Уоттс Питер

Полковник

Полковник

Когда поступает информация, мятежники уже приближаются с востока. К моменту, когда полковник вникает в дело - обрабатывает разведданные, находит выгодную точку обзора, вытаскивает из постели ближайшего специалиста по сетям и усаживает ее за пульт, - территория уже окружена. Дождевой лес скрывает мятежников от обычного зрения, но заемные глаза полковника хорошо видят в инфракрасном. Находясь за полмира, он наблюдает за каждым размытым тепловым следом, проникающим сквозь редкую листву.

Один из немногих плюсов истребления фауны Эквадора - вряд ли диверсанта перепутаешь с ягуаром.

- Тринадцать, - говорит лейтенант, подсчитав цветные пятна на дисплее.

В середине вырубки - мешанина из баков и башен. Массивный шланг, утыканный парными подъемными поверхностями вдоль своей длины, мягко уходит в небо от насосной станции в самом центре. На конце шланга, в восьми километрах к западу и в двадцати от земли, словно огромный раздутый клещ, покачивается аэростат, выбрасывая в стратосферу сульфаты.

Конечно, вокруг участка есть ограда, старинный забор из сетки-рабицы с колючей проволокой наверху - не столько препятствие, сколько ностальгическое воспоминание о более простых временах. Между оградой и лесом - десятиметровое кольцо выжженной земли, и еще восемьдесят метров - от ограды до фабрики. Периметр охраняется защитой.

- Мы можем войти в местную систему безопасности? - До приезда лейтенанта он пытался, безуспешно, но она - специалист.

Она качает головой.

- Система самодостаточная. Кабели не подходят, телефонов нет. Даже ничего не передает, пока не окажется под атакой. Единственный способ получить доступ - это туда прийти. Очень трудно взломать.

Значит, придется смотреть сверху, с орбиты.

- Можете показать хотя бы масштабы? Только наземные измерения.

- Конечно. Это просто планы. - На приборной доске лейтенанта распускаются схемы, масштабированные и наложенные на изображение в реальном времени. Полупрозрачные дольки лимонного пирога расходятся от нескольких точек вдоль границы фабрики, зона прострела доходит до ограды и чуть дальше. Впрочем, все орудия направлены наружу. Любой, кто доберется до дырки от бублика, окажется в безопасности.

Тепловые следы входят на расчищенный участок; лейтенант сокращает палитру до видимого света.

- Хм, - говорит полковник.

Повстанцы не входят в поле зрения. Не идут, не бегут. Они - снуют, за неимением лучшего слова. Ползут. Аритмично корчатся. Они напоминают полковнику крабов, пораженных какой-то неврологической болезнью: заваленные на спину, они пытаются перевернуться. Каждый повстанец толкает перед собой маленькую скатанную постель.

- Что за хрень, - бормочет лейтенант.

Мятежники с ног до головы покрыты какой-то коричневатой пастой. Идолы из грязи в штанах карго. Две пары связаны, словно борющиеся ленивцы, сиамские близнецы животом к спине. Они резко наклоняются и катятся к подножию ограды.

Защита станции не открывает огонь.

Не постели - грубые подстилки, природное волокно, судя по виду. Повстанцы раскатывают их у ограды и набрасывают поверх колючей проволоки, чтобы безопасно перелезть.

Лейтенант поднимает глаза.

- Они слились?

- Нет. Это бы запустило тревогу.

- Почему она уже не запустилась? Они ведь прямо там. - Она хмурится. - Может, они как-то взломали систему безопасности?

Мятежники внутри периметра.

- Ту, которую очень трудно взломать? - Полковник качает головой. - Если бы они вытащили оружие, то... черт.

- Что?

Грязевой слой, продуманно размазанный, чтобы изменить температурный профиль. Ни "железа", ни сплавов, ни синтетики, способной их выдать. Переплетенные тела, акробатские позы: как эти формы выглядят на уровне земли? Что видят камеры охраны, глядя на...

- Дикие животные. Они подражают диким животным. - Ягуары, гориллы, черт их подери...

- Что?

- Это старая лазейка, разве вы... - Конечно, нет. Она слишком молода, чтобы помнить некогда славную традицию Эквадора по защите своей удивительной мегафауны. Еще не родилась, когда однажды стадо пекари и гринписовцев выкосил чрезмерно пылкий ДОТ, запрограммированный защищать местную взлетную полосу. Не знает о мерах предосторожности, с тех пор имевшихся в каждой автоматической системе стрельбы в стране, и давно позабытых за неимением какой-либо фауны.

Слишком сложно для системы безопасности. Повстанцы достаточно умны, чтобы не сливаться, пока не окажутся вне зоны досягаемости огневых точек.

- Когда появятся беспилотники?

Лейтенант погружается в собственную голову, проверяя данные.

- Семнадцать минут.

- Мы должны исходить из того, что они закончат свою миссию раньше.

- Да, сэр, но какую миссию? Что они собираются сделать - поцарапать ногтями краску?

Он не знает. Его источник не знает. Возможно, не знают и сами повстанцы - не узнают, пока не сольются в сеть; сейчас можно схватить любого, прочитать воксели прямо из мозга и не получить ничего полезного.

Это и пугает в коллективных разумах. Их планы слишком велики, чтобы уместиться в один-единственный мозг.

Он качает головой.

- Значит, доступа к оружию у нас нет. Что насчет обычных операций станции?

- Это есть. Станции должны взаимодействовать друг с другом, чтобы уравновешивать объемы распыления.

Мятежники уже на полпути к газоочистителям. Удивительно быстрое продвижение при таких неуклюжих конвульсиях.

- Тогда входим.

На схеме справа налево зажигается волна звезд: переключатели, клапаны, множество интерфейсов, выходящих онлайн. Полковник указывает на скопление искр в юго-западном секторе.

- Можем открыть вон те цистерны?

- Не так уж просто, - она хмурится. - Свободный сброс будет катастрофой. Система может это сделать, если сочтет, что таким образом предотвращает нечто более худшее.

- Что, например?

- Думаю, взрыв цистерн.

- Запускайте.

Она начинает что-то нашептывать далеким контролерам, но выглядит недовольной.

- Сэр, разве это технически... в смысле, это же использование отравляющего газа...

- Прекурсор сульфата. Геоинженерный запас. Не военное назначение.

Технически.

- Да, сэр, - говорит она расстроенно.

- Встречные меры должны быть подготовлены до того, как они сольются, лейтенант. Если существует какая-то уязвимость, - любая, - разум это увидит. Чертову штуку невозможно перехитрить, как только она возьмется за дело.

- Да, сэр. Готово.

- Быстро.

- Вы так сказали, сэр. - Она тянет палец к алой иконке, пульсирующей на пульте. - Мне...

- Пока нет. - Полковник смотрит вниз с доверенной орбиты, пытаясь понять, что происходит.

Какого черта они задумали? Что может сделать даже коллективный разум с тростниковыми подстилками и несколькими килограммами гря...

Секундочку.

Он наобум выбирает одного повстанца, увеличивает изображение. Грязь, покрывающая тело, имеет золотистый отлив, заметный теперь, когда он пригляделся. Что-то не совсем минеральное, что-то...

Он вызывает архив, ищет в перечне микробов любую оружейную синтетику, способную поглощать гетероциклические соединения. Отлично.

- Они идут за шлангом.

Лейтенант поднимает глаза.

- Сэр?

- Грязь. Это не просто маскировка, это боевая нагрузка, это...

- Биопаста. - Лейтенант присвистывает и с новым интересом смотрит на панель.

Полковник пытается размышлять. Они не просто хотят отрезать аэростат: для этого не нужен коллективный разум, для этого не нужно даже пересекать периметр. Что бы это ни было, это микровоздействие. Что-то, требующее мощных вычислений прямо на месте - нечто связанное с микроклиматом, на что можно повлиять ветром, влагой или дюжиной других хаотических переменных. Если они не собираются просто разорвать шланг, то могут каким-то образом изменить его: биокоррозийное отверстие диаметром Х мм здесь, расползающееся пятно мономеров свечного парафина там, и аэростат отклоняется в стратосфере на определенное число метров по определенному курсу...

Ради чего? Чтобы сыграть в машинки с беспилотниками? Блокировать какую-то точку наблюдения спутников, подтолкнуть далекий наземный теракт в тот критический момент, когда система его не видит? Может, они вообще не собираются к шлангу, может, они...

- Сэр? - Первый из мятежников добрался до дырки от бублика. - Сэр, если мы хотим их поджарить до слияния...

- Еще рано, лейтенант.

Он слепец в яркой комнате. Макака-резус, играющая в шахматы с гроссмейстером. Он понятия не имеет о стратегии противника. Не представляет даже правил игры. Он только знает, что обречен проиграть.

Последний из них покидает зону обстрела. Палец лейтенанта завис над иконкой, словно стремясь почесать сводящий с ума зуд.

Слияние.

Этот далекий момент, этот взгляд тысячи душ. Он виден в их глазах, если знаешь, на что смотреть, если стоишь достаточно близко и достаточно быстр. Полковник не такой. Все, что у него есть, это вид сверху через телескоп в тридцати шести тысячах километров от земли, пробивший атмосферу и легший на этот стол. Но он видит, что за этим следует: слияние взаимосвязанных частей, одновременное изменение физических поз, мгновенный эволюционный скачок от судорожных четвероногих до разумного супероружия.

Из многих - одно.

- Сейчас.

Оно знает. Конечно, оно знает. Непостижимо, чтобы этот огромный возникший разум в самый миг своего пробуждения не заметил бы важного намека, не сделал вывод, обнаживший перед ним всю ловушку. Защитная система станции запоздало взвыла, проснувшись от внезапного взгляда миллионов мыслей; разумные мультисети могут быть невидимы человеческому глазу, но в радиодиапазоне они светят ослепительными гобеленами. Коллективный разум в зоне безопасности мог не заботиться об этом.

Нет, теперь их внимание привлекает волна сероводорода, повалившая из южных резервуаров: тихая, невидимая, тяжелая, как одеяло, сулящая верную смерть любому одиночке. Никто ничего не заподозрит, пока слабый запах гнилых яиц не скажет ему, что он почти уже мертв.

Но эта сущность - не одиночка. Одиннадцать ее тел одновременно разворачиваются и бегут к ограде; каждое следует своей уникальной траектории с небольшой броуновской хаотичностью, чтобы сбить следящие алгоритмы. Двое других остаются в дырке от бублика, снимая с поясов оружие...

Полковник хмурится. Почему его не заметили сенсоры?

- Их оружие... оно похоже на кость, - говорит лейтенант.

Узлы открывают огонь.

Это и есть кость. По крайней мере, что-то в этом роде; металл или пластик активировали бы сенсоры прежде, чем мятежники достигли ограды. Пули, скорее всего, керамические; никакие костные производные не способны пробить даже самые тонкие из этих трубопроводов...

Но они и не собираются их пробивать. Они стреляют в любые старые трубы и панели, во все металлическое, все, что может...

Выбить искру...

Потому что сероводород не только ядовит, идиот ты этакий. Он еще и воспламеняется.

- Твою ж мать, - шепчет лейтенант, когда вся зона взлетает на воздух.

Это контрмера на контрмеру, придуманная на ходу. Это жертва королевой; некоторые из тел обречены, но, быть может, огонь выжжет достаточно газа, чтобы дать остальным шанс, втянется и поглотит растекающийся яд, чтобы спасти одиннадцать, которые бегут, пока двое сгорают живыми факелами.

Несколько секунд полковник думает, что это сработает. План хороший, никто из обычных людей не придумал бы ничего подобного за долю секунды и тем более не успел бы ничего предпринять. Но слабая надежда немногим лучше, чем ничего, и даже полубоги не способны изменить законы физики. Принесенные в жертву сгорают, чернеют и рассыпаются, как мертвые листья. Трое других на полпути к сетке, когда их настигает газ, все еще достаточно плотный, чтобы убить, если не спалить. Остальные умирают, судорожно корчась в грязи, их плоть блестит и отекает в неравномерном свете огня, вздрагивая от пуль, которые, наконец, попадают в упавшие цели.

Ядовитый невидимый ковер расползается по джунглям, убивая всю ту слабую жизнь, какую там еще можно найти.

Лейтенант сглатывает, лицо бледное от тошноты и воспоминаний о преступлениях древних войн.

- Наверняка это не против... - она умолкает, не желая прекословить старшему офицеру, не уверенная в правовой казуистике, не способная оценить угрозу этого побежденного врага.

Но угроза очень реальна. Эти штуки чертовски опасны. Если бы не счастливый случай с утечкой информации - непредсказуемый и неповторимый, как квантовая рябь, - этот разум сумел бы достичь своей цели без обнаружения или противодействия. А может, он и достиг; может, все, что только что случилось, было частью плана; может, эта удачная утечка информации была намеренной, заставив его танцевать под их дудку. Может, это было поражение, и он никогда об этом не узнает.

Коллективный разум таков. Всегда в десяти шагах впереди. Тот факт, что до сих пор существуют территории, где такие гнусности законны, пугает полковника больше, чем он может выразить.

- Почему мы это делаем, сэр?

Он кривится.

- Что именно? Сражаемся за выживание человека?

Но лейтенант качает головой.

- Почему мы вообще сражаемся? Между собой? Разве из-за пришельцев мы не должны были забыть все эти мелкие раздоры? Не должны были объединиться против общей угрозы?

В эти дни среди военных таких полно.

- Они не угрожали нам, лейтенант. Они просто делали снимки. - По крайней мере, так все полагают. Шестьдесят четыре тысячи объектов неизвестного происхождения одновременно образовали точную ослепительную сеть вокруг всей планеты. Сеть, вопившую в космос на половине электромагнитного спектра, сгорая в атмосфере.

- Но они все еще там. То, что их послало. Даже после тринадцати лет...

Четырнадцати. Полковник чувствует, как сжимаются мышцы в углах рта. Но кто считает.

- А с потерей Тезея...

- Нет доказательств того, что Тезей потерян, - резко говорит он.

- Да, сэр.

- Никто не говорил, что это миссия на выходные.

- Да, сэр. - Она отворачивается к приборной доске, но ему кажется, на ее лице что-то мелькает. Он думает, может ли это быть узнавание?

Вряд ли. Это было давно. А он всегда оставался в тени.

- Что ж... - Он идет к двери. - С таким же успехом могли послать клоунов.

- Сэр?

Он останавливается, но не поворачивается.

- Я думала... если мне будет позволено спросить, сэр... но вы, кажется, были очень обеспокоены тем, что они сделают, когда сольются. Вы сказали, что когда оно проявится, у нас не будет шансов.

- Я жду вопроса, лейтенант.

- Почему мы ждали? Мы могли отравить большинство из них до того, как они слились, и если они были так опасны... это выглядит не лучшей стратегией.

Он не возражает. Но это не значит, что стратегия была не мотивирована.

- Коллективные разумы опасны, лейтенант. Не сомневайтесь в этом ни на секунду. Однако...

Он размышляет и говорит нечто вроде правды.

- Если убийство - единственный вариант, я предпочту убить одного, а не тринадцать.

***

Некоторые угрозы прячутся прямо под боком. Другие не так очевидны.

Возьмем, к примеру, женщину в новостях: крошечная, под метр шестьдесят. В Лиане Латтеродт нет ничего, кроме заразительного энтузиазма и восторга от мира чудес. Ни намека на тех, кто ей платит, шлет ее послом доброй воли рисовать радужные перспективы и сулить Утопию.

Никаких намеков на силы в центре пустыни Орегона, что используют ее как марионетку.

- Мы забрались на этот холм, - говорит она внимательному ведущему "Разговоров". - С каждым шагом мы видим все дальше и, конечно, продолжаем идти. Сейчас мы на вершине. Наука на вершине уже несколько веков.

Ее прошлое по большей части ничем не примечательно: родилась в Гане, выросла на Британском архипелаге, лучший спец по теории систем и теистической вирусологии.

- Но вот мы смотрим на равнину и видим за ней другое племя, танцующее над облаками еще выше, чем мы. Возможно, это мираж, возможно - обман. А может, они забрались на более высокий пик, который мы не видим, потому что облака заслоняют вид.

Открытой противоправной деятельности совсем немного. В тринадцать - обвинения в хранении частной базы данных, вмешательство в домашние системы наблюдения в двенадцать. Обычные штрафы и предупреждения молодежи, прежде чем она научится принимать паноптикум.

- И мы отправляемся, чтобы это узнать, но каждый шаг ведет нас вниз. Неважно, в каком направлении мы идем - невозможно сойти с нашей вершины, не потеряв точку обзора. Конечно, мы забираемся обратно. Мы в ловушке локального максимума.

Наконец, она сумела законно исчезнуть, подписав контракт с Орденом Двухкамерных, который особо исключителен тем, что непостижим, даже когда вы за ним следите.

- Но что если там, за равниной, вершина действительно еще выше? Единственный способ туда добраться - это стиснуть зубы, спуститься с нашего холма и идти вдоль реки, пока мы снова не начнем подниматься в гору. Только тогда вы поймете: надо же, эта гора гораздо выше, чем то подножие, где мы были раньше, и отсюда видно гораздо лучше.

Двухкамерные. Названные так за какой-то прототип реорганизации, включавший в себя массивные изменения полушарий головного мозга. Впрочем, название сегодня уже целакант. Никто не знает, есть ли вообще у Двухкамерных полушария.

- Но вы не сможете туда попасть, пока не оставите все те инструменты, что до сих пор приносили вам успех. Вы должны сделать свой первый шаг вниз.

- Вы в это верите? - Лейтенант (другой лейтенант - у полковника по лейтенанту в каждом порту) отрывает глаза от экрана, растягивая губы в скептической ухмылке. - Наука, основанная на вере?

- Это не наука, - говорит полковник. - Они не делают вид, что это так.

- Еще хуже. Вы не создадите мозговой чип, говоря языками.

- С патентами сложно спорить.

Патенты его тревожат. Двухкамерные, похоже, не имеют никаких военных амбиций или планов по захвату, да и вообще не слишком интересуются внешним миром. Пока что они таятся в своих разбросанных по пустыням монастырях, наблюдая за реальностью, что лежит в основе реальности.

Но есть и другие способы перевернуть мир с ног на голову. Сейчас все слишком хрупко. Целые общества пали из-за единственного сдвига парадигмы, а Двухкамерные владеют половиной патентов. Если они захотят, то за ночь смогут заставить глобальную экономику сожрать саму себя. И это даже не будет незаконно.

Насколько можно судить, Латтеродт не часть коллективного разума. Она служит их фасадом - дружеское лицо, харизматичный представитель, который подмазывает колеса и успокаивает страхи. Следующую пару недель она будет разъезжать повсюду: человек, такой же, как все, с доступом к глубочайшим тайнам Двухкамерных. Прекрасно чувствует себя в мире, где мысль не останавливается на границе черепа и даже не знает, когда покидает одну голову и входит в другую.

- Хотите ее задержать? - спрашивает лейтенант, пока Латтеродт обезоруживает всех своей улыбкой и кучей метафор.

Признаться, это искушает: отрезать от стада, укрыть допрос за занавесом Глобальной Безопасности. Кто знает, какими прозрениями она может поделиться, если подобрать верный стимул?

Он качает головой.

- Я сам к ней пойду.

- Да? - Очевидно, не на это подписывался новый лейтенант, когда опускался на одно колено.

- Она - посол доброй воли. Дадим ей шанс ею поделиться.

Конечно, все не так великодушно, как кажется. Вы не станете давить на противника, не зная, как сильно он может надавить в ответ.

***

Это глобальное исследование, эта оценка угрозы коллективных разумов - не единственное его задание. Всего лишь самое последнее. Есть дюжина других, которые время от времени требуют внимания или обновления. Наступления реалистов на Британском архипелаге, новое Баптистское собрание сепаратистов, собирающих свои вооруженные силы в открытом море. Периодические военные суды над теми древними войсками из плоти и крови, чьи кибернетические дополнения нарушают Правила применения силы. Они все стоят в очереди, едва подсвеченные, полузабытые. Они просигналят, если потребуется его внимание.

Но есть свеча, о которой полковник никогда не забывает, хотя она не мерцает уже почти десятилетие. Она тоже запрограммирована вызвать его при любом изменении статуса. Но он все равно проверяет ее ежедневно. Сейчас, вернувшись на пару дней в свою большую пустую квартиру, которую он сохранил даже после того, как жена отправилась на Небеса, он проверяет ее снова.

Никаких изменений.

Он отключает импланты и обретает утешение в тишине, заполняющей его голову, когда в височной доле замолкают все накладки и отчеты о статусе. С запозданием он сознает реальное ощущение, мягкий стук когтей по плиткам за его спиной. Он поворачивается и краем глаза улавливает маленькую пушистую черно-белую мордочку, которая тут же прячется за углом.

Полковник переходит в кухню.

Зефир позволяет квартире себя кормить - учитывая периодическое отсутствие его человеческого слуги, особого выбора тут нет, - но не очень это любит. Поначалу он попросту отказывался, доведенный до психоза каким-то любителем межвидовых контактов, который, должно быть, размышлял о просвещении, трансценденции или просто о том, как было бы мило "поделиться сознанием" с маленьким существом с одной десятой долей синапсов от его собственных. Полковник пытается представить такое насильственное слияние: водоворот непонятных мыслей и ощущений, слепящих, как дневное солнце, и выброс обратно в оглушающую, кровоточащую тьму, когда некий нарциссический бог заскучал и прервал соединение.

Несколько недель после того, как полковник принес его домой, Зефир прятался в чулане, шипел и плевался при виде розеток, кабелей и пылесоса, тихо катившегося по комнатам. Через два года его пушистый маленький мозг, наконец, переформулировал соотношение минусов и плюсов кухонного автомата с кормом, но до сих пор он больше призрак, чем мех, видимый обычно лишь краем глаза. Его можно выманить, если он голоден и если полковник очень спокоен, но он все еще избегает физического контакта. Полковник потакает ему и притворяется, что не замечает изодранных подлокотников на диване в гостиной. У него даже не хватает смелости убрать гнездо из искривленного рубца на голове Зефира. Кто знает, какие посттравматические кошмары могут проснуться от визита к ветеринару.

Теперь он заполняет миску кормом и отступает на требуемые два метра. (Это прогресс; полгода назад он не мог подойти ближе, чем на три). Зефир пробирается в кухню; нос дергается, глаза стреляют из угла в угол.

Полковник надеется, что тот, кто сотворил с ним эту пытку, решит попробовать более экзотические интерфейсы, когда ему наскучат млекопитающие. Например, головоногих. По отзывам, когда вы подключаетесь к мозгу тихоокеанского осьминога, дела идут совсем не так гладко.

По крайней мере, человеческий коллективный разум может претендовать на взаимное согласие. По крайней мере, его члены выбирают то насилие, которое над ними творится - появление некоего сознающего монстра из объединения уничтоженных личностей. Если бы только этим все ограничивалось. Если бы ущерб кончался там, где кончался этот разум.

Свеча его сына горит в своем уголке сети, сигнальная лампа в чистилище. После каждого второго глотка Зефир смотрит по сторонам, все еще боясь какого-то Второго Пришествия.

Полковник знает, что он чувствует.

***

Они встречаются на патио неподалеку от Риверсайд, в одном из тех доисторических бистро, где всё, от приготовления пищи до ее подачи на стол, выполняется плотью и кровью, и где всё, от приготовления пищи до ее подачи на стол, в результате этого страдает. Тем не менее, люди готовы платить за индивидуальный подход.

- Вы не одобряете, - говорит доктор Латтеродт, сразу переходя к делу.

- Много разных вещей, - признается полковник. - Будьте более конкретны.

- Нас. Того, что мы делаем. - Она смотрит в меню (буквально - оно напечатано на немом материале). - Коллективные разумы вообще.

- Есть причина, по которой они противозаконны. - Большинство из них, по крайней мере.

- Есть - потому что люди боятся, когда то, чего они не понимают, контролирует их жизни. Неважно, насколько рациональным или благоприятным может быть любой закон или политика. Когда вам нужно десять мозгов, чтобы понять детали, мозги-одиночки становятся пугливы. - Марионетка пожимает плечами. - Но суть в том, что Двухкамерные не создают законов или политики. Они наблюдают за природой и никуда не лезут. Может, поэтому они не против закона.

- Или это просто лазейка. Если бы кто-то предвидел интерфейсы из плоти, можете быть уверены, мы бы определяли технологию чуть более конкретно.

- Но Закон об интерфейсах приняли десять лет назад, а им до сих пор так и не дали правильного определения. Да и как они могут его дать? Мозги меняются каждый раз, когда у нас мелькает мысль; как можно запретить кортикальную коррекцию без запрета самой жизни?

- Это не моя область.

- И все же. Вы не одобряете.

- Просто я вижу слишком много вреда. Вы с таким восторгом говорите о трансцендентных прозрениях коллективного разума. О прозрениях, возникающих от присоединения к некоему большему целому. Никто не говорит...

О том, чем остальные платят за ваше просветление...

- ... о том, что происходит с вами потом.

- Взгляд в небеса, - бормочет Латтеродт, - который превращает вашу жизнь в ад.

Полковник моргает.

- Именно.

Как это, когда тебе дарят божественное видение, а затем отбирают его, оставляя прежнее жалкое обыденное существование, зараженное смутными, непонятными полувоспоминаниями о возвышенном? Неудивительно, что люди впадают в зависимость. Неудивительно, что некоторые орут, когда их приходится выдергивать из розетки.

Закончить жизнь, полную страданий в тенях такого сияния - что ж, это почти акт милосердия.

- ... распространенная ошибка, - говорит тем временем Латтеродт. - Коллективный разум - это не какой-то паззл с тысячью отдельных личностей, это интеграция. Джим Мур не превращается в супермена; когда разум активен, Джим Мур даже не существует. По крайней мере, пока вы серьезно не понизите свое время ожидания.

- Еще хуже.

Она нетерпеливо качает головой.

- Если бы это было плохо, вы бы знали об этом сами. Вы тоже коллективный разум. И всегда были.

- Если это ваша точка зрения на вертикаль управления...

- Каждый из нас - коллективный разум.

Он фыркает.

Она продолжает:

- У вас два полушария головного мозга, так? Каждое способно управлять собственной самостоятельной личностью, на самом деле даже множеством личностей. Если я каким-то образом выведу одно полушарие из игры, анестезирую его или затуманю достаточным количеством ТМС, другое будет продолжать вполне себе нормально работать, и знаете что? Оно будет отличаться от вас. У него могут быть другие политические воззрения, другой пол - у него даже может быть чувство юмора. Как только другое полушарие проснется, оно сливается с первым и снова становится вами.

Так скажите мне, полковник, страдают ли ваши полушария? Есть ли у вас в голове множественные личности, которые связаны, заткнуты и думают: "О, великий Ганеш, я в ловушке! Если бы только коллективный разум выпустил меня отсюда!"

"Я не знаю, - понимает он. - Откуда мне знать?"

- Конечно, нет, - отвечает Латтеродт. - Это разделение времени. Полная проницаемость.

- А психоз пост-слияния - просто городская легенда, которую разносит кучка параноиков.

Она вздыхает.

- Нет, ППС вполне реальная штука. И это трагично - он разрушает тысячи жизней. Да. И это полностью результат несовершенной технологии интерфейсов.

- Не всем так везет, - говорит полковник.

Человек с косметическим хлорофиллом в глазах приносит их заказы. Латтеродт улыбается и приступает к салату из клонированных крабов. Полковник перебирает кусочки авокадо; он едва помнит, что его заказывал.

- Вы когда-нибудь посещали Сознание Мокши?

- Только виртуально.

- Знаете, не стоит доверять всему, что вы испытываете в виртуале.

- Не стоит доверять ничему, что вы испытываете за этим столом. Видите то большое слепое пятно посреди вашего визуального поля?

- Я говорю не об ошибках природы. Я говорю о чем-то намеренном.

- Ладно. - Она жует, говоря с набитым ртом. - И в чем намерение Мокши?

- Никто не знает. Восемь миллионов разумов объединены вместе, и эти люди - они просто лежат. Разумеется, вы видели съемки из Бенгалуру и Хайдарабада, чистые палаты с умными кроватями, чтобы упражнять тела и всем их обеспечивать. А вы видели узлы, живущие в заднице мира, в самом конце проселочной дороги в пятьсот километров? У людей есть только койка, хижина и маршрутизатор у деревенского колодца.

Она не отвечает.

Он принимает это за "нет".

- Нанесите им как-нибудь визит. У кого-то есть те, кто за ними ухаживает. У кого-то - нет. Я видел детей, покрытых вонючими пролежнями, лежащих в собственном дерьме, видел людей, у которых выпала половина зубов, потому что они подключены к этому коллективному разуму. Но им все равно. И им не может не быть все равно, потому что никаких "их" больше нет, а коллективный разум плевать хотел на части, из которых состоит, не более...

Человеческие факелы, пылающие в эквадорских джунглях.

- ... не более, чем вы заботитесь о единственной клетке собственной печени.

Латтеродт смотрит в свой бокал.

- Это то, к чему они стремятся, полковник. Свобода от самсары. Не буду притворяться и говорить, что я бы выбрала то же для себя. - Она поднимает глаза, ловит его взгляд и не отпускает. - Но вас тревожит не это.

- Почему вы так говорите?

- Потому что не имеет значения, насколько вы не одобряете их образ жизни. Восемь миллионов счастливых кататоников не представляют военной угрозы.

- Уверены? Знаете, какие планы могут зреть в едином мыслящем сознании из восьми миллионов человеческих мозгов?

- Захват мира. - Латтеродт бесстрастно кивает. - Ведь именно к этому призывают дхармические религии.

Он не смеется.

- Люди подписываются на веру. А этот разум - совершенно иной.

- И если они - угроза, - тихо говорит она, - то что такое мы?

Ее хозяева, имеет она в виду. И ответ: "Нечто ужасное".

- Если вы вдумаетесь, Сознание Мокши не настолько радикально, - продолжает она. - Оно построено из обыкновенных мозгов. Мои ребята играют с архитектурой коры. Мы создаем в мозге квантовое перепутывание, мы получаем квантовое биорадио, основанное на принципах, на которые вы не наткнетесь еще лет двадцать. Вы даже не можете определить это как технологию. Именно поэтому мы с вами сейчас говорим, да? Потому что если вас беспокоят объединенные в сеть простые люди, то разве Двухкамерные не могут не быть угрозой?

- А они - угроза? - спрашивает он, наконец.

Она фыркает.

- Послушайте, вы можете оптимизировать мозг либо вглубь, либо вверх. Не туда и сюда одновременно. Двухкамерные мыслят в планковском масштабе. Все это квантовое безумие для них так же интуитивно, как для вас - траектория бейсбольного мяча. Но знаете что?

Он слышал это раньше:

- Они не ловят бейсбольных мячей.

- Они не ловят бейсбольных мячей. Нет, они вполне способны за собой присматривать. Они вытирают себе задницу и сами едят. Но оставьте их в большом городе, и они... мягко говоря, это вызовет у них дискомфорт.

Он на это не покупается.

- Зачем, по-вашему, им нужны люди вроде меня? Думаете, они ушли в пустыню, чтобы построить нечто вроде суперзлодейского логова? - Латтеродт закатывает глаза. - Они не угроза, поверьте. Им через людную улицу-то трудно перейти.

- Их физические способности - последнее, о чем я думаю. Нечто столь продвинутое может уничтожить нас и даже этого не заметит.

- Полковник, я живу с ними. Меня они не уничтожили.

- Мы оба знаем, как дестабилизирует ситуацию, если Двухкамерные начнут продавать даже малую часть...

- Но они этого не делают. Зачем им? Думаете, их заботит дурацкая выгода в вашей экономике из мира фантазий? - Латтеродт качает головой. - Вы должны благодарить своих богов, что они владеют этими патентами. Любой другой, возможно, давно уже разворошил бы весь этот муравейник только ради хорошего баланса в конце финансового квартала.

Значит, мы для вас муравьи.

- Признаете вы или нет, вашему миру лучше, когда они в нем есть. Они занимаются только собой, никого не трогают, а когда все же как-то себя проявляют, вы, дикари, ведете себя словно разбойники. Вы наверняка должны это знать; Вооруженные силы уже десяток лет лицензируют нашу криптографическую технологию.

- До недавнего времени. - До тех пор, пока кто-то наверху не начал беспокоиться о лазейках. Хотя, возможно, полковник тоже имел к этому некоторое отношение.

- Вам же хуже. Пару месяцев назад в Коауиле создали Рамануджан-симметричный вариант, за который вы, ребята, убили бы на месте. Никто не наложит руку на наши алгоритмы. - Она поправляется. - Никто из обычных людей.

- Это не сработает, доктор Латтеродт.

Она поднимает брови, сама невинность.

Он облокачивается на стол.

- Возможно, вы действительно чувствуете себя в безопасности рядом с вашими гигантами. Они не ворочаются, не давят вас во сне; возможно, вы считаете это чем-то вроде гарантии, что такого никогда не произойдет. Но я не буду столь беспечным...

Снова.

Даже спустя столько времени он все равно не может говорить об этом.

- Полковник, они не враги.

Он делает вдох, удивляясь собственному контролю.

- Это меня и пугает. По крайней мере, вы можете попытаться понять, чего хочет враг. А здесь... - Он качает головой. - Вы и сами это признаете. Его амбиции не умещаются в один человеческий череп.

- Прямо сейчас, - говорит Латтеродт, - он хочет вам помочь.

- Ну конечно.

Она отлепляет ноготь и толкает его по столу. Он смотрит, не прикасаясь.

- Это кристалл, - говорит она спустя секунду.

- Я знаю, что это. Вы не можете передать напрямую?

- А вы примете? Позволите сжатой информации Двухкамерных попасть прямо к вам в мозг?

Чуть кривясь, он признает ее правоту.

- Что это?

- Передача. Мы расшифровали ее несколько недель назад.

- Передача.

- Из Оорта. Насколько мы можем судить.

Она лжет. Иначе и быть не может.

Полковник качает головой.

- Мы бы... - Каждый день, вот уже почти десять лет. Проверка индикатора. Сжатие микроволнового фона в слово, шепот, вздох. Глаза, поднятые к небу даже сейчас, после подсчета всех потерь, когда остальные взоры обратились к более благоприятным перспективам.

"Нет свидетельств того, что Тезей потерян..."

- Мы сканируем с момента запуска. Если бы был какой-то сигнал, я бы знал об этом.

Латтеродт пожимает плечами.

- Они могут то, чего не можете вы. Разве не это вас беспокоит?

- У них нет антенны. Откуда они возьмут телеметрию?

Она слабо улыбается.

На него нисходит озарение.

- Так вы... вы знали...

Латтеродт протягивает руку и подталкивает свой ампутированный ноготь на несколько сантиметров ближе.

- Возьмите.

- Вы знали, что я с вами встречусь. Вы планировали это.

- Посмотрите, о чем там говорится.

- Вы знаете о моем сыне. - Он чувствует, как дыхание со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы. - Сукины дети. Теперь вы используете моего сына против меня?

- Обещаю, вы не пожалеете...

Он встает.

- Если ваши хозяева полагают, что могут сделать его заложником...

- За... - Латтеродт моргает. - Да нет же. Я ведь сказала - они хотят помочь...

- Коллективный разум хочет помочь. Да этот чертов разум в первую очередь...

- Джим. Они отдают это вам. - В ее лице он не видит ничего, кроме искренней просьбы. - Возьмите. Откройте его там и тогда, когда хотите. Проверьте через любые фильтры или детекторы, какие вам необходимы с точки зрения безопасности.

Он смотрит на кристалл так, словно из того вырастают зубы.

- Вы даете его мне. Без всяких условий.

- Только с одним.

- Ну конечно. - Он с отвращением качает головой. - И каким же?

- Это только для вас, Джим. Не для ваших хозяев. Не для Управления Миссией.

- Вы знаете, что я не могу этого обещать.

- Тогда не берите. Понятно, что будет, если об этом станет известно. Вы хотя бы готовы с нами говорить. Другие могут не быть такими разумными. Несмотря на ваши глубочайшие страхи, мы не можем призвать молнию с небес, чтобы поразить наших врагов. Вы делитесь этой информацией, и в каждый монастырь западного полушария являются зонды и войска.

- Почему вы вообще мне доверяете? Откуда вы знаете, что я не начну силовую операцию сразу после этого разговора?

Она взвешивает за и против.

- Потому что вы не такой. Потому что, быть может, я лгу, а вы не хотите рисковать жизнями и ресурсами, чтобы обнаружить, что мы можем призвать молнию с небес. И потому... - она стучит по фальшивому ногтю настоящим, - что если это действительно с Тезея, у вас не будет другого шанса.

- Если. Вы не знаете?

- Вы не знаете, - говорит Латтеродт, и искушение вгрызается в его душу столь беспощадно, что он едва замечает, что она не ответила на вопрос.

Устройство лежит между ними, как свернувшаяся змея.

- Почему? - спрашивает он, наконец.

- Иногда они натыкаются на разные вещи, - говорит она. - Можно сказать, побочные результаты в ходе других поисков. Вещи, которые не обязательно важны для Двухкамерных, но которые могут быть важны для других.

- Какое им до этого дело?

- Но им есть дело, Джим. Вы думаете, они выше нас, думаете, что мы не можем понять их мотивов. Вы в это просто верите. Но мотив смотрит прямо на вас, а вы его даже не замечаете.

- Какой мотив? - Со всех сторон он видит только капканы.

- Который говорит, что они не боги, - отвечает она. - У них есть сострадание.

***

Конечно, его у них нет. Это чистая, незамутненная манипуляция. Глина в руках гончара, раскаленная проволока к центрам тоски в самом сердце мозга. Веревки кукловода, уходящие далеко в стратосферу.

Очевидно, неразрушимые.

В соседней комнате едва слышно крадется Зефир. Он открывает кристалл. Здесь директории внутри директорий: файлы помех, преобразования Фурье, интерпретации сигнала до шума, сведенного до наименьших квадратов и сплайнов. Все открывается мгновенно и без проблем: никаких замков, паролей, алого лазера вдоль радужки. (Он бы не удивился, окажись оно так. Разве не могут эти гиганты, добравшиеся до планковских масштабов, считать его отпечатки из какого-нибудь квантово-зашифрованного файла?) А может, ничего такого и не нужно. Может, все заключается в каком-нибудь невидимом надежном файле, каком-нибудь невероятном читающем мысли алгоритме, который в мгновение ока сканирует его сознание, готовый стереть все, если решит, что он подорвал доверие коллективного разума.

А может, они просто знают его лучше, чем он сам.

Он узнает слабое эхо микроволнового фона, оставленное в информации, как полустертые отпечатки далекого прошлого. В остаточных погрешностях он видит нечто вроде кода приемоответчика. Ему приходится принимать большую часть анализа на веру; если что-то и было послано с Тезея, оно подверглось в пути какому-то атмосферному влиянию, либо передатчик был поврежден. То, что осталось, выглядит остаточными сигналами многоканальной косы, чьи данные сплетены из манеры взаимодействия частот между собой и самих сигналов. Информационная голограмма.

Наконец, он извлекает из этого гобелена единственную нить: сухой поток линейного текста. Метатэги говорят, что он вычленен из какого-то акустического сигнала - скорее всего, голосовой канал, - но такого слабого, что воссоздание не столько фильтрует статику, сколько творит из нее. Полученный текст прост и лаконичен. Большая его часть - предполагаемая.

"Представь себе, что ты Сири Китон", начинается он.

Ноги полковника подкашиваются.

***

Раньше он приходил в Небеса раз в неделю. Потом - раз в месяц. Теперь - раз в год.

В этом просто нет никакого смысла.

Это не коллективный разум, не то, что входит в сферу его полномочий. Мозги Небес образуют сеть, но вся она подсознательная - интернейроны, избыточные для текущих потребностей, передаются в аренду для вычислений, а их неспящие души витают в сновидческих мирах собственного воображения. Это наивысшая бизнес-модель: отдайте ваш мозг для управления нашим оборудованием, а мы будем развлекать его сознающие остатки.

Технически Хелен Китон все еще его жена. Когда супруг возносится, постановления о браке достаточно прямолинейны, но несколько документов не меняют реальности ситуации в ту или иную сторону, а полковник никогда не собирался заниматься бумажной возней. Поначалу она не отвечает, держит его в лимбе, завершая то, чем занималась, когда он ее отвлек. Или, быть может, просто заставляет его ждать. Раз в год, полагает он, не стоит жаловаться.

Наконец, перед ним возникает радужное облако с рваными краями, фрагменты разбитого витража. Осколки кружатся и танцуют, как косяк рыб: некий приближенный к стае алгоритм создает арабески из хаоса. Полковник до сих пор не знает, является ли это намеренным излишеством или одним из стандартных аватаров.

Ему всегда казалось, что это слегка чересчур.

Голос из вихря стекла:

- Джим...

Она говорит издалека, отрешенно. Такая же распадающаяся, как ее образ. Четырнадцать лет жизни в мире, где законы физики рождаются из сновидений и исполнения желаний: быть может, ему повезло, что она вообще способна говорить.

- Я решил, что ты должна знать. Был сигнал.

- А... сигнал...

- С Тезея. Возможно.

Стая замедляется, словно сам воздух превращается в патоку. Она застывает в стоп-кадре. Полковник отсчитывает семь секунд, в которые нет никакого движения.

Хелен сгущается. Абстракция начинает сливаться в человека: десять тысяч фрагментов объединяются, как взаимосвязанная трехмерная головоломка, чьи частицы теряют яркость и тускнеют до приглушенных тонов плоти и крови. Полковник представляет призрака, по особым случаям одевающего выходной костюм.

- С-Сири? - Теперь у нее есть лицо. Частицы его нижней половины сталкиваются, произнося имя. - Он...

- Не знаю. Сигнал очень слабый. Искаженный.

- Ему было бы сейчас сорок два, - говорит она спустя секунду.

- Ему и есть, - отвечает полковник без колебаний.

- Ты послал его туда.

Во многом это правда; в конце концов, он не возражал. Не выступал и даже добавил свой голос к остальным, когда стало очевидно, куда дует ветер. Да и какой бы вес имели его возражения? Остальные были уже в деле, плененные сетью-оравой, столь далекой от пещерной ментальности, что все эти эксперты и офицеры с таким же успехом могли быть парламентом мышей.

- Мы послали их всех, Хелен. Потому что они были самыми лучшими специалистами.

- А ты забыл, почему он был самым лучшим специалистом?

Ему бы хотелось.

- Ты послал его в космос на поиски призраков, - говорит она. - Это в лучшем случае. В худшем ты скормил его монстрам.

"А ты, - не ответил он, - бросила его ради этого места прежде, чем монстры вообще появились".

- Ты отправил его против того, что для любого было бы слишком большим.

"Она не втянет меня опять в этот спор".

- Мы не знали, насколько это велико. Мы ничего не знали. Мы должны были выяснить.

- В этом смысле ты отлично поработал. - Теперь Хелен воплотилась полностью: кипящее негодование, воскресшее, словно никогда и не успокаивалось.

- Хелен, нас изучали. Всю проклятую планету. - Разумеется, это она помнит. Она не настолько погружена в мир собственных фантазий, чтобы забыть о том, что происходило в реальном. - Надо было просто не обращать внимания? Думаешь, кто-то меньше тосковал бы по своему ребенку, если бы Сири не оказался самым подходящим для этой работы? Это было больше, чем он. Больше, чем мы все.

- О, только мне не рассказывай. Потому что полковник Мур так любил этот чертов мир, что отдал своего единственного сына.

Его плечи поднялись и опустились.

- Если это получится...

- Если...

Он обрывает ее.

- Хелен, Сири может быть жив. Ты способна на время забыть о своей ненависти и обрести в этом хоть немного надежды?

Она витает перед ним, как ангел мщения, но рука с мечом застывает на миг. Она прекрасна - больше, чем была прекрасна во плоти, хотя полковник отлично представляет, как выглядит ее физическое тело после стольких лет маринования в катакомбах. Он пытается выжать из этого знания мелкое мстительное удовольствие, но не может.

- Спасибо, что сообщил, - говорит она, наконец.

- Ничего определенного...

- Но шанс есть. Конечно. - Она склоняется вперед. - Ты ожидаешь... когда ты лучше поймешь, что этот сигнал сообщает?

- Не знаю. Я... рассматриваю варианты. Скажу тебе, как только что-нибудь узнаю.

- Спасибо, - говорит ангел, начиная рассеиваться, но потом возвращается, охваченный внезапной мыслью. - Разумеется, ты не позволишь мне этим поделиться?

- Хелен, ты же знаешь...

- Ты уже поставил мою зону под защиту. Блокировка возникнет, как только я попытаюсь кому-то рассказать, что мой сын жив. Так?

Он вздыхает.

- Это не мое решение.

- Это вмешательство. Вот что это такое. Форма агрессии.

- Ты бы предпочла, чтобы я вообще тебе не говорил? - Но когда Хелен отключается, Небеса исчезают, а вокруг него возникают голые стены его жилища, он знает, что все это лишь часть танца. Шаги не меняются: он возводит баррикады, она пытается их разрушить; энергия движется вниз, к тому же пустому равновесию. Возможно, не имеет значения, есть ли эти блокировки или нет. Кому она расскажет, в конце концов?

На Небесах все ее друзья воображаемые.

***

- Это Джим Мур.

Полковник стоит на краю пустыни. Рядом, как преданный зверь, замер "ниссан".

- В обозримом будущем я буду недоступен. Не могу сказать, куда направляюсь.

За последние двадцать четыре часа он избавился от всего: ни личного оружия, ни армейских жетонов. Никакого наблюдения: окно в Ноосферу, хранитель секретов, узел коммуникаций, помощник и координатор событий всех этих повседневных элементов умной одежды - он оставил и его. Он даже закрыл свои кортикальные импланты, выкинул видение вместе с экипировкой. Все, что у него есть, это последнее голосовое сообщение, задержанное до тех пор, пока он не окажется недоступен.

- По возвращении надеюсь предоставить полный отчет. Не знаю точно, когда это может быть.

Он стоит, взвешивая цену, взвешивая риски. Угроза великих богов, опасность божественного равнодушия. Угроза пришельцев из другого мира; угроза пришельцев из этого. Обманчивое высокомерие мысли, что какой-то ничтожный дикарь, едва спустившийся с дерева, может использовать одних против других.

Цена собственного сына.

- Убежден, что мой послужной список дает мне возможность на определенную свободу действий. В мое отсутствие прошу воздержаться от поисков моего местонахождения.

Впрочем, он не слишком на это полагается. "Ниссан" украден, логи сфальсифицированы, все следы неповиновения стерты. Его собственная машина движется по полуострову Олимпик своим маршрутом, разбрасывая хлебные крошки для любого полицейского алгоритма, который может за ней последовать.

- Я... осознаю, что это нарушает секретность. Вы знаете, что я никогда не сделал бы ничего подобного, если бы это не было абсолютно необходимо.

Возможно, вы действительно чувствуете себя в безопасности рядом с вашими гигантами. Они не ворочаются, не давят вас во сне; возможно, вы считаете это чем-то вроде гарантии, что такого никогда не произойдет. Но я не буду столь беспечным...

Снова.

Не нужен коллективный разум, чтобы понять простую прямолинейную легкость, с которой им манипулируют. Это древняя стратегия: найди ахиллесову пяту, создай повод, используй. Выкуй надежду из статики. Пусть чувство вины и слабая надежда на искупление довершит остальное.

Все слишком легко отбросить, кроме одного: неподдельного, ошеломляющего эгоизма мысли, что одинокий старый человек может иметь значение для собрания такого богоподобного интеллекта. Мысли, что этот ничем не примечательный дикарь достоин даже того, чтобы его заметили, уже не говоря о манипуляциях.

- На время моего отсутствия квартира будет в автономном режиме. Но я был бы благодарен, если бы кто-нибудь время от времени проверял, как там мой кот.

Перед лицом всех его страхов и недоверия следует признать: сострадание, в конце концов, может быть самым простым объяснением.

Он нажимает "отослать", выпускает передатчик из пальцев. Его прощальная речь уже в тысячах километров, когда ботинок вминает приборчик в землю; он раскроет себя для служебных инстанций в свое время. Полковник оставляет только одежду, две капсулы с противоядием широкого спектра и питание на дорогу в один конец, к монастырю. Если мыслительные процессы Двухкамерных коренятся в религиозной философии, можно надеяться, это будет одна из тех, что проповедуют милосердие к заблудшим душам и прощение согрешивших.

Конечно, гарантий нет. Так много способов прочесть обрывок информации, переданный ему разумом. Возможно, он лишь пешка в большой игре, голодное насекомое, которое однажды ухватило крошку с Небес и сейчас позволяет себе думать, что у него какие-то отношения с Богом. Во всех этих сценариях, всех этих конкурирующих гипотезах ясно лишь одно. Спустя столько лет единственное прозрение рождает в полковнике такую жажду большего, что он рискует всем: его сын был потерян, но теперь нашелся.

Его сын возвращается домой.

- Домой, - говорит он "ниссану" и устремляется в пустыню.

Content

Уоттс Питер Полковник

Полковник