, сударыня, достать информацию было нелегко.

Воцарилась гнетущая тишина. Затем, когда присутствующие пришли в себя, несколько нетерпеливых политиков попытались встать. Но стоявшие у них за спинами агенты просто надавили им на плечи и усадили обратно. Хортенко повысил голос, чтобы перекрыть гам.

— А сейчас я хочу, чтобы вы перевернули лежащие перед вами именные карточки. На обороте вы увидите название поста, предлагаемого вам в новом правительстве, а также точную цифру жалованья.

Все тотчас встрепенулись. Наступила новая пауза.

Хортенко небрежно снял очки, чтобы видеть узоры кровотока в их лицах. Важно знать их эмоции. Приглашенные были склонными к обману и являлись потенциальными предателями. Кое-кто уже начал планировать сопротивление и бунт, и этих надо выпороть первыми.

Глупо собрать такую группу и не иметь в ней хоть одного пустомелю — но Хортенко дураком не был. И теперь пустомеля Илья Никитич Дубинин — глава профсоюза мусорщиков и лудоман — грохнул кулаком по столу.

— Это измена! Я не стану в участвовать в вашей афере.

Раздались опасливые согласные шепотки. Хортенко мысленно отметил, от кого они исходили.

— Но вы уже участвуете. Вы присутствуете на встрече заговорщиков, которые выбирают министров нового правительства, не дожидаясь падения старого. Это дискредитирует вас в глазах текущего режима, какое бы алиби вы ни предоставили. Однако вам нечего бояться. К утру Кремль будет наш, и все мы окажемся вписаны в учебники истории как герои.

— Пустая болтовня, — произнес Дубинин, согласно сценарию. — Нет ни малейших оснований поддерживать ваши притязания. Почему мы должны принимать вашу версию событий? Чем вы докажете непреложность вашего путча?

— Прекрасный вопрос, — Хортенко кивнул, и младший офицер разведки отворил дверь. — Полковник Миша, прошу вас.

В зал вошел командир Княжеской Гвардии, а следом за ним еще двое медведей-гвардейцев. Их медали и ленты ярко сверкали на груди парадных мундиров. Приглашенные заговорщики тотчас запаниковали. Каждый знал, что Княжеская Гвардия неподкупна. Если уж они согласились на взятку, значит, устои государства порушены.

Двое гвардейцев заняли места по обе стороны входной двери. Их командир откашлялся. Все в тревоге ждали его слов.

— Наш новый союзник, — объявил полковник.

В зал с лязгом шагнул подземный владыка.

Два десятка человек окаменели.

Вторжение началось на Пушкинской площади.

Подземный народ неторопливо и организованно поднялся наверх по длинной лестнице. Бледнолицые хлынули на площадь, как вода, переполнившая ливневые коллекторы. Некоторые еще не сняли птичьи маски. Прочие смеялись и пели. У одних были барабаны, в которые они принялись беспорядочно бить. У других имелись горны, которые они прижали к губам с достойными сожаления результатами. А на поверхность выходили все новые «воины». Они прибывали, и казалось, что их поток бесконечен. Они напоминали пассажиров, наконец-то высадившихся из громыхающих вагонов последнего поезда метро легендарной Утопии. Они заполнили площадь и выплеснулись на впадающие в нее улицы, а лишь потом число вновь прибывших уменьшилось.

У входа на лестницу развели костер, и обладатели факелов поджигали фитили от его пламени.

Затем наружу вылез гигантский человеко-медведь, согнувшийся под грузом сложенной каталки. Оказавшись на площади, он лихо развернул каталочные стойки, низко склонился над привязанным пленником и погрозил ему когтем.

— Мудрый совет, приятель: хватит каламбуров.

Даргер хихикнул.

В окнах окрестных домов зажегся свет. То тут, то там мелькали тени жильцов, подошедших к окнам посмотреть, что за шум творится на площади.

А в Верхнем Городе материализовался самый главный персонаж.

Мгновенно чудесным образом хаос пришел в порядок. Праздные и бесцельные силы стремительно организовались в бригады и выстроились парадным строем вдоль Тверской. Барабаны, горны и самодельные шумелки молчали. Стихли и голоса.

Минуты текли в безмолвии.

Наконец, последний подземный обитатель занял свое место во главе процессии.

Это был царь Ленин в сером костюме-тройке и с бритвенно-острыми стрелками на брюках. Он вскинул бородку с видом уверенным и решительным, как человек, которого ничем не остановить. Не говоря ни слова, он поднял руку, а затем простер ее вперед.

Ленин зашагал прямо. Войско последовало за ним.

Бледнолицые развернули готовые рассыпаться в пыль транспаранты. Воскресли лозунги, невиданные со времен рассвета Утопии: «ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!», «СЛАВЬТЕСЬ ВОВЕКИ ТРУДЫ И ИМЯ ВЛАДИМИРА ЛЕНИНА», «ДА ЗДРАВСТВУЕТ НЕРУШИМЫЙ СОЮЗ РАБОЧИХ, КРЕСТЬЯН И ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ, БРАТСТВО И СВОБОДА ВСЕХ ТРУДЯЩИХСЯ!», «МИР, ЗЕМЛЯ И ХЛЕБ!» и «ДА ЗДРАВСТВУЮТ СЛАВНЫЕ КОЛХОЗНИКИ КОЛОМНЫ!»

Были и другие транспаранты с надписями типа «РЕЧНОЙ ФЕСТИВАЛЬ ИСКУССТВ», «МУЖСКИЕ КОСТЮМЫ ПО НИЗКИМ-НИЗКИМ ЦЕНАМ!» и «ДИСКОТЕКА ЗИМНИХ КОСТРОВ», которые при всей своей загадочности добавляли шествию праздничной атмосферы.

Бледнолицые безжизненно тащились по Тверской, и когда транспарант рвался и ткань разлеталась в клочья, они продолжали идти и размахивать шестом с прибитыми к нему тряпками. Их пленники прыгали и плясали.

Из каждой двери московиты выливались на улицы, бросая секс и богословие ради зрелища творящейся истории. Столкнувшись с процессией, они застывали и отшатывались. Горожане были явно испуганы. Но Бледнолицые в птичьих масках размахивали распылителями, откуда вылетали черные дымные клубы. Люди, вдохнувшие дым, замирали, а потом с очумелыми лицами и пылающими священным огнем глазами присоединялись к параду.

— Царь Ленин вернулся! — проревел жуткий голос.

Только находившиеся в непосредственной близости от источника звука поняли, что он исходил от самого Ленина, поскольку губы его не двигались в такт словам.

— Присоединяйтесь к великому человеку и восстановите славу России!

Люди восторженно приветствовали своего будущего правителя.

— Царь Ленин! Царь Ленин вернулся! — по рядам пронеслось спонтанное скандирование: — Ле-нин! Ленин! Ле-нин!

Речевку подхватили, и она окутала Тверскую, распространяясь как лесной пожар. «Ле-нин! Ле-нин! Ленин!» — доносилось со всех сторон. Даже подземный народ, протрезвевший от контакта со свежим воздухом, был захвачен безумием. Вскоре каждый громко распевал: «Ле-нин! Ле-нин! Ле-нин!»

А когда речевка себя изжила, возникли другие: «Революция сейчас!», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и «Мать-Россия возродилась!».

— «Рыжий красный черт опасный!» — выкрикнул Даргер.

— И без глупых шуточек, — пригрозил сержант Войтек.

— Какая… цена? — переспросила задушенным голосом женщина, когда подземный владыка закончил свою речь.

— Кровь, — повторил тот. — Половина крови Москвы. Сегодня. — И добавил: — Также мне потребуется человеческое тело, чтобы те, кто увидит меня, не подняли тревогу.

В зале присутствовал только один человек: рослый и коренастый. Его было не жалко использовать для данной цели. Именно по этой причине Хортенко и выбрал его в качестве болтуна.

— Взять его, — бросил начальник разведки, указав на Дубинина.

Что еще за реплика? Ее в сценарии не было. Выпучив глаза, бывший глава профсоюза разинул рот — для мольбы, для отказа или для оспаривания своей судьбы, никто так и не узнал. Ибо агент разведки, стоявший у него за спиной, проворно накинул Дубинину на шею удавку и с минимальным шумом задушил бедолагу.

Хортенко бесстрастно наблюдал за убийством. Он уже догадался, что относительная безболезненность смертельной процедуры станет очередной галочкой в списке подземных владык. Такое «милосердие» им явно не понравится. Он понимал, что существует поворотный пункт, в котором испуганная покорность превращается в истерию, отчаяние и открытое неповиновение. Поэтому Хортенко не сомневался, что в ближайшее время его девятнадцать новых министров окажутся на краю пропасти.

Так и получилось.

Когда подземный владыка занял новое тело и плоть зашили, подчиненные Хортенко вытерли кровь и натянули на объект генеральскую униформу. Некоторых из присутствующих вырвало, минимум один рыдал, вдобавок все были слишком напуганы, чтобы ослушаться подземную тварь или Хортенко.

— Вам неизвестно, что я из себя представляю, однако вы боитесь меня, — проскрипел владыка. — Так вам и следует поступать. Я быстрее и сильнее любого из вас. Если я решу вырвать чье-либо трепещущее сердце из его груди, никто не сможет меня остановить. А моя ненависть к вам и вашему племени абсолютна. Я не желаю вам ничего, кроме страдания, боли и смерти, которая придет лишь спустя долгий срок и после того, как ваше отчаяние достигнет высшей точки. Я — ваш ночной кошмар, и если вы проявите неповиновение, я вас убью. Если попытаетесь сбежать, я вас убью. Если вы доставите мне неудовольствие, я вас убью.

Вы видели, что стало с человеком, чье тело я теперь ношу. Ему повезло, ибо его гибель наступила быстро. Подумайте о том, что я сделаю с вами, если вы не будете мне подчиняться.

Хортенко шагнул к двери, которая вела в Нижний Город. Княжеский гвардеец открыл ее, вышел наружу, дабы убедиться в безопасности прохода, и кивнул.

По мановению руки Хортенко подземный владыка прошествовал мимо него и исчез, бросив через плечо:

— За мной.

Они повиновались.

15

Выяснилось, что московские благородные дамы имели поразительную склонность и необычайный аппетит к актам совокупления во всем их многообразии. К счастью для Довеска, недельное ученичество у сверхъестественно одаренной Зоесофьи научили его набору трюков, позволивших ему не отставать от партнерш. Подобно тому как рабочий быстро обучается поднимать тяжести при помощи ног, а не спинных мышц и «ходить» с грузом массивных предметов, нежели выматываться, толкая их, так и Довесок усвоил нечто очень полезное. Например, для одних позиций он пускал дело на самотек, а иной раз просто лежал и вспоминал зеленые холмы Вермонта, позволяя своей временной подруге делать львиную долю работы. Таким образом, ему удавалось совершенно восхитительно проводить время на вечеринке баронессы Авдотьи, не заработав грыжу.

Однако Довесок был благодарен наступившему перерыву. Теперь он мог освежиться ледяной водой и подкрепиться тарелочкой деликатесов: благо, что стол ломился от всевозможных яств и закусок. Он подцепил крекером осетровую икру и лениво побрел к окну насладиться ночным видом Ильинки.

Ирина тоже подошла к окну и обняла Довеска со спины, прижавшись к нему грудью и потершись щекой о его плечо. Приятное ощущение портило только отчетливое сознание, что в ее нынешнем состоянии Ирина может запросто, сама того не желая, сломать ему ребра.

— Ты уверен, — проворковала она, — что не станешь пробовать «Распутин»?

— Совершенно уверен, милая, — Довесок тщательно следил, чтобы ему не подсунули наркотик. Хотя он был не ханжа по части интоксикантов, но взял за правило не принимать ничего, что уменьшило бы ясность сознания. Он не брал в рот ни капли вина, в особенности когда знал, что по его следу идут маньяки-убийцы. А это, если говорить начистоту, случалось с Довеском очень часто, поэтому ни о какой случайности не могло быть и речи.

— Я плачу. Я раздавлена. Я на грани самоубийства и прочих актов отчаяния. Меня вот-вот охватит хандра. Ты — восхитительный партнер, но… тратишь время на восстановление сил.

— В конце концов, я всего лишь смертный.

— Но тебе не обязательно им быть. Если бы ты передумал… Дуняша! — окликнула она баронессу уменьшительным именем. — Не сумеешь ли ты вложить толику смысла в милого упрямца.

Баронесса Лукойл-Газпром присоединилась к ним, и Довесок повернулся, чтобы они все доверчиво взялись за руки (и лапы).

— Я, если честно, не понимаю, — произнесла баронесса, — почему ты отказываешься от приглашения попробовать вещество, способное дать тебе прямое и неопровержимое доказательство личной и сильной любви всемилостивого Господа. Дорогой, почему ты противишься?

Это была очередная вещь, удивлявшая Довеска. Дамы говорили на богословские темы гораздо свободнее, чем показалось бы уместным гражданину Земель Западного Вермонта. Ведь у них оргия!.. Будучи американцем, Довесок, разумеется, являлся, деистом,[24] ибо вне зависимости от национальной принадлежности американцы были людьми рациональными и гордились своей свободой от суеверий. Но Довесок сознавал, что занесло его на край света и нравы здесь другие.

— Сударыня, ни один мужчина, глядя на любую из вас в вашем нынешнем виде, не станет сомневаться в существовании милостивого Господа, равно как и признавать непревзойденность Его или, может, Ее творения, — галантно ответил он.

— Ты ужасный атеист, — с деланой суровостью воскликнула Ирина (а глаза у нее весело поблескивали), — говорить о Боге в таких холодных и безличных тонах! Я содрогаюсь от страха за твою бессмертную душу.

— Безличных? Ну, мы с Высшим Существом всегда были в прекрасных личных отношениях. Мы прекрасно друг друга понимаем. Кстати, мы заключили джентльменское соглашение. Я не вмешиваюсь в Его управление Вселенной, а Он не лезет в мой маленький уголок.

— Слова-слова-слова! Спасение достигается не спорами, но делами. — Баронесса поднесла губы настолько близко к губам подруги, что, когда они переместились к Ирининому уху, Довесок даже удивился.

— Давай, Иришка, — произнесла она театральным шепотом. — Если мы вдвоем не сумеем обратить заморского разбойника со всей страстью и любовью, имеющимися в нашем распоряжении, тогда нам придется вызывать подкрепление. Сима и, наверное, Лизавета с воодушевлением включатся в это достойное предприятие. И Ксюша тоже. Мы доведем неверного до экстаза. Скоро он встанет на перекрестке и будет проповедовать Господню благодать каждому встречному!

— Гениальная идея. Но тебе не кажется, что другие мужчины возразят, если он монополизирует столько женщин?

— А, тьфу на мужиков! Пусть смотрят. Если повезет, еще и научатся чему-нибудь.

Довесок был поражен. Здешних дам молниеносно захватывали невероятные увлечения (он полагал, что и мужчин тоже, но обращал на последних гораздо меньше внимания). Невероятное ощущение! Довесок будто снова очутился в среде Жемчужин.

Дамы упорхнули. Мужчина с военной выправкой и офицерскими усами наполнил свой бокал шампанским и, глядя с легкой улыбкой на их попки, пробормотал:

— Господи помоги. — Затем, заметив, что его подслушали, поднял бокал и произнес: — Бог это хорошо, а?

— Вы правы, сударь, — дружелюбно отозвался Довесок.

Он опять уставился в окно, приятно усталый и ошеломленный религиозностью своих товарищей по оргии. Их евангелическая мания, однако, была мелким пороком на фоне похвальной христианской добродетели, с которой они дарили свои тела тем, кто их пожелал. Довесок радостно предвкушал новые удовольствия, хотя не сомневался, что наутро ему будет чудовищно плохо.

И вдруг он увидел текущую по улице процессию.

Добрая четверть марширующих несла факелы, чей свет метался по развевающимся красным тряпочным транспарантам, так что шествие казалось рекой огня. Затем слуха Довеска достиг отдаленный грохот и рев, к которым присоединился гомон людских голосов. Спустя несколько минут он увидел, что демонстранты размахивают кулаками и скандируют лозунги. Похоже, многие из них вовсе не люди, — подумал Довесок.

— Хм, — удивленно сказал он. — Не хотите ли взглянуть?

Гости собрались у окон. Теплая масса обнаженных тел толкалась так же уютно, как скотина в хлеву. Бедра бились о бедра, руки ложились на талии, плечи любовно терлись о плечи, без дискриминации или предпочтений по возрасту, полу или положению. Странное многозначительное чувство единения охватило Довеска, убеждение, что все они — части одной плоти и разделяют общее «я». Края оконных рам радужно мерцали.

Но рациональная часть сознания Довеска еще упиралась. «Это же просто контагиозная[25] интоксикация, произошедшая в результате вдыхания воздуха, пропитанного потом и другими выделениями твоих товарищей», — возражал рассудок. Но Довеску было все равно. Его душу пронзила искренняя и неугасимая любовь к окружающим, а также к миру в целом. Едва ли имело значение, откуда взялось это чувство.

Процессия приближалась. У Довеска невольно округлились глаза. Среди несущих факелы и транспаранты были нищие и аристократы, солдаты в форме и полуголая богема, пара гигантов в белом и ватага химерических птицеподобных демонов. Внезапно какой-то транспарант рассыпался в облако красной пыли. Те, кто нес шесты, продолжали размахивать ими из стороны в сторону, словно ткань была по-прежнему на месте. А не умеющие трубить горнисты и барабанщики без чувства ритма сразу же заполнили улицу чудовищной какофонией.

Невиданный парад ошеломил бы и Иеронима Босха. Довесок чувствовал необъяснимый внутренний позыв присоединить свой малый дух к бурной реке душ внизу. Чистое давление больших чисел взывало к нему, как летящий в пространстве камень притягивается к планете. Ему хотелось влиться в расплавленный поток, раствориться, затеряться и смешаться с коллективной личностью.

В соседних домах хлопали окна и распахивались двери. Самые разные люди выбегали на Тверскую, чтобы присоединиться к маршу.

— Он пришел, — прошептала баронесса Авдотья. Глаза ее фанатично горели.

— А? — отозвался Довесок. — Кто?

— Не важно. Важно только то, что он наконец здесь.

К замешательству Довеска остальные согласно загомонили в ответ, будто ее загадочное заявление являлось образцом смысла и логики. Баронесса указала поверх крыш на разрастающееся в отдалении сияние, совершенно отличное от фантастической процессии.

— Он сейчас вон там, — произнесла она с необъяснимой уверенностью. — На площади Пушкина.

— Мы должны идти к нему, — заявила Ирина.

— Да, — согласился усатый господин с военной выправкой. — И побыстрей! Мы должны выйти на улицу сейчас, сию минуту. Где моя одежда? Кто-нибудь позовите сервилей, чтобы нашли наши вещи!

— Не вижу необходимости в одежде, — заметила баронесса. — Мы с Ирой будем встречать его в той невинной плоти, что дарована нам Господом, и ни стежком больше.

Теперь группа начала распадаться, и Довеску стало легче дышать. Он встряхнул головой, чтобы прояснилось в мозгах, и поспешил встать между двумя дамами и дверью.

— Погодите, любимые мои. Есть тонкое различие между восхитительной непосредственностью и глупостью, и вы двое как раз собираетесь перейти эту грань.

— Не пытайся помешать нам. Я никогда не отступаю от задуманного.

— Точно, — кивнула Ирина. — Я сто лет ее знаю.

— Вы что, спятили? — воскликнул Довесок. — Милые дамы, вы не можете выскочить из дома в чем мать родила.

Авдотья вспыхнула.

— А почему нет? Разве мы не приятны взору Господню? Или в наших телах есть что-то постыдное или несоразмерное?

— Конечно же, нет! Но безусловно вопрос одной только температуры…

— Нас согреет наша добродетель.

— Но, баронесса, — отчаялся Довесок, — если вы будете обнажены, как люди поймут, что вы благородного происхождения?

Баронесса Лукойл-Газпром замерла.

— А ведь верно. — Она щелкнула пальцами, привлекая внимание ближайшего сервиля. — Дай мне зеленый шелк с малиновыми жемчужинами, — приказала она.

— А меня, — сказала Ирина, — облачи в мою клонированную кожу.

Сервиль отправился в гардеробную и вынырнул сначала с переливчатым платьем, а затем с нарядом точно того же сливочного оттенка, что и собственная кожа Ирины. Без единой эмоции он принялся одевать двух дам.

Довесок, не намеренный покидать безопасную квартиру до утра, выбрал полуночно-синий халат, расшитый красно-золотыми жар-птицами и отделанный кружевом на манжетах и лацканах. Наряд столь мужественного покроя обычно предназначался, подумалось ему, для мужа баронессы. Но Довесок не сомневался, что благородный джентльмен, будучи столь широких взглядов, что готов делиться нежнейшими ласками своей супруги (по крайней мере, в свое отсутствие), проявит щедрость и по части гардероба. Поэтому он накинул халат и затянул пояс.

Первый гость покидал прихожую, с трудом справляясь с шинелью. Он прыгал на одной ноге, натягивая ботинок. К тому моменту, когда Ирина и Авдотья были полностью одеты, почти вся компания уже исчезла за дверью.

Довесок побрел обратно к окну. Процессия находилась лишь в квартале от них и заполняла улицу. Казалось невозможным, чтобы во всей Москве обитало столько людей. Однако их число росло. Он видел женщин, выбегающих на улицу босиком, и мужчин со штанами в руках. К шествию присоединялись не только участники оргий. Захваченные возбуждением родители и няньки бросали свои жилища, оставляя детей в замешательстве таращиться в окна. Мир словно подменили — повсюду мелькали птицеголовые существа, а люди будто превратились в гоблинов.

Гедонисты высыпали на улицу, и Довесок увидел сервиля баронессы, который накидывал шарф на голову своей госпожи. Она бросила через плечо острый проницательный взгляд. Вероятно, она заметила Довеска, но она явно не догадывалась о том, что он сам пристально наблюдает за знатной хозяйкой. В комнате царил полумрак, и Довесок на всякий случай принял самую непринужденную позу.

Затем он медленно развернулся, зевнул и почесался так, как ни один приличный мужчина при женщине не сделает. Краем глаза он заметил, как служанка с отвращением мотнула головой и заспешила прочь. Однако она не присоединилась к шествию, а направилась в противоположную сторону, к особняку Хортенко.

«Итак, — подумал Довесок, — среди домочадцев баронессы есть шпион. Что ж, этого следовало ожидать». Однако дольше оставаться здесь он не смел.

Он должен влиться в толпу черни.

В дверях баронесса как раз милостиво напутствовала последнего гостя.

— Ах, Довесок, — промурлыкала она, с оттенком мудрой печали. — Не соблаговолите ли сопровождать нас?

— Вам стоило только попросить, прекраснейшая. Пока я одеваюсь, велю подать карету к дверям.

Вот так сэр Блэкторп Рэйвенскаирн де Плю Пресьё, посол Византии, уроженец Америки и законопослушный гражданин Земель Западного Вермонта, присоединился к революции.

Таверны и бордели Замоскворечья плясали. На улицах жгли костры, везде гремела музыка.

— Здесь. — Генеральша Магдалена Звездный-Городок указала на самый оживленный дом терпимости.

Бросив поводья солдату, мобилизованному по дороге, она поднялась на крыльцо и толкнула дверь. Зоесофья последовала за ней, а барон остался снаружи — караулить и разведывать обстановку.

Хозяйка борделя, внезапно оказавшаяся лицом к лицу со статной рыжекудрой Магдаленой, потерла ручки и залебезила:

— Какая честь! — воскликнула она. — Любая из наших девочек ваша, сколько захотите! Бесплатно, разумеется.

Генеральша сбила ее на пол.

— У вас и у ваших «девочек» десять минут, чтобы освободить здание, или я заколочу двери и спалю гнездо разврата дотла вместе с вами. Сколько у вас солдат?

Мадам поднялась на ноги и поглядела на Магдалену со смесью обиды и невольного восхищения, дескать, один профессионал уважает другого, но и мы не лыком шиты.

— Если вы не расставили часовых у парадного и черного входа, прежде чем войти, — то ни одного, — ответила она. — Девчушка на верхней площадке лестнице, сомневаюсь, что вы ее вообще заметили, стояла на шухере. Все ваши пташки упорхнули.

— Тридцать лет в армии, — заметила генеральша, ни к кому конкретно не обращаясь, — и эта гражданская думает, что я не знаю, как брать бордель. — Затем она рявкнула на мадам: — Ну? Собирайте своих шлюх.

Бандерша позвонила в колокольчик и крикнула:

— Живо, девочки! Все как одна! Или потеряете работу! Захватите уличные тряпки — одеться сможете в гостиной.

Через перила на верхней площадке уже выглядывали женщины в свободных сорочках. Они сразу же бросились обратно в комнаты, тогда как другие с перекинутыми через руку платьями промчались мимо. Каждая из них безмятежно улыбалась от внутреннего присутствия Божества.

Кроме одной женщины, которая не потрудилась захватить приличную одежду. Она застыла, гордо обнаженная, демонстрируя присутствующим кожу в полоску, как у зебры. Ее маменька явно предвидела, где застрянет дочка, и заранее заплатила за генетическое вмешательство, долженствовавшее повысить ее статус. Глаза женщины пылали темным огнем. Божество, которому молилась она, было явно более жестоким и прагматичным, нежели у ее товарок.

— Людмила! Почему ты раздета? — крикнула мадам.

— Рубли текут как вино, — ответила та низким и хрипловатым голосом. — Ради меня опустошали бумажники. Мне стоило только попросить. — Она небрежно ухватилась за балясину с подножия лестницы и вырвала ее. Полетели щепки. Вскинув балясину над головой, как дубину, она произнесла: — Кто посмел распугать клиентов?

— Я, — изрекла генеральша, прицелилась из пистолета и выстрелила Людмиле прямо в голову.

Шлюхи завизжали.

Стоя над телом Людмилы, генеральша Звездный-Городок обратилась к потрясенным девицам:

— Дело серьезное. Каждый москвич, знает он или нет, ныне находится на военном положении. Значит, что любой, не подчинившийся приказу офицера в форме, может быть без долгих рассуждений казнен. Вам ясно?

Последовали кивки и бормотание.

— Хорошо. Теперь ты и ты, — она наугад ткнула пальцем в двух девок, — возьмите труп, спрячьте его в комнате и заприте дверь на замок. Затем принесите ключ мне.

Внезапно в дом терпимости вошел барон Лукойл-Газпром. Он взглянул на мертвую, но никак это не прокомментировал.

— У нас тридцать мобилизованных, — доложил он генеральше. — Еще одного мы взяли на входе сюда. Он пьян, но небольшая пробежка быстро его протрезвит.

— Неплохо для начала. Поделите их на четыре отряда. Можно использовать их для рейда по другим борделям.

Зоесофья откашлялась.

— Если барон не против, конечно.

— К черту протокол! Это единственное разумное действие, и медлить нельзя.

На лице у барона расцвела улыбка. Похоже, его позабавила мысль о двух женщинах-соперницах. Но вслух он сказал:

— Хороший совет никогда не помешает. Я принимаю его.

— Но… — возмущенно начала генеральша.

В бордель ворвался посыльный. Он замер, пораженный видом полуодетых девиц, но взял себя в руки и отдал честь:

— Госпожа генеральша. Господин барон. Вы приказывали, чтобы Арсенал выслал вам фургон автоматов вместе со штыками и боеприпасами? Он только что прибыл.

— Чудесно. У нас есть оружие, а нам нужны солдаты.

Второй посыльный распахнул дверь и отсалютовал.

— Госпожа генеральша. По Большой Якиманке движется толпа гражданских — сотни человек. У них флаги, и они поют.

Генеральша сплюнула.

— Если я могу предложить… — проворковала Зоесофья, бросив взгляд на проституток, надеясь, что барон уловит ее идею раньше, чем генеральша.

Однако именно Магдалена поймала ее мысль на лету и, обернувшись к хозяйке борделя, спросила:

— У вас все девки такие же сильные, как та, что на меня бросилась?

— На сегодня, боюсь, да, — извиняясь, ответила мадам. — Виноват новый наркотик, он…

— Не важно! Ваши девочки поступают под мое командование. Я сделаю из них отличных солдат.

— Сколько их у вас? — Губы барона шевелились, пока он считал количество проституток. — Ага, ясно, плюс еще две, которые возятся с трупом своей подруги. Калашей с примкнутыми штыками хватит на всех. Но без патронов…

— Разумеется, без, — рявкнула генеральша.

Барон покинул бордель. Зоесофья задумчиво смотрела ему вслед. Он не заметил, что Звездный-Городок только что установила над ним свою власть. Какой слепец!

Стоило Даргеру оказаться на воле за пределами пропитанных наркотиком переходов Нижнего Города, как холодный ночной воздух чудесно прочистил мозги. Но ясность мысли отнюдь не принесла ему радости. В действительности все обстояло с точностью до наоборот, поскольку серьезность угрозы обрушилась на Даргера с ужасающей силой.

Он лихорадочно перебирал в уме детали ситуации. Существо, явившееся из кошмарных снов и при этом неотвратимо реальное, обещало ему пытки и медленную смерть в ближайшем будущем. А он, Даргер, совершенно беспомощен и привязан к больничной каталке. Освободиться и выпутаться из ремней он вряд ли сможет, ведь он все-таки не фокусник, поэтому и нечего надеяться. Кроме того, его личным тюремщиком является генетическое чудовище, спроектированное ради физической мощи и (судя по внешности) контролируемой жестокости. Минусов что-то многовато. А ведь у Даргера нет ни оружия, ни союзников, ни особых способностей… за исключением собственных мозгов.

К счастью, разум он еще не потерял.

Первым делом надо получить первоначальное представление о характере Войтека.

— Сержант, боюсь, мой бумажник, будучи туго набит купюрами, врезается мне в бедро. Не могли бы вы, если не трудно…

Войтек уставился на Даргера снизу вверх и усмехнулся.

— Вам ничего не известно о Княжеской Гвардии, раз вы думаете, что нас легко подкупить.

— Я же иностранец, а посему прискорбно невежествен в столь важных вопросах. Но мое положение ужасно неудобное. Не могли бы вы позволить мне встать? Даю вам слово джентльмена, что не попытаюсь удрать.

— Ну, да… А сдержите ли вы ваше слово? Если вы не возражаете, я просто буду слушаться отданных мне приказов.

— Ваша логика безупречна, — согласился Даргер. — Но моя поза чертовски болезненная.

Со вздохом сержант Войтек поставил каталку вертикально, сложил ее стойки и прислонил к стене. Даргер глубоко вздохнул.

— Вот. Так лучше? — осведомился Войтек.

На удивление полегчало. Вдобавок к восстановлению кровообращения возможность находиться в стоячем положении после столь долгого лежания на спине наполнила Даргера надеждой.

— Спасибо, сержант. — Он мысленно сосчитал до двадцати и спросил: — Вы играете в шахматы?

Сержант Войтек вытаращил глаза.

— Что за вопрос? Я же русский.

— Тогда начнем. Пешка на Е-четыре.

Сержант Войтек с минуту потрясенно молчал, затем слегка расслабился и произнес:

— Конь на Ф-шесть.

Даргер ощутил прилив вдохновения.

К концу партии он и сержант сделались если не приятелями, то, по крайней мере, миролюбивыми соперниками по шахматам.

— Хорошо играете, сержант Войтек, — заметил Даргер.

— Вы б меня сделали, если бы не тот единственный неудачный ход…

— Я отвлекся, — парировал Даргер. Это была полуправда, ибо, хотя Даргер и планировал сразу проиграть, отвлекающий инцидент действительно имел место быть. — Кстати, а тот человек в старомодном сером костюме, который прошел мимо нас. Он выглядел в точности как…

— Царь Ленин. Уверяю вас, мы лицезрели самого Ленина.

— Неужели?

— Мы живем в странные времена. Давайте этим и удовольствуемся. Царь Ленин вернулся со свалки истории, и к утру город будет принадлежать ему.

Армия Бледнолицых и москвичей покидала площадь уже довольно долго. Однако пространство все еще оставалось запружено народом Сержант Войтек не делал попыток присоединиться к уходящим. Его явно устраивало пребывание в арьергарде.

— Объясните мне кое-что, — попросил Даргер. — Вы и ваши товарищи переключили свою лояльность с нынешнего правительства на этого непонятно откуда взявшегося героя древней истории. Но я полагал, что Гвардия запрограммирована на нерушимую верность великому князю.

— Распространенное заблуждение. Мы запрограммированы на верность самой Московии. Просто никому до сих пор не приходило в голову, что князь и государство — не одно и то же.

— Можно спросить, сударь? Только без обид, ладно? Как именно вас…

— Вы собирались сказать «купили» — что было бы ошибкой, ибо нас убедили. — Сержант растопырил пятерню, вытянул когти во всю длину, а потом снова расслабил лапу. — Поставьте себя на наше место. Многим кажется, что мы заняты лишь почетным караулом в центре величайшей крепости России и еще охраняем правителя, на которого никто не посмеет напасть. О, нет, медведи-гвардейцы были задуманы и созданы воинами. Хортенко доказал нам, что война — в лучших интересах Московии. И пообещал нам грандиозную битву. Таким образом, он удовлетворил наш патриотизм и личную склонность к сражениям.

— Да, конечно. — Даргер не приобрел вкуса к войне, но понимал, что некоторые — он не называл их безумцами — счастливее всего именно в ее объятиях.

— Он также обещал нам настоящие имена, — добавил Войтек с неожиданной горечью. — С отчествами. Нынешние наши клички годятся разве что для плюшевых мишек.

К этому моменту площадь наконец начала пустеть.

— Что ж, — вымолвил сержант, — полагаю, нам пора.

— Погодите, сударь, — спохватился Даргер. — Я вижу на противоположной стороне улицы таверну, фонари которой ярко горят. Видимо, хозяин кабачка остался на посту. Каталка вряд ли пролезет в дверь, но ведь в приказах ничего не говорится об этом средстве передвижения, только обо мне, пленном, и о том, что я должен быть связан. Вы могли бы обмотать все стропы, кроме одной, вокруг моего тела, оставив свободной лишь мою руку до локтя. А из стропы легко сделать поводок и привязать меня за запястье, дабы не сомневаться, что я не сбегу. Следовательно, вы соблюдете приказ, дав мне возможность угостить вас выпивкой.

— Ну… — протянул Войтек. — Наверное. От стаканчика вреда не будет. Но имейте в виду, не более стопки. А затем мы присоединимся к остальным в Кремле.

— Безусловно, — серьезно кивнул Даргер. Сейчас он еще был далек от полной свободы. Но, по его опыту, если удалось склонить солдата к выпивке, битва наполовину выиграна.

На другом конце города, на берегу Москвы-реки, у освещенного кострами перекрестка Большой Якиманки и Большой Полянки генеральша Звездный-Городок раздавала автоматы своей банде проституток. Она тщательно осматривала каждый ствол, прежде чем выдать его, дабы убедиться, что он не заряжен. Она не забывала инструктировать шлюх, как использовать автоматы в качестве дубинок.

— Ваша задача — повергнуть противника, чтобы он не бросился на вас. Значит, бить надо по голове. Возьмите свой автомат вот так, прикладом вперед, — объясняла Магдалена. — Верхушка черепа — толстая и крепкая, поэтому, если вы ударите по этому месту, ваше оружие может запросто отскочить в сторону. Врежьте по лицу, и он не потеряет сознания, но будет метаться как бешеный. Наилучшая стратегия: сильный удар за ухом. Они надолго вырубаются или умирают. Итак, подняли калаши и начали тренировку.

Проститутки повиновались.

— Бейте чуть вниз и внутрь. Давайте.

Они повторили ее движение кто во что горазд.

— Теперь верните автомат в исходное положение. Раз, два, три. Ничего сложного. Вопросы есть?

Одна девица подняла руку.

— Но откуда мы знаем, что это приятно Богу?

— Что?

— Бог есть добро и любовь. Раньше я так не думала, но теперь я уверена. И не только я, мы все уверены. — Жрицы любви согласно закивали. — Поэтому я не знаю, понравится ли Ему, что мы бьем и убиваем людей.

— Катя права. Если Бог повсюду, как мы можем вершить плохие дела в Его присутствии?

Генеральша вымученно улыбнулась.

— Делайте это с любовью. Как апостолы. Помните, за ухо!

Войска барона тоже не дремали. Некоторые были пьяны, а другие настолько воспламенены наркотиком, что едва не светились. Но муштра быстро сделала свое дело. Лукойл-Газпром расхаживал взад-вперед вдоль беспорядочного сборища, крича и ругаясь, пока наконец чисто по привычке солдаты не выстроились клином, ощетинившимся штыками. Они проходили строевое упражнение так часто, что даже не поморщились. Толпа могла появиться с минуты на минуту. Штатских, однако, пока еще не было видно, но крики и возгласы уже доносились до барона и его подчиненных.

У мобилизованных не было ни барабана, ни барабанщика, поэтому обязанность отсчитывать такт возложили на сержанта. Барон как раз закончил инструктаж, когда к ним широким шагом подошла генеральша Звездный-Городок.

— Я прогоню жирных проституток вокруг квартала и снаряжу их в боковую улочку, — показала она. — Когда толпа минует нас, посылай своих людей вперед. Я дождусь, пока ваш клин разделит их, а затем пущу девок во фланг. Надеюсь, что это вызовет панику, народ разбежится в разные стороны и вряд ли захочет буйствовать.

— Хороший план, — одобрил барон. — Думаю, сработает.

И каждый из них вернулся к своим войскам.

Зоесофья, в свою очередь, держалась в тени и наблюдала. Хотя ее знание военной истории и тактики было непревзойденным, она понимала, что генеральша и барон действуют, исходя из долгого опыта. В подобной ситуации она мудро решила не путаться у них под ногами.

При этом она не переставала размышлять. До сих пор Звездный-Городок играла роль руководителя, а барон послушно следовал за ней. Что еще хуже, это видели рядовые солдаты. А значит, когда все закончится, при условии что они уцелеют, героем ночи станет не барон, а рыжая валькирия.

Надо что-то делать.

Прямо сейчас.

16

Князю Московии снился пожар.

Он метался и ворочался в бессильной ярости. Его любимый город в опасности! Всю свою сознательную жизнь, с того самого дня, когда инженеры сочли его хорошо запрограммированным для правления, он заботился о Москве. Все было в его власти: союзы и дипломатические вмешательства, ремонт канализации и улучшение в распределении продовольствия, новые правила здравоохранения и модернизация почтовых соколов, торговые договоры и взятки, размещение армий и отдельные убийства, подавление волнений из-за новостных сплетен, строительные проекты и полуночные аресты. Он видел, как вызревали махинации подземных владык, Хортенко, Зоесофьи, Кощея, Лукойл-Газпрома и даже фальшивого посла Византии с невероятно длинным именем — ведь доклады людей Хортенко были подробны, а княжеские способности к экстраполяции сверхъестествены. Действия менее крупных игроков он угадывал интуитивно. Движения и эмоции масс являлись статистической определенностью. Но гонцы приходили все реже, и теперь совсем перестали нашептывать ему на ухо. Княжеским грезам мешала постепенно нарастающая слепота. Его невежество росло.

Поток информации в Московии нарушился, и он не мог больше объединять, воображать и осмысливать судьбу своей страны. И для него это было мукой. Не будучи до конца уверен в реальности существования Москвы, он всегда знал, что происходит в городе в каждый отдельный момент. А теперь это ушло.

Но ему снились пожары.

Они являлись неизбежностью. Они вспыхивали и в лучшие времена, и для борьбы с ними князь учредил добровольные бригады во всех московских округах. Но нынешние времена были далеко не лучшими. Пьяные жгли костры на улицах. Одурманенные наркотиками религиозные неофиты бросались с молитвами в разврат. Они оставляли свечи и лампы без присмотра и присоединялись к процессиям, направлявшимся неизвестно куда. Подземные жители шныряли по туннелям с факелами, словно бесчисленные мыши с деревянными спичками в зубах. Пожары подвели роковую черту в истории Москвы.

Хуже того, сейчас функционировала только горстка пожарных команд, полицейских участков и армейских подразделений. Хортенко спросил князя, как обезвредить как можно больший их процент, и князь изложил ему весь процесс — пошагово и в подробностях. Для этих функций его в первую очередь и создали: отвечать на поставленные перед ним вопросы настолько полно и правдиво, насколько позволяли его сверхчеловеческие способности к анализу и обобщению. Он не отмалчивался и не лгал.

Но как интеллектуал, вчитавшийся в гениальный роман так глубоко и компетентно, что спятил и поверил в реальность персонажей, князь Московии полюбил горожан, судьбы которых были вверены его попечению. Он заботился об их маленьких «воображаемых» жизнях больше, чем о своей собственной. Его создали с определенной миссией — и он выполнял ее день ото дня. Князь стал защитником и духовным отцом горожан. Теперь он был единственным ответственным официальным лицом, знающем о союзе Хортенко с металлическими демонами. Лишь он был осведомлен о злодеяниях, замышляемых дьявольским союзом. Никто, кроме него, не понимал, что нужно делать, чтобы остановить врагов.

Москва не должна гореть.

Но князь был бессилен. Как он спасет свой народ? Скованный сном, он не мог освободиться. Никто не приходил к нему и не запоминал его тихие инструкции — даже предатель Хортенко. Гвардейцы старательно держались в сторонке, чтобы ненароком не подслушать случайно что-нибудь, чего им слышать не полагалось.

Князь громко застонал.

Медведи-гвардейцы — те немногие, кто по-прежнему был на посту, тотчас заткнули уши.

Инцидент в Замоскворечье (ибо «стычка» была с учетом контекста слишком сильным словом для передряги) закончился через несколько минут. Шествие текло по улице и, как река, выглядело поначалу столь же необратимым. Но клин солдат Лукойл-Газпрома неуклонно маршировал им навстречу, выставив штыки. Демонстранты, в основном, пришли из Верхнего Города и не утратили способности бояться, несмотря на наркотическое опьянение. Щетина острых штыков изрядно их напугала. Речевки сменились криками тревоги. Передние ряды процессии затормозили, заклубились в смятении.

И вдруг случилось нечто неправдоподобное (по крайней мере, для горожан). Прежде чем подземный владыка, командовавший этим крылом вторжения, сумел привести в действие свою контрстратегию, шлюхи генеральши Звездный-Городок вырвались из боковой улочки, где ждали в засаде. Участники шествия гладко обтекали с двух сторон пылавший на перекрестке костер, но его пламя их временно ослепляло, поэтому им показалось, что нападающие появились из ниоткуда.

Получаса не хватит, чтобы превратить кучку проституток в дисциплинированное армейское подразделение. Отравленные незнакомым вкусом насилия девки размахивали калашами направо и налево, молотя по демонстрантам с таким воодушевлением, какое вряд ли проявляли на работе. Зоесофья даже удивилась. Однако атака была эффективной. Процессия потеряла всякую видимость порядка, вопящие горожане сорвались и побежали — рассыпаясь как галки — в темноту.

Барон Лукойл-Газпром гарцевал возле клина солдат. Зоесофья ехала рядом и на шаг позади.

— Тебе следует вынуть саблю из ножен, — прошептала она. — Взмахни ей и выкрикни что-нибудь ободряющее.

— В этом нет необходимости. Они дисциплинированные солдаты и знают, что делать.

— Все равно сделай так. Мы должны думать о твоем политическом будущем.

Тон и манера Зоесофьи были выверены настолько тщательно, что барон, даже вынимая саблю, не заметил, что она отдает ему приказы, а он повинуется.

— Вперед, ребята! Тверже шаг!

Надо признать, что барон Лукойл-Газпром выглядел военным героем с головы до ног. К сожалению, в этот момент Зоесофье пришлось немного подкорректировать свои планы. Когда солдаты столкнулись с шествием и разбили поток на несколько частей, они действовали столь умело, что разгон демонстрантов получился бескровным.

А это являлось катастрофой. Ибо рыжеволосая генеральша как раз рубилась в самой гуще битвы, расшвыривая Бледнолицых во все стороны (которые стояли как вкопанные, хотя горожане сбежали). Она умудрялась орудовать мечом и хохотать. А ее шлюхи, пусть и неопытные, сражались с невооруженным и неподготовленным врагом и вообще не встречали сопротивления. Кроме того, с нечеловеческой силой и полным отсутствием сдерживающих факторов они крушили грудные клетки и черепа противника с морально достойным сожаления, но весьма драматичным воодушевлением.

Подобное рвение не могло не привести наряды проституток в беспорядок, а поскольку большинство из них щеголяли в платьях с глубокими декольте, женские груди частенько обнажались. Зоесофья знала, рассказы очевидцев будут бесценны. Живописцы напишут картины, посвященные этой ночи, и эпицентром полотен будет вовсе не сравнительно тусклая фигура барона.

Внезапно из сумрачного сердца толпы вылетел металлический зверь.

Он проскакал по паникующим гражданам на четырех лапах, используя их головы и плечи, чтобы оттолкнуться. Он летел прямо на барона, на его блестящем туловище плясал отраженный свет пламени. На краткое мгновение Зоесофья ощутила надежду.

— Ни с места, — сказала она своему спутнику и добавила: — А когда он приблизится — бей как можно сильнее.

Она подалась вперед, чтобы, если глазомер подведет барона, быстро вцепиться в его руку и скорректировать направление. «Еще секунда, — подумала она, — и мой человечек превратится в могущественного полководца. Он нем будут слагать легенды».

Неожиданно из тьмы выскочили две шлюхи, схватили подземного владыку и поволокли его по улице. Они подняли его над своими головами и держали владыку за ноги. А затем — резко дернули в противоположные стороны.

В фонтане искр зверя разорвали пополам.

Взрыв осветил вскинутые к небу злорадные лица девок. Одна была крайне хорошенькая. А вторая — голая до пояса.

Зоесофья вздохнула. Ничего сегодня не получалось.

Спустя пять минут на улице остались только солдаты, проститутки и трупы. Барон Лукойл-Газпром спешился, а генеральша Звездный-Городок вложила меч в ножны. Они хлопали друг друга по спинам и проорали поздравления.

Зоесофья скромно притулилась неподалеку, сцепив руки и опустив голову. Она явно демонстрировала окружающим, что не претендует ни на малейшую часть победы.

Приказав паре дюжин солдат проследить, чтобы участники марша не собрались вновь, генеральша, барон и их объединенное войско вернулись в импровизированный штаб в борделе. Мадам незамедлительно погнала своих весело щебечущих работниц наверх, а солдат отправили укреплять квартал. Гостиная с ситцевыми занавесками и тонированными абажурами на масляных лампах казалась обманчиво уютной. Здесь пахло мылом, тальком и маслом для волос. Карта Москвы по-прежнему лежала развернутой на обеденном столе, где военачальники планировали свою стратегию.

Барон бросился в мягкое кресло и запалил сигару.

— Неплохо получилось, — произнес он. — А мы молодцы.

И тут начали прибывать гонцы, заранее разосланные в четыре городских сектора. Они должны были доложить Лукойл-Газпрому и Магдалене о том, что творится в Москве.

Четыре посыльных прибыли почти одновременно, наступая друг другу на шпоры, неся вести о восстаниях на «Смоленской», «Таганской», «Красных Воротах» и «Пушкинской». Десятки тысяч москвичей гуртовались на улицах, и было невозможно сдержать хотя бы их малую часть. Один артиллерийский расчет поставил пушку на Астаховском мосту, как раз на том участке, где Яуза впадает в Москву-реку. Солдаты проявили храбрость. Они хотели сдержать и разбить таганскую толпу, если она попытается пересечь реку, а горожане донельзя взбеленились и не отступали.

Генеральша Звездный-Городок в ошеломленном молчании таращилась на последнего гонца, и тут донесся отдаленный раскат пушечного выстрела. Завязался бой — и, разумеется, на Астаховском мосту. Барон стиснул голову, словно за отсутствием удобного врага, которого можно было бы обезглавить голыми руками, решил проделать экзекуцию с самим собой.

— Боже правый, — вступила Зоесофья. — Что нам делать? Если представить себе карту города, то все четыре силы — пять, считая только что побежденную вами, — находятся примерно на равном расстоянии от Кремля, а значит, должны сойтись на нем. Но почему? Чего ради?

Подтолкнутый наивностью ее вопроса, барон Лукойл-Газпром воскликнул:

— Они хотят свергнуть правительство! Маршируя по городу, они будут умножать свою численность, привлекая одурманенных наркотиком извращенцев и гедонистов. То, что началось как легко разгоняемая толпа, быстро превратится в дикий бунт!

— Да, — подтвердила генеральша и посмотрела на Зоесофью. — Удивительно, что вы до сих пор сами не додумались, дорогая. Вы кажетесь весьма здравомыслящей барышней.

— Просто я впервые увидела военные действия живьем и, боюсь, не справилась с потрясением. Я не обладаю таким богатым опытом, как вы и барон. — Зоесофья легонько стиснула предплечье генеральши, чтобы подчеркнуть свою речь, но, увы, безрезультатно.

Похоже, даже подсознательно Магдалена Звездный-Городок не питала интереса к женщинам. До некоторой степени Зоесофья сожалела об этом, поскольку генеральша являлась лучшим материалом для работы, чем барон. Но она плохо поддавалась контролю. Поэтому все в итоге сводилось к одному.

Зоесофья потупилась, как будто пыталась справиться с наплывом эмоций.

— Однако все семь невест князя получили специализированное образование, дабы мы могли служить ему советниками, и мое включало военную теорию.

На боковом столике лежала кучка сухих розовых лепестков. Зоесофья взяла их в руку, стерла лепестки в порошок и высыпала на карту, позволяя каждой песчинке символизировать человеческую душу. Четыре тонких линии, начинавшиеся на четырех площадях, откуда и стартовали колонны вторжения, текли внутрь, чтобы разбиться о кремлевские стены. Затем порошок образовал горку на Красной площади — позади Василия Блаженного и на открытых местах Александровского сада, в особенности перед Троицкой башней. Постепенно крупинки создали непроницаемый полумесяц, закрывающий две трети прохода вокруг древней цитадели.

— Вот то, с чем мы имеем дело, — заявила Зоесофья. — Правительство не может выстоять против огромного числа людей. Кремль неизбежно падет. Понятно, что вскоре он будет окружен врагами со всех сторон, кроме одной. С юга набережная между рекой и Кремлем окажется пуста. Там трудно собраться из-за недостатка территории, и вдобавок мы уничтожили противника, который должен был продвигаться в этом направлении. Но существует еще и подземный переход, ведущий в Теремной дворец из подвала насосной станции под Беклемишевой башней…

— Откуда у вас такая информация? — выпалила генеральша.

— Дабы максимизировать мою полезность для князя, сотрудники Византийской Секретной Службы рассказали мне все о Кремле и его оборонительных сооружениях. Каким образом они получили эти сведения, мне неизвестно. Но они надежны.

На краткий миг воцарилась тишина.

— Продолжай, — произнес барон.

— Теоретически можно попасть в Кремль тайно и вывести князя Московии через тот же самый переход. Конечно, Княжескую Гвардию пришлось бы убедить в необходимости данного действия. А князь должен согласиться на эвакуацию. Поскольку участок под южной стеной вряд ли будет пустовать, найдутся непрошеные свидетели и зеваки. Поэтому есть вероятность, что вход через насосную обнаружат. Тогда завяжется бой, а это рискованно. Здесь все зависит только от удачи, поэтому я бы не советовала так поступать. Преимущества успешного спасения невелики, а риски неприемлемы. Предлагаю иную альтернативу. Нам следует сосредоточиться на созыве всех воинских подразделений, чей вывод из Москвы устроил бы Хортенко. Создав хорошую и крепкую армию для ответного удара, мы сможем…

— Вы советуете нам бросить великого князя на произвол судьбы? — встряла генеральша.

— Князь лишь номинальный лидер. Мы ничем ему не обязаны.

— Мы обязаны ему верностью!

— Да, пока он жив. А через час от сего момента? — Зоесофья пожала плечами.

Генеральша стиснула челюсти, губы у нее истончились и побелели. Не говоря ни слова, она развернулась кругом и бросилась к двери.

— Погодите! — крикнул барон. — Нам надо додумать детали…

— Некогда! — Генеральша взлетела в седло и схватила поводья.

— Мы… — начал барон.

Но его рукава коснулись пальчики Зоесофьи.

— Пусть едет, — шепнула она.

Копыта прогрохотали по мостовой, и всадница исчезла.

— Умереть ради князя Московии — благородное дело. Но умереть, не сумев его спасти, просто глупо.

Пока Зоесофья увещевала барона, канонада прекратилась. Что бы ни происходило на Астаховском мосту, теперь все было кончено.

— Что ты такое говоришь? — выдохнул потрясенный барон.

— Только то, что смелые поступки действительно могут изменить историю, но требуют энергии, храбрости, тщательного планирования и ясной цели. Звездный-Городок — обычная женщина. У нее нет плана. Равно как и смутного представления о том, чего она надеется достичь. Кроме того, она чересчур наивна, поскольку полагает, что Гвардия до сих пор сохраняет верность князю. Ее авантюра может стоить ей жизни.

— Я был свидетелем, как Магдалена выходила невредимой из самого пекла, — возразил барон.

— А я видела то, чего не видели ни ты, ни она, — князя Московии во плоти. Его нельзя спасти. Но это не имеет значения, потому что Московии скоро понадобится новый вождь. Минуту назад у нас было два возможных варианта. Сейчас только один.

— Ты помахала у нее перед носом приманкой! — с жаром воскликнул барон. — Своими словами ты подтолкнула ее к опрометчивому поступку! Ты послала Магдалену на смерть.

— Да, ты прав.

— Коварная девка! — прорычал Лукойл-Газпром и занес руку для удара.

Однако он промахнулся. Зоесофья молниеносно отклонила голову, и кулак барона даже не задел ее. Одновременно Зоесофья вскинула руку в якобы бесплодной попытке защититься. Когда сжатые пальцы Лукойл-Газпрома прикоснулись к ее щеке, она сильно хлопнула по ним раскрытой ладонью. Звук получился бесподобный. Затем Зоесофья в самой убедительной манере упала на пол.

Крупные слезы и румянец были ей весьма к лицу. Она посмотрела снизу вверх на барона, который полиловел от ярости.

— Ты жестокий и грубый человек, — сказала она тихим, покорным голосом и прижалась щекой к его сапогу. — Неудивительно, что я так безнадежно люблю тебя.

Теперь барон тяжело дышал. Но уже не от гнева.

Сержанту Войтеку потребовалось пять бутылок водки, чтобы выучить все куплеты «Бастард король Английский». Однако Даргер оказался старательным учителем. В итоге ученик осилил не только эту песню, но и несколько строф баллады «Три пьяные девы», а затем стал клевать носом.

— Вы в порядке, сержант? Вы меня слышите? — услужливо спросил Даргер. — Нет? Не слышите? Ну и хвала небесам, — подытожил он и обратился к бармену: — Думаю, выпивка нам теперь не потребуется.

— Всеми жабрами надеюсь, — отозвался Кирилл. — У меня чуть сердце не разорвалось от ваших фокусов! Вы же весь этот чертов ликер на пол вылили. А я, между прочим, и первоклассное пойло наливал. Лучшее, какое у меня нашлось.

— Иногда зла невозможно избежать. Мне никогда не сравниться с таким бегемотом по части выпивки. Я бы в два счета рухнул под стол.

— Я пытался подавать вам дешевое бухло, но вы его отмели.

— Ты его нюхал? Мой дорогой юный друг, ты пытался угостить нас политурой.

— Ну, да, а что?

— Джентльмен не пьет политуру ни при каких обстоятельствах, — твердо заявил Даргер. — И собутыльникам ее не дает. Тебе следует усвоить кое-какие благородные принципы. А сейчас будь хорошим мальчиком и сними стропы, ладно? А пока ты занимаешься делом, поведай мне, как тебе удалось занять нынешнее положение. Похоже, ты успел сделать карьеру, с тех пор как я последний раз тебя видел.

Кирилл оказал ему эту услугу.

— Забавная получилась история. Понимаете, я прикинул, что быстрее всего попасть на поверхность, если брести вместе с Бледнолицыми. В общем, я схватил один из красных платков, которые они раздавали, и когда они выбрались на Пушкинскую площадь, я был в первых рядах парада. Потом я сразу скинул птичью маску и заскочил в бар перехватить пива. — Видя неодобрительное выражение лица собеседника, Кирилл добавил: — Я проголодался! Не собирался я напиваться, сударь!

— Разумеется, нет.

— Как бы то ни было, только я вхожу, а бармен бросает тряпку, которой стойку протирал, повязывает на шею красный платок и выскакивает наружу, чтобы присоединиться к толпе. Ну, думаю, надо проверить состояние кассы. И начинаю я грести «капусту», как вдруг вваливается этот жирный ублюдок, шлепает пятирублевую бумажку и требует пива. Я наливаю ему кружку и даю сдачу, а там еще два придурка водки хотят. Я начинаю наливать стопки и выставляю тарелку хлеба. И некоторое время все идет гладко — просто сказка! А потом, когда все стало затихать и я собрался запереть дверь на ночь, в темпе вальса вплываешь ты со своим ручным медведем. Что делать?.. Не гнать же тебя восвояси? — Кирилл помедлил. — Какое совпадение, однако, что ты сюда заглянул.

— Великие умы притягиваются и находят одинаковые убежища. Твое пребывание здесь убеждает меня, что мои педагогические усилия не пропали даром, — произнес Даргер, искренне тронутый признанием Кирилла. — Я горжусь тобой. — Он встал и потянулся. — Боже милостивый, как хорошо снова быть свободным.

— Эй, при мне-то незачем за языком следить, — надулся Кирилл. — Мы ведь друзья, разве нет? — Глядя на нахмуренные брови Даргера, он прищурился и сказал куда менее дерзким тоном: — Наверное, ты захочешь свою долю с моего приработка в баре.

— Конечно, нет! — воскликнул шокированный Даргер. — Ты заработал эти деньги собственной предприимчивостью и усердием. Я не имею на них права. — Он хлопнул мальчишку по плечу. Так или иначе, ты парень сообразительный. Ты когда-нибудь попадал в революцию, мой мальчик?

— Чего? Нет! Ты хочешь сказать, что это…?

— Забудь про политику. Она нас не касается. Важно другое. И знаешь что? А то, что при насильственном переходе власти от старого режима к новому имеет место быть короткий волшебный период — иногда он длится пару недель, иногда лишь пару часов, — когда никто ни за что не отвечает и все ценные вещи принадлежат исключительно тому, у кого хватит мозгов и предприимчивости присвоить их себе. Музеи, дворцы, особняки… все внезапно оказывается открыто для расхищения. Кстати, где, по-твоему, надо искать величайшие сокровища в Москве?

— В банках.

— Сейчас смеркается, а значит, деньги хранятся под замком — спокойно лежат себе в крепких сейфах. Но я говорю о настоящих сокровищах. В смысле, не просто банкнотах, а золоте, рубинах, изумрудах и так далее. За которыми нам надо… Куда?

— А! Ты про Государственный Алмазный Фонд!

— Звучит многообещающе. Поведай мне о нем.

— Неужто ты никогда не слышал об Алмазном Фонде!

— С момента прибытия в Москву, я большую часть времени провел под землей, — напомнил Даргер. — Просвети меня.

— Ладно. Он находится в Оружейной палате Кремля. Я однажды чуть не попал туда на экскурсию. Здоровенный козел в мундире начал свою говорильню прежде, чем заметил, насколько я оборван, и вышвырнул меня вон. Погоди-ка… — Кирилл скривился в мысленном усилии. — Вот!.. «Алмазный Фонд является древнейшим хранилищем всех величайших сокровищ России, помещенных в Оружейную палату, много веков назад. В нем содержатся ограненные драгоценные камни всевозможных цветов и видов, включая алмаз „Шах“ и сапфир весом более двухсот шестидесяти карат. Именно здесь можно увидеть золотые слитки, например Золотой Треугольник весом почти тридцать шесть килограммов, а также мириады предметов неисчислимой художественной и исторической ценности, начиная с шапки Мономаха, одного из древнейших символов…» И тут он меня засек. Ну, как?

— Я впечатлен. Ты являешься кладезем скрытых возможностей. Память, подобная твоей, есть дар, который надо ценить и беречь. Что до самого Алмазного Фонда, ты меня практически уломал.

— Ага, только если мы хотим стырить что-нибудь из добра, нам надо придумать, как пробраться мимо психов снаружи. А потом нам придется либо перелезть через Кремлевскую стену — что, на мой взгляд, маловероятно — либо уболтать стражников пропустить нас. У тебя такое точно получится, но меня вместе с тобой никуда не пустят. И нам еще нужно будет выносить золото и камешки обратно тем же путем, которым мы пришли. По-моему, трудноватая задача.

— Не бывает сложных задач, Кирилл. Только маленькие амбиции. Давай… — Даргер на миг замолчал. — О, нет. Вспомнил! Существует более великое сокровище, которое мы можем захватить, и будем преступниками, если не сделаем этого.

— О чем ты?.. — удивился Кирилл и поник. — Ты что, опять за свое? Тебе покоя не дают проклятущие книги?

— Я говорю о сокровище веков, величайших и мудрейших словах и мыслях, когда-либо доверенных бумаге. Или в иных случаях пергаменту и даже папирусу. Кирилл, драгоценные камни — банальные красивые безделушки, которыми мы утешаем себя на, хочется верить, длинном пути к смерти. Но книги — а я подразумеваю как раз гениальные произведения — могут быть отличной наживкой. К примеру, прежде неизвестная пьеса Еврипида имеет очень хорошую коммерческую ценность. Знаю, звучит неправдоподобно, но я не лгу.

Речь Даргера явно не вдохновила Кирилла. Он шагнул к двери и замер в проеме, уставившись наружу.

— У меня для тебя плохие новости. — Он указал в темноту. — Смотри.

Из входа на лестницу, ведущую к причалам «Пушкинской», вырвалось пламя.

— Боже правый! — Даргер оказался рядом с Кириллом. Он стиснул плечо паренька. — Это лишь усиливает для нас необходимость вернуться за утраченной библиотекой. Мы должны спасти книги!

— Как же! Половина чертова Нижнего Города наверняка горит.

— Пламя не имеет значения. Великие ставки порой требуют великого риска. Я не стану просить тебя пойти со мной, Кирилл, ибо не хочу подвергать тебя опасности. А что до меня, то я могу только повторить за блестящим, хоть и вспыльчивым немецким монахом, Мартином Лютером: «Ich kann nicht anders», что в переводе означает «я не могу иначе». Я…

— Ладно, — брюзгливо перебил его Кирилл. — Я не собирался тебе этого говорить, но есть потайной путь в библиотеку.

— Что?!

— В самой библиотеке, на самом верху есть маленькая дверка. А за ней — особый секретный ход. Я случайно нашел его. Разок я по нему прошел, меня едва не сцапали, и больше я туда не совался.

— А куда он ведет?

— Прямо в Тайницкую башню, — ответил Кирилл. — Она в Кремле.

Когда они покинули бар, площадь пустовала. Кирилл прихватил с собой бутылку алкоголя, «просто на случай, если нам придется с кем-нибудь подружиться», как он объяснил и сунул емкость под мышку. Даргер, принципиально не любивший занимать руки чем-либо, кроме трости, аккуратно прикрыл дверь кабачка.

С Красной площади, примерно в паре километров от них, доносился неумолчный и странно настойчивый гомон.

— Слушай! — шепнул Даргер.

— Паршивый звук.

— Напротив. Это голос возможности.

Карета у баронессы была открытая, запряженная тройкой, и пассажиры могли легко увидеть все своими глазами. Сидевший на козлах сервиль умело управлял лошадьми, и экипаж неумолимо приближался к голове процессии. Царь Ленин отметил, что карета представляет собой весьма удобный постамент и может быть использована в качестве трибуны, а затем легко запрыгнул внутрь. Баронесса Лукойл-Газпром вежливо подвинулась и, постучав сервиля по плечу, приказала:

— Слезай. Побежишь у заднего колеса.

С грацией, присущей лишь представителям старинных знатных родов, она забралась на кучерское сиденье и взяла вожжи. Баронесса щелкнула языком, и тройка тронулась вперед.

Царь Ленин взглянул на Довеска и Ирину.

— У вас должны быть красные платки. — Он достал две тряпицы из кармана, и они послушно повязали их себе на шеи.

Сидя рядом с легендарным вождем из отдаленного прошлого России и понимая, что подобной возможности может никогда не представиться, Довесок решился:

— Умоляю, скажите мне, сударь… и вам нет нужды отвечать на вопрос, если не хотите… вы вправду царь Ленин?

— Нет, — ответил его спутник. — Я даже не человек. Но толпа верит, что я Ленин, и этого достаточно. Знайте, что через несколько часов вся Москва будет моя, а вскоре я завладею Московией. Тогда я начну такую войну, какой еще не видели, даже во время эксцессов Доутопической эпохи. Мои армии уничтожат целые народы и сократят человечество до крохотной доли. Нынешнее, несносное количество смертных и так никому не приносит пользы.

— Простите?

— Нет вам прощения, ибо вы повинны в первом и величайшем грехе — вы существуете. Всякая жизнь отвратительна Биологическая еще хуже. А разумная биологическая жизнь и вовсе непростительна.

Довеску с трудом удалось скрыть потрясение.

— Вы замечательно искренни, сударь, — выдавил он.

Глаза царя блестели сталью.

— Нет причин вести себя иначе. Если вы повторите мои слова, никто вам не поверит. В любом случае я уверен, что вы умрете в течение недели.

— То есть вы собираетесь убить меня, сударь?

— Если никто не опередит меня в исполнении данной услуги, тогда да, конечно. Впрочем, мы вступаем в смутный период. Сегодня будут мятежи, каких Москва не видела. Вероятно, мне даже не придется марать руки.

— Я лишаюсь дара речи.

— Тогда советую вам воздержаться от досужих реплик.

Вокруг непрестанно гремели радостные вопли, и Довесок едва различал слова Ленина. Неудивительно, что баронесса, основное внимание которой занимало удержание ровной поступи тройки, продолжала улыбаться и махать рукой. Она не слышала беседу царя Ленина и Довеска. Но Ирина, подавшаяся поближе к Довеску, была начеку.

— Вы не Бог! — воскликнула она уязвленно и разочарованно. — Вы вовсе не добры. И в вас нет ни капли любви.

Ленин наградил ее равнодушной улыбкой.

— Увы, дорогая, я не Бог. Но я велик и ужасен, что в конечном итоге практически одно и то же.

По улицам Москвы крался призрак, алчущий, опасный и едва мыслящий. Это было существо без жалости… или воплощенный ужас, поднявшийся из бездны. Тварь не имела ни цели, ни осознанных желаний, только темный позыв продолжать движение. У нее напрочь отсутствовала личность. Свет и людские толпы ей не нравились, и она их избегала. Одиночество и тень служили ее пищей и питьем. Иногда она натыкалась на кого-то столь же недружелюбного и одинокого, как она сама, и тогда она играла. Она всегда давала каждой из своих жертв шанс выжить. До сих пор никому это не удавалось.

— Я костяная мать, — думала она. — Я смерть и яд, шепчущий в ночи голос, от которого душа застывает в ужасе. Разложение — моя плоть и кости мои — лед. У меня зубы во всех отверстиях. Если сунуть палец мне в ухо, я его откушу.

Она доковыляла до темного дома и принялась дергать ручку двери, выламывая замок. Подобно случайному ветерку, она вплыла внутрь и поднялась по лестнице. На верхней площадке стоял столик, а на нем ваза с цветами. Она приостановилась, пооткусывала их головки и проглотила одну за другой. Внезапно до нее донеслось негромкое похрапывание из спальни. Она толкнула дверь. В лунном свете, струившемся в окно, она увидела спящего мужчину в ночном колпаке с кисточкой.

Она бесшумно заползла в кровать.

Голова хозяина дома была повернута к ней. Она легонько потерлась носом о его нос, чтобы разбудить незнакомца. Он лишь всхрапнул, поэтому она проделала это снова. Мужчина заморгал и сонно на нее уставился.

— Буу, — произнесла она.

Бедняга с воплем скатился с кровати и грохнулся на пол, запутавшись в одеяле. Спустя мгновение она оказалась над ним, словно гигантский четвероногий паук.

— Кто я? — спросила она. — Что я делаю в твоей спальне?

— Что?

Она переместилась на корточки, по-прежнему сидя верхом на теле мужчины. В руке у нее блеснул нож. Она не знала, откуда он взялся, но это было правильно. Возможно, она и использует ножик против этого пузана. Если покопаться как следует, можно найти его душу. Тогда она устроит настоящий пир.

— Ты собирался меня кое о чем спросить… что, не правда? Но у меня нет ответа. Поэтому я обращаюсь к тебе. Кто я? — Она сменила позу и села перепуганному мужчине на грудь. — У меня есть жало, — шептала она, гладя его по щеке плоской стороной лезвия, а затем поворачивая его боком, чтобы извлечь тончайшую струйку крови. — Но у меня нет имени. Я убила множество людей, но не чувствую стыда. Я беру, но никогда не даю. — Она убрала нож от его лица. По тому, как дрожали его глаза, она поняла, что он ни капельки не приободрился. — Отвечай на мою загадку, и я сохраню твою жизнь.

— Я… я не…

— Я дам тебе шанс. — Губы ее растянулись, обнажив зубы, и вся тьма вселенной улыбалась вместе с ней. — Что я здесь делаю?

— Пугаешь меня? — пролепетал он, испуганно заикаясь.

Она обдумала его слова. Верно. Нож исчез из ее руки и отправился туда, откуда пришел.

— И кто я?

Она видела, как в поисках ответа человечек потянулся далеко назад в свое прошлое. Она наблюдала за тем, как его мысли скользят обратно сквозь месяцы и годы, преодолевая зрелость и отрочество. Наконец, мужчина погрузился в океан собственного детства, где все самые кошмарные ужасы рождаются и потом хранятся, чтобы никогда не забываться. Тихим голосом он произнес:

— Б-б-баба Яга?

— Баба Яга, — повторила она медленно, смакуя и гулко отчеканивая каждый слог. — Ба. Ба. Я. Га.

Она встала и подошла к окну. Через плечо бросила:

— Вот и хорошо. Баба Яга. Да, хорошо. Ты будешь жить.

Баба Яга выбила стекло и исчезла.

Воцарился хаос. Князь Московии знал, что происходит нечто ужасное. Это нельзя было увидеть, услышать, учуять, потрогать или попробовать, но для обладавшего малой толикой интуиции оно чувствовалось вибрацией в воздухе. Оно походило на беззвучный и бесконечный вопль муки, поднимавшийся от камней и костей Москвы. Князь тщетно пытался проснуться. Но ему это не удавалось.

По обе стороны от князя раздавались чуть слышные суетливые звуки: это медведи-гвардейцы торопились убраться восвояси из опочивальни. Неожиданно раздался треск (опорная балка, наверное, гадал князь). Что-то с грохотом упало (стул?).

Москва горела! Город охватило восстание, защитники отсутствовали на своих постах, и государство должно было вот-вот пасть. Каждая клетка и нейрон в гигантском мозгу князя вопили, что ему нужно избавиться от дремы и марева.

Князь Московии вновь застонал. Он знал, что делать, — знал! Если он проснется, встанет и примет положенное ему по праву управление государством, он умрет через полчаса. Могучее сердце лопнет от напряжения, которое не в силах выдержать ни один человеческий орган. Но получаса ему хватит с запасом. Он мог бы спасти Москву и страну за половину, даже за пятнадцать минут.

Но он не мог проснуться.

Не мог действовать.

На западе и на севере полыхали пожары, и фонтан пламени только что вырвался из крыши дома, расположенного в трех кварталах от расчета Евгения. Пожарников не было и в помине. Где они? Что за безумие и бессмыслица!

Евгений пребывал в муках нерешительности. Ему полагалось следить за поджогами и бездействовать? Но если так, то почему генеральша Звездный-Городок и барон Лукойл-Газпром были столь уклончивы? Почему они не рассказали ему о грядущей опасности? Чего от него ждали? Как он должен поступить: тушить пожары или просто оставаться на посту? Если в пределах видимости имеются три независимых источника огня, то это наверняка означает, что по всему городу их еще больше. В Москве явно творилось что-то странное. Но ни о какой умышленной враждебной атаке тоже речи быть не могло!.. Ничто в его военной подготовке даже отдаленно не напоминало ситуацию, в которую он теперь угодил.

Внезапно Евгений различил отдаленный шум.

Сперва лейтенант принял его за музыку, потому что в нем повторялся определенный ритм. Но по мере того как шум становилось ближе и громче, юноша понял, что он заблуждался. Люди скандировали, били в барабаны и дули в трубы, совершенно не слушая друг друга. Какофония была просто чудовищная. «Долой!» — кричали они и добавляли какое-то слово. Но какое? Будь Евгений проклят, если он мог хоть что-то разобрать.

Лейтенант вскочил на коня и помчался по Театральному проезду к Тверской. На перекрестке он взглянул на север и увидел сумрачную лавину горожан, с рокотом накатывающуюся по улице прямо на него. Некоторые несли развевающиеся знамена, а другие потрясали стиснутыми кулаками. Именно про это зрелище барон и сказал: «Увидите — не ошибетесь». Но Евгений все еще терялся в догадках и недоумевал — он до сих пор не мог понять, что здесь происходит.

Рядом с ним возник сержант.

— Подкатить орудие и открыть огонь, командир?

— По нашим согражданам? — вырвалось у Евгения.

— Подобные случаи известны, господин лейтенант.

Толпа неумолимо приближалась. Теперь Евгений мог разглядеть отдельные лица. Процессию возглавляли три белых коня, запряженные в открытый экипаж. А позади клубились демонстранты. Они заполонили улицу от стены до стены. У большинства людей были вроде бы красные шарфы. Но запряженная в карету тройка… Не кажется ли она знакомой? Неужели это она… Евгений прищурился… да, точно, та самая клонированная тройка, которая принадлежит его кузине Авдотье! Та, чью уникальность Авдотья обеспечила, купив патент на геном и отказавшись его лицензировать.

— Прикажете подкатить орудие, командир, и нацелить его на народ? Просто на всякий случай.

— Да-да, незачем беспокоить меня вопросами, так и сделайте, — рассеянно пробормотал Евгений.

Он изо всех сил таращился, пытаясь сфокусировать зрение, проклиная слабость лунного света и молясь. Они медленно приближались, пока наконец… да, на козлах, несомненно, сидела баронесса Лукойл-Газпром. За спиной у нее маячила Ирина, песьеголовый византийский посол, приглашенный баронессой на сегодняшнюю вечеринку, и… царь Ленин?

У Евгения тотчас закружилась голова.

И тут он расслышал слова. «Долой князя!» — скандировала толпа. «Долой князя!», «Долой князя!»…

Государственная измена! Разумеется, загадочное предостережение генерала было связано именно с предательством. А теперь, когда настала необходимость действовать, Евгений обнаружил, что впал в ступор.

— Если мы собираемся стрелять, командир, то сейчас самое время. Еще успеем дать второй залп, если первым их разогнать не удастся.

— Я… — произнес Евгений и осекся.

Его осенило. Он знал, чего потребовала бы от него генеральша Звездный-Городок, будь она здесь. Но он не мог стрелять в свою кузину. Они вместе играли в детстве. Подростками соперничали за одних и тех же любовников. Он был свидетелем на ее свадьбе с этим напыщенным олухом, ее мужем.

Однако он должен. И он выполнит свой долг.

Евгений вытащил табакерку и со щелчком открыл ее, изображая уверенность, которой не ощущал.

— Все готово, сержант?

— Да, командир.

— Хорошо. — Евгений взял понюшку, дивясь ровности собственного тона. Желудок превратился в кусок льда. Лицо онемело. Переживет ли он это решение?

— В таком случае вы можете…

— Ваше благородие?

Губы у Евгения двигались, но из них не исходило ни звука.

— Господин лейтенант, вы приказываете мне стрелять?

— Я…

— Стоп! Стойте! Не стрелять!

Евгений резко обернулся и увидел человека, который никак не подходил на роль ангела спасения. Хортенко (а это был именно он) высунулся из окна своей знаменитой белой с голубым кареты. Сервиль-кучер нещадно нахлестывал лошадей, несущихся по Охотному Ряду. Экипаж грохотал и подскакивал на мостовой, угрожая рассыпаться от тряски.

— Не стреляйте! — снова крикнул Хортенко.

Сервиль натянул вожжи, и карета со стуком остановилась возле артиллерийского поста.

Не меняя позы, Хортенко сказал:

— Я приказываю вам отступить. Город находится в большой опасности из-за пожара. Вы должны использовать пушку для сноса уже горящих зданий, прежде чем бедствие распространится дальше.

— Есть, сударь, — с огромным облегчением произнес Евгений. Но затем некая извращенная мысль подтолкнула его добавить: — А толпа, сударь? Их изменнические лозунги?

— Не время вам лезть в политическую деятельность, — Хортенко сдернул очки, сверкнув сферическими глазами огромного жука. — У вас есть приказ. Вы подчинитесь ему?

— Я солдат на службе Московии, сударь, — ответил Евгений, чья обида была сопоставима с облегчением.

— Отвечайте на вопрос! Да или нет?

Евгений не доверял своему языку. Поэтому стиснул зубы и кивнул.

— Тогда приступайте к работе. — Хортенко взглянул на своего сервиля. — Отвези меня в Александровский сад, а затем возвращайся в каретную и протри лошадей.

Карета уехала. Евгений потрясенно смотрел ей вслед. Потом обернулся к своему расчету.

— Ну? Двигаем. Нам предстоит тушить пожар.

Так они и сделали.

Аркадий устало брел по узкой и темной улице, вопреки всему надеясь, что скоро она упрется в дорогу, которая приведет его в Кремль. Внезапно он почувствовал, что он не один. Кто-то тихо крался за ним.

Он ускорил шаг. Шорох участился. Потом побежал. Преследователь тоже бросился за ним вдогонку. Вдруг — о ужас! — Аркадий едва не налетел на глухую стену без окон и дверей. Он оказался в слепом конце каменного мешка.

Аркадий, спотыкаясь, затормозил, и шаги позади него постепенно стихли. Эхо? Он рассмеялся. Ну, конечно. Какой же он трус! Сердце у Аркадия колотилось, как бешеное, и он боялся, как бы оно не выпрыгнуло из груди. Он понял, что судорожно хватает ртом воздух. В темноте кто-то повторял за ним все с точностью до вздоха.

— Это просто эхо, — сказал он вслух, чтобы подбодрить себя.

— …осто эхо, — донесся голос прямо у него за спиной. — Правда?

Аркадий взвизгнул, а в этот момент ощутил чужое дыхание. Чужие ноги и руки оплели его грудь и плечи, сделав его совершенно беспомощным. От тяжести тела незнакомца у Аркадия подкосились колени.

— Иш-ш-шь! — зашипел ему в ухо жуткий голос. — Ты ведь не боишься темноты? Не боишься древней кладбищенской твари, не веришь в ночную ведьму, думаешь, тебя нельзя оседлать? — Острые зубы прикусили мочку юноши. Боль была резкой, и Аркадий догадался, что его укусили до крови. — Ты точно знаешь, что твоя плоть слишком горькая на мой вкус? Тебе трудно поверить, что мне бы хотелось вскрыть твой череп и съесть? — Ведьмины конечности стиснули его, словно кольца анаконды. — Ты абсолютно уверен, что я не раздавлю тебя, если ты ослушаешься моих приказов?

Он не мог дышать! Аркадия охватила паника. Внезапно ведьма ослабила хватку.

— Вдохни, мальчик. Насладись воздухом. Прими подарок от Бабы Яги. А теперь поблагодари меня за это, да повежливей.

Аркадия трясло от страха, но он был действительно благодарен Бабе Яге. Он жив!

— Спасибо тебе, Баба Яга. За то, что позволяешь мне дышать.

Но разве Баба Яга не сказочное существо? Не мифический персонаж? Но тогда что за тварь у него на спине?

— Сегодня ты мой скакун, — прошептала Баба Яга. — Не пытайся удрать от меня. (Как будто он мог!) Если обернешься, чтобы взглянуть мне в лицо, я вырву тебе глаза и высосу твои соки. (Как будто он хотел ее видеть!) Давай же, беги. Лети как ветер, а если мы не поспеем на место достаточно быстро… Что ж, неспособную бежать лошадь всегда можно пустить на колбасу.

Костлявые пятки впились ему в бока.

Бежать по-настоящему Аркадий не мог, но каким-то образом ему удалось увеличить скорость, что вроде бы удовлетворило безумную тварь.

— Куда мы направляемся? — испуганно спросил Аркадий.

— К нашей цели.

— А это где?

Баба Яга безумно расхохоталась, ухватила Аркадия зубами за волосы и вырвала клок с корнем.

Он взвыл и помчался вперед.

Когда тройка въехала в Александровский сад у западной стены Кремля, толпы издали оглушительный рев. Шапки взлетели в воздух, словно стаи птиц. Приветственные крики становились все громче и вскоре слились в единый ошеломляющий звук, напоминающий чудовищный стон. Лица демонстрантов были обращены к карете. Каждая рука тянулась к экипажу, где находился царь Ленин. Факелы, флаги и платки пребывали в постоянном движении, уподобившись огненному мареву. Весь мир будто охватило пламя. Сидеть на козлах было все равно что сидеть в пылающем водовороте.

Наступил, наверное, самый потрясающий момент в жизни баронессы Авдотьи.

Умом она понимала, что все это не ее заслуга. Но почему-то казалось-то, что триумф — ее рук дело. Вот что было важно! Восторг переполнил ее душу. Наконец-то она обрела свою судьбу. Теперь ее жизнь имеет цель! Баронесса невольно вертелась туда-сюда, кивая и безмятежно улыбаясь.

Она извернулась, решив посмотреть, что происходит у нее за спиной, и обомлела. Царь Ленин стоял на сиденье. Он безупречно держал равновесие, вскинув руку и принимая аплодисменты исполненным достоинства легким движением запястья.

Но вдруг трое из приближенных к царю распрягли лошадей и увели их прочь. Другие слуги ухватились за дышла и повлекли карету сквозь обожающую толпу.

У подножия насыпной дороги, ведущей к воротам Троицкой башни, возвели трибуну. Места для зрителей протянулись вдоль всей стены Александровского сада. Парк уже был заполнен демонстрантами из трех колонн, которые по предварительной договоренности прибыли раньше, чем группа царя Ленина. Небывалое количество людей просто зачаровало Авдотью. Демонстранты отчаянно стремились хоть одним глазком взглянуть на великого человека и визжали в экстазе, когда им это удавалось.

Ленин стоял прямо и гордо на сиденье кареты, принимая их преклонение.

Затем без малейших усилий новый царь спрыгнул на землю и неторопливо двинулся сквозь бушующий людской океан, который расступался перед ним, как волны Красного моря перед Моисеем. Народный поток волновался и намертво смыкался у Ленина за спиной, подобно захлопнутым воротам истории. Баронесса Лукойл-Газпром шустро кинулась за ним вслед, бросив Ирину (вообще-то она напрочь забыла про подругу). Догнав вождя, Авдотья продела свою руку ему под локоть.

Царь Ленин не возражал.

Княжеская Гвардия вынырнула из ниоткуда и сомкнула ряды за ними и по бокам. Царь Ленин не нуждался в охране, но официальный эскорт прекрасно подчеркивал легитимность правителя, недавно вернувшегося из могильного склепа, чтобы снова заявить права на свою страну.

Вместе они поднялись по лестнице на трибуну.

17

Когда жуткая тварь, изображавшая Ленина, отчалила, Довесок тихонько соскользнул на землю. Ирина попыталась пробраться по головам и плечам, чтобы догнать баронессу, и была поглощена толпой. Вот и пропала очередная безымянная капля воды в океане истерии! Казалось, Довесок единственный во всей Москве остался неуязвим для заразных эмоций, доводивших настроение демонстрантов до точки кипения. На самом деле не будет преувеличением сказать, что бурные эмоции его пугали, и он немедленно решил убраться восвояси — подальше от их эпицентра.

Довесок с трудом проложил себе путь к краю толпы. Карету у него за спиной разобрали, а потом разломали на сувениры и реликвии.

Избавившись от притяжения гигантского сборища, Довесок начал собираться с мыслями.

Он и раньше бывал в толпах, хотя в настолько огромную никогда не попадал. Колючее ощущение опасности и зарождающегося насилия не было ново для него. Он знал, как легко поддаться пропитавшему воздух безумию и позволить ему поглотить себя. Следовательно, его первоочередная задача — сохранить ясную голову. Довесок подошел к вопросу систематически и тщательно разделил все по пунктам:

Primo quidem.[26] Князя Московии вот-вот свергнут.

Secundo.[27] Значит, разработанный им с Даргером план избавить князя от щедрой доли его национального дохода уже не действует. Бессмысленно сокрушаться по этому поводу. Надо двигаться дальше.

Tertio.[28] Поэтому надо воспользоваться преимуществом ночного замешательства, дабы обрести меньшую долю сокровищ Москвы. Поскольку они с Даргером вложили в исходный проект массу времени и сил без малейшей компенсации, то это будет не кража, а лишь простая справедливость.

Quarto.[29] Чтобы проделать все в течение нескольких часов, пока московские охранники отвлеклись или отсутствуют на посту, потребуется транспорт. Верховая лошадь вряд ли сгодится: она слишком ограничена в потенциальном объеме ценностей, которые Довесок надеялся прихватить. Нужна карета. Экипаж баронессы сгинул в небытие. Стало быть, вопрос заключается в том, где можно арендовать, позаимствовать или украсть подобную вещь.

Довесок проводил Ленина задумчивым взглядом. Вождь уверенно шел к трибуне, где его ждала шеренга напряженных сановников. Однако один важный государственный муж отсутствовал. Довесок с подозрением втянул носом воздух. Стоило подумать об этом типе, и решение насущной проблемы сделалось очевидным.

К кому еще Довеску обратиться в час нужды, как не к доброму другу, Сергею Немовичу Хортенко?

На баронессу Лукойл-Газпром снизошло откровение. Она изумленно замерла на трибуне. Вечеринки и развлечения, талантливые и остроумные любовники, одежда и украшения, мебель и дома, какие может себе позволить не всякая банально богатая женщина, короче, все в ее жизни было лишь слабой тенью того, что может дать политическая власть. Прежде баронесса не понимала, что закулисные интриги, которым посвятил себя ее муж, являлись не просто средством обогащения. И теперь слегка пригубив этот одурманивающий напиток, она ощутила, что власть это хорошо, а больше власти — еще лучше. Баронесса погрузится в нее, нырнет с головой.

Она хотела также любви и преклонения, дождем изливавшихся на царя Ленина. А почему она не должна их получить? Она еще молода. Она готова много работать. Она научится быть безжалостной. Красота ей тоже не повредит, равно как и ее деньги.

Ленин не может жить вечно. Ему понадобится преемник.

Новое правительство Московии, ряд посредственностей и тупиц (она знала их наперечет), сидели на складных стульях вдоль задника трибуны, и вид у них был несчастный и напуганный. Никто из них не оказался бы здесь, будь у него выбор. В самой середине стоял пустой стул, его и заняла баронесса.

Царь Ленин поднялся на помост. Толпа обезумела.

Он жестом попросил тишины — раз, два, третий — и, наконец, получил ее.

— Товарищи! — выкрикнул Ленин. Затем умолк, пока ряды мужиков с бочкообразными грудными клетками и в сине-оранжевых мундирах Службы публичных обращений подняли мегафоны и повторили его слово один за другим, донося его до самых задних рядов толпы. — Долгая, медленная война по объединению матушки России побулькивала целых восемь лет. И с каждым годом, с каждым месяцем, с каждым днем мыслящему сознанию становится все яснее и яснее, что нашей стране далеко до воссоединения. — После каждого предложения вождь делал паузу, чтобы его речь могли донести через Александровский сад и оттуда на Красную площадь. — С каждым днем становится все более очевидно, что князь Московии лениво двигает армии с место на место, будто в шахматы играет. Но война не игра! Это отчаянное и ужасное предприятие, которое, если вообще им заниматься, надо начать и завершить как можно скорее.

Светопреставление. Ленин выждал, пока буйство стихнет.

— Князь Московии прячется в своем кремлевском дворце. Вы когда-нибудь видели его на улицах осматривающим город, или армию, или флот? Москва горит, Россия пылает, миру грозит полное уничтожение, а где князь? Где? Он там, внутри! — Ленин повернулся и выбросил руку вверх, в сторону Кремля.

— Почему мы никогда его не видим? Почему его нет среди нас? Он не подбадривает свой народ, как истинный правитель Московии! Он не разделяет наши печали и не радуется нашим победам! Мы рождаемся, а он не приходит к нам на крестины, мы женимся, но он не присутствует на наших свадьбах, мы умираем, и на похоронах мы — одни.

По толпе прокатилась рябь, которую баронесса заметила лишь мимолетно, когда четыре гигантских человеко-медведя из Княжеской Гвардии прокладывали себе путь. Гвардейцы сопровождали полноватого человечка в очках с огромными линзами, которые при свете факелов казались двумя кобальтовыми дисками.

Хортенко.

Глава тайной полиции взобрался на трибуну и направился прямо к баронессе. Наклонившись, он прошептал:

— Вы заняли мое место, баронесса. Нет-нет-нет, пожалуйста, сидите. Я встану здесь, за вами. — И он положил ей руку на плечо.

Даже в своем нынешнем восторженном состоянии баронесса Лукойл-Газпром невольно содрогнулась.

— Когда руководство слабо и неэффективно, когда оно невидимо и неслышимо, тогда приходит время его сменить. И судьбоносный момент наконец настал — он настал сейчас. — Царь Ленин умолк, позволив аплодисментам прокатиться по Александровскому саду. Затем, жестом призвав к тишине, продолжал: — С русским народом должен быть заключен новый договор. Вы отдадите мне свою верность, труд, достоинство, свои тела, кровь и жизни, своих сыновей и дочерей…

Его молчание, хоть и краткое, казалось, длилось вечно.

— Взамен я возьму вас в руки, сплавлю в неделимую массу и из этого нового материала создам инструмент, оружие, молот, более великий и могущественный, чем все, что когда-либо видел мир. И я обрушу молот на наших врагов. На тех, кто преградит нам путь, на тех, кто слаб и коварен. На всех, кто противостоит нашему величию. Наши армии прокатятся по континенту, и народы падут перед нами. Это будет первым шагом…

Речь его гипнотизировала людей. Реальные слова Ленина не имели никакого значения, важным был только создаваемый ими опыт единения. Баронесса настолько увлеклась нарисованной Лениным сияющей картиной будущего, что даже не сообразила, что жужжание в ухе — это обращенная к ней речь Хортенко. Она с трудом переключилась на своего собеседника.

— …а утром — частные посиделки у меня дома.

У потрясенной баронессы вырвалось:

— Что вы только что сказали?

Хортенко погладил ее по голове.

— Мы вдвоем, баронесса, только вы и я. Я покажу вам свои псарни.

Даргер и Кирилл обошли Кремль по кругу в поисках подхода, не заблокированного толпой. Обогнув крепость почти на три четверти, они почти сдались: повсюду гуртовались группы демонстрантов.

Тогда они свернули к Китай-городу, решив срезать угол и проскочить через узкий неосвещенный проулок. Внезапно кто-то — или что-то — стало буквально наступать им на пятки.

Даргер резко развернулся и отпрянул от поразительного зрелища. Его едва не раздавили два человека, причем один оседлал другого, вцепившись в него так, что оба уподобились уродливому, двуглавому существу.

— Тпру! — вовремя крикнул женский голос.

На Даргера уставились два лица, перемазанные грязью (или чем-то похуже).

— Не бойтесь, сладенькие, — замурлыкала женщина. — Старуха Яга не желает вам зла. Она не будет вырывать ваши языки и выковыривать глаза. Она и мухи не обидит.

— Не верьте ей! — крикнул мужчина сиплым от ужаса голосом. — Она убила двоих…

Но его предостережение оборвалось. Бедняга издал придушенный писк. Затем гротескная фигура распалась на части, женщина спрыгнула, а мужчина рухнул наземь без сознания.

— Так ему и надо, — захихикала она. — У современной молодежи совсем нет выносливости. Это изобретение огня виновато. Огонь да заточенные инструменты превратили парней в слабаков.

Даргер открыл рот и снова закрыл.

— Выпить? — бодро сказал Кирилл, протягивая бутылку.

— Да! — страшная женщина выхватила емкость из руки Кирилла. — И твою тряпку.

Платок с шелестом покинул шею Кирилла. Воцарилась тишина.

Наконец Даргер нашелся:

— Вам нужна помощь, сударыня? Возможно, мы сумеем… — Он осекся, пошарил по карманам, поглядел по сторонам и выдохнул: — Она пропала.

— Вот и хорошо. Полоумная ведьма сперла мою бутылку!

— Парень, на котором она ехала, вроде не ранен. Дыхание ровное, — пробормотал Даргер, склонившись к упавшему. — Ха! — нервно усмехнулся он.

— Что-то не так?

— Нет-нет, но забавно… представь себе — я его знаю. Он незначительная птаха, и мы можем спокойно о нем забыть. — Даргер подтащил тело к стене, придал Аркадию сидячее положение, а потом отошел в сторонку — полюбоваться. — Кстати, существует ход, который мы еще не испробовали?

— Ну… По-прежнему южная стена. Я никогда не слышал, чтоб там имелся тайный проход. Да что я вообще знаю?!

— Если есть возможность, пусть и крохотная, мы должны ее изучить. Прилежание, Кирилл! Прилежание — наше всё.

Кощей восседал на деревянном стуле, принесенном из гостиничного номера в тихое местечко на южной стене Кремля, возле Благовещенской башни, и курил трубку. Калаш покоился на его коленях. Мозг наполняло пылающее присутствие Бога.

Кощей ждал.

Роль странника в сегодняшних событиях была проста. Когда демонический царь Ленин благополучно придет к власти, Кощей реализует свою миссию. Он оставит созерцание Москвы-реки, пересечет территорию Кремля и поднимется на укрепление, выходящее на Красную площадь. Затем он начнет бессистемно палить в людей. Тем временем Сварожич и Чернобог со своих насестов на крыше ГУМа и храма Василия Блаженного станут делать то же самое. Это создаст панику и позволит спровоцировать беспорядки, которые стремительно охватят весь город. Таким образом они внесут свою скромную лепту в приближение Эсхатона. Вероятно, ни один из них не доживет до того, чтобы узреть Господа, спустившегося на землю. Но Кощей был уверен, что он и его соратники погибнут, сделав то, чего требует благочестие.

— Молчишь, — заметил свернувшийся у его ног демон.

— Нам не о чем говорить, — отозвался Кощей.

— Раньше ты охотно беседовал с нами.

— Прежде я искал зерна истины, скрытые в вашей лжи, как воробей, выклевывающий овсяные зерна из дымящихся конских яблок. Наступила моя последняя ночь перед тем, как душа моя отлетит в жизнь вечную, и я предпочитаю провести время в молитве и медитации.

— Нет никакой вечной жизни. Ты попросту исчезнешь.

— Бог говорит иначе.

— Где же Он? Покажи мне Его. Не можешь. Русские степи обширны и пусты. Я пересек их пешком, и там Его не было. По пути я убивал любого человека, всех, кто попадался мне на глаза. Ангелы не спустились с неба остановить меня. Москва забита людьми, и никто из них никогда не встречал Бога. История России простирается далеко в прошлое, но ты не обнаружишь и тени свидетельства существования такого явления.

— Я чувствую Его святое присутствие во мне… даже сейчас.

— Твои височные доли подстегнуты наркотиком, которым мы тебя накормили.

— Замышляя зло, вы сотворили благо. Такова необоримая сила Господа.

— Скорее власть самообмана.

Кощей нахмурился, глядя на насмешника сверху вниз.

— Что ты вообще здесь делаешь?

— В данный момент в Москве для моего племени крайне мало безопасных мест. Нас было четверо. Один из нас погиб, ведя восставших по Замоскворечью. После той трагедии трое из уцелевших сочли за лучшее предоставить нашим колоннам продолжать путь по инерции. Только царь Ленин по-прежнему оставался на публичном обозрении.

— Но почему ты со мной?

— Мое присутствие тебя раздражает?

— Да.

— Хотя бы поэтому.

На некоторое время воцарилось недружелюбное молчание. Наконец Кощей спросил:

— На что ты так пристально смотришь?

Металлический демон приподнялся на задних лапах, словно пес. Он указал вниз, на дорогу, проходившую под самой стеной. Отдельные пешеходы, серые в лунном свете, торопились присоединиться к сборищу в Александровском саду. Ни карет, ни всадников Кощей не заметил.

— Видишь маленькую насосную станцию у реки?

Она была крошечной, но странник мог похвастаться хорошим глазомером. Он кивнул.

— Она построена на месте древнего выхода тайного туннеля, который ведет в Беклемишевскую башню, а оттуда в Теремной дворец. Его существование долгие годы служило предметом слухов и пересудов, хотя народ верит, что ход связан с Тайницкой башней. Этот факт считается общепризнанной причиной названия башни.

— Ты знаешь все — и ничего. Зачем приводить бесполезные сведения?

— Потому что на дороге всадник.

— Ну и что?

— Он быстро скачет.

Кощей поднялся и сосредоточил острый взор на женщине, припавшей к шее коня. Волосы вились у нее за спиной, будто огненный вихрь. Конь хрипел и ронял пену.

— Ты должен быть доволен, демон.

Металлический бес не поднял глаз.

— Неужели?

— Женщина убивает бедное животное перегрузкой. Очередная тупая скотина умрет, а душа, совершившая зло, отправится в Ад. Наверняка ты этому обрадуешься.

— Ты ничего не знаешь об Аде. Твой автомат заряжен?

— Конечно. А в чем дело?

— Мы наблюдаем за генеральшей Магдаленой Звездный-Городок. В сплетенной нами временной сети альянсов она — наш общий враг. Я полагаю, что она стремится добраться до насосной станции и найти вход в туннель Беклемишевской башни. Вероятно, она жаждет встречи с князем Московии.

— И?..

— Если она поговорит с князем, он, безусловно, поведает ей о нас. Она неизбежно потребует ответа на свой вопрос. Ее будет интересовать только одно: как разрушить наши планы. Помни, что лишь князь Московии обладает исключительными аналитическими способностями. Но я велю своим братьям поспешить к нему и убить его первыми.

— Едва ли в этом есть необходимость, — отозвался Кощей, поднимаясь на ноги.

Он вскинул калаш и тщательно прицелился.

Первый выстрел выбил искры у передних копыт лошади. Значит, чуток опередил и на полметра занизил. Вторая пуля срикошетила вправо. Теперь слишком высоко. На третий раз Кощей не промахнулся и попал лошади прямо в грудь. Она споткнулась и упала, а Магдалена вылетела из седла.

Кощей дождался, пока она перестанет кувыркаться, и всадил восемь пуль в неподвижное тело.

Бесценные Жемчужины наконец полностью собрались. Их одежда и украшения были безупречны от тиар до атласных тапочек, а прически и макияж являли собой произведения искусства. Они скрупулезно оглядели друг дружку и явно остались довольны.

Затем они отдали неандертальцам последние распоряжения.

Энкиду отсалютовал.

— Снаружи готовы шесть карет, украшенных по вашему приказу цветочными гирляндами. Всем лошадям заплели гривы и позолотили копыта.

— Да уж, нелегко было красить им копыта, — добавил Атлант. — Они брыкались.

Русалка отмела его слова небрежным жестом.

— Мы передумали. Нам необходимы три кареты. Так мы сможем махать нашим восторженным будущим подданным из каждого окошка, с какой бы стороны улицы они ни стояли. Отошлите другие экипажи обратно.

— Не собираетесь ли вы отправиться в таком виде? — спросила Нимфадора.

Энкиду оглядел свою темно-синего цвета униформу. За спиной у него остальные неандертальцы теребили пуговицы и переминались с ноги на ногу, словно кучка школьников.

— Ну, да, типа того. — Голос у него упал. — А что, нельзя?

Евлогия, Евфросинья и Олимпия хором произнесли:

— Нет. Исключено.

— Вы должны переодеться в новые ливреи, которые мы для вас сделали.

— В хорошенькие сиренево-фисташковые наряды!

Гаргантюа чуть не плакал.

— И пидорские шапочки тоже надо напялить?

— Они называются береты, — пояснила Этери. — Да, разумеется, надо. Без них ансамбль не будет законченным. Они лежат в сундуке. Давайте, начинайте, и побыстрей!

Магог, покраснев, уточнил:

— В смысле… раздеться догола… прямо перед вами, барышнями?

— Естественно. Мы должны убедиться, что вы правильно наденете одежду.

— Не переживайте, — проворковала Нимфадора. — Вы не откроете нам ничего такого, чего бы мы еще не видели. Хотя бы в воображении.

Никто из Жемчужин не улыбался. Но в глазах у всех плясали черти.

Двое подземных владык вошли в Теремной дворец через длинный подземный ход, прорытый из подвала особняка Хортенко. Владыки мгновенно перестроили свои тела, опустившись на четвереньки. Теперь они крались как киберволки. Когда они очутились в покоях князя Московии, последние остатки Княжеской Гвардии в тревоге вскинули алебарды.

— Никому не дозволено пребывать в Теремном дворце без приглашения, — произнес рослый гвардеец, и его шерсть встала дыбом. — Вы должны немедленно покинуть опочивальню.

— Не мы, а вы, — возразило одно из чудовищ.

— Иначе вы умрете, — добавило второе.

Гвардейцы не первый раз встречали подземных владык. Хортенко устроил у себя в застенках серию наглядных «показов», в ходе которых подземные твари демонстрировали свою сноровку и ловкость на избранных политзаключенных. Потом Хортенко еще долго приставал к гвардейцам, допытываясь у них, сколько времени потребовалось пленникам, чтобы умереть.

Поэтому медведи подумали и убрались восвояси.

Владыки заняли позицию по обе стороны от князя и словно окаменели.

— Твоя стража оставила свои посты, — сказали они наконец.

— Твое правительство практически пало.

— Главный сейчас — Хортенко. Когда царь Ленин завершит свою речь, Хортенко захватит Кремль.

— Сопротивления не будет.

Благородное лицо князя мучительно кривилось. Голова отчаянно металась на подушках. Но, увы, он не мог проснуться, как ни старался.

— Генеральша Магдалена Звездный-Городок хотела добраться до Теремного дворца, чтобы спасти тебя.

— Ты назвал бы ее усилие героическим.

— Мы убили ее.

— С ней умер твой последний шанс остановить революцию.

— В благодарность за все, что мы сделали, Хортенко дал нам разрешение убить столько твоих граждан за ночь, сколько мы пожелаем, то есть примерно половину населения Москвы.

— Но нам недостаточно увидеть их муки.

— Это только первый шаг.

Спящий князь поднял руку, чтобы прикрыть тыльной стороной ладони никогда в жизни не открывавшиеся глаза.

— Нет, — бормотал он. — Пожалуйста… не надо.

— Правление Хортенко начнется с бунтов и пожара, который уничтожит большую часть Москвы.

— В результате катастрофы он резко поднимет налоги.

— Мятежи всколыхнут всю страну.

— Бунты будут подавлены.

— Но такой ценой, что налоги снова придется поднимать.

— Что, в свою очередь, дестабилизирует экономику.

— И потребует новых источников дохода.

— Которые можно получить силой.

— Московия сможет выжить только путем постоянных завоеваний и экспансии.

Князь метался во все возрастающем возбуждении и вслепую размахивал руками. Подземные владыки с легкостью уклонялись от его ударов. И опять припадали к его ушам.

— Нет, — простонал князь. — Я остановлю… вас. Я знаю как.

— И каким же образом, ваша светлость?

— У тебя нет солдат.

— У тебя нет гонцов.

— Твои слуги предали тебя.

— Ты потерял Москву.

Князь взмолился:

— Господи… услышь мою молитву. Помоги мне, умоляю. — Ужас на его лице мешался со страстной надеждой. — Пошли мне… чудо.

— Дурак! Бога нет.

— Чудес не бывает.

— Скоро и России не будет.

Князь Московии закричал.

И вдруг он проснулся.

18

С громовым шумом князь Московии пробил крышу Теремного дворца. Обломки балок и черепица разлетелись в темноту.

Он обнаружил, что пробудился ото сна, но попал в нечто еще более фантасмагорическое. Внизу раскинулся его горячо любимый город… однако Москва оказалась меньше и непригляднее, чем князь себе представлял. Вонючие дымы поднимались там и сям. Некоторые здания почти обрушились, а в них все равно жили. Тонкая пленка пыли обесцвечивала улицы и переулки. И окраины, и центр Москвы нуждались в покраске.

Но это был его город, и он любил его всем сердцем.

Князя поразило, что все градостроительные детали с пугающей точностью совпадали с картой, которая всегда была перед его мысленным взором. Все — дома, переулки, парки, скверы и тупики — имело физическое соответствие, и насколько безупречное, что князь напрочь позабыл о своей главной цели. Конечно, он сразу же понял, что фальшивый царь является слабым местом в планах Хортенко: если его убить, революция захлебнется мгновенно. А люди, потерявшие вождя и объединившиеся для свержения князя, мигом обратятся друг против друга. Кстати, способов убийства этого Ленина существовало предостаточно. Князь Московии подумал обо всех.

Но пронзительное открытие, что мир реален, подействовало на него как наркотик. Мысли о Хортенко, подземных владыках и противостоянии им, секунду назад казавшиеся ему столь важными, разлетелись, как галки.

Зачарованно улыбаясь, князь Московии неуклюже перебирался через свои дворцы, обрушивая стены и круша полы. Крохотные лошадки тревожно ржали на мостовой. Игрушечные солдатики бросали свои ружья и улепетывали. В усыпанном звездами небе висела ярко-оранжевая полная луна.

Какая ночь!

В каждой руке у него что-то извивалось. Не удостоив владык мимолетным взглядом, князь отшвырнул их прочь. Он поймал механических тварей, прежде чем встал на ноги. Теперь он услышал, как каждый из них ударился о камни, и догадался, что они уничтожены. Но его это уже не волновало. Подобные мелкие соображения были сметены волшебством момента.

Обнаженный князь зашагал по подъездной дорожке к Троицким воротам. По пути он наступил на фургон и раздавил пару солдат. Трое храбрых бойцов застрекотали автоматным огнем, отчего он ощутил покалывание в районе груди, будто по коже легонько провели чертополохом. Ощущение быстро пропало, а солдаты прекратили стрельбу, когда он нагнулся и шмякнул по ним ладонью.

Князь Московии радостно шагал через Александровский сад, не обращая внимания на горожан, в страхе разбегающихся врассыпную.

Колосс шел по городу, оставляя за собой полосу разрушений.

За спиной у Аркадия загрохотала карета. Сперва он не поднял глаз, а просто продолжал упорно тащиться вперед. Затем экипаж поравнялся с ним, и возница придержал поводья.

— Аркадий Иванович?

Аркадий обернулся. Он (в отличие от любого коренного москвича) не узнал знаменитую сине-белую карету Хортенко, и сердце у него подпрыгнуло от неожиданной удачи. Пассажирское отделение пустовало, поэтому он поднял взгляд на кучера и увидел того, кого никогда не хотел бы встречать в своей жизни.

Это был песьеголовый византийский посол! Отец Аркадия подобрал его в степи и привез к себе домой, тем самым приведя в действие все те ужасные вещи, которые случились с Аркадием. Ну, да, Довесок! Вот как его звали. Аркадий провел в обществе посла несколько месяцев. Не будь он так измотан, вспомнил бы имя в одну секунду.

Физиономия Довеска смягчилась, и в его глазах промелькнула еле заметная искорка веселья.

— Немало воды утекло, — заявил он. — Готов спорить, вам есть что рассказать.

— Да, я…

— Это не приглашение. — Довесок протянул лапу и помог Аркадию взобраться на облучок рядом с ним. А когда тот устроился, продолжил: — Итак, ваш пункт назначения и ваша цель, молодой человек. Если не трудно, как можно короче и по существу.

И Аркадий излил душу.

Когда он закончил, вид у Довеска сделался задумчивый.

— Хм-м, — произнес он. — Кое-что я уже знал. Но ваша история очень многое проясняет.

Аркадий вздохнул и робко спросил (надо отметить, что он поежился даже от звуков собственного голоса — ведь все, что он пытался сделать сегодня вечером, обернулось против него самого):

— А вы, сударь? Куда вы направляетесь?

— Так получается, что я совершенно свободен. Я долго беседовал с охранниками Пушкинского музея, которые, к сожалению, остались бдительны, трезвы и решительны на посту. Мне не удалось убедить их впустить меня, чтобы бросить один-единственный взгляд на груду троянского золота, являющуюся их главным сокровищем. Коли на то пошло, если бы не дипломатический иммунитет, подозреваю, что я бы уже морозил пятки в тюрьме. Я как раз обдумывал следующий шаг, когда увидел вас.

— Вы должны отвезти меня в Теремной дворец. — У Аркадия слезы навернулись на глаза. — Пожалуйста, сударь, прошу вас! Князя Московии надо предупредить об ужасном заговоре.

Довесок придержал лошадей и уставился через плечо куда-то вдаль — и поверх силуэтов городских крыш.

— Минуту назад я бы сказал вам, что ваша задача невозможна, ибо огромная толпа создала непроницаемую стену перед входом в Кремль. Однако теперь условия явно изменились.

Проследив за взглядом Довеска, Аркадий различил бледное пятно в ночном небе, которое медленно приобрело человеческие очертания. Обнаженный гигант находился в центре города, и верхняя часть его тела вздымалась над домами. Великан поворачивал голову в разные стороны и взирал на Москву большими влажными от слез глазами. Выражение лица у него было невинное, как у младенца.

Аркадий перекрестился.

— Видение! Знак от Господа всемогущего. — Затем юноша нахмурился. — Но что эта дьявольщина может означать?

— А то, что к тому времени, когда мы доберемся до Кремля, вход будет абсолютно свободен, — произнес Довесок, встряхивая вожжи и понукая коней. — Он протянул юноше платок и добавил, кивнув на саквояж с инструментами: — У ваших ног вы найдете бутылку минералки. Вам следует умыться — у вас ужасный вид.

Сперва на улице царило спокойствие. Лошади цокали по булыжникам мостовой, а возле Довеска покачивался саквояж с заранее собранными рабочими инструментами.

Но не проехали они и пяти кварталов, как им начали попадаться беженцы с Красной площади и Александровского сада. Первыми бежали молодые люди, за ними энергично женщины и мужчины постарше, а следом со всей доступной им скоростью катилась россыпь людей все возрастов и званий. Плотность народа, пытающегося спастись от гиганта, нарастала, пока Довеску не пришлось перевести коней на шаг из опасения кого-нибудь затоптать.

— Вы исключительно везучий человек, Аркадий. У меня ушли недели непрестанных усилий, чтобы устроить встречу с князем Московии, — сказал Довесок. — А тут появляетесь вы, и даже мои дипломатические навыки, наверное, не потребуются…

Кошмарная тварь с телом человека и птичьей головой с кожистым клювом внезапно выпрыгнула из толпы. Шагнув на приступочку кареты, она потянулась к Аркадию и Довеску. Одной рукой тварь держалась за дверцу, а второй направила на них устройство, очень похожее на… пистолет, увенчанный перевернутой банкой. Чудовище нажало на курок, и Аркадия с Довеском окутало облако черного дыма.

Когда клубы развеялись, химера по-прежнему цеплялась за карету. Не бросая поводьев, Довесок развернулся и со всей силы пнул урода обеими ногами. Монстр полетел на мостовую кувырком и исчез позади.

Довесок помахал ладонью у себя перед носом.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Какое драматическое и бессмысленное событие! Вы в порядке, Аркадий?

Ответа не последовало, поэтому Довесок обеспокоено обернулся. Лицо Аркадия было искажено. Взгляд округлившихся глаз застыл, рот свело в кривом оскале. Но в нем присутствовал и глубоко запрятанный оттенок решимости.

— Князь Московии, — шептал юноша. — Князь Московии.

Баба Яга летела по городу с бутылкой в руке. Она не имела желания останавливаться и играть с она-забыла-кто-это-был, вручившим ей хмельной напиток. Сегодня она охотилась за крупной дичью.

Она спикировала вниз и влилась в поток охваченных паникой горожан. Теперь она проталкивалась сквозь сумятицу тел, забивших Воскресенские ворота, — одни пытались попасть внутрь, другие наружу. Баба Яга не особенно жаловала людей, и чем больше их было, тем менее терпимыми она их находила, но нынешний опыт взбудоражил ее. Они впечатывались в нее, толкались и царапались, когда она пробивалась вперед, двигаясь толпе наперерез. Их истерия сделала ее невидимой, а их страх наполнял ее темным злорадством.

Оглянувшись за ворота, Баба Яга увидела голого великана, плавно перемещавшегося на фоне ночного неба. Его появление ни о чем ей не говорило. Она без труда могла проскользнуть мимо исполина и начать охоту у подъездного вала. Но боевой задор ненадолго покинул ее, поэтому она направилась прямо к западной стене Кремля, сунула бутылку политуры в карман куртки и полезла вверх. Она ползла по отвесной стене, словно громадный нетопырь, и вгрызалась в раствор между кирпичами своими костлявыми пальцами. Выбор подобного способа передвижения не имел никакой конкретной причины или цели, просто сейчас ей взбрело в голову поразмять мышцы.

Но даже для нее это оказался громадный подвиг. Когда Баба Яга наконец добралась до верхушки стены, она запыхалась от изнеможения, а по лицу ее градом катился пот.

Она промокала лоб банданой, когда мужской голос произнес:

— Одна из твоих тварей прибыла, демон.

— Не из моих, — ответил механический голос.

— Мне ее убить?

— Ты фанатик, и твои иллюзорные верования сделают ее смерть ничего не значащей для тебя. Удовольствие от ее гибели принадлежит мне.

Пока они говорили, Баба Яга вытащила пробку из бутылки и принялась заталкивать бандану поглубже в горлышко.

— Я ужас и Древняя Ночь, — прохрипела она. На ладони у нее волшебным образом появился спичечный коробок. — Я неназываемый страх. Я та, кого нельзя задобрить. Если ты думаешь, что можешь убить меня, — что ж, попробуй.

— Все возможно с Божьей помощью. — Первый из говоривших держал в руках автомат, но не поднял его к плечу.

Баба Яга опознала его по одежде. Он являлся странником, адептом Белого Христа. Несомненно, он — именно тот, кого она искала. Белый Христос не пугал Бабу Ягу, ее не мог устрашить ни Красный Один, ни Черный Ваал. Она была стара, старше людской памяти, древнее языка и огня. Она сгустилась из мрака, который пришел прежде богов. Когда первая жертва была возложена на первый алтарь, она была там, чтобы умыкнуть ее у того, кому она предназначалась. Когда первая человекообразная обезьяна была убита своим завистливым братом, она направляла руку убийцы.

Странник стоял и смотрел, но ничего не делал. Подлинная опасность исходила от механического существа, припавшего к земле у его ног. Оно бросилось на Ягу размытой серебряной полосой.

Баба Яга тотчас подожгла заткнутую в бутылку тряпку. Она успеет. Демону потребуется добрых три четверти секунды, чтобы добраться до нее.

А затем она увернулась от твари и разбила бутылку о механическую спину.

Подземного владыку охватило пламя.

Пылая, он вертелся и пытался укусить Ягу металлическими челюстями. Но она знала один хитрый трюк, стоивший двух других. Она сунула пальцы в огонь и, ухватив человеко-волка за лодыжки, опрокинула его.

Владыка мог бы упасть на спину, но, поскольку борьба происходила на самом краю укрепления, он с долгим электронным воем полетел вниз вдоль Кремлевской стены. Когда пылающий владыка ударился о камни Красной площади, визг оборвался. Он продолжал гореть, но уже не двигался.

Баба Яга посмотрела на человека в черном.

— Ты странник, — заявила она. — Вас было трое.

— Нас по-прежнему трое.

— Неужели? — усмехнулась Яга и достала из кармана сгусток плоти. Она бросила его к ногам Кощея. — Я вырвала это у одного, по имени Чернобог. — Она сунула руку в другой карман. — На него я наткнулась случайно, и его было нелегко убить! Настолько трудно, что я просто обязана была взять побольше. Прежде чем умереть, он сказал мне, где я могу найти Сварожича. — Второй кусок мяса с мокрым шлепком присоединился к первому. — С ним я тоже повеселилась. И он, в свою очередь, сообщил мне, где искать тебя.

— Лживая дрянь! — крикнул Кощей. — Сварожич сделал себе операцию на мозге, чтобы обеспечить ненарушение клятвы молчания.

Баба Яга расхохоталась.

— Ты не представляешь, сколько информации можно передать жестами при наличии соответствующей мотивации.

Кощей успел сделать один выстрел, прежде чем Яга вырвала у него автомат. Затем, не мешкая, она скинула Кощея со стены вслед за подземным владыкой. Он попытался врезать ей кулаком в живот, но она тотчас уклонилась и, поднырнув под противника, умудрилась выдернуть из-под Кощея его собственные ноги. Он грохнулся плашмя на спину.

— Прояви каплю смелости, странник! Встань и сражайся. — Баба Яга три раза сильно наступила на лицо Кощея, и он принялся метаться, пытаясь избежать ее тяжелых ботинок. Наконец он поднялся и замер, пригнувшись, словно дикое животное. Кощей хрипло дышал, глаза его пылали двумя угольями в обрамлении черных как смоль волос.

— Патриарх Иаков боролся с ангелом, — произнес Кощей. — Видимо, моя судьба сразиться с тобой — и победить тебя.

— Сосчитай пальцы, странник. — Баба Яга раскрыла ладонь, где лежал свежеотсеченный мизинец.

Кощей пораженно уставился на свою кровоточащую кисть и с ревом бросился вперед.

Но Яга искусно увернулась, а потом обошла Кощея с другой стороны.

— Уже восемь! — прокаркала она.

Опустив голову, Кощей врезался в Бабу Ягу, осыпая ее ударами. Некоторые даже попадали в цель, но Яга опять взяла над врагом верх — прошмыгнула между ног Кощея и обрушила свои локти на его спину.

Он упал ничком.

— Шесть!

На сей раз Кощей поднялся медленнее. Он оглушено поднес к лицу трехпалые руки. Из четырех обрубков фонтанчиками била кровь.

— Сначала пальцы, потом каждое ухо, — произнесла Баба Яга нараспев, будто читала заклинание. — Нос, большие пальцы ног, затем самое дорогое.

У Кощея внутри что-то сломалось.

Он побежал.

Баба Яга погнала странника прочь. Она мчалась за ним мимо церквей и дворцов, пересекала площади и открытые пространства Кремля, время от времени повизгивая и покрикивая, чтобы он знал, что совсем недалеко. Вскоре они достигли южной стены. Кощея охватила слепая паника, и поэтому он самостоятельно загнал себя в ловушку. Яга преследовала его по лесистым склонам Тайницкого сада, пока он не налетел на преграду, и там уже некуда было бежать, только вперед, в Тайницкую башню.

Кощей не заметил слабых струек дыма, сочившихся из-под двери.

Кое-как орудуя покалеченной рукой, Кощей распахнул дверь и бросился внутрь.

Но открывшаяся створка обеспечила приток свежею кислорода к огню, тлевшему глубоко внизу. Обжигающие языки взмыли вверх, охватив странника целиком во мгновение ока. Крышу башни заволокло едким черным дымом.

Баба Яга не задержалась полюбоваться плодами своих трудов. Перемещаясь, как смерч, она пропала в ночи.

Зрелище завораживало и напоминало оперную постановку.

Но имелась и кода.

Уж в городе, свернув за угол, Баба Яга налетела на кого-то прямо под уличным фонарем. Раздался громкий женский визг. Но затем (что может показаться весьма странным) потенциальная жертва вцепилась в Бабу Ягу и пристально всмотрелась в ее лицо. Женщина недоуменно покачала головой, но продолжила изучать внешность чудовища.

— Аня? Это ты? — выдавила она спустя минуту или две. — А в университете решили, что ты умерла.

Позвоночник Бабы Яги будто током прошибло.

— Что?.. Как ты меня назвала?

— Аня, — повторила молодая женщина. Она выглядела безотчетно знакомой. Лицо у нее было крайне озабоченное. — Анна Александровна Пепсиколова. Ты даже не помнишь, кто ты?

И вдруг у Яги скрутило все внутренности. Она в замешательстве стиснула кулак и врезала назойливой юной персоне в живот. И с пронзительным воплем умчалась, ища, где бы спрятаться.

Когда баронесса Лукойл-Газпром немного оправилась от шока, она сообразила, что авансы Хортенко представляют собой замаскированную возможность. В новом правительстве он наверняка займет центральное место, второе после царя Ленина. Поэтому он являлся союзником, которого следовало обхаживать. А баронесса знала, как обхаживать мужчин.

Ходили, разумеется, нехорошие слухи о его сексуальных причудах… Но сплетни всегда окрашивают картину в более мрачные тона, чем простые факты. Так или иначе, но еще до того как муж потерял к ней интерес, баронесса порой потакала его грубости и успела приобрести определенный опыт. Сейчас она не предвидела никаких серьезных проблем.

Она изящно взяла пальцы Хортенко в свои и провела ими по щеке. Слишком мимолетно, чтобы ее жест могли заметить в толпе, она поцеловала костяшки пальцев Хортенко.

Она почувствовала его изумление.

Хорошо.

— Князь Московии больше не правит! — восклицал Ленин. Его слова, ошеломляющие и возбуждающие одновременно, повергли людей в неистовство. Раздались громоподобные аплодисменты. Вождь пережидал овацию со стоическим терпением. — История покончила с ним. Теперь командует народ, и он выбрал меня, чтобы… Меня выбрали, чтобы… — внезапно забормотал Ленин, озадаченно вглядываясь в демонстрантов, и… замолчал.

Толпа забурлила и повела себя как-то странно. Неподвижное озеро восхищенных лиц превратилось в бурлящий поток. Люди стремительно разбегались, будто им угрожала смертельная опасность. Баронессе потребовалась секунда, чтобы сообразить, что их испугал не легендарный оратор, но что-то, находящееся позади и выше трибуны.

Она обернулась.

С момента, как баронесса Лукойл-Газпром приняла дозу «Распутина», прошло уже несколько часов. Снадобье по-прежнему делало ее гиперчувствительной ко всем духовным и эмоциональным флюидам, но угли наркотического костра подернулись пеплом. Поэтому при виде допотопного великана баронесса ощутила не радость или восхищение, а испуганное изумление. Гигант беспечно нависал над массовым митингом. Тело его было совершенно во всех отношениях. Но свет от бесчисленных факелов отражался от его громадного лица красноватым сиянием, отчего казалось, что он кривится и смотрит сердито. За людьми наблюдало явно не всемогущее, всезнающее и любящее божество.

Это был колосс с лицом идиота.

Баронесса вздрогнула. Перед ней будто подняли занавес, открывая высшую реальность, более обширную и пугающую, чем остров благоразумия, на котором она, не ведая того, прожила всю жизнь. И чудовище настигло ее: гигантская нога уже опускалась, чтобы сокрушить трибуну и всех, кто устроился на ней. Лукойл-Газпром поднялась со стула и оцепенела.

Царь Ленин необъяснимым образом упал на четвереньки и прыгнул вперед. Ступня обрушилась прямо на него, давя царя и круша в щепки трибуну.

Спустя миг она пропала.

Когда баронесса мало-помалу пришла в себя, то поняла, что лежит на спине. Стулья и обломки досок пригвождали ее к земле, а обрывки флагов опутывали как кокон. Однако ей удалось высвободиться. Она сразу же начала искать тело Ленина. Она шарила руками впотьмах, а в голове метались лихорадочные мысли. Может, он уцелел. Может, он еще будет править. С силой, вызванной остаточным действием «Распутина» или просто отчаянием, она вслепую отбрасывала деревянные балки, копаясь в мусоре в поисках обожаемого народного вождя.

Там и сям медленно перемещались фонари. Похоже, баронесса была не одинока в своем желании. Члены нового правительства наверняка сбежали. Разумеется, они ведь трусы и слабаки! Но слуги Хортенко тихо и профессионально работали — бледные тени, походившие не на людей, а на призраков. Так же поступали и члены Княжеской Гвардии. Когда человеко-медведи склонялись над обломками, то они почему-то напоминали баронессе серые горбатые сугробы.

— Есть! — крикнул кто-то. Донесся звук глухого удара. — Он здесь!

Лукойл-Газпром перебралась через кучи мусора, чтобы присоединиться к остальным.

— Поднимите царя, — велел Хортенко двоим подчиненным, и те послушались. — Вероятно, его еще можно починить.

Баронесса посмотрела на маленькое тело Ленина и удивилась. Что это Хортенко себе позволяет?

Когда подали невзрачный экипаж, Хортенко спросил:

— Что за колымага? Я послал вас за своей каретой!

Человек, к которому он обращался, пролепетал:

— Вы одолжили ее византийскому послу, хозяин. Поэтому мы реквизировали карету у одного из ваших соседей.

— Одолжил свою карету? Никогда ничего подобного не делал. Что ты мелешь?

— Это слова сервилей из вашего особняка. Посол де Плю Пресьё заявил им, что вы дали ему экипаж… покататься, и поэтому, конечно… Ну, кто бы посмел заявить подобное, не будь оно правдой?

Хортенко помрачнел.

— Я сам разберусь, когда время будет. В данный момент положите Ленина в карету. Баронесса, вы поедете с нами. А вы все будьте здесь и делайте что сможете для восстановления порядка.

Царя Ленина аккуратно уложили на заднее сиденье, положив его голову баронессе на колени. Благородная голова оказалась чересчур тяжела. Авдотья погладила Ленина по руке. Кожа была неприятно восковой и холодной, как у трупа.

— О, мой возлюбленный царь, — прошептала она и расплакалась.

— Прекратите! — рявкнул Хортенко. — Он еще не умер. Парализован, да. Но посмотрите ему в глаза.

Баронесса подчинилась. Веки были приоткрыты, и в них горел слабый свет, правда, тускнея. Губы Ленина зашевелились почти неразличимо.

— Полсотни нас вышло с Байконура, — произнес он еле слышно. — Теперь остался только я. А скоро и меня не будет. — Зрачки его сфокусировались на баронессе Лукойл-Газпром. — Вы…

Глубоко тронутая, она наклонилась ближе, чтобы услышать последние слова царя.

— Вы должны… — прохрипел Ленин.

— Да?

— Жрать дерьмо и умирать.

Когда Даргер и Кирилл полностью обогнули Кремль, Александровский сад почти опустел, и они смогли обычным прогулочным шагом приблизиться к насыпи у Троицких ворот. Бесконечно самоуверенный, Даргер шел впереди, а Кирилл тащился позади, досадливо бормоча.

— Это такая же дурь, как мочу пить, — ворчал он. — Мы лезем прямиком в самое пекло… а зачем? Чтобы заграбастать дюжину книжек! Ну, я понимаю, что если бы там хранились алмазы или что-нибудь… тогда ладно… Но книги?!

— Не сутулься, — невозмутимо отозвался Даргер. — Я знаю, ты чувствуешь себя уязвимым, но сейчас ты выглядишь подозрительно. Не отставай.

— Ага, ты умный и всякое такое, я усек. Но ты точно больной на голову. Интересно, как тебе вообще мозги в голову попали?

— Кирилл, спасение даже одной книги придаст моей жизни смысл, на который я никогда не рассчитывал. Плюс правильный коллекционер заплатит за нее целое состояние… а я надеюсь, что мы уйдем с охапкой.

— Слушай, еще не поздно повернуть.

— А вот и Тайницкий сад. Башню должно быть видно сразу за поворотом.

Тропа вильнула, и они свернули за угол как раз в ту секунду, когда сооружение охватило пламя.

— Боже правый! — вскричал Даргер. — Библиотека!

И рванулся к Тайницкой башне.

Однако не успел Даргер сделать и трех-четырех шагов, как кто-то подставил ему подножку, и он растянулся на земле. На мгновение все почернело, он попытался встать, но не смог. Пара костлявых коленок упиралась ему в спину, и Кирилл настойчиво бубнил в ухо:

— Возьмите себя в руки. Книжки пропали, да и хрен с ними.

— Но они… — возразил Даргер и почувствовал, как в глазах набухают слезы разочарования. — Ты понятия не имеешь, что мы утратили! Вообще не понимаешь.

— Верно, сударь. Но ты не спасешь ни единой страницы, если прыгнешь в проклятый огонь! Книги погибли, и все. От них не осталось даже, чем зад подтереть.

Даргер ощутил, как в его душе что-то умерло.

— Ты… ты прав, конечно. — Невероятным усилием воли он собрался и сказал: — Мир. Хватит. Слезь с меня.

Кирилл помог ему подняться.

— А что нам теперь делать? — спросил юный разбойник.

На плечо Даргеру плюхнулась мохнатая лапа.

— Ну вот я тя и пымал наконес!

— Боже! — Даргер не думал, что этот вечер может стать еще хуже. Однако он ошибался. — Сержант Войтек.

— Ты мало знашь про Княсскую Гвардию, — заметил человеко-медведь. — Ешли думаешь, шо десяток штаканов может вырубить одного из нас на целу ношь. — Речь у него была невнятная, но сила, похоже, никуда не делась.

— Вы замечательный человек, сержант, — произнес Даргер. — Признаюсь, если уж мне непременно суждено быть пойманным снова, то мне не стыдно сдаться вам в плен. Вы просто необыкновенный! Вы воин!

— Отштавить лесь. Никто на нее не купица. — Под мышкой сержант Войтек держал сложенную каталку. Не выпуская Даргера, он встряхнул ее и раскрыл. — А теперь я шнова тя привжу. Если бушь паинькой и не попытаесся сбежать, обещаю не откусывать те рожу. Но тока рыпнись — ставки сделаны. Честней не быват, а?

Даргер уселся на каталку, закинул ноги и лег на спину.

— Как вообще вам удалось…? Нет, не рассказывайте. Вы смогли частично преодолеть дремоту, прежде чем я покинул бар. Хотя вы не могли протрезветь настолько, чтобы остановить меня, но слышали мою беседу с юным Кириллом и поэтому знали, куда мы направляемся.

— Фточку, — кивнул сержант Войтек, затягивая стропы. — Эй! Кстати, о твоем юном подельнике — де он?!

— Пока я отвлекал вас комплиментами, он весьма мудро ретировался. — Даргеру стало немного грустно при мысли, что он, вероятно, никогда не увидит парнишку. Но, по крайней мере, он отчасти утешался тем, что направил стопы мальчика на путь почтенного ремесла.

— Невелика беда. Тя, однако, надо законопатить понадежней. — Сержант Войтек подумал немножко и осклабился. — И у меня есть на примете одно место.

Он повез каталку через территорию Кремля. По пути Войтек лихо преодолел гору мусора, преградившую огромный пролом в стене Теремного дворца. (Даргер пожалел, что его распростертое положение мешает ему рассмотреть все в деталях и природа данной катастрофы останется для него тайной.)

Затем Войтек взвалил каталку на спину и зашагал по неровным ступеням. Он спустился в какой-то подвал, потом пролез в дверной проем и, наконец, поставил каталку на пол.

— Если не трудно, поведайте мне… куда мы направляемся?

— Туннель ведет в особняк Хортенко. Наверно, самое защищенное место в городе, терь, кда Кремль в таком сстоянии.

Даргер лихорадочно размышлял и спросил:

— А это разумно?

Войтек подозрительно прищурился.

— Ты чо?

— Вы заметили, что толпы рассеялись? Значит, революция провалилась.

— Ну… можбыть.

— Не может быть, а точно. Как сказал классик:

Дела людей, как волны океана,

Подвержены приливу и отливу.

Воспользуйся приливом — и успех

С улыбкою откликнется тебе;

С отливом же все плаванье твое

В тяжелую борьбу преобразится

С мелями и невзгодами.[30]

Сержант Войтек некоторое время толкал каталку в полной тишине.

— Ты прав, — вдруг тихо согласился он протрезвевшим голосом.

— Могу подсказать, как из нее выбраться.

Сержант застыл как вкопанный.

— Можешь?

— Безусловно. Однако в обмен на мой совет ты должен пообещать освободить меня.

— Как насчет просто пообещать не убивать тебя?

— Не годится. Если ты бросишь меня здесь, меня обязательно найдет Хортенко, тогда ты достигнешь той же цели, а мне придется страдать.

Сержанту Войтеку понадобилась пара минут, чтобы обдумать все варианты. Приложив лапу к сердцу, он вымолвил:

— Клянусь своей честью члена Княжеской Гвардии. Доволен?

— Да. А сейчас приступим к делу. Во-первых, ты должен быстренько достать большое количество легко сбываемого богатства — золота, драгоценных камней и тому подобного добра. После этого мчись к каретнику — хоть из койки его вынь, если надо! Купи крепкую карету и шесть лучших лошадей, какие у него есть. Он сдерет с тебя втридорога, ну и пусть. На кону твоя жизнь. Удирай из Москвы немедленно, не дожидаясь утра, в Санкт-Петербург. В Питере ты сможешь взять билет на пароход в Европу, где остатки добычи позволят тебе жить в удобной анонимности.

Сержант Войтек фыркнул.

— А где парню вроде меня разжиться такими деньжищами?

— Уверен, ты справишься, — заявил Даргер. — Между прочим, Алмазный Фонд на краткий миг остался без охраны.

Удивленный свет начал разгораться в глазах сержанта.

— Ага, — пробормотал он. — Должно получиться.

— А теперь освободите меня, и мы расстанемся друзьями.

— Ха! Освободить скользкого ублюдка вроде тебя? Ни за что. — Сержант Войтек развернулся и направился по туннелю назад, оставив Даргера неподвижно привязанным к каталке.

— Ты дал мне слово Княжеского Гвардейца! — крикнул Даргер ему вслед.

— Баран! — бросил сержант через плечо. — Я перестал быть гвардейцем в ту секунду, когда решил дезертировать.

Попасть в одно из Кремлевских подразделений было огромной честью для солдата Московии, и удостаивались ее только лучшие. Но когда нагой гигант начал ломиться сквозь правительственные здания, сверхъестественный ужас катился перед ним, как огромная волна страха. Воины, которые не отступили бы ни на шаг перед любым противником и сражались бы до последнего вздоха, дрогнули и убежали. Те, кому вменялось в обязанность защищать самое сердце власти своей страны, пребывали в панике.

Довесок же направил сине-белую карету Хортенко вверх по подъездному валу Троицких ворот и припарковался возле Оружейной палаты.

Затем Довесок громко постучал в дверь тяжелым серебряным набалдашником трости.

Ответа не последовало, и он толчком распахнул ее.

— Сюда, — произнес он и переступил порог неохраняемого здания.

Аркадий шел за послом, неся саквояж с импровизированными инструментами грабителя. Иногда он бормотал: «Князь Московии», — как человек, старающийся удержать в памяти некую отчаянно важную мысль и задачу.

Оружейная палата с Доутопических времен являлась музеем Московитских, а прежде и Российских величайших сокровищ. Здесь было на что посмотреть. Но Довесок быстро миновал диковинные предметы роскоши. Его, казалось, не интересовали ни золоченые кареты, ни троны из резной слоновой кости. Он направлялся прямиком к Алмазному Фонду.

— Шевелитесь, молодой человек. И от вас может быть польза… как от мула, на худой конец.

— Князь Московии, — мямлил Аркадий. Его била крупная дрожь.

— Вы замерзли! И пальто у вас промокло. Вы что, в луже плескались? — Довесок снял с Аркадия пальто и заменил его парадным камзолом из толстого сукна, богато расшитого и стоившего целое состояние на любом базаре мира. — Вот теперь будет тепло, — сказал он и добавил: — Боже мой! Что за жуткая гримаса! Каждый раз, когда я смотрю на вас, вы меня пугаете. Держите. — С этими словами Довесок поддел тростью средневековый шлем с безмятежной лицевой маской из серебра и снял его со стены. Он нахлобучил его Аркадию на голову, старательно закрепив ремешки так, чтобы юноше было удобно. — Пожалуйста, постарайтесь не отставать. Времени у нас мало.

Они торопливо шагали по тусклым серым залам Оружейной палаты. Увы, им часто приходилось задерживаться перед витринами, чтобы Довесок мог вскрыть замок (он орудовал инструментами, взятыми из собственного карманного набора, которые планировал использовать в Пушкинском музее) и выбрать ту или иную вещицу. Конечно, проще было бы разбить стекло, но Довесок не хотел уподобляться вандалам.

Он быстро нагрузил Аркадия самым лучшим, что попадалось на глаза. Что может сравниться с императорской короной, усыпанной пятью тысячами бриллиантов и увенчанной красной шпинелью, — вторым по величине самородком этой породы, какой когда-либо находили в недрах? А что составит конкуренцию скипетру Екатерины Великой со знаменитым громаднейшим алмазом «Орлов»? Инкрустированные драгоценными камнями нагрудные доспехи тоже попали в лапы Довеска. В принципе, он не помнил, чтобы читал в путеводителях об этой реликвии, и хотя выглядели доспехи аляповато, Довеску они понравились. Не пропустил он множество других безделиц. Например, карманы камзола Аркадия были доверху набиты искусно сделанными золотыми и серебряными яйцами.

— Видишь?

— Князь Московии.

— Да-да, просто замечательно. Твое чувство долга достойно всяческих похвал. Но постарайся сосредоточиться на текущем моменте. Главное, чтобы у нас не возникло серьезных проблем. А сейчас продолжим нашу экскурсию.

И Довесок вручил Аркадию ворох дамасских сабель, платиновых кубков и кинжалов в ножнах. Сам же американец старался держать руки пустыми, а сознание ясным и острым. Однако, натыкаясь на камни без оправы, он тотчас опускал их в карман, пока не набралась изрядная горсть.

Груз, который тащил Аркадий, сделал бы их с Довеском невероятно богатыми. Неоправленные камни были лишь страховкой.

Музей ночью представлял собой жутковатое место, освещенное только биолюминесцентными колоннами. Случайные звуки, неизбежные во всех старых зданиях, легко обретали закономерность в нервном мозгу. Поэтому когда Довесок (далеко не трус) услышал нечто похожее на далекие шаги, он не придал им никакого значения.

Внезапно до него и Аркадия донесся звон. Похоже, где-то разбилось стекло.

Довесок замер. Кто-то еще пробрался в Оружейную палату с теми же намерениями, что и он, и только что разбил витрину.

Ладно… на двоих здесь богатства больше чем достаточно, чтобы вывезти все, потребовались бы недели свободного времени и целый товарный поезд. Но самый акт грабежа — а Довесок знал это по опыту — возбуждает жадность. Алчность делает людей жестокими и непредсказуемыми.

— Нам пора, Аркадий, — шепнул он. — Я хочу, чтобы ты следовал за мной как можно тише. Сумеешь?

Ответа не было.

— Аркадий? — повторил Довесок и оглянулся.

Но тот исчез.

19

Парадный выезд Жемчужин обернулся смертельным разочарованием. Улицы поначалу пустовали, а затем заполнились несчастными людьми, спешащими прочь от центра Москвы. Ни радости, ни счастья не было в глазах горожан. Правда, кое-кто нес факелы, но эти типы не походили на людей, которым стоило доверять. Никто не выкрикивал приветствий и не бросал цветов. Жемчужины пару раз радушно помахали своими ручками, но потом отодвинулись от окон и надулись.

Когда они подъехали к Большому Кремлевскому дворцу, на крыльце не играли музыканты и почетный караул не отдавал красавицам честь. Площадь была зловеще-сумрачной и унылой.

— А где все? — спросила Нимфадора, когда неандертальцы помогли Жемчужинам выбраться из карет.

Энкиду помолчал и уставился на слабо светившиеся аккуратные цепочки уличных фонарей.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Но на вашем месте я бы развернулся и отправился домой. — Он вскинул руки, защищаясь от гневных взглядов Жемчужин. — Простите! Я просто так сказал.

Олимпия принюхалась.

— Я чую дым. Наверное, дом горит? Именно поэтому никого нет?

— Пожар нас не касается, — заявила Русалка. — Давайте же встретимся с нашим царственным супругом.

Недолго думая, Жемчужины в сопровождении неандертальцев вошли во дворец и взлетели по мраморной лестнице в Георгиевский зал. Стража у дверей отсутствовала, и зал был пуст. Горели без присмотра лампы. Тишина была столь абсолютной, что, казалось, звенела.

— Может, послать весточку, — нервно пробурчал Энкиду.

— Цыц! — рявкнула Русалка. — Воспользуемся зеркальными дверями.

Они толкнули створки, ведущие в восьмиугольный Владимирский зал, и резко остановились, ибо это помещение не пустовало. Потрепанные члены Княжеской Гвардии развалились в изящных резных креслах, курили сигары и сплевывали на паркет и на девственно-белые стены, которые успели сильно пострадать после столь непозволительного обращения. Двое гвардейцев устроились на полу и кидали кости.

— Прекратить скандальное поведение! — скомандовала Русалка. — Дворец не место для разгильдяйства! Наш царственный супруг будет в ярости, когда мы ему все расскажем.

Стража вытаращилась на них. Через несколько секунд все гвардейцы разом поднялись.

— Простите, что указываю на это, госпожа, — произнес предводитель, — но вам вообще не полагается здесь находиться. И тем более отдавать распоряжения.

Вперед выступил неандерталец.

— Меня зовут Энкиду. Это мои парни. — Он ткнул большим пальцем через плечо. — А твоего имени я что-то не уловил.

Человеко-медведь оскалился и рыкнул:

— Капитан Пипалук, Княжеская Гвардия.

— Ну, капитан Пипалук, по-моему, тебе надо обращаться с дамами почтительно. Они прибыли из самой Византии, чтобы выйти замуж за твоего начальника. Из-за них у тебя могут быть крупные неприятности.

Медведи-гвардейцы хрипло расхохотались.

— За князя? — выдохнул их предводитель. — Невозможно!

— Он ведь в Тереме, правильно? Вон за той дверью?

Капитан Пипалук напустил на себя серьезный вид и объяснил:

— Он был там, когда мы в последний раз его видели. Но мы не ходим в его покои, пока за нами не пошлют — и вы не пойдете.

Энкиду оскалился по-звериному.

— Тогда мы предпримем ответные меры, ребята.

Пока он говорил, неандертальцы и медведи-гвардейцы небрежно выстроились для битвы.

— Что ж, — вымолвил капитан Пипалук. — Историческая стычка. Генетические лаборатории Византии против российских. Старая культура против новой. Увядание против юности. Если вдуматься, вы даже одеты подходяще, эти ваши дурацкие костюмчики и шапочки… Полагаю, настал момент передачи эстафеты.

— Знаешь что? — процедил Энкиду. — Ты и вправду складно болтаешь. У меня нет ни малейших сомнений, что вы умнее нас. Может, и рефлексы у вас получше. И, наверное, вы даже сильнее. На свете и более странные вещи случались. Но все-таки у нас есть одно преимущество.

— И какое же?

Энкиду похрустел костяшками.

— Нас втрое больше, чем вас. Исходя из моего опыта, это значит, что мы победим.

Две группы с ревом бросились друг на друга, занеся кулаки.

— Мальчики! — воскликнула Этери. — Так нечестно!

— Но они неплохо смотрятся, — возразила Евфросинья. — Ведь мужчины всегда дерутся и затевают войны. Думаю, они просто пытаются произвести на нас впечатление.

— Ну, на меня они точно впечатления не производят, — фыркнула Евлогия.

— Сестрички, — заметила Русалка, — дорога в Теремной дворец открыта. Дорога свободна.

— Ой! — пискнула Нимфадора. — А можно?

— Удача любит смелых, — улыбнулась Русалка и зашагала прямо к двери. Прочие Жемчужины заспешили следом.

Раньше у Ани Пепсиколовой был дом. Вернуться туда было немыслимо, ибо это обрушило бы всю тяжесть мести Хортенко и подземных владык на ее родителей. В своей новой и кошмарной жизни она обзавелась множеством врагов, но не нажила друзей. Она спала в постоянно меняющейся цепочке дешевых квартир, где держала только самые утилитарные пожитки.

В Москве она могла укрыться лишь в одном месте — у Хортенко.

Его дом располагался за Садовым кольцом. Аня застыла на парадном крыльце и насчитала пять отдельных пожаров. Но сам особняк в отличие от остальных не пылал.

Что ж… это поправимо.

Теперь, когда в голове немного прояснилось, Пепсиколова почти поверила, что она уже не Баба Яга. А здесь возможны два варианта. Либо действие тяжелой передозировки наркотиков сходит на нет, либо она деградирует, теряя сверхъестественную силу и превращаясь в обычного обывателя. Аня вовсе не была уверена, какое толкование предпочла бы, имейся у нее выбор.

Но если она всего-навсего человек, ей надо полагаться исключительно на хитрость и коварство. Увы, до этих уловок ее отброшенное ведьмовское «я» никогда бы не снизошло. Пепсиколова переступила порог особняка, спокойно и неторопливо проследовала в картотеку. Карлики-саванты корпели над горами папок. Игорек выбирал отчет, пролистывал его, запоминая содержание и передавал Максиму, который делал то же самое. Затем доклад отправлялся в камин, и вскоре от него оставалась серая горстка пепла.

Увидев Пепсиколову, карлики без любопытства уставились на нее.

— Я собираюсь поджечь здание, — процедила Пепсиколова. — Ваш хозяин захочет быть в курсе. Отправляйтесь немедленно и сообщите ему.

Игорек и Максим подчинились.

Пепсиколова подхватила охапку документов и настольную лампу. Поднялась по лестнице на верхний этаж и подожгла занавески. Они полыхнули, и Аня отшатнулась. Дом сгорит дотла, пламя обязательно доберется до подвала, а она сделает то, что нужно.

Спустя некоторое время находившиеся на первом этаже почуяли дым. Наверх прибежал слуга с графином воды.

— Скажи своему хозяину, что Анна Александровна вернулась домой, — произнесла Пепсиколова. — У него много вещей, которыми он дорожит, поэтому, уверена, он захочет их спасти.

Ее собственные слова показались Ане мягкими и разумными. Но нечто в ее тоне или выражении лица заставили слугу круто развернуться и умчаться, расплескивая воду в такт длинным шагам. Потом она услышала, как снаружи бьют молотом в рельс.

Она спустилась в холл.

Распахнув парадные двери особняка настежь, Пепсиколова уронила на коврик одну-единственную папку. Отступив внутрь, она уронила вторую. Оставляя за собой след из папок, как из хлебных крошек, она направилась в подвальный кабинет Хортенко, где ее держали в клетке.

Именно там все и началось.

И там все закончится.

Толкнув дверь, она очутилась в комнате, которую знала слишком хорошо. Собаки в клетках принялись скакать, лаять и выть, отчаянно бросаясь на прутья. Они уже чуяли дым, наполнявший воздух привкусом безумия.

Закрыв за собой дверь и подсунув под нее последнюю папку — половина снаружи, половина внутри, — Пепсиколова бесстрастно оглядела свору. Будь собаки человеческими существами, она бы оставила их в клетках, не задумываясь. Людей она не особенно жалела. В основном они заслуживали своей незавидной участи. Но животные были такими же невинными существами, как и она сама, когда тайная полиция впервые приволокла ее, голую и рыдающую, в подвал. Она не могла позволить им умереть.

Пепсиколова сняла с пояса Большого Ивана, наименее любимого из своих ножей, и, используя рукоятку как молоток, методично переколотила все замки.

Собаки прыгали и плясали, когда она выпускала их. Псов охватила истерика от страха и свободы. Некоторые слегка покусывали ее, она не обращала на это внимания.

Она как раз сбила последний замок, когда на лестнице раздались шаги.

— Пожалуйста, не надо, — умолял женский голос. — Пожалуйста, Сергей Немович. Отпустите меня.

Пепсиколова не расслышала ответа.

Хортенко пинком открыл дверь в подвал. Под мышкой он держал собранные папки, а другой рукой волок за собой элегантно одетую даму. Ее он швырнул на пол. Сдернув очки, он посмотрел на Пепсиколову фасетчатыми глазами. Лицо его покраснело от гнева. Но тон как всегда был мягок и сдержан.

— Ты переступила черту, маленькая Аннушка, — пропел он. — Поэтому я…

Стая атаковала своего врага.

Хортенко упал навзничь и был погребен под собачьими телами. Светская дама метнулась в угол и завопила. Но собаки на нее не нападали. Им не терпелось сорвать кожу с Хортенко и добраться до плоти мучителя. Они рычали и лаяли, с их клыков капала пена. Они дрались друг с другом за право первенства. Но если кобели были жестоки, то суки оказались еще хуже: они рвали и драли главного шпиона с непристойным злорадством.

И первой среди них стала Пепсиколова.

Она забыла про ножи. Она впилась в Хортенко зубами и царапала его ногтями. Звук, который Хортенко издал, когда ее челюсти сомкнулись у него на шее — пронзительный визг, почти писк, — был почти так же хорош, как шматок мяса, который она вырвала из его трепещущего горла.

Аркадий брел, шатаясь, по руинам Теремного дворца, полуслепой из-за маски. Он не понимал, почему его сюда занесло. Но фрагментарные украшения были знакомы ему по школьным учебникам истории. Князь Московии наверняка где-то неподалеку! Но повсюду царил хаос, и юноше не удавалось отыскать ни одного следа великого человека!

Под ногами хрустели изразцовые плиты. Он споткнулся и упал ничком. Когда он поднялся на ноги, перед ним открылась лестница, и внезапно Аркадий очутился у ее подножия.

Наконец юноша приковылял на Золотое крыльцо, нечто вроде просторной прихожей, в которой имелся ход в Большой Кремлевский дворец. К счастью, здесь почти ничего не пострадало. Но ни людей, ни гвардейцев Аркадий не заметил.

Обескураженный и измотанный юноша плюхнулся на верхнюю ступеньку короткого пролета, ведущего в палату. При дневном свете она наверняка смотрелась восхитительно. Теперь ее освещали только два масляных фонаря, которые чадили на стенах. Помещение было мрачным и напоминало какой-то призрачный дворец. А может, все умерли и только он остался в живых? Вдруг он каким-то образом пережил человечество и обрек себя на вечное одиночество и отчаяние? Или он сам умер и осужден блуждать по руинам собственной жизни? Что, если он никогда не найдет выхода?

Такие смятенные и беспорядочные мысли обуревали его, когда Бесценные Жемчужины, щебеча и смеясь, впорхнули на Золотое крыльцо. И замерли при виде Аркадия.

Внезапное замешательство Жемчужин было понятным. В зеркале, висевшем напротив, Аркадий лишь смутно различал свое жутковатое отражение. Он тупо таращился на себя и не узнавал. Кто этот человек в роскошном камзоле, в шлеме с гладкой серебряной личиной, увенчанном короной с бриллиантами? Это был он сам, пребывающий в тяжком раздумье и полном одиночестве. Неверные отблески фонарей освещали красно-золотое убранство палаты, а сам Аркадий мог послужить раскрашенной вручную иллюстрацией к детской книжке про рыцарей. Царь Саладин, отдыхающий после победы над зенгидами, например, или Иван Грозный, раздавленный виной после убийства сына.

Жемчужины сбились в кучку. Нимфадора выступила вперед и робко окликнула юношу:

— Сударь?

Аркадий поднял голову. Жемчужины ахнули. Они явно были удивлены, что он живой.

— Сударь, я должна спросить. Вы кто?

— Я?..

Аркадий не сомневался, что ответ на данный вопрос существует. Он принялся шарить в пляшущих коридорах сознания. Там все ужасно перепуталось. Но затем он припомнил свою задачу, долг, святое дело, погнавшее его на страшные московские улицы в самую кошмарную из ночей. Он должен найти князя Московии. У него сообщение для князя. Он должен предупредить…

— Князь Московии.

С воплями восторга Жемчужины сомкнулись над ним.

Когда Пепсиколова и ее новые друзья покончили с Хортенко, его тело сделалось неузнаваемо. Аня стояла и трясла головой, стараясь заставить себя мыслить ясно и рационально. Подвальная дверь была распахнута, светская дама улизнула. Конечно, она поступила правильно. Прочие, однако, жались вокруг Ани, боясь идти сквозь задымленные комнаты наверху.

— Тихо, не бойтесь, — заворковала Пепсиколова. — Не хотите — значит, не надо. Вон там есть другой выход.

Она отперла замки, отодвинула щеколды и распахнула дверь в систему тайных туннелей. Несколько собак просочились мимо Ани и прыгнула в темноту.

У Пепсиколовой не было приятных воспоминаний, связанных с туннелями. Однако они вели не только в Кремль, но и в здания Москвы, как общественные, так и частные. Она раздумывала, какой путь выбрать, но неожиданно заметила что-то прямоугольное, прислоненное к каменной стене коридора, и это оказался, как ни странно, предмет мебели. Нечто вроде хирургического стола или кушетки, которые используют в больницах. Как бишь ее? Каталка. Приблизившись, Пепсиколова остолбенела. Она увидела англичанина, Обри Даргера, беспомощно привязанного к лежаку.

— Ну и ну! — необъяснимо повеселев, воскликнула она. — Кто-то потратил много сил, пристегивая тебя.

Легкое движение запястья — и в руке Ани сверкнула Святая Кирилла.

Лицо Даргера расплылось в улыбке облегчения.

— Хорошая девочка! — воскликнул он. — Молодец! Освободи меня, и мы… — Затем, когда нож двинулся не к стропам, но по направлению к его промежности, Даргер пробормотал: — Гм… извини, но… нельзя ли полюбопытствовать… что именно ты делаешь?

Пепсиколова посчитала, что он задал крайне коварный вопрос. Она тщательно раздумывала над ответом и смотрела на Даргера суровым немигающим взглядом.

— Нечто, что я хочу сделать, — ответила она, в конце концов, — уже очень-очень давно.

Святая Кирилла прошла сквозь ремень Даргера, словно тот был из бумаги. Тихонько напевая, Пепсиколова продолжила срезать сначала брюки иностранца, а потом рубашку. Ее жертва возражала, но Аня не трудилась слушать Даргера. Когда он оказался полностью гол, она скинула свои ботинки, стянула штаны и забралась на распростертое тело англичанина.

К этому моменту Даргер окончательно убедился, что она сумасшедшая. Что, Пепсиколова вынуждена была признать, вполне соответствовало истине. С круглыми от страха глазами он промямлил:

— Милая юная барышня! Мы явно находимся в неподходящем месте для подобных развлечений. Вы не должны… не должны…

Но Пепсиколова низко склонилась над Даргером, и предостерегающе похлопала его по губам плоской стороной лезвия Святой Кириллы.

— Чш-ш, — прошептала она, выплюнула зуб и улыбнулась. — Понеслась.

Ее пятки впились в бока Даргера.

Наслаждаясь его протестами, Пепсиколова скакала на нем, как на боевом коне.

Сегодняшний день значительно улучшил ее настроение.

Евгений и его расчет были заняты расстрелом горящих домов, дабы ограничить распространение пожаров.

— Ждем ваших приказов, ваше благородие, — протараторил сержант.

— Огонь, — несчастным голосом ответил Евгений.

— Огонь! — рявкнул сержант.

Пушка выстрелила.

Разумеется, его люди выражали неудовольствие от былой нерешительности своего командира. Все делалось строго по уставу. Ни развязности, ни поблажки, ни товарищеских подначек, ни следа непринужденного понимания с полуслова, естественного для хорошо сработанного расчета. Только жесткая приверженность мельчайшим деталям устава.

— Следует ли нам зарядить и выстрелить снова, ваше благородие? — Сержант вытянулся по стойке «смирно», прямой как палка. Его взор был бесстрастен.

— А что вы посоветуете, сержант?

— Ваше благородие! Ничего не посоветую, ваше благородие!

— Тогда мы передвинем орудие дальше по улице и разрушим соседний дом.

Спустя пару секунд Евгений понял, что он опять ошибся. Следовало выпустить очередной снаряд в дымящийся мусор или передвинуть орудие в другом направлении. Однако сержант отрапортовал:

— Ваше благородие! Есть, ваше благородие!

Евгений едва не плакал от унижения.

И вдруг, в нарушение устава, какой-то стрелок закричал и указал на небо. Обернувшись, Евгений увидел самое потрясающе зрелище в своей жизни: голый великан возвышался над зданиями — совсем недалеко от расчета. Языки пламени отражались от его кожи, отчего она мерцала. На краткий миг Евгений предположил, что он погрузился в мистический транс и узрел одного из демонов Преисподней.

Гигант перемещался на фоне звезд. Он медленно повернул в Театральный проезд, направляясь прямо к солдатам.

Лошадь Евгения встала на дыбы. Некоторые вояки явно приготовились бежать наутек. Кто-то выронил банник для прочистки пушечного дула и собрался удрать восвояси.

— Оставайтесь на местах, черт вас побери! — заорал Евгений, хватая запаниковавшего солдата и швыряя его к пушке. Он выхватил саблю. — Я убью первого, кто сломается! Сержант, вы командуете своими людьми или нет? Развернуть орудие. Дать мне вертикальную наводку. Вы что, зайцы да гиены? Стойте и сражайтесь как русские, на чье имя вы претендуете!

— Командир, — сказал сержант, — нет ни минуты для точного…

— Так наводи на глаз!

Орудие нацелили, вертикальный угол поправили.

— По вашей команде, лейтенант.

— Подпустите его ближе. У нас времени только на один выстрел.

— Сейчас, командир?

— Рано.

— Хороший прицел, ваше благородие.

— Еще чуть-чуть… — прошептал Евгений.

— Он близко, мать его.

— Нет, пока я не скажу, — отрезал Евгений. Он дождался последнего возможного мгновения, а потом заставил себя молча сосчитать до трех.

— Огонь!

Они выстрелили.

Громадное сердце князя Московии билось так тяжело, что готово было разорваться. Он не питал иллюзий на свой счет. Тело его предназначалось для распростертого и дремотного существования. Он не мог долго жить, как любой из его собственных миниатюрных подданных. Его могучие кости подверглись сотням микропереломов из-за вызванных его прогулкой перегрузок. Его внутренние органы, сокрушаемые силами, которым они никогда не были предназначены противостоять, отказывали. Спустя несколько секунд его сердце остановится.

Он понимал, что это случится, еще когда стремился проснуться, ибо громадный мозг князя был способен на чудеса экстраполяции. Более того, ведя до сих пор лишь призрачное существование, он не был подвержен страхам, естественным для человека, чувствующего приближение смерти. В точности наоборот. Впервые он оказался способен испытывать полноценные эмоции и полностью им отдался, растворившись в дивных ощущениях.

Он знал, что его ждет: короткая, но радостная жизнь.

На улице он увидел артиллерийский расчет, суетящийся у орудия. Люди напоминали крошечных солдатиков, и князь любил их с искренностью ребенка, который души не чает в своих игрушках. У них были крохотные плюмажи на киверах и микроскопические латунные пуговицы на мундирах. Они забивали порох и ядро, а их командир размахивал саблей, поблескивающей в лунном свете.

И вдруг сердце князя отказало. За миг до того, как мир потемнел, правитель Московии увидел в жерле орудия облачко белого дыма.

Умирая, он жалел, что так и не узнал, что будет дальше.

Когда Аркадий очнулся, он услышал голосок Жемчужины:

— Это было приятно. А теперь?..

Аркадий осознал, что лежит на спине и штаны спущены до лодыжек. Один ботинок пропал, равно как рубашка и камзол, но шлем по-прежнему красовался на голове. Каждая мышца в теле болела, будто его били кувалдой. Кроме того, он был целиком и полностью выжат. Не мог даже пальцем пошевельнуть или хоть слово вымолвить. А заставить себя открыть глаза и подавно. В довершение всего он не помнил ничего из того, что с ним только что проделали шесть безупречных Дочерей Иштар.

— Я хочу увидеть лицо нашего жениха, — промурлыкала Этери. (Он узнал ее сладостный голос, на который некогда молился и который до сих пор волновал его сердце.)

Голова Аркадия моталась из стороны в сторону, пока Этери дергала и тянула за серебряный шлем. Наконец она догадалась расстегнуть ремень под подбородком.

Воцарилась тишина.

— Ой… Аркадий! — воскликнул кто-то.

Послышалось торопливое шарканье: Жемчужины собрались вокруг распростертого тела юноши и потрясенно на него уставились.

Удивительно, что ни одна из них не умерла. Мысленные команды, встроенные в них инженерами-генетиками Халифа, не сработали. Жемчужины насладились сексом с князем Московии (по крайней мере, они так считали), и акт любви освободил их от психических оков. Теперь они могли делать что пожелают и с кем хотят, как и положено от рождения женщинам повсюду.

— Но почему на нем корона?

— И скипетр в руках?

— У него в карманах камзола драгоценные камни, ювелирные украшения, золотые слитки…

— Он стал вором! — воскликнула Этери.

— Как романтично, — недоверчиво сказала Евлогия.

— Недостаточно романтично.

— По-моему, все, что меньше самоубийства, оскорбительно.

— В любом случае сокровища принадлежат русскому народу и государству Московии, поэтому мы не можем присвоить их себе, — подытожила Этери. — Посмотрите на филигранное золотое яйцо! Нельзя просто оставить Аркадия здесь, чтобы он сбежал с добычей.

— В зале есть сундук, положим все вещи в него. Когда неандертальцы вернутся, поставим Энкиду на стражу у сундука для великого князя.

Кто-то кашлянул.

— Вот и мы, — прохрипел мужской голос, и одновременно другой произнес: — Мы выиграли бой.

Жемчужины завизжали.

— Закройте глаза, мы растрепаны!

— Отвернитесь!

— Где моя юбка?

Проклиная свои глаза, столь упорно не желавшие открываться, Аркадий почувствовал, что проваливается обратно в беспамятство.

Аня Пепсиколова неторопливо одевалась. Закончив завязывать шнурки, она выпрямилась и долго смотрела сверху вниз на обнаженного беззащитного Даргера. Он опасливо посматривал на нее. Даргера встревожило выражение ее покрытого запекшейся кровью лица. Аня явно погрузилась в размышления. И действительно ее одолевали занятные мысли. Может, стоило сбрить англичанину все волосы на теле? Это было бы весьма символично, особенно с учетом ее длительного и трудного путешествия в подземном мире. Она всерьез рассмотрела интересную возможность, но затем отбросила идею. Она и так сделала достаточно.

Вслух Пепсиколова произнесла:

— Теперь все… разобрались.

— Спасибо, было очень приятно, — выдавил Даргер с елейной неискренностью. Хотя, учитывая обстоятельства — изнасилованный и до сих пор накрепко привязанный к каталке, — он не был, строго говоря, под присягой. — Где, осмелюсь спросить, ты пропадала?

— Там и сям. — Пепсиколова одернула рукава куртки и пожала плечами. — Ну, ты понимаешь.

— Что ты делала?

— То да се. — Она надела кепку и тщательно выверила угол наклона козырька. — Ничего особенного.

— Рад слышать, — в голосе Даргера прорезалась лукавая нотка. — Итак, моя милая Аня, а сейчас, когда мы испытали взаимный экстаз, надеюсь, тебе тоже было хорошо? — мы должны обсудить наше общее будущее.

— Будущее?

Аня была совершенно уверена, что Даргер не испытал ничего даже отдаленно похожего на экстаз. Она бы заметила. И вообще, ей было на него наплевать. В данный момент ее волновала лишь собственная кожа, которая загрубела и чесалась.

— Сперва я вымою лицо и руки. А еще… Не знаю. Может, погуляю.

И Пепсиколова повернулась к Даргеру спиной. Сейчас она разом отвергла и карьеру шпиона, и Нижний Город — словом, все, что случилось с ней с момента знакомства с Хортенко, — и пошла прочь. Далеко впереди она увидела нечто, терпеливо ее поджидавшее, и невольно улыбнулась.

Даргер заискивающе рассмеялся.

— Дурочка любимая, — пролепетал он. — Я имел в виду будущее наших отношений. Наши чувства друг к другу. Я же слепой дурак! Тратил время на поиски могил, библиотек и царей, а ты всю дорогу была прямо передо мной. Но я все исправлю, моя драгоценная, клянусь!

Голос Даргера становился все глуше.

— Нам нужно обсудить планы, моя сладкая. Дать обещания. Купить обручальные кольца. Мы должны… Ты наверняка… Подожди!.. Вернись! Ты забыла меня развязать!!!

Но Аня Пепсиколова уже не слушала.

Спустя пять долгих унылых минут Даргер осознал, что Пепсиколова забыла большой нож, который носила на поясе. Он выскользнул из ножен на каталку, когда она стягивала брюки, а потом свалился на пол в ходе осуществления ее необъяснимой страсти. После она не потрудилась его подобрать. Даргер покряхтел, скосил глаза и увидел желанное лезвие.

Даргер с жадностью смотрел на него. Он прикинул, что для отчаянного и решительного человека, в принципе, возможно опрокинуть каталку: надо только энергично и последовательно перемещать собственный вес. Затем с помощью различных уловок он подтянет нож поближе, разрежет одну из строп, а потом будет еще проще…

Через полчаса — а это были мучительные и тревожные минуты — дело было сделано.

Аркадий пропал, а вместе с ним и большая часть того, что Довеску удалось изъять из музейных залов.

Хуже всего было то, что до него вновь донесся звук разбиваемого стекла — наверное, вор занялся очередной витриной. Звон был слишком громкий, а значит, конкурент Довеска приближался. Это также свидетельствовало о том, что работает воспользовавшийся моментом любитель, а не потенциально открытый для переговоров профессионал.

Неужели скоро сбудутся худшие опасения Довеска?

Он огляделся по сторонам, оценивая обстановку.

Из Алмазного Фонда был только один выход. Прозрачные витрины не могли служить укрытием. Впрочем, Довесок такового и не особенно искал. По натуре он был боец, а не беглец.

Спустя минуту разлетелась третья витрина. Прямо за дверью в зал, где прятался Довесок.

На мгновение воцарилась тишина. Внезапно дверной проем перегородила чья-то помятая фигура, громадная, как тролль. Незнакомец застыл на пороге, прижимая к груди драгоценные доспехи и холодное оружие.

— Как приятно встретить коллегу, — произнес Довесок, выходя из тени. — Надеюсь, ваши усилия принесли плоды?

С оглушительным грохотом и лязгом непрошеный гость уронил добычу и, наступая на бесценный груз, сделал шаг вперед. Перед Довеском предстал член Княжеской Гвардии во всей своей красе.

— Это мое! — крикнул человеко-медведь. — Только попробуй, хоть копейку тронь, я тебя убью!

Персонаж слегка покачивался. Он явно выпил.

Довесок поднес трость ко рту и легонько постучал набалдашником по губам.

— Поделим пятьдесят на пятьдесят?

— Ха! — усмехнулся гвардеец и заковылял к Довеску, споткнувшись и едва не упав, когда наступил на шлем, вероятно, самого полководца Александра Невского (по крайней мере, так предположил Довесок, а взгляд у него был тренированный). — Сержант Войтек не делится ни с кем, — добавил гвардеец.

— Готов скинуть до трети. Добра здесь гораздо больше, чем мы вдвоем можем надеяться унести самостоятельно.

Сержант Войтек набычился и оскалился. Затем поднял лапы, один за другим разгибая пальцы, дабы выпустить когти.

— Ты что, вообразил, что бывшего члена Княжеской Гвардии можно подкупить?

И направил удар Довеску в голову.

Тот быстро увернулся.

— Право же, сударь, нам незачем драться. Нас окружает океан богатства. Бессмысленно ссориться из-за того, кто сколько зачерпнет.

Второго удара он едва избежал.

— Никто мое не возьмет!

— Должен признать, что вы это точно подметили, сударь, — проговорил Довесок, отчаянно нащупывая подходящую стратегию и пятясь назад.

Расстояние между соперниками сокращалось. Правда, в конце концов, можно дать стрекача. Но гвардеец, вероятно, не только сильный, но и ловкий тип. Лишь опьянение не давало ему просто броситься вперед, схватить Довеска и раздавить в медвежьих объятиях.

— Ночь есть ресурс невосполнимый, и с рассветом восстановится прежний порядок, — убеждал Довесок Войтека. — Никому из нас не улыбается быть обнаруженным здесь завтра утром.

— Стой спокойно, чтобы я мог тебя убить!

Сержант Войтек от души замахнулся на Довеска, но в последнюю долю секунды промазал. Алкоголь явно испортил ему реакцию. Этот факт Довесок решил использовать для собственной выгоды.

— Разве нет иного решения, чем смерть? — спросил он с искренней печалью. Трость он держал перед собой, одной лапой за набалдашник, а другой за кончик, словно надеялся отразить с ее помощью гигантское чудовище.

— Нет! — свирепо рявкнул Войтек.

— Тогда я обязан сообщить вам, сударь, что вы пьяный урод, предатель, вор, убийца, позор мундира… и, увы, даже не джентльмен.

С яростным ревом сержант Войтек кинулся вперед.

Довесок шагнул в сторону, как матадор, уворачивающийся от быка, убрал деревянные ножны, составлявшие половину его шпаги-трости, и вонзил клинок в незащищенный бок гвардейца.

Лезвие легко вошло прямо в сердце.

20

Бесчисленные акты героизма и трусости, предприимчивое мародерство и святое всепрощение, мелкие жестокости и необъяснимая доброта смешались в зоне массового бедствия, в каковую превратилась Москва. Жителям великой столицы, угодившим в передрягу, которая казалась им концом света, была дарована редкая возможность встретиться со своим истинным «я».

Так и было, по крайней мере, для одного юноши, который, истекая кровью, покинул «Новый Метрополь» через заднее окно гостиницы. Молодой человек рыдал и притискивал к своей груди бочонок «Распутина», завернутый в одеяло, украденное из номера. Он похромал сквозь лабиринт обезумевших улиц. Столбы черного дыма вставали из беспомощного трупа города у него за спиной и сливались в чадящий саван над головой.

Аркадий уходил.

Спустя несколько часов измученный Аркадий добрался до предместий. Здесь город превращался в ничто, и начинались унылые сельские угодья. Юноша остановился, чтобы принять дозу. У него не было денег, коня, и он безумно стыдился самого себя. Все его московские связи резко оборвались. Маловероятно, что кто-нибудь снова захочет встретиться с ним в Москве и просто поболтать о пустяках. А путь до родного дома — невообразимо труден и далек! Кроме того, Аркадию нужно было приготовиться к опасному путешествию — к странствию по пустыне, где обитали воющие чудовища.

Но что должно быть сделано, то должно быть сделано. Механические бесы, сами того не желая, дали ему оружие, с помощью которого он сотрет тварей с лица земли. Отец гораздо лучше него поймет, как применить «Распутин» с пользой. А от Аркадия требовалось лишь доставить снадобье по адресу.

Он расправил плечи и побрел вперед.

Когда Ирина нашла свою подругу, дух баронессы Лукойл-Газпром пребывал в еще худшем состоянии, чем ее перепачканная одежда и растрепанная прическа. Беглянка, обхватив голову руками, скорчилась на ступенях какого-то дряхлого дома, который явно нуждался в ремонте.

— Я безумно устала от политики и света, — произнесла она, не поднимая глаз, когда Ирина спрыгнула на землю из фаэтона баронессы и подбежала к приятельнице. — Я мечтаю удалиться в деревню, где мне никогда больше не придется иметь дела с людьми. Если бы только я могла жить в совершенном уединении, только я и дюжина-другая подруг. Никаких мужчин. Я полностью покончила с противоположным полом.

Ирина села рядом с Авдотьей и обняла ее за плечи.

— Тебя никто не осудит? Однако сомневаюсь, что твой муж одобрит эту затею.

— Никодим Григорьевич? Он будет счастлив. Я никогда никому об этом не рассказывала, драгоценная моя, но барон хотел, чтобы я делала… определенные вещи. И когда я соглашалась, он… Ладно. Наш брак можно считать неудачей.

Ирина изо всех сил постаралась выглядеть удивленной новостью, о которой давно судачил весь московский свет. К счастью, баронесса была слишком погружена в собственные горести, чтобы заметить сардонический изгиб Ирининых губ, когда та произнесла:

— Я в шоке. Ладно, не важно… Поедем ко мне, Дуняша, и я велю слугам искупать тебя. Потом я высушу тебя собственными руками и отведу в постельку, и ублажу тебя ртом. Я спою тебе колыбельную и посторожу, пока ты не заснешь.

— Милая, дорогая Иришка, — прошептала баронесса. — Что я сделала, чтобы заслужить от тебя такую любящую доброту?

— Ты и вправду не догадываешься?

— О чем?

— В юности я была помолвлена с бароном, а ты его у меня увела. Ты, конечно же, этого не забыла.

— Ой, Ирина Варварина! Мне безумно жаль! Тогда приключилось странное и романтическое лето, со всеми этими вечеринками и флиртом, и я почему-то убедила себя, что ты не возражаешь.

— Я и не возражала, — кивнула Ирина. — Мы должны были заключить брак по расчету. У барона имелись крупные сбережения, а у меня нет. Поэтому мои чувства к нему едва ли играли роль. Но я его боялась. Уверена, именно страх в первую очередь и будоражил мою душу. На самом деле я именно тебе обязана спасением от замужества, которое пугало меня. Даже если разрыв нашей с бароном помолвки и означал, что в результате я лишаюсь финансовой защищенности.

— Ой, Ирочка, пока я жива, ты ни в чем не будешь нуждаться. Все, что у меня есть, твое.

— Верно. Поэтому я твоя подруга.

Ирина говорила Авдотье подобные вещи полушутливым тоном, поскольку знала, что баронесса не понимает, насколько они близки к истине.

Аня Пепсиколова шла по улицам пылающего города, искренне восторгаясь пожарами и разрухой. Она испытывала самую головокружительную радость, какую только можно вообразить. Серый удушливый дым, плывущий повсюду, — великолепно! Пушечный грохот и рушащиеся здания — просто чудесно! Черные хлопья сажи, парящие в воздухе, — восхитительно! Она размахивала руками, как ребенок, притворяющийся птицей или бабочкой. Она была свободна и могла идти в любую сторону, в какую захочется. На восток, на запад, вверх, вниз — не важно. Все дороги хороши, когда никто тебя ничего не запрещает.

Она набрела на пожарную помпу, которую качали три громадных волосатых мужика. Они тушили дымящиеся угли какого-то дома. На крышке помпы застыла женщина такой ошеломляющей красоты, что изумленная Аня даже своим глазам не поверила и невольно остановилась.

Один из гориллообразных мужчин присел на корточки и ласково протянул собаке, которая сопровождала Аню, гротескно большую и толстую ладонь.

— Э-эй, какая славная зверюга. Твоя?

— Да, но будь поосторожней. Веру спасли от усыпления. Она с характером.

Вера взъерошилась и оскалилась, но огромный мужик не отпрянул и ободряюще поцокал языком. Чуть погодя псина смягчилась и позволила ему погладить себя по голове.

— Кто у нас хорошая девочка? — приговаривал он. — Ты хорошая. Ты. Да, ты.

— Мы разделили с ней пищу и теперь связаны, — объяснила Пепсиколова. Затем обратилась к красавице: — По-моему, вы очень счастливы.

Это было потрясающе — встретить кого-то такого же радостного, как и она сама. Все прочие в городе, на кого она натыкалась, казались до странности жутко мрачны.

— Ты права! Сегодня день моей свадьбы, и я праздную его, помогая спасать мою новую Родину. — Красотка изящно спрыгнула на землю и протянула Ане руку. — Меня зовут Нимфадора. Сокращенно Дора. А тебя?

— Анна Александровна Пепсиколова. И кто же счастливчик?

Дора указала на трех неандертальцев.

— Они — Энкиду, Гильгамеш и Рабле. Мы с сестрами написали их имена на полосках бумаги и вытянули каждая по три. Кроме Зоесофьи. Она прислала весточку, что уходит в политику, поэтому муж ей пока не нужен. Вот и хорошо, потому что так у нас у всех поровну.

Пепсиколова не поняла и половины услышанного.

— Трое мужей? — недоуменно повторила она. — И вы можете удовлетворить их всех?

— Поверь, сестренка, — застенчиво улыбнулся ближайший гигант, — может.

Дора счастливо взъерошила волосы свежеиспеченного супруга.

— Ах ты, увалень.

Внезапный язык пламени заставил ее крикнуть:

— Вон там! — И она поспешила прочь вместе с могучими консортами.[31]

А Пепсиколова с собакой отправились дальше бродить по замечательной, хотя и разрушенной, Москве.

Поскольку Теремной дворец лежал в руинах и некоторые участки Кремля оставались в огне, Спецкомитет обороны собрался на заседание в знаменитом замоскворецком борделе. Барон Лукойл-Газпром уже руководил отсюда спасательными и противопожарными мероприятиями. Высокопоставленные представители старого и нового режимов, которые не погибли и не лишились дееспособности из-за сексуального истощения, столпились в гостиной. Число правящего класса сильно уменьшилось, и столь велика была нужда восстановить работающее правительство, что никто не тратил время на внутриполитическую борьбу. Это могло недельку подождать.

— Во-первых, спасибо вам за то, что пришли, — произнесла Зоесофья. — Барон Лукойл-Газпром попросил меня взять на себя роль секретаря данного собрания.

Никто не мог предположить, откуда здесь взялась такая соблазнительная и вызывающая всеобщее уважение юная женщина. И никто не догадывался, насколько ловко она противопоставила друг другу самых амбициозных членов Комитета, назначив их политических противников на весьма авторитетные позиции.

— Он сам будет председателем, пока не выбран новый вождь. Барон, вам слово.

Лукойл-Газпром взглянул на лежащую перед ним повестку дня, будто и не участвовал в ее составлении. Вероятно, так и было.

— У нас много важных дел. Но сперва нужно назвать имя действующего председателя правительства, чтобы заменить нашего великого и трагически скончавшегося князя Московии.

Удивленный шепот облетел стол. Весть о гибели князя потрясла собравшихся. Но, прежде чем кто-либо потребовал подробностей этой пугающей новости, барон произнес:

— Ваши предложения?

Кое-то из присутствующих выпрямился с внезапной решимостью. Государственный инспектор ЖКХ Здрайка протолкался вперед и затараторил:

— Я бы хотел…

— Ярогнев Богданович Здрайка, — прервал его барон и сверился со списком имен, который подсунула Зоесофья. — Известно, что вы принадлежали к организации, созданной лжецарем Лениным… Кстати, я могу перечислить имена тех предателей и изменников. — Паузы хватило на то, чтобы все осознали, что большинство членов упомянутой организации как раз находятся в комнате. Барон продолжал: — И что питали амбиции утвердиться в качестве единоличного правителя Московии. Это делает вас опасной персоной для благополучия государства. — Подняв голову, барон добавил: — Вывести его и расстрелять.

Два солдата, на которых никто не обращал серьезного внимания, схватили несчастного инспектора под руки и выволокли на улицу. Последовала долгая тишина, затем автоматная очередь.

После бури противоречивых эмоций и ряда процедурных вопросов Московия получила кандидатуру нового князя.

Напряженный момент возник, когда подняли вопрос о наказании для замешанных в преждевременном государственном перевороте. Но, поскольку Хортенко умер, а его марионеточное правительство было собрано под давлением, сразу постановили, что единственным мятежником является баронесса Лукойл-Газпром. Каковая из уважения к ее супругу не может быть ни казнена, ни помещена под стражу.

Но и позволить остаться в Москве ей нельзя.

Баронессе назначили щедрую пенсию и отдали на откуп Новодевичий монастырь. У присутствующих имелись проницательные догадки относительно того, чем она там займется, в полях и лесах за пределами города. Но они также понимали, что тайная полиция немедленно заткнет любого, кто станет сплетничать на щекотливую тему. Поэтому «ссылка» Авдотьи всех устроила.

А то, что брак барона был таковым лишь по определению, уже много лет подряд никого не удивляло.

— Зачитываю следующий пункт повестки, — произнес барон, когда с делом его жены разобрались. — «Приготовления к расширению границ Московии и восстановлению утраченного величия Российской империи». Итак…

В итоге на собрании быстро мобилизовали и расширили войска, объявили призыв, создали пачку комитетов с труднопроизносимыми названиями и занялись другими делами. Барону даровали полномочия повысить налоги, чтобы заплатить за уже причиненный городской ущерб.

А это было, по общему мнению, благоприятное начало того, что безусловно станет новым золотым веком российской истории.

Евгений оказался героем дня, когда, увидев голого великана, перенаправил свое орудие против этой сверхъестественной угрозы. Там, где другие бежали, он без колебаний сплотил свой бесстрашный орудийный расчет. Под его командованием отряд с одного выстрела повалил чудовище.

После чего сержант сказал:

— Ваше благородие, а не лучше ли вам отправиться?

— Э?.. — отозвался Евгений, напуганный почтительностью в голосе подчиненного.

— Если вы хотите, чтобы имя нашего отряда вошло в учебники истории, командир, вам следует доложить о происшедшем незамедлительно, — пояснил сержант и многозначительно взглянул на начальника.

Поэтому, не будучи полным идиотом, Евгений развернул коня и помчался как ветер в штаб армии, чтобы доложить о подвиге, прежде чем другие успеют приписать его себе.

По изложении рапорта Евгений, разумеется, был немедленно арестован за пьянство на посту. Штабу потребовались сутки, чтобы принять реальность великана. Зато потом заявление Евгения приняли и подшили, и таким образом оно обрело статус официального. История разлетелась по городу, и юноша мог ожидать скорого освобождения. Будучи благородного происхождения и воспитания, он не сомневался, что повышение по службе не заставит себя ждать. Тем временем ему предоставили просторную камеру с решетчатым окном.

Именно там Евгений познакомился с заключенным помладше его самого, арестованным за мародерство.

— Я сам виноват, — весело признался Анатолий. — Зря я тогда не остановился, а то ведь городская стража опомнилась и замела меня. Но меня обуяла жадность, поэтому куковать мне на княжеских харчах ближайшие полгода.

Слух о том, что князь Московии предательски убит собственными гвардейцами, еще не просочился в народ. Однако барон Лукойл-Газпром уже планировал торжественную похоронную процессию (с пустым гробом человеческого размера, поскольку истинная природа покойного являлась государственной тайной). Гроб решили пронести между рядами виселиц с еще свежими трупами Княжеских гвардейцев.

— Единственное, что меня смущает, это что меня поймали за попыткой обчистить дом собственного дяди. Когда я выйду, мне еще предстоит страшный нагоняй от матушки.

— А чем ты обычно занимаешься? — спросил Евгений. — Когда не мародерствуешь и не шаришь по чужим домам?

— А, я бездельник, повеса, прохвост и ужасный вольнодумец, — сказал Анатолий, глядя Евгению прямо в глаза. У него самого они были зеленые и полные лукавства, но в глубине таилась печаль и бродила боль, которая делала его смех сладким и пленительным. — В зависимости от настроения, конечно.

Евгений почувствовал, как у него тает сердце.

А труп загадочного великана, даже в самой гуще общегородской катастрофы, превратился в аттракцион. У ног гиганта, выставив корзинку для пожертвований, играл струнный квартет. Уличный художник с Арбата продавал моментальные зарисовки горожан, позировавших на фоне любой части тела по собственному выбору. Плоть стремительно разлагалась, и поэтому разносчик продавал клиентам апельсины, чтобы держать плоды у носа, пока желающие позируют. Несколько женщин в скромной одежде стояли перед благородной головой, крестясь и кланяясь в молитве, — хотя никто не потрудился спросить, поминают ли они великана или благодарят Господа за его гибель. Дети, вопившие от радости, карабкались на княжеское плечо и скатывались вниз.

— Как вам нравится? — спросил художник заказчика.

Пухлый коротышка разглядывал картинку — его изобразили в небрежно-героической позе. Он важно попирал своей ногой ладонь гиганта, словно это он лично завалил чудовище, и надувал щеки.

— Хорошо, но я выгляжу немного… как-то чересчур… Можно сделать меня… помускулистее?

— Разумеется, сударь. Все включено в цену покупки.

В конце концов, это была Москва. Здесь можно получить любую вещь, если она вам по карману.

Кирилл открыл бизнес, помогая людям находить их собственные дома. Он стоял на площади Маяковского, зорко озираясь, пока не увидел роскошно одетого (пусть и несколько потрепанного) господина, смущенного и рассеянного на вид. Тогда он метнулся к нему и зачастил:

— Доброе утро, гражданин! Похоже, у вас был тот еще вечерок. Но всем нам пришлось нелегко, сударь. У вас не получается найти дорогу домой? Вы не потерялись? Забыли, где ваш дом? Я буду рад помочь.

— Я… э… — мужчина изумленно уставился на Кирилла. — Думаю, я знаю, где мой дом, — произнес он осторожно. Очки у него съехали набекрень.

— Давайте проверим. Где у вас бумажник? Прямо во внутреннем кармане пиджака. Очень мудро, сударь. Так вору гораздо труднее до него добраться, уверяю вас! Положить его в карман брюк — все равно что выбросить. Я видел, и такое случалось, сударь, и гораздо хуже!

Кирилл открыл бумажник.

— Смотрите… Здесь говорится, что вы В. И. Дыраковский, — это вы, сударь? Да, конечно, вы — и вы живете недалеко от Патриарших прудов. Очень милый район, если мне позволено так выразиться, и пожаров поблизости пока нет. Можете отправиться к себе, поспать чуток, припрятать ценные вещи и успеть выбраться из города в полной безопасности, если что еще случится. Просто держитесь Садового кольца, потом дойдите до Спиридоновки, а через пару кварталов поверните налево. Не ошибетесь! Уверен, вы узнаете собственный дом. — Кирилл засунул бумажник обратно мужчине в пиджак, развернул его и слегка подтолкнул. — Не стоит благодарности, сударь. На моем месте так поступил бы каждый.

Кирилл стоял и махал, пока бедолага не затерялся в толпе. Затем отвернулся, чтобы тайком рассмотреть банкноты, ловко вытащенные из бумажника мужчины. Три сотни рублей. А ведь утро только начинается!

Рядом с Кириллом прогрохотала карета и резко остановилась. Женщина в вуали высунулась из окна.

— Эй, ты! — окликнула она Кирилла. — Ты, в зеленом костюме! Подойди сюда.

Кирилл приблизился, улыбаясь. Возможности открывались, казалось, повсюду.

— Могу я вам помочь, сударыня?

— Да, — женщина открыла дверцу экипажа. — Залезай.

Кирилл забрался внутрь, и незнакомка подвинулась, чтобы дать ему место. С другой стороны от нее устроились два карлика-саванта — внимательные и безмятежные, как всегда.

По приказу женщины карета снова тронулась вперед. Но вместо того, чтобы сказать, чего хочет, она принялась долго и проницательно рассматривать Кирилла. Наконец ему это надоело.

— Вы говорили, я могу вам помочь, госпожа?

— О, да. В особенности если ты та юная барышня, каковой я тебя считаю.

— Вы чего? Я не девчонка. — Кирилл потянулся к задвижке, намереваясь распахнуть дверцу и выскочить. Но дама в вуали уже держала его за шиворот. Хватка у нее была железная.

— Славная попытка, деточка. Может, тебе и удавалось дурачить других, но меня не обманешь. Я читала твое досье и знаю о тебе больше, чем ты сама. Как долго ты выдаешь себя за мальчика?

Долгие годы борьбы за выживание научили Кирилла проницательности. Лицо и поза женщины выражали веселье, насмешку, понимание — и ни тени сомнения. Она не блефовала. Уставившись себе под ноги, Кирилл пробормотал:

— С тех пор как мои родители умерли и я удрал из работного дома три года назад.

Карета рокотала по задымленным улицам. Спустя несколько минут женщина спросила:

— Как тебя зовут?

— Кир… в смысле, Кира, — и она тоскливо отвернулась к окну. Тротуар заполонили растерянные и набитые деньгами клиенты, которые ковыляли в душевном тумане. Кира вздохнула и резко выплюнула: — Я делала очень неплохие деньги.

— У меня есть лучшая и гораздо более выгодная работа для тебя. Я — новая глава Московитской разведки, и мне нужны ясные глаза в низах.

— Чего? Вы хотите сделать из меня шпиона? Доносчика? Стукача?

— У тебя с этим проблемы?

Кира подумала.

— Нет, — тихо ответила она. — Просто вы застали меня врасплох.

— Неужели это должно происходить с каждым городом, куда мы попадаем? — произнес Довесок с легчайшим оттенком досады.

— По крайней мере, можем утешаться тем, что мы тут ни при чем, — ободряюще произнес Даргер. Затем, поскольку был честным человеком, добавил: — Насколько нам известно.

Они находились на Воробьевых горах, которые много месяцев назад по общему согласию назначили местом встречи, и смотрели, как горит Москва. Черный дым стелился над городом. Три здания в Кремле еще горели, а Тайницкая башня, в которой была спрятана библиотека Ивана Грозного, превратилась в огненный столп. Довесок, пытаясь поднять боевой дух товарища, продемонстрировал ему полные карманы драгоценных камней, спасенных из Алмазного Фонда. Без толку.

— Ах, книги, — печально вздыхал Даргер, — все они пропали.

— Наверняка не все, — уговаривал его Довесок. — Некоторые уцелели.

— Только одна. Молодой человек, который показывал путь в библиотеку, схватил ее и успел засунуть в мой карман куртки.

— Можно полюбопытствовать?

Даргер вытащил небольшой томик, раскрыл его и начал хохотать.

— Экономический трактат о природе капитала. Та самая книга, которую мы выбрали в качестве наживки для нашего плана по облапошиванию князя.

Он протянул ее Довеску, который бросил на нее беглый взгляд. Томик представлял собой немецкое первоиздание. Буквы посерели и словно запылились, а страницы сморщились.

— Увы, — произнес Довесок, — это вряд ли кого-нибудь заинтересует. — Он занес руку, чтобы выбросить книжку.

Но Даргер остановил его.

— Эй! Давай не будем разбрасываться полезным имуществом. Возможно, она пригодится нам в нашем следующем предприятии, когда доберемся до Японии.

— Что? Мы отправляемся в Японию?

— А почему бы и нет? Говорят, красивое место. И вдобавок полное сказочных богатств. По слухам, ее правители утопают в роскоши и алчность им неведома. Если подобное вообще можно себе представить.

— Слушай, — сказал Довесок, нагибаясь, чтобы аккуратно положить книгу на траву, и снова выпрямляясь, — нам надо придумать для наших японских друзей нечто новенькое. Мир явно скучает без свежих идей.

И два друга повернулись спиной к пожарищу.

Они вскочили на коней, арендованных по заоблачной цене. Однако деньги, которые они заплатили, были меньше суммы, изначально предложенной за покупку. Поэтому, учитывая тот факт, что они не имели намерения вернуть лошадей их прежнему владельцу, сделка, в принципе, удалась. Кроме того, седельные сумки были набиты полезными вещицами, изъятыми из Алмазного Фонда.

Оставляя Москву позади, Довесок поведал Даргеру о своих приключениях. Когда повесть дошла до кульминации, пораженный Даргер заметил:

— Я и не знал, что твоя трость на самом деле шпага.

— Ты еще очень многого обо мне не знаешь, — самодовольно отозвался Довесок.

Некоторое время спустя…

Зрелище было замечательное: сотни суровых мужчин (слишком много, чтобы называться разъездом, но, наверное, недостаточно, чтобы считаться настоящей армией) готовили оружие на склоне байконурского холма. В основном они сидели верхом на низкорослых, крепких лошадках, но изрядное количество их соратников предпочитало прирученных верблюдов. Горбатых водилось в этих краях видимо-невидимо. Маленькие яркие флажки обозначали предводителей потаенных степных городков, которые выделили для столь важного дела своих воинов. Внизу распростерся темный сатанинский город дымов и машин. Загадочные механизмы тянулись к небу. Потрескавшиеся башни и стрелы кранов вздымались из желтоватого смога. Повсюду мелькали серебристые отблески, но, однако, нигде не было видно признаков жизни — ни зверя, ни дерева, ни даже стрелки травы.

Энергичный молодой человек верхом на чалой кобыле подскакал к предводителю отряда.

— Ты готов, папа?

— Аркадий Иванович, я был готов, когда ваша матушка еще слыла девственницей. В чем она и убедилась. — Гулагский поднял лошадь на дыбы, и она заржала от неожиданного смеха хозяина.

Он жестом велел юноше занять место сбоку.

— Не отставай. Будем защищать и оборонять друг друга. — Затем, вскинув автомат над головой, Гулагский крикнул: — Ну, что, парни? Рветесь в бой? Готовы умереть? Хватит ли у вас мужества сокрушить и уничтожить все живые машины в городе?

Мужчины на шеренгах скакунов жестоко и безжалостно ухмыльнулись. Они выросли в суровых землях и остались там, когда более слабые сбежали. Среди них не чувствовалось ни малейшего проблеска страха. Глаза их мерцали постоянным внутренним присутствием Бога.

— Байконур наш! — заорал Гулагский и махнул рукой вперед. — Механические демоны украли его у нас — теперь мы вернем его назад!

Мужчины взревели.

Они галопом понеслись на город, словно волки на овечий загон.

Примечания

1

Скимитар (искаж. араб. «шамшир») — разновидность слегка изогнутой арабской сабли с односторонней заточкой по выгнутой стороне. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

А. С. Пушкин. «Туча».

3

Аркадий цитирует «Колокола» Э. По (пер. К. Бальмонта).

4

Ральф Уолдо Эмерсон. «Ода Уильяму Чаннингу».

5

Гомер. «Одиссея» (пер. В. Вересаева).

6

Томас Элиот. «Бесплодная земля. Похороны мертвеца» (пер. С. Степанова).

7

А. С. Пушкин. «Ночь».

8

Синдром саванта (от фр. savant — «ученый») — редкое состояние, при котором лица с отклонением в развитии имеют «остров гениальности» — выдающиеся способности в одной или нескольких областях знаний, контрастирующие с общей ограниченностью личности. Общая для всех савантов интеллектуальная особенность — феноменальная память.

9

Моя маленькая киска (франц.).

10

Black dog (англ.) — букв. «черный пес», перен. «тоска зеленая, хандра, уныние».

11

Ф. М. Достоевский. «Преступление и наказание». Ч. I, гл. 1.

12

С. Т. Колридж. «Кубла Хан, или Видение во сне» (пер. К. Бальмонта).

13

Человек разумный (лат.).

14

Можно перевести как «одомашненный собаковолк» (лат).

15

Латинское крылатое выражение, означающее «в сосуде, в пробирке».

16

Три карты Монтэ — известный и несложный карточный фокус.

17

Речь Даргера представляет собой весьма вольный парафраз знаменитого стихотворения Р. Киплинга «Если».

18

Автор немного путает: последним императором Византии был Константин XI, а деспотом Морей — как раз его брат, Фома Палеолог, отец Софьи.

19

Москва была основана гораздо раньше, к 1147 году относится первое упоминание о ней в летописи.

20

Какой сюрприз (франц.).

21

Карточная игра.

22

Горящий корабль, которые использовали для приближения к вражескому флоту и поджога кораблей противника.

23

Какой урон, а, мой маленький проказник? (франц.)

24

Деизм (от лат. Deus — Бог) — религиозно-философское направление. Деизм признает существование Бога и сотворение Им мира, но отрицает большинство сверхъестественных и мистических явлений, а также Божественное откровение и догматизм.

25

То есть передающаяся от больных индивидов к здоровым при непосредственном контакте.

26

Во-первых (лат.).

27

Во-вторых (лат.).

28

В-третьих (лат.).

29

В-четвертых (лат.).

30

В. Шекспир. «Юлий Цезарь» (пер. П. Козлова).

31

Консорт (принц-консорт) — супруг правящей королевы, сам не являющийся монархом.

Content

Майкл Суэнвик
ТАНЦЫ С МЕДВЕДЯМИ

Благодарности

Пояснение

За некоторое время до…

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Некоторое время спустя…

Примечания