Эта сильная слабая женщина

ЭТА СИЛЬНАЯ СЛАБАЯ ЖЕНЩИНА

Повесть

1

До Стрелецкого из Большого города можно доехать только пригородным автобусом; железной дороги туда нет, электрички не ходят, и, может быть, поэтому даже в грибной и ягодный сезон окрестные леса посещает куда меньше народа, чем другие пригороды.

С лесной дороги Стрелецкое открывается неожиданно: многоэтажные жилые дома, магазин-стекляшка, Дом ученых с бетонной стелой, на которой выбита надпись: «Слава советской науке», и человеку, приехавшему сюда впервые, кажется, что он попал в настоящий земной рай, где нет городского шума, автомобильного чада, заводской копоти, магазинных очередей, трамвайной толкотни, потому что и трамваев здесь нет, и в Институт физики металлов все ходят пешком по лесной дорожке; короче говоря, где нет той утомительной городской жизни, которая стала привычной и которую уже не мыслишь иначе, пока не окажешься вот в таком местечке вроде Стрелецкого.

Когда к Любови Ивановне приехала челябинская тетка и она повела гостью показать свой институт, тетка всплеснула руками: «И тебе еще платят за то, что ты здесь работаешь? Да это ж ты должна платить!» Любовь Ивановна только посмеялась, конечно, но уже ночью, ложась спать, подумала; а ведь что ни говори, Стрелецкое стало для нее спасением, и как знать, не окажись она здесь, многое в жизни сложилось бы совсем иначе. Иначе и хуже, потому что ей обязательно, непременно надо было оторваться, уйти, уехать от прошлого, от всего того, что еще и сейчас вспоминалось с глухой тоской, ощущением какой-то страшной несправедливости и тупой, но не затихающей болью.

Шесть лет назад она похоронила мужа, сорокалетнего подполковника, и после девятого дня уехала в Большой город, к давней, со студенческих лет, подруге. Зачем она поехала к ней? За сочувствием? Ей не надо было сочувствия. За помощью? И помощь тоже была не нужна. У Любови Ивановны была квартира на Севере, хорошая работа, и деньги тоже были, и двое мальчишек росли, так что осталась она вовсе не одинокой. Старшему — Кириллу — было тогда уже двадцать, Володьке как раз накануне смерти отца исполнилось четырнадцать, он кончал седьмой класс, занимался в автокружке Дома пионеров и лихо водил машину.

В то время Любовь Ивановна еще ведать не ведала, что на свете есть такое Стрелецкое, поселок Академии наук, пока только строящийся, пока с одним институтом, вот этим — физики металлов, и что волей случая она окажется там. Случай же был такой. Вечером к подруге заглянул сосед — просто так, посидеть за чашкой чая, — и, разговорившись с Любовью Ивановной, вдруг спросил: «Хотите работать у нас?» «Где это у нас?» — удивилась она. Подругин сосед объяснил коротко: «В Стрелецком. Час езды от города. Ну, а об остальном не пожалеете».

Тогда Любови Ивановне было уже сорок, она устала мотаться с мужем и детьми по стране, вся ее жизнь словно бы состояла из одних ожиданий — новых назначений, переездов, временных устройств… То Урал, то Средняя Азия, то Украина. Последние пять лет они прожили на Севере, но и там она не чувствовала себя дома. Оставаться же в Заполярье ей не хотелось — слишком много плохих воспоминаний… «Соглашайся, — сказала ей подруга. — Я знаю, это как раз то, что тебе нужно». Она согласилась и на следующий же день поехала в Стрелецкое — просто так, походить и посмотреть, что это за поселок, где ей предстоит обосноваться, быть может, уже навсегда.

За годы бесконечных переездов с места на место она привыкла к виду строек, но эта стройка все-таки была для нее особенной. Когда Любовь Ивановна сошла с автобуса, то увидела деревенские избы в яблоневых садах. Был май. Яблони буйно цвели, а избы стояли пустыми, с выбитыми кое-где стеклами и распахнутыми настежь дверями. Дальше, за избами и садами, высились краны, многоэтажные дома, достроенные и недостроенные, а неподалеку начинался лес, березы в весенних точечках-листиках, будто накинувшие на себя тонкую весеннюю кисею. Она спросила у проходившей женщины, где здесь институт, и та кивнула на лес: «Да вон там, за километр».

Но прежде чем направиться к институту, Любовь Ивановна пошла по поселку. «Конечно, — думала она, — здесь была самая обыкновенная деревня — вон стоит тоже пустой, тоже с раскрытыми дверями магазинчик, такой маленький, такой деревенский, но в нем, наверно, можно купить все — от селедки до однотомника Евтушенко и от тележного дегтя до французской кофточки».

Видимо, деревня опустела совсем недавно, потому что по палисадникам еще бегали кошки. «Кошки привыкают к месту», — подумала она. А вот она никогда не могла привыкнуть ни к одному месту, куда бы ни заносила се военная профессия мужа.

Все-таки было странно и, пожалуй, даже страшновато идти по брошенной людьми деревне, которую скоро снесут бульдозеры. В этих тихих домах, лишенных людских голосов и запахов прочного жилья, чувствовалась  о б р е ч е н н о с т ь. Поэтому, когда Любовь Ивановна услышала звук льющейся воды, то невольно пошла на него и увидела женщину. Большая, грузная, немолодая — лет пятидесяти, — с нескладной фигурой, в одних трусиках (стесняться-то некого), женщина мылась на крыльце, и Любовь Ивановна сказала:

— Холодно же, простудитесь.

— Что? — повернулась к ней женщина. Голос у нее был хрипловатый, такой бывает у курящих. — А, ерунда! Я зимой снегом натираюсь, и ничего. Это у вас, городских, ветерок дунет — и сопли до полу.

— Ну уж! — улыбнулась Любовь Ивановна, оглядываясь. — А вы почему остались здесь?

— Заходите, — сказала та. — Чего через забор-то разговаривать? С какой организации?

— Ни с какой, — ответила Любовь Ивановна.

Женщина уже растиралась полотенцем, и кожа у нее была красной. Любовь Ивановна толкнула калитку. Потом она так и не поймет, почему не отказалась зайти, не прошла мимо, — быть может, потому, что эта женщина, одна в пустой деревне, показалась ей забытой, что ли, брошенной здесь или похожей на тех кошек, которые не могли отвыкнуть от своих обжитых мест.

Но все было очень просто: этой женщине еще не успели дать жилье в новом доме, как всем другим. Ведь всегда кто-то должен оказаться последним, верно? Ее звали Ангелиной Васильевной, и через несколько минут она уже обращалась к Любови Ивановне на «ты» и одевалась при ней как ни в чем не бывало, потом пошла ставить чайник, — и все это делалось так, будто к ней заглянула соседка, а не случайная прохожая. Любовь Ивановна догадалась: а ведь это у Ангелины Васильевны, скорее всего, от одиночества…

Пока хозяйка была на кухне, она быстро оглядела ее маленькую комнату, где все еще стояло на своих местах, будто Ангелина Васильевна вовсе не собиралась переезжать.

Здесь не было ничего, что говорило бы о достатке. Мебель — старомодная и ветхая, обшарпанные шкаф и комод, какие нынче в иной глубинке не увидишь, и застиранные занавески, и на кровати старенькое, штопаное-перештопаное покрывало, и коврик возле кровати с дыркой посередине, но дырка зашита ярким куском материи. В комнате пахло псиной, и Любовь Ивановна подумала — где же собака?

Собака появилась тут же: она вылезла из-под кровати — некое странное существо, дряхлое, ковыляющее, белое, с коричневой от старости шерстью на морде, — и, подойдя к Любови Ивановне, с трудом поднялась на задние лапы. Ангелина Васильевна заглянула в комнату и отрывисто захохотала:

— Ах, козел! Не успел обнюхать, а уже жрачку просит. Ему хоть весь дом вынеси — не тявкнет. Выпьем чайку на нервной почве? Ты какой любишь — крепкий или не очень?

— Не очень, — сказала Любовь Ивановна, и хозяйка снова ушла. — Только зря вы так хлопочете, честное слово.

— А это уж мое дело, между прочим, — донеслось из кухни.

Любовь Ивановна снова улыбнулась. В хриплом голосе хозяйки, в строгости ответа была нарочитость, наигранность, которую нельзя было не заметить. Поднявшись, Любовь Ивановна подошла к стене, сплошь завешанной фотографиями — каждая под стеклом, в рамке, а то и по нескольку штук сразу. В этом обилии фотографий была  п а м я т ь, — не просто память, а память одинокого человека, который хочет, чтобы прошлое всегда было у него перед глазами.

Любовь Ивановна разглядывала незнакомые лица, каких-то детей и взрослых, штатских и военных, мужчин и женщин, стариков и старух — мгновения, вырванные из жизни да так и оставшиеся на бумаге. Вдруг ей показалось, что одна девушка, совсем еще девчонка с Красной Звездой и тремя медалями на гимнастерке, похожа на хозяйку, на Ангелину Васильевну, и громко спросила:

— Это вы на снимке — в форме и с орденом?

— Я, — донеслось из кухни. — А над кроватью мой муж.

Любовь Ивановна обернулась. Там, над кроватью, висела всего одна фотография, но разглядеть ее как следует она не успела. Ангелина Васильевна внесла чашки и чайник.

— А почему фотография? — дрогнувшим голосом, словно предугадывая ответ и боясь услышать его, спросила Любовь Ивановна.

— Потому что нету его, — ответила хозяйка и, сев напротив Любови Ивановны, повторила: — Нету…

Потом они поплакали, обнявшись, и обеим стало легче, как всегда бывает после таких, уже не первых слез. У смерти нет истории. О том, как умер ее муж, Любовь Ивановна рассказала коротко — был инфаркт, опытных врачей рядом не оказалось, вот и все. Ангелина качнула головой: хорошо еще, что не долго мучился. Ее муж скончался от рака.

— Ты со своим хорошо жила? — спросила Ангелина Васильевна.

— Хорошо, — ответила она, отворачиваясь. Ей не хотелось говорить всю правду. Все-таки сорок или пятьдесят минут знакомства — слишком мало для откровенности, хотя Любовь Ивановна и чувствовала, что эта женщина уже близка ей не только схожестью судьбы, не только одинаковой бедой, а, пожалуй, чем-то бо́льшим. Ей было хорошо сейчас — и оттого что, не стесняясь друг друга, они вместе поплакали, и от чая с домашним вареньем, и от тишины этого дома в опустевшей деревне. Даже обыкновенные ходики с гирьками-шишками вносили в ее нынешнее настроение ту успокоенность, какую она еще не испытывала после смерти мужа. Ангелина все подливала и подливала ей чай и вдруг спохватилась: вот ведь склероз, голова садовая! Совсем забыла, что последний автобус уйдет в Большой город через десять минут, и теперь до стоянки галопом не доскачешь! Любовь Ивановна растерялась: что же делать? Может быть, удастся на попутной машине? Ангелина строго поглядела на нее:

— А чего ты расстроилась? У тебя там что — семеро по лавкам, что ли? Переночуешь у меня, всего и делов. Я-то сама на дежурство пойду, в больницу, а ты располагайся и кемарь сколько влезет.

Пришлось согласиться. Любовь Ивановна вышла вместе с ней и заметила, что Ангелина не закрыла дверь. Зачем закрывать? Никого здесь нет, кроме кошек. «Ну, а если боишься спать с открытой дверью, накинь крюк, а я утром в окошко постучу».

Они прошли деревню и оказались на перерытой, только еще угадываемой улице, и Любовь Ивановна разглядывала недостроенные дома с любопытством человека, которому предстоит жить в одном из них. Поэтому, быть может, она плохо слушала, о чем ей говорила Ангелина, — о том, что в Стрелецком уже есть больница на полсотни коек, и поликлиника, и зубоврачебный кабинет, и вообще через год-два здесь будет городок — ахнешь и закачаешься.

— Так что и не раздумывай, — сказала она. — От добра добра не ищут, да и я помогу, если что.

— Еще неизвестно, как будет с жильем, — неуверенно, сказала Любовь Ивановна.

— А что тебе жилье? — оборвала ее Ангелина. — Не велика барыня, и у меня поживешь, пока свое не получишь. Ишь, инженерша! Жилье ей сразу подавай!

— Слушай, — спросила Любовь Ивановна, — ты что — всегда такая?

— Какая еще «такая»?

— Ну, такая… Своя, что ли, — объяснила Любовь Ивановна.

— Дурочка ты и не лечишься, — отмахнулась от нее Ангелина. — Вон моя больница. А ты иди домой и ложись. Только моего парня покорми, он все жрет, хоть соленые огурцы.

«Мой парень» — так она говорила о своей собаке с коричневой от старости мордой.

Сейчас в Стрелецком ничто не напоминало о той деревне: ее снесли, а яблони пересадили к новым домам. Теперь это был маленький городок, красивый и уютный, сделанный добрыми руками — много стекла, альпинарии, деревья вперемежку со зданиями, теннисные корты, искусственное озеро с купальнями; сказочный городок для детишек — с берендеями и избушками на курьих ножках, качелями и песочницами; и население уже подошло к восьми тысячам, а те деревенские, которые жили когда-то в избах, давно привыкли к газу, горячей воде, ваннам, личным телефонам и ходили в местную гостиницу — в ресторан, где можно было славно провести вечерок и потанцевать под радиолу.

Но в тот день в ресторан пускали только по пригласительным билетам. Семьдесят билетов были отпечатаны в институтской типографии: «А. А. Долгов… просит Вас… по поводу защиты кандидатской диссертации…» Александр Афанасьевич Долгов был соседом Любови Ивановны и пригласил ее по-соседски. Они работали не только в разных лабораториях, но и в разных отделах, в разных корпусах, и к его диссертации Любовь Ивановна не имела никакого отношения. Долгов занимался электронной кинетикой, носил, как положено молодым аспирантам, «шкиперскую» бородку и потертые джинсы, курил трубку, и не простую, а одну из тех пяти, которые ленинградский мастер Федоров сделал для Жоржа Сименона. Сименон отобрал четыре, пятую же купил Долгов и очень любил — небрежно, как бы вскользь — рассказывать ее историю. Просто он был еще мальчишка, и всякий раз, разговаривая с ним, Любовь Ивановна невольно улыбалась — слишком уж заметно перло из него это мальчишество. Когда год назад она спросила, какая тема его диссертации и Долгов, посасывая свою знаменитую трубочку, ответил длинно и непонятно, Любовь Ивановна спросила снова: «А практическое применение?» Долгов покровительственно поглядел на нее сверху вниз: «В будущем пригодится. Мы, фундаментальщики, смотрим дальше и шире вас, прикладников». Любовь Ивановна только переглянулась с женой Долгова, и обе еле сдержались, чтобы не расхохотаться. Ну, дальше так дальше… Впрочем, думала Любовь Ивановна, этот мальчишка впрямь с головой и действительно сделал что-то важное и нужное: защита прошла без сучка без задоринки, ни одного черного шара, хотя и пришлось соискателю попыхтеть, отвечая на многочисленные вопросы.

Ни одного вопроса не задал только замдиректора по науке Туфлин. Он сидел, задумчиво глядя на Любовь Ивановну, и ей стало неловко оттого, что Туфлин все время глядит на нее. Она подняла брови, как бы спрашивая — почему он смотрит? — и Туфлин, вырвав из блокнота листок, быстро написал и передал ей по рядам записку: «Сижу и думаю, в каком платье Вы будете на банкете?»

Платье было уже готово. Она сшила его сама — «арлекино», рукавов нет, юбка до пят, разрез выше колена, чтобы можно было удобно танцевать. На это ушло два вечера. Еще два вечера ушло на то, чтобы помочь жене Долгова с банкетом. Деньжат у Долговых было не много, хотя летом Долгов ездил на заработки в Сибирь, монтажником ЛЭП, и привез тысячи полторы. Но заказывать все в ресторане было бы слишком дорого, и Любовь Ивановна таскала из города полные сумки со всякой всячиной: жена Долгова должна была вот-вот родить, и ей было не до банкета, конечно.

В холле, перед входом в ресторан, уже висело огромное, склеенное из нескольких листов ватмана полотнище — «Житие кандидата Александра Долгова отъ рождения до нашихъ днѣй», с фотографиями и диаграммами творческого роста, стихами, прозой и рисунками. И сам кандидат был не расхристанным, как обычно, а в нормальном костюме, рубашке с галстуком и следами помады на обеих щеках.

В ресторане на подобных банкетах Любовь Ивановна бывала не раз, и всякий раз немного терялась, чувствовала себя случайным человеком, непричастным к торжеству, и старалась сесть где-нибудь в сторонке или рядом с хорошими знакомыми. Сейчас она вновь испытала это ощущение случайности своего присутствия здесь: хороших знакомых не было, никто не заговаривал с нею, а за столом она вовсе оказалась с совершенно незнакомыми ей людьми — какими-то дальними родственниками Долгова, приехавшими из города. Она слушала тосты, смеялась шуткам и думала о том, что уйдет сразу же, как только молодежь начнет танцевать. Здесь она ни к чему. Так — соседка по лестничной площадке. Пожалуй, действительно, лучше будет незаметно уйти и посидеть остаток вечера с Галиной, женой Долгова: та даже не пришла на банкет…

За столом становилось все шумней — в основном тут была молодежь, и Любовь Ивановна подумала: а ведь все эти ребята, аспиранты, младшие научные сотрудники, инженеры, — ровесники моего Кирюшки. Да, всем им лет по двадцать пять — двадцать шесть. Когда же она проглядела в сыне устремленность? Не стала спорить с ним, не заволновалась даже, когда он написал, что бросает институт — аллах с ней, с педагогикой, сыт по горло. Ребята в порту заколачивают дай бог как! Ему уже предложили должность старшего электротехника. Кирилл писал: «Ты закончила институт с отличием, сколько лет вкалываешь, а имеешь свои 160 рэ и из них еще 50 посылаешь мне. А тут, сама знаешь, сколько можно иметь, если только не щелкать зубами. Да и мне неловко уже на твоей шее сидеть». Она ответила: делай как хочешь! Хорошо бы, конечно, если б все-таки остался на вечернем отделении. Подумай как следует. Ответ пришел быстро: Кирилл уже поступил на работу, и тон письма был веселый — все отлично! Потом пришла посылка — палтус холодного копчения и несколько баночек с зубаткой и тресковой печенью.

Может быть, Любовь Ивановна не стала спорить с Кириллом потому, что еще покойный муж частенько ругал ее: не тащи ребят за уши. Пусть растут как хотят. Инкубаторные люди — самые никудышные. Набьют себе шишек? Тем лучше: поумнеют без твоей помощи. И вообще — поменьше лялькайся с ними, поменьше расцеловывайся, а то смотреть тошно.

Сейчас, глядя на этих веселых, остроумных молодых людей, которые словно бы упивались и праздником, и сознанием своей причастности к особому миру — миру ученых, и у которых не было сомнений в своей дальнейшей судьбе, и которые уже успели, пусть немного, но все-таки кое-что сделать в жизни, чтобы иметь право ощутить свою значимость и значительность. Глядя на них, Любовь Ивановна испытала легкое чувство зависти, а мысль о том, что никогда за таким вот столом на месте Саши Долгова не будет сидеть Кирилл, не будет с такой вот наигранной сдержанностью принимать поздравления и улыбаться похвалам, — мысль эта оказалась грустной.

Кто-то включил радиолу, и первые, нетерпеливые пары сразу же потянулись танцевать — в самый раз встать и уйти. Любовь Ивановна поднялась и пошла к выходу, прижимаясь к стенке, чтобы не мешать танцующим. Ей показалось, что ее окликнули, она обернулась и увидела машущего рукой Туфлина.

Улыбаясь и извиняясь на ходу, Туфлин пробирался к ней и, взяв Любовь Ивановну под руку, спросил с шутливой строгостью:

— Как я понимаю, собрались удрать, голубушка? А мне что ж, с этими девчонками плясать прикажете?

Танцевал он хорошо, быть может, чуть старомодно, с какой-то торжественностью, что ли, будто не танцевал, а исполнял очень важный обряд, требующий молчания и сосредоточенности. Любовь Ивановна не выдержала:

— Да вас надо на конкурсы посылать, Игорь Борисович!

— Когда-то брал призы, — кивнул он. — Теперь уже не тот конь.

— Тот, тот! — засмеялась Любовь Ивановна. Ей было приятно, что Туфлин остановил ее и пригласил танцевать и что другие пары замедляют шаг и постораниваются, чтобы не толкнуть ненароком.

Когда музыка кончилась, Туфлин церемонно поцеловал ей руку и отвел Любовь Ивановну в сторону. Он не запыхался, не раскраснелся, и Любовь Ивановна подумала — молодчина он все-таки, в свои-то шестьдесят с лишним лет. В институт и из института каждый день пешком, машиной почти не пользуется, вечерами играет в теннис со своими аспирантами, зимой ходит в бассейн. Туфлин был сухощав, с розовым, неожиданно молодым лицом, яркими пухлыми губами, и лишь дряблая кожа на шее да морщины возле ушей безжалостно выдавали его возраст.

— Что нового, голубушка? — спросил он.

— Господи, — сказала Любовь Ивановна. — Да мы с вами только вчера переговорили обо всех делах.

— Это о делах, — мягко улыбнулся пухлыми губами Туфлин. — К сожалению, у нас почти не бывает времени поговорить не о делах. Черт знает какая жизнь! Так что же все-таки нового, кроме платья, как всегда очаровательного и ослепительного?

Ему что-то надо от меня, — подумала Любовь Ивановна. В институте знали: если Туфлин становится особенно вежливым и приветливым, значит, ему что-то надо.

Все-таки она сказала: пока ничего нового. Володька ждет приказа министра и осенью демобилизуется, приедет сюда, хочет устроиться в институт, шофером. Туфлин кивнул: конечно, устроим, никакого вопроса нет. Старший сын по-прежнему работает в Мурманске, доволен, жениться не спешит, — и Туфлин снова кивнул, ласково глядя на Любовь Ивановну.

— Да, в бабушки вам вроде еще рановато.

— Сегодня мы говорим друг другу комплименты, — сказала она. — А если честно, Игорь Борисович… Начнем деловой разговор?

— Увы, — вздохнул он. — Я понимаю, конечно, здесь не место и не время, но, может быть, лучше сейчас и здесь, чем официально в моем кабинете. Вы много занимались высокопрочными сталями мартенситного класса… Я хотел бы просить вас заняться трубными. Работы много, работа долгая, но, понимаете, голубушка…

Он говорил, чуть заметно морщась, будто ему неприятно было говорить, но вот — приходится делать это по какой-то унылой обязанности. Да, там, наверху, в о з н и к  в о п р о с  («Вы понимаете, конечно?»). Пока он может сказать только одно: работа крайне нужная. Необходима сталь с повышенной ударной вязкостью.

— За счет чего? — спросила Любовь Ивановна. — Обычно такие стали легируют ниобием и вольфрамом.

— Вот-вот, обычно! — усмехнулся Туфлин. — Мы покупаем такие трубы на Западе, платим за них нефтью и газом, а приварка-то никакого. Легированные стали влетают в копеечку, значит, надо поискать на рядовых марках, за счет повышения механических свойств.

— Методом «тыка»?

— Что? — не сразу понял Туфлин. — А, нет. Надо поглядеть, что уже есть. Познакомиться с производственными требованиями и возможностями (это значило — ехать в командировку, но Любовь Ивановна еще не знала — куда). Так как, голубушка?

Она ответила не сразу. Все было странно. Странно, что разговор о новой работе зашел действительно в таком неподходящем месте — в ресторане, на банкете, словно нельзя было подождать до понедельника. Странно, что Туфлин предлагает эту работу ей, старшему инженеру, хотя, наверно, кто-то вполне мог бы сделать на ней кандидатскую. Странно, что не говорит об этой работе подробней — почему вдруг  т а м  «возник вопрос»?

— Ну, что ж, — сказала она. — Вам видней, чем должна заниматься старший инженер Якушева. А танцевать со мной вы уже не хотите?

Туфлин спохватился: ну, конечно же, идемте! Она мягко освободила руку. Устала, да и Галя Долгова сидит дома одна, мало ли что. Давайте уж подождем до следующего банкета…

Она шла и думала: все, все странно! Ясно только одно — Туфлин сам не верит, нужна ли эта работа вообще. У нас хорошими темами не разбрасываются, и, если бы тема казалась ему перспективной, он отдал бы ее не мне, а кому-нибудь из своих аспирантов или «эмэнэсов» — младших научных сотрудников.

У нее был ключ от квартиры Долговых, и Любовь Ивановна тихо открыла дверь. Галя спала. Очевидно, она долго читала, да так и уснула, уронив книгу. Любовь Ивановна подняла книжку и осторожно, стараясь не шуметь, вышла. Она услышит, когда вернется Долгов. Этот дом построен так, что в нем слышно все.

Сколько лет прошло с тех пор, как она здесь, в этом доме, в этой квартире, а возвращаясь вечерами домой, всякий раз снова и снова испытывала острое, не утихающее с годами чувство одиночества, к которому невозможно было привыкнуть. Оно стало еще острее, когда Володька ушел служить в армию. Ангелина советовала: «Возьми себе собачонку, хоть самую замухрышную. По себе знаю, как это успокаивает». У нее был уже другой пес, маленький, глупый и ласковый.

Любовь Ивановна скинула тесные туфли, сунула ноги в тапочки и сразу стала маленькой. Муж говорил о ней: «Метр с шапкой». Сыновья удались в отца — оба рослые, — и, когда она шла с ними, ей казалось, что встречные смотрят на нее с уважением: дескать, такая худенькая и маленькая, а вот поди ж ты, каких парней нарожала! Володька — тот вообще вымахал что вверх, что вширь: в школе у него была кличка — Сундук.

…Переодеться, пойти в ванную, поглядеть на себя в зеркало, на смуглое лицо, на свои коротко стриженные седые волосы (Ангелина ругается: «Дура, тебе краситься надо, ты ж еще хоть куда, а совсем себя забросила».), на усталые темные глаза, которые сейчас кажутся особенно большими из-за «теней»… Хоть куда! — усмехнулась она.

…Вымыться, смыть «тени», и тогда лицо становится совсем простым, даже простецким. У нее нерусское лицо. Покойный муж любил повторять одну и ту же шутку: «Наверняка твою прабабку какой-нибудь калмык или башкир догнал». У ребят тоже диковатые темные глаза, они похожи на мать, а говорят, если сыновья похожи на мать, значит, будут счастливыми.

…Поставить чайник. Так было всегда, еще при муже. Откуда бы они ни возвращались, даже из гостей, обязательно ставился чайник. Она ждала, когда закипит вода, и чувствовала, как снова подступает, подкрадывается оно, знакомое, томительное и беспощадное одиночество.

Она уже умела убегать от него. После работы шла в Дом ученых — на концерт, на лекцию, или просто в кино, или в соседний дом к Ангелине, или закатывала стирку допоздна, — тогда ощущение одиночества отступало. А ведь проще простого было поддаться ему. Любовь Ивановна думала, что ее спас какой-то инстинкт самосохранения. Однажды библиотекарша, совсем девчонка, спросила ее, отчаянно краснея: «Любовь Ивановна, у вас кто-нибудь есть? Ну, в смысле мужчины?» — «Нет, — ответила она. — А почему это тебя интересует?» — «Мы тут поспорили, есть или нет. Вы всегда такая спокойная, нарядная…» Смешная девчонка! Но не станешь же рассказывать ей, что стоит увидеть на улице офицера, идущего под руку с женщиной, — выть хочется. Слава богу, через два месяца вернется Володька…

Она не ложилась спать, не включала телевизор, — сидела, читала газеты и прислушивалась, не стукнет ли на площадке дверца лифта. Время от времени лифт начинал гудеть; гудение то уходило под потолок, то замирало внизу, под полом, — нет, это не Долгов. Он вообще вернется поздно. И родственников приведет ночевать. Надо было бы на эту ночь забрать Галку к себе, — подумала она.

Внезапно она поймала себя на том, что в мыслях старательно уходит от сегодняшнего разговора с Туфлиным, и не просто уходит, а отгоняет, отталкивает то неприятное, что ей показалось в нем так явственно. А зачем отгонять? Не проще ли сказать самой себе: да, кто-то где-то что-то кому-то сказал, а для Туфлина, быть может, даже случайный разговор приобрел значение возникшего вопроса. Не зря же о нем говорят, что он всегда «держит уши топориком». Вот и решил быстренько сунуть эту работу мне, чтобы в случае чего доложить — как же, как же! В моей лаборатории давно ведутся подобные исследования! Если же не окажется этого «в случае чего» — что ж, положим все бумаги на полку, а там, как говорит Долгов, авось в будущем, пригодится.

Ей стало обидно. За эти годы она сделала две большие работы, и ее хвалили; ее статья «Термомеханическая обработка стали типа ХНМС» была опубликована в журнале «Металловедение» с примечанием от редакции: «Сталь внедрена в производство и в настоящее время широко применяется для изготовления пальцев тракторов». Другая работа была связана с созданием нержавеющей стали для имплантантов, и у Любови Ивановны было авторское свидетельство. Последний год она занималась упрочнением мартенсито-стареющих сталей; теперь эту работу, конечно, Туфлин передаст кому-нибудь другому.

Гулко хлопнула дверь лифта, и Любовь Ивановна вскочила: вернулся Долгов, — надо сказать, что Галя спит и чтобы не шумел.

Долгов был один, без родственников, скучный и усталый, будто вернулся не с банкета, а с тяжелой работы. Любовь Ивановна успела выйти на площадку раньше, чем он открыл свою дверь.

— Саша!

— Да?

— Постарайся не греметь, она спит, — сказала Любовь Ивановна. Долгов прислонился к дверному косяку. — Что с тобой?

— Стресс выходит, не обращайте внимания, — ответил Долгов. — А у вас, как я понимаю, был не очень-то приятный разговор с начальством?

Она пожала плечами. Почему же неприятный? Обычный деловой разговор. Долгов хмыкнул в бороду.

— А если не секрет?

Она рассказала о разговоре с Туфлиным, и Долгов вытащил из кармана свою трубочку.

— Все правильно, — сказал он. — Шеф спит и во сне видит себя членкором. Для этого ему, как минимум, нужно все время быть на современной волне. Самому недосуг, а темка вроде бы самая-самая, как я понимаю, ну, а почему он сунул ее вам — понятно. Вы, Любовь Ивановна, из ломовых лошадей, простите уж меня за это… И будете ломить на шефа год или два, сколько там получится. В кандидаты вы не рветесь, и это он тоже железно сечет.

— Перестань, пожалуйста, — поморщилась Любовь Ивановна. — Все-то ты знаешь, все высчитываешь.

Долгов разжег трубку, затянулся и, разгоняя дым рукой, тихо спросил:

— Но ведь, Любовь Ивановна, вы ждали меня не для того, чтобы сказать, что Галка спит?

2

Туфлина не было два дня, — секретарша сказала, что он в городе, оформляет документы на командировку в Бельгию, — и только в среду он вызвал Любовь Ивановну к себе.

Лаборатория находилась в ЭТК — экспериментально-техническом корпусе, или, как по начальным буквам его окрестили институтские остряки, — Этой Тихой Конторе. До административного корпуса надо было идти длинными коридорами, подниматься и спускаться по узеньким лестницам, и Любовь Ивановна успела как бы проиграть в себе предстоящий разговор с Туфлиным.

Она уже просмотрела все материалы по трубным сталям, какие были в институтской библиотеке, и реферативный журнал «РТ», и комплекты «Металлографии и термообработки» за несколько лет, — ничего похожего на то, что надо было сделать, у нас еще не делалось. Значит, она была права, и все придется начинать на голом месте, тем самым методом «тыка»? Ну, положим, не совсем на голом: студенты-первокурсники — и те знают, что при термообработке стали меняется аустенитное зерно.

Ей пришлось подождать: Туфлин разговаривал с кем-то по междугородному телефону, но все-таки встал из-за стола, чтобы поздороваться с Любовью Ивановной.

Она села в кресло, низкое, неудобное, и, стараясь не прислушиваться к чужому разговору, подумала, что Долгов, конечно, зря так относится к Туфлину. В молодые годы люди хорошо видят человеческие слабости, потому что они еще несвойственны им самим, но не понимают их и, тем более, не хотят оправдывать или хотя бы прощать их. Что из того, что Туфлин, почтенный доктор физических наук, лауреат Государственной премии (еще старой, Сталинской), хочет быть членкором? А сам Долгов не хочет? И разве можно сравнивать, какую жизнь они прожили и как шли в науку? У Долгова все по линеечке: школа, институт, аспирантура, диссертация… Туфлин — и это тоже знали все — не успел защититься в сорок первом, ушел на фронт, был ранен и три года проработал на Урале, в заводской лаборатории. Потом еще три года работал над новой диссертацией — та, довоенная, показалась ему безнадежно устаревшей и ненужной. А ведь мог защититься и по старой, вполне мог! Надо было обладать и мужеством, и честностью перед самим собой, чтобы отважиться на такой шаг. И доктором он стал поздно, уже пожилым человеком: все не хватало времени. Он был слишком хорошим организатором, а у нас много хороших ученых и мало хороших организаторов. Этот институт — его любимое детище. Говорят, когда институт строился, Туфлин месяцами мотался по командировкам, выбивая все необходимое.

Молодым не нравится, что он носит яркие клетчатые пиджаки, а не какую-нибудь затрепанную куртку с кожаными заплатами на локтях — писк нынешней моды! — и что он всегда с пестрой «бабочкой», и что от него пахнет какими-то хорошими духами. Они посмеиваются втихую: «Туфлин-Подкаблучников», потому что жена Туфлина моложе его на двадцать шесть лет и он называет ее заинькой, а у них, молодых, принято называть своих жен швабрами, сковородками, шнурками или клизмами. Им не по душе, что со студентами-дипломниками возятся они, а деньги, по двадцатке за каждого, получает Туфлин. И что в последнее время зачастил по заграницам, и порой не один, а со своей заинькой, и заинька возвращается оттуда в таких мехах и замшах, что швабры, шнурки и сковородки только вздыхают украдкой.

…Туфлин уже кончал говорить по телефону, и лицо у него было радостным — очевидно, разговор оказался приятным. «Спасибо, спасибо… Да, конечно, обязательно!.. Еще раз большое спасибо…» — и положил трубку так аккуратно, будто боялся потревожить собеседника неосторожным движением. Тут же он вышел из-за стола и сел в кресло напротив Любови Ивановны, сцепив на груди пальцы.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, — сказал он. — Вообще когда я вас вижу, мне почему-то всегда хочется улыбаться.

Любовь Ивановна смущенно отвела глаза и почувствовала, что краснеет. Совсем ни к чему.

— Наверно, это от радости перед новой работой, — сказала она, и Туфлин тихо рассмеялся: шутка понравилась ему. Протянув руку, он положил ее на руку Любови Ивановны — это прикосновение было дружеским и ласковым, в то же время, как показалось Любови Ивановне, многозначительным.

— Ну вот и славно, голубушка, — сказал Туфлин. — А, я грешным делом, понервничал малость. Просто поставил себя на ваше место. Свалить такую внеплановую работенку на ваши худенькие плечики, да еще без уверенности, что она вам по душе, да еще не зная ни конечных сроков, ни… — он осекся. — Тем более что в Москве, в ЦНИИчермете тоже работают с трубными сталями, но в другом направлении. Они там влюблены в легирование, как пятиклассники в балерину. Знаете, с кем я только что говорил? С Великим Старцем.

Он замолчал, глядя на Любовь Ивановну, будто ожидая увидеть, какое впечатление произведет на нее это известие. Великим Старцем называли академика Вячеслава Станиславовича Плассена. В студенческие годы Любовь Ивановна училась у него, и Плассен любил говорить студентам: «Вы, конечно, все гении, в этом я никогда не сомневался. Но я ретроград и предпочитаю в науке работяг вроде Любочки Романцовой». В прошлом году он приезжал в институт, и Любовь Ивановна отважилась подойти к нему: «Вы не узнаете меня, Вячеслав Станиславович?» Он насмешливо поглядел на нее из-под густых белесых бровей: «Ты что ж думаешь, у меня уже склероз? Давай поцелуемся, Любочка». И расцеловал ее на виду ошалевшего от неожиданности, но вежливо улыбающегося начальства.

Потом ей сказали, что Долгов трепался по всему институту, будто Любовь Ивановна неделю не мылась, оберегая на своих щеках следы высокопоставленных поцелуев.

Должно быть, сейчас Туфлин так и не понял, как же отнеслась Любовь Ивановна к тому, что он разговаривал с Плассеном.

— Я доложил ему и о нашей новой работе, — сказал Туфлин, — и Вячеслав Станиславович посоветовал сразу же связаться с трубным заводом в Придольске. Тамошний главный инженер — его ученик. Вот. — Он взял со стола листок бумаги и протянул его Любови Ивановне. Она поглядела: бисерным почерком Туфлина было написано — Маскатов, Илья Григорьевич.

— Когда мне ехать? — спросила она. — И главное, с чем?

Туфлин снова взял со стола бумажку и снова протянул ей, на этот раз молча, и молчал, пока она не прочитала все.

— Спасибо, Игорь Борисович. Я могу взять это с собой?

— Да, конечно, голубушка.

Это была очень кратко изложенная программа ее работы: марки стали, параметры, которые требовалось получить после термообработки и проката, приблизительный график исследований, даже состав группы, которую она должна была возглавить: инженер Ухарский, лаборантки Чижегова и Половинкина… Любовь Ивановна поглядела на Туфлина. Тот сидел, как любил сидеть обычно, — сцепив на груди пальцы, и лицо его казалось напряженным, будто он чего-то ждал — быть может, возражений или, наоборот, куда большей благодарности, чем это короткое «спасибо» за то, что он все обдумал заранее и Любови Ивановне остается только выполнять эту программу. Она встала — поднялся и Туфлин.

— Не сочтите за труд, загляните в канцелярию, пусть вам оформят командировку, а я подпишу, — суховато сказал он. — Вернетесь — поговорим подробнее, со временем у меня просто зарез.

— А моя нынешняя работа с мартенсито-стареющим… — начала было она, но Туфлин перебил:

— Потом, потом, голубушка!

Он уже стоял за своим столом и листал большой блокнот, всем своим видом показывая — вы же видите, как мне некогда, я же сказал — вернетесь, и поговорим…

Прежде чем зайти в канцелярию, Любовь Ивановна свернула в узкий, как щель, коридорчик, в конце которого находился медпункт. На дверях висела табличка — «Стучать обязательно!» Эту табличку Ангелина повесила после того, как в медпункт влетела с порезанным пальцем молоденькая лаборанточка, а на топчане, спустив брюки, лежал, ожидая укола, начальник АХО.

— Войдите! — отозвалась на стук Ангелина. — А, это ты…

— Ты ждала кого-нибудь другого?

— Всю дорогу только этим и занималась, — ответила своим хриплым голосом Ангелина. — Вон, гляди, тоже еще один ожидальник.

Она кивнула на огромный букет роз, стоявший в керамической вазе.

— Он? — спросила Любовь Ивановна. — По какому случаю?

— У него на каждый день свой случай, — усмехнулась Ангелина. — Выдумал, что сегодня как раз двадцать седьмая годовщина, как мы встретились после войны. Ты его видела сегодня? Явился сюда ни свет ни заря, весь такой из себя… Я ему говорю: ты что, совсем на старости лет тронулся? А он свое талдычит: пойдем оформлять отношения, и все тут! Ну что ты скажешь — дурак дураком.

— По-моему, это ты дура, а не он.

Он — это был Жигунов, механик, работавший здесь же, в институте.

Рабочие участки находились в огромном, длинном зале первого этажа. Лаборатории располагались во втором. Стоило выйти на балюстраду — и сверху разом открывался настоящий заводской цех, с рифленым металлическим полом, громадой тридцатитонного пресса, маленьким прокатным станом и похожей на космический корабль электронно-лучевой печью.

Любовь Ивановна видела Жигунова каждый день, даже не спускаясь в цех, — глянешь вниз, и вон она, его рыжеватая голова. Работать же с ним было просто удовольствием. Мешковатый, неторопливый, немногословный Жигунов понимал с ходу самые сложные задания, ему не надо было ничего разъяснять и тем более волноваться, что он сделает что-нибудь не так.

— Перестань, — досадливо сказала Ангелина. — Мы ж с тобой договорились, кажется.

— А я все равно не пойму, зачем так мучить человека, — ответила Любовь Ивановна. — Через столько-то лет…

Сейчас она разойдется вовсю, — подумала Любовь Ивановна. Лучше впрямь оставить этот разговор. Срываясь, Ангелина становилась невыносимой, грубой, и знала, что потом сама будет мучиться. Так уже бывало не раз, но Любовь Ивановна не обижалась на нее всерьез. Такой уж характер у человека — наорет, наговорит черт знает что, а потом принесет домой какую-нибудь банку с грибами или домашней кислой капусты: «Вот, возьми, у тебя, наверно, кончились запасы-то…» — а сама смотрит в сторону, как виноватый ребенок.

Когда-то они договорились, что Любовь Ивановна не будет вмешиваться в ее отношения с Жигуновым. Ангелина сказала тогда: «Другого мужа у меня больше не будет, ясно? А жить с Жигуновым я и так могу, без бумажки из загса. На привычке, милая моя, семью не построишь, да и поздно уже». — «Но ведь он тебя любит…» — «Так что ж, по-твоему, баба с каждым, кто ее любит, должна в загс бежать? И давай кончим на этом все разговоры».

У Жигунова была своя однокомнатная квартира, у Ангелины своя. По субботам она ходила к Жигунову стирать. Обедали они в институтской столовой. В отпуск, на юг, уезжали всегда «дикарями», и это был единственный месяц, когда они действительно были вместе, снимая комнату где-нибудь в Феодосии или Гагре. Возвращаясь, Ангелина облегченно вздыхала: наконец-то кончилась эта семейная жизнь! Надоело хуже горькой редьки. «Ангелиночка, может, тебе кофе в постель?» — «Лучше в чашку». Хоть бы гаркнул разок за что-нибудь.

Этих отношений Любовь Ивановна понять не могла. Чего Ангелина боится? Почему упрямится? Столько лет они вместе, и все знают, что они вместе, — и в то же время врозь… Мужа Ангелина не вернет, на его память Жигунов не покушается, а жизнь есть жизнь… Ладно, хватит думать об этом.

— Я уезжаю дней на десять, — сказала Любовь Ивановна. — Ты заходи ко мне хотя бы через день, цветы поливать.

— Куда это тебя несет? — спросила Ангелина и, не дожидаясь ответа, открыла дверцу стеклянного шкафчика. — Я тебе дам на дорогу кое-чего, и не спорь, пожалуйста. А то придется в чужом городе по аптекам бегать. У тебя вон давление было сто шестьдесят на сто.

Все это говорилось резко и недовольно, будто Ангелина сердилась, что Любовь Ивановна уезжает и ей придется ходить поливать цветы, и что надо сейчас давать лекарств на дорогу. Но так было всегда: Ангелина не умела держаться иначе, и Любовь Ивановна, привыкнув, уже не замечала этого тона и этой манеры, — она только мельком отметила, что Ангелина помнит, какое давление было у меня месяц назад, и в этом вся она, Ангелина! Сейчас она чмокнет меня и прикажет: «Как приедешь, дай телеграмму. И перед отъездом тоже». И когда я приеду, дома будет чисто, пыль вытерта и ужин на столе.

В Придольске шел мелкий, холодный осенний дождь.

Еще в поезде, проснувшись утром, Любовь Ивановна выглянула в окно и не увидела ничего: окно было завешено косо бегущими струйками воды. На остановках Любовь Ивановна выходила в тамбур. Маленькие станции казались похожими одна на другую, и она не сразу поняла, что сходство это из-за дождя, который словно бы окрасил все вокруг в одинаково серый, унылый цвет и разогнал людей. На станциях было безлюдно. «В прошлом месяце, — вздохнула проводница, — чего только не приносили к вагонам! Помидоры были во, как арбуз, огурцы же вообще шли задарма, рубль ведро». А теперь вот никого, все попрятались от дождя, и только верблюды стоят, мокнут на привязи, тоже унылые, с темной от воды, слипшейся на боках шерстью.

Город, где она никогда прежде не была, тоже показался ей серым и безликим — те же знакомые по другим городам дома-коробки, чахлые, уже облетевшие деревья, — здесь не за что было зацепиться глазу. И гостиничный номер, маленький, узкий, как щель, единственным окном выходящий во двор, тоже не обрадовал ее. Впрочем, при чем здесь радость? — надо звонить на завод, договориться о встрече с глазным инженером и постараться управиться поскорее. Но в номере телефона не было, пришлось идти к дежурной по этажу и звонить от нее.

— Почему вы не сообщили о своем приезде? — даже не поздоровавшись, спросил Маскатов. — Как устроились? Я пришлю за вами машину.

Это ее тронуло.

Через час Любовь Ивановна уже сидела в кабинете главного инженера, пытаясь вспомнить его, представить студентом того же самого Института стали, в котором училась сама, — и не могла. Просто Маскатов поступил в институт в пятьдесят третьем, когда она была уже дипломницей.

— Для нас, желторотых, вы были полубогами, — пошутил он и сразу перешел на серьезный тон. — Очень хорошо, что у вас что-то начинает заворачиваться. Если б вы видели, что там было…

— Где? — спросила Любовь Ивановна, не поняв, о чем говорит Маскатов.

— На трассе, — ответил он. — Вы что же, ничего не слышали?

— О чем? — снова спросила она. Маскатов поглядел на нее не то удивленно, не то недоверчиво: действительно, ничего не знает? Тогда почему же она здесь? — так поняла Любовь Ивановна его взгляд. Нагнувшись, Маскатов достал из ящика стола папку, а из нее — пачку фотографий и, развернув их веером, как карты, начал смотреть сам. Лицо у него сразу стало хмурым, кончики тонких губ опустились. Словно нехотя он протянул фотографии Любови Ивановне.

…Черные разливы нефти, откуда торчат кусты и низкие деревца, — кусты и деревца, будто растущие из нефти, а на самом деле уже обреченные на гибель. Труба с зияющей, изломанной трещиной, и на всех остальных снимках то же самое: труба с трещиной, одна бесконечная труба с бесконечной трещиной… Маскатов молчал, пока Любовь Ивановна разглядывала фотографии.

— Когда это случилось?

— Летом. Я ездил туда с комиссией, — страшновато… Трещина — полтора километра. Представляете? Рванула по трубе со скоростью звука… Хорошо, что рядом никаких сел — тундра, болота, — иначе беды не обобраться… Подлететь на вертолете нельзя, мало ли какая-нибудь искра… Шли по топям. Мошкара висит — тучи, а за два километра от трубы ни одного комарика, все пропахло нефтью… Когда я увидел это, у меня под шапкой волосы зашевелились. Вы что ж, действительно ничего не знали? Говорят, даже Би-би-си или «Голос Америки» передавали что-то. Со своими комментариями, разумеется.

Любовь Ивановна качнула головой: нет, она ничего не знала, ничего не слышала. И снова, и снова разглядывала фотографии…

…Несколько человек стоят над трубой, опустив головы, как над покойником. Увидеть такое — не только волосы зашевелятся! Но все-таки сначала она представила себе, что же испытали эти люди, в том числе и Маскатов, и только потом — размеры аварии. Очевидно, нефти вылилось не так уж и много, ее подачу в трубопровод успели перекрыть, есть же там у них аварийная служба… Пропал долгий людской труд. Она не знала, сколько сил и времени понадобилось, чтобы проложить через северные топи эти полтора километра, но догадывалась, что много и что теперь куда тяжелее будет восстановить трубопровод, чем проложить новый. Вон, на снимке ясно видно, как стоят люди — по щиколотку в нефти. На глянцевой бумаге нефть отливала жирно и зловеще…

Она подумала: знал ли об этом Туфлин? А если знал, почему ничего не сказал? И если эта новая работа с трубными сталями возникла вот так, вдруг, скорее всего по нашему немудреному принципу — «пока гром не грянет — мужик не перекрестится», почему Туфлин передал ее ей, старшему инженеру, и не ввел в группу ни одного научного сотрудника? Ухарский — молод, неусидчив, работа в отделе его тяготит, он сам говорил об этом. Мечтает работать в отделе чистых веществ и ждет не дождется, когда там освободится должность.

Любовь Ивановна положила фотографии на стол и достала из сумочки записку Туфлина. Все повторилось: только теперь, пока Маскатов читал, молчала она, стараясь определить по лицу главного инженера, о чем он сейчас думает.

— Работой будет руководить Туфлин? — спросил он, не поднимая от бумаги глаз.

— Поскольку он завлаб — да.

— Я производственник, Любовь Ивановна, и плохо представляю себе организацию работы в научно-исследовательском институте. Сколько времени у вас может уйти на эту тему? Год, два, три? Мне-то казалось, что сейчас на нее должны навалиться сплошь доктора и кандидаты — извините, не в обиду вам сказано. Я не прав?

— В вас говорит нетерпение… и еще  э т о, — кивнула она на фотографии, которые Маскатов так и не убрал со своего стола. — Игорь Борисович — серьезный ученый, а, насколько я знаю, курировать нас будет академик Плассен.

Это она сказала для того, чтобы хоть немного успокоить Маскатова. Тот был по-прежнему хмур, сидел, тяжело упираясь локтями в стол и крутя карандаш короткими, сильными пальцами.

— Ну, хорошо, — сказал он наконец, будто решив что-то для самого себя. — Сейчас я передам вас заместителю начальника ЦЗЛ, походите по заводу, поглядите, чем мы богаты, а чем бедны. И не обижайтесь, если вас будут не очень хорошо понимать. Для наших людей наука — штука загадочная. Как говорится, то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет. Им не докажешь, что в науке даже отсутствие результата — тоже результат. У нас привыкли все щупать руками и не принимается ничего, что не работает на план. Это вы еще почувствуете. Заранее говорю, чтоб не оробели.

— Я не робкая, — улыбнулась Любовь Ивановна. — И на заводах тоже поработала.

— Тем лучше, — кивнул Маскатов. Он сказал в микрофон секретарше, чтобы та проводила гостью в ЦЗЛ, и уже куда-то спешил, и снял трубку с коммутатора — кому-то звонить, и чем-то неуловимо напоминал сейчас Туфлина. Когда Любовь Ивановна подошла к двери, Маскатов, словно только что вспомнив, сказал ей вслед: — А ужинать прошу ко мне домой, по закону студенческого братства. Сосиски, запеченные в тесте, помните?

Любовь Ивановна рассмеялась. Все годы, что она училась, в студенческой столовой неизменно продавали сосиски, запеченные в тесте. Многое из тех лет уже забылось, а вот поди ж ты — эти сосиски помнили почему-то все.

Есть люди, о которых можно знать все через пять минут после знакомства. Таким человеком оказался заместитель начальника ЦЗЛ Седякин — маленький, разговорчивый, юркий, пожалуй, чем-то даже смешной, в том странном возрасте, когда смотришь и гадаешь: то ли он недавно выскочил из института, то ли ему всего ничего до пенсии.

Уже по пути в цех Седякин успел рассказать Любови Ивановне, что он дважды дед, что ему довелось побывать в Индии, на Бхилаи, что старшая дочка не в ладах с мужем и что в ЦЗЛ диссертации валяются под ногами — только подбирай и  о с т е п е н я й с я. А кому это делать и когда, если за месяц надо обработать сотни образцов?

— Вы уже давно в кандидатах? — спросил он.

— Я? Нет, я вообще не кандидат.

Седякин поглядел на нее как-то сбоку, видимо подумав, что зря распустил перед ней перья. Выходит, ошибся, не того уровня гость — но натура все-таки взяла верх, и он снова рассказывал о себе, уже не задавая Любови Ивановне никаких вопросов, будто потеряв к ней всяческий интерес и только радуясь тому, что нашел молчаливую слушательницу.

Любовь Ивановна старалась не улыбаться, хотя это было трудно: по термоцеху Седякин водил ее как хвастливый хозяин по своей собственной квартире. Он привел ее в дальний конец цеха, к печи — длинной и чудовищно огромной, при первом взгляде на которую сразу чувствовалась мощь, скрытая за ее стенками. Тяжелый мерный гул, исходящий от нее, давил на уши. Остро пахло газом. Печь медленно поглощала трубу; невидимые рольганги протаскивали ее через газовые факелы, и потом труба словно взрывалась, попадая в спреер, под струи воды. Седякину приходилось кричать: «Уникум! Единственная в стране… Отечественная до последнего винтика…»

— А скорость нагрева?

— Пять. Пять градусов, говорю…

— Маловато.

— Идемте, я вам другое покажу.

Пять градусов, — думала, идя за Седякиным, Любовь Ивановна. В институте они нагревали сталь до тридцати в секунду.

Седякин привел ее в большой бокс, отгороженный от цеха толстыми стенами. Здесь было тихо, тишина наступила неожиданно, едва они переступили порог, но Седякин почему-то продолжал кричать:

— Вот, кончаем монтировать… Высокочастотная… Кольцевой индуктор — видите? Там преобразователи… Тоже спреер… Можно нагревать локально… На печи меняется геометрия, а здесь…

— А здесь вы можете получить гофр, — сказала Любовь Ивановна, и Седякин удивленно поглядел на нее.

— А я-то все кричу по привычке! — засмеялся Седякин. — Гофр? Может быть, мы еще не пробовали. Установку должны пустить к началу будущего года. Но вы ведь все равно не приедете со своими разработками раньше будущего года?

Любовь Ивановна быстро записывала все, что говорил ей об этой установке Седякин: режим нагрева и охлаждения, скорость продвижения трубы, и кивала — да, конечно, здорово, что у вас есть эта установка, вот и будем работать на ней.

— Только на ней? — усмехнулся Седякин. — А потом что?

— А потом перейдем на круглую печь.

— Как у вас все просто! Печь-то на потоке стоит, она должна план давать. И эта установка, между прочим, тоже.

— Значит, для науки местечка не найдется? — пошутила Любовь Ивановна, но Седякин не понял шутки.

— Это уж как начальство решит, — сказал он. — На этой высокочастотной, между прочим, стоимость нагрева — двадцать рубликов на тонну. А кто будет за вашу науку платить? Посмотрит начальство и скажет: дороговатая выходит заводу эта любовь.

Сейчас перед ней был совсем другой Седякин — не тот, который вел ее сюда и по дороге рассказывал только о себе, и не тот, который хвастал печью, словно какой-нибудь собственной покупкой, а третий — нудный и, пожалуй, ехидный.

— Может, слышали, был такой французский писатель де Лиль Адан? Так вот, он писал, что в любви только лунный свет дается бесплатно.

— Я другое слышала, — сказала Любовь Ивановна. — Ваш главный инженер уже предупредил меня, что на заводе нам обрадуются далеко не все. А вы уже забыли, что было с вашими трубами там, на Севере, на трассе?

И вдруг перед ней появился четвертый Седякин — сразу сникший, будто его хлестнули, и вот он жмет голову в плечи, ожидая еще одного удара. Любовь Ивановна растерялась: обидела человека ни за что ни про что! Да и зачем было говорить это Седякину? Кто он вообще? Замотанный человек, который обязан выдать в месяц сотни образцов, на которого со всех сторон давит и, заводское, и цеховое начальство, у которого уже двое внуков, а у дочки нелады с мужем и которому вздохнуть некогда, не говоря о том, чтобы подобрать валяющиеся под ногами диссертации, которому я здесь совершенно не нужна, одно беспокойство, лишние хлопоты, — а может, он даже неудачник, когда-то мечтавший о своей научной карьере, да вот жизнь заела, а мне он ничего худого не сказал, чтобы я так вскинулась на него… Осторожно она взяла Седякина под руку.

— Идемте, Василий Петрович. Хорошо, если бы вы показали мне, где у вас столовая. Я сегодня даже позавтракать не успела.

Вечером она ничего не сказала об этом Маскатову. Да и зачем говорить?

Ей было неловко оттого, что сегодня из-за нее в доме Маскатова жарили, варили, парили и что жена и мать Ильи Григорьевича хлопочут возле нее. Любовь Ивановна облегченно вздохнула, когда ужин кончился и начался тот неутомительный разговор, в котором присутствуют и воспоминания, и шутки, и расспросы о самой гостье, о ее работе, о Стрелецком («Как там у вас со снабжением? А импортная обувь бывает?» — это, конечно, женщины). Маскатов спросил, давно ли она видела Плассена, как он? — и Любовь Ивановна рассказала о прошлогодней встрече.

— А я, между прочим, приветствовал его на шестидесятилетии от имени первокурсников, — сказал Маскатов. — Читал по бумажке и дрожал как осиновый лист.

— Вы? Кажется, я что-то помню…

Маскатов вышел и вернулся с толстой папкой — там снова были фотографии, — и он быстро нашел одну. Любовь Ивановна сказала удивленно и радостно:

— У меня точно такая же. Значит, это вы? Ну, конечно, вы! А попробуйте найти меня.

Фотографии разглядывали все и гадали, где же Любовь Ивановна, пока она не показала сама: вон, в самом углу.

— Эта черняшка?

Они смеялись: да, пятьдесят третий год… Кажется, мы малость изменились с тех пор? И все-таки было приятно, что они — Любовь Ивановна и Маскатов, — оказывается, знали друг друга, вернее, встречались, и эта фотография — лучшее тому доказательство.

Они узнавали на снимке и показывали друг другу институтских профессоров, по большей части с сожалением, потому что многих уже не было. И снова возвращались к Великому Старцу.

— Он позвонил мне сюда, домой, — задумчиво сказал Маскатов. — Мы не виделись и не разговаривали двадцать лет, и вдруг, представляете, слышу: «Ильюша? Это Вячеслав Станиславович, здравствуй». Так просто, будто мы встречались только вчера! Конечно, он знал про ту аварию, но не успокаивал меня. А зачем успокаивать? Наши трубы шли строго по ГОСТу, вся документация была в порядке, это он тоже знал… Спросил, как я смотрю, если он «завяжет» меня с вашим институтом. Очевидно, у него еще не было твердого решения, он только советовался… Наверно, минут двадцать расспрашивал о наших возможностях и о новой установке. После этого звонка я как-то сразу пришел в себя. А на прощание он сказал: «Ты женат? Жену любишь? Тогда поцелуй ее за меня в щечку».

Любовь Ивановна засмеялась: это было похоже на Плассена. Великий Старец любил чмокать в щечку женщин.

Час был поздний, и Любовь Ивановна поднялась. Ее уговаривали посидеть еще, или вообще остаться ночевать — места много! — и она чувствовала, что эти уговоры не просто от хозяйской вежливости, но пора, пора… Маскатов пошел проводить ее, хотя гостиница была совсем рядом, и они быстро шли, накрывшись одним зонтом Маскатова, — дождь лил по-прежнему. У входа в гостиницу Маскатов сказал:

— А все-таки я вспомнил вас, Любовь Ивановна. Вас иногда ждал такой длинный лейтенант, а вы с ним были, наверно, в ссоре, потому что проходили и не здоровались, а он шагал за вами. Верно?

— Да, — кивнула она. — Как странно…

— Странно, что вспомнил? Просто у нас была игра: помирятся они сегодня или не помирятся?.. Помирились?

— Он умер шесть лет назад, — сказала Любовь Ивановна. — И у меня от него двое детей…

— Извините, — тихо сказал Маскатов. — Я не знал… наверно, я не должен был напоминать вам об этом…

3

Конечно, он не знал, иначе не напомнил бы об этом. Но заснуть Любовь Ивановна уже не могла и напрасно старалась закрыть глаза, заставить себя не думать, не вспоминать…

Но у памяти нет ни отпусков, ни выходных. Все было действительно так, как сказал Маскатов. Кирюшке было уже два года — он родился в пятьдесят первом, когда Любовь Ивановна училась на третьем курсе. И два года, до самого окончания института, она не разговаривала с его отцом. Это была не просто ссора. Курсант Якушев, узнав, что должен быть ребенок, испугался, начал уговаривать ее пойти куда следует в таких случаях. Ребята в училище рассказывали о своих подобных историях, и все у них прекрасно обходилось. Нет, он вовсе не собирался ее бросить, хотя они не были женаты, он только считал, что рано иметь ребенка. После училища в Москве его не оставят, конечно, а мотаться с ребенком бог весть где и жить неизвестно как, да еще на его негустой лейтенантский оклад, — удовольствие маленькое. Люба сказала ему: «А ты хотел только больших удовольствий? Вот и получил, а остальное дело не твое, и ребенка я оставлю». Он спорил, доказывал, что ей не вытянуть институт, и Люба не выдержала: «Господи, как ты всего боишься! Да тебе-то что? Я же ничего не хочу, ничего не требую и выращу ребенка сама, если уж тебе так страшно».

Они разругались. Люба не могла простить Якушеву этого разговора, да и девчонки советовали наперебой: забудь ты о нем. Подумаешь, какая находка! Ребенок ему помешает, видите ли? Ничего, воспитаем ребеночка общими усилиями, и институт кончишь нормально. И папашу подыщем — вон Генка Лопатников по тебе два года сохнет, и ты ему хоть целый детский сад притащи, он все равно на тебе женится и счастлив будет.

С Якушевым она не виделась. Он не приезжал, не писал, даже не пришел в роддом, когда ее выписывали с Кирюшкой, и Люба решила — все! Теперь все! Стороной она слышала, что у Якушева кто-то есть, какая-то женщина, — тем более непонятным и неожиданным было его появление в институте.

— Люба!

Ее словно бы окатило горячей волной, и надо было собраться, стиснуть себя в комочек и не останавливаясь пройти мимо.

— Люба, погоди! Это же несерьезно, Люба. Мы же с тобой не чужие все-таки.

Его оставили в Москве, и он часто приходил то в институт, то в общежитие на Донской, но Люба избегала встреч. Написала, чтобы перестал ходить, что он не нужен ни ей, ни сыну, — и лгала в каждой строчке: он был нужен и ей, и сыну… Она держалась из последних сил, не желая показаться мягкосердечной перед девчонками, а сердце так и рвалось: конечно, не чужие же они! И не выдержала — увидела Якушева из окна своей комнаты, схватила Кирюшку и вышла как бы погулять. У Якушева на глазах дрожали слезы. Кирюшка глядел на него подозрительно и строго.

— Это твой папа, — сказала она.

— Дядя папа? — спросил Кирюшка. К Якушеву он не шел, плакал, цепляясь за материнскую шею и пряча лицо.

— Видишь? — тихо спросила она Якушева.

— Вижу. Ты сможешь простить меня… за все?

— Тебе это надо?

— Да. Это я уже понял. У меня есть комната, Люба. Поехали? Сразу, сейчас… Все должно быть хорошо. Я… я смогу зализать свою вину.

— Не надо, — попросила она. — Ты же знаешь сам, что я… что не могу без тебя.

Ей было плевать, что скажут девчонки. Она все-таки любила его; два трудных года уже прошли и не вернутся; зачем же их вспоминать? Мало ли что бывает в жизни! Лишь бы теперь все, все было хорошо…

Вещей у нее было всего ничего, она собралась за полчаса. Стараясь не спешить, распихивала вещи, перевязывала книги. Якушев не помогал ей — стоял в дверях, прислонившись к косяку, и глядел только на Кирюшку. Вдруг Кирюшка вперевалочку подошел к нему, протянул вверх ручонки, сказал «на» — это значило: подними меня. Якушев поднял, прижал его к себе и вышел, скорее, выбежал. Люба снова поглядела в окно. Якушев нес ребенка, как слепой, спотыкаясь… Тогда она села на кровать, стискивая пальцы и кусая губы. «Два года! Смогу ли я забыть их, простить и никогда не напоминать ему про эти два года?..»

Тогда, когда Ангелина спросила ее, хорошо ли она жила с мужем, Любовь Ивановна коротко ответила: «Хорошо». Ей не хотелось рассказывать о своей жизни подробнее.

Была ли она счастлива? А можно ли вообще определить меру своего счастья? У нее был муж, очень занятый службой, а потом и учебой (в академии он учился заочно), и они мало бывали вместе, даже в выходные дни. Было уже двое сыновей и те самые переезды с места на место, кочевая жизнь, все тяготы которой ложились прежде всего на нее: контейнеры, ремонты, дрова, и ко всему — адовая среднеазиатская жарища или бесконечные полярные ночи. Работа находилась везде; ей довелось поработать и на нефтеперегонном заводе, и в термичке, где не всякий мужик выдерживал, и лишь раз в год был благословенный месяц, когда они, все четверо, уезжали на Псковщину к родне Якушева. Лес, грибы, озеро, вечерняя рыбалка, уха, сваренная на костре, — бездумный, незаметный месяц, когда она будто впервые видела и узнавала человека, который был рядом с ней. Якушев был спокоен, деловит, суховат со всеми — и с ней, и с детьми, и с родней. Она считала, что это у него от многолетней, накопившейся усталости. И когда в редкий свободный вечер собирались офицеры — расписать «пульку», — она охотно готовила беляши и не обижалась, как другие жены, что он не с ней и не с ребятами, а садится за картишки. Он действительно очень уставал. Но зато если кто-нибудь шутил: «Скатерть и жена — злейшие враги преферанса», он отвечал: «Кроме Любы», — и поэтому в их дом шли охотней, чем в другие.

Иной раз о нашем счастье больше знают соседи, чем мы сами. Часто — будь то в Средней Азии, на Украине или в Заполярье — соседи говорили Любови Ивановне: «Ты-то вон какая счастливая! Муж не пьет, дети здоровенькие, сама красивая, и достаток в доме, — чего ж еще бабе надо?»

А ей надо было одно — чтобы он был ласков! Не при гостях, не на людях, а тогда, когда они оставались вдвоем. Как-то в порыве неожиданной нежности она с размаха села Якушеву на колени, прижалась к нему, обхватила мужа за шею, и вдруг он, похлопав ее по плечу, сказал: «У тебя там, кажется, еще посуда не вымыта?» Впрочем, что ж? Во всех служебных «объективках», которые начальство представляло на Якушева, неизменно присутствовало — «хороший семьянин».

Потом она подумает: у нас просто не было времени на обиды, ссоры, на те бесконечные выяснения отношений, которые изматывали многих ее знакомых. Но об этом она подумает много позже, забыв, что обиды все-таки были, и первой среди них была сухость Якушева. Просто Любовь Ивановна боялась и не хотела вспоминать и мелочи, и куда более серьезные события, которые больно трогали ее.

…Вспышка из-за книги, которую она дала почитать соседям, а Якушев не выносил, если книги уходили из дома… Ее день рождения, о котором он забыл и даже не поздравил, а потом равнодушно сказал: «Надо было напомнить, у меня все-таки голова, а не кибер…» Эта тетрадка, в которую он заносил все расходы и требовал, чтобы Люба делала то же самое, потому что иначе им не свести концы с концами. И боже упаси, если она покупала что-то незапланированное или без согласия Якушева! Он мог бросить ей: «Между прочим, я деньги не ворую и не печатаю», а потом не разговаривать неделю. Просто не замечать…

Это были мелочи, но они все-таки накапливались и накапливались, и как бы Люба ни пыталась избавляться от них, к старым мелочам прибавлялись новые, и только ее незлопамятный характер да еще вечная занятость не доводили до крупной ссоры, когда уже нет сил сдерживаться и хочется высказать все, а там будь что будет.

Все это и сейчас Любовь Ивановна старалась упрятать куда-то подальше, в самые глубокие уголки памяти. Было, не было — какая теперь разница! Бессонной ночью, в гостиничном номере, в чужом городе, нечаянно растревоженная чужим человеком, она вспоминала другое — то, что год за годом неотвязно преследовало ее, сотрясало ее болью. Только работа спасала ее от этой памяти и этой боли, о которой во всем мире не знал никто, даже Ангелина…

…Конференция по проблемам металловедения должна была проходить в Ленинграде, и Любовь Ивановна напросилась на нее сама, хотя завод и не собирался посылать туда своего представителя. Просто она ни разу не была в Ленинграде. Как-нибудь ее мужики перебьются неделю. За Володькой присмотрит Кирилл, соседка поможет с готовкой, ну, а убрать в квартире — занятие нехитрое.

Вот так, на целую неделю, она оставляла семью впервые, и ребята уныло ходили за ней, Володька совсем расхныкался и заявил, что в рот ничего не возьмет до ее возвращения, ни крошки, и вообще может умереть от голода. Был недоволен этой поездкой и Якушев, но сумел скрыть недовольство. Хочешь поехать — поезжай, конечно, проветрись, но зачем тебе это надо? Тем более сейчас… Она удивилась: почему «тем более»?

— У меня неприятности, — хмурясь, ответил Якушев.

— Господи, — сказала она, — какие еще неприятности?

— Всякие.

Он никогда не пускал жену в свои дела; в конце концов он человек военный, и ей вовсе незачем знать о его службе. В тот раз он тоже ничего не сказал. Неприятности — и все. Но ей очень хотелось в Ленинград, и Якушев сам заказал билет на самолет, и сам отвез ее на аэродром.

Все, что было внизу, сверху казалось серо-белым: белый снег и серые скалы. В Ленинграде же на Марсовом поле вовсю цвели тюльпаны, Летний сад стоял, подернутый зеленой дымкой, трава на лугу позади Русского музея казалась неправдоподобно яркой. Она представляла себе Ленинград вовсе не таким. В книгах Достоевского виделся всегда сумрачный город. Красота дворцов и памятников, о которых можно было судить по цветным открыткам, прежде казалась ей строгой, пожалуй, и чуть надменной и холодной. Люба увидела другой город: он был праздничным даже в этот обычный, будний день. Слишком велико было нетерпение — оставив вещи в гостинице, она бросилась в город, как заждавшийся отпускник в теплое море. Она ни у кого не спрашивала дорогу, просто шла и шла, с изумлением открывая то, что уже видела когда-то на снимках или в фильмах, но все виденное чудесным образом оказывалось другим: другой Летний сад, другая Петропавловка, другой Зимний, другое Адмиралтейство… И Нева была другой — не серая, с разлохмаченными тучами, готовыми лечь на воду, а синяя и оттого еще более просторная, с крикливыми белыми чайками и сверкающими ладожскими льдинами.

Ее словно подхватило ветром и несло, несло через этот необыкновенный город, через мосты, проспекты, тихие улочки и шумные, залитые солнцем площади, и она не чувствовала усталости, только незнакомую, не отпускающую ее ликующую радость.

Она все-таки заблудилась, наконец. Спросила, как добраться до Невского, и сразу несколько человек начали объяснять ей наперебой. Люба слушала и улыбалась: ей рассказывали, что  в о т  т а к  могут показать дорогу только ленинградцы.

Конференция должна была проходить в Доме научно-технической пропаганды, и она зашла туда — зарегистрироваться. К столу девушки-секретарши уже стояло несколько человек, кто-то встал за ней… Когда подошла ее очередь, она протянула документы и назвала себя:

— Якушева, Любовь Ивановна.

— Люба? — тихо и недоверчиво спросили сзади. Она обернулась. — Люба! Ты?

Сначала она увидела  п о т р я с е н н о е  лицо, широко открытые растерянные глаза за стеклами очков и лишь потом узнала Генку Лопатникова. Это было так неожиданно и счастливо, что показалось чудом. Огромный незнакомый город — и вдруг Генка, славный Генка, который был по уши влюблен в нее чуть ли не со вступительных экзаменов в институт. Сколько же прошло лет, как они не виделись? Наверно, тысяча.

Потом они шли, перебивая друг друга вопросами.

— Ты откуда приехал?

— Ниоткуда. Я же здесь, на Металлическом.

— Я забыла… А я…

— Я знаю, где ты сейчас. — Он назвал город, откуда Люба прилетела сегодня.

— Каким образом?

— Мир тесен, Любонька. Как дети?

«Он всегда называл меня так — «Любонька», — подумала она. — И знает, что у меня  д е т и».

— Хорошо. А ты женат?

— Да, — нехотя ответил он. — Кирюшка, наверно, совсем большой?

— Огромный. Сядем где-нибудь, у меня ноги гудят. С самого утра хожу по Ленинграду и уже еле живая. А у тебя кто?

— В каком смысле? А, дети?.. Никого.

Он не смотрел на нее, то и дело поправляя очки.

— Встречаешь кого-нибудь из наших?

— Нет, — сказала она.

— Ты… довольна жизнью, Люба? — вдруг очень тихо спросил Генка.

— Конечно, — сказала она. — Почему ты спрашиваешь об этом?

— Так, — ответил Генка и тут же перевел разговор: — Ты где остановилась? Может, зайдем куда-нибудь, пообедаем?

Она поднялась со скамейки.

— Пойдем! С утра ничего не ела. Вернее, с ночи — сегодня пришлось встать в три часа. Как все-таки странно, верно? Еще сегодня крутом был снег, и ветер дул — м о р д а в и н д, как его называют там, на Севере, а здесь тюльпаны, весна, солнце, зелень… И еще ты — очкарик Генка! Сказал бы кто-нибудь, что встретимся, — засмеялась бы и не поверила.

— Ну, — по-прежнему глядя в сторону, сказал Генка, — в жизни и не такое случается, Любонька.

Она пропустила это мимо ушей.

— Кем ты работаешь? А фотография жены с собой есть?

Он покачал головой: фотографии у него нет, а работает в отделе главного металлурга. Люба не замечала, что Генка так и не справился со своей растерянностью и вдруг вообще замолчал и что теперь говорила только она. Люба рассказывала о Якушеве, о детях (Кирюшка, когда они жили в Средней Азии, подобрал ишака и ездил на нем в школу и из школы, пока не нашелся хозяин), и о своей работе, и о дураке главном инженере, о том, что у них в магазинах сейчас нет лука, придется везти отсюда, и о том, что Володька терпеть не может читать, зато с ума сходит по автомобилям, и снова о Якушеве….

Радостно-ликующее состояние, которое владело его с утра, не проходило. Все-таки она спохватилась: что же это я, болтливая бабенция, все говорю, а ты молчишь! Генка улыбнулся; улыбка у него была прежняя, смущенная и робкая, будто он стеснялся улыбаться.

— Просто мне не о чем говорить, наверно, — сказал он. — После института сразу сюда, вот и все. А ты чуть ли не всю страну объехала.

— Слушай, — перебила она Генку. — А сегодня будут мосты разводить? Я хочу посмотреть. Пойдем? Хотя…

Она чуть не брякнула: «Хотя ты ведь женатый, и как к этому отнесется твоя жена». Но Генка кивнул: конечно, посмотрим. Правда, белые ночи наступят недели через три, но ничего, и так внушительное зрелище. Лед еще идет, но навигация уже началась…

— Только позвони домой, чтоб не ждали, — посоветовала она.

— Зачем? — глядя в сторону, сказал Генка. — Какое это имеет значение?

Люба поняла. Больше не надо говорить на эту тему.

Из гостиничного ресторана они поднялись в ее номер, и Генка снова молчал, а она не замечала, что с ним творилось неладное. То ли он хотел спросить о чем-то, то ли что-то сказать, но не решался, и это мучило его.

Люба начала вынимать из чемодана вещи, разложила на столе свои «мазилки», повесила в шкаф платья. Ей было легко, даже привычно. Будто и не прошло столько лет, и сейчас в ее комнатенку общежития на Донском «просто так» заглянул Генка. «Просто так» бывало каждый день пока она не сорвалась и не уехала к Якушеву. Генка приносил Кириллу игрушки или конфеты, и она рычала на Генку: «Ты что, наследство получил или кошелек нашел?» По ее подсчетам, на эти игрушки и конфеты он должен был грохать всю свою стипендию. Потом девчонки рассказали, что он устроился на хлебозавод, грузчиком, и по ночам развозит по городу хлеб.

Она вспомнила об этом, и Генка отвернулся к окну.

— Ты был здорово влюблен в меня, да? И даже боялся поцеловать — помнишь? Мы играли в «бутылочку», бутылка повернулась на тебя, я встала поцеловать тебя, а ты покраснел и снял очки.

— Не надо, Любонька, — тихо попросил Генка. — Я все помню. И я не был в тебя влюблен, понимаешь? Я тебя очень любил и сейчас тоже… Вот, встретил и думаю: уедешь, и все для меня кончится… Наверно, лучше было бы обойтись без этого чуда. Легче, во всяком случае…

Генка говорил спокойно, но можно было догадаться, какой ценой дается ему это спокойствие.

А ее словно обожгло.

— Генка, ты что?

Она подошла к сидящему Генке, обняла его голову, прижала к себе. Он не шевельнулся. Нагнувшись, Люба поцеловала его в седеющие волосы и только тогда подумала: ему под сорок, как же так? Разве может так быть?

— Не надо, Геночка, — шепнула она. — Не мучь ты себя. Ну, глупенький мой, хороший мой, не надо…

— Не могу, — глухо отозвался он.

Потом Люба будет долго думать, что же это было? Наваждение, или многолетняя тоска по ласке, по уже забытому восторгу, или неосознанная месть за те многолетние и привычные обиды на мужа, которые вдруг всколыхнулись в ней, или просто бабья жалость, или что-то еще, чего она никак не могла выразить словами? Она видела сумасшедшие от счастья Генкины глаза; утром они были потухшими…

— Уходи от него, — сказал Генка. — Забирай ребят и переезжай ко мне. Я сделаю все, чтобы ты была немного счастливой. Ты меня слышишь? Твой Якушев — холодный и равнодушный человек, и ты живешь с ним по привычке. Почему ты не хочешь счастья?

— Да что ты знаешь обо мне и моем муже?

— Много. Я ж тебе говорил, что мир тесен. У меня работает техник, который служил в его части… А я… Не знаю, как буду жить теперь, без тебя.

— Поздно, — сказала Люба. — Поздно, Геночка. И ты женат, и я от него не уйду…

Возвращение домой было тяжелым. Надо было играть, а она не умела играть и все время мучительно думала, что Якушев о чем-то догадывается.

Перед отъездом она попросила Генку не писать ей, не звонить — забыть! Ее мучило и то, что произошло, и то, что теперь она жила с постоянным чувством своей вины перед Якушевым и детьми, и казалось, что их в семье уже не четверо, как прежде, а пятеро: пятой стала ложь. Ее ложь!..

Прошел год, прежде чем она стала немного успокаиваться. Все кончилось в тот день, когда прямо в цехе к ней подошел капитан Гусев, сослуживец Якушева, и, осторожно взяв под руку, сказал:

— Я за вами, Любовь Ивановна. Подполковнику плохо…

Они не успели…

Она кричала, билась, ее держали какие-то незнакомые люди, а ее трясло, все ее существо разрывалось от ужаса, от сознания непоправимости, оттого что она виновата и все его, Якушева, вины — ничто перед ее виной… Что было потом, она помнила плохо, как через какую-то дымку, через сон. Дети не отходили от нее, но она не могла даже приласкать их. Когда сухо треснули выстрелы, она потеряла сознание…

…Вот что вспомнилось ей той бессонной ночью, в чужом городе, с прежней, острой до боли тоской и мучительным сознанием своей неискупленной вины перед человеком, которого уже давно не было. И все эти годы даже сама мысль о том, что Генка может разыскать ее, была невыносимой. Но он, наверно, так ничего и не узнал о смерти Якушева.

4

Телеграмму Ангелине Любовь Ивановна не дала, о своем возвращении не сообщила. Конечно, Ангелина затеяла бы уборку, потом наготовила бы всякой всячины и поехала в город на аэродром — встречать, а это вовсе ни к чему. Но все-таки, войдя в свою квартиру, Любовь Ивановна увидела, что в доме чисто и цветы политы.

Это ее не удивило — удивило другое: в лаборатории тоже было чисто, все вымыто, будто ее ожидали здесь именно сегодня и учинили генеральную уборку к ее приезду.

В институт, в лабораторию, она пришла рано, еще не было восьми. Остальные начнут появляться между восемью и половиной девятого, и разговоры о трудовой дисциплине бесполезны. Зоя Чижегова потянется всем своим роскошным телом, поглядит на себя в отполированный шкаф, поправит волосы и скажет: «Ничего, Любовь Ивановна. Наука от этого не остановится, верно?»

Любовь Ивановна прошла по лаборатории, будто стремясь увидеть то, что здесь изменилось за неделю, пока ее не было, но ничего не изменилось. Так же стояли у широкого окна два «Роквелла», на столах под стеклами лежали знакомые фотографии — поющий Магомаев (Зоя была от него без ума), очень легкомысленно одетая дамочка, вырезанная из какого-то иностранного журнала, — на столе Ухарского. Впрочем, тут же, над его столом, висела большая фотография Эйнштейна, и Любовь Ивановна улыбнулась: как-то Туфлин, кивнув на эту фотографию, спросил Ухарского: «Что, Феликс, привыкаете?» Другая лаборантка, Надя Половинкина, раскладывала на своем столе дочкины рисунки. И вот ее стол. Под стеклом — «Диаграмма состояния железо-углерод», график температуры нагревов при термообработке и еще визитная карточка Плассена, которую он дал при той встрече. Ее стол стоит отдельно, в углу, так, чтобы она могла видеть всю лабораторию. Этой зимой кто-то закрыл пространство между двумя тумбами большим листом ватмана. На листе, в натуральную величину, были нарисованы ее ноги в туфлях на высоком каблуке. Одна нога переплетала другую — так Любовь Ивановна обычно сидела. Она не смогла узнать, кто же нарисовал ее ноги и кто прилепил рисунок к столу.

Один угол комнаты занимал огромный «Неофот-2», накрытый чехлом. Кроме самой Любови Ивановны, им пользовались редко, и то лишь с ее разрешения — слишком дорогая штука. Обычно все работали на «МИМе», и Ухарский шутил, что к «Неофоту» Любовь Ивановна допустит только его внуков, и то, когда они станут кандидатами.

Нет, ничего не изменилось. Только было непривычно чисто и тихо — не звонил телефон, не напевала Зоя, не гудел за стеной шлифовальный «Метасинекс».

Скорее всего, Туфлина в институте нет, уехал в заграничную командировку, и докладывать о поездке некому. Второй зам ее не вызовет — у них строго разграниченные «сферы влияния».

Любовь Ивановна удивилась, когда услышала скрип первой двери. Потом кто-то раздевался в «предбаннике», там шуршал плащ, и, наконец, появился Ухарский.

— Господи, Феликс, что это с вами? Будильник подсел, или уже старческая бессонница?

— У вас удивительно милая манера здороваться, — поморщился Ухарский. Лицо у него было серое, осунувшееся, и Любовь Ивановна спросила уже тревожно:

— Вы нездоровы? Тогда зачем пришли? Идите домой, и…

— Не надо, Любовь Ивановна. Я совершенно здоров и пришел к восьми, как положено.

Хорошее начало, — усмехнулась она про себя. Что-то здесь произошло, пока она ездила. Феликс всегда был очень сдержан, мог при случае легко, без ехидства пошутить и в любом разговоре с Любовью Ивановной сохранял ту дистанцию, которая определялась и положением, и разницей в годах, да и самим воспитанием Ухарского: о нем говорили — «мальчик из хорошего дома». Но вот что-то произошло, и мальчик сорвался.

— Может, расскажете, что у вас нового? — спросила она.

— У меня? — пожал плечами Ухарский. — Ничего.

— А вы успели подготовить график?

Он молча вынул из «дипломата» несколько листков. Это был черновик — неряшливый, с помарками, расползающимися буквами и цифрами. Линии проведены косо, от руки, будто трудно было даже для черновика взять линейку, и Любовь Ивановна, быстро просмотрев его, сказала как можно мягче:

— Это несерьезно, Феликс. Я же просила вас подумать как следует.

— Я вложил сюда максимум своих мыслительных возможностей. И все в самом строгом соответствии с указаниями Игоря Борисовича. Я даже был у него три дня назад.

Любовь Ивановна села напротив Ухарского. Не случайно же он сказал об этом! Только бы никто сейчас не вошел, не помешал им разговаривать…

— И о чем же шла беседа, если не секрет?

Опять это пожатие плечами… Она никогда не видела, чтобы Феликс держался так.

— Я не хочу темнить, Любовь Ивановна, — сказал Ухарский. — Эта работа похожа на лотерейный билетик: лежит себе, а никто не знает — выиграешь ли хоть рублевку. Я попросил Игоря Борисовича освободить меня от нее. Не мой профиль, и вообще…

Он не договорил, по все было ясно и так: я молод и не хочу тратить свое время на эту работу, свалившуюся невесть откуда. Диссертацию на ней не сделаешь, а век ходить в «костылях», как вы, не собираюсь… Так она поняла эту недоговоренность. «Костыли» же была недобрая шутка Долгова; как-то он назвал всех, кто был без степени, костылями науки, и шутка прижилась.

Теперь все стало ясно — и этот раздраженный тон Ухарского, и эта отписка вместо графика, и то, что он осунулся, — видимо, Туфлин ответил ему не очень-то ласково, но она должна была знать, что ответил Туфлин.

— А что мог ответить добрейший Игорь Борисович? — усмехнулся Ухарский. — Погладил меня по плечику, улыбнулся как любимому пуделю, посулил светлое будущее, вздохнул: «Мне бы ваши годы!» — потом позвонил заиньке и заспешил в Бельгию.

Любовь Ивановна рассмеялась, хотя понимала, что Феликсу сейчас не до смеха, но все-таки не смогла сдержаться. Да если б Туфлин накричал на него, если б одернул, ей же ей, Феликс чувствовал бы себя куда лучше. А тот его — по плечику, словно капризного мальчишку…

— Я рад, что вам так весело, — сказал Ухарский. — Может, вы чем-нибудь развеселите и меня?

Любовь Ивановна встала и пошла в дальний угол, где на столике стояли электроплитка и колба с водой. Сейчас она поставит воду и сделает чай. Она знала, что Ухарский любит крепкий чай. Потом они пойдут искать какую-нибудь свободную комнату, чтоб никто не мешал, и сядут работать. Пока что Ухарский числился в этой лаборатории. Все, что он там написал между своими душевными переживаниями, — ерунда. Почему у него максимум нагрева тридцать градусов в секунду? Потому что их установка не может дать больше? А если понадобится нагревать и быстрей, и дважды, и трижды? И в других режимах прокатывать? И почему у него предусмотрено только водяное охлаждение — придется закаливать и в жидком азоте. Просто не дал себе труда подумать. Они сядут за график, и на один только график уйдет прорва времени. И пусть он сколько угодно считает меня «костылем», но я буду поить его чаем и заставлять работать, потому что я видела  т е  с а м ы е  фотографии, а он не видел. Рассказывать о том, что случилось, бесполезно: он усмехнется и скажет: «Пока наука подвигается вперед, пусть гонят трубы с утолщением» — или что-нибудь в этом духе. Все они мастера отвечать, а я должна заставить его работать. Одной мне не справиться. Должен же он понять хотя бы это…

— Пожалуй, я все-таки воспользуюсь вашим предложением, Любовь Ивановна, — сказал, поднимаясь, Ухарский. — Что-то не по себе. Вы не против?

Любовь Ивановна обернулась и поглядела на Ухарского. Знает, что против. Знает, что обычно отпускаю всех просто так. И великолепно понимает, чего я от него хочу.

Когда он ушел, Любовь Ивановна позвонила Ангелине. Конечно, ей сразу же досталось: не дала телеграмму, ни разу не позвонила, а она уже начала волноваться. Отругавшись, Ангелина спросила уже спокойно: «Когда увидимся-то?» — и Любовь Ивановна сказала, что зайдет после работы.

— Приходи к Жигунову, — сказала Антонина. — Я к нему перебралась, пока пол сохнет. П о л а ч и л а — дышать нечем, такой лак попался.

Любовь Ивановна подумала: Ангелину не переделать, она упорно говорила «полачить», «ло́жить», — так здесь говорили многие.

После работы, идя к Жигунову, Любовь Ивановна свернула на почту. Надо было выяснить, почему за эти дни ей не приносили «Литературку» и «Известия», а только одну областную газету.

— Опять жалуются! — всплеснула руками заведующая. — Ну, я ей покажу! Вы не волнуйтесь, мы разберемся.

— А я и не волнуюсь.

…Прежде чем целовать ее, Ангелина обругала Любовь Ивановну еще раз, но теперь уже для порядка или, скорее, для Жигунова. В однокомнатной квартире Жигунова было тесно от Ангелины: большая, грузная, она занимала здесь слишком много места, и рядом с ней Жигунов казался неожиданно щупленьким и словно впервые попавшим в эту квартиру. Он сидел у окна, старательно отворачиваясь, курил в форточку, а пепельницу держал в руке, боясь обронить пепел и получить нагоняй от хозяйки. Любовь Ивановна улыбнулась: когда Ангелина приходила к ней, она тоже испытывала ощущение, будто появилась настоящая хозяйка, а она, Любовь Ивановна, здесь вроде временной жилички.

Ангелину не интересовало, как она съездила — с пользой или без пользы. Ее интересовало, где она там жила, да не было ли холодно, да как питалась? Наверно, наскоро по столовкам, потому что вон как осунулась за эти дни.

— У тебя аж кожа на шее отвисать стала, будешь на массаж ходить, ясно? Ну, вы тут посидите тихонько, пока я пельмени сварганю.

И все это — и ее ворчанье для порядка, и пельмени, затеянные, конечно же, ради нее, — было знакомо Любови Ивановне и всегда ее трогало.

Когда Ангелина вышла, Жигунов мягко сказал:

— Вы не расстраивайтесь, Любонька. Что поделаешь, ежели у вас такая специальность. Это у нас, у рабочих, просто — что сделал, то и увидел.

Она не поняла, о чем говорил Жигунов. Почему она должна расстраиваться? Тот отвернулся, как бы к форточке, чтобы не напустить дым в комнату.

— Да так, — пояснил Жигунов. — Слух пошел, будто вас на пустое дело поставили.

Вот как! — подумала Любовь Ивановна. Слух! Значит, в институте об этом уже говорят вовсю, если даже дошло до экспериментально-технического корпуса.

— Я в этом не очень понимаю, конечно, — продолжал Жигунов, — и на парткоме молчу, когда разбирают научные вопросы, но вы-то знаете, что у нас просто так слухи не ходят. Может, вам помочь надо, а?

И снова она почувствовала доброту, которой ее окружали эти люди. И конечно, когда она уехала в командировку, Ангелина и Жигунов говорили о ней, и наверняка Ангелина обрушилась на Жигунова: «Рыба ты, а не член парткома! Тебя зачем туда выбирают? Для галочки, чтоб рабочий человек числился? Не поможешь Любе — можешь ко мне не ходить». Вот так она представляла их возможный разговор.

— Чем же помочь, Сергей Павлович? — спросила она. — А слухи пусть ходят. На чужой роток не накинешь платок. Наверное, мой Ухарский постарался?

Жигунов не ответил, и она поняла: Ухарский!

Нет, объяснила она Жигунову, и работа у нее сейчас как работа, только ничего не известно — ни того, что получится, ни того, сколько она протянется. Кто знает, к тому же, сколько времени вообще уйдет впустую.

Институтская высокочастотная установка на пятнадцать градусов в секунду, — ей же надо будет испытывать стали в других режимах. Вот и придется бегать по кабинетам с заявкой на новую установку, пробивать ее в Москве, — все самой, разумеется, потому что Ухарский крутит и работать не хочет. Жигунов удивленно поглядел на нее. Ему было непонятно, как это человек может не хотеть работать. «А насчет установки, — по-прежнему мягко улыбаясь, сказал Жигунов, — может, придумать что-нибудь самим?»Любовь Ивановна покачала головой. Установка — не пельменина, ее из теста не слепишь… И вдруг увидела, что у Жигунова как-то совсем по-мальчишески блестят глаза. Он протянул руку, снял с полочки клеенчатую тетрадь, вынул из глиняного стаканчика шариковую ручку. Господи, мальчишка, да и только!

— Помереть можно! — сказала Любовь Ивановна. — Неужели что-то сделаете? Я ведь в электричестве ничего не понимаю… А когда сделаете?

Это вырвалось само собой, и Жигунов рассмеялся. Он всегда смеялся очень тихо, будто стесняясь своего смеха. Тогда засмеялась и она; эта нетерпеливость после недоверия впрямь оказалась смешной. Но все-таки она махнула рукой — дескать, хватит меня разыгрывать, Сергей Павлович, уж как-нибудь выбью установку в академии. Выбила же в прошлом году для лаборатории два «Нериса» и в Каунас моталась за ними, как настоящий толкач.

Теперь Жигунов лишь улыбался, что-то рисуя в своей тетрадке. Любовь Ивановна не выдержала и, чуть нагнувшись, поглядела, что он там рисует.

— Схема? — спросила она. — Слушайте, Сергей Павлович, откуда вы все это знаете?

Она и верила, и не верила, что у него действительно что-то может получиться. Ей очень хотелось, чтобы у него получилось, хотелось остро и нетерпеливо, потому что она могла выгадать уйму времени, быть может, целый год. Год!

— Если получится, — сказала она, — я поеду в церковь и поставлю за вас самую большую свечку. Мне-то что, я беспартийная.

— О чем вы там? — донеслось из кухни. — Какую еще свечку? Идите сюда. Невелики баре, чтоб вам в комнату подавать…

После пельменей они сидели у телевизора, смотрели фильм, «Время», концерт, и домой Любовь Ивановна пришла уже в двенадцатом часу. Внизу, в подъезде, стоял велосипед, и она мельком подумала, кто же мог его оставить здесь, но уже в лифте, роясь в сумочке, чтобы достать ключ, забыла о брошенном велосипеде. Как назло, ключ куда-то запропастился. Она продолжала искать его на своей лестничной площадке и поэтому не сразу увидела, — скорее, сначала почувствовала, — что она здесь не одна.

Было неприятно наткнуться на устремленный на тебя взгляд, и Любовь Ивановна вздрогнула от неожиданности и страха. Какая-то девушка сидела возле ее двери на корточках и молча глядела на Любовь Ивановну.

— Вы что здесь делаете? — громко спросила Любовь Ивановна, и девушка медленно поднялась. Она оказалась выше Любови Ивановны и теперь глядела на нее уже сверху.

— Вы из сорок седьмой? Я к вам извиняться пришла.

— Извиняться? — растерянно и уже тихо переспросила Любовь Ивановна.

— Я почтальонша, — сказала девушка. — Меня из-за вас с работы выгоняют.

— Из-за меня?

— Из-за вас всех, — отворачиваясь, сказала та.

— Погоди, — сказала Любовь Ивановна, наконец-то нашарив в сумочке этот проклятый, вечно теряющийся ключ. — Так я все равно ничего не пойму. Заходи, не бойся.

«Не бойся», — а у самой руки дрожали, и ключ не сразу попал в замочную скважину… Она пропустила девушку в коридор, зажгла свет, начала снимать пальто, а девушка стояла, все так же глядя в сторону.

— Ты давно ждешь? — спросила Любовь Ивановна.

— Давно. Наверно, с шести. У меня часов нет…

— Раздевайся, — сказала Любовь Ивановна. — Будем чай пить.

— Не буду, — сказала девушка. — Извинюсь и поеду. Так что извините, пожалуйста.

— За что?

— За газеты, — вздохнула девушка.

Все-таки Любовь Ивановна уговорила ее снять курточку и пройти в комнату. Она разглядывала эту странную девушку со смешанным чувством легкой жалости и той теплоты, которое способно вызвать только улыбку. Прождать у дверей пять с лишним часов, чтобы извиниться за какие-то недоставленные газеты! Расскажи кому-нибудь, ни за что не поверят! Нелепая оранжевая курточка, джинсы, потрепанный свитер, дешевенькие сережки в ушах — две капельки застывшего киселя! — а лицо самое разнесчастное, как от непоправимого горя, и полные губы так и прыгают. Но все-таки не ревет, держится, молодчина!

— Ну, перестань, успокойся, — сказала Любовь Ивановна. — Что у тебя произошло-то?

Она слушала и еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться в голос. Просто эту девчонку, в первый, же день ее работы на почте, возмутила несправедливость: почему это одни получают по три-четыре газеты, а другие по одной или вообще ничего? Вот она и начала распределять их по ящикам — поровну.

— Сколько тебе лет?

— Скоро семнадцать.

Любови Ивановне расхотелось смеяться.

— Откуда ты такая? — тихо спросила она.

Все-таки девчонка расплакалась, и Любовь Ивановна сидела рядом с ней, гладила по вздрагивающим плечам — да черт-то с ними, с газетами, и никуда тебя с работы не выгонят, дурочка, я сама пойду и поговорю с заведующей.

Ее звали Ветой. Верней, Иветтой. Успокоившись, Вета рассказывала о себе охотно и подробно. Живет она в Верхних Ручьях (четыре километра от Стрелецкого), там у нее целый дом. Отца нет; мать завербовалась на Север и уехала зарабатывать большие деньги, оставив дочь со старой бабкой. В прошлом месяце бабка померла, вот она и поступила на почту в Стрелецкое. Жить-то надо… Утром ездит сюда на велосипеде. Восемь классов у нее есть, пока хватит. А правда, что здесь живут настоящие академики?

— Давай-ка поднимай сюда свой велосипед, — сказала Любовь Ивановна. — Нечего тебе на ночь глядя домой ехать.

Странно: с этой девушкой, в которой перемешались детские представления о жизни (те же газеты) и взрослое понимание того, что ей еще рановато было понимать («Моя мама со многими жила, сколько раз аборты делала»), — с этой девушкой, или, скорее, еще подростком, Любови Ивановне было легко так, будто она знала Вету давным-давно. Ей нравилась  о т к р ы т о с т ь  Веты, нравилось отвечать на ее вопросы, которые так и сыпались:

— А это у вас что?

— Чеканка.

— Красиво. А почему на ней женщина с мечом?

— Жанна д’Арк. Слыхала?

— Проходили по истории, и кино про нее есть. А зачем вам столько разных машин?

Вся стена была заклеена рекламными плакатами: «Мерседес-Бенц» и МАЗ-504, «Мустанг» и «Дадсон», «Конкорд» и «Тойота»…

— Это сын увлекается.

— А это что?

— Ты что же, никогда не видела барометра?

— У вас много красивых вещей. — Она остановилась возле фотографий. — Это ваш муж, да? А эти кто?

— Сыновья. Это Володя, а это — Кирилл.

— Володя интересный. А где они? Они не с вами живут? Женатые?

— Нет еще.

— Ну, понятно, вы же сами еще совсем не старенькая. — И уже у полки: — А вы все эти книги прочитали? А про Анну Каренину читали? Я читала, и неинтересно, а девчонки говорят — дура, не понимаешь еще.

Когда Любовь Ивановна спохватилась, что пора спать, был уже третий час. Она постелила Вете на диване, вышла в кухню — вся посуда вымыта и вытерта, и Вета стоит улыбаясь, словно ожидая похвалы.

— Ложись и спи, — сказала Любовь Ивановна. — Тебя когда будить?

— Я сама встану, — ответила Вета. — Вы мне все чистое постелили? Вы не думайте, я только вчера в бане была.

— Я не думаю, — сказала Любовь Ивановна. — Спи! Мне рано на работу.

Она уже начала дремать, когда из соседней комнаты донеслось:

— Любовь Ивановна, а Любовь Ивановна?

— Что, Вета?

— Вы не обидитесь, если я скажу?

— Ну говори, только побыстрей.

— Таких, как вы, я еще никогда не видела. Спокойной ночи.

Любовь Ивановна улыбнулась в темноте: господи, вот девчонка! Лежит себе, счастливая, а много ли ей оказалось нужным для счастья?

До возвращения Володьки из армии Вета поселилась у Любови Ивановны, и сразу стало легче жить. Любовь Ивановна не ошиблась в этой девушке. У нее и впрямь оказался легкий характер, быть может чуть бездумный, но Любови Ивановне нравилось и это бездумие: слишком она еще молода! Теперь в доме все блестело, а если Любови Ивановне и приходилось что-то переделывать, то лишь сообразно своим вкусам. Вовсе незачем класть на кровать пушистого игрушечного котенка, «как в одном кино», и ни к чему тащить сюда из дома, из Верхних Ручьев, и развешивать по стенам нарисованные на деревяшках пейзажики или цветные фотографии в круглых рамках — виды Сочи.

Оказалось, Вета умела хорошо готовить, и теперь на обеденный перерыв Любовь Ивановна приходила домой. И сколько было восторгов, когда из каких-то тряпочек она сшила Вете платье, халатик, а вместо той оранжевой куртки, от которой, должно быть, шарахались грузовики, купила простенькое пальто на стеганой подкладке: все-таки зима на носу. Что же касается денег — отдашь частями.

Вечерами Вета забиралась в кресло и просила «что-нибудь рассказать». «Что?» — «Про себя». Любовь Ивановна рассказывала ей всякие истории — о себе и о своих подругах, о знакомых, и заметила, что больше всего Вета любит, когда она рассказывает о сыновьях. Что ж, естественно — просто они ближе ей по возрасту, да и ей самой доставляло удовольствие рассказывать о своих ребятах. Тогда они словно бы приближались к ней, и на душе становилось спокойней и легче.

Кирилл… Почему-то она больше говорила о нем, — быть может, потому, что он достался ей трудно. Володька же в этих вечерних разговорах вспоминался в основном смешными историями, связанными с его сумасшедшей любовью к машинам.

Когда это было?.. Он учился не то в пятом, не то в шестом классе. По ночам вдруг раздавались звонки, Любовь Ивановна вскакивала, шла открывать. «Кто там?» — «Володю можно?» — раздавался из-за двери мужской голос. «Он спит, что вам нужно?» — «У меня мотоцикл барахлит что-то…» — «Ему, между прочим, утром в школу идти». Но Володька, уже одетый, вертелся в передней: «Мамочка, родная, я на полчасика, честное слово» — и пропадал на два или три часа, а потом еще час отмывал грязные до локтей руки.

Они жили на юге, в маленьком городке, и Любовь Ивановне сказали, что Володька гоняет на мотоцикле со страшной скоростью. Она не поверила — у него не было мотоцикла. Ей сказали второй и третий раз — тогда она кинулась к соседям, у которых есть мотоциклы. «Если дадите ему машину — пойду в суд». — «Так ведь надо же ему платить за работу, а он только одну плату просит — покататься…»

Однажды он поднял бунт — ему не нравился французский язык. «Говоришь, будто весь в насморке». Пришлось переводить его в класс, где преподавали немецкий, но с тех пор он называл Любовь Ивановну «маман», и ссорься — не ссорься, ругай его — не ругай, так и осталось из всего его французского языка единственное словечко. Письма пишет — «Дорогая маман…».

Вета слушала, смеялась, у нее блестели большие темные глаза, и она быстро взглядывала на фотографию Володьки, как бы стараясь соединить в воображении эти два образа — из рассказа Любови Ивановны и с этой фотографии — в один живой.

— Любовь Ивановна, ну, миленькая, ну, расскажите еще чего-нибудь.

— Ты лучше книги читай.

И однажды, придя домой, пожалела об этом совете: у Ветки было заплывшее, опухшее от слез лицо, и успокоить, ее оказалось вовсе не простым делом. Той ночью она вскрикивала и металась во сне. Любови Ивановне приходилось несколько раз вставать и будить ее: Вета прочитала «Овода».

Когда же они ходили в Дом ученых, на вечерний сеанс, все повторялось: были и слезы, и вскрикивания, и соседи то и дело шикали на нее, и, если они смотрели «тяжелый» фильм, Вета опять спала беспокойно. Пришлось отказаться от этих походов на все фильмы подряд, ходить только на комедии и попросить у Ангелины что-нибудь успокаивающее. Та, конечно, сразу начала ворчать, что вот не было у бабы забот — купила порося, однако сама принесла какую-то микстурку.

Тут случилось совсем неожиданное. Хотя Любовь Ивановна много рассказывала об Ангелине и сама Вета очень хотела познакомиться с ней, но, когда Ангелина ушла, Вета сказала Любови Ивановне:

— Я ее боюсь.

5

Группа Якушевой была уже утверждена, но работала, в сущности, одна Любовь Ивановна, и вся программа была подготовлена только ею. Лаборантки по-прежнему занимались тем, что им поручалось руководителями других групп, Ухарский приходил в институт аккуратно к восьми, чего никогда не было прежде, и эта точность носила, конечно же, демонстративный характер. Когда программа была расписана, Любовь Ивановна попросила Ухарского просмотреть ее, выписать те исследования, которые он хотел бы провести сам, ну, и, разумеется, высказать свои замечания. Ей стало досадно, когда минут через двадцать Ухарский вернул ей папку и сказал, что добавить он ничего не может, все выше всяких похвал, а что касается его работы, он будет выполнять любую, какую ему поручит Любовь Ивановна.

— Знаете, Феликс, — сказала она, — я еще никогда ни на кого не жаловалась. Не умею.

— Ради бога, Любовь Ивановна, жалуйтесь, я не обижусь, — спокойно сказал он. — В конце концов я хочу отстоять право заниматься своим делом. И прежде всего наукой, конечно. А это, — кивнул он на папку, — не наука.

— Тогда что же это?

— Вы все отлично понимаете, Любовь Ивановна, — мягко и, пожалуй, даже печально ответил Ухарский.

— А вам никогда не говорили, что наука — это не озарение, а прежде всего труд?

— Говорили, — кивнул он. — Вы не рассердитесь, если я рвану всю правду?

— Рваните, — усмехнулась она. Нет, она не рассердится. Пусть уж будет разговор начистоту. Даже интересно. А когда вернется Туфлин, может, на самом деле поговорить с ним об Ухарском? Ну, не хочет человек работать с ней, нельзя же заставлять его делать это под угрозой обсуждения на профсоюзном собрании!

— Меня учили, что наука — это труд, но еще и талант, — сказал Ухарский, не глядя на Любовь Ивановну. Ей показалось, что он покраснел: не очень вежливо дать понять уже немолодой женщине, что ты, милая, в общем-то никакими талантами не обладаешь, кроме одного, чисто женского, — вкалывать с утра до вечера.

— Спасибо за откровенность, — вздохнула Любовь Ивановна. — Только ведь, Феликс, и талант — это тоже труд. Или думаете, что от бога?

— Думаю, — ответил он. — Ну, если не от бога, поскольку мы сплошные атеисты, то от природы-то во всяком случае.

Они были вдвоем: лаборантки работали на станках за перегородкой, готовили шлифы.

— Значит, — сказала Любовь Ивановна, — мне тянуть одной? А ведь вы всегда были рыцарем, Феликс!

— Не надо, Любовь Ивановна, — поморщился он. — Я подам вам пальто, пропущу в дверях вперед и место в автобусе уступлю, а  э т о  уже не входит в мои рыцарские обязанности. Так с чего же прикажете начинать?

Она засмеялась.

— А с труда! Поезжайте в город, на завод газовых турбин, там хороший литейный цех. Договоритесь о металле, нам нужны бруски всех марок трубных сталей. Должны дать в порядке творческого содружества. Письмо я вам подготовлю. Ну и пустите в ход личное обаяние, разумеется…

Конечно, подумала она, так быстрее: Если проводить заявку через отдел снабжения института, металл будет неизвестно когда.

— Слушаюсь и повинуюсь, — усмехнулся Ухарский, засовывая в «дипломат» свои бумаги, и она поняла, что это еще одна его демонстрация, как и приход на работу ровно к восьми, чтобы не к чему было придраться.

Набросать черновик письма на завод было минутным делом. Теперь его нужно перепечатать на институтском бланке, дать на подпись заместителю директора, и Любовь Ивановна пошла в административный корпус, думая, что второй зам вполне может сказать: «Подождите Туфлина. Он эту тему ведет, он и подпишет». Так бывало не раз. И вдруг увидела Туфлина.

Он шел через холл — пальто распахнуто, берет лихо сбит набок, — и улыбался, здороваясь на ходу, все такой же розовощекий, такой же приветливый, и, еще издали заметив Любовь Ивановну, замахал ей рукой, а потом вверх по лестнице, почти бегом, через две ступеньки — к ней.

— Любовь Ивановна, голубушка, сто лет жить будете! Я шел и как школьник загадывал: кого встречу первым? Приятного человека — все хорошо, неприятного — начнутся всякие холеры. И честное слово, подумал о вас. Вот, если сразу увижу Любовь Ивановну, значит, все тип-топ, как говорят наши молодые. Идемте, идемте, у меня для вас маленький подарок есть. А вы, по-моему, что-то похудели, голубушка?

Ей было неловко оттого, что Туфлин держал ее под руку и что она не могла вставить ни слова, спросить, как прошла командировка (хотя даже не знала, зачем он ездил в Бельгию), и думала, что сейчас Туфлину не до нее, не до этого письма, конечно… Он отпустил ее руку лишь перед дверью своего кабинета, чтобы поздороваться с секретаршей, и тут же открыл дверь перед Любовью Ивановной: «Прошу, заходите», — будто на самом деле только и ждал этой встречи с ней. Не раздеваясь, открыл портфель и вынул оттуда чудесного металлического негритенка, держащего зеркальце. Любовь Ивановна смущенно приняла подарок, не замечая, что Туфлин смотрит на нее, как бы любуясь ее смущением.

— Спасибо, Игорь Борисович, но…

— Все «но» потом, голубушка. Через час прошу ко мне, а я пошел здороваться с начальством. Нет, ей-богу, поразительно, что я сразу увидел именно вас! Значит, впрямь существует телепатия?

Он всегда был точен, и через час в его кабинете собрались руководители групп. Туфлин предупредил: времени мало, на каждый отчет не более пяти минут. Когда очередь дошла до Любови Ивановны, она протянула Туфлину папку, и он, поняв, что там разработанная программа, кивнул — хорошо, он посмотрит после. А что она привезла из Придольска? Любовь Ивановна рассказала о командировке, и Туфлин кивал, пока она рассказывала, а потом пошутил, что в следующий раз в Бельгию поедет она, а в Придольск — он.

«Конечно, — думала Любовь Ивановна, — я должна была сказать больше. Хотя бы о том, что в институте нет высокочастотной установки, на которой мы могли бы получать до трехсот градусов в секунду. А в ее программе такие испытания заложены для всех марок стали. Но если б я сказала сегодня об этом, Туфлин поморщился бы (он не любит, когда ему говорят — надо то-то и то-то), попросил бы подготовить наряд в Центракадемснаб, на этом вопрос и кончился. Говорить же о том, что механик Жигунов хочет сделать такую установку, — нелепо и несерьезно. Туфлин вызовет меня, как только просмотрит программу, вот тогда и скажу об установке. Игорь Борисович вздохнет, печально посмотрит на меня и скажет: «Давайте, голубушка Любовь Ивановна, по одежке протягивать ножки. Вычеркните из программы все режимы, которые нам сейчас не потянуть». Но ведь это надо обязательно! Надо знать, как поведут себя стали после обработки на самых разных режимах, иначе зачем вообще городить огород? Для отчета, для «галочки»? И тогда прав Ухарский — это не наука. В конце концов, по поводу такой установки можно обратиться к Плассену, он поможет». Любовь Ивановна даже усмехнулась: «Что ж, у меня в академии мировой блат, и, если Туфлину почему-либо неловко будет поговорить с Вячеславом Станиславовичем, я смогу сделать это запросто». О том, что Жигунов хочет сделать установку, она уже не думала.

Быть может, по другому поводу она смогла бы сдержаться, но сейчас не сдержалась и, неожиданно для самой себя, сорвалась на крик. Повод же был такой: на микроскопе перестала работать лампа ХВО и Любовь Ивановна вызвала наладчика. Надо же было случиться, что тот приехал из города как раз в обеденный перерыв, когда Любовь Ивановна ушла в столовую и в лаборатории оставалась одна Чижегова. Наладчик оказался малоопытным, а Зоя не выдвинула рычаг, меняющий положение линз. Наладчик поковырялся и сказал, что «Неофот» испорчен, надо вызывать наладчика из фирмы. Любовь Ивановна, вернувшись, подошла к микроскопу и сразу увидела, что рычаг не выдвинут. Она взглянула на Зою, только взглянула, потому что здесь был посторонний человек, но когда тот ушел, она и сорвалась:

— О чем ты вообще думаешь? О тряпках и женихах? Сколько же можно дурью маяться? Увидела молодого мужика и разомлела? У меня уже злости не хватает работать с тобой.

Она говорила еще какие-то обидные слова, пока не понимая их несправедливости, и хорошо, что это было с глазу на глаз.

Надо было сдержаться, конечно. Но лаборантка обязана была переключить рычаг. Шутка ли — оставить их без «Неофота»!..

За те шесть лет, что Любовь Ивановна работала в институте, у нее сменились все лаборантки, кроме Зои. Зоя пришла чуть позже ее: развелась с мужем, надо как-то устраивать жизнь, хотя папа и говорит, чтобы сидела дома, вела хозяйство — денег хватит… Папа был зубным техником, и в институт Зоя приезжала на «Москвиче». Говорили, что папины заработки не меньше, чем у академика, и что работать Зоя пошла лишь для того, чтобы найти в институте мужа. Очень нужны ей эти сто десять рублей, когда у нее что ни сезон — новые платья. Кто-то слышал, как Зоя однажды сказала: «Для меня зарплата имеет только моральный стимул».

Всему, что Зоя умела делать, она научилась от Любови Ивановны: заливать образцы «вудом», шлифовать и полировать, травить кислотами, просматривать шлиф на микроскопе, оценивать структуру, измерять твердость на всех приборах, даже производить механические испытания. Делала она все это легко и охотно; если случалась пора какой-то лености («От этого наука не остановится».), Любовь Ивановна всегда пыталась как-то понять и оправдать ее.

Нет, на Зою Чижегову она не могла жаловаться. Зоя была не жадной: достаток в доме, добытый не ее трудом, позволял ей кому-то помочь в трудную минуту жизни; все «свои» приходили на прием к папе-технику без очереди; если же в лаборатории намечалось какое-либо торжество, все устраивала Зоя — ездила в город к знакомому директору магазина и возвращалась с «дефицитом». К ней относились, как обычно относятся к добрым, нежадным, незлобивым людям — ровно и хорошо, иногда посмеивались над ее чересчур уж крикливыми нарядами, а мужчины втихую спорили — выскочит она в нынешнем году замуж или нет? Ведь какая баба пропадает зазря!

Она была рослой, с хорошей, пожалуй, чуть полноватой фигурой, и Любовь Ивановна не раз замечала взгляды, бросаемые мужчинами на Зою. А вот замуж она так и не выходила. Ей было тридцать пять, она уже шагнула в тот опасный возраст, когда мысль о замужестве становится навязчивой и в конце концов наступает пора торопливости, ошибок, разочарований и нового, еще более тяжелого одиночества.

Быть может, именно поэтому — потому что обе они были одинокими — между ними установились те доверительные отношения, которые свойственны женщинам разного возраста. Одиннадцать лет, отделяющие Любовь Ивановну от Зои, как бы давали ей некое право на особое сочувствие и добрый совет. Но что она могла посоветовать Зое?

Этот срыв, эти несправедливые и злые слова, которые она бросила Зое, были первыми за все время, и Любовь Ивановна мучилась, не могла найти себе места, у нее разболелась голова. Ну, не сообразила, ну, забыла выдвинуть тот проклятый рычаг — нельзя же за это так жестоко обижать человека!.. Дома Вета переполошилась: «Любовь Ивановна, что с вами? Давайте позовем доктора». Она улыбнулась через силу: не надо никакого доктора. От жестокости доктора не лечат. Вета так и вскинулась: «Вас кто-нибудь обидел?» Любовь Ивановна качнула головой: нет, это она сама обидела так, что теперь не знает, как просить прощения. Вета не поверила ей: «Зачем наговаривать на себя? Вы не умеете обижать». Любовь Ивановна не стала ужинать, легла и сразу уснула, словно стараясь спастись сном от сегодняшнего срыва. Проснулась — начало девятого, Веты уже нет, будильник прихлопнут, и записка на столике: «Я хотела, чтобы вы выспались. Так лучше». Ах ты, Вета-Веточка, что же мне врать теперь по поводу опоздания на работу? Или на самом деле, как говорит Зоя, наука от этого не остановится?

По пути в институт она продумала все, что скажет Зое. Пусть даже при всех. Все равно все и так знают, что она накричала на лаборантку.

В комнате никого не было. Из-за перегородки доносился легкий, поющий звук шлифовального станка. Любовь Ивановна подошла к двери — гул прекратился, станок выключили, — и она услышала голос Зои. Очевидно, она была там со второй лаборанткой и продолжала прерванный работой разговор.

— …они в это время все бешеные. Как будто я одна замуж хочу! Ну, хочу — зачем же в глаза тыкать? Думаешь, она сама не хочет? Еще как хочет-то! Только молчит. Боится, что люди смеяться будут. В сорок-то шесть лет, да еще с двумя хвостами. Думаешь, она зря надо — не надо своего мужа вспоминает? «Мы с Якушевым»… «Мой Якушев»… Я-то знаю, что за покойника скрываются, когда соображают, что уже никого другого не будет, или когда нагрешат вволю…

— Напрасно ты так…

— Напрасно — не напрасно, а так оно и есть.

Она открыла дверь. Конечно, те сразу поняли, что Любовь Ивановна слышала их разговор. Аня Половинкина смущенно отвернулась, а Зоя, наоборот, выпрямилась, вытянулась еще больше и ответила немигающим, сверху вниз, взглядом.

— Извини меня за вчерашнее, — сказала Любовь Ивановна, протягивая руку. — Просто нервы не выдержали. Извини, пожалуйста.

Это были совсем другие слова, не те, которые она придумала по пути на работу. Зоя, пожав круглыми плечами, показала ей свои руки в перчатках, сказала: «Ладно, чего уж, в профком все равно не побегу», — и Любовь Ивановна поняла, что трещина между ними уже лежит, хотя и не думала о том, что несколько минут назад Зоя сама говорила о ней зло и нехорошо. Она подумала об этом потом, после, с грустью от полуправды, которая была в словах Зои. Другая же часть правды заключалась в том, что за шесть лет она так и не встретила ни одного мужчины, о котором могла бы сказать себе: «Если б он стал моим мужем…» Но она считала себя слишком виноватой перед Зоей, чтобы обидеться на нее за этот нечаянно услышанный разговор.

И совсем уж нелепым был в тот день телефонный звонок. Голос Ангелины в трубке показался ей особенно резким:

— Ты что же это чужих мужиков отбиваешь?

— Что? Ты с ума сошла?

Ангелина хрипло расхохоталась:

— Ну, мать, вот даешь! Заработалась и шутки понимать перестала?

Любовь Ивановна почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Какие шутки, Лина?

— Из-за твоей машины Жигунов даже меня позабыл, — продолжала смеяться Ангелина. — Домой как от другой бабы приходит. Смотри у меня, красавица! Я тебе живо ручки-ножки повыдергаю, откуда растут!

— Перестань, пожалуйста, — сказала Любовь Ивановна и положила трубку.

Значит, Жигунов все-таки что-то делает? А я-то ни разу не подошла к нему, ни о чем не спросила, даже «спасибо» не сказала, — только и умею что кричать, как последняя сварливая старбень…

Собирать установку по своей схеме Жигунов не решился: электрики набросали ему другую, впрочем мало отличающуюся от его собственной. В институтском подвале он разыскал металлические ящики, ребята помогли перетащить их наверх, на пустующую площадку механического цеха, и вежливо поинтересовались — что же это будет? Двухспальная кровать с подогревом или электрический стул для злостных неплательщиков профсоюзных взносов? Жигунов съездил в город, в бюро неликвидов, и ему сразу же повезло — разыскал мощный контактор. Электрики обещали подсобить на монтаже, тем более что без их участия ни главный энергетик, ни отдел техники безопасности установку не примут и работать на ней не разрешат.

Когда Любовь Ивановна пришла на участок, Жигунов устанавливал трансформатор, который когда-то дали «в нагрузку» к какому-то станку и который так и пролежал на техскладе бог знает сколько лет.

— Вы только не придирайтесь пока, — попросил Жигунов. — Всю эту ржавчину я закрашу, конфетка будет… Фотодиод обещали достать, поставим здесь.

— А это что?

— Ручка механического зажима…

Любовь Ивановна тронула ручку — та не двинулась. Жигунов сказал, что зажим еще не отлажен, и Любовь Ивановна улыбнулась:

— Такой ручкой только Василию Алексееву управляться. Вот видите — уже критикую, уже недовольна! Неблагодарный народ — женщины.

Жигунов мягко улыбнулся. Он и так уже думал, что надо бы перевести зажимы на сжатый воздух, но пока ничего не получается.

— И автоматику, — сказала Любовь Ивановна. — Как есть температура, автомат отключает воздух, и образец свободен.

— Да уж, — тихо засмеялся Жигунов. — Действительно, вам палец в рот не клади!

Она начала горячиться, доказывать, что иначе нельзя. Сталь должна охлаждаться сразу же, а если образец освобождать этой ручкой, сколько же пройдет времени? Закалка должна происходить практически мгновенно. На заводе в Придольске труба проходит от кольцевого индуктора до спреера тридцать секунд — это слишком долго. А закончила она это объяснение уже почти плаксиво, по-детски оттопырив полную губку: «Сергей Павлович, золотой человек, ну, пожалуйста, сделайте, как надо».

Внизу, у входа, ее ждала Ветка.

— Ты чего? — удивилась Любовь Ивановна.

— Просто так, — сказала Ветка. — Я вам на сегодня борщ приготовила и  к а т ы ш к и.

Любовь Ивановна не стала спрашивать, что такое «катышки», — она поняла, зачем Ветка прикатила сюда на своем драндулете. Просто видела, что вчера она была сама не своя.

Она шла, а Ветка кружилась на велосипеде возле нее, медленно, так, чтобы только не повалиться, и вопросы опять сыпались один за другим: «Как сегодня у вас? А за будильник не сердитесь? А знаете, что сегодня в Доме ученых? «Привидения замка», забыла только какого, — пойдем? Я уже и билеты взяла по сорок копеек, десятый ряд. Говорят, смешное кино, да?»

— Самое смешное кино — это ты, — сказала Любовь Ивановна.

Вечером, вернувшись после фильма, она позвонила Ухарскому.

Несколько дней его не было в институте. Дома отвечали: уехал в город, в местную командировку. Она подозревала, что в это время Феликс спокойно лежал с книжкой на диванчике. Обычно к телефону подходила какая-то женщина, должно быть, его мать, — на этот раз отозвался мужской старческий голос.

— Феликса нет дома, — медленно ответил старик. — Он в гостях у доктора физических наук Игоря Борисовича Туфлина. Кто его спрашивает?

— Любовь Ивановна.

— А, Любовь Ивановна! Хорошо, что вы позвонили, Феликс много рассказывал о вас, но последнее время мы вами очень недовольны. Вы знаете, кто я такой?

— Извините, не знаю.

— Я участник гражданской войны, персональный пенсионер республиканского значения. Мне очень обидно, что по вашей милости молодой и талантливый ученый должен куда-то ездить, выбивать какой-то металл, тащить его чуть ли не на себе. Он очень дисциплинирован, это мы воспитали его так. Но недопустимо, — понимаете, не-до-пус-ти-мо! — эксплуатировать его добрые качества. Мальчик промолчит, но вы сама мать, вы представляете, что творится в его душе? Вы слушаете меня, Любовь Ивановна?

— Да, слушаю. — В ней все кипело сейчас. — Значит, он все-таки выбил металл? Мог бы и позвонить руководителю группы, передайте ему это, пожалуйста.

Старик снова что-то говорил, — она не стала его слушать. Значит, Феликс Ухарский ходит к Туфлину в гости, а у себя дома рассказывает обо мне бог весть что? Бедный затюканный, забитый молодой и талантливый ученый! Завтра, или даже сегодня, вот сейчас, его дедушка республиканского значения напишет на меня длиннющую бумагу — в райком, обком, Верховный Совет, — куда еще? А там доказывай, что со студенческой скамьи и после двухлетнего стажерства в академики еще не принимают…

6

Это было не явью, а словно продолжением того сна, который она только что видела. Володька, еще маленький, карабкается на гору, детская фигурка распласталась по камням, и вдруг камни посыпались из-под его ног, медленно и бесшумно, как в кино, когда исчезает звук. Она хотела закричать, но не смогла. Все ее существо сковал ужас, и крик бился в груди. Где-то в краешке пробуждающегося сознания мелькнула спасительная мысль: это сон, ты спишь. Проснись, и все кончится, и Володька не упадет. Любовь Ивановна просыпалась с трудом, и тут сразу же начался другой сон. В комнате горел свет, и Володька сидел на кровати у нее в ногах — в распахнутой шинели, улыбающийся, здоровый, незнакомый с этими усами, которых она еще не видела (он только писал, что отпустил усы), — и глядел на нее.

Любовь Ивановна закрыла глаза, уходя от этого, уже легкого сна, но Володька тихо сказал:

— Мама, ты что? Это же я!

Она села, молча притянув его к себе, целовала жесткие короткие волосы, лоб, губы, — торопливо, боясь, что все это еще снится ей, — но теперь уже знала, что не снится, что он вернулся, вернулся совсем, ее маленький — такой большущий! — и такой чужой пока в этой шинели и с этими, слишком взрослыми, рыжеватыми усами.

Все, что происходило сейчас, воспринималось ею постепенно, как бы по очереди, по частям. Сначала был Володька; потом она услышала какой-то странный звук, повернула голову и увидела собаку, лохматую и грязную, с глазами, прикрытыми свалявшейся шерстью. Собака сидела и молотила хвостом по паркету. Володька перехватил взгляд матери.

— Я его по дороге подобрал. Мировой мужик по имени Кардан. А что у тебя за фея в той комнате?

— Отвернись, — спохватилась Любовь Ивановна. — Я сейчас встану.

Она накинула халатик, сунула ноги в туфли. Кардан подошел и, помахивая хвостом, попытался вскинуться на задних лапах — надо же познакомиться с хозяйкой! — но Володька осадил его. Любовь Ивановна металась по комнате, раз-другой щеткой по голове, по своим коротко стриженным седым волосам. «Ты раздевайся и иди на кухню. Я сейчас Ветку подниму». Зачем он притащил эту собаку? «Как ты доехал?» — «Нормально». Нормально! Она терпеть не могла это слово. У них — у мужа, у сыновей — о чем ни спроси, всегда и все было «нормально».

Она вышла в соседнюю комнату. Ветка лежала, разметавшись во сне, одеяло сползло, высоко открыв полные ноги, грудь была еле прикрыта рубашонкой. Любовь Ивановна досадливо подумала, что Володька все это видел. Ну не разбойник ли? Приехать вот так, не предупредив, как снег на голову… Она стояла над спящей Веткой, и ей было жаль будить девчонку. Ладно, рано еще, пусть спит. Она закрыла ее одеялом, и Ветка, улыбнувшись, повернулась на бок, засовывая ладошку под щеку.

И снова Любовь Ивановна металась. Сначала мыться, мыться, тебе и собаке. «Ты устал с дороги?» — «Нет». — «Я сегодня же поговорю с Туфлиным, он обещал устроить тебя в институт. Но сначала ты отдохнешь как следует месяц». — «Некогда мне отдыхать». Она заметила, что Володька не спешит переодеваться, не спешит мыться. В этом отглаженном мундире с какими-то значками, большой, даже, пожалуй, грузноватый, он был и впрямь хорош, и наверняка знал это.

— Не суетись, маман, — улыбнулся он. — Ну, посиди хоть три минуты спокойно. И, пожалуйста, спокуху на лице…

— Вот — не забыл! Опять «маман»…

Любовь Ивановна кормила его и собаку, вдруг вскакивала и снова начинала обнимать Володьку, такого огромного и взрослого, а тот снисходительно улыбался. Конечно, ему нравилось, что мать так радуется, но сам держался сдержанно, и Любовь Ивановна подумала, что этим он похож на отца.

Дверь в кухню была закрыта, и они разговаривали тихо, чтобы не разбудить Ветку. Ее шаги в коридоре учуял Кардан — вскочил и прислушался, склонив набок лохматую башку. Любовь Ивановна перехватила нетерпеливый взгляд Володьки на дверь.

Ветка вошла в кухню, и он поднялся, одергивая мундир.

— Здравствуйте. С возвращением вас, Володя.

— Спасибо.

— А я лежу и чувствую, что шинелью пахнет. — Она оглядела стол и засуетилась, как только что суетилась Любовь Ивановна. — У нас же пирожные есть, а вы не поставили.

— Пожалела, маман? — сказал Володька.

— Да ну тебя! — засмеялась Любовь Ивановна. — Я все на свете забыла.

После сна Ветка была розовой, как ребенок. Темные, с чуть припухшими веками глаза блестели, и Любовь Ивановна подумала — славная все-таки девчонка, легкий человек! Жаль, что ей придется перебираться обратно, в деревню, в пустой дом. Но, казалось, сейчас Ветка даже не понимает этого, а просто радуется возвращению Володи без всякого смущения и жеманства. Вон — вытащила из холодильника пирожные (она говорила — «пироженные»), спросила Володьку — чаю ему или кофе? Володька хмыкнул: «Хорошо живете!» — и попросил кофе.

Ветка приготовила ему кофе, но сама завтракала уже на бегу — пора на работу. Когда она ушла, Любовь Ивановна рассказала, как она появилась здесь. Да, действительно, жаль, что ей придется уйти, но ничего не поделаешь… Будет прибегать, конечно. Володька слушал, молчал, и вдруг Любовь Ивановна почувствовала легкую тревогу — слишком напряженным было это молчание.

Потом он долго мылся, мыл своего пса, и Любовь Ивановна позвонила в институт. К телефону подошел Ухарский. Она сказала, что неожиданно вернулся сын и она придет на работу позже.

— А вы так и не сочли нужным позвонить мне, Феликс?

— Зачем? — удивился он. — Привезу металл, тогда и доложу по всей форме.

— Но мне сказали, что вы уже привезли, и чуть ли не на себе. — Ухарский промолчал. — Ну, хорошо, я скоро буду.

Володька вышел из ванной в рубашке и джинсах — и то и другое оказалось ему тесным.

— Хорошо дома? — спросила Любовь Ивановна. — И мне сейчас хорошо, сынка. Давно так не было.

— А слезинки-то зачем, маман?

— Так. Тебе этого не понять. Мне пора идти. Если что-нибудь понадобится, звони, телефон у меня прежний — помнишь? Ты что будешь делать?

— Спать, — хмыкнул Володька. — А потом снова спать. За все семьсот тридцать восемь дней службы.

Туфлин, конечно, сразу же выполнил свое обещание — позвонил в отдел кадров, сказал, чтоб Владимира Якушева оформили на его машину, — и, нетерпеливо выслушав благодарные слова Любови Ивановны, вынул из ящика стола ее папку.

— А теперь, голубушка, к делу, к делу. Все идеально! Хотя вы и взвалили на себя не то что вагон, а целый состав с паровозом. Я подсчитал, у вас на один режим пойдет двадцать образцов. Пятнадцать режимов на двадцать образцов — триста исследований, полгода работы как минимум. И это только по одной марке!

— Вы думаете, надо сократить программу?

Туфлин пожевал мягкими губами.

— Любовь Ивановна, голубушка, я ученый, и я не могу быть против такой тщательности в исследованиях. Но я реалист. У вас тут предусмотрены такие режимы, которые нам сейчас не потянуть.

Тогда она рассказала ему о Жигунове. Туфлин слушал, и она на расстоянии чувствовала его недоверчивость. Что ж, он очень, очень уважает Сергея Павловича Жигунова, но все это, извините, смахивает на художественную самодеятельность, которая хороша в клубе, но не в институте Академии наук. Любовь Ивановна неожиданно вспыхнула:

— Между прочим, Игорь Борисович, когда вы проводите свои исследования, рабочие после прессовки правят металл обыкновенной кувалдой. Это тоже в институте Академии наук! Если Жигунов сделает установку, на которой мы сможем получать двести или даже триста градусов в секунду…

— Да зачем? — перебил ее Туфлин. — Ни на одном заводе такой установки нет, и ваши исследования не будут представлять никакой практической ценности.

— Как говорят фундаментальщики — авось когда-нибудь пригодится.

— Ну, — сразу потускнел Туфлин, — если вам не жалко своего времени… Да, вот еще что. У меня было несколько разговоров с вашим коллегой — Ухарским. — Туфлин говорил медленно, как бы подбирая одно слово к другому, чтобы ненароком не сказать лишнего. — Он очень нервный и неровный человек… Все-таки я его убедил работать с вами. Прошу только об одном: будьте с ним помягче, голубушка! В последнее время и у вас что-то случилось с нервишками, правда? Ну, а с вашим сыном я буду рад познакомиться.

Она вернулась в лабораторию и сразу же позвонила домой: надо было сказать Володьке, чтобы он шел в отдел кадров — оформляться. Но к телефону он не подходил. Должно быть, решил пройтись по Стрелецкому. Он два дня даже нос не высовывал на улицу.

Через час или полтора Володька позвонил сам.

— Маман, есть один разговор. Ты стоишь или сидишь?

— Стою.

— Тогда сядь. Села? Так вот, мы с Веткой женимся.

— Не болтай, пожалуйста, глупости. — Ей было неловко разговаривать, в комнате был народ. Все-таки она сказала тихо, почти шепотом: — Ты что, в своем уме? Ей же семнадцати нет. И вообще…

— Собственно говоря, маман, — спокойно перебил ее Володька, — мы уже женились. Все остальное формальности оформим через год. Я переберусь к ней в Верхние Ручьи, так будет лучше. Ты меня слышишь?

Она ничего не понимала. Все это было и нелепо, и неожиданно, и не укладывалось в сознании. Разыгрывает? Вряд ли. Это могло быть сто раз нелепым и неожиданным, но это было слишком похоже на Володьку. Она сидела, не замечая, что лаборантки и Ухарский смотрят на нее. Ухарский подскочил к ней первым:

— Любовь Ивановна, что случилось?

— Володя, — тоскливо сказала она в трубку. — Зачем ты это сделал?

— Успокойся, маман, — все также ровно ответил он. — В конце концов мы уже взрослые люди. Просто ты не хочешь это видеть.

— Так, сразу…

— Быстрый век, пора привыкнуть.

— Да при чем здесь век! — крикнула она. — Просто вы испорченные люди! И ты, и она! Я ничего не хочу слышать! Не хочу вас видеть, забирайте, что вам надо, и уходите!..

Она кричала, уже не стесняясь и не сдерживаясь, и Зоя Чижегова успокаивающе обнимала ее за плечи, а Ухарский напрасно рылся в аптечке — там они обычно хранили чай, конфеты и сахар…

7

Она должна была выплакаться Ангелине. Выбежала из лаборатории и, никого не замечая, кинулась в медчасть. Только бы никого из посторонних там не оказалось. Ей повезло: Ангелина уже собиралась уходить и закрывала дверь.

— Подожди, — сказала Любовь Ивановна. — У меня такое случилось.

— У нее случилось! — сердито ответила Ангелина. — Это у меня случилось! Жигунов такой фортель выкинул, что хоть стой, хоть падай.

Она открыла дверь и впустила Любовь Ивановну. Видимо, то, что «выкинул» Жигунов, владело ею настолько сильно, что она не заметила состояния Любови Ивановны и, казалось, даже не хотела слушать ее. Ей надо было выговориться самой.

Но если Ангелина не хотела слушать Любовь Ивановну, то Любовь Ивановна сейчас почти не слушала ее. До нее с трудом доходило, что три дня назад Жигунов дежурил в парткоме и к нему пришел какой-то новый работник вставать на учет. Разговорились; оказалось, жить тому пока негде, новый дом начнут заселять не раньше, чем летом, вот Жигунов и пустил его к себе, а сам перебрался к Ангелине. Та бушевала: «Не мытьем, так катаньем! Не понимаешь? Он же нарочно, для того, чтоб все время со мной быть!» Ну, а она устроила Жигунову веселую жизнь! «Хочешь быть у меня? — пожалуйста: вот тебе раскладушка и спи на кухне, дорогой товарищ!»

Все это было несерьезно, даже неприятно, и воспринималось с трудом. Любовь Ивановна ничуть не переживала упрямую несправедливость Ангелины и не радовалась доброте Жигунова. То, что произошло у нее самой, было в тысячу раз серьезней, и, пока Ангелина бушевала, она сидела на узеньком, жестком медицинском топчане, привалившись спиной к стенке, чувствуя поднимающуюся обиду.

Ангелина все-таки опомнилась наконец.

— А у тебя чего?

Любовь Ивановна слабо махнула рукой. Ей уже не хотелось ничего рассказывать. Она рассказала — и вздрогнула: Ангелина начала смеяться, как всегда отрывисто и хрипло, словно задыхаясь от собственного смеха. Ай да Володька! И девчонка даром что молодая, а с пониманием! И мамаша сыночку, стало быть, сама женушку приготовила? Ну, анекдот! Ну, век живи — такого не услышишь! И снова заходилась смехом, и злости на Жигунова как не бывало…

Любовь Ивановна поднялась. Обида душила ее. В горле стоял тяжелый, давящий ком. Не за этим она прибежала сюда. Ангелина становится чужой. Отвечать смехом на такую беду!..

— Сядь! — уже строго приказала Ангелина. — Выпей элениум, психопатка! Ну, чего переживать зря? Откуда ты знаешь, как у них дальше жизнь пойдет? Может быть, так, что только завидовать придется. Боишься бабкой стать? Ничего, милая, молодухой больше не будешь, наши годы только в одну сторону катятся.

Она говорила все резче и жестче, и только потом Любовь Ивановна поймет, что иначе Ангелина не могла с ней говорить. Пожалела бы — тогда быть и слезам, и бог весть еще чему. Резкость Ангелины словно протрезвляла Любовь Ивановну. Она все еще не могла и не хотела смириться с тем, что произошло у Володьки и Веты но случившееся уже начало терять прежние формы какой-то огромной и непоправимой беды.

— А сколько тебе было, когда ты со своим курсантом, с Якушевым… Забыла? Девчонка, первокурсница… А сейчас возмущаешься: ах, ей еще семнадцати нет! Ах, на второй же день!.. Дура! А если б у них  э т о  через полгода случилось — небось не кудахтала бы? Сама своего сына не знаешь! Да такие ребята на земле как каменные стоят, у них в жизни все раз и навсегда. На еще одну таблетку — ничего, авось не помрешь.

То ли таблетки помогли, то ли эти жесткие слова, — Любовь Ивановна начала приходить в себя. Она подумала: что сейчас делают ребята? Ушли, или Володька еще собирается? Почему он решил жить у Веты? Тоже глупость… Там простая изба, печка, надо таскать дрова, а неизвестно, какой будет нынешняя зима, и хватит ли дров, и на работу им надо будет вставать ни свет ни заря, когда автобусы еще не ходят…

Зачем Ангелина вспомнила Якушева? У меня все было совсем иначе. Втрескалась по уши, так, что сама себя не помнила. А эти, наверно, даже влюбиться-то как следует еще не успели…

— Я пойду, — сказала Любовь Ивановна. — Ты ведь тоже куда-то собралась?

— Собралась, — буркнула Ангелина. — В магазине ветчину дают, а мне, хочешь — не хочешь, надо своего крокодила кормить. Тебе-то взять ветчины?

«Крокодил» — так она называла Жигунова.

Никаких объяснений с Володей или Веткой не было. Дома она увидела записку: «Маман, давай встретимся, когда ты все поймешь и успокоишься». Дальше шел подробный перечень того, что он взял с собой. В конце была приписка от Ветки: «Дорогая, хорошая Любовь Ивановна! Я очень, очень люблю Володю и все для него сделаю. Все!!!»

Она любит!.. Уже любит… Нынче у них, молодых, даже в любви космические скорости. Любовь Ивановна досадливо бросила записку на стол. Скажите пожалуйста — любит! Да что она понимает в этом? Она еще не не спала ночами, когда Володька болел, не бегала по десять раз на день к почтовому ящику в ожидании писем, не сходила с ума, когда он где-то задерживался… Она ничего толком не знает о нем. Я не говорила ей, что Володька пошел в отца, — неласков, сух, может быть и невнимательным, и грубоватым. Готова ли она воспринять  т а к о й  характер, приладиться к нему, прощать и забывать мелкие, а то и крупные обиды, не копить их, не отвечать сухостью на сухость, невнимательностью на невнимательность?

Любовь Ивановна поймала себя на том, что больше думает о Ветке. Совсем ведь девчонка, житейского опыта ни на грош, ума тоже… Она перечитала записку: они не оставили своего адреса. А Володьке надо идти оформляться на работу. Ладно, завтра пораньше встану и позвоню на почту, Ветка передаст…

Но утром она проснулась оттого, что кто-то тихо открыл дверь. Набросив халат, Любовь Ивановна вышла в прихожую — там была Ветка. Очевидно, она открыла Володькиным ключом.

— Вы уже не спите? — почему-то шепотом спросила Ветка. — Я вам хороший творог принесла, домашний, у соседки взяли.

— Заходи, — вздохнула Любовь Ивановна.

— Бежать надо.

— Заходи, — повторила она. Ей было неприятно, что Ветка смотрит на нее испуганными глазами. — Как вы устроились?

— Хорошо, вы не беспокойтесь, очень даже хорошо, честное слово, — торопливо заговорила Ветка. — А когда Володечка свои автомобили на стенке повесил, так даже красиво стало…

Она усмехнулась: «Володечка»!..

— Сколько я должна тебе за творог?

— Да что вы, Любовь Ивановна?

Ветка попятилась к двери, закладывая руки за спину; у нее задрожали губы.

— Ну хорошо, — сказала Любовь Ивановна. — Передай Володе, что ему нужно в отдел кадров. Или теперь он на твоем иждивении будет? Как вы там, в своей семье решили?

Ветка молчала — руки по-прежнему за спиной, глаза в пол.

— Молчишь?

— Мы всю жизнь вместе прожить решили, — спокойно ответила Ветка и подняла глаза, — их взгляды встретились. Две женщины глядели друг на друга: одна — с тревогой, болью непонимания, быть может, даже злой горечью, у второй же было столько решительности во взгляде, столько уверенности в том, что так оно и будет, что Любовь Ивановна, не выдержав, отвела глаза.

— Давай-то бог, — сказала она. Ей было трудно быть сейчас вот такой — злой, по-злому насмешливой, — и она была противна сама себе. Все, что она говорила, было неискренним. Душа у нее кричала и хотела совсем другого — обхватить бы руками эту девчонку, даже разреветься, не стесняясь, — но она стояла и накручивала себя. Ты отобрала у меня сына. Все вы говорите так — до конца!.. А дашь ли ты ему счастье? Будешь ли так же добра к нему, как я? Или он будет бегать от тебя ко мне — за моей лаской и моей добротой? Ко мне еще ничего — я мать, а если к другой женщине?..

Она накручивала себя так и думала: лучше у Ветки было бы испуганное лицо, как несколько минут назад. Любовь Ивановна не хотела признаться себе самой, что растерялась перед этой спокойной уверенностью, и продолжала говорить с Веткой по-прежнему нервно, язвительно, даже грубо лишь для того, чтобы хоть как-то скрыть от нее свою растерянность…

Каждый день, с утра до вечера, шел мелкий, холодный ноябрьский дождь. Деревья стояли голые, почерневшие от влаги. Ветер налетал порывами, и тогда капли больно секли по лицу. Для Любови Ивановны это всегда была самая трудная пора года — она плохо чувствовала себя, по утрам вставала с тяжелой головой, становилась вялой: «плясало» давление… Шла к Ангелине, та колола ее чем-то и ворчала: «Ну, вот, совсем раскисла, старперешница!»

В этом году все повторилось: и тяжелая голова по утрам, и вялость, и то состояние безразличия, когда хочется лишь одного — лечь и лежать, не выходить на улицу, не читать, не слушать радио и не включать телевизор.

Конечно, можно было бы вызвать врача, отлежаться, прийти в себя. Но Туфлин уже торопил с работой, и Любови Ивановне было как-то неловко брать бюллетень именно сейчас.

Она попросила у Туфлина день — съездить в город. Для установки, которую делал Жигунов, был нужен оптический пирометр. Туфлин заметно поморщился, но разрешил: о чем разговор? Надо — так надо… И пошутил, что танцевать-то все равно придется от электропечи. У них была печь с корундовыми стержнями, температурный режим — сто градусов в минуту, ерунда по сравнению с теми режимами, которые могла бы дать установка Жигунова. Просто Туфлин не верил в нее, и когда разрешил Любови Ивановне поехать в город, то подумал, что ей не так нужен этот пирометр, как стиральный порошок или какая-нибудь косметика — женщина есть женщина, ладно, пусть побегает по магазинам.

Она действительно успела побегать по магазинам и заглянула к своей старой подруге, той самой, которая когда-то посоветовала ей поехать в Стрелецкое. Они не виделись давно, заболтались, и когда Любовь Ивановна поглядела на часы, то ахнула: последний автобус уходил на Стрелецкое через сорок минут. Доехать до автовокзала она успела, но билетов в кассе уже не было.

Что ж, так случалось не раз: автобус подходил, кондукторша впускала «билетных», потом остальных. Подумаешь, придется стоять! Кто-то всегда выходит раньше, особенно в военном городке, так что места освободятся в дороге.

На стоянке люди плотнее запахивали пальто, прыгали, согреваясь, молодежь затеяла возню — было холодно, дождь шел не переставая. Любовь Ивановна заметила женщину с двумя детьми. Девочка молча жалась к матери, малыш на руках женщины, похожий на гномика в своей курточке с капюшоном, прятал лицо в ее воротник и хныкал. Любовь Ивановна подумала, как она может таскать ребят в город по такой погоде да еще возвращаться чуть не за полночь?

Подошел «Икарус». Когда все, успевшие купить билеты, вошли, кондукторша стояла в дверях. Снизу, с тротуара, были видны ее огромные ноги в толстых вязаных чулках. Могучая, она нависала над всеми, загораживая собой вход, и напрасно ей кричали, что «билетники» уже расселись, пора впускать простых смертных, — она стояла, словно упиваясь своей мощью, своей властью над этими людьми там, внизу, ниже ее.

— Больше посадки не будет, — громко сказала она. — Со вчерашнего дня для «Икарусов» введены новые правила.

Толпа оставшихся — человек двадцать — зашумела: где эти правила? Какой идиот их выдумал? Что же теперь делать — этот автобус последний, и до утра уже ни одного не будет.

— А мне-то что? — сказала кондукторша. — Езжайте в такси или пешком, мне-то что! Я из-за вас работу терять не желаю!

Люди шумели громче, пытались пробиться в автобус — но кондукторшу невозможно было сдвинуть с места. Она попробовала захлопнуть дверь, ей не удалось, дверь задержали, тогда она начала кричать, что, если так, она сейчас свистнет и вызовет милицию. Развелось тут всякого хулиганья! Ах, вы министру напишете? Пишите, пишите! Министр только и ждет ваших писем! Во гробе́ он их видел, в белых тапочках! На помощь кондукторше пришел водитель и, высовываясь из-за ее плеча, тоже кричал, что сейчас поедет и, если кого-то заденет, отвечать не будет — вон у него сколько свидетелей  с и д и т, он докажет, что ему задержали рейс.

— Никуда ты не поедешь, хватит над людьми измываться, — сказал парень, стоявший рядом с Любовью Ивановной. Он выбрался из толпы и встал перед автобусом, вынул сигареты и закурил. Рядом с ним сразу встали еще двое — две девушки. Водитель крикнул: «Я вам покажу, Анны Каренины!» — выпрыгнул из автобуса с другой стороны и ушел, должно быть, за милиционером.

Теперь рядом с Любовью Ивановной оказалась та женщина с двумя детьми.

— Вы хоть ее впустите, — сказала Любовь Ивановна. — Детишки совсем замерзли.

— Ишь, добренькая нашлась! — отозвалась кондукторша. — Нечего с детишками по ночам разгуливать, А для меня что взрослые, что дети, одно пассажиры..

— А если б это твои были? — спросил кто-то сзади Любови Ивановны, и кондукторша тут же ответила похабно и зло, — дескать, приходи, научу, как обходиться без детишков…

Водитель вернулся с милиционером, и тот начал уговаривать отойти от автобуса. Да, действительно, есть такое новое правило. Там виднее, и не нам обсуждать… Любовь Ивановна показала ему на женщину с детьми.

— Впусти ее, — сказал милиционер кондукторше.

— Еще чего! — усмехнулась она сверху. — Ежели кто место уступит, тогда пожалуйста.

— Ну и дрянь же ты! — не выдержала Любовь Ивановна. Милиционер был рядом, но сделал вид, что ничего не слышал. Он отодвинул стоявших впереди и пропустил к ступенькам ту женщину.

— Кто уступит место детишкам? — крикнула в салон кондукторша. — Или дураков нет?

Любовь Ивановна увидела, как там, в автобусе, кто-то встал и пошел к выходу. Мужчина в легком, промокшем плаще спустился и помог подняться женщине. Та растерянно спросила:

— А как же вы?

— Поезжайте, — ответил он.

Кондукторша захохотала, подталкивая женщину: «Иди, иди, садись, обойдешься без него! Другого найдешь, помоложе. Этот-то уже молью тронутый…» — и захлопнула освободившуюся дверь.

Милиционер пошел уговаривать парня и девушек, все еще загораживающих дорогу автобусу.

Мужчине в плаще было, наверно, около пятидесяти. В неверном свете уличного фонаря Любовь Ивановна все-таки успела разглядеть его сухощавое лицо с резкими морщинами, густые брови, тонкий нос, сильно поседевшие усы…

Когда автобус ушел, толпа растаяла сразу же, мгновенно, — они остались вдвоем, словно надеясь, что произойдет чудо и появится еще один автобус.

— Она забыла вас поблагодарить, — сказала Любовь Ивановна. — Спасибо.

— Вам тоже в Стрелецкое? — спросил тот, и Любовь Ивановна улыбнулась, с трудом растягивая замерзшие губы.

— Совсем как в том анекдоте. Двое опоздавших смотрят на хвост уходящего поезда, и один спрашивает второго: «Вы тоже едете в мягком вагоне?»

Мужчина словно бы ничего не расслышал. Он смотрел на улицу, по которой ходили редкие в этот поздний час машины.

— Пойдемте, — сказал он. — Попробуем уехать на попутной.

— У меня с собой мало денег, — сказала Любовь Ивановна.

Он кивнул:

— Ничего. Не сидеть же до утра на автовокзале.

Вообще-то она могла бы и не ехать в Стрелецкое, а поймать такси, вернуться к подруге, переночевать у нее. Первый автобус идет в шесть с чем-то, она даже успела бы забежать домой и оставить сегодняшние покупки. Но что-то удерживало ее сейчас. Позже она подумает: наверно, я осталась потому, что все мы начали отвыкать от хороших поступков.

Незнакомый мужчина не обращал на нее внимания. Изредка он протягивал руку, пытаясь остановить машину, но те проходили мимо. Ему было холодно. Он поднял воротник плаща и глубже, на самые брови натянул кепку.

— Мы можем простоять здесь и час, и два, — сказала Любовь Ивановна. — Вас же трясет! Пойдемте на автовокзал, там еще продают горячий кофе.

— Ничего, — ответил тот, снова протягивая руку.

…Они ехали в кабине «Колхиды», и Любовь Ивановна сидела между этим мужчиной и шофером. Здесь было тепло и тесно. Она оказалась прижатой к своему случайному спутнику и чувствовала, как мало-помалу его перестает трясти озноб. Шофер попался молчаливый, или уж очень трудной была эта ночная, мокрая от дождя дорога. Молчал и попутчик. Казалось, он даже задремал, согревшись, а ей неудобно было повернуть голову и поглядеть — спит он или нет?

— Как вы? — все-таки спросила она.

— Хорошо.

— У вас дома есть чем согреться? Ну, чай с малиной, водка… И аспирин, конечно.

— Не знаю, — так же коротко ответил он.

Любовь Ивановна подумала: не хочет разговаривать, а я лезу со своими вопросами. Тут же ей стало обидно. В конце концов, это даже невежливо: я беспокоюсь о нем, а он отвечает словно сквозь зубы: «Хорошо», «Не знаю»…

— Вот тебе и раз! — сказала она. — Как это — не знаете?

— Я живу не у себя… У одного товарища. Наверно, не очень-то прилично рыться в его шкафчиках.

— У Жигунова? — неожиданно спросила Любовь Ивановна. Она и сама не могла бы объяснить, почему вдруг вырвался этот вопрос, вернее, даже не вопрос, а утверждение, уверенность, что именно этого человека Жигунов впустил на несколько месяцев к себе потому, что ему пока негде жить.

— Да. — Мужчина повернул к ней лицо. В темноте кабины она все же разглядела его удивленный взгляд. — А я и не догадался, что мир действительно так тесен.

Любовь Ивановна тихо засмеялась — и оттого, что кончилось томительное молчание, и оттого, что она смогла удивить этого человека, заставила его разговориться, и оттого, что она уже знала о нем больше, чем он о ней, и это давало ей легкое, веселое ощущение какого-то, пусть совсем маленького, но все-таки превосходства.

— Это не мир тесен, а Стрелецкое, — сказала она. — Как в большой деревне живем. Вы ведь у нас недавно?

Он кивнул:

— Две недели.

— Тогда пора знакомиться, — сказала Любовь Ивановна.

Он назвал себя: Дружинин, Андрей Петрович, исполняющий обязанности главного энергетика института. Любовь Ивановна, сколько ей позволяла теснота, всплеснула руками.

— Везет — так везет, Теперь у нас с Жигуновым такое полезное знакомство!

— Кажется, я знаю… — негромко сказал Дружинин. — Значит, вы — старший инженер Якушева. Сергей Павлович говорил мне о своей установке и о вас. Но вы рано радуетесь. Я придирчив, и вообще…

Он не договорил. Любовь Ивановна попыталась догадаться, что же означала эта недоговоренность, это «и вообще»? «У меня паршивый характер», или: «Мне не нравится эта самодеятельность», как не нравилась она Туфлину?

— Ну, что ж, — сказала Любовь Ивановна. — Горько было бы ошибиться.

Он промолчал. Теперь, после такого легкого разговора, молчание оказалось томительным.

— Вы на меня обиделись? — тихо сказал Дружинин. — Не обижайтесь. Считайте, что я неудачно пошутил, вот и все.

Впереди уже были видны огни Стрелецкого. Ее дом — крайний справа, при въезде, — светился редкими окнами, кто-то еще не спал.

— Вы подождите меня, — сказала Любовь Ивановна. — У меня есть немного спирта, все-таки вам надо натереться.

— Спасибо. Не надо.

— Совсем?

— Совсем…

Она попрощалась с Дружининым и, вернувшись домой, подумала: какой странный, какой  р а з н ы й  человек. Усталый? Нет, ее поразило не это. У  н е г о  о ч е н ь  б е з р а з л и ч н ы й  г о л о с. Ей казалось, что вдруг она прикоснулась к чему-то, что было уже знакомо ей по себе самой, — к такому же состоянию души, которое шесть лет назад привело в спасительное Стрелецкое и ее тоже…

8

В каждую новую работу обычно втягиваешься постепенно, так что потом трудно определить, когда же и с чего она, собственно, началась. Те несколько недель, которые Любовь Ивановна потратила на программу, уже не воспринимались как начало. Началом для нее были два образца, вынутые из электропечи, — два раскаленных бруска стали, которые Ухарский тут же бросил в ведро с водой. Облако пара взметнулось и растворилось в воздухе. Потом эти бруски разрезали на механическом участке, и Любовь Ивановна сама принесла в лабораторию холодные, некрасивые кубики, у которых уже был свой — первый — номер и свое место в чистой пока, аккуратно разграфленной рабочей тетради.

Никакого ощущения праздничности от этого начала не было. Наоборот, внутренне Любовь Ивановна уже приготовилась к повторяющемуся однообразию испытаний, не зная только одного — сколько это продлится? Год, полтора, два, три? Она заказала разговор с Придольском. Слышимость была отвратительной, она еле узнала голос Маскатова. Пришлось кричать: «Мы начали, будем держать вас в курсе, и еще просьба — пришлите несколько фотографий, тех, с трассы…» Она попросила об этом нарочно: пусть Ухарский и девчонки увидят, ради чего они работают.

Да, теперь все будет повторяться день за днем, день за днем. Они будут греть металл — то медленно, то быстро, — охлаждать его в воде или масле, в жидком азоте или расплавленном свинце, прокатывать, прессовать, рвать на «Инстроне», разбивать на копре, шлифовать, травить кислотами, — а потом, после всякий раз с затаенной надеждой заглядывать в него, в его тайну, через окуляры микроскопа, ожидая увидеть чудо своей победы над ним.

Любовь Ивановна не обманывалась: когда она еще будет, победа, и будет ли вообще?.. И все-таки, в тот первый день, когда лаборантки приготовили шлифы, села к микроскопу с дрогнувшим сердцем.

Нет, конечно, структура не изменилась. Те же крупные зерна, что и на контрольном образце. Неровные сплетения изломанных линий, светлые пятна… Будто с высоты она оглядывала пустынную, сожженную поверхность какой-то планеты, где камни, отглаженные веками, слиплись в одну сплошную массу, через которую не могло пробиться ничто живое. Годами имея дело с бездушным металлом, где-то, пожалуй, в подсознании, она все-таки относилась к нему как к существу, в которое можно вдохнуть душу, заставить его стать таким, каким он нужен тебе. В этом отношении не было ничего мистического. Когда ей удалось завершить ту, прежнюю работу со сталью ХНМС, ей казалось, что кусочек металла, лежавший на ее ладони, вобрал в себя часть ее самой. Это было удивительное чувство, в котором соседствовали радость и усталость, и сейчас она понимала, что снова начался долгий путь, в конце которого радость и усталость должны соединиться снова.

Самым удивительным было то, что Ухарский начал работать! Значит, Туфлину действительно удалось хорошо поговорить с ним? Она глазам не поверила, когда увидела его сверху, с балюстрады, рядом с Жигуновым, возле установки. Без пиджака, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, Ухарский помогал ему. Любовь Ивановна не слышала слов, которыми они обменивались. Жигунов что-то сказал, и Ухарский засмеялся. Они не замечали ее и, казалось, забыли о том, что уже обеденный перерыв, и, если не поспешить в столовую, придется ждать, когда освободятся столики. Но Любовь Ивановна не стала окликать Ухарского, словно побоялась спугнуть его…

В столовой, как всегда, было людно. Обычно, если это удавалось, Долгов занимал ей место, но уже издали она увидела, что за столиком, где сидел Долгов, все занято… Пришлось ждать. Эти ожидания, вообще-то, никогда не были утомительными: всякий раз рядом оказывались знакомые из других отделов, можно было поболтать, но сегодня не оказалось и знакомых. И вдруг она увидела Дружинина.

Он стоял, прислонившись к стене, один, словно в пустоте, и опять Любовь Ивановну поразило то  б е з р а з л и ч и е, которое она уже ощутила в нем несколько дней назад. Теперь, при свете, она могла разглядеть его лучше и не боясь, что он это заметит; он не замечал никого и ничего. Подойти? — подумала она. Неудобно. Я и так начала разговор с ним первой — там, у автобуса…

Обедая, она все так же, издали, наблюдала за Дружининым, который сидел через два столика от нее, за его медленными, неохотными движениями, и в том, как он ел, тоже чувствовалось безразличие: казалось, он делал это по какой-то ненужной обязанности, не замечая того, что ест…

Странно: до конца дня, и по дороге домой, и дома она то и дело возвращалась мыслями к этому человеку с непонятным ей самой беспокойством. Есть вещи, порой даже мелочи, которые замечают только женщины. Любовь Ивановна вспомнила, как он, пообедав, вынул из кармана мятый-перемятый платок и что несколько дней назад, в такую холодину, на нем был только легкий плащ, и как он стоял у стены совсем один…

Она позвонила Ангелине. К телефону подошел Жигунов — Ангелины не было дома, с утра уехала в город за медикаментами.

Прямо расспрашивать Жигунова о Дружинине она не хотела. Шутливо спросила, как ведет себя Ангелина с новым жильцом и сменила ли гнев на милость? Жигунов тихо засмеялся: сменила, и раскладушку велела спрятать на антресоли…

— А я, между прочим, познакомилась с вашим жильцом, — сказала она. — Какой-то он… непонятный, что ли?

— Ну чего там непонятного, — ответил Жигунов. — Настрадался человек, намучился так, что врагу своему не пожелаешь, вот и все.

Конечно, он знал что-то и просто не хотел говорить больше того, что уже сказал.

— Может, — неуверенно начала Любовь Ивановна, — ему чего-нибудь надо? Помочь чем-нибудь?

— Да чем вы ему поможете? — сказал Жигунов. — У него северный полюс внутри…

— А в чем все-таки дело? — не выдержала Любовь Ивановна. — Если, конечно, вам удобно это сказать…

— Обычное дело, Любовь Ивановна, — нехотя отозвался Жигунов. — Трудная была жизнь, и здоровье не то… А ваш-то Ухарский ничего парень, с головой. Мы с ним сегодня хорошо поработали.

Он перевел разговор, и Любовь Ивановна поняла — почему. Ей стало неловко оттого, что так настойчиво расспрашивала о Дружинине, — Жигунов вполне мог расценить это, как простое бабье любопытство.

Больше всех других дней в институте любили среду. С утра подавался автобус, и те, кому надо было в город, в Центральную техническую библиотеку, уезжали на целый день. Сначала среду окрестили «книжным» днем, потом к слову «книжный» добавился «колбасный»: что поделаешь, в Стрелецком случались перебои со снабжением.

Любовь Ивановна ехала в город, сидела у окна и, когда показались Верхние Ручьи, подумала, что вообще-то Володька ведет себя глупо. Вета бывает у нее, забегает по утрам на несколько минут, — Володька же не показывается на глаза с того самого дня. Боится разговоров, упреков или обиделся? Все-таки я наорала на него, назвала испорченным человеком, сама сказала, что не хочу видеть… За все эти недели она видела его лишь однажды, из окна. Он подогнал к подъезду туфлинскую машину и ходил вокруг нее — руки в карманах куртки, ноги бьют по скатам… В штатском он выглядел менее солидно, чем в форме, ей даже показалось — он сильно похудел…

Обо всем, что произошло, она написала в Мурманск — Кириллу, он ответил быстро и так, как Любовь Ивановна ожидала: «Мама, мы ведь уже не маленькие. Если Володька совершил ошибку, научится уму-разуму, если не совершил — порадуемся вместе с ним. Ты же сама писала мне, что эта девушка очень хорошая».

Любовь Ивановна жалела о многом: о своем срыве, о том, что написала Кириллу о Вете самыми добрыми слонами, и о том, что продолжает упорствовать, хотя больше всего ей хочется поехать в Верхние Ручьи и зайти в незнакомый дом, где живет ее сын…

Ей рассказывали, что работы у Володьки не так уж много. Туфлин предпочитает ходить пешком, машиной больше пользуется его жена, и все свободное время Володька копается в институтских машинах, тем более что механиков не хватает, а ему удовольствие. Любовь Ивановна знала, что так оно и есть. Забраться в мотор для Володьки действительно наслаждение, так было всегда, с его детства, и что он счастлив, если ему удается что-то исправить.

Она много раз ездила через Верхние Ручьи, не обращая внимания на обыкновенные рубленые деревенские дома. Сейчас Любовь Ивановна разглядывала крыши с торчащими над ними телевизионными антеннами, резные наличники на окнах, голые палисадники, давно опустевшие скворешни, чувствовала, как начинает пахнуть печными дымками, едва автобус въезжает в село… В одном из этих домов живет Володька. Странно: ведь он горожанин, должна же быть у человека привычка к городским удобствам! Тогда что же увело его сюда? Может, на самом деле любовь, такая мгновенная, которую она сейчас не в силах понять? Неужели подкрался тот нехороший возраст, когда уже не хочется вдумываться и начинаешь судить о жизни чужими мерками, придуманными подчас не очень умными, а то и не очень порядочными людьми?

Конечно, было чистым совпадением, случайностью, что в городе, уже под вечер она увидела Володьку.

Из библиотеки она пошла по магазинам и набрала продуктов на неделю — себе и Ангелине, — две большие тяжелые сумки. Доехала до автовокзала. Сумки больно оттягивали руки. Она поставила сумки прямо на мокрый асфальт, чувствуя, как кровь стучит в голове: не надо было жадничать и набирать столько…

Прямо перед ней, через дорогу стояла бежевая «Волга», и Любовь Ивановна не сразу обратила внимание на человека, который махал ей из окна машины. Просто она не узнала Володьку, а когда узнала и поняла, что он зовет ее к себе, к «Волге», подошла Туфлина (Володька называл ее — Туфля), села, — Володька махнул еще раз и уехал…

Любовь Ивановна почувствовала, как внутри нее все оборвалось. Она не видела улицу. Люди, машины, дома — все это расплылось в глазах и представляло одну бесцветную массу. Это была даже не обида. Пожалуй, ни разу она не испытала такого ощущения, когда хотелось кричать, и очнулась, как после глубокого обморока, удивленно открыв, что ничего кругом не изменилось. Шли люди и машины. Стояли дома. Она ждет своего автобуса, и никому нет до нее никакого дела.

Она еле добралась до дома; не раздеваясь, села в прихожей, не заметив ни того, что здесь горит свет, ни Володькиной куртки на вешалке. Потом медленно сняла туфли, нашарила ногами тапочки, — и не испугалась, не вздрогнула, когда кто-то обнял ее сзади.

— Здравствуй, маман.

Она даже не подняла голову.

— Ты сердишься на меня за сегодняшнее? Зря. Кстати, я ухожу с этой работы.

— Как хочешь, — равнодушно ответила она. Володька опустился рядом с ней на корточки, его голова оказалась вровень с ее головой.

— Не заводись, маман, — тихо попросил Володька. — Это из-за тебя… Туфля не разрешила тебя взять, понимаешь? И вообще, мне надоело возить ее по портнихам, подругам и парикмахерам. Я к ней не нанимался.

Любовь Ивановна повернула голову и поглядела Володьке в глаза. Глаза у него были спокойные. Н е у ж е л и  я  м о г л а  н а  с а м о м  д е л е  п о д у м а т ь,  ч т о  м о й  с ы н  п о д л е ц? Она прижалась к его плечу, к колючему свитеру, — и все плохое ушло, как уходит долгая болезнь, оставляя за собой лишь слабость, которая тоже должна пройти…

9

В институте Володька рассчитался и поступил работать в городе на такси. Вета прибегала к Любови Ивановне по-прежнему, по утрам, чтобы сообщить последние новости: на Володеньку написали жалобу за то, что он повез пассажира по другой улице, а он просто еще не знал дороги короче; Володенька отвез двоих — мужчину и женщину — все такие из себя, в дубленках, прождал двадцать минут, а они так и не вышли расплатиться. Ушли через проходной двор, детишки видели… По комсомольской линии Володеньку уже назначили агитатором… Володенька, Володенька, Володенька!.. Любовь Ивановна мягко подталкивала Ветку к двери: пора разносить почту, а мне на работу. Ветка торопливо чмокала ее и убегала, счастливая оттого, что все так хорошо. Плохо одно — то, что Любовь Ивановна так и не выбралась к  н и м  в гости.

А ей было просто некогда.

Жигунов и Ухарский заканчивали установку, Любовь Ивановна не хотела отрывать Феликса от этой работы и поэтому все испытания вела сама. Она не огорчилась, что результатов на первой серии не было. Пошла к Туфлину, тот долго рассматривал снимки структур, сделанные на микроскопе, перелистал первые страницы рабочей тетради, улыбнулся, развел руками:

— Ну, голубушка, уже легче жить. На целую серию меньше работы! Будем утешаться хотя бы этим. А вот почему ушел Володя, я так и не знаю.

Ей не хотелось огорчать Туфлина, говорить правду. Она сказала, что на такси Володя заработает больше, а ему сейчас очень нужны деньги — есть девушка, собирается жениться… Туфлин кивнул: да, конечно, заработки там хорошие, а вообще-то жаль. Ему очень понравился Володя. Самостоятельный человек. Сейчас у него на машине какой-то въедливый тип, да еще с фамилией, больше похожей на уголовную кличку, — Шамоня… Да, а что с той самой установкой?

Любовь Ивановна удивленно поглядела на Туфлина: он интересуется установкой?

— После нового года сразу же перейдем на нее, — ответила Любовь Ивановна. — Только у меня к вам большая просьба, Игорь Борисович… Скажите нашим энергетикам и технике безопасности, чтоб не придирались.

— Ну уж нет, голубушка! — засмеялся Туфлин… — Я тоже хочу спать спокойно. Наоборот, скажу, чтоб по всей строгости. Мало ли что…

Конечно, он был прав — а Любовь Ивановна боялась напрасно: приемка прошла быстро, спокойно, она сама подписывала акт.

Перед ней стояло сооружение вовсе не изящное, хотя и ярко раскрашенное в два веселых цвета — зеленый и желтый. И все-таки Любови Ивановне казалось, что она присутствует при каком-то сотворении чуда. Она, Туфлин, Дружинин, еще несколько человек, просто любопытные, стояли поодаль. Возле установки оставались только двое — Жигунов и Ухарский. Впрочем, казалось, что Жигунов здесь тоже просто любопытный, он даже руки заложил за спину, будто говоря всем своим видом: а ну, валяй, дружок, покажи, как работает эта хреновина? Ухарский закрепил в зажимах стальной брусок, подвел термопару, включил ток, — и почти мгновенно некрасивая темная полоска металла налилась сначала малиновым, потом красным, потом оранжевым цветом, таким-солнечным и неправдоподобно-нежным, что хотелось дотронуться до нее пальцами.

Туфлин долго тряс Жигунову руку, а тот смущенно отводил глаза: «Да чего тут особенного, Игорь Борисович?» — затем Туфлин обнял за плечи Любовь Ивановну и Ухарского.

— Ну, а теперь с богом, с богом, как говорится!

Когда Любовь Ивановна приподнялась, чтобы поцеловать Жигунова, она не заметила, что лицо у него горит. Вечером ей позвонила Ангелина.

— Слушай, мой-то свалился. Градусник чуть не лопнул — сорок и пять… Ты завтра чем занята?

На завтра у нее была назначена первая серия испытаний на новой установке.

— А ты не можешь договориться с начальством и посидеть у меня до обеда? Мне в город нужно — позарез.

— Хорошо, — сказала Любовь Ивановна. — Что, очень плохо?

— Он сознание потерял, — тихо ответила Ангелина, и, пожалуй, впервые Любовь Ивановна услышала в ее голосе отчаянье. — Понимаешь, никогда с ним такого не было. Врач говорит — двухстороннее. Что-то мне страшно, Любка.

— Перестань, — оборвала ее Любовь Ивановна. — Все будет хорошо. Пусть отлежится. Я приду утром.

— Спасибо, — все также тихо и сдавленно ответила Ангелина.

Конечно, Жигунова никак нельзя было оставлять одного. Утром температура у него немного спала, он лежал измученный, осунувшийся, с седой щетиной на подбородке, мокрым лицом, и много пил, с трудом раздвигая потрескавшиеся от жара губы. Ангелина, уезжая, вдруг заплакала в прихожей. Она боится. Он же молчал, никогда не говорил, что начинает сдавать сердце. Она взялась привести в порядок его одежду, и в каждом пиджаке — пробирочка с нитроглицерином. Пятьдесят седьмой год все-таки. И такую жизнь прожил…

Любовь Ивановна подумала — какую? Странно, ведь я ничего не знаю о Жигунове. Знаю только одно — он очень хороший, очень добрый человек.

— Не терзай ты себя, — сказала она.

— Не могу. Не хочу потерять второго, — шепотом ответила та.

Так она и уехала — со слезами.

Любовь Ивановна подумала — и это странно! Ведь любит, очень любит, зачем же надо было вести себя с ним так все эти годы? Характер? Не хотела чем-то поступиться ради него? Она вошла в комнату. Жигунов глядел на нее, улыбаясь своей тихой улыбкой.

— Уехала Линочка?

— Уехала. А вы постарайтесь уснуть, Сергей Павлович. Как это вас угораздило?

— Так ведь все молодым охота быть. Через двор без пальто бегал… Только это между нами, а то она меня загрызет: «Ах ты, старый козел!»

Это получилось у него очень смешно и похоже.

— Она очень переживает, что вы заболели.

Жигунов вытащил из-под одеяла руку и положил ее на руку Любови Ивановны. Она увидела синее сердце, пробитое стрелой, и снизу надпись: «Лина! Буду помнить вечно!» Жигунов перехватил ее взгляд и нехотя спрятал руку обратно, под одеяло.

— Это я сдуру, в госпитале, еще в сорок первом…

— Вы что же — с сорок первого? — удивилась она. Жигунов поглядел на Любовь Ивановну как-то сбоку, недоверчиво.

— А она ничего вам не рассказывала?

— Вы лежите спокойно, — торопливо остановила его Любовь Ивановна. — Много рассказывала, конечно.

— Нет, — улыбнулся Жигунов. — Наверно, не все.

И Любовь Ивановна поняла, что Жигунова ей не остановить, что вот сейчас для него наступила, быть может, самая сладкая минута — вспоминать, снова перебирать в памяти все с самого начала — все богатство, принадлежащее только ему одному, но которым он был готов щедро поделиться с ней.

ЖИГУНОВ

До войны Сергей Павлович Жигунов успел поработать на механическом заводе всего полтора года. Был он одинок, молод, жил в общежитии — двадцать коек одна к другой, а посередине комнаты стоял таз, куда в дождливую погоду с потолка текла вода. В общежитии были разные люди: одни копили деньгу, но не от жадности, а чтобы помочь родным в деревне, другие спускали получку за два-три дня, третьи жили спокойно, размеренно, четвертые были просто безоглядны: прошел день — хорошо, чего заботиться о завтрашнем?

Жигунов ничего не копил, не пропивал и не был ни размеренным, ни безоглядным. Многие считали, что он вообще с приветом — этакий молчун, — не то впрямь стукнутый пыльным мешком из-за угла, не то блаженненький какой-то, леший его разберет! На танцы не ходит, в пивную его трактором не затащишь, с девчонками не гуляет, а если кто-нибудь нарочно заводил при нем разговор с «картинками» — краснел, как помидор на грядке. Факт, блаженненький! Одних это смешило, других раздражало, но скоро на него вообще перестали обращать внимание. Живет себе — ну и пусть живет, кому какое до него дело.

В июне сорок первого, однако, его проводили на фронт, как других. И обнимали и клялись писать друг другу, хотя те, кто оставался на заводе по броне, думали: я-то еще выживу, а вот как ты?..

В первом же бою Жигунов был ранен, и на санитарной «летучке» его из Крестцов повезли в Боровичи, в госпиталь.

«Летучка» была составлена из наспех оборудованного товарняка, и в том вагоне, где ехал Жигунов, остро пахло хлевом — раньше в нем перевозили скот.

На каждой остановке выносили умерших. На весь эшелон был только один врач, и он не мог переходить из вагона в вагон, пока состав двигался. Если в пути кому-то становилось плохо, помочь ему не мог уже никто…

На одной из остановок в вагоне, где лежал Жигунов, появилась девушка в ватнике, надетом поверх грязного, в бурых пятнах, халата, и, оглядев раненых, весело сказала:

— Ну, кто меня замуж возьмет?

Кто-то засмеялся, кто-то ответил угрюмо и гадко, что, дескать, таких невест, как ты, до самой Москвы… Она не обиделась, сняла ушанку и, тряхнув головой с коротко стриженными волосами, крикнула кому-то в открытую дверь:

— Валя, давай мои шмутки!

Снизу ей протянули санитарную сумку и гармонь, тут же поезд тронулся, и со своих нар Жигунов смотрел, как девушка делает перевязки, что-то приговаривая при этом. Наконец очередь дошла до него. Он был ранен в ногу. Осколок рубанул, чуть не угодив в пах, и Жигунову было стыдно обнажаться перед этой девушкой. Она засмеялась и сказала:

— Ну, ну, не балуй! Подумаешь, какое сокровище прячет!

Он лежал, краснел, знал, что краснеет, и от этого краснел еще больше. Ему было больно, но куда мучительнее было чувство стыда. Жигунов ощущал руки девушки на своем теле, и ему казалось, что вот-вот он потеряет сознание. Жигунов лежал, отвернувшись к стенке, пахнущей коровьим потом и карболкой, и только тогда, когда медсестра кончила перевязку, повернулся и увидел, что она смотрит на него удивленно и пристально.

— Ну что? — спросила она. — Выжил? Больно было?

— Нет, — соврал он.

— Больно, — сказала она. — Я знаю. Ах ты, хороший ты мой!

Нагнувшись, она поцеловала Жигунова в щеку, и снова его будто бы обожгло. Девушка отошла от него и занялась другим раненым. Тогда Жигунов, приподнявшись на локте, сказал:

— Хочешь, я тебя замуж возьму? Поправлюсь — и поженимся.

Он сказал это так серьезно, с такой убежденностью, что девушка не сможет отказать, и так явственно, что в вагоне сразу стало тихо. Ему казалось, даже колеса перестали стучать на стыках. Но девушка не успела ответить, только повернулась к нему, как кто-то сказал из другого конца вагона:

— Вот уж верно, что дураков не сеют, не жнут, а сами родятся! Да скрозь нее таких, как ты, рота прошла, а то и более.

Теперь не успел ответить Жигунов. Теперь кричал весь вагон — кричали тому гаду, и невозможно было разобрать, что же кричали. Что таких надо ставить к стенке без приговора, что такой хуже фашиста и что до него, падлы, еще доберутся там, в госпитале…

— Тихо! — скомандовала медсестра. Она улыбалась, и то, что она улыбалась, потрясло Жигунова. Когда стало тихо, она снова подошла к нему.

— Понимаешь, — сказала она. — Это я так, для шутки, о замужестве-то. Чтоб настроение поднять. А вообще-то я замужем. Муж у меня лейтенант, еще до войны, понимаешь?.. Ищу, ищу и никак не найду… Так что ты извини меня, пожалуйста.

Потом она сидела у него в ногах, играла на гармошке — «от себя» и по заказу, — и Жигунову было тепло и сладко от того, что эта молодая женщина сидела именно с ним, как бы выделив его из всех остальных раненых. Боль, стыд, а потом и злость на того сукиного сына прошли и забылись. Он испытывал восторг перед тем, что рядом с ним, так близко, что он чувствовал ногой ее бедро, сидела  о н а, и когда  о н а  поднялась (поезд замедлил ход), Жигунов все-таки спросил, как  е е  зовут.

— Ангелина, — ответила  о н а. Очевидно, ответ предназначался только ему, Жигунову, но его услышали и другие, и с верхних нар донеслось:

— Ишь ты, имечко-то какое! Ангелина… Вроде ангела, стало быть…

Только в Боровичах, когда выгружали раненых, Жигунов еще раз увидел Ангелину, забился на носилках, крикнул ей, но она не услышала. С отчаяньем, с острым чувством невозвратимой потери он крикнул еще и еще раз, но его уже несли, укутанного в одеяло, и тогда Жигунов замолчал и заплакал — от этой потери и собственного бессилия. Потом, на госпитальной койке, два с лишним месяца, с тайной надеждой глядел на входящих сестер: не она ли? Может, запомнила, может, забежит на минутку? — больше ему ничего и не было надо. Но Ангелина не появилась…

Еще через месяц ему дали отпуск, но ехать Жигунову было некуда. Он остался в Боровичах. Опираясь на палочку, ходил по городу, переходил по льду через Мгу и направлялся к вокзалу, зная, что та «летучка» никогда не придет — немцы уже давно перерезали дорогу…

После комиссии его направили в ПАРМ-3[1].

— На войне, товарищ Жигунов, не только солдаты нужны, — объяснили ему, когда он пытался уговорить врачей отправить его в свою прежнюю часть. — Рабочие тоже. Так что не хватай нас, парень, за глотку, понял?

Возможно, он нашел бы Ангелину раньше, может быть, даже сразу после войны, но в конце мая сорок пятого года его вызвали к комбату и комбат сказал, что Жигунову придется еще послужить. Есть приказ маршала Жукова — отремонтировать немецкие рыболовные тральщики. Надо кормить население. Какое? Ну, конечно же, местное. Немцев то есть. А поскольку ты не семейный, то вот и поедешь на побережье. Комбат отдал ему документы с указанием, куда надо ехать, но ошеломленный Жигунов не запомнил названия не то города, не то поселка. Какой-то «…хамф» или «хафен», черт его запомнит!

Конечно, он огорчился. Устал. Да что там устал? Вымотался, можно сказать, за эти три года, но все-таки понимал, что комбат прав, и остаться надо именно ему, раз дома его никто не ждет. То, что он увидел и услышал через несколько дней в этом самом «хафене», напрочь смело все его огорчения.

С разных концов Германии прибывали солдаты, и Жигунову никогда прежде не приходилось встречаться с таким количеством возбужденных, отчаянно матерящихся и готовых лезть на стенку людей.

Это были в основном рыбаки — мурманские и астраханские, черноморские и ладожские, и почти у каждого дома были заждавшиеся семьи, и сами они заждались и измучились, прежде чем дошли до вот этой самой Германии, выжили, победили, черт возьми, сделали святое дело, и теперь им по всем человеческим правилам надо было домой — ан нет! Им, выполнявшим все приказы, даже если идти на смерть, им казалось, что этот приказ маршала и несправедлив, и жесток. У них дома тоже голодные рты, и крыши прохудились, и бабы сколько лет не рожали, — так почему же именно они, выжившие и победившие, должны работать здесь, в этой окаянной стране, да еще  к о р м и т ь  н е м ц а! Вкалывать на всяких там фрау и киндеров, мать их так, на ихних мутер и фатер, хотя иные фатер еще не забыли, наверно, как блажить во всю глотку «хайль» и радоваться посылкам с русским салом.

Как-то один парень все-таки сорвался. Вытащил из кармана маленький трофейный браунинг, открыл пальбу, потом приставил ствол себе в грудь — слава богу, Жигунов оказался поблизости и стукнул его по руке снизу вверх: пуля ушла в потолок. Жигунову пришлось скрутить этого парня. Браунинг он отобрал. Парень лез к нему целоваться и ревел белугой.

Потом Жигунов старался держаться ближе к нему — мало ли что еще взбредет сдуру? — но тот, протрезвившись и узнав, что натворил, только хватался за голову и качался из стороны в сторону. Парень был мурманский, звали его Егор Епимахович Балуев, из поморского рода, и сам успел хватить соленой водички, и тресочки половить, и зубатки, и палтуса. До войны капитану их БРТ-18 положили на китель «Трудовика», а ему — медаль «За трудовое отличие», мальчишке-то!

— Вот ведь как! — удивлялся Жигунов. — Тебе медаль, а ты стреляться!

— Обидно, — отворачивался Егор. — Европу, можно сказать, освободили, себя не жалели, а тут…

— Раз надо, значит, надо, — примирительно объяснял Жигунов. — Начальству видней все-таки» Может, это мы с тобой чего-нибудь недопонимаем. А Жуков — голова, он зря ничего не сделает, а то еще с самим Иосифом Виссарионовичем посоветуется.

В разговор вмешался длинный и худой сержант с землистым лицом и маленькими, угрюмыми, глубоко спрятанными глазками. В любой большой группе людей непременно найдется такой, который никогда ни с кем не согласен, который обязательно испортит всем настроение, а потом замолчит, будто любуясь и наслаждаясь сделанным:

— Хрен мы понимаем! Тут политика, ясно? Дескать, смотрите, друзья-союзнички, какие мы хорошие! Фрицы хотят ушицу хлебать? Пожалуйста! Ешьте рыбку на здоровьице, да еще с нашим же хлебушком! Политика, говорю я.

Жигунов знал уже, что у длинного семья в Кобоне и что никаких трофеев он не признает, кроме простых швейных иголок. Как-то он спросил длинного, зачем ему столько иголок, и тот, усмехаясь, ответил:

— А я из этих иголочек себе новый дом построю. Не улавливаешь суть? Жена писала, они у нас нынче по трешке за штуку идут. И на коровенку еще хватит.

У него был целый чемодан с этими иголками.

Но все-таки Жигунов, быстро привыкавший ко всему, что в последние годы отпускала на его долю судьба — будь то госпитальная койка или полуразрушенный дом, землянка или ПАРМовский «студебеккер» с движком Л-6, который он обслуживал и возле которого, бывало, спал, прижавшись боком к медленно остывающему металлу, — Жигунов и сейчас быстро привык к пустующей школе, где размещались солдаты — рыбаки и ремонтники, — к мирной тишине приморского немецкого городка, который война обошла стороной и потому до противности чистенького, и к работе тоже привык. Ему и здесь приходилось возиться с движками, только немецкими, в которых нетрудно было разобраться. Напарником у него оказался первостатейный сачок Гришка Овсянников, который заваливался где-нибудь в укромном уголке с обязательной присказкой: «Лучше кашки не доложь, а с работой не тревожь», — и дрыхнул, как сурок в норе, словно отсыпаясь за всю войну. Жигунова это не сердило. Он любил работать один, чтобы ему никто не мешал. И, работая, он уже не думал, для чего и зачем он работает сейчас, — он просто делал привычное дело, вот и все.

Ремонтникам был дан короткий срок — месяц. Они уложились в три недели. Какой-то полковник приехал на «опель-адмирале» и пожал руку каждому. Но тральщики вышли в море не сразу. Где-то в пути застряли сети, не были готовы распорные доски, не хватало лебедочных тросов. Это было уже не дело ремонтников, и времени у них оказалось — вагон. Втайне Жигунов подумывал, что вот теперь-то их отпустят, демобилизуют вчистую, и двинут они по домам. Когда тот полковник жал ему руку, Жигунов не выдержал и спросил:

— Значит, можно вещмешки собирать, товарищ полковник?

— Придется подождать, — улыбнулся тот. — На тральщиках нужны механики, а где ж мы лучше вас найдем?

— А ежели, к примеру, я моря боюсь и как топор плаваю? — спросил Гришка. Полковник снова улыбнулся и ответил, что как же это может быть? Такой орел, на войне ничего не боялся, а моря испугался? Да и какое это море? Смехотура одна: курица вброд перейдет и попку до самой Скандинавии не замочит, а ты — бояться? Для настроения полковник добавил еще несколько соленых словечек, с тем и уехал, но настроение у всех было все-таки кислое.

Не таким уж тихим оказался этот приморский городок. Солдатский телеграф передавал, что здесь скрываются недобитые эсэсовцы, в соседнем лесу орудуют «вервольфы», что… Слухов было много. По ночам и впрямь были слышны далекие автоматные очереди. Но Жигунову не хотелось верить в слухи. Он просто не мог представить себе, как это уже после такой войны могут гибнуть наши ребята.

Но в глубине души он все-таки испытывал страх, который был понятен ему там, на войне, в первой и единственной атаке, когда надо было оторвать ватное тело от спасительной земли, побежать вперед с отчаяньем обреченного, уже зная, уже чувствуя, что вот они — последние секунды жизни, и сейчас не станет  н и ч е г о. И все-таки он бежал тогда вперед, потому что через страх, как весенний росток через окаменевшую почву, пробивалось другое чувство, отличавшее его от животного, — чувство того, что это  н а д о.

Но теперь это было уже  н е  н а д о, это было нелепо — погибнуть после войны, — и когда исчез Гришка, когда его хватились утром, у Жигунова мелко и противно задрожали ноги, и с низа живота поднялся холод. Доложили старшине. Тот побежал в комендатуру. Но Гришка пришел в школу сам.

Никто не ругал Гришку. И Жигунов его тоже не ругал. Он сам был уже не тем Жигуновым, о котором говорили: «Пыльным мешком из-за угла вдаренный». Война — на то она и война, да и годы подросли… В селе, где размещалась его ремонтная мастерская, он познакомился с одной вдовой, и два месяца спустя уезжал из этого села со стесненным сердцем. Потом была еще одна вдова, уже полька, и ее тоже он вспоминал с чувством благодарной нежности. Поэтому он и не ругал Гришку, но сердился, если вдруг тот начинал говорить о женщинах грязно, да еще ковыряя в зубах спичкой.

— А что? — незлобиво огрызался Гришка. — Теперь этого товара на всех нас аж до второго пришествия хватит. Нынче они самого замухрышного мужика на руках должны носить, а мы-то с тобой — кто? Солдаты-победители, понимать надо!

Потом, много лет спустя, Жигунов признается Ангелине, что именно Гришка подбил его пойти к фрау. Делалось это очень просто. Когда тральщик возвращался с лова, надо было завернуть в газету пару-тройку хороших рыбин и направиться к ратуше. Там взад-вперед ходили, будто прогуливались, женщины, можно было выбрать любую, сказать: «Фиш» — и она пойдет впереди тебя, домой.

Так Жигунов и сделал. Он шел позади худенькой женщины, нес в свертке две трески, и на душе у него было паршиво, будто вот сейчас он изменял сам себе, но все-таки шел, на ходу отмечая, что немочка вроде бы ничего, только уж больно тощая. Несколько раз она обернулась, словно проверяя, идет ли за ней этот русише зольдат, чисто выбритый и пахнущий дешевым одеколоном. Он глуповато улыбался в ответ — дескать, не беспокойся, как тебя там, никуда я не денусь.

Он поднялся за ней по узкой лесенке, тяжело и прерывисто дыша. На лестничной площадке немка приподнялась и поцеловала его в губы, он даже не успел ответить на поцелуй. Потом она быстро открыла дверь и сказала шепотом: «Комм. Комм хир…» — это он понял. Сверток с рыбой он положил на тумбочку в прихожей и шагнул в комнату, не сводя глаз с быстро раздевающейся женщины и чувствуя, как его начинает трясти. Она что-то сказала тихо и ласково, и Жигунов уже двинулся к ней, когда вдруг ему почудились какие-то звуки, доносившиеся из-за двери в соседнюю комнату. Он отрезвел мгновенно, рука сама выхватила из кармана браунинг, тот самый, из которого недавно хотел застрелиться Егор. Ударом ноги Жигунов распахнул дверь и тут же прижался к косяку, чтобы не попасть под пули, если оттуда начнут стрелять. Но выстрелов не было. Каким-то боковым зрением он увидел расширенные от ужаса глаза женщины, но она смотрела не на него, а мимо него, в ту комнату. Тогда он тоже быстро поглядел туда…

Там, на кровати, свесив культяшки ног, сидел мужчина, и с двух сторон к нему жались двое детишек. Не опуская браунинг, Жигунов вошел в комнату. Он слышал, как за его спиной заплакала женщина, но не обернулся. Дети глядели на него снизу вверх, а калека прижимал их к себе, пытаясь закрыть им ладонями глаза… Жигунов молча повернулся, вышел в прихожую, открыл дверь и только на лестнице спрятал пистолет. Через три дня, вернувшись с моря, он постучал в эту же дверь, и ему открыла та же самая женщина. Он протянул ей сверток с хлебом и рыбой, — там была целая буханка и штук пять или шесть крупной камбалы, — и немка улыбалась уже совсем иначе, что-то говорила, но он не понимал. Должно быть, приглашала зайти. Жигунов крутил головой и повторял: «Найн, найн, данке, как-нибудь в другой раз».

И после, возвращаясь с моря, он всегда шел сюда, нес хлеб, рыбу, а то и банку с тушенкой, но не заходил, а Гришка был уверен, что Жигунов темнит и как последний фрайер не хочет познакомить его со своей бабой, наверно, от страха, что он отобьет ее у Жигунова.

Но главным в то время для Жигунова было все-таки не это. Главной была работа.

Они уходили в море на три-четыре дня, и три-четыре дня Жигунов почти не выбирался из машинного отделения. Гришка — сукин сын и сачок, каких еще свет не видал! — сменял его от силы часа на два, чтобы Жигунов мог поспать, а потом начинал ныть: то его укачивает, то башка трещит, спасу нет, то еще чего-нибудь… На это он был, конечно, великий мастер. Но Жигунов по-прежнему не обижался на него. Он любил работать.

И еще он любил выходить наверх, на палубу, когда ребята выбирали трал. Мешок, набитый рыбой, нависал над рыбоделом. Кто-то дергал за линь, и живая, трепещущая ртуть устремлялась вниз. Для Жигунова это было праздничным зрелищем. Это был для него как бы видимый результат его собственного труда. Вот эти центнеры и тонны были главным для него. Очереди в магазины, куда завозили рыбу, вызывали в нем и жалость и радость одновременно. Эти два чувства как бы смешивались, проникали одно в другое: жалость — потому, что в очереди стояли голодные, радость — оттого, что и он, Жигунов, может сегодня накормить их.

На причале был сооружен щит, вернее, не щит, а грифельная доска, принесенная из той школы, где теперь жили рыбаки. Старшина раздобыл в городе художника. Испуганный пожилой человек с бородкой пришел на причал, а старшина нес за ним его этюдник. Нашелся и переводчик, который с грехом пополам растолковал художнику, что́ он должен написать на этой доске русскими буквами. Художник положил доску, лег на нее, прочертил ровные строчки и начал выводить, заглядывая в бумажку: «График соцсоревнования».

Теперь после каждого рейса рыбаки толпились возле этой доски, и разговоры были всякие: «первый»-то, оказывается, тридцать пять центнеров взял, а мы только двадцать с лишком, а «шестой» уже перевалил за двести — это за пять рейсов! — вот и нам бы так, да там капитан — хват мужик, раскопал здесь немецких рыбаков, они и показали ему, где надо тралить, а наш лопух до этого не допер, вот и берем по двадцать…

Такие разговоры напоминали Жигунову завод в Большом городе, когда точно так же рабочие толпились у доски соцсоревнования, ругали одних, хвалили других, посмеивались над третьими. Это было для него, — да и не только для него! — возвращением к привычному, мирному, уже полузабытому прошлому, такому близкому сейчас.

Вот это и оказалось главным.

Но однажды, под вечер, когда он сменил Гришку и сидел возле машины, тральщик резко качнуло. До Жигунова донесся гул, грохот, он выскочил на палубу, увидел уже оседающий белый столб и в середине его что-то изломанное, не похожее ни на что. Сознание отказывалось принять случившееся.

— Кто? — хрипло спросил он.

— «Пятый», — ответил посиневшими губами Гришка.

«Пятерка» напоролась на мину. Теперь было уже все равно, оказалась ли мина плавучей, или акустической, или ее сорвали тралом с минрепа, наша она была или немецкая, — сейчас это уже не имело ровным счетом никакого значения.

Они все-таки подошли к месту аварии, но спасти так никого и не удалось… Там плавали только щепки да лиловые, с радужными разводьями полосы солярки. Жигунов вспомнил, что на «пятерке» служил тот, длинный. Вот тебе и иголки по трешке за штуку, вот тебе и новая изба, вот тебе и коровенка…

Покружив на месте гибели «пятерки» с выбранным тралом и каждую секунду ожидая нового взрыва, они отошли и снова выметали трал: там, на берегу, их ждали очереди у магазинов, и не только в городке, а в Берлине, и Дрездене, и Лейпциге, и в маленьких поселках, которые не на всякой карте сыщешь, но где тоже жили и ждали их рыбу голодные люди.

На базу они вернулись под вечер. В тот рейс их «двойка» взяла более тридцати центнеров, отличный улов, если учесть, что под конец их все-таки поболтало неожиданной» волной.

Жигунов находился на палубе, смотрел, как заводят концы, а в глазах у него все стоял и стоял белый, но не оседающий, а как бы навсегда застывший теперь в его памяти, водяной столб…

Он плохо помнил, как спрыгнул на причал. Это произошло независимо от его воли. Здесь еще не знали о гибели «пятерки» — на тральщиках не было рации.

Жигунов спрыгнул потому, что увидел сидящих неподалеку трех немцев. Они курили и глядели на судно, а Жигунову казалось, что смотрят на него — трое в серо-зеленых узких солдатских фуражках, — и он пошел к ним, трясущийся от ненависти, какой не испытал, пожалуй, за всю войну.

Нагнувшись, он подобрал железный шкворень и, приближаясь к немцам, прикинул его в руке, — э т о г о  н а  н и х  х в а т и т. На всех троих.

Теперь немцы глядели действительно только на него. Он подходил медленно, чуть покачивая шкворнем, и двое поднялись.

Нет, глядели на него только эти двое, — третий, с обожженным лицом, с перекрученной ожогами кожей, был слеп. А у тех двоих были костыли. Слепой что-то спросил, ему не ответили — двое стояли, опираясь на костыли, и жалко, заискивающе улыбались Жигунову.

Он не слышал, как сзади подбежал Егор.

— Ты что? — крикнул Егор, хотя можно было и не кричать. — Сдурел?

— Уйди, — прохрипел Жигунов.

— Брось! Слышишь, кому говорю? Брось железку! Не видишь, что ли? Они свое уже получили.

Жигунов выматерился и, бросив в воду шкворень, пошел обратно, к судну. Его пошатывало. Ему казалось, что из него все вынули, и там, внутри, у него пустота — ничего нет…

В следующий рейс они взяли под сорок центнеров, и на грифельной доске их «двойка» была аккуратно выписана мелом — на самом верху…

И все это время — еще два года, что он служил в Германии и ходил в море за рыбой, — Жигунов с растущей тоской вспоминал санитарную «летучку», Ангелину, и ее быстрый поцелуй, и как она сидела у него в ногах и играла на гармошке, — все, все это память хранила с удивительной отчетливостью. Чувство безнадежности появилось потом. Он боялся даже подумать, что война есть война, тем более  т а к а я  война, и мало ли что могло случиться с Ангелиной за эти беспощадные годы. Надо было как-то сломать самого себя, заставить себя не думать об Ангелине, не мечтать о встрече и не воображать, как они встретятся, — он воображал это, и каждый раз по-новому, словно пытаясь убаюкать свою тоску.

Только два года спустя он вернулся в Большой город. Ему было уже двадцать шесть, он отпустил усы и поэтому казался старше своих лет.

На заводе работали новые, незнакомые ему люди. Общежитие, в котором он когда-то жил, было разрушено во время одной из бомбежек. Жигунову предложили устроиться в красном уголке цеха, где уже стояло несколько коек. Вечерами он ходил на стройку — тем, кто работал на стройке, обещали жилье вне очереди.

Он не жалел, что не поехал в Мурманск вместе с Егором, хотя тот чуть не плакал, уговаривая его ехать вместе. У его родителей была комната. В разрушенном Мурманске, где уцелело всего шесть или семь домов, — роскошь неслыханная! Как-нибудь устроились бы. «Заработки у рыбаков, — говорил Егор, — нынче такие, что и во сне не снились, да и вообще  в о з л е  р ы б ы  не пропадешь». Жигунов качал головой. Эта рыба была ему уже поперек горла, век бы ее не видеть! «Поехали, — убеждал его Егор. — Ну, куда ты в белый свет, как в копеечку? Ни кола у тебя, ни двора…» Вот тогда-то Жигунов и рассказал Егору, почему ему сейчас в Мурманск никак нельзя. Он должен найти Ангелину. Или хотя бы узнать, что с ней. Он поедет в Боровичи, в Крестцы, а то и в Москву… Должны же там сохраниться хоть какие-нибудь документы?

— Ты даже ее фамилии не знаешь, — досадливо сказал Егор. — Придумал себе невесть что!.. К тому же она замужем была — так? А может, и сейчас замужняя, зачем же тебе в чужую семью лезть?

Он был рассудителен, Егор, — не то что два года назад, когда, осатанев от трофейного шнапса, рванул из кармана браунинг.

— Мне б только глазком поглядеть, — вздохнул Жигунов.

— Хреновина с морковиной! — мрачно усмехнулся Егор. — Глазком ему поглядеть!

Вот такой был у них разговор, и Жигунов уехал в Большой город, а Егор к себе, так и не уговорив друга, хотя, конечно, он был прав — вдвоем им было бы куда легче.

По ночам Жигунов писал.

Но разыскивал он не Ангелину, а врача Кацмана, который был на той «летучке». Эту фамилию он запомнил. Он разыскивал его давно, но ответов попросту не было. Теперь же он был уверен, что разыщет Кацмана, но все рухнуло, когда через два месяца пришло письмо: военврач Кацман, Соломон Борисович, погиб в 1943 году на Ленинградском фронте.

Жигунов продолжал писать, и каждое воскресенье ходил на главпочтамт, к окошечку с надписью: «Выдача корреспонденции до востребования». Теперь он искал раненых, которые лежали с ним в боровичском госпитале и чьи адреса, конечно же, не сохранились. Он помнил только пять или шесть фамилий, и то не был уверен, что запомнил их точно. И когда девушка протягивала ему очередное письмо-ответ, он торопливо надрывал конверт, всякий раз думая — в о т  о н о! — но это было не оно, не то, которое он ждал.

Егор тоже писал ему, продолжая звать к себе. Прислал карточку — снялся с женой. «Через полгода стану папашей, а о том деле, что ты мне говорил, зря ты все это…» Девушка на почте, которая выдавала Жигунову письма, строила глазки по всем правилам: взгляд на него, потом смущенно на кончик своего носа и наконец вниз, в пол. Неожиданно для себя Жигунов пригласил ее в кино. После кино она позвала его к себе — стол был уже накрыт, и музыка была — патефон, и девчонка показалась ему ничего из себя. Впервые о Жигунове кто-то позаботился, впервые он видел такую уютную комнату, и впервые пожалел о том, что столько лет у него украла война.

Девушка, опустив глаза, тихо сказала: «Останься», и он остался.

Она была ревнива, допытывалась, от кого он ждет писем, что это за Лина, которую он не забудет (увидела татуировку на руке!), через месяц ударилась в слезы и сказала, что беременна…

— Ну, перестань плакать, — сказал Жигунов. — Что я, сволочь какая-нибудь! Ну, давай поженимся.

Насчет беременности она наврала. С работы она ушла, благо деньги у Жигунова были, а еще через месяц вовсе укатила с подружкой на юг. И в это время Жигунов получил письмо — т о  с а м о е…

Писал ему один бывший сержант, с которым Жигунов лежал в госпитале. Каким-то чудом жигуновское письмо разыскало его на Урале, хотя посылал его Жигунов в Белоруссию. «Как же забыть мне Ангелину Коржову, — было в ответе, — если она до самой победы служила в нашем дивизионе, и ее саму два раза ранило, а она возвращалась. Живет она сейчас, считай, почти рядом с тобой, село Стрелецкое Большегородской области, работает медсестричкой. Так что если свидишься, опиши мне, как она и что. Может, подсобить надо…»

Коржова! Значит, ее фамилия Коржова! В ту пору до Стрелецкого автобусы еще не ходили. С утра, в выходной, Жигунов пошел пешком. Часа через полтора его подобрала попутная машина…

Конечно, она не узнала Жигунова. Да и он, если бы встретил Ангелину на улице, вряд ли узнал ее. В памяти Жигунова была стройная молодая женщина, ее стройность угадывалась даже под толстым ватником, — теперь же он увидел располневшую и сильно подурневшую женщину с сединой в волосах, с хриплым голосом курильщицы и резкими, мужскими движениями. И все-таки это была она, Ангелина, та самая Ангелина, о которой он неотвязно думал годами, искал и вот наконец-то нашел.

Она была дома. К этому дому Жигунова охотно привели мальчишки.

— Значит, не припоминаете? — в который раз с надеждой спрашивал Жигунов. — Ну, конечно, я не в обиде, столько лет прошло!.. Разве же всех упомнишь?

— Ты садись, если пришел, — сказала Ангелина.

— Я… не просто пришел, — сказал ей Жигунов, не садясь. — Я тебя давно искал…

— Зачем? — удивилась она.

— Не знаю, — тоскливо сказал Жигунов. — Значит, надо было…

— Зачем надо? Ну, чего загадками говоришь?

— Я не загадками, — глядя в сторону, сказал Жигунов. — Понимаешь, я тебя потому искал, что… Ну, одним словом, перевернула ты меня тогда.

— Ну, даешь, солдат! — засмеялась Ангелина. — В любви, что ли, приехал признаваться? А у меня, между прочим, муж был.

— Ну и что? — тихо буркнул Жигунов.

— Считаешь, что война все списала? — усмехнулась Ангелина. — Ничего она не списала и не спишет.

Жигунов молчал. Ему необходимо было немного помолчать, чтобы прийти в себя после  т а к о й  встречи. Сколько раз он представлял себе, как они встретятся, но меньше всего ожидал увидеть эту огрубевшую, подурневшую женщину с папиросой в уголке густо крашенного рта. Помада на мундштуке была как кровь.

Ангелина сидела напротив Жигунова через стол, временами всматриваясь в гостя, будто все-таки стараясь вспомнить его, и не могла, и это приносило ей боль, потому что было видно, как Жигунов хочет, чтобы она непременно вспомнила его.

— Ты тогда говорила, что мужа потеряла, — начал Жигунов, — лейтенант, кажется? Ты его нашла, мужа-то?

— Мужа! — снова усмехнулась она. — Четыре года врозь — такого ни один мужик не выдержит.

— Может, и выдержит, если…

— Не болтай! — оборвала его Ангелина. — Сам-то ты святой, что ли?

И вот тогда, не понимая, зачем он это делает, сбивчиво и торопливо Жигунов начал рассказывать ей все про себя, понимая уже, что видятся они в последний раз и что, если он не расскажет, на душе у него будет висеть та тяжесть, которую он таскал столько лет и которая сейчас была еще тяжелее, потому что все в его мирной жизни, в общем-то, пошло сикось-накось…

Ангелина слушала его, не перебивая, и даже тогда, когда он кончил говорить, долго молчала.

— Вот что, Жигунов, — сказала она наконец, и Жигунов вздрогнул, потому что сейчас она должна была вынести приговор. — Ничего ты в жизни так и не понимаешь. Я все равно своего мужа буду ждать, так что ты не надейся… Хороший ты мужик, Жигунов. Только уходи от меня, а?

Он поднялся. Может, она не расслышала, что я говорил ей, как искал, как верил, что найду? Уже трясясь в кузове грузовика, идущего в город, он не переставал потрясенно думать: что же произошло? Как получилось, что он увидел совсем другого человека, которому совсем не нужен?

Жена? Он ее не любил, да и она не любила его. В очередной ссоре она прямо сказала Жигунову:

— Думаешь, ты у меня единственный?

Он сидел, сжимая голову руками, ощущая чуждость того, что его окружало — чужие стены, чужой стол, чужой стул, чужая женщина — его жена, и сам он живет сейчас какой-то не своей, а чужой жизнью.

Он будет терпеть еще год. Потом соберет чемодан и уедет в Мурманск, к Егору, чтобы уже никогда не возвращаться в эти края. Т а к  ему казалось в ту пору. Еще через четыре года он напишет Ангелине, поздравит ее с Днем Победы. Ответ придет быстро — тоже поздравление и приписка: «Муж все-таки вернулся ко мне, да нет мне, счастья. Заболел и умер, вот уже с три месяца. А ты меня прости, если я тогда была с тобой не так». Жигунов рассчитался и, как ни ругал его Егор, как ни обзывал по-всякому, как ни уговаривали его остаться друзья и начальство, — уехал в Стрелецкое.

10

Первая же серия испытаний на жигуновской установке принесла и первую неожиданность. После термообработки на одном и том же бруске аустенитное зерно менялось неравномерно, и, если бы Любовь Ивановна не знала, что все шлифы изготовлены из одного и того же бруска, она бы сказала, что лаборантки перепутали образцы. Вместе с Ухарским она снова и снова грела сталь, и все повторялось: снимки упорно показывали — зерно измельчалось неравномерно…

Ухарский заметно нервничал, решил, что виной этому неравномерность охлаждения. Они попробовали охлаждать раскаленный брусок мгновенно, целиком, — и все равно ничего не получилось. Любовь Ивановна была уверена, что они ставят  г р я з н ы е  опыты, но прошла неделя, а она так и не могла понять, в чем же их ошибка.

Конечно, Жигунову она не говорила ничего — человек выздоравливает, ну и пусть выздоравливает спокойно. И все-таки где-то в глубине души она сомневалась — может быть, все наоборот? И виной всему не скорость охлаждения, а нагрева? Значит, неполадки в установке? Она сказала об этом Ухарскому и внутренне улыбнулась — с такой горячностью он начал доказывать, что этого не может быть. Режим выдерживается точно.

— И все-таки посоветуйтесь с энергетиками, — сказала Любовь Ивановна.

Ухарский пожал плечами, ушел и вернулся в ярости.

— Энергетики! Тоже мне — выдающиеся мыслители современности! Посоветовали подкладывать под зажимы скрученные медные проволочки — вроде «жучков», которые ставят в перегоревшие пробки! Говорят — у вас, наверно, неравномерное прилегание… И хоть бы один шевельнулся, хоть бы один отодрал себя от стула, чтобы пойти и посмотреть самому, как и что. Развелось теоретиков! Все и всё знают — пора убивать…

Ухарский повернулся к Зое. На механическом уже режут образцы, надо принести и срочно изготовить шлифы. Он сказал об этом приказным тоном, и Зоя, лениво потянувшись, хмыкнула:

— Несчастная будет у вас жена, Феликс! «Принеси котлеты, заштопай носки…» Вы хоть сейчас потренировались бы ради своего же счастья. «Зоенька, радость моя, пожалуйста, приготовь шлифы, дорогая». У вас начал портиться характер, Феликс.

— Сколько мы говорим, сколько говорим!.. — пробормотал Ухарский.

К вечеру снимки были сделаны, но еще до того, как они были сделаны, Любовь Ивановна просмотрела шлифы под микроскопом — на всех образцах зерно было однородным! Она не выдержала, позвала Ухарского, освободив ему место у «Неофота».

— Поглядите, Феликс.

Он просмотрел образцы, один за другим, откинулся, закурил, хотя обычно здесь никто не курил, — и досадливо сказал:

— К сожалению, хорошие идеи приходят с большим опозданием. Неделя кошке под хвост.

— Это работа, Феликс. Запасайтесь терпением.

— Запасаться можно грибами и кислой капустой, Любовь Ивановна. Это что — совет или…

— Конечно, совет. Завтра и послезавтра мы нагреем и просмотрим минимум десяток брусков. — Она кивнула на шлифы, разложенные перед Ухарским. — Я должна быть уверена, что  э т о  не случайность.

Ей неприятно было смотреть на Ухарского. Неприятно было видеть эти вновь отрешенные глаза и угрюмо опущенные уголки рта, — казалось, что Ухарский опять что-то подсчитывает, взвешивает, прикидывает про себя.

Вечером к ней домой зашел сосед — Долгов. В последнее время они виделись редко, Долгов мотался по командировкам, а жену с малышом отправил на всю зиму в Москву, к бабке. Отощавший от неустроенного командировочного быта, Долгов был рад посидеть хоть немного вот так, в спокойном доме, съесть тарелку нормального домашнего супа, а не какой-нибудь столовской бурды, а заодно поглядеть по телевизору хоккейный матч — его телевизор сломался…

Он смотрел матч, Любовь Ивановна рассказывала ему о Володьке, о Жигунове, о работе, и ее не интересовало, слушает ее Долгов или нет. Она была тоже рада, что вот пришел  г о с т ь, с которым можно легко и неутомительно поговорить обо всем. Рассказала и об Ухарском. Долгов повернулся к ней.

— Да уж, кадрик у вас!

— Ты его знаешь?

— Знаю малость. В субботу даже были вместе в одном доме. Он распустил перышки: через два года, говорит, такую диссертацию отгрохаю, что академия закачается…

Любовь Ивановна не поняла. Диссертацию? Она не слышала, чтобы Феликс занимался диссертацией. Долгов пыхнул своей знаменитой сименоновской трубочкой, помахал рукой, разгоняя дым, и усмехнулся:

— А вы все такая же святая, Любовь Ивановна!

— Опять я чего-то не знаю?

— Не знаете, — кивнул он. — Вы же сами говорите: Фелька брыкался, брыкался, а после разговора с Туфлиным сразу стал паинькой. Так?

— Ну, предположим.

— А почему? Да потому, что милейший Игорь Борисович обещал ему на вашей работе кандидатскую. А почему обещал, тоже не знаете? — Он потыкал в потолок мундштуком трубки. — А потому, что Фелькиного дядюшку перевели из Большого города  т у д а. Вы бы хоть газеты поаккуратнее читали. Там об этом черненьким по беленькому было.

— Опять ты за свое! — сказала, отворачиваясь, Любовь Ивановна. — Вечно у тебя какие-то придворные тайны. Как у Дюма.

Долгов поднялся.

— Спасибо за суп и приют, святая, — сказал он. — Мне еще Галке отчет писать надо. Она с меня еженедельного требует: люблю ли по-прежнему, с кем встречаюсь, с кем выпиваю, что нового открыл в науке… Ваш привет передавать?

Он ушел, а Любовь Ивановна включила телевизор. Сразу стало тихо, лишь было слышно, как внизу, несмотря на поздний час, соседская девочка разучивает гаммы. Ей спать пора, а она — гаммы… Господи, до чего они все злющие, эти молодые! Диссертация, дядя  т а м… При чем здесь дядя? Ну, напишет Ухарский кандидатскую не хуже других — да на здоровье, разве я против? Только почему он сам ни слова не сказал мне об этом?..

Утром Зоя пришла к восьми, чего с ней не случалось давно, и Любовь Ивановна поняла, что ей надо поговорить о чем-то с глазу на глаз, а другого времени может и не оказаться. Так оно и было. Подойдя к столу Любовь Ивановны, Зоя положила на него большой бумажный сверток.

— Любовь Ивановна, хотите, на колени встану?

— Это по какому случаю?

Зоя развернула бумагу — там, в свертке, было несколько пестрых отрезов, и Любовь Ивановна ахнула: откуда такие? Она ласкала руками легкую материю, встряхивала ее, разворачивала, чтобы увидеть все краски сразу, и представляла, пошли бы такие платья ей самой…

— К лету готовишься?

— Что делать? — ответила Зоя. — Последние шансы поймать жениха. Сошьете?

— Не могу, — сказала Любовь Ивановна. — Только не сердись на меня. И устаю, и чувствую себя последнее время не очень…

Зоя надулась, конечно. Года три назад Любовь Ивановна шила много — и Зое, и другим, — и сама просила присылать заказчиц. Тогда ей были очень нужны деньги. Все-таки почти взрослый сын, кончает школу, парню нужен и хороший костюм, и пальто. Когда Володьку призвали в армию, она перестала брать заказы. Зачем? Ей одной вполне хватало зарплаты. К тому же она не любила шить. Умела — и не любила. Приходилось недосыпать, от усталости начинались головные боли. Тогда, три года назад, ей впервые пришлось надеть очки… Нет, она не будет шить. А отрезы, конечно, — мечта. Вот что значит иметь папу — зубного техника!

К концу дня в лаборатории разразился скандал.

Зоя делала снимки структур, и когда проявила пластинки, все они оказались черными. Любови Ивановны не было; растерянная Зоя обратилась к Ухарскому. Тот поглядел на коробку: пластинки были старые, срок их годности миновал давным-давно… Когда Любовь Ивановна подходила к лаборатории, она услышала крик, быстро вошла и увидела прижавшуюся лбом к стене Зою. Ухарский стоял за ее спиной и кричал, что таких надо гнать из института, таким место лишь в табачном киоске, да и то ночным сторожем, что потерян целый день работы, а у него нет времени на переживания лаборанток, бесящихся от заторможенного секса. Любовь Ивановна все поняла, схватила коробку с пластинками и грохнула ее об пол. Ухарский замолчал, а Зоя повернула к ней лицо с некрасиво распухшими от слез веками.

— Уйдите, Феликс, — сказала она. Тот резко шагнул к двери. — Вы слишком спешите сделать свою кандидатскую, но это не значит, что к ней можно шагать по головам.

— Кто вам сказал? — вскинулся Ухарский.

Любовь Ивановна тронула Зою за плечо:

— Давай, неси совок и веник, надо прибрать все-таки…

Ухарский ушел, так и не дождавшись ответа…

Она отправила Зою домой. Надо было бы пойти с ней, успокоить по дороге, но Любови Ивановне хотелось побыть одной, никого не видеть, не слышать, ни о чем не думать, а просто посидеть полчаса за своим столом, рисуя завитушки на подвернувшемся под руку листке бумаги.

Быстро же все произошло. Конечно, Феликс опешил от неожиданности. Его вопрос — «Кто вам сказал?» — был и нелепым и растерянным. Нелепым от растерянности. Она подумала — как будет называться его диссертация? — и улыбнулась, вспомнив: Якушев любил рассказывать анекдот о том, как встречаются два приятеля. «Защитился?» — «Да». — «Какая тема?» — «Использование музыкальных инструментов при отправлении религиозных культов русской православной церковью со времен крещения до наших дней». — «Что-то очень сложно!» — «У меня раньше проще было». — «Как же?» — «На хрена попу гармонь».

Нет, конечно, у диссертации Ухарского будет вполне научное название. Что-нибудь вроде — «Упрочение трубных сталей термомеханической обработкой и скоростным нагревом».

Тогда, осенью, Долгов был прав. Все знают — и я тоже! — что мне уже кандидатскую не потянуть. Значит, так и произойдет: работать мы будем оба, а кандидатскую сделает Ухарский, и мое имя не будет даже упомянуто… Обидно? Она все рисовала и рисовала завитушки. Нет, это не то слово! Обидно не это — обидно, что мне уже сорок шесть, и силенки не те, и мое время прошло в заботах о детях и муже, в переездах с места на место — и вот нет ничего. У детей своя жизнь. Кирилл пишет редко, Володька не показывается три недели.

Она сидела — одна, и ей было жаль себя, жаль, что все так сложилось и складывается, и нечего реветь — никто не виноват. И хватит об этом! У Зойки в столе должна быть «Гамма» для волос — купила и оставила. Не ее номер. Возьму и выкрашу свои патлы. Хватит ходить седой, превращаться в старуху в сорок шесть лет. Всего-то в сорок шесть!

Она вынула из Зонного стола «Гамму», прошла в соседнюю комнату, где был кран с горячей водой. Ничего, через час высохну. Она спешила, наперед зная, что, если придет домой, «Гамма» будет засунута в самый дальний ящик или вообще под ванну. Нет уж, решила сейчас, так и давай сейчас!

А внизу, на ярко освещенной площади перед институтом, к которой, будто не решаясь перешагнуть через сугробы, подступали старые сосны, ее ждал Дружинин.

Это было совершенно неожиданно — выйти и сразу увидеть его, вернее, увидеть стоящего на площади человека и сначала догадаться, почувствовать, что это Дружинин, а уж потом удивленно спросить:

— Вы?

— Я жду вас, — просто ответил он.

Они шли по заснеженной пустынной аллее через молочный свет фонарей, и Любови Ивановне все было странно и непривычно, будто она шла здесь впервые. Когда Дружинин взял ее под руку, она ощутила робость этого движения и заботливость, с которой он поддержал ее на скользком, утоптанном повороте.

— Вы давно ждете меня?

— Давно, — улыбнулся он. — Сразу после работы.

Это значило — два часа!

— Зачем? — спросила она. — Вы же замерзли, наверно, до костей!

— Нет, — сказал Дружинин. — Я ходил… Да и тепло сейчас. А вы все время мелькали там, в окне. У вас много работы?

— Да, — сказала Любовь Ивановна. Не говорить же, что она красила волосы и ждала, когда они высохнут, чтобы не идти на холод с мокрой головой!

Ей надо было собраться, отбросить растерянность, недоумение, успокоиться, подумать — что это? Почему два часа этот человек ходил здесь, ждал, поднимал голову к освещенному окну и дождался наконец?.. Хочет что-то сказать? Нет, наверно, все не так! Просто он один и знает, что я одна, а наступает такая пора, когда быть одному невозможно, вот он и стоял…

Все-таки она заставила себя успокоиться.

— Хорошо, что вы меня проводите, — сказала Любовь Ивановна. — Я ведь трусиха, каких свет не видел. В прошлом году бежала здесь, и вдруг из снега вот такая черная глыба! Я в одну сторону, а она в другую.

— Лось? — догадался Дружинин.

— Лось. Они здесь как коровы ходят.

— Я уже видел.

Все это было не то — не те слова, не тот разговор. Почему мы не можем быть простыми? Не умеем, не хотим, боимся? Уже не молодые, знающие истинную цену простому человеческому участию, стесняемся открыто потянуться к нему, — как бы о нас не подумали худо! — ждем, мучаемся и опять остаемся одни…

Любови Ивановне хотелось сказать: «Я много думала о вас, мне было тревожно за вас. Как вы жили вот до этой минуты, когда мы идем вдвоем через лес и нам обоим спокойно и радостно? Я знаю, почему вы ждали меня. И вы тоже знаете, что мне сейчас очень хорошо оттого, что меня ждали».

От института до дома было всего два километра — слишком малое расстояние, чтобы успеть разговориться. «Простите, не могу пригласить вас к себе — у меня развал». — «Да что вы, Любовь Ивановна. Я сейчас домой…» — «Спасибо, Андрей Петрович. До завтра…»

Она вошла в квартиру, открыла свет и, не раздеваясь, скинула с головы платок. Из зеркала на нее глянула совсем другая женщина — странно-незнакомая, румяная от мороза, — и Любовь Ивановна смотрела на нее, улыбаясь, словно знакомясь с той хорошенькой женщиной, которая вошла сюда вместе с ней…

Нет, все-таки они успели поговорить по пути.

— Вы к нам откуда?

— Из Большого города.

— А где работали раньше?

— На заводе газовых турбин.

— Не устраивала работа?

— Устраивала. Просто были причины…

— Я, наверно, слишком любопытна?

— По-моему, в обычную женскую меру. Почему ушел? Разошелся с женой, оставил ей квартиру, жил у товарища, сколько было можно… А здесь обещают жилье.

— Сколько же вы прожили… с женой?

— Двадцать два года.

— И дети есть?

— Нет. У нее дочка от первого мужа.

— Извините меня, я знаю, что настырная… Вам с ней было очень плохо?

— Когда хорошо, люди не расходятся.

— Да, конечно. Но двадцать два года!.. И все начинать сначала, не зная, что получится, и получится ли?.. По-моему, без прошлого вообще не может быть семьи. Бывало, муж напомнит мне что-то из прошлого, или я ему, и на весь день совсем другое настроение.

— Вам повезло… Я не хочу вспоминать ни хорошего, ни плохого.

— Значит, хорошее все-таки было?

— Конечно! Но плохого; видимо, больше, а человек не может жить одними хорошими воспоминаниями.

— А может быть, вы сами…

Она не договорила. Дружинин кивнул. Да, может быть… Они поняли друг друга. Может быть, он сам виноват в этом разрыве с женой. Он не отрицает.

Они уже подходили к дому, и Любови Ивановне на хотелось прощаться, но и пригласить к себе она не могла. Эти проклятые волосы!..

— До завтра, — сказал Дружинин.

Стало ли ему хоть немного легче? — подумала Любовь Ивановна.

Она позвонила Ангелине, спросила: как Жигунов? — рассказала о том, что сегодня ее ждал и провожал Дружинин, и Ангелина захохотала.

— Ну, старый козел! Он вчера приходил Жигунова проведать, мы и напели ему про тебя. Между прочим, хороший мужик. Не тушуйся, его сейчас голыми ручками взять можно.

— Перестань! — крикнула Любовь Ивановна, но Ангелина продолжала хохотать, и Любовь Ивановна с грохотом бросила трубку. Все было испорчено, и доброго настроения как не бывало.

11

В последних числах января неожиданно приехал Плассен.

Он всегда появлялся так, чтобы не отрывать людей на встречи и торжественные столы, на заботы о его удобствах и продумывание приветственных речей, — все это он не любил, и, если его начинали мягко журить: «Как же так, не предупредили, мы бы встретили!» — он вяло махал рукой, словно отгонял муху, и кривил бледные губы: «Невелика персона, да и времени жалковато». Это он-то «невелика персона»! Сам Великий Старец!

Впрочем, неожиданным его приезд был для всего института, кроме Туфлина, который исполнял сейчас обязанности директора. Накануне Туфлин совершил «большой обход», и это не укрылось от наблюдательных глаз. Конечно, у него кто-то есть в Академии наук, кто позвонит и предупредит по старой дружбе или какой-либо другой причине.

Плассен приехал уже под вечер, к концу рабочего дня, и было ясно, что сегодня он не уедет. Говорили, что у Туфлина собрался весь  «х у р а л» — начальники отделов и что там  г о р я ч о: в прошедшем году институт не выполнил ряд плановых работ по содружеству, и Плассену поручено сделать по этому поводу сообщение на Президиуме. Так что Игорю Борисовичу кисловато — слишком много ездил по заграницам! Ну, да ничего, признает ошибки, найдет объективные причины, наметит пути, мягонько нажмет, как это он умеет делать, и все выправится, хотя накануне выдвижения в членкоры такие неприятности ему вовсе некстати.

Уже около шести часов в лабораторию позвонила секретарша Туфлина и певуче сказала:

— Зайдите, пожалуйста, к Игорю Борисовичу.

— Я? — удивилась Любовь Ивановна.

— Ну, конечно, вы!

— Взять какие-нибудь материалы?

— Нет, он не просил. Ничего не надо, голубушка.

Она торопливо подкрасила губы, поправила иссиня-черные волосы и успела подумать: секретарша тоже говорит «голубушка». Как Туфлин. Зачем я ему понадобилась? Хвастать пока вроде бы нечем, да и вызывают без материалов… Она поймала себя на том, что почти бежит по коридорам и переходам. Как школьница, которую вызвали к завучу и которая мучительно соображает по дороге — что же это я натворила?

В большом директорском кабинете (совещание проходило там) уже пили кофе. Плассен сидел в низком кресле, выставив острые колени и, увидев Любовь Ивановну, помахал ей, подзывая к себе. Он не встал, только потянул ее за руку, поцеловал и не то удивленно, не то радостно сказал:

— А ты все хорошеешь?

Ей было неловко — оттого что вот так, запросто, ее поцеловал Плассен, и что все вокруг снова вежливо улыбаются, как и в тот, первый раз, и оттого, что за этими улыбками она увидела недоумение, а может быть, и скрытую иронию: чудит, чудит Великий Старец! Плассен все держал, все не отпускал ее руку.

— У тебя дома тепло? — спросил он.

— Тепло, Владислав Станиславович.

— На ночлег пустишь?

— Ну конечно! — растерянно ответила она.

Плассен перевел взгляд на Туфлина, будто собираясь что-то сказать ему, и Любовь Ивановна тоже поглядела на Туфлина. Ей показалось, что он раздосадован, но не тем, что происходило здесь за эти два часа, а тем, что Плассен хочет остановиться не у него, даже не в гостинице, а у Якушевой. Но тут же Туфлин поспешно улыбнулся и развел руками:

— Против чар нашей Любови Ивановны мы бессильны. Машина внизу, я провожу вас.

Плассен медленно поднялся. Нет, спасибо, его не надо провожать. Разговор продолжим завтра, но не в восемь, а в десять или в половине одиннадцатого. Он устал. У него бессонница, он засыпает поздно. Ему пожимали руку — другой он по-прежнему держал руку Любови Ивановны. Да так и вышел из директорского кабинета, словно ведя ее на поводу.

Любовь Ивановна не понимала ничего, ее растерянность росла и росла. Она поднялась к себе — одеться, и, когда вышла на улицу, Плассен уже стоял возле машины, в долгополом старомодном пальто и меховой шапке с бархатным верхом.

А в стороне стоял Дружинин, ждал ее… Любовь Ивановна махнула ему и первой села в машину, Плассен сел рядом.

— Ну, вот и славно, — с видимым удовольствием сказал он. — Ты скажи товарищу, куда нас везти. У тебя лифт есть?

— Есть. Все есть!

— Все? — с шутливой недоверчивостью спросил Плассен. — Может, и хороший чай тоже есть?

— И хороший чай есть.

— Ну-ну, — сказал Плассен и снова взял ее руку в свою. У него были холодные твердые пальцы…

Возле дома Любовь Ивановна отобрала у Плассена его туго набитый портфель, но, когда — уже дома — хотела помочь ему снять пальто, он недовольно проворчал: «Как-нибудь сам» — и пошел в комнату, потирая ладонью о ладонь. Любовь Ивановна пошла следом, и увидела, что Плассен беззвучно смеется.

— Стоишь и думаешь, наверно, — что это старик взбрыкнул? — спросил он. — Ничего, Любушка, мне уже можно взбрыкивать! Ты, кажется, собиралась меня чаем поить?

Теперь уже он шел следом за Любовью Ивановной и сел за маленький кухонный стол.

— Понимаешь, не могу к Туфлину, — сказал Плассен. — Все у него как-то напоказ — от сервиза до молодой жены. А в гостинице, говорят, холодно… Так что извини, пожалуйста, что напросился.

— И как вам не стыдно, Вячеслав Станиславович?

Он весело кивнул. Стыдно. Очень стыдно! Он осматривал кухню, эту полочку с керамикой, эти свисающие растения, старенький буфет, и посмеивался: ужасно стыдно!

А Любовь Ивановна суетилась. Чай — чаем, а к чаю — полпачки печенья и больше ничего. И в холодильнике какие-то остатки колбасы, сыра, банка сайры… Хлеб вчерашний… Правда, можно приготовить яичницу. Плассен остановил ее.

— Сядь, — сказал он. — Посиди спокойно, а то у меня уже в глазах все мелькает. Ничего особенного мне не надо, так что перестань волноваться. Расскажи-ка лучше о себе, пока чай поспевает.

Если бы какой-нибудь час назад ей сказали, что вечером у нее вот так, на кухне, будет сидеть Плассен, она, наверно, ответила бы: а почему не Ньютон или Ломоносов? Но сейчас напротив нее, в этой маленькой тесной кухоньке действительно сидел Плассен и просил рассказать о себе, и это было непостижимо и необъяснимо.

— Может, пойдем в комнату, Вячеслав Станиславович?

— Это зачем? Самое хорошее место — кухня. Так как, все-таки, ты жила и живешь, Любонька?

И вдруг все оказалось очень простым: сидел на кухне простой, давно знакомый старик, без пиджака, в простых подтяжках, и пил простой чай вприкуску. Не перебивал — просто слушал, — и Любовь Ивановна рассказывала о себе тоже просто, не подбирая слов, рассказывала, что было с ней за годы после института и до смерти мужа. А теперь, если подумать, она же счастливая баба! Есть хорошие сыновья, хорошая работа, хорошая зарплата и хорошая квартира — ни о чем больше она не думает. Много ли человеку надо!

— Много, — вдруг очень тихо сказал Плассен. — Ты сдалась, Любонька.

Она промолчала. Ей показалось, что Плассен упрекнул ее в чем-то, и теперь ждала, что он скажет еще.

— Нет, я все понимаю, конечно, — продолжал Плассен. — Я всегда удивлялся нашим женщинам, которые между стирками и приготовлением щей ухитряются делать государственные дела. Удивлялся и жалел. Из-за нашей бытовой неустроенности мы потеряли, наверно, не одну тысячу Ковалевских, Ахматовых и Склодовских-Кюри. Но ты сдалась! Я тебя ни в чем не виню — да, обстоятельства, как говорят французы, среда заела, но сама-то ты рукой не махнула, чтобы поплыть против течения. Все по течению, так легче… Сегодня на совещании один наш общий знакомый сказал о тебе: прекрасная исполнительница! Вроде бы похвалил, а я вот обиделся… В тебе жил настоящий ученый. Я говорю — жил, потому что он ушел от тебя, как муж от невнимательной жены.

Он говорил медленно, словно ему трудно было высказать эти, быть может, нелегкие для Любови Ивановны слова.

— Ты только не сердись на меня, Любонька. Возможно, я и не прав… Но среди моих учеников хватает посредственностей. Инженеры, и ладно, и обществу польза. А вот за тебя мне обидно… Хоть бы ты хорошо замуж вышла, что ли!

Это он сказал уже с шутливой грубоватостью.

Чай был допит. Плассен прошел в комнату и сразу начал рыться в книгах. Время от времени оттуда доносилось! «А чем твои парни занимаются?», «Сколько ты получаешь?». И вдруг: «Ты с Туфлиным в каких отношениях?»

Она отвечала из кухни: старший сын — электрик, младший шофер, получает она сто восемьдесят, с Туфлиным отношения самые ровные…

— Я не о том, — сказал Плассен, выходя в кухню с какой-то книжкой. — Что ты о нем думаешь? Вроде бы я не должен задавать тебе такой вопрос, но, знаешь, ужасно чувствую себя, когда не могу разобраться в человеке.

— Разве вы его плохо знаете? — удивилась Любовь Ивановна. — Он часто вспоминает, как вы работали вместе. Там, на Урале…

— Да, — кивнул Плассен. — И жил он тогда черт знает как. Ему дали под жилье общественную уборную, подвал. Кровати стояли рядом с писсуарами. Война… Ты, наверно, не помнишь — тогда все было совсем иначе, и, наверно, проще — и обстоятельства, и люди… Многие стали меняться уже после войны.

Он задумался, будто с трудом стараясь вызвать в памяти совсем другого Игоря Борисовича, с которым познакомился тридцать с лишним лет назад — тогда, в тяжком сорок втором.

— Ну, хорошо, — сказал он наконец. — Не хочешь отвечать, и не надо, и правильно, что не хочешь… А я вот у тебя одну любопытную книжечку разыскал, буду читать на сон грядущий. Это, наверно, еще твоего мужа?

Она посмотрела — Плассен нашел строевой Устав! Он будет читать строевой Устав?! Плассен уже перелистывал его с видимым интересом и объяснил, что видит такую книжку впервые. Ведь он никогда не служил в армии… Правда, в шестнадцатом году, его, неблагонадежного студента Петроградского политехникума, забрили, но до фронта он так и не доехал: был схвачен за большевистскую агитацию, трибунала не дождался, бежал в Саратов и жил там нелегально до самой Февральской революции…

Ничего этого Любовь Ивановна не знала. Ей было трудно, пожалуй, даже невозможно представить себе этого старика молодым человеком. Он всегда казался ей старым. Старым, но вечным.

Она поняла, что Плассен нарочно перевел разговор.

Час был еще не поздний — начало девятого, — но она спросила, не хочет ли гость спать. Плассен отложил Устав и прихлопнул его ладонью, что должно было означать — прочитаю потом.

— Нет, — сказал он. — Мы же с тобой еще не наговорились как следует.

Потом Любовь Ивановна будет часто вспоминать этот вечер, и следующее утро, и следующий день, когда Плассен со всей свитой пришел в эксплуатационно-технический корпус и задержался возле жигуновской установки, на которой она работала. Поинтересовался, как определяется температура нагрева. Заметил, что термопары, которые Любовь Ивановна прикрепляла к краям бруска, могут врать: там возникают дополнительные напряжения, лучше прикреплять к центру. «У тебя есть канцелярский клей?» — «Да». — «Вот и давай, прикрепляй прямо на клей». Она не поняла — зачем? Плассен объяснил: поверхность бруска окисляется, проволока отходит, термопара врет… А клей вспучиваться будет и сгорать, но не даст образоваться окислу.

— Век живи — век учись! — развел руками Туфлин. — Но теперь Любовь Ивановна потребует от меня по меньшей мере цистерну клея.

— Ничего! — шутливо отозвался Плассен. — Я уж по старой дружбе похлопочу в академии, авось выделят дополнительные средства.

Но это было на следующий день. А накануне Любовь Ивановна и Плассен заговорились, и, когда он поглядел на часы, было уже за полночь. Уходя спать, Плассен захватил с собой Устав, и еще долго Любовь Ивановна видела полоску света под дверью — Плассен читал…

А она тоже не могла уснуть, лежала и вспоминала их ночной разговор. Как ни странно, больше говорил Плассен. Впрочем, почему же странно? — подумала она. Плассен живет один, дети и внуки только приходят в гости. Днем в его квартире хозяйничает сестра покойной жены. Одиночество в старости — нехорошая штука, он сам сказал об этом как-то вскользь, чтобы Любови Ивановне не показалось, что он жалуется.

Он рассказал о покойной жене, детях, внуках. Несколько дней назад привели правнучку, он прочитал ей Пушкина — «Сказку о рыбаке и золотой рыбке» — и поинтересовался: «А если бы ты поймала золотую рыбку, что попросила бы у нее?» Девочка ответила, не задумываясь: «Чтобы все люди не умирали».

Любовь Ивановна подумала, что завтра надо будет сесть и записать их разговор, пока что-то не забылось. Однако уже сейчас она не могла вспомнить, как и почему речь зашла о жизни вообще, — возможно, она сама хотела знать, что думает об этом человек, проживший столько нелегких лет. Но то, что говорил Плассен, запомнилось ей почти слово в слово…

Смысл жизни? Тысячи писателей и философов пытались ответить на этот вопрос — но отвечали ли? Каждый человек отвечает на него по-своему. Должно быть, он, Плассен — просто счастливец: ему не пришлось долго и мучительно искать ответа. Все получилось как-то само собой: в первые же студенческие годы порвал со своей средой (отец был известный столичный адвокат, богатейший человек!), стал большевиком — и вся остальная жизнь определилась этим. Было все — и голод, и холод, горечь и радости и такие страшные потери друзей в тридцатых годах, потери, которые он не может простить. И война была — Урал, заводские лаборатории, и новая броня, и ученики — много учеников, продолжение себя самого. Как дети, внуки и правнуки. Вот в этом, должно быть, и заключается смысл жизни. Нет, он счастлив. Уже перед своим концом он может сказать об этом с уверенностью.

Но в последние годы в нем поселилась тревога. Поселилась — и растет, и он не знает, то ли это от старческой раздражительности, то ли от естественного «отставания от жизни», хотя он терпеть не может ворчунов, говорящих на каждом шагу — «А вот в наше время…».

— Ведь я не случайно сказал тебе сегодня, что многое стало меняться. У меня такое ощущение, что люди начали отдаляться друг от друга, уходить в себя. Знаешь, как бывает на море — смотришь, любуешься и вдруг — мутная волна…

— Вы хотите сказать, что сейчас как раз такая мутная волна?

— Да. Она называется — обывательщина. Стали хорошо жить? И правильно! Какие люди за это головы положили. Головы! Но пришла обывательщина, а она рождает многое, и самое страшное — стяжательство и равнодушие. Чиновник держится двумя руками за свое кресло, потому что оно престижно и дает блага, но он уже не понимает, что не люди существуют для него, а он для людей. Ученый отходит от науки и становится ловким администратором, потому что это доходней, а наука уже побоку, она лишь средство для личного благополучия.

— Туфлин? — не выдержала Любовь Ивановна.

— Не надо имен! — усмехнулся Плассен. — Мы научились лихо ловчить в жизни, вот чего я не люблю, не признаю и не понимаю. Неужели время нравственных ценностей сменилось царствием материальных? Недавно один мой ученик, уже не молодой человек, разводился с женой, журналисткой, вроде бы интеллигентной женщиной. Так она представила в суд опись книг: Шекспир — сорок пять рублей, Пушкин — полсотни, Достоевский шел за восемьдесят… Понимаешь, Любонька? Школьник высчитает, почем нынче Ромео с Джульеттой, братья Карамазовы или Евгений Онегин! Ты согласна со мной?

Он не просто спорил — он спросил с вызовом, требуя ответа. Конечно, Любовь Ивановна была согласна. А что делать, чтобы этого не было?

— Ну, — сказал Плассен, — ты могла бы и не задавать мне этот вопрос. Всегда ли ты сама встаешь на дыбы, когда сталкиваешься черт знает с чем? Что делать! — усмехнулся он. — Проще всего, конечно, отойти в сторону. Была такая заповедь: «Отойди от зла и сотворишь благо», или, как проще выражается моя невестка: «Трясись все в блин, а может быть, и тоньше». Мы проглядели тот момент, когда обывательщина начала наступать, Любонька. А знаешь, между прочим, какая самая страшная ее форма?

Любовь Ивановна не ответила. Плассен кивнул несколько раз — точь-в-точь так, как кивал на экзаменах, если студент вдруг начинал «плавать» или вообще безнадежно замолкал.

— Стремление к душевному покою, Любонька. Еще Толстой говорил, что стремление к покою души — подлость, а в наше-то время и подавно, я думаю. Мне со всех сторон говорят — живем в бешеном темпе, вкалываем, как тракторы, а трактор железный — и тот ломается… Пушкина зовут на подмогу — помнишь? «Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит…» — а не вспоминают, какой беспокойный был человек! Понимаешь, люди научились оберегать себя от лишних забот, лишних волнений — как же! Век инфарктов! А ведь лишних-то забот не бывает, бывает лишнее равнодушие.

— Не все же так, — сказала Любовь Ивановна.

— Конечно, не все, — снова кивнул Плассен. — Если бы все… Тогда в мире исчезла бы доброта, Любонька. Да, устаем, да, совсем другой темп жизни, все правильно! Но болезнь-то появилась?

Ему надо было выговориться. Видимо, Любовь Ивановна оказалась именно тем человеком, которому он мог высказать эти мучающие его мысли. Не делиться же ими с невесткой, которая ответит: «Трясись все в блин». И только во втором часу, спохватившись, пошел спать…

Теперь Дружинин ждал ее внизу каждый вечер и провожал до дома, но по-прежнему не заходил, хотя Любовь Ивановна и приглашала его. «Как-нибудь в другой раз…» Он признался, что для него эти два километра от института до ее дома стали необходимостью, разрядкой после работы. Спросил, не боится ли она злых языков — ведь их видят вместе, — и Любовь Ивановна ответила, что не боится. Ей казалось, что Дружинин начал как бы оттаивать. В нем уже не чувствовалось того усталого безразличия, которое так поразило Любовь Ивановну во время первой встречи. Его неразговорчивость не обманывала Любовь Ивановну — просто человек не любил говорить о себе. Возможно, прошлое, те двадцать два года, прожитые с женой, еще слишком тяжело давили на его душу, и он не хотел перекладывать часть своего груза на эту, в сущности, совсем незнакомую ему женщину. Она подумала, что своим молчанием Дружинин словно оберегает ее. От чего? От лишних волнений за нелегкую судьбу, от ненужной, на его взгляд, тревоги, а может быть, все не так, и он не терпит сочувствия и соучастия, и тем более не ищет чьей бы то ни было жалости… Но все-таки было заметно, что в Дружинине что-то меняется.

Однажды они вошли в густой снегопад. Фонари вдоль дорожки едва проглядывали через снежную пелену. Дружинин остановился, поднял голову и подставил снежинкам лицо. Любовь Ивановна видела, как он улыбается. Снег ложился на его лицо, на улыбающиеся губы, залеплял глаза, а Дружинин смотрел вверх, будто стараясь что-то разглядеть там, в непроницаемой черноте, откуда на него и на землю налетало это белое чудо. Казалось, он замер от прикосновения снежинок, как от забытой уже, доброй ласки. И вдруг Любови Ивановне стало страшно. Ей показалось, что снег не тает на лице Дружинина. Так было, когда хоронили Якушева: налетел снежный заряд, снежинки ложились на лицо Якушева — и не таяли. Сейчас, скинув варежку, она начала ладонью вытирать лицо Дружинина, повторяя: «Не надо так, пойдемте, прошу вас, не надо…»

— Что с вами? — удивился Дружинин. — Ведь это же хорошо! Совсем как в детстве…

— Не надо, — снова сказала она, беря Дружинина под руку. Варежку она потеряла — уронила в снег, но даже не заметила этого.

Они шли молча, и Любовь Ивановна невольно прибавляла шаг. Этот снегопад уже не казался ей ни нарядным, ни праздничным, каким почудился, когда она вышла на улицу. Ей хотелось скорее перебежать через него, скорее оказаться в сухом, теплом доме, скорее отгородиться стенами от улицы. Ее знобило, Но не от холода, а от этого мгновенного воспоминания и испуга за Дружинина, — и, уже подходя к дому, она сказала:

— Спасибо, Андрей Петрович. Дальше я побегу сама.

— Что с вами? — тревожно повторил свой вопрос Дружинин.

— Не знаю. Как-нибудь потом… Просто мне стало не по себе…

А следующим утром Дружинин ждал ее на улице возле дома. Еще было темно. Снегопад кончился, начался мороз, и Дружинин ходил, подняв воротник демисезонного пальто, опустив «уши» старенькой шапки. Увидев Любовь Ивановну, бросил сигарету — яркий огонек прочертил дугу и сгорел в сугробе…

Дружинин вглядывался в лицо Любови Ивановны, его взгляд был тревожным. Она улыбнулась — и Дружинин ответил облегченной улыбкой. Он ни о чем не спрашивал. Снова они шли рядом по этому славному морозцу, их обгоняли, здоровались — то с Любовью Ивановной, то с Дружининым, — и она ловила любопытство в глазах: должно быть, их уже не раз видели вместе. Ладно, пусть! В вестибюле они разошлись, и оба знали, что только до вечера, а вечером все повторится — два километра от института до дома, и легкий, спокойный разговор по дороге. Но вечером все перевернулось так, как ни Любовь Ивановна, ни Дружинин не могли даже предполагать этим утром…

Для Любови Ивановны день выдался трудным, хотя работа шла по графику, который она разработала для всей группы. С утра она с Ухарским работала на установке, потом Ухарский прокатывал бруски, и уже к обеденному перерыву лаборантки принесли разрезанные образцы. К вечеру они должны сделать четыре шлифа — на каждый шлиф уходило по два часа. Эти шлифы пойдут под микроскоп завтра, — сегодня Любовь Ивановна должна была просмотреть вчерашние образцы.

День был как день, и все-таки он показался Любови Ивановне трудным. Она поймала себя на том, что ждет вечера. В перерыве, в столовой Дружинина не оказалось, спрашивать же у его сотрудников, где он, Любовь Ивановна не стала. Долгов, с которым она сидела за одним столиком, заметил, что она оглядывается и часто смотрит на дверь.

— Вы кого-нибудь ищете?

— Нет, — смутилась она. — Что пишет Галка?

Долгов рассказывал, что пишет Галка, но она почти не слышала его. Сегодня, когда они шли в институт, Дружинин сказал: «Иногда мне кажется, что я знаю вас уже сто лет. А иногда наоборот — будто вижу впервые». «А как сегодня — впервые или сто лет?» — засмеялась она. Дружинин ответил, пожалуй, даже слишком серьезно: «Сегодня впервые», — и Любовь Ивановна думала, что же было за этими словами?

Неожиданно, уже к вечеру, позвонил Дружинин и сказал, что сегодня он задерживается минут на сорок — на час. Голос у него был какой-то виноватый, он даже оправдывался: совещание у замдиректора, не вырваться никак…

— Ничего, — ответила Любовь Ивановна, — у меня тоже много дел. Вы позвоните, когда освободитесь. Не будем нарушать традицию.

— Спасибо, — сказал Дружинин.

Любовь Ивановну неприятно поразил этот оправдывающийся тон Дружинина. Должно быть, когда он задерживался на заводе, точно так же звонил жене и просто привык к такому тону. Сейчас привычка сработала, но он, конечно, даже не заметил этого. Значит, сильная была женщина его жена!

Потом она будет думать: что это? Совпадение или на самом деле есть какая-то телепатия? Едва они прошли площадь и ступили на лесную дорожку, впереди, в свете фонарей, показалась женская фигура. Женщина шла быстро, и Дружинин, остановившись, сказал:

— Вот моя жена.

Любовь Ивановна попыталась освободить руку, но Дружинин не отпустил ее. Каждой своей клеткой, всем своим существом Любовь Ивановна ощущала, как напряжен Дружинин. Женщина подошла и остановилась в нескольких шагах.

— Я ждала тебя возле дома, — сказала она Дружинину, не сводя глаз с Любови Ивановны. — Это что, претендентка на престол? Мог бы найти кого-нибудь получше.

Даже здесь, на вечерней лесной дороге, при желтом свете фонарей, Любовь Ивановна могла разглядеть ее колющие, какие-то  п р о н з и т е л ь н ы е  глаза. Ее ничуть не обидели эти слова. Возможно, она могла бы услышать и худшие. Но, повинуясь какому-то безотчетному инстинкту, она отвечала взглядом на взгляд и знала, чувствовала, что ее взгляд спокоен, хотя внутри нее все дрожало — от неожиданности, злости, даже непонятного страха и еще от жалости к Дружинину, потому что ей вполне хватило этой минуты, чтобы представить себе, как он прожил двадцать два года.

— Нам надо поговорить, — сказала Дружинина.

— Все разговоры закончены, — ответил он.

— Ну конечно, тебе неприлично оставить сейчас эту ухватистую дамочку. Может быть, дашь мне ключ и я подожду в тепле, пока ты с ней переспишь?

Она резко открыла сумочку, вынула сигареты, чиркнула зажигалкой. Маленький огонек осветил ее рот, густо накрашенный и похожий на черное пятно.

— Вы извините, Любовь Ивановна… — начал было Дружинин, и его жена коротко засмеялась:

— Вот как? Вы еще на «вы»?

— Пойдемте, Андрей Петрович, — стараясь говорить как можно спокойней, сказала Любовь Ивановна. — Пойдемте.

— Нет, погоди, Андрей, — остановила его Дружинина. — Мы можем поговорить и втроем. Я понимаю, что у главного энергетика должна быть любовница. Но пусть и она знает… Я буду судиться с тобой до второго пришествия, слышишь? Не хочется выходить к барьеру, но что делать? И учти, у меня будут самые неожиданные свидетели. Боюсь, что это будет очень неприятно и тебе, и твоей перезрелой партнерше.

Повернувшись, так же быстро она пошла обратно, и ее фигура все удалялась и удалялась.

— Идемте, — тихо сказала Любовь Ивановна.

Всю дорогу они прошли молча. У подъезда своего дома Любовь Ивановна попросила:

— Не надо возвращаться, Андрей Петрович. Поднимемся ко мне.

— Да, — глухо ответил он.

В лифте Любовь Ивановна подняла руки и провела ладонью по лицу Дружинина.

— Господи, — сказала она. — Разве  т а к  можно? Зачем она  т а к?

Дружинин не ответил. Он вошел вслед за ней и стоял, не раздеваясь, — измученный, бледный, враз постаревший на десяток лет, и снова Любовь Ивановна почувствовала в нем то безразличие, которое начало было проходить в последнее время. Больше она не могла и не хотела видеть его таким…

12

В выходной день Володька пришел один — хмурый, и по тому, что он был хмурый и один, Любовь Ивановна решила: ну, поссорились!

— Ничего не поссорились, — буркнул Володька.

— Раздевайся, проходи и знакомься, — сказала Любовь Ивановна.

Дружинин поднялся из кресла, протянул Володьке руку, и Любовь Ивановна заметила, что улыбнулся он как-то смущенно — или виновато, что ли? — и подумала, догадался ли Володька, что это не просто сослуживец, заглянувший в гости на часок в выходной день. Наверно, не догадался. Что-то произошло у него самого. Но тут же Володька подошел к стене, на которой висела большая фотография отца, и поправил ее, хотя можно было и не поправлять, она висела прямо. Это было сделано слишком демонстративно, чтобы не понять — зачем. И только после этого повернулся к Дружинину.

— Вы извините, мне надо потолковать с матерью.

— Ну, разумеется, — сказал Дружинин. — Я посижу там, на кухне.

— Нет, нет, ты оставайся здесь, — торопливо остановила его Любовь Ивановна и кивнула Володьке.

Войдя в кухню, он плотно закрыл за собой дверь.

— Ну, не тяни, пожалуйста. Что случилось?

Володька сбил лося. Теперь надо платить пятьсот рублей. Она не поняла: как сбил? Где сбил? Кажется, в городе лоси водятся только в зоопарке.

Он сбил не в городе, конечно. Была загородная поездка, и он возвращался, когда на повороте из леса выскочила лосиха. Затормозить он не успел. Лосиха повалилась на капот, ее швырнуло в одну сторону, машину в другую. Он подумал, что лосиху только помяло, потому что она кинулась в лес. Доехал до поста ГАИ, инспектор осмотрел помятый, вздыбленный капот, Володька рассказал все, как было. Пришлось вернуться вместе с инспектором и показать место. Потом они оба пошли в лес и через каких-нибудь двадцать шагов наткнулись на мертвого зверя… Бумагу из исполкома ему уже прислали — на пятьсот рубликов. А вообще-то, он, как только расплатится, уйдет из таксопарка. Надоело.

— Что тебе надоело? Работать?

Нет, ему надоело не работать. Приезжают джигиты, вешают на руль четвертной билет, и вези их мешки на рынок. Или какой-нибудь хлюст со своей красоткой: «Капитан, тачка свободна? До деда подкинешь?» Любовь Ивановна спросила: «До какого деда?» — и Володька поморщился:

— Тундра ты, маман! «До деда» — значит, до памятника Чайковскому.

Но не это было главным, почему Володька решил уходить из такси. Его бесила система обязательных поборов, которую там считали неприкосновенной, и стоило Володьке выступить против этого на профсоюзном собрании, он сразу почувствовал вокруг себя полосу отчуждения. Это было и неожиданно и страшновато. Он подумал: неужели среди тех людей, с которыми он работал, перекидывался шуткой, даже, черт возьми, сиживал за кружкой пива, — среди этих молодых и пожилых нет никого, кто поддержал бы его?

Любовь Ивановна слушала сына со стесненным сердцем. То, о чем он рассказывал, было чуждо и неприятно ей. Она впервые слышала об этой системе поборов, и ей не хотелось верить, что все действительно так и есть. Что «на воротах», при въезде, платишь тридцать копеек, на мойке бросаешь в ведро мойщицы сорок, полтинник на стол механику колонны вместе с путевкой и еще столько же кассирше — в кошельке с выручкой…

Это что! За ТО-1 — первый техосмотр — надо платить рубль, а за ТО-2, где меняют масло, смотрят тормоза, рулевое, контакты, зажигание — до червонца! И ничего нельзя поделать. Тебе скажут: «Ты свой чирик в день имеешь? Имеешь. А благодаря кому? Нам!» Логика?

«Что такое  ч и р и к?» Десять рублей, чаевые, век бы их не видеть. Да, он берет чаевые, потому что надо давать на въезде, мойщице, механику, кассиру… Вот так-то, дорогая маман! «Живи сам и давай жить другим». Нет, с него хватит этого унижения.

А теперь вопрос — где взять денег на этого лося? Ну, у Ветки есть рублей сто. Ее сережки и колечко — в ломбард: еще сотня. Любовь Ивановна кивнула: она отдаст и свое кольцо тоже. А остальное займет у Зои. Ничего, руки есть, сяду снова за швейную машинку… Она потрепала густые и жесткие Володькины волосы.

— Встряхнись, — весело сказала она, — и чтобы у тебя в жизни большего горя не было.

Надо было собирать на стол, и она занялась завтраком, не замечая, что Володька пристально разглядывает ее.

— Слушай, маман, — вдруг сказал он, — это у тебя серьезно?

— Что? — остановилась она.

— Я ж не младенец все-таки. Ты его давно знаешь?

Любовь Ивановна почувствовала, что безудержно краснеет, будто Володька поймал ее на чем-то нехорошем и ей надо оправдываться и говорить совсем не то, что хотелось бы.

— Он хороший человек, Володя, — тихо сказала Любовь Ивановна. — И очень одинокий…

— Тебе виднее, — поднялся Володька. — Я пойду.

От завтрака он отказался. Взял кольцо. Обещал позвонить вечером. С Дружининым попрощался, не заходя в комнату, из прихожей, и, когда ушел, Любовь Ивановна подумала: даже «спасибо» не сказал… Но эта мысль скользнула и ушла. Наверно, парень слишком огорчен тем, что с ним случилось…

Дружинин обнял ее, и Любовь Ивановна прижалась к нему.

— Был трудный разговор? — спросил он.

— Не очень. Но теперь мне и трудный — не трудный…

То, что вдруг так нежданно-негаданно обрушилось на нее — поздняя и поэтому торопливая любовь, с ее новыми заботами и тревогами, уже забытым ощущением жизненной прочности, д о м а,  с е м ь и, — оказалось счастьем. Говоря Володьке, что Дружинин — хороший человек, она не кривила душой, он казался ей таким, и она была уверена в своем мнении. Что из того, что они были знакомы всего три с лишним месяца и Любовь Ивановна почти ничего не знала о нем? Узнавание друг друга было тоже торопливым. Оба словно стремились к одному — выговориться, потому что годами, молча, загоняли в себя неурядицы и беды, трудные мысли и духовное одиночество — все, что не просто скапливалось в душе или раскладывалось там по каким-то невидимым полочкам, а как бы спрессовывалось, сжималось в одну тугую пружину, и вот сейчас эта пружина начала стремительно расправляться.

Дружинин был ласков; эта постоянная ласковость была ошеломительной и, в сущности, первой в ее жизни. Порой ей казалось, что этот немолодой уже человек отдает ей все, не растраченное годами и десятилетиями, и с такой щедростью, что Любови Ивановне становилось страшно: а что потом, а если все кончится?

Он вставал раньше нее, неслышно готовил завтрак — такого в ее жизни еще не было! Многого не было. Ни этих вычищенных с вечера сапожек, ни вымытой посуды. Он будто бы оберегал ее от дел, которые она привычно делала прежде, — быть может, потому, что сам чувствовал в ней многолетнюю усталость.

Однажды она сказала:

— Все-таки судьба зла. Как все могло быть иначе, если бы… Ну, хотя бы пять лет назад…

— Не надо так, — мягко ответил он. — Я-то благодарен судьбе.

Они не жаловались друг другу на прошлое. Наоборот, Любовь Ивановна часто вспоминала Якушева, свою жизнь с ним, ни слова не говоря о том худом, что было. Может быть, эти воспоминания были слишком уж частыми, но она не замечала этого и не задумывалась над тем, что Дружинину порой трудно выслушивать их. Это заметила Ангелина, когда они пошли навестить выздоравливающего Жигунова.

«Ты что, свихнулась? Ты хоть раз себя послушай! «Якушев, Якушев!.. Мы с Якушевым, я с мужем…» Вся твоя жизнь там, что ли? А сейчас у тебя что? Ты хоть немного Андрея Петровича пожалей».

Она слабо защищалась. Прошлое есть прошлое, никуда от него не денешься. Ангелина взорвалась:

— Ну, тогда и живи со своим прошлым! Что ты ему прошлое на уши вешаешь? Ему будущее надо, милая ты моя. Бестактная ты или бесчувственная какая-то, черт тебя знает…

Дня через два она стирала, Дружинин читал. Вечером она увидела на столе книгу с закладкой, раскрыла ее. Это был том Толстого. Она пробежала глазами по странице — так, чтобы узнать, что читает Дружинин, — и увидела сбоку, на полях, тоненькую карандашную черточку. «…как большинство вдов, она питала к памяти покойника чувства благоговения, далеко не похожие на те, которые она имела к нему, пока он был жив…». Почему Дружинин подчеркнул эти слова? Упрекнуть меня или оправдать?

Зато он в рассказах о себе старательно обходил прошлую семейную жизнь, то ли потому, что стеснялся ее, то ли потому, что воспоминания причиняли ему боль, — во всяком случае именно так думала Любовь Ивановна, на самом деле Дружинин считал, что есть воспоминания, которые принадлежат только одному человеку, и вовсе незачем делиться ими даже с близкими людьми. Любовь Ивановна знала, что он вырастил дочку, но не свою, а жены от ее первого брака, что она сама уже была замужем и что Дружинин очень любил ее малыша. Но теперь эта любовь оборвалась. Дочка, разумеется, не разрешит ему даже встречаться с малышом. Дружинин был хорош для нее тогда, когда был нужен, — у нее характер матери… А мальчишка скучает по нему, — еще бы! Гулять — только «с дедулем Андрюлем», на идиотский вопрос родителей, кого он больше любит, — папу или маму? — следует ответ: «Дедулю Андрюлю», — и как же это жестоко: лишить любви сразу двоих! Природа возьмет свое, малыш скоро забудет его, но ведь он мог бы еще вложить в его душу что-то хорошее!..

Любовь Ивановна слушала его молча и тоскливо, она не понимала такой жестокости. Дружинин показал ей фотографии внука. Он отбирал их из пачки, но она, протянув руку, взяла всю пачку. С листков бумаги на нее глядели незнакомые лица, и Дружинин коротко объяснял: мать, отец, тоже отец… Это еще до войны. Потом Любовь Ивановна увидела один снимок, старый, с потертыми краями, и узнала Дружинина, хотя тот был на снимке совсем молодым, в военной форме, с орденом Красной Звезды и четырьмя медалями.

— Разве ты воевал? — удивленно спросила она. — Когда война кончилась, тебе было семнадцать. Или это не ты?

— Я, — улыбнулся Дружинин. — Как раз в семнадцать лет…

ДРУЖИНИН

Потом Любовь Ивановна будет думать: иному человеку хватит одного военного года, чтобы считать себя сполна отдавшим долг людям. Этот юноша, почти мальчик в военной форме, был для нее уже из другого поколения — из тех людей, которые видели, пережили и сделали куда больше, чем она, — ради других, и нее тоже, и поэтому в ней всегда жило безоговорочное, слепое, даже фанатичное преклонение перед тем поколением, к которому, оказывается, принадлежал и Дружинин.

А Дружинин рассказывал ей об отце. Вот он — высокий, сутулый, словно стесняющийся своего роста. Семья жила в маленьком районном центре Уфимской области. В сорок первом отец ушел на фронт и в сорок первом же вернулся без пальцев на левой руке. Районный зоотехник, дома он бывал редко, мотался по району — так было до лета сорок четвертого. Дружинин хорошо помнил день, когда отец вернулся домой, черный от усталости и злости, и кивнул сыну: «Собирайся, поедешь со мной». — «Куда?» — «Далеко». — «А мать?» Мать лежала в больнице, у нее было плохое сердце. «Она останется».

Вечером к отцу пришел друг. И из их разговора Андрей понял, куда и зачем надо ехать, вернее, идти…

Пришел приказ Сталина — срочно собрать в Предуралье и на Урале стада и отправить своим ходом в разоренные районы Украины. На бюро райкома было решено, что их стадо поведет зоотехник Дружинин. Отец начал было протестовать — как он оставит район, да и жена тяжело больна! Тогда райуполномоченный НКВД, постукивая ладонью по столу, сказал: «Что ж, так и запишем в протокол, что беспартийный зоотехник Дружинин, не понимая обстановки, отказывается выполнить приказ товарища Сталина». Через неделю они уже отправились в путь — отец, Андрей, двое пастухов — два старика, больше было некому, — и с ними увязалась эвакуированная женщина с дочкой, житомирская еврейка, надеющаяся застать своих стариков в живых…

Лето сорок четвертого было знойным, и он на всю жизнь запомнил пыльный и горький запах полыни, стоящий над степью в густом, неподвижном воздухе. Медленное движение стада, медленные круги коршунов в вылинявшем от жары небе были словно в родстве со степными запахами.

С утра до вечера ему приходилось не слезать с лошади, объезжая стадо. Дело это было нехитрое, но к вечеру он изматывался так, что засыпал, где придется: в телеге так в телеге, или на охапке сена прямо возле тележных колес, или, — если они добирались до жилья — в сенцах, на какой-нибудь хозяйской подстилке. Однажды их впустила к себе молодая женщина. Ночью Андрей проснулся, отца рядом не оказалось — должно быть, он ушел поглядеть стадо. Вышел на крыльцо, в душную чернильную ночь, и услышал через открытое окно сдавленный женский шепот: «Возьми меня с собой… Никого у меня нет… Я тебе хорошей женой буду. Не понравлюсь — прогонишь, уйду и слова не скажу… Только возьми». Отец ответил лениво и сонно: «Глупая ты. У меня жена есть, давай лучше спать». Андрей торопливо, почти бегом пошел прочь. Утром та женщина проводила их и сказала отцу: «Спасибо тебе, хороший человек». Хороший человек! А Андрей чувствовал, как все в нем бунтует против отца, он смотреть на него не хотел!

Он перестал разговаривать с отцом, а тот, казалось, даже не замечал этого.

Как-то они дошли до степной, маловодной, почти пересохшей речки, и стадо пило жадно, а люди жадно мылись. Мылись старики пастухи и Андрей; попутчица с дочкой ушли вверх по речке. Отца не было. Снова почувствовав недоброе, Андрей пошел его искать — и нашел. Отец, раздетый, сидел на берегу речки, горбясь, и вся его спина была в мелких белых рубцах и щербинах. Андрей никогда не видел его раздетым. С собой в баню отец его не брал, и только сейчас, глядя на источенную шрамами спину, Андрей понял — почему. Он глядел на эту страшную спину без всякой жалости, даже, пожалуй, с каким-то презрением к человеку, которого ранили в  с п и н у… И вдруг отец, словно почувствовав на себе его взгляд, обернулся.

— Чего тебе? — спросил он. — Уходи.

Андрей не тронулся с места.

— Уходи, — угрюмо повторил отец. — Чего уставился-то?

— На спину, — усмехнулся Андрей. — А я и не знал, что тебя в спину…

— Дурак, — все так же угрюмо отозвался отец. — Что ты вообще знаешь? Мне нынче сон приснился — мать в белом. Не иначе как померла.

— А ты вернись в ту деревню, — снова усмехнулся Андрей. — Небось бегом за тобой побежит.

— Снова дурак. Что ж ты думаешь — на каждой жениться? А может, и не померла мать. Просто сон такой…

— Наверно, — сразу притихнув, ответил он.

И все-таки он не мог простить отцу ни той женщины, ни  с п и н ы, страшной спины в бело-синих, скрученных шрамах…

Как-то ночью из стада выкрали телку. Старик пастух признался, что задремал у костерка, — тогда, должно быть, и украли, потому что до сна он никого не видел и ничего не слышал. Старик чуть не плакал. Андрей глядел не на него, а на отца, боясь, что тот ударит старика, и внутренне напрягся, чтобы успеть броситься, если отец поднимет руку. Но отец не ударил. Лицо у него ходили ходуном, он кивнул Андрею: «Седлай, поедешь со мной», — и Андрей медленно отошел, то и дело оборачиваясь, все еще не веря, что отец не ударит… «Ну, — прикрикнул отец, — что ты идешь, как кошка!» Андрей обернулся еще раз и увидел, что отец достал наган («Откуда у него наган?») и крутит барабан, проверяя патроны.

Лошади вынесли их на пригорок, и степь открылась разом. Вдалеке виднелось несколько изб, и отец крикнул: «Давай туда!» Андрей скакал за ним, предчувствуя, что скоро, вот сейчас должно произойти что-то очень страшное, и чем ближе оставалось до этих одиноких, будто случайно оказавшихся в степи изб, тем ему становилось страшнее, но он знал, что уже ничего нельзя поделать — отца не догнать и не остановить…

Отец спрыгнул с лошади возле избы, над которой поднимался печной дым, и пошел, на ходу вынимая из кармана наган. Андрей бросился за ним на каких-то не своих, подгибающихся ногах.

Все-таки, уже на ступеньках, он успел вцепиться в отцовскую руку с наганом — и тут же отлетел в сторону: у отца была сильная рука. Он ударился обо что-то боком, но не почувствовал боли. Отец вошел в дом. Андрей увидел его уже стоящим посреди избы, а вдоль стен, словно приготовившись к расстрелу, стояли какие-то мужчины и женщины — лиц он не мог разглядеть, все плыло в глазах… Будто издалека, откуда-то сверху из-под потолка донесся голос отца: «Где телка? Ну?» — ему не ответили, и отец выстрелил в потолок.

— Не пугай, — сказал кто-то сбоку. — Мы уже пуганые.

Андрей повернул голову. Туман приподнялся, начал рассеиваться, — и он увидел парня в гимнастерке, два ряда орденов и медалей, и рядом с парнем — девушку с цветочком в завитых волосах.

— Где телка? — снова спросил отец.

— Ты садись, — сказал тот парень. — Не видишь, свадьба у меня. — Он поднялся над столом, весь узкий, потому что рук у него не было, а рукава гимнастерки были заправлены под ремень. — Свадьба у меня, понимаешь? Только вот невесту не обнять.

— Телка! — сказал отец.

— Брось! — нахмурился парень. — Вон она, твоя телка.

На столе стояли миски с кусками мяса, тарелки с вареными яйцами и жбан с домашним пивом — больше там ничего не было. Отец начал медленно засовывать наган обратно, в карман военных брюк, никак не попадая в него стволом.

— Ладно, — сказал он, не обращаясь ни к кому, и в избе сразу стало  л ю д н о! От стены отлепились гости и родственники, суетливо начали ухаживать за отцом, накладывая на тарелку куски телятины.

Не прикасаясь к еде, отец поздравил молодых, повернулся и вышел. Андрей, которого, казалось, вообще никто не заметил, выскочил следом.

Лошади стояли тут же, у изгороди, пощипывая траву. Отец поправил седло, молча сел и поехал неспешным шагом. Андрей снова ехал за ним и чувствовал, как все в нем ликует, будто сегодня он и впрямь побывал на каком-то очень хорошем празднике…

Это ощущение праздника не оставляло его долго, до той ночи, когда — уже за Волгой — погиб отец.

Ночь выдалась особенно душной. Невидимое в темноте, мерно дышало стадо. Вдруг в эту привычную тишину ночлега, пропитанную запахами чебреца и полыни, коровьего пота и дыма догорающего костра, ворвалось что-то странное — безотчетный страх, предчувствие близкой беды, — и Андрей даже не успел разбудить отца.

Тишина кончилась. Из темноты донесся многоголосый рев и топот — стадо заметалось по ночной степи.

Отец вскочил, еще ничего не понимая спросонья, прислушался и бросился к лошадям, крикнув Андрею через плечо: «Сиди у костра. Волки…» Он промчался мимо на неоседланной лошади — проскочил возле самого костра и запомнился Андрею на всю жизнь красным на красной лошади. Это огонь выкрасил их так… Мелькнул, исчез в темноте, а через несколько минут одна за другой последовали несколько вспышек и запоздалый грохот взрывов.

Стадо удалось собрать только на рассвете. Были ли на самом деле волки, они ли испугали стадо, или отцу показалось, а стадо переполошилось по какой-нибудь другой причине, — этого Андрей так и не узнал. Несколько коров и овец подорвались на минах. Отцовскую лошадь нашли с распоротым животом. Отец лежал неподалеку, уткнувшись лицом в землю, а по его спине расползалось черное, уже засохшее пятно крови…

Их было четверо: Андрей, два пастуха, и та женщина, увязавшаяся в свою Жмеринку. Могилу рыли по очереди. Отец был огромный и тяжелый…

Потом в его памяти будет провал. Запомнится немногое: бесконечность дороги, заболевшее тимпанией стадо, заготовитель из центра, предлагавший ему всяческие блага («Не все ли равно, куда пойдет скот? Туда, сюда — все едино на колбасу для советского народа!») Пришлось вынуть отцовский наган, и заготовитель исчез, как призрак…

Еще запомнились пленные немцы, мостившие дорогу. Он впервые увидел немцев. Они были голые до пояса, сытые, хорошо загоревшие, довольные тем, что живы, и когда один из них встал у обочины и начал оглаживать бока проходящим коровам — захохотали и что-то закричали по-своему. Не понимая, что они кричат, Дружинин догадался, что немцы похабничали, измывались над этим, который гладил коров, — и выругался сам, громко и тоже похабно, удивившись тому, что немцы сразу поняли и притихли.

Стадо он сдал и подписал акт. Ему жали руку, говорили какие-то хорошие слова, вдруг он спросил: «Где здесь у вас военкомат?» Эта мысль — уйти в армию и на фронт — появилась неожиданно. Вместе со стариками пастухами он пошел в военкомат, и старики согласно кивали: да, они скажут все, как есть — и про отца, и что Андреевы документы были при нем и погибли, а самому Андрею восемнадцать — все, как есть! Он не ожидал, что им сразу поверят, но им поверили, и уже через три дня Андрей ехал в запасной полк под Винницу.

В сорок пятом его контузило под Кенигсбергом, когда он тянул провод через сырой и серый, насквозь просматриваемый лесок. И снова в памяти был провал, только откуда-то издалека долго-долго в ушах звучал незнакомый голос: «Ну что, отвоевался, связист, пехота плюс катушка?» Очнулся он уже в санбате, это запомнилось. Потом, словно выныривая из глубокого темного омута, он ощущал вагонную тряску, слышал голоса, даже песни… Его везли, несли, и в минуты возвращения в мир, краешек сознания отмечал — «Я жив!». Окончательно он пришел в себя уже в госпитале, спросил: «Где я?» — и соседи по палате тихо заржали от удовольствия. «В Ленинграде, вот где! Ты как — совсем оклемался или нет?» — «Совсем», — сказал он, хотя голова раскалывалась от боли на части.

И все-таки это было счастьем — и выздоровление, и то, что он оказался не где-нибудь, а в Ленинграде. Разговоры о будущем были долгими. Для Дружинина оно было ясным: вернется домой, поступит на работу… Мать писала еще на фронт, что ссохлась от тоски.

Но в один из осенних дней он получил письмо-треугольник. Почерк был незнаком. Писала соседка: «Мамочка твоя ждала, ждала, да так и не дождалась тебя, а вещи все снесены на чердак, а в дому поселился доктор, хороший человек. Как ты приедешь, он обещал дом освободить, я сама слышала…»

Его мучила бессонница. Странно — именно это и поломало всю его судьбу! Случайность, конечно: в одну из таких бессонных ночей он разговорился с дежурной медсестрой, пожилой женщиной, рассказал о себе — и вдруг та предложила: «А ты оставайся в Ленинграде. Худо здесь, что ли?» Он не понял: как это — «оставайся»? Во всем городе у него не то что ни кола ни двора, а даже ни одного знакомого нет! «Оставайся, — повторила медсестра. — Я тебе свою комнату отдам. На время, конечно, а там, глядишь, и свое жилье получишь. Я в Читу должна ехать к сыну. Он с войны безногий пришел, двое детишек у него, а жена к здоровому сбежала…»

Потом он долго будет думать: как в ту пору было все прекрасно своей открытостью и щедростью! Казалось, люди боялись потерять то главное, что, пусть и жестоко, но все-таки раскрыла в них война. Мария Егоровна — так звали медсестру — сама привела Дружинина в свой дом и познакомила с соседями. «Вот, — сказала она, — пусть поживет у меня. Прописку я ему оформлю. Если понадобится — помогите, мальчишка же он совсем…»

Девушка в халатике, очень красивая соседка, глядела на него, на его орден и медали. «Ну уж и мальчишка! Это у нас в мужской шквале мальчишки. Вот приведу Андрея на танцы, лопнут от зависти».

Почему Мария Егоровна поселила его у себя, отложила отъезд к сыну, чтобы устроить Дружинина как следует, определить на работу, даже прикрепить к магазину его продовольственную карточку? Да просто была хорошая душа, измученная войной и платившая добром за то добро, которое чужие люди отдавали сейчас ее сыну.

Комната, где поселился Дружинин, была в огромной коммунальной квартире на Невском, наискосок от Казанского собора. В первый же день Леночка, та самая красивая соседка, сказала Дружинину, что в этом доме часто бывали Пушкин, и Гоголь, и Крылов, — как раз этажом ниже находился книжный  м а г а з и н. И вообще тут, в Ленинграде, куда ни посмотришь, всюду какая-нибудь историческая достопримечательность. Не в Тмутаракани живем! И фыркала: «А ты даже говоришь по-тмутаракански: шинелка, одеялка, чернилка, учителька…»

Он не обижался.

Все, что уже было в его семнадцатилетней жизни и происходило сейчас, воспринималось Дружининым как скопление каких-то случайностей, непрочное и без внутренних связен, и порой ему казалось, что бывшее и нынешнее вообще деется не с ним, Андреем Дружининым, а с какими-то другими — и разными — людьми, только похожими на него. Давно ли он гнал с отцом стадо? И почти сразу — война, фронт. Очнулся — Ленинград, дом, в котором бывал Пушкин, а он сам теперь — учетчик на дровяном складе, что вытянулся вдоль правого берега Малой Невки.

В тот год Невка была забита лесом. Его гнали через Ладогу, по Неве, сюда, на Выборгскую сторону, — лес, лес, лес, топливо для огромного, иззябшего, нахолодавшегося города, который, казалось, только-только начинал жить более или менее нормальной жизнью.

У Дружинина была рабочая карточка, оклад восемьсот шестьдесят рублей, доппаек — талоны, по которым можно было пообедать в столовой возле Сампсониевской церкви. Так что с этой стороны все обстояло вполне благополучно.

Поздней осенью, когда по черной воде уже плыло ледяное сало, на склад пришла студенческая бригада, человек сорок, сорок пять. Руководил ею парень в шинели, сбитых кирзачах и зеленой фуражке пограничника. Надо было успеть вытащить на берег весь лес, пока он не вмерз в лед, и складское начальство не пожалело на шабашников денег. Для студентов же это вообще обернулось редкой удачей: черт-то с ними, с лекциями и семинарами, если здесь за какие-нибудь пять-шесть дней они заработают три, а то и четыре стипендии сразу!

В октябре светает поздно, а темнеет рано. Студенты работали без отдыха, без перекуров, а тот, в зеленой фуражке, все покрикивал, все сердился на них и на Дружинина тоже. Сердился, когда тот записывал кубометры в своей тетради, и не очень-то стеснялся в выражениях: «Поставили недоделку с двумя тараканами в голове! Считать не умеешь! Сколько у нас кубов?» Только тогда, когда весь лес был выбран и сложен на берегу, бригадир достал пачку «Богатыря» и, выбив из нее щелчком папиросу, протянул Дружинину:

— Куришь, пацан?

— Нет.

— Хоть здесь умный! А обогреться у тебя в бытовке можно?

— Пошли, — сказал Дружинин. — Чаю нет, только кипяток. Замерз, что ли?

— Простыл, — сказал тот. — А почему это ты, недоделок, меня на «ты» называешь?

Дружинин не ответил. В теплом вагончике-бытовке он снял и повесил на гвоздь свою шинель, привычно, большими пальцами расправил под ремнем гимнастерку и обернулся к бригадиру. Тот присвистнул.

— Регалии у отца одолжил?

— Мои, — хмурясь, ответил Дружинин.

— Ладно, — сказал пограничник. — Ты извини меня. Не знал. С кем не бывает. Молодой ты очень.

После чая, вернее кружки кипятку, Сергей Чукалин (так звали пограничника) заснул и начал метаться, кричать. Дружинин тронул его за лоб. Парень горел. Черт его знает, где он живет, куда его везти! Дружинин вышел на пустынную набережную и побежал к мосту. Может, удастся поймать какую-нибудь машину…

На самом мосту стояла телега с вышкой. В телегу была впряжена лошадь. Монтер чинил трамвайный провод. Дружинин окликнул монтера, и тот нехотя спустился. Дружинин объяснил, в чем дело, и монтер крикнул: «Д в а  к о с а р я!» «Чего?» — не понял Дружинин. «Две синеньких, — сказал тот. — Ну, две сотни, в такую-то даль…»

Так, на телеге с вышкой Дружинин и довез Чукалина до своего дома на Невском, помог подняться… В комнате Чукалин повалился на кровать. Соседка просунула в дверь голову: «Ты чего к себе пьяных водишь?» — «Он больной, — ответил Дружинин. — Я пошел врача вызывать».

Опять случайность? Вот так, случайно, в его жизнь вошел Сергей Чукалин, студент второго курса ЛЭТИ.

Чукалин был человеком крутым, даже, пожалуй, деспотичным.

Дружинина обижало, что Чукалин, провалявшись в его комнате почти месяц, вместо благодарности начал пилить его и обзывать по-всякому: «Слабак ты и мозглявка, как было два таракана в голове, так и осталось, смотреть на тебя тошно…» Особенно обидными были вот эти «два таракана». «Почему?» — «А потому, что нет в тебе никакого стремления, — объяснял Сергей. — Семь классов!.. Да что ты помнишь-то из семи классов? Пятью пять — двадцать пять, да еще Волга впадает в Каспийское море?»

Сергей заставил его пойти в заочную школу. Сразу же после войны такая открылась на Крюковом канале, позади Кировского театра. Сам следил, как Андрей готовит контрольные. Появлялся здесь, в его комнате, чуть ли не каждый день, строгий, как прокурор, и не дай бог, если что-то не было готово! «Слабак, мозглявка, два таракана…» Андрей злился на него, и вдруг с удивлением обнаружил, что можно поднажать, вполне можно поднажать и сдать сразу за два класса — подумаешь! Мешало ему одно: порой начинала болеть голова (сказывалась контузия), тогда он лежал пластом и чуть не ревел от досады, что приходится попусту терять время.

Несколько лет спустя аспирант Чукалин скажет студенту Дружинину: «Я думал, ты скиснешь, не потянешь… А ведь ей-ей, на войне и то легче было».

Но пока что Дружинин кончал заочную школу и был влюблен в Леночку, хотя сам себе не хотел признаться в этом. Почему не хотел? Да потому, что Леночка была за тысячу верст от него, а не за стенкой коммунальной квартиры. К Леночке ходили хорошо одетые ребята: из-за стенки доносились голоса, смех, там читали стихи, и Дружинин слушал: «Это было у моря, где ажурная пена, где так редко встречается городской экипаж…» «Ерунда! — кричал кто-то. — Ваш Северянин графоман! Вот настоящие стихи: «И умру я не на постели, при нотариусе и враче, а в какой-нибудь дикой щели, утонувшей в густом плюще…» Леночка уже училась на филологическом факультете.

Встречаясь с Дружининым в коридоре, она всегда улыбалась, и он терялся, краснел и казался себе глупым и маленьким, словно глядящим на Леночку снизу вверх — так высоко она стояла над ним!

Однажды она постучала и вошла, впервые за все годы, что они жили здесь рядом. Села у окна, закурила, закинув ногу на ногу, и Дружинин почувствовал, что вот сейчас у них будет какой-то трудный и странный разговор, но такого разговора не было, — Леночка сказала:

— Слушай, Дружинин… Я выхожу замуж.

Он промолчал.

— А ведь ты меня любишь, Дружинин, верно?

Он снова не ответил.

— Все еще мальчик! — усмехнулась она. — Большой мальчик. Только какой-то угрюмый. Так нельзя. Помнишь, мы с тобой прогуляли всю ночь? Если б ты меня тогда поцеловал, все было бы иначе. А сейчас я выхожу замуж…

— Ну и выходи, — резко сказал он.

— Любишь! — улыбнулась Леночка. — Зачем ты пришла?

— Как это зачем? — удивилась она. — Пригласить тебя на свадьбу. А ты подумал что-нибудь другое?

На свадьбу он не пошел. Белой июньской ночью ходил по городу, по бесконечным набережным, сидел в безлюдных скверах и не замечал ничего: ни зари, полыхающей в полнеба, ни тишины спящего города. Из разрушенных зданий, закрытых огромными фанерными щитами, временами раздавались не то вскрики, не то стоны — он не замечал и этого. Там, в развалинах, давно гнездились каменные совы…

На душе у него было пусто, будто его всего вывернули наизнанку. Но если бы человек умел предвидеть будущее! Если бы он знал, что много лет спустя в Большом городе он встретит Леночку, и все, все вернется к нему, и Леночка выйдет за него замуж, и он вырастит ее дочку, а потом жизнь станет невозможной, и снова появится ощущение, будто Леночка от него за сотни верст и что он смотрит на нее снизу вверх — так она высоко над ним!.. Если бы он знал это тогда, прозрачной белой ночью, — как бы совсем иначе повернулась вся его жизнь!

Он устал.

Эта усталость накапливалась годами, с того очень далекого года, когда мальчишка похоронил в степи отца и повел стадо… Оборачиваясь на прошлое, он думал: не слишком ли много для одного человека? Война, и контузия, и проголодь, и эта бешеная учеба, и потери (Сережа Чукалин умер накануне защиты диссертации, не выдержало сердце), и годы одиночества, и работа, работа, работа, и трудные времена с Леночкой, а теперь вот все, конец, разрыв, дальше тянуть нельзя… Поэтому Любовь Ивановна показалась ему спасением от всего тяжкого, что к пятидесяти годам измотало, измучило его до этого предела, за которым не виделось уже ничего… Короткие месяцы счастья с Леночкой — не маловато ли для целой жизни? Здесь, у Любови Ивановны, ему было легко и спокойно. С удивлением и, пожалуй, недоверием он ощущал в себе это ровное чувство наконец-то наступившей душевной  т и ш и н ы  и спрашивал себя: ну, что ты, счастлив сейчас? Ответа не было… М н е  х о р о ш о, — доносилось откуда-то. — И  м н е  н у ж н о  т о л ь к о  э т о — п о к о й. Наверно, смешно в полсотни лет говорить о пылкой любви…

Она очень славная, добрая, ласковая женщина, но вряд ли она тоже любит меня. Просто потянулись друг к другу две измотанные одиночеством души. А любила она только мужа, она и сейчас продолжает жить воспоминаниями о нем, — что ж, воспоминания не выкинешь, не спрячешь в шкаф. Пусть будет так. Лишь бы все было спокойно… Я заслужил право на эту тишину и этот покой!

13

Совершенно неожиданно Туфлин ввел для группы Якушевой еженедельные отчеты, и Любовь Ивановна могла лишь догадываться, почему это было сделано. Видимо, где-то  т а м  Туфлина несколько раз спросили, как движется работа, а он не смог ответить, — нет, не ответить, а  о т р а п о р т о в а т ь, — вот и весь секрет с этими отчетами каждую пятницу.

Впрочем, нет худа без добра. Теперь волей-неволей Туфлину пришлось самому вникать во все мелочи, а это означало хорошую помощь — что ни говори, а опыт у него дай бог, и знаний тоже не занимать. На первом же отчете, когда Любовь Ивановна сказала, что при измельчании аустенитного зерна крупные зерна все-таки нивелируют и прочность не реализуется, Туфлин заметил:

— Я не очень-то верю вашей доморощенной технике. Вполне возможен неравномерный нагрев. Добейтесь, чтобы опыт был чистым и попробуйте на несколько порядков меньше.

Теперь он появился в ЭТК, чего не было прежде (если не считать того обхода с Плассеном), и стоял возле установки, когда Любовь Ивановна и Ухарский проводили очередной опыт, — стоял, ни во что не вмешиваясь, и только уходя коротко бросал: «Сделайте металлографию — принесите, пожалуйста, мне». Так продолжалось около месяца. Двенадцать последних образцов дали в общем-то хорошие показатели и на удар, и на вязкость.

Как раз в эти дни Любови Ивановне позвонил из Придольска Маскатов. Позвонил не в институт, а домой, в выходной день, — это удивило ее. Звонить вечером, в выходной, чтобы узнать, как дела, и заодно сообщить, что их высокочастотная установка принята комиссией?!. Она коротко рассказала Маскатову о последней серии опытов, и тот возмутился:

— Неужели вы не могли сразу позвонить мне? Это для вас — дело неторопливое, а для нас неторопливость хуже ножа острого! Приезжайте!

Она засмеялась. Как все просто! Нет уж, вы закажите разговор с Туфлиным, а я всего-навсего старший инженер и этих вопросов не решаю. Она не обиделась на Маскатова за его резкость. Его можно понять. После этой аварии на трассе завод начал выпускать трубы с утолщением, и конечно же — сразу нехватка металла, завод лихорадит, все неприятности валятся в первую очередь на головы директора и главного инженера.

Слышимость была плохой, и Маскатову приходилось кричать в трубку:

— Любовь Ивановна, мы не можем ждать, когда вы совершите переворот в науке. Сколько у вас уже получилось? Прочность шестьдесят и удар пять? Так вот, для вас это, может быть, мелкая монетка, а для нас целое состояние! Если все перевести в новый класс, мы будем экономить на тонне рублей десять, а у нас выпуск — сто сорок тысяч тонн. Это вы понимаете? Конечно, я сейчас же буду звонить Туфлину и требовать, чтобы вы немедленно приехали!

Ей очень не хотелось ехать. За эти несколько месяцев неожиданно перевернувшейся жизни, когда все в ней самой стало казаться совершенно новым, — за эти несколько месяцев она успела свыкнуться с мыслью, что дня не может прожить без Дружинина. Если он задерживался, Любовь Ивановна прислушивалась к стуку лифта, то и дело порывалась позвонить в институт, — и само ожидание было сладким, томительным и почему-то тревожным одновременно. Она не задумывалась над тем, что же это. Поздняя любовь? Как бы сказал Долгов: «Всегда надо успевать хотя бы на последний поезд». Она не задумывалась и над тем, любит ли ее Дружинин. Главное, что она любит его. Она могла повторять про себя эти слова, прислушиваясь к ним, как люди прислушиваются к забытой мелодии, с тем смешанным ощущением удивления и радости, которое свойственно, пожалуй, лишь молодому чувству. Но ее любовь не была восторженной и поэтому способной на необдуманные поступки. Наоборот! Сейчас Любовь Ивановна обретала полное спокойствие: нелегкое прошлое уже отодвинулось, а будущее казалось ровным и прочным.

В один из вечеров, когда Дружинин задержался в институте, она оделась и, как прежде, одна пошла в Дом ученых — на фильм. В большом зале было малолюдно. Тускло горел свет; внизу, в первых рядах, возились мальчишки, спихивая друг друга с хороших мест. Время тянулось медленно, фильм все не начинали — видимо, хотели продать побольше билетов. Вдруг Любовь Ивановна услышала позади себя знакомый голос: Ухарский!

— У вас, Дашенька, еще много школьных представлений, — небрежно говорил Ухарский. — Если вы познакомитесь с поэтом, то наверняка спросите его о вдохновении, правда? А ученого о наитии свыше… Ну, как же иначе! Архимеду достаточно было забраться в ванну, а Ньютону увидеть падающее яблоко, чтобы открыть великие законы!

— А разве не так? И ванна была, и яблоко.

— Может быть. Но наука, Дашенька, это труд. Еще Монтень говорил, что наука — дело очень нелегкое.

— Я не думаю, что легкое.

— Умница! — хмыкнул Ухарский. — Правильно думаете. А я вот спрячусь за еще одну цитату.

— Боитесь, что без цитаты я вам не поверю?

— Поверите, но Бульвер-Литтону больше. Так вот, он говорил, что наука — это океан, по которому одни перевозят слитки золота, а другие удят в нем сельдей.

— Разумеется, вы возите слитки? — ехидно спросила девушка, и Любовь Ивановна еле удержалась, чтобы не фыркнуть. Ну и язычок!

— Нет, — ответил Ухарский. — Кто-то ведь должен и селедку ловить, Дашенька.

Любовь Ивановна обернулась и встретилась с ним глазами. Конечно, он понял, что она слышала этот разговор. Но Ухарский не смутился — взгляд у него был незнакомый, печальный, и улыбка оказалась вымученной.

— Феликс? — сказала Любовь Ивановна. — А я-то сижу и думаю: какой знакомый голос!.. — Все это получилось у нее фальшиво. — Сегодня я забыла вам сказать, что нам придется ехать в Придольск.

Невольно она поглядела на девушку. Молоденькая, курносенькая, хорошенькая… Вот — вздернула бровки, надула губки и повернулась к Ухарскому:

— В Придольск? Вы же вчера говорили…

Ухарский перебил ее:

— Как раз это и называется ловить селедку, Дашенька.

Должно быть, ему не хотелось, чтобы Любовь Ивановна знала, о чем он говорил вчера своей знакомой…

На этот раз Придольск показался Любови Ивановне совсем иным — более чистым, даже нарядным, — и она не сразу поняла, что таким его сделала зима. Снег скрыл серые краски стандартного города, и хотя здесь днем вовсю звенела капель, зима еще держалась прочно.

Ухарский кривил губы: тут он был впервые, и Придольск ему не нравился. «Еще один бесцветный муравейничек», — сказал он. Любовь Ивановна спросила, не хочет ли он, чтобы здесь были Эрмитаж или МХАТ, и Ухарский пожал плечами. Раньше, конечно, он непременно полез бы в спор. Любовь Ивановна подумала, что за последнее время Ухарский заметно переменился. Хотя бы тот, нечаянно подслушанный разговор в Доме ученых: «Наука это труд…» Понял наконец или распушил перья перед хорошенькой девушкой? Пожалуй, понял. И работал он действительно много, и, когда Туфлин как бы вскользь спросил ее на днях: «Как Ухарский?» — она ответила спокойно: просто молодчина! Туфлин покивал, будто ждал именно такого ответа.

Этот приезд был совсем другим еще и потому, что на вокзале их ждал Маскатов, повез в гостиницу, где уже были заказаны номера, и, прежде чем ехать на завод, они позавтракали в гостиничном ресторане. И все это время Любовь Ивановна чувствовала, как напряжен и нетерпелив главный инженер и каких усилий ему стоит сдерживать это нетерпение.

Маскатов тоже переменился, во всяком случае внешне. Он похудел, лицо стало сероватым. Знакомясь с Ухарским, он даже не улыбнулся. Можно было только догадываться, каково ему досталось за эти полгода.

Любовь Ивановна не выдержала:

— Трудно?

— Не то слово! — усмехнулся Маскатов. И все. Словно бы не хотел, чтобы ему посочувствовала женщина.

Уже в его кабинете Ухарский открыл свой «дипломат» и вынул рабочие тетради. Любовь Ивановна спросила, не пригласить ли начальника ЦЗЛ, но Маскатов торопливо сказал: «Потом, потом», — и в самом этом ответе наконец-то прорвалось точно угаданное Любовью Ивановной нетерпение Маскатова. Она сказала как можно мягче:

— Это только самые предварительные результаты, Илья Григорьевич. Мы не хотели бы, чтобы вы очень обольщались. Одно дело — лабораторные исследования, и другое — ваши производственные возможности.

Ухарский уже разворачивал на «заседательском» столе листы графиков, а Маскатов стоял рядом и, казалось, даже не слышал слов Любови Ивановны. Он не замечал ее. Он слушал Ухарского, не отрывая глаз от бумаги, и Любовь Ивановна видела его лицо, хмурое, с плотно стиснутыми губами, — да, круто ему, должно быть, пришлось! То, что говорил Ухарский, не доходило до нее, будто не она сама сделала все это и словно бы случайно присутствовала при непонятном ей разговоре. Она просто глядела на Маскатова с той острой, щемящей жалостью, которую всегда испытывала к уставшим людям и которая привела ее к Дружинину.

— Хорошо, — глухо сказал Маскатов. Он не стал подходить к селектору, открыл дверь и попросил секретаршу пригласить начальника ЦЗЛ и начальника пятого цеха.

— Вы забыли позвать директора, — пошутила Любовь Ивановна.

Маскатов непонимающе поглядел на нее и не принял шутку.

— Сейчас я и швец, и жнец, и на дуде игрец, — ответил он. — Директор уже месяц лежит с инфарктом.

И все-таки, как бы ни был нетерпелив Маскатов, заводские испытания на установке начались только через три дня. Два дня ушли на составление графика режимов, и начальник цеха только головой тряс. До сих пор они не проводили термообработку в таких режимах, и он не уверен… Да, все может быть! Установка еще не отлажена, но дело даже не в том, выдержит она или нет.

— В чем же? — спросила Любовь Ивановна, догадавшись, что именно не договаривает начальник цеха.

— Хотя бы в самом названии установки, — уклончиво ответил тот. — Опытно-промышленная… Нам надо давать продукцию, Любовь Ивановна.

— Перестаньте! — пожалуй, излишне резко оборвал его Маскатов. — Все мы в последнее время стали черт знает какими прагматиками!

Начальник цеха отвел глаза.

— Я хочу напомнить только одну истину, Илья Григорьевич, — сказал он. — Любого руководителя у нас снимают в основном за невыполнение плана. Это касается что начальника цеха, что главного инженера… Так вот, мне вовсе не хочется быть уволенным, а то и с партийным взысканием.

— Все не хотят, — усмехнулся Ухарский.

— Я попрошу вас, Илья Григорьевич, дать приказ по заводу о проведении испытаний на установке, с точным указанием затрат рабочего времени, ну, и так далее…

Он глядел в пол и говорил с трудом, будто ему самому было мучительно стыдно за то, что он говорил, но вынужден был говорить, потому что сейчас он боялся за себя, за свое место.

Любовь Ивановна поглядела на Маскатова — у того по скулам прыгали желваки.

— Приказ будет, — все-таки очень спокойно сказал Маскатов. — Вы, конечно, правы. Без приказа никак нельзя! Да и в моих интересах тоже, чтобы начальник пятого цеха спал спокойно. Крепче, крепче держите в руке своего воробьишку, Константин Игнатьевич! Синицу-то в небе, глядишь, и не ухватишь, а воробей как-то надежней…

Вечером, в гостинице, вспоминая этот разговор, Ухарский язвительно кривил губы: трусоват, однако же, начальник цеха! Открыто сказать  т а к о е  да еще при посторонних людях! Наверно, для этого все-таки нужна смелость.

— Смелость зайца, — усмехнулся он. — До тех пор, пока у нас в руководителях будут такие константины игнатьевичи, мы сами будем жить стреноженными. Черт их знает! Подносишь готовенькое, сладенькое, на тарелочке, а они носы воротят — нам бы вчерашних щец, оно как-то привычней… Вы молчите? Не согласны со мной, или это ваша вечная доброта стонет от жалости к зайчику?

— Его можно понять, Феликс. Если захотеть, конечно.

— А я не хочу понимать, — резко сказал он.

— Скорее, не можете, — поправила его Любовь Ивановна. — Вы со студенческой скамьи пошли в науку, у вас другая психология, другой темп жизни, даже другая мера ответственности, если хотите… А я вот пришла с производства и долго не могла привыкнуть хотя бы к тому, что у нас в рабочее время можно «ловить кайф».

Ухарский сам оборвал этот спор. Наверно, понял, что бесполезно. И, уходя к себе, сказал с наигранной веселостью:

— Как говорит наша Зоенька, наука от этого не остановится?

Любовь Ивановна рассмеялась. Ухарский нравился ей больше и больше. Ну, было время, загнул парень не туда, — зачем вспоминать? Сейчас он и работает дай бог как, и диссертацию пишет, и защитится, конечно, с блеском, потому что диссертация будет с большим «выходом» на промышленность, а это у нас особенно ценится, — и правильно, что ценится! — а если он еще не научился понимать людей, то это пока от молодости и горячности.

Она прошла к коридорной и заказала разговор со Стрелецким. Коридорная обещала разбудить ее: Стрелецкое могли дать только после часа ночи. Любовь Ивановна не спала. Сидела в своем номере, читала забытый кем-то из прежних жильцов старый номер «Огонька» и прислушивалась к звукам, доносящимся из коридора. Уже затихли шаги, уже было тихо на улице… Приглушенный звонок словно подбросил ее. Торопливо, почти бегом она пересекла коридор и взяла трубку.

— Андрей? Андрюша, это я.

За сотни и сотни километров голос Дружинина казался хриплым и незнакомым — или он был такой спросонья?..

— Ты слышишь меня? Как ты себя чувствуешь?

Она не слушала, что говорил ей Дружинин. Это было неважно. Главное было в том, что она слышала его голос, который обретал знакомые, уже привычные нотки, и только потом до нее начали доходить слова.

— Все хорошо, Любонька. Я говорю — все хорошо, и я здоров. Как ты?

— Я уже соскучилась без тебя.

Ей приходилось почти кричать. Казалось, иначе ее голосу не пробиться через такую даль. Здесь была коридорная, и Любовь Ивановна не могла сказать то, что ей хотелось сказать больше всего, — не соскучилась, а тоскует. И что больше она не хочет ездить в командировки… И что она любит его, очень любит. Это она отчетливо поняла в ту минуту, когда поезд отошел и она глядела на Дружинина, шедшего рядом с вагоном. Глядела и чувствовала, что какая-то злая и несправедливая сила отрывает ее от него, понимала, что это не так, но все равно долго не могла справиться с этим странным, нелепым, гнетущим чувством первого долгого расставания…

Утро началось плохо.

Едва начали пропускать трубу — возле токовводов сноп искр, медь загорелась как тряпка. Вырубили ток, мастер схватился за голову и куда-то исчез, должно быть, докладывать начальству. Любовь Ивановна растерялась. Ухарский тоже куда-то исчез и вернулся с незнакомым, лохматым парнем.

— Снимай токовводы.

— Это можно, конечно… А вы так и не сказали, кем будете?

— Президентом Замбии, — ответил Ухарский. — Снимай.

Парень засмеялся и полез снимать токовводы. Ухарский обернулся к Любови Ивановне.

— Сегодня кина не будет, — сказал он. — Идите в гостиницу и отдохните как следует. Я к вам загляну вечером.

Она не хотела уходить. Ухарский настаивал. На установке плохой контакт, паршивые шины, это же и ребенку ясно! Пока снимем, пока потащим на механический участок, зачистим, снова поставим — пройдет день. Честное слово, идите, отдыхайте… Или в музей. Должен же здесь быть какой-нибудь музей с берцовой костью мамонта, татаро-монгольской стрелой и рисунка местного вундеркинда?..

Оборудование в центральной заводской лаборатории почти не отличалось от того, какое было в ее лаборатории. Тот же «Неофот», над которым здесь тряслись точно так же, как Любовь Ивановна тряслась над своим. Те же шлифовальные «Нерисы», тот же «Роквелл» и копер, и — самое забавное! — одна из лаборанток удивительно походила на Зою.

Трубы, которые прошли термообработку, разрезали на механическом участке, и лаборантки целый день готовили шлифы. Ухарский заметно нервничал, и Любовь Ивановна понимала его состояние. Он не умел ждать. А приходилось ждать, пока она проведет всю металлографию.

Старый знакомый — маленький и говорливый Седякин — сказал ей, что, конечно, мы вам вполне доверяем, но… Любовь Ивановна улыбнулась. Он хотел, чтобы ее контролировали заводские металловеды. Так ему, разумеется, спокойней, ну и еще для верности…

Все, все было привычным. Когда Любовь Ивановна села на высокую и вертящуюся, будто принесенную сюда из бара табуретку и положила на предметный столик «Неофота» первый шлиф, ей подумалось, что для  э т о г о  не стоило бы выезжать из Стрелецкого. Включила ток, нагнулась — и вот она перед глазами, выжженная зноем инопланетная пустыня! Пожалуй, каким-то чутьем, обостренным долгими часами ожидания, она сразу определила: есть! Зерно было мелким, и она жадно вглядывалась в это мощное сцепление частиц с тем торжеством и завороженностью, какое, наверно, бывает у художника, наконец-то закончившего картину.

— Ну что  т а м? — спросил сзади Ухарский. В металлографии он был не силен, а Любовь Ивановна забыла, что он стоит за ее спиной.

— Надо просчитать, — сказала она. — И потом взять шлифы с разных участков труб. Это еще сорок или пятьдесят шлифов. Вы слишком нетерпеливы, Феликс.

— А с вами вообще можно сойти с ума, — неожиданно грубо ответил Ухарский.

Потом он извинился за эту грубость.

Но Любовь Ивановна оказалась права: здесь тоже, как в институте, на их установке, нагрев получался неравномерным и зерно нивелировалось, вырастало. Или это происходило еще оттого, что у установки до спреера труба шла секунд тридцать — слишком долго… Ухарский вел переговоры с главным инженером, доказывал, что надо перенести, передвинуть спреер, однако здесь дрогнул даже Маскатов. Представляет ли себе товарищ Ухарский, что значит «передвинуть спреер»?

— Давайте по одежке протягивать ножки, — сказал он. — У вас же почти  п о л у ч и л о с ь!

— То есть вести дальнейшие исследования, учитывая только ваши производственные возможности?

— Это уже не наука! — бросил Ухарский. — Мы сами себе закрываем дорогу. Через пять или шесть лет стране понадобятся такие трубные стали, о которых мы сегодня даже не думаем, а должны думать! Иначе опять будем спешить, наверстывать, — это не дело!

Он снова горячился, но Любовь Ивановна подумала: а ведь Ухарский прав. То, что сейчас предлагал Маскатов, было всего-навсего требованием производственника, волей трудных обстоятельств не желающего — или, скорее, не могущего — поглядеть дальше своего годового плана. И при всем этом Маскатов тоже был прав, вот в чем заключалась вся нелепость!

Любовь Ивановна встала. Час был уже поздний, она чувствовала, как устала за эти нервные дни. Сейчас хорошо принять душ, лечь и проспать до утра.

— Хорошо, — сказала Любовь Ивановна. — Я доложу нашему начальству, что вы предлагаете чисто заводской вариант. Тогда все проще. Заключим договор на содружество, выполним тему, закроем, получим почетные грамоты, а потом что?..

В гостиницу они вернулись молча, и Ухарский сразу же ушел к себе. Любовь Ивановна жила этажом выше. Ей надо было пройти через холл, где сейчас возле телевизора сидели человек пять или шесть. На ходу, мельком она взглянула на экран телевизора и вздрогнула — ей показалось, что Плассен смотрит именно на нее, как бы провожая остановившимся, немигающим печальным взглядом. И тут же услышала приглушенный голос диктора: «Советская наука понесла тяжелую потерю… На восемьдесят шестом году жизни…» Она стояла, подняв руки к горлу, чувствуя, как откуда-то снизу, от колен, поднимается и охватывает ее холод, будто она с разбега ворвалась в ледяную воду и та сковала ее всю. Любовь Ивановна вскрикнула — или ей показалось, что вскрикнула, потому что никто из сидевших у телевизора даже не обернулся. «Академик Плассен внес большой вклад… — доносилось до нее, — воспитал целую плеяду ученых и инженеров, которые сегодня…» С трудом она пошла дальше, по коридору, а голос диктора догонял ее, затихая: «…В годы Великой Отечественной войны академик Плассен возглавил…» Тогда она была еще девочкой и бегала в школу. Ноги не слушались ее. Так бывает во сне, когда хочется побежать, а ноги не слушаются… Теперь уже не было голоса диктора; она слышала другой: «Ты сдалась. Я тебя ни в чем не виню — да, обстоятельства… В тебе жил настоящий ученый…» Она отчетливо слышала этот старческий, с хрипотцой, голос: «Ты только не сердись на меня, Любонька. Возможно, я и не прав…»

Любовь Ивановна долго сидела в кресле — просто так, бездумно и отрешенно, — потом медленно встала и, достав из шкафа чемодан, начала складывать вещи. Она не знала, когда уходит поезд на Москву, не знала, есть ли самолет, — она знала только одно: надо ехать, проститься с Великим Старцем, потому что сегодня, вот сейчас, от нее навсегда ушла часть ее самой.

14

Когда оказываются вместе двое уже немолодых людей, окружающие вправе думать, что тут присутствует расчет. Что ни говори, годы делают свое: страсти утихают, здоровье уже не то, и худо, если в это время нет рядом заботливой души. Всем это понятно, никто никого не осуждает, — ну, и дай-то бог этим двоим дожить вместе до старости, оберегая и поддерживая друг друга…

В институте поздравляли Ангелину и Жигунова. Никакой свадьбы не было. Узнав, что Жигунов хочет заказать ужин в ресторане, Ангелина устроила ему — ради торжественного случая, надо полагать! — маленький скандальчик, и дело кончилось тихим домашним вечером, на котором было человек шесть. Один из тостов подняли за Любовь Ивановну и Дружинина. Любовь Ивановна смутилась, Дружинин хмуро шевельнул бровями — и, словно угадав его настроение, Любовь Ивановна сказала:

— Да ну вас! Человек из одного хомута еще не вылез, а вы его в другой хотите засунуть.

— Это не мы хотим, а ты хочешь, — хрипло захохотала Ангелина.

— Я?

Любовь Ивановна повернулась к Дружинину. Шутка Ангелины оказалась грубой. Дружинин еще не привык к ее выходкам и вполне мог обидеться.

— Ты ее не слушай, — стараясь говорить веселей, сказала она. — Я заявляю при всех, что твоя свобода гарантирована.

И все-таки на душе остался какой-то неприятный осадок. Ангелина не думает, что брякает. Будто не знает, в каком положении сейчас Дружинин. Жена тянет с разводом как может, хотя общих детей у них нет, делить имущество Дружинин не собирается, — в загс она не пошла. Дружинин был вынужден обратиться в суд, и она потребовала законную отсрочку на полгода. Зачем? Почему она цепляется за Дружинина, если сама понимает, что все кончено? Такой характер? Желание, как всегда, поступить по-своему, сделать еще раз больно, — господи, да что она поняла в нем за годы жизни? Мордовать больного, усталого человека из одного упрямства, из стремления доказать себе самой, что вот — хочу бью, хочу милую, и при этом закон ничего не может со мной сделать? Любовь Ивановна не понимала эту женщину, и вовсе не потому, что любила Дружинина. А тот по-прежнему не рассказывал ей почти ничего о годах, прожитых с женой, но, раз увидев ее, Любовь Ивановна могла догадываться, в каком постоянном напряжении он жил…

В апреле Дружинин все-таки не выдержал, свалился — был тяжелый сердечный приступ, врач подозревал инфаркт. Ему было велено лежать, и Любовь Ивановна пошла к Туфлину. У нее накопились «дни» еще за прошлый год, когда она дежурила в термичке, — целых шесть дней! Туфлин нехотя подписал ее заявление и поинтересовался, зачем ей понадобилось брать отгул, да еще в такое напряженное время. Любовь Ивановна ответила спокойно, сама поразившись этому спокойствию:

— Близкому мне человеку стало плохо. Я должна все время быть рядом.

Неожиданно Туфлин смутился, быстро закивал: да, да, конечно, какие могут быть разговоры! — и, выходя от него, Любовь Ивановна невольно улыбнулась. Значит, Туфлин считает меня старухой? А теперь из мужского, ничуть не уступающего нашему женскому, любопытства будет осторожно расспрашивать сотрудников, кто же это у Любови Ивановны «близкий человек»?

Она сказала об этом Дружинину.

— Ну и что? — спросил он. — Ты боишься молвы?

— Нет. Мы уже не в том возрасте, когда прячутся по углам.

— Вот именно! — усмехнулся Дружинин. — Кстати, мои сотрудники уже звонили мне — сюда! И, пожалуйста, перестань думать обо всем этом. Мы вместе, остальное не имеет никакого значения.

— Ты любишь меня?

Об этом она спросила его впервые.

Дружинин лежал, закрыв глаза, и словно не слышал ее вопроса, — а она вся сжалась, замерла и, наконец поняв, почему Дружинин молчит, провела ладонью по его лицу.

— Ну и ладно, — сказала Любовь Ивановна. — Хуже, если бы соврал.

— Пойми меня, — тихо попросил Дружинин. — И не обижайся. Я же внутри совсем пустой. Все придет своим чередом. Мне очень хорошо с тобой, Любонька. Ты не представляешь…

Он не договорил.

— Представляю, — так же тихо ответила она.

Зазвонил телефон, и Любовь Ивановна подняла трубку. Андрея Петровича? Она поглядела на Дружинина, и тот отрицательно покачал головой. Очевидно, уже устал от дневных разговоров со своими сотрудниками, а сейчас время позднее, какие вообще могут быть дела…

— Он болен.

— Это Любовь Ивановна? — спросил мужской голос.

— Да.

— Здравствуйте. Автономов. Как здоровье Андрея Петровича?

Она смущенно ответила: был очень сильный сердечный приступ.

— Передайте ему самые добрые пожелания, — сказал Автономов. — Ну а у вас как дела? Игорь Борисович рассказывал мне на днях кое-что, но я всегда делаю скидку на его нетерпеливость.

Любовь Ивановна засмеялась. Должно быть, о ее последней поездке в Придольск Туфлин доложил секретарю парткома в самых победных тонах. Сейчас ей понравилось, как Автономов мягко съязвил в адрес Туфлина. (В институте поговаривали, что будто бы полтора года назад Туфлин возражал против избрания Автономова секретарем парткома, — дескать, не слишком ли молод, только что защитился, пусть занимается наукой.)

— Правильно делаете, — сказала Любовь Ивановна. — Игорь Борисович действительно нетерпелив, но его можно понять, наверно. А работа… Работаем, одним словом.

Что ни говори, а этот звонок был приятен не только Дружинину, но и ей. Любовь Ивановна знала Автономова года три, с тех пор, как тот стал руководить в институте группой плавления. Встречались они часто, и Любови Ивановне нравились те спокойствие и четкость, с которыми работал Автономов.

Только один раз они встретились не по делу. Любовь Ивановна помнила, как пришла утром в лабораторию, увидела на столе экземпляр журнала «Металловедение» со своей статьей и надписью над заголовком — «Поздравляю!». Тут же лежала плитка шоколада. Она спросила Зою, кто сюда положил журнал и шоколад? Зоя пожала пышными плечами и ответила: «Наверно, Автономов. Заходил минут пять назад». Любовь Ивановна пошла искать Автономова, нашла, поблагодарила за журнал и шоколад и все-таки спросила — за что же такое внимание? Он улыбнулся: «А разве вы не радуетесь, если что-то получается у других?»

Сейчас она не успела рассказать Дружинину об этой давней истории — пришли Володька и Вета.

Володька принес деньги — свой долг. За сбитого лося он уже расплатился. Пришлось стиснуть зубы и не спешить с уходом из таксопарка. Сейчас, едва положив деньги на стол, он облегченно вздохнул:

— Все! В творческой биографии Владимира Якушева закрылась еще одна славная страница!

Оказалось, заявление об уходе он уже подал и будет работать на автобусе, на линии Стрелецкое — Большой город. Хотел было в  д а л ь н о б о й щ и к и, на междугородные линии, но Ветка пустила длинную слезу: то да се, да как же я буду надолго оставаться без тебя, да еще в таком… Он запнулся, и Любовь Ивановна внимательно поглядела на Ветку: та быстро отвернулась.

— Ничего не поделаешь, маман, — усмехнулся Володька. — Иногда это бывает у людей…

Любовь Ивановна подошла к Ветке и пригнула ее голову к себе. Она гладила ее по волосам, по спине, а сама чуть не ревела — вот и хорошо, девочка моя, вот и хорошо, только береги себя.

— Когда? — спросила Любовь Ивановна.

— К новому году, — всхлипнула Ветка. — А мне уже сейчас стра-ашно!..

— Глупости, — сказал Володька. — Маман двоих родила и не боялась. Я же помню!

— С ним невозможно разговаривать, — снова всхлипнула Ветка. — Вчера пришел, на рубашке дырка, я спрашиваю: откуда? — а он говорит: бандитская пуля…

— Ябедничать нехорошо, — сказал Володька и кивнул на дверь в соседнюю комнату. — О н  т а м?

— Да, — ответила Любовь Ивановна. Когда Володька встал и прошел в соседнюю комнату, она проводила его тревожным взглядом.

За все эти месяцы Володька приходил сюда раза три или четыре, и каждый раз Любовь Ивановна явственно ощущала холод, с которым он появлялся. В Дружинине этого холода не было. Наоборот! Казалось, он хотел разговорить Володьку, первым переступить ту незримую черту, которую Володька сразу же провел между ним и собой, — и ничего не получалось… Володька или упорно отмалчивался, или отделывался ничего не значащими словами. То, что сейчас он пошел к Дружинину, испугало Любовь Ивановну. Человек болен, а кто знает, с чем явился Володька… Она тоже двинулась к двери, но Вета остановила ее:

— Не надо, Любовь Ивановна. Он  е г о  приглашать пошел.

— Куда?

— За город, на выходной. У какого-то друга машину берет, «мыльницу», так что все поместимся.

Она ничего не понимала. Володька пошел приглашать Дружинина?! Все-таки она открыла дверь. Володька сидел на диване, в ногах у Дружинина, и мял пальцем сигарету, не решаясь закурить возле больного, а Дружинин сдержанно улыбался, и видно было, тронут и тем, что Володька пригласил его, и тем, что не закуривает.

— Ну что? Будем ужинать, м а л ь ч и к и? — весело спросила Любовь Ивановна.

В субботу они поехали на Большое Стрелецкое озеро.

По обе стороны дороги лес стоял голый и прозрачный. Снег почти сошел, только в ельниках, в тени, еще лежали некрасивые полосы, будто кто-то намусорил в лесу. Еще не было слышно птичьих голосов, и в мире стояла та удивительная тишина, которая бывает только весной, когда кажется, что можно услышать ход сока в березовых стволах и празднично-багровых стеблях краснотала.

Пушились вербы. Почки на деревьях уже готовы были лопнуть и развернуть к солнцу ладошки-листья. Сырая, напоенная водой земля мягко пружинила под ногами. На озере, вдоль берегов, лежали рыжие, мертвые пласты прошлогоднего камыша — и ни всплеска не доносилось оттуда.

Володька взял с собой удочки, и Дружинин подтрунивал над ним: надо было не удочку брать, а килограмм хека. Или баночку килек. Лучше же всего варить уху из колбасы, у них с собой есть колбаса… Володька отмалчивался, и снова Любовь Ивановна чувствовала знакомый холод — шутки Дружинина не задевали Володеньку, быть может, даже раздражали его.

— Пройдем немного, — сказала Любовь Ивановна, беря Дружинина под руку. — Тебе надо расхаживаться.

Они шли берегом, по песку, дальше и дальше, через эту оглушающую тишину, и вдруг Дружинин поднял голову. Он первым услышал еще неясный звук. Там, в прозрачной небесной глубине, медленно перемещался журавлиный клип, и было видно, как на лету птицы менялись местами. Журавлиные голоса были беспечальны; казалось, птицы подбадривали друг друга: «Уже недалеко! Уже совсем близко! Мы почти дома!..»

Стая пролетела. Дружинин и Любовь Ивановна пошли дальше, все так же молча, будто боясь спугнуть эту колдовскую тишину апрельского утра. Не было видно мыска, на котором стоял с удочкой Володька; кончилась песчаная полоса и началась топь. Дружинин остановился. Он стоял в распахнутом пальто, сняв кепку, и Любовь Ивановна поправила на нем шарф. Дружинин глядел на нее сверху вниз, — на эту маленькую женщину, — и она перехватила его удивленный взгляд.

— Ты что?

— Понимаешь, — сказал Дружинин. — У меня никогда не было ничего похожего… Такое утро — и ты…

— Просто ты уже выздоровел.

Нагнувшись, он целовал ее лицо — глаза, губы, лоб, — и Любовь Ивановна, подставляя ему лицо и закрывая глаза, говорила тихо, будто ее кто-то мог услышать:

— Ну что ты, Андрюша?.. Ну, не надо, ребята увидят… Пойдем обратно, а то как семнадцатилетние…

Она была счастлива. Ничего похожего не было и в ее жизни. Или причиной этого смущения оказалось прозрачное утро с журавлиными кликами, шорохом лопающихся почек и журчанием талой воды?..

15

Теперь ее тревожило только одно — старший сын. Писал он редко, на три или четыре ее письма отвечал одно: много работы, мало времени. Любовь Ивановну охватывала тоска, появлялась неясная тревога, она начинала перечитывать письма Кирилла, и каждый раз чувствовала в них какую-то недоговоренность. Кирилл все еще казался ей ребенком, хотя ему было двадцать семь. Порой Любовь Ивановна начинала корить себя за то, что не настояла на своем, не перевезла сюда, в Стрелецкое, и Кирилла. Все-таки был бы на глазах. Он оказался сильнее — уперся, и ни в какую! В Мурманске они обменяли свою квартиру на однокомнатную, и Кирилл остался.

В последний раз они виделись два года назад, когда Кирилл возвращался из отпуска, с юга. Он заехал в Стрелецкое на один день, хорошо загоревший на южном солнце, радостный, ласковый, говорливый, с огромным ящиком, набитым виноградом, — знакомый и незнакомый, родной и вместе с тем чем-то уже совсем чужой, живущий скрытой от матери жизнью, в которую не хотел ее впускать. На все ее расспросы он отвечал шутками, это обижало Любовь Ивановну. Тогда Кирилл обнимал ее, и все обиды снимало как рукой. «Что они у тебя, от разных батек, что ли? — удивлялась Ангелина. — Этот телок, а младший сухарь сухарем!»

Слова Ангелины причинили ей боль: она никогда не делила своих сыновей на «хорошего» и «плохого». Обоим достались равные доли и ее любви, и бессонных ночей, когда они болели, и забот, и огорчений, и тревог. Да, во многом они разные, но все люди разные, одинаковых не бывает. Ангелине этого не понять. Она не была матерью и никого не оставит после себя. Критиковать со стороны, конечно, куда как легко, а вот ты выноси ребенка, помучайся, роди, выкорми, вырасти его, — вот тогда и будет у тебя право говорить так: «Сухарь»…

Впрочем, где-то в глубине души Любовь Ивановна понимала, что Володька действительно не то чтобы сухарь, но чересчур уж скупой и на ласку, и на доброе слово. Может быть, так и надо в наше время? Или это отцовские гены? А у Кирилла сильнее ее гены: он и впрямь ласковый теленок.

Как-то в «колбасный день» Любовь Ивановна собралась в Большой город. Пропустила один автобус, два, три, — ей хотелось поехать на Володькином. Сидела в стеклянном павильончике, читала и, случайно подняв глаза, увидела Кардана. Собака стояла на обочине дороги и, не отрываясь, глядела в ту сторону, откуда должен был появиться автобус.

— Кардан!

Пес повел ушами, обернулся, мазнул по ней равнодушным взглядом и снова уставился на дорогу.

— Кардан!

Она встала и пошла к собаке. Кардан вежливо вильнул хвостом, отошел на несколько метров и опять повернул морду в сторону. «Пожалуйста, не мешай мне. Ты же видишь — я жду хозяина» — так она поняла его. И когда Кардан, сорвавшись с места, понесся по дороге навстречу автобусу, Любовь Ивановна поняла: едет Володька…

С Карданом творилось что-то невообразимое. Он визжал, прыгал на Володьку, припадал к асфальту передними лапами, вертелся волчком и снова прыгал, чтобы лизнуть хозяина. Володька же только потрепал его по загривку — и совершенно счастливый пес прижался к его ноге.

— Маман? — спросил Володька. — Ты куда это намылилась в рабочее время?

— Господи, как ты разговариваешь! — поморщилась она. — Может быть, хотя бы из вежливости поздороваешься с матерью, какие-нибудь хорошие слова скажешь?

— Слов уже нет, — ответил Володька. — Остались одни буквы. — Все-таки он чмокнул мать. — Только не хлопнись в обморок, когда увидишь мою кондюшку.

— Кого? — не поняла она.

— Ну, кондукторшу. Вон она гребет.

Любовь Ивановна поглядела в сторону, улыбнулась: к ним шла Вета с кожаной кондукторской сумкой.

— С вами не соскучишься, — сказала Любовь Ивановна. — Зачем ты ее с почты сорвал? Доработала бы до декрета, а в автобусе трясет, давка…

— Не могу, — сказал Володька. — С двумя кондюшками насмерть разлаялся. Они, стервы, безбилетников возят, а деньги с них себе берут. Неделю назад одна такая протягивает мне пятерку — на, говорит, твоя доля, — ну я и психанул! С Веткой спокойней. Ты иди, сейчас поедем.

— А Кардан?

Ветка уже тащила ее за руку к автобусу. Что Кардан? Кардан пробегает где-то два часа, а потом, как по хронометру, встанет здесь и будет ждать.

Они поднялись в автобус, и Любовь Ивановна увидела прикрепленную к приборной доске картонку, а на картонке — пуговицы. Ветка перехватила ее взгляд.

— Это я придумала, — сказала она. — В толчее знаете сколько пуговиц рвут? Я на кольце подбираю и сюда, на доску. Пять штук уже вернулись на свои пальто. Садитесь сюда, здесь меньше трясет.

Пассажиров в автобусе было мало. Ветка быстро собрала деньги, раздала билеты, села рядом с Любовью Ивановной, — вдруг щелкнул динамик и строгий Володькин голос произнес:

— Кондуктор, вы не забыли взять плату за проезд с гражданки, с которой разговариваете?

Любовь Ивановна вспыхнула и полезла в сумочку.

— Дурак, — спокойно сказала Ветка.

Потом Ангелина хохотала: ну и Володька, вот выдал так выдал! А что ж, мать? Так и хотела на дармовщинку проехать?

Этот разговор происходил в новой двухкомнатной квартире, куда переехали Ангелина и Жигунов. Здесь пахло клеем, краской, сырыми обоями. Мебель в комнатах была еще сдвинута на середину, так что чаи пришлось пить, неловко пристроившись к углам стола. Вот тогда-то Ангелина и сказала о ее ребятах: «Что они у тебя, от разных батек, что ли?»… Не надо было говорить так при Дружинине. Впрочем, сам Дружинин тут же и возразил:

— Ну, Кирилла я еще не знаю, а вот насчет Володьки, по-моему, вы ошиблись. Есть люди, которые стесняются своей доброты. Почему вы не думаете, что он как раз из таких?

Любовь Ивановна благодарно поглядела на него, — и дальше разговор пошел ровный. Должно быть, Ангелина поняла, что снова брякнула, не подумав, и теперь всячески старалась замазать свое окаянство. Месяц нет писем? Ты что ж, не знаешь нынешних молодых? Закрутился твой Кирюха с какой-нибудь бабенцией, вот и все, и не до тебя ему… А если хочешь, Жигунов хоть сейчас позвонит в Мурманск своему фронтовому дружку, Егору, — тот сходит к Кирюхе и даст ему шороху, это он умеет.

Жигунов тут же пытался заказать Мурманск, но линия была занята, разговор могли дать только после полуночи. Любовь Ивановна ненадолго успокоилась. Завтра или в крайнем случае послезавтра этот друг Жигунова сообщит ему, как там Кирилл, и хорошо, если действительно даст ему «шороху»…

А на прощание, уже внизу, Ангелина все-таки снова брякнула:

— До завтра, бабуля-молодоженка!

— Так ведь и я, считайте, тоже дед, — улыбнулся Дружинин, и опять Любовь Ивановна благодарно поглядела на него. Хотя так и не поняла, имел ли он в виду будущего Володькиного ребенка или того малыша, который сейчас рос уже без него и которого он потерял с болью, — внука его бывшей жены…

Ах, Ангелина, Ангелина!..

О том, что произошло утром, Любовь Ивановна не стала рассказывать никому. Зачем рассказывать? Кто-то рано или поздно проговорится, слух дойдет до руководства, начнутся ахи, охи, упреки, а там и выводы по линии техники безопасности.

Все произошло за какую-то долю секунды, так быстро, что Любовь Ивановна даже не успела испугаться. Стальная полоса, которую Ухарский прокатывал на стане, вдруг вырвалась, пролетела рядом с Любовью Ивановной, ударилась о копер, прогрохотала по рифленому металлическому полу и ткнулась в стену, отбив здоровенный кусок штукатурки.

Испугался Ухарский. Он подскочил к Любови Ивановне, бледный, с побелевшими, прыгающими губами, и, схватив ее за плечи, начал трясти, повторяя:

— Вас не задело? Не задело? Не задело?

Вот тогда и ей передался этот запоздалый испуг, с поднимающимся откуда-то сверху холодом, с мелкой неприятной дрожью в ногах, и понадобилось усилие, чтобы прийти в себя.

— Не задело…

Потом они стояли молча, разглядывая выбоину на стене и словно не решаясь подойти к лежавшей в углу полосе, будто она была каким-то живым, опасным существом, которое могло прыгнуть и ударить еще раз.

— Надо убрать, — наконец сказала Любовь Ивановна.

— Я уберу, — кивнул Ухарский.

— Спасибо, Феликс.

— Это за что же?

— За то, что вы так испугались… за меня.

— Ну, разумеется, испугался! — снова усмехнулся он. — Без вас мне кандидатскую не видать. Так что я не за вас испугался, а за себя.

И пошел искать совок и веник.

Это не цинизм, — подумала Любовь Ивановна. Защитная реакция. Как глупо! Почему надо стесняться естественного доброго чувства? Странный все-таки человек — Ухарский… Когда он вернулся с совком и веником, Любовь Ивановна попросила никому о случившемся не рассказывать, даже дома. Он внимательно и недоверчиво поглядел на нее и кивнул, отводя глаза: да, конечно, никому…

Странным оказался этот день. Как обычно, после обеда в институт принесли почту, и газеты разносили по лабораториям. Неожиданно по внутреннему телефону позвонил Долгов.

— Любовь Ивановна? Как всегда, газеты не читаете? Нехорошо!

— Где уж нам! — сказала она. — Нас только сплетни интересуют. А что там, в газетах, есть что-нибудь про Жаклин Кеннеди и Онасиса?

— Есть про вас, — хмыкнул Долгов и, назвав газету, добавил: — На третьей странице, сверху. «Поиск продолжается». Нашли?

Она торопливо развернула одну из центральных газет, увидела этот заголовок и под ним другой — «Беседа с заместителем директора Института физики металлов АН СССР доктором физических наук И. Б. Туфлиным».

— Нашла.

— Ну и на здоровье, — сказал Долгов и положил трубку.

Прежде чем читать, Любовь Ивановна подумала: когда же Туфлин успел дать интервью? Скорее всего, когда приехал в Москву на похороны Плассена. Она встретила его там, в академии. Туфлин удивленно и вместе с тем недовольно спросил: «И вы здесь? Вы же в командировке!» При этом, конечно, никаких обычных «голубушка» или «дорогая»… «Я не могла не приехать», — сказала она. Туфлин пожевал пухлыми губами и произнес: «Ну, что ж? Хоть успели что-нибудь сделать? Отойдемте в сторонку и поговорим».

Ей вовсе не хотелось отходить в сторонку и говорить о делах, но ничего не поделаешь — пришлось и отойти, и рассказывать. Туфлин слушал, не перебивая, а Любовь Ивановну не оставляло ощущение чего-то нехорошего: интересоваться делами в таком месте и в такое время! Она даже букет гвоздик не успела положить к гробу, так и стояла с цветами в руке… Неужели Туфлин не мог подождать до вечера?

Она читала эту беседу: «Наш институт… учитывая властное веление времени… тесные связи с промышленностью…» Дальше шло несколько примеров, иные были многолетней давности. И вот — «В настоящее время одна из лабораторий института занята актуальной проблемой упрочнения трубных сталей. Надо ли говорить, что, учитывая бурное развитие нефтяной и газовой промышленности, особенно в районах Восточной Сибири, создание труб повышенной прочности должно явиться важным вкладом института и связанных с ним предприятий в успешное завершение пятилетки… Сейчас на одном из трубных заводов работают наши инженеры Л. И. Якушева и Ф. Л. Ухарский, которые вместе с производственниками уже добились…» Она отложила газету. Зачем ему понадобилось это? Очень попросили, уговорили дать интервью — и не выдержал, дрогнул? Но ведь сделана-то еще самая малость, и говорить на всю страну «добились известного успеха» — значит, лгать! Беседа появилась уже после смерти Плассена, — будь он жив, Туфлин вряд ли осмелился бы сказать такое!

Она подняла трубку, набрала номер секретаря директора, спросила, у себя ли Игорь Борисович. Его не было — уехал в город, будет только завтра. Ну, хорошо, — подумала Любовь Ивановна, — я приду к нему завтра. Что я скажу? Так и скажу — зачем эта ложь, кому она нужна? Конечно, она нужна самому Туфлину, А там, на заводе в Придольске, Маскатов читает газету, по скулам у него ходят желваки, и бог знает, что он думает обо мне!

Когда вошел Ухарский, она даже не повернулась к нему. Ухарский сразу заметил газету на ее столе и весело спросил:

— Уже прочитали?

— Прочитала.

— Железное паблисити!

— А вы чему радуетесь, Феликс? Что ваше имя напечатано в газете? Я сижу и боюсь выйти из лаборатории. Вдруг кто-нибудь подойдет и спросит: а ну, предъявите-ка нам свои известные успехи…

— Знаете что, Любовь Ивановна, — уже серьезно сказал Ухарский. — Наверно, вам надо было бы родиться в другом веке, когда ездили в каретах и, не знали, что такое телефон. Вы неторопливы. Но ведь мы на самом деле кое-что сделали, и об этом надо, — понимаете, н а д о! — говорить.

— Зачем?

— Да хотя бы затем, — резко сказал Ухарский, — что у нас еще любят замалчивать настоящие дела и раздувать липовые. А мы делаем настоящее дело.

— У нас еще любят поднимать самих себя, Феликс. Неужели вы не поняли, что Игорь Борисович дал эту статью… ну, беседу… чтобы  п о д н я т ь  с е б я?

«Он, конечно, передаст этот разговор Туфлину, — устало подумала Любовь Ивановна. — Что ж, пусть передает…»

Ухарский пожал плечами.

— Убейте меня, не могу вас понять. Ну, вам-то что, Любовь Ивановна?!

— Так ведь противно же, Феликс, — ответила она. — Сколько же можно!

— Вы что, собираетесь все это высказать шефу в глаза? — усмехнулся он.

— Не знаю, — отворачиваясь, ответила Любовь Ивановна.

— Значит, не собираетесь! И правильно сделаете. У него, между прочим, и другое положение, и другие масштабы, а вы этого не учитываете. И последствий тоже не учитываете; нет, Любовь Ивановна, вы все-таки из какого-то другого века…

Она ответила через силу:

— Знаете, Феликс, я не помню, чтобы и в нашем веке кто-то отменял обычную порядочность.

Ей казалось странным, что в институте в этот день царило чуть ли не праздничное настроение. «Читали?» — этот вопрос задавали друг другу весь день, и те, кто не читал, присаживались куда-нибудь в уголок потише, чтобы прочитать не спеша и несколько минут спустя спросить кого-нибудь из знакомых: «Читали?» Мнения же были единодушными: Туфлин здорово «поднял» институт! Такие статьи, да еще в  т а к о й  газете, — не случайность, и быть Игорю Борисовичу членкором — раз, и директором ИФМа — два!

Вечером, по дороге домой, Дружинин спросил ее:

— У тебя что-нибудь случилось?

— У меня? — переспросила она. — Ничего особенного.

— Эта статья в газете… — сказал Дружинин. — Там твоя фамилия, а ты говоришь — ничего особенного! Когда ты станешь совсем знаменитой, возьмешь меня в личные повара? Я еще и постирать могу, и полы мыть умею.

Любовь Ивановна слабо улыбнулась: шутка Дружинина была неприятна ей.

Она рассказала Дружинину обо всем — и о разговоре с Ухарским, и о том, что думает по поводу этой статьи. Дружинин шел молча. Любовь Ивановна поглядела на его хмурое лицо. Почему он хмурится? Испытывает сейчас то же самое, что и она, или не согласен с ней? Ей хотелось, чтобы он понял все, как надо, и добавила:

— Даже если он действительно, как говорят, пошел вверх, то нельзя же сразу начинать со лжи!

— Значит, потом будет можно? — спросил Дружинин. — Дело не в этом, Люба. Ты слишком… Как бы это сказать?.. Слишком наивна, что ли?

— Долго же ты подбирал вежливые слова. Сказал бы просто: слишком глупа! Другая только порадовалась бы да побежала к портнихе шить новое платье — к ордену…

— Зачем ты так? — с заметной досадой снова спросил Дружинин. — Я вовсе не хотел называть тебя глупой или еще как-нибудь… Это чисто женская манера — додумывать слова за других. Я хотел сказать, что твой Ухарский прав! Зачем замалчивать ваш труд, тем более что уже можно о чем-то сказать? Сегодня в институте все радовались, и только ты одна надулась, как мышь на крупу. Помнишь — «Вся рота идет не в ногу, один поручик в ногу»? Так не бывает, Люба. По-моему, ты не можешь отказать Игорю Борисовичу в порядочности, а если начнешь выяснять с ним отношения — вот это действительно будет глупо…

Теперь уже молчала она. Значит, Андрей ничего не понял. И ко всему еще — этот нравоучительный, даже, пожалуй, раздраженный тон… Впрочем, и за тем, ч т о  говорил Дружинин и  к а к  он говорил, легко угадывалось другое. У Туфлина на самом деле другой масштаб, другая колокольня. Ну, выскажешься ты — кому будет хуже? Только тебе! На кой черт это надо? Живи спокойно, не ищи никаких криминалов там, где их нет, и не мешай жить другим. Вот что почудилось ей за словами Дружинина. Или это моя чисто женская манера додумывать, как он сказал только что?..

Сейчас, на лесной дорожке, Любовь Ивановна впервые увидела или, скорее, почувствовала в Дружинине что-то такое, чего еще не знала и что неприятно поразило ее. И лучше всего, конечно, было бы промолчать, не продолжать этого разговора, потому что маленькая трещинка непонимания вполне могла вырасти, и тогда у них будет первая ссора, а ей вовсе не хотелось ссориться. Но и не думать о том, почему Дружинин так раздраженно выговаривал ей, Любовь Ивановна уже не могла.

Дома Дружинин помог ей снять пальто, достал из-под стула ее тапочки — все, как было всегда, — но Любовь Ивановна как бы продолжала решать про себя трудную задачу. П о ч е м у  он не понял меня? Если он, очень усталый человек, хочет жить словно бы с закрытыми глазами? Скорее всего, так…

Она ничего не решила ни в тот вечер, ни потом. Она не заметила, как начала уговаривать себя: может быть, это его право — жить так? И, конечно, он вовсе не обязан во всем соглашаться со мной. Это, наверно, его бывшая жена требовала, чтобы он всегда и во всем соглашался с ней. Такие женщины обычно не терпят возражений, а чем я сегодня была лучше ее?

Позвонила Ангелина, и этот звонок показался Любови Ивановне спасительным.

— Ставь чайник, — сказала Ангелина. — Мы сейчас подгребем к тебе.

…И сразу все неприятности, все трудные мысли сегодняшнего дня ушли от нее.

Жигунов дозвонился до Егора, тот сходил к Кириллу и позвонил сам. Для Любови Ивановны новость была не просто ошеломляющей, как бы мягко ни пытались сообщить ее Ангелина и Жигунов. Кирилл пьет. Пьет каждодневно, вот уже полтора года. Нет, у него не просто веселая компания, которая собирается «погудеть» на досуге, потанцевать, — алкаши, ханыги, портовые  б и ч и, как со стародавних времен и до сих пор называют в Мурманске всяческое отребье… Из порта Кирилла выгнали за пьянки, сейчас он работает монтером при домоуправлении и очень доволен. Поставил какой-нибудь тете Моте выключатель — трояк в кармане, сделал в квартире новую проводку — три красненьких! Что ни говори, Мурманск — город денежный…

Любовь Ивановна оцепенела. Наверно, если бы ей сказали, что Кирилл тяжело заболел или попал в какую-нибудь катастрофу, она отнеслась бы к такому известию более спокойно. Сейчас она ничего не видела, никого не слышала, мир перестал существовать, и только где-то в подсознании билась, повторяясь, одна короткая фраза: «Он пьет… Он пьет… Он пьет…» Точно такое же состояние она испытала несколько лет назад там же, в Мурманске, на кладбище, когда хоронили Якушева: оцепенение — и одна фраза: «Его нет… Его нет… Его нет…»

Это потом, чуть придя в себя, она будет метаться по квартире, без разбора засовывая в чемодан нужные и ненужные вещи. Уговорить ее успокоиться было делом бессмысленным. Какие-то таблетки, которые Ангелина заставила ее принять, не помогли. На нее было страшно смотреть. Ангелина отослала Жигунова домой, а сама осталась: мало ли что… С собой у нее было еще снотворное, и снова она заставила Любовь Ивановну принять две таблетки. На этот раз подействовало: Любовь Ивановна заснула почти мгновенно, не раздевшись. Дружинин подсунул ей под голову подушку, прикрыл ноги пледом и только после этого сказал:

— Не представляю, как она поедет…

— Мы рассказали еще не все, — сказала Ангелина. — Егор видел, что там творится… Говорит, какой-то вертеп, а не квартира. Вы, конечно, не сможете поехать с ней? — (Дружинин покачал головой. Он не сможет. Его просто не отпустят с работы.) — Я поеду, — словно отрубила Ангелина. — Ее нельзя отпускать одну. Вы понимаете, конечно, что парня придется перевозить сюда?

Она поглядела на Дружинина испытующе, в упор, и он не выдержал — отвернулся.

— Ну, разумеется, — ответил Дружинин, — Если все обстоит действительно так…

— И еще хуже… Я вас очень прошу, — тихо, будто боясь, что Любовь Ивановна услышит ее, сказала Ангелина. — Очень прошу… Вы сейчас поймите ее. Все-таки она мать.

— Я понимаю, — кивнул Дружинин.

16

Это оцепенение не отпускало Любовь Ивановну всю дорогу, хотя в Мурманск она и Ангелина прилетели через день. До этого был очень короткий разговор с Туфлиным об отпуске на неделю, — тот, едва увидев Любовь Ивановну, даже не стал возражать или ахать — как же так, столько работы! — и сразу подписал ее заявление. Больше того: сам позвонил кому-то в аэропорт и попросил оставить два билета до Мурманска.

Кирилл жил в новом районе Мурманска — Росте, неподалеку от Дома офицеров, и автобус шел долго: дорога была скользкой, машину то и дело заносило. Любовь Ивановна подумала, что сейчас, конечно, Кирилла дома нет, придется идти в ЖЭК, искать его. Она не ошиблась. На звонки никто не отозвался; слышно было, как там, за дверью, тихо играет радио.

— Пойдем, — сказала она Ангелине.

— Погоди.

Ангелина нажала кнопку на косяке соседней двери, и Любовь Ивановна равнодушно подумала: зачем? Дверь открылась сразу, будто молодая женщина, которая жила в этой квартире, уже стояла в коридоре и только ждала этого звонка.

— Шура? — спросила Ангелина.

— Да.

Ангелина кивнула на Любовь Ивановну.

— Это мать Кирилла приехала, а его нет. Можно к вам?

— Проходите.

Женщина посторонилась, пропуская их в узенький коридор.

Как бы ни была напряжена Любовь Ивановна, она не могла не подумать: откуда Ангелина знает эту Шуру и для чего им надо заходить, вместо того чтобы сразу же, сейчас искать Кирилла?..

— Извините за вид, — сказала Шура, торопливо поправляя крашеные, соломенные волосы и снимая передник. — Я не думала, что вы так скоро…

— Да уж куда скорей, — усмехнулась Ангелина. — Твой-то на работе, что ли?

Женщина пожала плечами — и такое равнодушие, такая усталость, такая  о б р е ч е н н о с т ь  были в этом движении узеньких, как у подростка, плеч, что Любовь Ивановне стало страшно. Она все поняла. Значит, Жигунов и Ангелина передали ей не все, о чем рассказал Егор. И муж этой женщины тоже пьет. Конечно, пьет! Только сейчас она увидела непривычную нищету этого жилья, железную кровать, старые стулья с ободранными сиденьями, голые стены в каких-то подтеках, пустой стол, накрытый газетой, — и ни картинки, ни какого-нибудь растения — ничего, что хоть самую малость скрашивало бы эту кричащую убогость.

В соседней комнате заплакал ребенок, и Шура вышла.

— Вот так, — сказала Ангелина. — Это он твоего Кирилла с панталыку сбил…

— Идем, — попросила Любовь Ивановна. Ей трудно было оставаться здесь, она задыхалась.

— Куда ты пойдешь? По квартирам стучать?

— Вы не спешите, — сказала из соседней комнаты Шура. — Он к обеду вернется, и мой тоже… А если человек не захочет, его никто с панталыку не собьет. Ваш Кирилл тоже хорош.

Она защищала мужа! Любовь Ивановна встала в дверях, и женщина, которая сейчас кормила ребенка, стыдливо запахнула на груди халатик.

— Вы не обижайтесь, — тихо сказала Любовь Ивановна. — Беда у нас одинаковая, верно ведь?

— Да уж! — усмехнулась Шура. — Я-то со своим горе не из кофейных чашек пью.

— Почему же не уйдете?

— Куда? — тоскливо ответила Шура, и Любовь Ивановна поняла, что дальше ее нельзя расспрашивать ни о чем. Тут же Шура метнулась к детской кроватке и уложила ребенка. — Слышите? Они пришли…

Любовь Ивановна ничего не слышала, — просто у этой женщины, Шуры, уже выработался особый слух. Медленно, с трудом Любовь Ивановна пошла к двери, но Ангелина опередила ее.

Там, на лестничной площадке стояли Кирилл и с ним двое мужчин. Кирилл открывал дверь в свою квартиру. Один из мужчин удивленно и пьяно протянул:

— А у Шурки-то, оказывается, девишник! Не будем мешать женщинам, только капустки возьмем. Как думаете, пойдет вермут под капустку?

— Кирилл!

Любовь Ивановна выкрикнула это, будто иначе он не услышал бы, будто он был далеко-далеко, и нужно было крикнуть, чтобы он обернулся.

— Мама?

Ее трясло.

Ее трясло, когда Кирилл, обняв ее, целовал, и она чувствовала горький и гадкий запах перегара; трясло, когда он попросил немного обождать («У меня не прибрано, не успел…»); трясло, когда она все-таки вошла, словно ворвалась в его квартиру, и увидела то, что со страхом ожидала увидеть: развал, грязь, банки с коричневой от окурков водой, давленые окурки на полу, пустые бутылки и немытые тарелки на столе, фотография какой-то голой дивы из заграничного журнала, и то же самое убожество, которое царило в соседней квартире, — только там было хотя бы чисто…

— Ты уже пьян, Кирилл?

— Я? — деланно удивился он. Один из его приятелей, вошедший в квартиру следом, захохотал:

— Разве это пьян, мамаша? Мы с ним только опостограммились. Как у нас говорят — не тот пьяный, которого двое ведут, а третий ему ноги передвигает, а тот пьяный, который лежит — не дышит, собаки ему морду лижут, а он им «цыц»! сказать не может.

— Перестань, — поморщился Кирилл и снова повернулся к Любови Ивановне: — Ты бы все-таки подождала у Шуры, мама….

— Я приехала к своему сыну, а не к Шуре.

— Но понимаешь… — Он чего-то недоговаривал, словно стеснялся. — Понимаешь, это мои друзья, и я не могу…

— Друзья?. — вскинулась Любовь Ивановна. Только теперь она заметила, что Ангелины нет и она одна с этими, уже подвыпившими, мужчинами. — Друзья, говоришь? Так вот — вон отсюда! Слышите? Вон!

Любовь Ивановна пошла на этих двоих, и один — видимо, Шурин муж — попятился, а другой, приподняв руку, будто ожидая удара, сказал с угрозой:

— Ну, ну, ну, мамаша! Больно разошлась! Что ж мне, на снежку сегодня ночевать и снежком закусывать?

— Вон!

Она кричала, не помня себя, — вон, вон отсюда! — кричала и гнала потому, что сзади, за ее спиной, был  с ы н, которого она должна была защитить от  э т и х  страшных ей людей. Но ей не было страшно идти на них, и она шла, пока не попятился и второй. Шурин муж взял его за рукав: ладно, пойдем, она же не в себе, понимать надо… Вот тогда в дверях и оказалась Ангелина.

— Сами пойдете или подсобить? — спросила она.

— А это что еще за безымянная высота? — с пьяненькой ухмылкой спросил второй — и тут же вылетел в коридор после толчка Ангелины.

Она захлопнула за ними дверь.

Любовь Ивановна опустилась на стул, сил у нее уже не было, будто все ушли на то, чтобы выгнать отсюда приятелей Кирилла. Ангелина командовала: «Где таз? Надо собрать посуду…», «Чистая скатерть есть?», «А стиральный порошок где?». Кирилл стоял у окна, отвернувшись, глядел на улицу и отвечал нехотя, через плечо: таз в ванной, чистой скатерти у него нет, стирального порошка тоже нет, есть где-то кусок хозяйственного мыла…

— Может, ты все-таки шевельнешь руками? — резко спросила его Ангелина. — Я ведь не обязана убирать твой хлев.

— А я вас не звал, — все так же, не оборачиваясь, ответил Кирилл.

— Ах, он меня не звал! Ты, между прочим, и родную мать тоже не звал, да она приехала. Жалеешь, что твоих дружков выгнали? Или что бутылку с ними не допил? — Тут же она набросилась на Любовь Ивановну: — А ты чего сидишь, будто конец света пришел? Идем, я и от Шуры этих алкашей выгоню, а тебя спать уложу. Слышишь, статуя?

Любовь Ивановна не шевельнулась. Ангелина потянула ее под руку: идем, идем! Две ночи не спала, лица на тебе нет! И, уже от двери, бросила Кириллу:

— А ты чтоб из дома никуда, понял? Догоню и на улице ноги выдеру, откуда растут.

Все это проходило мимо Любови Ивановны, мимо ее сознания. Тупая боль в затылке росла, ширилась, ее подташнивало — видимо, подскочило давление. Если б не Ангелина, она и не поднялась бы, пожалуй… Ангелина провела ее в соседнюю квартиру. Мужчин там не было: должно быть, ушли распивать свою бутылку…

— Ее надо уложить, — сказала Ангелина Шуре. — Ты посиди с ней, пока я там порядок навожу.

— Конечно, конечно, — торопливо согласилась Шура.

Она сидела на кровати, в ногах у Любови Ивановны, и говорила, говорила, говорила, словно обрадовавшись тому, что наконец-то может поговорить с нормальным человеком, — и странно: Любовь Ивановна начала приходить в себя, прислушиваться к Шуре, потому что все чаще и чаще она называла Кирилла…

— …Девушка у него была. Ничего, интересная, с нашего магазина, черненькая такая… С месяц назад приходит, садится вот здесь и плачет. «Ухожу от него, говорит, сил моих нет. Пьет, а я на таких вот как нагляделась… Зачем, говорит, мне пропойца? Семьи с таким все равно не будет». Она от него аборт сделала, испугалась, что ребенок уродом родится… Я ей говорю: «Кирилл, в общем-то, добрый парень, может, ты его от этого дела отвернешь?» А она мне: «Ты-то, говорит, отвернула?» Что ей ответишь? Видать, бутылка сильней нас… Так и ушла, даже работу бросила. Я встретила ее недавно, она в рыбном сейчас, возле вокзала… Хотите, зайдем, познакомлю?

— Зачем? — спросила Любовь Ивановна.

— В общем-то, конечно, уже незачем… — согласилась Шура.

— …Ему-то хорошо, удобно — своя квартира, отдельная, а соседям каково? Месяца два назад заявление на товарищеский суд подали. Шум у него был, и драка… Я зашла, гляжу, а он на полу лежит, избитый, и кровь кругом… Очухался через несколько дней и за прежнее. Судили его на товарищеском, обещал, что будет тихо… Лечить его надо. Вы его здесь в больницу положите или с собой возьмете?

— С собой, — ответила Любовь Ивановна.

— …На халтуре-то он неплохие деньги зарабатывает и тут же все спускает до копеечки… Придет ко мне, сядет на кухне. «Шура, говорит, есть у тебя чего пожрать, и еще на «Беломор»?» Я говорю: «У тебя же вчера аванс был?» Махнет рукой и молчит… А как-то, как раз в день получки, я в аптеку пошла и поглядела… Ведут его, пьяного, двое. Завели за гараж, я за ними. Гляжу, а они ему карманы выворачивают… Вот куда денежки-то уходят! Выпьет с дружками на десятку, они его захмурят, парни-то здоровые, не чета ему, ну, а остальное и отберут… Утром спрашиваю: «Помнишь, что вчера было?» Ничего не помнит!..

Она рассказывала еще и еще, но Любовь Ивановна словно отключилась. Даже то, что она узнала от совсем чужого, в сущности, человека, было достаточно страшно, и Любовь Ивановна не хотела знать ничего больше. Видимо, в силу вступила какая-то защитная реакция и помогла ей отключиться, уснуть, чтобы хоть на пару часов уйти от всего того злого, что вдруг неожиданно ворвалось в ее жизнь…

— Вы спите, спите, — сказала Шура, вставая. — Я ведь еще сколько рассказывать могу, да всего не перескажешь…

Ночевать Ангелина поехала к Егору. Надо было наконец-то познакомиться с другом мужа, его семьей, передать письмо Жигунова и посылку — несколько банок домашнего варенья. В Мурманске вишневого или клубничного днем с огнем не сыщешь… С Любовью Ивановной договорились так: утром, часов в девять, встречаются на автобусной остановке у вокзала и едут на кладбище.

В квартире Кирилла было чисто. Кирилл — трезвый, растерянный от неожиданного приезда матери, от того скандала, который она здесь учинила его дружкам, наконец, от стыда или сознания собственной вины (так ей, во всяком случае, казалось) — был тихим, но совсем чужим, незнакомым ей. Разговор не получался. Она спросила его о  т о й  девушке, и Кирилл ответил нехотя: все кончено, зачем говорить о том, чего нет…

— Как это все произошло, Кира?

— Что именно?

— Что ты начал пить.

— Одна рюмка тянет за собой другую. У нас в каждом магазине такие плакатики висят.

— Я спрашиваю серьезно.

— Так получилось.

— Но ты хотел, чтобы  т а к  получилось?

— Не надо, мама!

— Нет, надо… Мы не говорили с тобой серьезно много лет. Если бы я сразу узнала, что ты… Но ты ведь врал мне! В каждом письме — все хорошо, все замечательно, и я радовалась, верила!.. Когда ты начал… это?

— Точную дату установят мои биографы.

Его начал раздражать этот разговор, и растерянность проходила. Любовь Ивановна заметила это.

Пожалуй, сейчас она действовала инстинктивно, повинуясь одному желанию — не показаться Кириллу слабой, какой он всегда знал мать и чем они оба — Кирилл и Володька — достаточно умело пользовались в детстве. Дать Кириллу хотя бы почувствовать, что она потрясена всем увиденным, что она мечется и толком не знает, что делать, кроме одного — как можно скорее увезти его отсюда в Стрелецкое, — дать почувствовать это Кириллу значило натолкнуться на его сопротивление, и тут уж не помогут десятки Ангелин! Она  д о л ж н а  была переломить Кирилла. Не плакать, не просить, не умолять — боже избави! — нет, только требовать и говорить с ним вот так, с этой чуждой ей резкостью. Отступать она уже не могла.

— Ты решил грубить мне?

— А ты не задавай ненужных вопросов.

— Ты знаешь, какие нужные и какие ненужные? Наверно, совсем ненужный вопрос — где телевизор и отцовская энциклопедия? — Кирилл не ответил. — Ты уже начал пропивать вещи, Кирилл? Что на очереди?

Опять молчание.

— Все могло быть у человека, — тихо сказала Любовь Ивановна. — И все поломать самому… Наверно, ты не часто смотришь свои студенческие фотографии?

Она любила эти фотографии. Кирилл — начальник студенческого строительного отряда — принимает рапорт перед строем… Кирилл среди ребят, славных, смеющихся, — она даже завидовала им: какая все-таки чудесная штука — молодость! Кирилл делает доклад на студенческом научном обществе… Кирилл — дружинник, идет по улице… Где все это? Какая же страшная сила вырвала его из всего этого честного и прямого, будь она проклята!..

— Скажи, ты сам ушел из института, или тебя выгнали? Теперь-то уже все равно… Да и мне подъехать к институту, справиться — полчаса…

— Ну, выгнали.

— Тоже за пьянки?

— Предположим. Но потом я не пил. Вкалывал дай бог как! Хочешь, грамоту покажу?

— Покажи.

— Долго искать, — сказал он. — Засунул куда-то… Потом найду.

— Нет у тебя никакой грамоты, Кирилл. Ну, а потом? Потом что было? Дружки-приятели?

Он не ответил.

— Я не могу встретиться с той девушкой, — сказала Любовь Ивановна. — Понимаешь, мне страшно… Возможно, ты поломал ей жизнь. Как я посмотрю ей в глаза?

— Ничего я не поломал! — нервно ответил Кирилл. — Она сама… Ладно, дай мне, пожалуйста, рублевку на пару пива. Пива-то можно выпить ради твоего приезда?

— Нет, — сказала она. — Уже нельзя. И вообще давай с завтрашнего дня собирайся… Я пойду в жилконтору, заявление подадим вместе. Поедешь ко мне. И учти — теперь я с тебя глаз спускать не буду. Понадобиться уложить тебя в больницу — до министра дойду, а уложу.

— Что я, алкоголик, что ли?

— Да.

— Брось! — махнул он рукой. — Значит, не видала ты настоящих алкашей. А я-то что — так себе, мелкий любитель.

— Ты не будешь даже любителем.

— Я никуда не поеду, мама.

— Поедешь, Кирилл.

— Сказал — не поеду, и не поеду! Между прочим, я взрослый человек.

Любовь Ивановна чувствовала, что это даже не сопротивление, а какие-то остатки упрямства, что Кирилла она все-таки сумела сломать, и нужно еще одно небольшое усилие, чтобы он сдался.

— Ложись спать, — сказала она. — Завтра нам рано на кладбище, к папе. Ты поедешь тоже.

— Утром мне на работу.

— Ты поедешь со мной на кладбище, — спокойно и негромко сказала Любовь Ивановна.. — И никогда, понимаешь — никогда не спорь со мной, Кирилл. Я просто не разрешу тебе спорить со мной.

Утром они встретились с Ангелиной и поехали на кладбище.

После похорон мужа Любовь Ивановна ни разу не была там и плохо помнила даже дорогу. Сейчас она догадывалась, что автобус идет в сторону Мурмашей, а вот этой полукруглой площади и бетонных ворот перед кладбищем она не помнила вовсе — тогда их не было… В том году кладбище только открыли, редкие кресты и столбики жались друг к другу у подножия сопки. Теперь они поднялись и на сопку, обойдя каменные валуны… Могила Якушева была совсем рядом со входом — небольшой памятник из серого гранита и на нем — пушистая снежная шапка. Несколько лет назад памятник ставил Кирилл и прислал фотографию…

Все вокруг было в снегу, и Любовь Ивановна, проваливаясь в него, вошла первой. Дошла до памятника, стряхнула белую шапку и, сняв перчатку, дотронулась до камня. Внутренне она боялась этой  в с т р е ч и, и, наверно, если бы приехала сюда только для того, чтобы побывать на могиле мужа, — не выдержала бы и поплакала вдосталь, но сейчас слез не было.

Ангелина подошла и встала рядом, обняв ее за плечи. Кирилл оставался стоять на расчищенной дорожке.

— Ты только держись, мать, — тихо сказала Ангелина. — Он не должен видеть, что ты раскисла.

— Я знаю.

— Все будет хорошо, слышишь? Давай я ветки положу…

Вместе они уложили ветки прямо в снег, постояли еще несколько минут, и Любовь Ивановна вздохнула: пошли… От холода у нее горели колени. Их обожгло снегом, когда она пробиралась сюда, к памятнику. Нагнувшись, она растирала колени перчатками. «Почему Кирилл не подошел к отцовской могиле? — вдруг подумала она. — Побоялся набрать снега в ботинки?» Она разогнулась и увидела равнодушный, скучающий взгляд Кирилла.

Вечером Любовь Ивановна поехала на междугородную и пыталась дозвониться до дома. Стрелецкое дали неожиданно быстро, но никто не ответил. Тогда она заказала номер Ангелины, и Жигунов отозвался сразу же.

Нет, он знает, где сейчас Дружинин. Скорее всего, в институте. Сегодня они виделись, у Дружинина хорошая новость — дали квартиру, однокомнатную, в «свечке» возле универсама… Да, чувствует он себя вроде бы нормально, во всяком случае ни на что не жаловался… «А вы-то как там, вы-то как?» — то и дело спрашивал Жигунов.

В тот вечер Кирилл домой не вернулся. Он появился утром — бледный, с трясущимися руками, еще более чужой, гадкий, и коротко объяснил: должен же он был устроить друзьям отвальную, если мать хочет увезти его отсюда.

17

В тот вечер, когда Кирилл не вернулся домой и где-то устраивал своим дружкам отвальную (получил расчет в ЖЭКе, так что на выпивку хватило!), Володька выехал в очередной рейс. Как всегда, Кардан какое-то время еще бежал за автобусом, потом поотстал и исчез в сумерках. Народа в автобусе было немного. В зеркальце Володька увидел, что Вета уже болтает с какой-то женщиной. «Ну, зацепились языками, — подумал он и тут же услышал знакомый хлопок. — Все! Кажется, двигатель руку дружбы подал…»

Ему удалось поставить автобус к обочине. Сначала Володька открыл двери в салон и только после этого побежал к капоту. Откинул — а там уже огонь вовсю, черный дым — горело масло… Огнетушителем он сбил пламя, не замечая, что руки, одежда, лицо — все в копоти. Он мог и не копаться в двигателе, и так было ясно, что произошло. У шатуна сломалась шейка, шатун вывернулся и пробил блок… На сегодня отъездили! Пассажиры поскучают на шоссе минут двадцать, их подберет следующий автобус, а ты, дорогой, загорай, пока часика через три-четыре не приедет машина техпомощи…

— Давай, жми к маман, — сказал он испуганной Ветке. — Я попозже приду. Не болтаться же мне здесь, как цветочку…

Это он добавил уже так — для успокоения и для того, чтобы Ветка пошла. Иначе заупрямилась бы: «Как ты останешься тут один, мало ли что…» А вот то, что сидеть ей несколько часов в холодной машине ни к чему, — этого Ветке не доказать. Усмехаясь, он смотрел, как Ветка достает из сумки деньги, заворачивает в платок и сует за пазуху, в лифчик, — вот дуреха!

Ветка ушла, пассажиры уехали на следующем автобусе, — Володька остался один. Конечно, можно было лечь и придавить минуток сто восемьдесят, но он не спешил. Еще раз полез в двигатель, поглядел, не осталось ли огня, покурил, несколько раз крикнул в темноту: «Кардан, Кардан!» — и махнул рукой: как же! Так он и явится! Кружит где-нибудь роман с дворняжкой или гоняет кошек.

Можно было уснуть, и время тогда прошло бы незаметно. В армии он не упустил бы такого случая, потому что, как известно, солдат спит, а служба идет… Но сейчас, на этой темной дороге, покрытой ледком последних заморозков, ему не хотелось спать. Он ходил, останавливался, провожал глазами редкие машины и думал о том, как все-таки странно складывается жизнь…

ВЛАДИМИР ЯКУШЕВ

О том, что жизнь складывается странно, впервые он подумал не сейчас, а много лет назад, когда семья жила еще на Севере.

Он хорошо помнил один случайно подслушанный разговор, после которого в душе остались недоумение и горечь. Было так: он проснулся ночью, дверь в соседнюю комнату оказалась приоткрытой, и Володька услышал приглушенные голоса родителей. Возможно, эти голоса и разбудили его.

— Чего же ты, в конце концов, хочешь? — спросил отец. — Кажется, я отдаю дому все, что могу. Но нельзя требовать от меня большего.

— Я не требую, — отозвалась мать. — Ты не понимаешь… У тебя же все расписано, даже… даже минуты на любовь… От двадцати трех до двадцати трех пятнадцати… А потом сон до семи.

— Я военный человек, Люба. И я очень устаю.

— Я тоже.

— У всех моих сослуживцев жены работают так же, как и ты, но я что-то не слышал, чтобы они заявляли мужьям какие-то непонятные претензии.

— Господи, — вздохнула мать, — о чем ты говоришь, какие претензии? Неужели так трудно просто подойти, и… Ладно, не буду об этом. Ты — холодный. Может быть, в этом и моя вина, конечно…

— Погоди, — сказал отец.

Володька слышал, как он подошел к двери, закрыл ее, и голоса сразу стихли. Володька лежал, уставившись в темноту, и думал: странно. Со всех сторон только и слышишь — вот у Якушевых семья так семья! — а оказывается, у родителей есть другая, скрытая от остальных, в том числе и от него, Володьки, жизнь.

Сам он еще не мог разобраться в услышанном и рассказал о разговоре родителей брату. Кирилл поднес к его носу кулак. «Смертью пахнет?» — «Кошкой». Кирилл дал ему легкую выволочку. «Не суйся, куда не следует, понял?» Он не понял. Он чувствовал, что права мать и не прав отец. И отец не понимал, почему Володька начал грубить ему, нахватал за неделю кучу двоек, старался как можно меньше бывать дома…

Это открытие двойственности жизни взрослых — и не просто взрослых, а людей, которых он любил поровну, — было особенно тяжким потому, что за всем этим он увидел ложь. Родители лгали! Улыбались друг другу, когда приходили гости. Улыбались вечерами за ужином. Делали вид, что все у них распрекрасно, но он-то уже знал, что вовсе не распрекрасно!

У них был сосед, тоже офицер. Иногда он собирал ребят и показывал фокусы, от которых дух захватывало. В бумажном кулечке оказывалась горящая свечка, стакан с водой, накрытый полотенцем, куда-то исчезал, а монетка, которую сосед втирал в ладонь, вдруг оказывалась у него за воротничком… Володька ходил за ним, ныл: «А как?..» — и добился своего! Сосед объяснил, как делаются фокусы, и Володьке стало скучно ходить к нему. Зачем? Пусть другие ахают, а он-то знает, как это делается…

То же самое чувство овладело им и тогда. Он словно бы  у в и д е л, как при них, детях, при гостях, при соседях, родители показывают один и тот же фокус, — и ему становилось тошно. Кирке-то что! Все это было ему до лампочки! Он и тогда был лизуном, подлипалой, лишь бы самому хорошо жилось. Володька жалел, что рассказал ему об услышанном ночном разговоре, и боялся, что брат щелкнет отцу или матери. Возможно, он и щелкнул, потому что однажды мать (они были вдвоем) усадила Володьку перед собой и спросила:

— Ну, что же у нас произошло?

— Ничего.

— Левый глаз врет.

Это была их давняя полуигра. Володька отвернулся. С самых ранних лет он и впрямь верил, что мать умеет определять по левому глазу, врет он или говорит правду.

— Не врет, — сказал он, — это у меня такой переходный возраст.

Он заметил, что мать едва не рассмеялась.

— Может быть, — сказала она. — Но все-таки что-то случилось, а? Не надо молчать, глупенький. Знаешь, как легко, когда выговоришься?

Сказать? Не сказать? Он поглядел на нее в упор.

— Ты любишь папу?

— Да.

— А он тебя?

— Ну, конечно!

Тогда он вскочил. Он стоял перед матерью и кричал, что все знает. Что это они врут, а не он. И что-то еще о том, что уйдет из дома, устроится на дрейфующую станцию или куда-нибудь еще, чтоб только подальше… Мать слушала его, не перебивая. Потом, уже взрослый человек, он поймет, что даже в том состоянии, в котором она была, мать просто дала ему возможность выкричаться. И он кричал, распалялся больше и больше, и ему было ужасно жалко себя, жалко уходить из этого теплого дома и жить на какой-то дрейфующей льдине — будто это было возможно в его одиннадцать! Кончилось тем, что он разревелся в три ручья и успокоить его оказалось делом трудным. Мать принесла воды, и он стучал зубами о стакан. Конечно, она перепугалась тогда до полусмерти.

Он заснул и проснулся оттого, что отец гладил его по голове. Это было неожиданно и непривычно — отец был все-таки неласковым человеком.

— Вот что, — сказал отец. — Давай договоримся на будущее: если тебе в жизни что-то неясно — подойди и спроси. А то бог знает куда тебя занесет!.. Что же касается нас… Понимаешь, брат, в каждой семье есть свои сложности. Идеальных семей не бывает. Надо только уметь подняться над мелочами — понимаешь? Взрослые люди быстро устают, нервы уже не те, ничего не стоит сорваться.

Слова у отца были какие-то холодные и круглые, как ледышки.

— И в таком случае, — добавил он, — детям никак не надо влезать в дела взрослых.

Отец ничего не объяснил, ничем не помог. Поэтому в душе Володьки осталось прочное убеждение, что взрослым дозволен обман. Он возненавидел ложь. Это было для него, как тяжелая болезнь. С годами ненависть ко лжи перешла вообще на все безнравственное — с его точки зрения, разумеется. Несколько месяцев назад, когда он работал в таксопарке, его сменщик, поначалу казавшийся славным парнем, начал втолковывать ему, как нужно различать «клиентов». П и д ж а к — клиент выгодный, на счетчик не смотрит, платит хорошо. Ш л я п а — мелкая сошка, ездит только на короткие расстояния и платит копейка в копейку. Выгодное дело — подсаживать  г р а ч е й: тогда двойная оплата… Володька слушал и вдруг спросил:

— Ты это серьезно?

— Чудик! Конечно, серьезно.

— А тебе никто не говорил, что ты с дерьмецом?

Сменщик обиделся, но сумел сдержать себя.

— А ты, значит, бесполезное ископаемое? Такие у нас не задерживаются. Наш брат на подсосе ходить не любит.

«На подсосе» означало — быть без денег… А потом это выступление на профсоюзном собрании относительно поборов и заявление о расчете…

Так вот — мать. Или «маман», как он ее называл…

Пожалуй, по-настоящему он понял ее лишь тогда, когда не стало отца и они переехали сюда, в Стрелецкое.

Конечно, смерть отца потрясла его не с такой силой, как мать, и в этом — как ни кощунственно может показаться — оказалось свое преимущество. Мать была надломлена и растеряна — он же, наоборот, словно обрел взрослость. Он делал почти все, что прежде делала мать, и это получалось как-то само собой: сходить за картошкой, снести белье в стирку, убрать в доме…

Ему нравилось, когда мать говорила о нем: «Мой мужчина». Ему не нравилось, что она, возвращаясь с работы, сразу садилась за швейную машину. Однажды он увидел, что мать надела очки…

Эти вечерние работы связались в Володькином сознании с новым пальто, которое мать купила ему, с новым костюмом, с новой обувью, и он хмурился, потому что знал их подлинную цену. Через два или три месяца он принес и положил перед матерью несколько бумажек — там было рублей тридцать или чуть больше… Мать спокойно спросила:

— Откуда?

— Заработал.

— Чинил машины?

— Два мотороллера.

— Когда ты только успел научиться? — вздохнула мать.

— Всю жизнь на этой работе, — хмыкнул Володька.

Наверно, он обиделся бы, если на эти первые деньги мать купила ему что-нибудь. Она ничего не купила. Его деньги пошли на памятник отцу…

В следующие месяцы он зарабатывал уже по семьдесят, а то и по восемьдесят рублей. В Стрелецком он был, как говорится, нарасхват. Владельцы машин, мотоциклов, мотороллеров приходили сюда, домой, чуть ли не каждый вечер, просили «поглядеть телегу»… А потом были и сто, и сто двадцать рублей — совсем неплохо для школьника, который к тому же умудрялся нормально учиться. И вдруг Любовь Ивановну вызвали в школу, к директорше.

Странно: поднимаясь по лестнице, Любовь Ивановна испытывала уже забытое, казалось бы, ощущение провинившейся школьницы. Потом оно сменилось щемящим предчувствием какой-то беды, чего-то снова непоправимого, и в директорский кабинет она, вошла с отчаяньем человека, готового ко всему, даже к самому худшему…

Грузная, с мятым, недобрым лицом женщина не протянула ей руку, только кивнула на стул:

«Садитесь. Расскажите, в какой обстановке растет ваш сын?»

Она рассказала.

«Вы им довольны?»

«Да, вполне».

«Ну, еще бы! А вот мы не очень-то довольны».

«Почему? Что-нибудь случилось?»

Тут-то ее, директоршу, и понесло! Послушать — выходило, что Володьку в классе не любят, он груб, с товарищами говорит резко — что на уме, то и на языке, — а вчера вообще учинил самую настоящую драку. Причина? Что ж, он не скрывал причину… Оказывается, он у вас — как это? — п о д х а л т у р и в а е т? Чинит местные машины? Любовь Ивановна кивнула: лично она не видит в этом ничего худого. Директорша выкатила на нее глаза и сразу стала очень похожей на кого-то, но Любовь Ивановна не успела сообразить — на кого? Но  ч и н и т-т о  он за  д е н ь г и?! Любовь Ивановна снова кивнула: да, она знает и это. Все, что Володя зарабатывает, он приносит домой, они собрали нужную сумму на памятник отцу…

Директорша откинулась на спинку стула. Ах, вот как! Стало быть, мамаша не видит в этом ничего худого?! А вот мальчик, которого Якушев вчера избил, рассказывал в классе, что  в а ш  сын (она помахала какой-то бумажкой), в а ш  сын хапуга и рвач! Его пригласил отец этого мальчика, — так вот, Якушев, то есть  в а ш  сын, заломил за ремонт столько, что у хозяина машины глаза на лоб полезли. А что делать? Автомастерской для частников в Стрелецком пока еще нет, вот и пользуются этим всякие рвачи, вроде  в а ш е г о  сына. Она уже не говорит о том, что школьник должен только учиться, и хорошо учиться, это его долг перед народом.

«Я хотела бы продолжить разговор в присутствии Володи», — сказала Любовь Ивановна.

«Еще что за новости! Только этого и не хватало. Вы что же, не верите мне?»

«Извините, не верю. Просто я лучше вас знаю  с в о е г о  сына».

«Ну, что ж, — сказала директорша. — Этого мы так не оставим. Предупреждаю — будут приняты меры. И к нему, и к вам».

«Я тоже так не оставлю», — сказала, поднимаясь, Любовь Ивановна. Даже стоя она была одного роста с сидевшей директоршей.

Прямо из школы она кинулась к Ангелине: что делать?

«Знаю я эту шкрабиху, — сказала Ангелина. — У нее ум ниже санитарной нормы. А ты чего трясешься? Твой Володька уже имеет право работать, забирай его из школы — там его все равно сожрут. У меня в райцентре знакомая на автобазе — пристроим. И школа там вечерняя рядом».

Любовь Ивановна понимала: другого выхода нет, пусть идет на автобазу и в вечернюю школу… Ничего, справится. Ей было страшно подумать, что Володька будет учиться в школе, где такая директорша. Ангелина права: его там все равно сожрут…

Домой Володька вернулся поздно.

«По агентурным сведениям, ты была в нашей конторе, — сказал он. — Ну, как? Крепко на меня накапали?»

«Что произошло, Володя?»

Он охотно рассказал — что. Его действительно пригласил к себе один человек, кажется, из института… Машина у него — пальцем ткни, рассыплется на молекулы. Володьке предложили за работу пятьдесят рублей, и он, естественно, фыркнул. Ничего он не заламывал и свою цену не назначал. Просто отказался от работы и сказал, что такую тачку лучше всего под пресс. А утром сынок этого мужика поднял в классе хипеж — вроде он, Володька то есть, запросил двести пятьдесят!

«И за это ты его избил?»

«Пощечину дал, — сокрушенно вздохнул Володька. — Соображать надо, маман. Ведь если бы я его избил, ни одна больница по чертежам не собрала бы».

«Ну, что мне с тобой делать? — вздохнула Любовь Ивановна. — Пойдешь работать на автобазу? Тетя Лина обещала устроить. И в вечернюю школу, конечно…»

«А зачем? — спокойно спросил Володька. — Никуда я не пойду. Я  э т у  школу кончать буду».

И Любовь Ивановна поняла, что своего решения Володька не изменит и напрасно ему что-то доказывать. Да и надо ли?

«По-моему, ты молодчина», — сказала она.

«По-моему, тоже, — усмехнулся Володька. — И ты у меня правильный маман. Знаешь, кате мне было тошно? Я-то всю дорогу думал, что ты поверишь нашей жабе».

Жабе? — подумала Любовь Ивановна. Действительно, как это я сразу не сообразила, на кого смахивает директорша. Ну, конечно, на жабу!..

«Прошу тебя, — уже строго сказала Любовь Ивановна. — Не надо никому давать клички. Особенно взрослым, и особенно своим учителям».

«Маман, — насмешливо протянул Володька. — Тебе ведь самой ужасть как хочется быть паинькой! А взяла и все испортила!..»

Он кончил именно эту школу. Две тройки ему все-таки влепили в аттестат — одну по физике, вторую — по истории, предмету, который вела в его классе Жаба.

Забавно: теперь он женат и скоро будет отцом. Он еще не представлял себе, что это такое — быть отцом, и не испытывал никаких чувств к будущему ребенку, сыну или дочери (лучше, конечно, сыну!), но само сознание  н а с т о я щ е й  взрослости все-таки было приятным ему.

Вышагивая по шоссе возле своего пустого автобуса, он думал, что, в сущности, ему всегда здорово везло. Повезло и с Веткой. У него и сейчас еще перехватывало дыхание, когда вспоминал: открыл своим ключом дверь, тихо вошел в первую комнату, и вот как чудо — разметавшаяся во сне девушка… Одеяло сползло, высоко открыв ноги; под тонкой рубашкой видна маленькая грудь; голые руки закинуты за голову; ресницы лежат на щеках, такие густые и тяжелые, что кажется — разбуди ее, и она не сумеет открыть глаза…

Почему Володька и Вета решили тогда перебраться в деревню, в ее дом? Володька знал, что мать поднимется на дыбы, — так оно и получилось. А он был счастлив. Какая сила предчувствия жила в нем? Как он смог предугадать в этом полуребенке человека, который — чего уж греха таить — станет ему ближе и дороже матери?

…Он поглядел на часы. Ветка ушла давно, — очевидно, мать просто не пустила ее обратно. И правильно сделала! И сидит Ветка на диване, хлюпает носом — как-то там Володечка? — а мать говорит ей: «Перестань его баловать. Испортишь мужика. Не пропадет, перебьется как-нибудь без тебя и твоих бутербродов. Ложись и спи». Ветка хлюпает и думает, что маман — ледышка, холодная и бесчувственная. Хотя сама любит ее, даже сказала однажды: «А все-таки твоя лучше моей…»

Машины проходили реже и реже. Были долгие минуты, когда шоссе пустело совсем и наступала такая тишина, что каждый, даже самый легкий звук казался оглушительным. Поэтому он сразу услышал далекие, одинокие шаги. Никого не было видно. Человек, идущий по шоссе, был еще за поворотом, и, когда вдали, в расплывающемся свете фонарей показалась его маленькая фигурка, Володька равнодушно подумал: не Ветка и не маман. Мужчина. Пьяненький, поди. Загулял с дружками в Стрелецком, а теперь топает домой, в деревню. Попросит закурить — это уж обязательно…

И перестал глядеть в его сторону.

— Ну, что? — насмешливо спросил, поравнявшись с ним, мужчина. — Загораешь?

Володька обернулся: Дружинин! И в руке сумка, а в ней, наверно, т о т  с а м ы й  термос.

— Да вот, угораздило… — растерянно ответил Володька.

Дружинин тихо засмеялся.

— Знаешь, — сказал он, — у нас в роте старшина был, и чуть что случись с машиной, начинал ворчать: «Дело вовсе не в бобине, раздолбай сидел в кабине». Это я не в твой адрес, просто так вспомнилось… Давай в автобус, горячим чаем угощу.

— Спасибо, — сказал Володька. Его словно бы окатила горячая волна. Ну, конечно, Дружинин вызвался пойти сам. Ни к чему женщинам шагать по ночной дороге. — А наши полегли уже?

— Я не мог тебе сообщить, — сказал Дружинин. — Мать улетела в Мурманск. Там худо с Кириллом. А Вету я заставил лечь. Наверно, уже спит.

— Что с Кириллом? — спросил Володька.

— Пьет, — ответил Дружинин, и даже в темноте было видно, как он хмурится. — Давно уже.

— Я знаю, — тихо сказал Володька.

…Сначала он лишь догадывался о том, что у Кирилла не все в порядке. Примерно месяц назад вдруг пришла телеграмма из Мурманска: «Срочно переведи сто скоро отдам очень нужно маме не говори». У них с Веткой были отложены деньги на ломбард — выкупить вещи (тот сбитый лось еще «давал о себе знать»!) — и Володька заколебался: посылать или не посылать? Ветка решила сама — и послала. Володьке даже влетело от нее — разве так можно? Брат просит помочь, а ты еще раздумываешь?

Вскоре пришло письмо. Кирилл писал, что деньги получил, спасибо, он постарается вернуть долг как можно скорее, но… Но сейчас у него всякие трудные обстоятельства. Дальше шли намеки: дескать у меня тоже кое-кто есть, так что сам понимаешь, на что требуются деньги…

Письмо Володьке не понравилось. В нем перемешались безудержное хвастовство, неприятная разухабистость и нытье, жалобы на «духовное одиночество», на то, что его не понимают, на скуку. «Приходится идти к ребятам, которые тебя понимают. А это значит — ставь бутылку. Пьем, что есть, — «стенолаз», «косорыловку», «мужика с сечкой» или «верумихайловну», то есть вермут. Выбор у нас небольшой». И в конце письма — снова просьба: ничего не говорить матери…

Володька слишком хорошо знал брата, чтобы не понять: дело неважное. Матери он ничего не сказал, но не потому, что об этом просил Кирилл, а потому, что боялся за мать. Надо было все выяснить самому, и самому же решить, что делать, — да вот, опоздал…

Дружинин рассказал, как все выяснилось. Только что звонили с почты, есть телеграмма — они вылетают завтра. Вета обещала с утра сделать пирожки. А поехать в город и встретить их на аэродроме он не сможет — работа…

Обжигаясь, Володька пил крепкий чай, но хорошего настроения и той радости, которую он испытал, увидев Дружинина, уже как не бывало. То, что мать привозит Кирилла, конечно, правильно. В своей пока еще очень короткой жизни Володька успел повидать немало людей, которые гибли от вина. Кирилл — слабый человек, одному ему с собой не справиться. Он всегда был слабаком, — подумал Володька.

— У тебя с братом добрые отношения? — вдруг, словно угадав, о чем думает Володька, спросил Дружинин.

— Разные, — нехотя ответил он.

— Я спрашиваю об этом только потому, что знаю тебя и не знаю Кирилла.

— Ну, наверное, не только поэтому, — сказал Володька. — Я понимаю… Все-таки не подарочек. — Он помолчал, прихлебывая чай. — Мы давно не виделись, а за несколько лет человек может измениться так, что встретишь и не узнаешь. У нас ведь разница в годах — шесть лет… В детстве он меня поколачивал, конечно, когда родители не видели, но это, наверно, так и положено. А в десять лет я его отколошматил, так знаете, что было? Побежал названивать отцу и матери, те примчались, охи да ахи, и мне же выволочка. Мы тогда с месяц не разговаривали… Но это детство… Я только что подумал, что он слабак. Институт бросил, недотянул… А между прочим, был там комсомольским вожаком, речи толкал, в президиумах сидел. Жил на честолюбии. Тоже ведь плохо, наверно? Хотя и это способ прятать свои слабости. Как бы верней сказать? Нет в нем прочности, что ли… Плывет, куда вода течет.

— Мать говорила, что он добрый человек, — задумчиво сказал Дружинин.

— Так ведь и доброта бывает всякая, — усмехнулся Володька. — Я вот — недобрый, это я знаю, так что мне, наверно, легче судить… Он всегда был подлизой, а маман принимала это за доброту. Просто ей так хотелось считать. Нет, Кирюха себе на уме! Приласкается, подлижется, а там, глядишь, и какая-нибудь выгода для самого себя выйдет.

Он поймал себя на том, что говорит о Кирилле раздраженно. Конечно, сейчас не стоило бы так, но и сдерживаться он не хотел. Пусть Андрей Петрович знает все, как есть на самом деле, а не как, захлебываясь от восторгов, наверняка рассказала ему о Кирилле маман. Ей-то что? Хорошее письмо, да две банки какого-нибудь палтуса — знак внимания! — и все, и маман уже готова пустить длинную слезу. Тоже слабачка не дай бог какая!

Володька знал кое-что еще, чего не должен был знать, и что, — как ему казалось, — объясняло, почему Кирилл вырос таким. Там, в военных городках, всезнающие соседи были не очень-то аккуратны в своих разговорах при детях. Вот так Володька и узнал, что, когда Кирилл родился, отец на два года бросил мать. Тогда-то и началось: с Кириллом возились как с писаной торбой, все было можно, все дозволено, — как же, безотцовщина! Володька думал, что сам-то он, по счастью, уродился в отца, в детстве ему даже нравилась этакая военная суровость, и если мать пыталась приласкать его, отворачивался, вырывался и говорил: «Ты лучше Кирку целуй, он это любит за мороженое».

Сейчас ему вспомнилось, как там, на Севере, они пошли на рыбалку, и случилось чудо. Володьке попалась кумжа. Крупная, сильная рыбина разматывала леску, рвалась, уходила на глубину, кидалась из стороны в сторону, свечкой выпрыгивала из воды, — а он, мальчишка, до боли стиснув зубы от восторга и страха, что она сорвется, подтягивал ее, отпускал и снова подтягивал, держась за катушку дрожащей рукой. Так продолжалось долго. Наконец он все-таки выволок обессилевшую рыбину на берег и сел, потому что не мог стоять…

Домой, в военный городок, он возвращался счастливый. Но в самый последний момент Кирилл сказал: «Ты устал, дай-ка ее сюда», — и, как ни сопротивлялся Володька, отобрал у него кумжу и пошел впереди, держа ее перед собой на кукане. Мать ждала их на балконе (час был уже поздний, хотя и стояла светлынь). Увидев ее, Кирилл поднял кумжу и закричал: «Смотри, какую мы поймали!»

Сейчас Володька только усмехнулся этому, случайно пришедшему воспоминанию. А тогда его трясло, и хотелось вцепиться в Кирилла, орать, колотить его за эту ложь, — он сдержался и смолчал. Потом, месяцы и годы спустя, мать часто говорила: «А помните, какую вы рыбину поймали?» — и он кивал: да, конечно, помнит…

Но когда однажды он провалился под лед и ребята притащили его домой, в замерзшей одежде, перепуганный Кирилл бросился растирать его, уложил в постель, вызвал врача… Он пробыл месяц в постели — с сильнейшим воспалением легких. Стоило открыть глаза — днем ли, ночью ли, — и перед ним Кирилл. «Пить хочешь?» Казалось, Кирилл совсем не спал, пока у Володьки не прошел кризис. «Пить хочешь?» Потом мать рассказывала, что, когда Володьку хотели забрать в больницу, Кирилл воспротивился: «Не отдам! Сам буду сидеть возле него, сколько понадобится». И — рассказывала мать — когда Володька метался в бреду, уходил в кухню, прижимался лбом к кафелю и тихо плакал. Боялся, что Володька умрет.

…Хорошие воспоминания мешались с плохими, они были не равноценны; иной раз хорошее перетягивало, другой — оказывалось где-то далеко в закоулках памяти, но Володька знал: сколько бы их ни было, плохих и хороших, его отношение к Кириллу останется прежним — р а з н ы м, как сказал Дружинину.

Они сидели в темном, холодном автобусе, где остро и неприятно пахло горелым маслом, и, казалось, Дружинин не спешил уходить, будто хотел спросить о чем-то еще и не решался… То, что он первым завел разговор о Кирилле, не обманывало Володьку.

Конечно, Дружинин не может не думать, что сулит приезд Кирилла. И, может быть, он нарочно пришел один, чтобы Вета не помешала ему завести этот разговор, в котором Володька вдруг явственно почувствовал не любопытство, а тревогу?

18

Дом есть дом — работа есть работа.

На ее столе, под стеклом, лежала записка, и она сразу узнала бисерный почерк Туфлина: «Л. И.! Сразу же, как появитесь, зайдите ко мне». Он был по-прежнему внимателен, спросил, что с сыном, не надо ли помочь, и, пожевав губами, вздохнул:

— Жаль, голубушка, но должен вас огорчить… Опять придется ехать к Маскатову. Ухарский уже там, но, сами знаете, в металлографии он не то что собаку, как вы, а даже щенка не съел… Маскатов мне позвонил и рассказал, что заводские инженеры поколдовали над спреером, я не вникал в детали, но у них все начало вытанцовываться. Раньше труба от установки до спреера шла тридцать секунд? — Любовь Ивановна кивнула. — Поэтому, конечно, зерно и вырастало. Теперь идет девять или десять секунд. Вы понимаете? Они сами боятся поверить себе. Конечно, они могли бы выслать нам образцы, и всю металлографию вы спокойненько сделали бы здесь, у себя, но время, время! Они и так уже, как мне кажется, добились невозможного, и затягивать это дело нам — просто грех!

— А что показали анализы заводской лаборатории? — спросила Любовь Ивановна.

— То, чего мы и добивались, голубушка! Как по заказу: предел прочности шестьдесят и ударная вязкость пять. Маскатов поет вам дифирамбы. Я все понимаю, голубушка, но… — Он глядел на Любовь Ивановну так, словно любовался ею. — Вы-то представляете, что это значит? На днях я уезжаю в Москву, договорился встретиться там с вашим Маскатовым. У меня есть хорошая возможность помочь ему в хождениях по министерским кабинетам. Все-таки одно дело — главный инженер завода, и другое — авторитет нашего института… — Он помолчал и тихо добавил: — Вы даже не обрадовались этой новости, так устали?..

— Да, — снова кивнула Любовь Ивановна. — Но сейчас я думаю о другом. Будем сворачивать работу с трубными сталями?

— Ни в коем случае! — уже громко сказал Туфлин. — Если любовь — вечная тема поэзии, то для нас с вами вечная тема — трубная сталь. Извините за шутку, но наше дело — труба, в самом лучшем смысле слова…

Она улыбнулась через силу.

Значит, снова ехать… Если в прошлый раз ей просто не хотелось ехать, то теперь эта командировка была уже совсем некстати, но просить Туфлина хотя бы отложить ее, Любовь Ивановна не могла. Плохо и то, что на заводе не будет Маскатова. Любовь Ивановна знала, как бывает: иной, казалось бы, пустяшный вопрос откладывается «до начальства», — а это означало, что придется сидеть в Придольске бог знает сколько и ждать, когда Маскатов вернется из Москвы.

Из лаборатории она позвонила Дружинину, напомнила, что он обещал как можно скорее взять Кирилла на временную работу в свой отдел, и сказала, что ей придется снова ехать в командировку, в Придольск… Скорее всего, завтра. Дружинин ответил как-то вяло:

— Жаль. Надолго?

— Пока не знаю, Андрюша.

— Ну, что ж. Попробую за это время сделать ремонт.

— Но жить-то ты будешь у меня?

— Поговорим дома, — сказал Дружинин.

Еще в самолете Любовь Ивановна рассказала Кириллу о Дружинине. Она должна была это сделать заранее. Казалось, Кирилл даже не удивился, и только тогда, когда они подлетали к Большому городу, спросил:

— Зачем же тогда я тебе понадобился?

— По-моему, ты задал самый нелепый вопрос, — ответила Любовь Ивановна.

Их никто не встретил, но дома был накрыт стол, и Любовь Ивановну это тронуло. Она догадалась, что здесь поработала и Ветка — вон пирожки на блюде, накрытые чистым полотенцем, еще теплые… Кирилл хмыкнул: хорошо живете! Любови Ивановне была незнакома эта его манера хмыкать; ее не покидало ощущение, что рядом с ней все время чужой человек, к которому она обязана привыкнуть, — и к этому неприятному хмыканью тоже, и к этой настороженности, пожалуй, даже враждебности. Почему враждебности? Потому что она оторвала его от страшных дружков? Ничего, сам поймет, что так было надо…

Кирилл ходил по квартире, разглядывал вещи, знакомые ему с детства, но со стороны могло показаться, что приехал гость, которому здесь все впервые, даже отцовский кортик на стенке под фотографией. И вдруг:

— А твой Андрей Петрович не против, что здесь папина фотография?

— Нет, — сказала она, разливая по чашкам чаи. — Если б он был против, мы не были бы вместе.

— Правильно, — кивнул Кирилл. Видимо, он был доволен этим. — Ты собираешься за него замуж?

— Разве обязательно нужна бумажка из загса?

— Эпоха бумажек! — хмыкнул Кирилл. — Без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек. А сам он какой? Ну, высокий, маленький, лысый, кудрявый?..

— Вечером увидишь, — сказала она.

— Между прочим, мог бы и бутылку поставить ради знакомства. Не поставит, конечно?

— Перестань, Кирилл, — сказала Любовь Ивановна. — И давай договоримся: в этом доме не будет даже таких слов…

Но первыми пришли Володька и Вета. Из кухни Любовь Ивановна слышала смех Кирилла, его шутки, что, дескать, младший братишка по всем статьям обскакал старшего, а невестка ничего, ничего! — и все на месте, ай да шофер! Любовь Ивановну задел тон Кирилла, — должно быть, он привык шутить так со своими дружками, и это тоже было чужим для нее, но она снова успокаивала себя тем, что это все наносное и со временем пройдет… И все-таки ей было приятно войти в комнату, сесть на диване между сыновьями, обхватить обоих за шеи и пригнуть их головы к себе. Это было ее. Они были  е е. Ветка смотрела на них и улыбалась; Любовь Ивановна сказала ей:

— Садись. Посидим все Якушевы впятером. И пусть у нас все будет хорошо.

— Договорились на будущее, — хмыкнул Кирилл, передразнивая мать, но она даже не обратила на это внимания. В горле у нее стоял сладкий ком, еще минута — и впору разреветься от радости, что вот они наконец-то вместе, и значит, теперь действительно все должно быть хорошо.

Пришел Дружинин, — и вдруг Любови Ивановне стало стыдно, что он нагнулся и поцеловал ее при ребятах. Суетливо, чтобы как-то скрыть это нелепое смущение, она помогла ему раздеться и увидела напряженный взгляд Дружинина, обращенный куда-то поверх ее головы, обернулась, — в дверях стоял Кирилл.

— Знакомьтесь, — сказала она. — Ничего у меня сыночек вымахал? Только уж больно тощий.

Дружинин протянул Кириллу руку. Они разглядывали друг друга, один по-прежнему напряженно, другой — с понимающей улыбкой: дескать, не ожидали увидеть такого длинного дядю? Молчание оказалось неловким и слишком долгим, и Любовь Ивановна, по-прежнему суетливо, потащила Дружинина в комнату: ужин готов, пора садиться, мы ждали только тебя…

Конечно, она все поняла: и откуда эта неловкость, и почему долгое молчание. Слишком взрослый сын. Дружинин действительно не ожидал увидеть такого. С Володькой ему легко — будет ли так с Кириллом? Володька уже успел рассказать ей о вчерашнем, о том, как Дружинин принес ему в автобус еду и термос с чаем…

Понимала она и свою суетливость, хотя не могла справиться с ней. Ее не покидало чувство какого-то стыда перед старшим сыном. О чем он думает? Я же в его глазах — старуха, и вдруг у меня  л ю б о в ь!

Она то и дело вскакивала, бежала на кухню, что-то уносила, что-то приносила и говорила больше всех или начинала смеяться, прежде чем вдруг, ни с того ни с сего, рассказать какую-нибудь историю из детства Кирилла и Володьки, — и не замечала, что Дружинин взглядывает на нее недоуменно и тревожно. Ему казалось, что Любовь Ивановна должна вернуться из Мурманска бесконечно уставшей, разбитой, подавленной, — но вот в доме словно бы праздник, и Дружинин не понимал этого. Что-то в Любови Ивановне было не так, не ее, какое-то деланное и потому неискреннее, чего он никогда прежде не видел.

После ужина Кирилл пошел проводить Володьку и Вету. Надо же посмотреть, как живет брат! И Любовь Ивановна, закрыв за ними дверь, вернулась в комнату все такая же, с той же деланной улыбкой.

— Ну, вот и посидели… Как ты тут был без меня? Я не могла тебе дозвониться. Тебе Жигунов говорил, что я звонила?

— Да. Я был дома.

— Господи, — засмеялась она, прижимаясь к Дружинину. — Я же совсем забыла!.. Хорошая квартира?

— Обычная. Однокомнатная… Послушай, Люба. Легла бы ты отдохнуть, а? Все-таки с утра на работу…

— Я совсем не хочу спать.

— Это ты сейчас не хочешь. Со стола я уберу…

Вдруг она всхлипнула. Этот переход от веселости к слезам был таким мгновенным, что Дружинин поначалу растерялся — меньше всего он ждал сейчас слез.

— Ну что ты, Люба.

— Ты бы видел, что там делалось!..

— Не надо, — попросил он. — Все потом. Иди ляг и постарайся уснуть.

— Там было что-то страшное, — продолжала всхлипывать Любовь Ивановна. — Какие-то пьяные хари вместо человеческих лиц… И вообще ничего человеческого… Наверно, сегодня я выглядела нелепо, да? — Дружинин промолчал. — Противно… Самой себе противно. Будто в чем-то оправдывалась перед Кириллом… В том, что у меня есть ты. И делала вид, что с ним самим ровным счетом ничего не случилось, все хорошо и распрекрасно…

— Идем, — уже настойчиво сказал Дружинин.

Все-таки он был прав: Любовь Ивановна вернулась и бесконечно уставшей, и разбитой, и надломленной. Иначе и быть не могло. И уснула она сразу, едва легла. Проснулась — в соседней комнате спит, накрывшись своим пиджачком, Кирилл, посуда вымыта, Дружинина нет — должно быть, ушел вчера же… Зябко запахивая халатик, Любовь Ивановна долго стояла и смотрела на спящего сына, совсем другого во сне, какого-то беззащитного, то ли потому, что он был без очков, то ли потому, что шевелил губами, будто разговаривал с кем-то, — совсем так, как это было давно, в его детстве…

ДРУЖИНИН (продолжение)

Самыми трудными оказывались середина и конец месяца, когда надо было проводить планово-предупредительные осмотры. До Любови Ивановны доходили слухи, что в такие дни Дружинин становился словно бы другим человеком. Требовательность начинала граничить с недоверчивостью, даже подозрительностью, он становился раздражительным, придирчивым, мог обидеть, объявить взыскание. Она не сразу поверила в правдивость этих слухов и как-то вечером со смехом спросила у Дружинина: что он, оказывается, лютует на работе? Дружинин помрачнел, густые брови сошлись на переносице — видимо, этот вопрос был ему неприятен.

— А ты хотя бы приблизительно представляешь мою работу?

— Что ты! — шутливо всплеснула руками Любовь Ивановна. — Я всю жизнь с электричеством не в ладах. «Жучок» поставить — и то не сумею.

— И не надо, — усмехнулся Дружинин. — А насчет слухов — все правда!

— Правда?

— Просто лет двадцать назад один электрик проверял на щите затяжки, провернул винт и сорвал резьбу. Начал поправлять и посадил конец не туда. Замыкание, кабель горит, парень за него руками с перепугу… Парня похоронили, а меня под суд… Ты не знала этого?

— Нет…

— Вот с тех пор и лютую, как ты выразилась.

За дни осмотра он выматывался сам и выматывал других. Впрочем, в остальные дни ему только казалось, что работать легче. Что ни говори, вряд ли у кого-нибудь в институте было хозяйство крупнее, чем у него, с этим сложнейшим оборудованием, силовыми подводками, автоматическими выключателями и контроллерами, десятками километров кабеля, щитами управления, с этими поездками в Горэнерго, спорами и ссорами из-за излишков потребления, с бесконечными, как горячечный сон, графиками расходования электроэнергии, с инструктажами по технике безопасности, которые он проводил сам, и один господь бог знал, с чем еще, о чем даже не догадывалась Любовь Ивановна.

Еще зимой его утвердили главным энергетиком. В конце апреля все-таки состоялся развод, и Дружинин перевез в Стрелецкое несколько картонных ящиков с книгами да старый диван — больше он ничего не взял из дома. А теперь у него была своя однокомнатная квартира, пустая и неуютная.

Когда он впервые вошел сюда, в эту пустоту, тоскливое чувство одиночества показалось невыносимым. Все же он пересилил его. Стоял у окна, глядел на подернутую зеленой дымкой рощу и вдруг подумал, что, может быть, где-то сам совершил ту ошибку, за которую сейчас следует слишком тяжелая расплата. В пятьдесят лет тяжело преодолеть рубеж привычности. Было все? Да, было: дом, семья, пусть не его дочь, но человек, которого он растил и любил, о внуке и говорить нечего, — а сейчас никого… Любовь Ивановна улетела в Мурманск. Хорошая, добрая, мягкая женщина, — нет, он ни на секунду не жалел о том, что оказался именно с ней. Та доброта, которую она отдавала, была ему незнакома — или прочно забыта? — и Дружинин принимал ее с удивлением, и лишь потом — с благодарностью. И все-таки порой ловил себя на печальной мысли: если бы у моей жены была хотя бы десятая, хотя бы двадцатая часть  т а к о й  доброты, разве я ушел бы от нее? Столько лет прожить вместе — и вот вокруг тебя голые стены с грязноватыми обоями. И снова возвращался мыслями к Любови Ивановне.

Она вернется со старшим сыном. Что ж, Дружинин не скрывал от себя, что встреча с Кириллом пугала его, и внутренне он сопротивлялся необходимости этого знакомства.

Было ли это от глубоко сидевшей в нем брезгливости к пьющим, или от досады, что несколько действительно спокойных и счастливых месяцев кончились, потому что приезд Кирилла неизбежно принесет беспокойство, — он не задумывался над этим. Просто он заранее знал: жить втроем у Любови Ивановны он не сможет. Не сможет и не хочет! Он слишком устал, немолод и нездоров, чтобы жить так…

Конечно, я для нее не чужой, но Кирилл все-таки сын, трудный сын, и она уйдет в заботы о нем. «Его надо спасать, Андрюша», — сказала она перед отъездом. И я понимаю это, но выхода у меня нет, и счастье, что теперь есть отдельная квартира…

Через несколько дней Дружинин впервые переночевал здесь, у себя. Он ушел от Любови Ивановны, дождавшись, когда Кирилл вернется от Володьки. Просто у Кирилла еще не было своего ключа, а Дружинин не хотел, чтобы он звонил и будил Любовь Ивановну.

— Мама спит, шеф?

Дружинина покоробило это замечание.

— Да. Но почему — шеф?

— Ну, все-таки… — загадочно хмыкнул Кирилл. — А братишка-то у меня хват, оказывается! Тепленько устроился. Забавно — зимой стану дядькой. Ветка-то уже того… знаете? Слушайте, шеф, давайте по-мужски, а? Все будет тип-топ, никто ничего не пронюхает. Ведь наверняка у матери где-то спиртишко припрятан?

— Не знаю.

— Ну вот, никакой солидарности! А если поскрести по сусекам?

— Я ухожу домой, — сказал Дружинин. — А вас очень прошу, Кирилл, — не надо. Вы что, действительно не можете обойтись… без этого?

Кирилл искоса поглядел на него.

— Что я, алкаш, что ли? Конечно, могу. Но, знаете, такое настроение… К тому же всякое большое дело всегда надо начинать с маленькой выпивки. Ну, хотя бы за наше счастливое знакомство, а?

— Вот что, Кирилл, — тихо сказал Дружинин. — Мама очень просила меня взять вас в мой отдел. Честно говоря, сейчас мне как-то не по себе. У меня нет пьющих. Так что подумайте над этим.

— Толково, шеф! — кивнул Кирилл.

— И не называйте меня так, пожалуйста.

— И это усек, — весело согласился Кирилл.

Уже дома, в своей пустой квартире, Дружинин подумал, что Кириллу достаточно заглянуть в кухонный стол, чтобы найти маленькую, граммов на двести, бутылочку со спиртом. Но эта мысль пришла и ушла. Он лежал, курил, стряхивал пепел в бумажный кулечек и снова, и снова думал о том же — о том, как теперь должна повернуться его жизнь.

Собственно говоря, можно было бы и не думать об этом. Замуж за меня Любовь Ивановна не рвется, ее вполне устраивают такие отношения, как нынешние. Но она же неглупый человек, она должна понять, что дома мне нужен покой, если уж его не может быть на работе… А вот это она вряд ли сумеет мне дать сейчас.

Дружинин вспоминал свой короткий разговор с Кириллом и чувствовал, как его начинает забирать злость. Почему Кирилл говорил со мной так развязно, панибратски? «Шеф»!.. Слово-то какое подхалимское!.. И вместе с тем словно дал понять, что мы уже чем-то связаны… Или это его привычка — говорить так со своими дружками-приятелями? Но я-то ему все-таки никакой не дружок! Здесь другое. Просто он решил, что если у нас с его матерью такие отношения, то и у него тоже есть какое-то особое право на меня. И хорошо, что я продолжал говорить ему «вы», хотя Люба возмущалась. «Он же мальчишка, называй его на ты!» И хорошо, что сказал, что у меня в отделе нет пьющих…

Чем больше Дружинин думал о Кирилле, тем больше росло его раздражение. Это не была внутренне подготовленная предубежденность. Даже то, что на пустой ночной дороге ему рассказывал о Кирилле Володька, воспринималось Дружининым как-то отвлеченно, будто речь шла, совсем о другом человеке. Дружинин не думал о том человеке, с которым познакомился сегодня и который легко помог ему сразу же сложить о себе вполне определенное впечатление, хотя Дружинин давно старался не верить первым впечатлениям. Они не раз подводили его в молодые годы, а расплачиваться за это приходилось слишком дорогой ценой.

Ладно, — решил он наконец. — Поживем — увидим.

Все-таки ему пришлось встать и принять пару таблеток тройчатки — так разболелась голова.

А утром — уже в институте — позвонила Любовь Ивановна и сказала, что должна уехать в командировку. «Но жить-то ты будешь у меня?» — «Дома поговорим», — ответил он. У него в кабинете были люди, и вообще это не телефонный разговор. Тем более, он хотел, чтобы разговор у них был самый откровенный, в таких вещах не должно быть никаких недомолвок.

После работы он предложил Любови Ивановне зайти к нему, поглядеть на его новое жилье. Правда, добавил он, угощать нечем, дома шаром покати.

— Может, зайдем в магазин?

Он улыбнулся. У него нет даже чайника. И стаканов нет. И тарелок. Все придется покупать помаленьку. Любовь Ивановна заметно волновалась. Не надо ничего покупать. У нее хватает всяческой посуды, но если ты решил… Дружинин мягко перебил ее. Он ничего не решал. Будет хорошо, если они все решат сегодня, вдвоем, спокойно и без спешки. Впрочем, он решил только одно — жить он будет у себя. При новых обстоятельствах — это единственный выход.

— Я чувствовала, что ты скажешь именно так. — Любовь Ивановна шла, низко нагнув голову, будто искала на бетонной дорожке какую-то потерянную вещь. — Ты уже давно приготовился к этому. Еще тогда, когда узнал о Кирилле… Нет, я, конечно, понимаю — не очень-то весело жить рядом… с чужим человеком, да, к тому же, который пьет.

— Он вчера выпил? — перебил ее Дружинин.

— Да. Нашел у меня спирт…

— Я так и думал… Но ты недоговорила, кажется?

— Не очень-то весело… Да ты вовсе и не обязан делать это! Но он мой сын, Андрюша, и я не могу иначе. Понимаешь, у меня не может быть выбора между Кириллом и тобой.

— Кажется, я не требую от тебя сделать этот выбор, — заметил Дружинин.

— Нет, — согласно кивнула Любовь Ивановна. — Но в душе очень хочешь этого.

— Опять ты думаешь за меня! — уже недовольно сказал он. — Сейчас ты говоришь так, будто сделала выбор сама.

Он знал, что разговор будет трудным для обоих, но не предполагал, что вчерашнее раздражение прорвется так скоро. Любовь Ивановна испуганно вскинула голову, и взгляд у нее тоже был испуганным.

— Что ты! — тихо сказала она. — Как ты можешь?..

Дальше они шли молча.

Потом, стоя в дверях, будто боясь переступить порог, Любовь Ивановна долго оглядывала комнату, старый диван, эти чемоданы и картонные коробки, сдвинутые в угол, и Дружинин не видел ее лица.

— Входи же, — сказал он. — Нравится?

Любовь Ивановна обернулась, и столько тоски, столько жалости было в ее глазах, что Дружинин невольно отвернулся.

— Только не надо меня жалеть, — сказал он. — Говорят, старые птицы гнезда не вьют, в чужих селятся… А человек все-таки не птица. Наверно, нам не надо ничего усложнять, Любонька, все может оказаться куда проще.

Того серьезного разговора, которого Дружинин хотел еще утром, не получилось. Он сам не мог продолжить его, потому что вдруг испугался за себя: Любовь Ивановна уйдет, и тогда он останется совсем один…

На этот раз ему удалось проводить Любовь Ивановну: были дела в городе, Дружинин взял служебную машину, и они доехали до аэродрома. Вчерашняя напряженность не исчезла, но притупилась, и трудных разговоров уже не было, да и какие могут быть разговоры при постороннем человеке — шофере…

Дружинин подождал, пока Любовь Ивановна села в автобус, идущий к самолету, они помахали друг другу, и Дружинин уехал в город. Ему надо было в Горэнерго, потом он хотел заглянуть в мебельные магазины, но получилось так, что дела задержали, и ему было уже не до магазинов. Впору забежать в ближайший гастроном, купить чего-нибудь на ужин и на завтрак, а потом в машину и домой.

В гастрономе стояли очереди, и он поморщился: на все про все придется потратить минут сорок, не меньше. И когда кто-то позвал его по имени-отчеству, он не сразу сообразил, что зовут его.

Эту женщину, которая сейчас глядела на него и улыбалась, он видел всего один раз. Кажется, ее зовут Зоя. Лаборантка у Любови Ивановны… Несколько месяцев назад он задержался на работе, пришел к Любови Ивановне часов в девять, открыл дверь своим ключом, снял пальто, вошел в комнату, — и вдруг легкий, испуганный вскрик. Незнакомая женщина в одной розовой комбинашке стояла посреди комнаты, прикрывая руками полные голые плечи. Он увидел ее всю, разом, и смущенно пробормотал какие-то слова, еще не понимая, откуда здесь появилась и почему разделась эта незнакомая женщина. Из соседней комнаты вышла Любовь Ивановна. Ничего нелепее нельзя было придумать: женщина в комбинашке, остолбеневший Дружинин, смеющаяся Любовь Ивановна…

Да, точно — Зоя… Любовь Ивановна так и сказала тогда: «Ну, Зойка, смотри у меня! Такие платья сошью, что мужики шарахаться будут… Ишь как Андрей Петрович на твои прелести засмотрелся-то!»

Потом они пили чай и уже весело вспоминали эту неловкую минуту, а Любовь Ивановна все подтрунивала над Дружининым: «Нечего отнекиваться! Глаз оторвать не мог, еле вытурила на кухню!.. А ты, — оборачивалась она к Зойке, — тоже хороша! Где бы схватить что-нибудь да прикрыться как следует — прикрылась ладошками. Самой небось захотелось покрасоваться, чего уж тут!..»

В те дни Любовь Ивановна много шила, благо заказчиков всегда оказывалось — хоть отбавляй. Нужны были деньги для Володьки — платить за сбитого лося.

Сейчас та самая Зоя кивала ему, подзывала к себе, в начало очереди. Он подошел, отдал чек.

— Провожали Любовь Ивановну?

— Она улетела еще утром.

— Господи, — вздохнула Зоя, — не дадут человеку нормально пожить. Ну, прислали бы нам обрезки тех труб, мы бы их мигом распотрошили и все сказали… Так нет, гоняют туда-сюда… Очень ей не хотелось ехать.

Уже на улице Дружинин спросил Зою, куда она сейчас — домой или еще есть дела в городе? У него машина, может подвезти. Зоя колебалась. Вообще-то, ей нужно заглянуть на минутку к одной приятельнице, но минутка обычно оборачивается несколькими часами. Так что, пожалуй, она поедет домой.

Ему нравилось, что Зоя разговаривала просто, без всякого смущения и жеманства, так, будто они были знакомы хорошо и давным-давно. Сказала, что в июле уйдет в отпуск — и в Гагры. Она всегда ездит только в Гагры, на самую жару. «А вы когда отдыхать?» Дружинин усмехнулся: к будущей зиме. Может, махнуть в Африку, в какой-нибудь Чад, потому что у нас в ноябре жары не будет даже в Гаграх. Зоя смеялась: ну, тоже скажете — в Африку! Забирайте Любовь Ивановну и поезжайте в Ташкент. В ноябре там и тепло, и фруктами завались.

— Или, — вдруг тихо и уже серьезно спросила Зоя, — Любовь Ивановна нынче в отпуск не пойдет? Как у  в а с  дома-то?

Дружинин пожал плечами. Все нормально. Он не должен был и не хотел говорить с Зоей о Кирилле, а она, конечно, имела в виду именно его.

— Трудно ей будет, — все так же тихо продолжала Зоя. — Я-то знаю, у меня муж пил, нормальному человеку это невозможно вытерпеть. Пришлось развестись. Он уехал и умер — в тридцать-то лет, представляете!

— С сыновьями не разводятся, — сказал Дружинин.

— В том-то и дело, — вздохнула Зоя. — Теперь ей на всю жизнь такой крест. Дур нет, чтобы за пьющего выходить… Не верю, чтобы от водки можно было вылечиться! Я своего мужа лечила, сколько раз в больницу устраивала, и кололи его, и какие-то порошки давали — ерунда все это. Если человек сам не захочет — не бросит. Если б вы только знали, как у нас ее жалеют! Какая-то она… невезучая, что ли? Муж был — и нету, сын женился — ушел… Правду говорят: до жены сын мамин, а как женился — бабин. Теперь старший вот… Столько лет троих тянула — и накормить надо, и обстирать, и еще самой работать… Иногда смотрю на нее и думаю: ведь большим человеком могла бы стать. Одно у нее хорошо, что вы появились. Она совсем другая теперь. Если б только не этот Кирилл…

Зоя не договорила — а Дружинин молчал. Не поддерживал этот разговор, ни о чем не спрашивал: «Если б не этот Кирилл!..» Он искоса поглядел на сидевшую рядом женщину, и та ответила спокойным, понимающим взглядом. Вряд ли Любовь Ивановна стала бы что-то рассказывать ей о нашем вчерашнем разговоре, да и времени у нее на это не было, — подумал он. К тому же есть вещи, принадлежащие только двоим. Ими не делятся ни с кем. Стало быть, Зоя просто догадалась, что происходит с ними сейчас. Чисто женская интуиция, что ли? «Если б не этот Кирилл…»

— Когда вы появились, — продолжала Зоя, — она у меня книгу попросила о вкусной и здоровой пище. Смеялась — путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Она же совсем не умела хорошо готовить…

Дружинин продолжал молчать. Зоя тронула его за руку.

— О вас она тоже рассказывала немного. О всей вашей жизни… Мы даже всплакнули тогда. Как у вас нынче со здоровьем? Мой папа знает очень хороших врачей, так что если — не дай бог — понадобится, пожалуйста, не стесняйтесь.

— Спасибо. Лучше бы не понадобилось.

— Я же и говорю — не дай бог…

И снова вернулась к Кириллу. Оказывается, Любовь Ивановна уже просила Зою помочь, познакомить с каким-нибудь врачом  п о  э т о й  ч а с т и. Нет, пока она не собирается устраивать Кирилла в больницу. Пусть врач хотя бы посмотрит его, что-то порекомендует. А что он может порекомендовать? Гимнастику по утрам и водные процедуры? Культурный отдых? У  н и х  самый лучший отдых — скинуться на троих.

— Любовь Ивановна говорит, что он еще не алкоголик. Просто любит выпить. А вы как думаете?

— У меня совсем другая профессия, — улыбнулся Дружинин. — И я никогда не смотрел передачи об алкоголизме… Ни к чему было. Знал бы, что пригодятся, — посмотрел, конечно.

— А вы… Вы думаете, что все-таки пригодятся? — очень тихо спросила Зоя. — Вы не боитесь? Вам придется идти через ад, поверьте уж мне…

— Наверно, я должен…

— Должны?

Зоя снова тронула его за руку. Это движение было предостерегающим. Она словно не хотела, чтобы Дружинин договорил: почему должен, за что должен, кому должен… В мягком, добром и теплом прикосновении ее руки было не только предостережение, но еще и сочувствие.

Сама того не подозревая, Зоя произнесла вслух тот вопрос, который уже несколько дней Дружинин старался отогнать от себя. «Разве я должен?» Эти слова — как бы он ни гнал их — жили в нем прочно и повторялись чаще и чаще. Дружинин снова поглядел на Зою: неужели у нее впрямь такая дьявольская интуиция?

— Вот видите, — сказала Зоя, убирая свою руку, и не понять было, к чему это сказано. «Вот видите — вы молчите, значит, задумались…» Или: «Вот видите, вам нечего возразить…» Во всяком случае именно так Дружинин понял эту недоговоренность.

Лесная дорога кончилась. Впереди в вечерних сумерках показалось Стрелецкое. Уже невидимое с земли солнце ярко отражалось в окнах верхних этажей, и казалось, что во всем поселке свет зажгли только в верхних этажах.

— Андрей Петрович, — сказала Зоя, — выполните одну мою маленькую просьбу, а?

— Смотря какую.

— Не надо вам сейчас… к себе… И папа будет рад. Ну, на один час. Любовь Ивановна не рассердится, я думаю, даже наоборот!.. Разве это плохо — нормальный ужин в нормальном доме?

— Спасибо, Зоя, — просто ответил Дружинин.

…День за днем, месяц за месяцем он поднимался в этом лифте, открывал своим ключом эту, обитую черным дерматином дверь и слышал торопливые шаги навстречу. Любовь Ивановна помогала снять пальто, всматривалась в его лицо, спрашивала, очень ли устал сегодня, и чай был готов, и уже начала появляться хорошая привычность к такому каждодневному возвращению к теплу, заботливости, ласке — всему тому, чего так не хватало Дружинину долгие годы.

Сегодня этого не будет. И завтра тоже не будет… Ключ он отдал Кириллу — третьего у Любови Ивановны не оказалось. Сегодня, и завтра, и послезавтра не будет торопливых шагов, а возможно, сейчас ему вообще никто не откроет на звонок. Кирилл должен был зайти в институт, Дружинин заказал ему пропуск — и не дождался. По дороге из института Дружинин свернул к универсаму. Там всегда допоздна толкалось несколько человек: чего-то или кого-то ждали, перешептывались, курили, ругались, а потом исчезали в ближайших подъездах, придерживая оттопыренные карманы… Кирилла там не было. П о к а  не было, — грустно усмехнулся про себя Дружинин. Любовь Ивановна говорит, что он еще не алкоголик. Зачем обманывать себя и убеждать в этом других? Впрочем, бывает, что в таких случаях без веры, пусть даже глупой, слепой, жалкой, иной человек может опустить руки.

Еще на лестничной площадке Дружинин услышал два громких мужских голоса. Он никогда не предполагал, что на лестнице все так отчетливо слышно. Не надо было прислушиваться, не надо гадать, кто разговаривает, — он узнал эти голоса сразу: Володька и Кирилл.

— …да кому они нужны, твои принципы? Выдумал себе мораль, и живешь по ней, как по таблице умножения. Дважды два — четыре, пятью пять — двадцать пять, всем известно и всем скучно. Чего ты хочешь доказать? Что на тебе ни одного пятнышка нет? А сейчас иначе живут, и тоже считают, что честно. Схватить левую деньгу — ах, какое преступление! Все дают, все берут, не подмажешь — не поедешь, а ты забился в свой автобус и красуешься перед Веткой и самим собой: вон я какой, честный-пречестный! Живу на одну зарплату! А твоей Ветке небось по ночам шуба снится, хотя бы нейлоновая. Скажешь, нет?

— Скажу, нет. Только тебе ли о честности-то судить?

— А я что, хуже других, что ли? Хуже тебя?

— Хуже. Грязнее, — сказал Володька. — Понимаешь, ты грязнее многих. Изоврался, и продолжаешь врать, все крутишь, ловчишь, самому себе оправдание ищешь… «Все так живут!» Это тебе хочется, чтобы все так жили, тогда и тебе не грех… Ты же в грязи по уши сидишь, а отмыться боишься: а ну, как увидят тебя голеньким.

Дружинин нажал кнопку звонка. Дверь открыл Володька. Увидев Дружинина, он улыбнулся, но улыбка оказалась вымученной, — видимо, парень еще не пришел в себя после спора. Или, скорее, ссоры, — подумал Дружинин.

— Что тут у вас за митинг? — спросил он, входя в комнату. — За три квартала слышно.

— Решаем глобальные проблемы, — хмыкнул Кирилл. Он лежал на диване и, когда Дружинин вошел, только приподнялся на локте.

— Получается?

— Сближаем позиции, выясняем точки зрения сторон.

— Я ждал вас в институте, Кирилл, — сказал Дружинин. — У вас что-нибудь случилось?

Кирилл резко поднялся, сунул руку за диван и вытащил початую бутылку вина. Очевидно, он спрятал ее там, когда услышал звонок. И только теперь Дружинин заметил, что Кирилл не то чтобы пьян, но уже под хмельком.

— Ничего не случилось, — ответил он. — Хотите выпить? Не три звездочки, конечно. Местный стенолаз, на другое не располагаем… А, вы же не пьете, вы же все с крылышками! Ну, тогда за ваши крылышки!

Он пил прямо из бутылки, запрокинув голову. Острый кадык ходил под кожей вверх-вниз, и казалось, что вот-вот перережет ее. Мельком Дружинин взглянул на Володьку — тот стоял в дверях, прислонившись к косяку, злой, с дергающимся от злости ртом, — Дружинин никогда не видел его таким.

— Может, хватит? — спросил Володька. — Чего ты перед нами изгаляешься?

Кирилл оторвался от бутылки, поглядел на свет, сколько он выпил или сколько осталось, — и сунул ее обратно, за диван. Стекло звякнуло о стекло. Значит, там есть еще…

— Хотите его к себе взять? — спросил Дружинина Володька. — Смелый вы человек, Андрей Петрович!

— Слушай, — хмыкнул Кирилл. — Ну, что ты одеколоном-то писаешь? Я же сказал тебе — последний день. И все! И под завязку!

— Морским узлом или бантиком? — усмехнулся Володька и, не дожидаясь ответа, повернулся к Дружинину: — Мне пора, Андрей Петрович. Вы останетесь или тоже пойдете?

— Останусь, — сказал Дружинин.

Сегодня вечером из Придольска должна была позвонить Любовь Ивановна, а дома у него еще не поставили телефон.

Он оставался через силу. С каждой минутой Кирилл пьянел все больше и больше, его движения становились резкими, на лице проступили красные пятна. И говорил он не так, как обычно, а отрывисто, короткими фразами, уже не замечая их бессвязности.

— Видали? — сказал он, когда Володька ушел. — Воспитатель! В детский сад ему… Я знаю, почему он на меня вякает… Я ему сотню должен. Отдам — шелковым станет… Вы не обижайтесь… Честно говорю — последний день… Мама о вас рассказывала… У меня, между прочим, план есть… Вы сюда, а я к вам… Потом я все равно уеду… У меня в Мурманске знаете какая жизнь?.. Бывали в Мурманске?.. Я б не поехал… Тетя Ангелина сказала: «Не поедешь — убью!»… Такая убьет!.. Во баба, да? У меня там девчонка есть… Двадцать два годика… Фигурка!.. По маковку влюбилась!.. Отец контр-адмирал… А она артистка… Правда, переезжайте сюда, а я к вам… Я тут уже одну склеил… Мужское дело все-таки.

Дружинин слушал и снова чувствовал, как в нем поднимается, растет раздражение. Его раздражали и эти короткие, словно скачущие друг на друга бессвязные фразы, и это хвастовство, и вранье — он-то уже знал о той девушке из магазина! — так нет, оказывается, она вовсе артистка, и к тому же адмиральская дочь! И даже в предложении поменяться жильем было что-то нехорошее, особенно в словах о «мужском деле».

Он не вступал в разговор. Любой разговор сейчас бесполезен. Кирилл снова достал бутылку, но Дружинин не стал останавливать его. Зачем? Я уйду, и он все равно надерется. И видел, как у Кирилла становятся пустыми глаза…

Кирилл порывался показать Дружинину свои фотографии и грамоты и никак не мог найти их. Говорил он без умолку. Рассказывал, как его уважают в Мурманске самые именитые люди, называл их фамилии и удивлялся, что Дружинин не знает этих людей, даже никогда не слышал о них. А как он спас в пургу человека? Об этом в «Полярной правде» целая статья была… Потом он раскис, плакал, бормотал, что никому не нужен, что покончит с собой, и быстро уснул, уткнувшись лицом в подушку. Дружинин вышел на кухню и вынес туда телефон.

И эта кухня, где он любил сидеть вечерами, где висела сколоченная им полка, заставленная керамикой, — это была уже другая кухня, с немытой посудой в раковине и окурками, натыканными в цветочные горшки. Он не стал ничего мыть, ничего убирать. Какого черта! Только этого мне и не хватало!..

Когда раздались короткие звонки, он торопливо поднял трубку.

— Андрей? Ты хорошо слышишь меня? Как Кирюша?

— Между прочим, здравствуй.

— Да, здравствуй, родной, — спохватилась Любовь Ивановна. — Как вы там?

— Он спит, — сказал Дружинин.

— Я поняла, — донеслось издалека. — Но у меня очень много работы, и вряд ли удастся скоро приехать. Я очень прошу тебя… Ты слышишь, Андрей? Очень прошу, не оставляй его сейчас. Знаю, что тебе трудно, неприятно и вообще ни к чему, но ради меня…

— Хорошо, — сказал Дружинин.

19

Потом Любовь Ивановна будет думать: как я смогла выдержать те три недели в Придольске? Даже заводские лаборантки — совсем девчонки — скисли под конец. С утра и до позднего вечера — шлифы, шлифы, шлифы… Из Москвы позвонил Маскатов и распорядился, чтобы на каждой трубе, которая сойдет с опытно-промышленной установки, была проведена металлография, это понадобится министерской комиссии. Любовь Ивановна, когда ей передали слова Маскатова, удивилась: как ему все скоро удалось, если речь уже идет о министерской комиссии! Но тут же она подумала: нет, это не Маскатову удалось, а Туфлину. Связи у него огромные, с кем-то поговорил, где-то нажал, вот и весь секрет. Впрочем, так оно и должно быть, дело-то действительно серьезное…

В цехе она не бывала. Как-то вечером, в гостинице, Ухарский начал рассказывать ей, как удалось установить на спреере дополнительные секции, — но в это время она думала о другом и почти ничего не поняла из объяснений Ухарского. Только улыбнулась и сказала:

— Похоже, что вы начали превращаться в заводского инженера, Феликс. Во всяком случае, я рада за вас… И очень благодарна, что вы взяли на себя все, кроме металлографии. Боюсь, я уже не потянула бы…

Домой она звонила каждый вечер; к телефону подходили то Дружинин, то Кирилл; уже по его голосу она определяла — трезв! — и немного успокаивалась. Новости у них тоже были спокойными: Кирилл прошел собеседование в отделе, вроде экзамена, и работает. Дружинин заканчивает дома ремонт, купил кое-какую мебелишку… Володьки что-то не видно, не приходил ни разу. Любовь Ивановна не удивлялась этому и не расстраивалась. Володька не отличается вниманием к родным. Иногда у нее все-таки мелькала мысль, что там, дома, не все так уж хорошо, как ей говорят, но ей хотелось верить в то, что говорили, и это было, пожалуй, подсознательной самозащитой — иначе она впрямь не выдержала бы эти три недели без выходных…

Впрочем, один выходной у нее все-таки был, хотя с утра Любовь Ивановна поехала на завод и часа три просматривала шлифы. Потом решила: все, на сегодня хватит, я не железная! Будь ее воля, она отпустила бы и лаборанток. Девчонки с лица спали, у одной, к тому же, аллергия от кислот, вся физиономия в красных пятнах… А девчонка застенчивая, молчит, — значит, надо будет сказать Седякину, что в таких случаях положено переводить на другую работу. Хотя бы на участок механических испытаний…

Итак, она сама себе устроила выходной, и впереди был пустой, ничем не заполненный день. Она могла идти куда угодно и делать что угодно. Было тепло и сухо. Любови Ивановне показалось, что она видит уже третий Придольск, и все три оказались непохожими один на другой. Прошлой осенью был унылый серый город, потом она видела его по-зимнему бесцветным. Этот же был зеленым и ярким, хотя уже чувствовалось, что скоро войдут в него и зной, и степная пыль.

…Бродить по городу, где у тебя нет, в общем-то, никаких знакомых. Заглядывать в магазины, где на полках лежит то же самое, что и в Стрелецком. Сидеть на скамейке в сквере и смотреть, как под ветерком чокаются друг с другом своими чашечками тюльпаны… Пожалуй, в иное время и при ином душевном состоянии, Любовь Ивановна приняла бы это как игру, но сейчас ею владели только усталость и тревога.

Звонить в Стрелецкое было рано. Она решила: пойду в кино, посмотрю какой-нибудь фильм и домой, в гостиницу — позвонить и наконец-то отоспаться как следует.

Она успела как раз к началу сеанса.

За последние годы, что ей, спасаясь от воспоминаний и тоски, приходилось ходить в кино одной, Любовь Ивановна выработала в себе умение расслабляться перед фильмом, настраиваться на бездумные полтора часа. Все остальное приходило само собой: сопереживание, если фильм трогал, смех, если это была комедия, равнодушие, если чужие судьбы никак не задевали ее душу. Так и сейчас, она расслабилась, устроившись поудобнее и предчувствуя короткий отдых.

Журнал был старый, январский. Она еще подумала — зачем показывать в мае зимний журнал? Несколько минут назад она шла по теплой улице, видела зелень, цветы — а на экране была заснеженная Москва, приезд иностранной делегации… Белые поля — и тракторы вздыбливают снег… Ленинградский Металлический завод — сборка турбины для Саяно-Шушенской ГЭС… И вдруг ее словно бы подтолкнули, заставили всем телом податься вперед.

Она сразу узнала это здание — Академию наук СССР. Диктор сообщал, что здесь состоялось расширенное заседание Президиума, и Любовь Ивановна сразу увидела знакомые лица. Вон, седой, величественный, похожий на римского сенатора академик Киндинов, вон один из профессоров Института стали Рубцов… На экране мелькнуло полногубое лицо Туфлина… И наконец то, чего она ждала, предчувствовала, еще не веря, что предчувствие не обманет. На трибуне Плассен. Его движения спокойны, медлительны, стариковские руки перелистывают какие-то записи, но он откладывает их в сторону. И его голос — неторопливый, будто ему уже трудно говорить, — такой знакомый и такой непривычно громкий, усиленный динамиками: «Советские металлурги могут гордиться сделанным, но я думаю, что в гордости всегда заключена опасность переоценки и самоуспокоенности… Я думаю, что мы все-таки вечные должники в науке, и если в ком-то из нас на один день замрет это чувство должника, такому товарищу в науке уже делать нечего…»

Она еле дождалась, когда кончится журнал, и пошла к выходу. Сбивчиво объяснила билетерше, что ей надо поговорить с киномехаником. Та сказала: только после сеанса, — и полтора часа Любовь Ивановна ходила по фойе, снова и снова, где-то внутри себя, тоскливо и жадно разглядывая и слушая  ж и в о г о  Плассена.

На двери кинобудки была надпись — «Посторонним вход строго воспрещен!» — и она постучала. Длинноволосый парень сразу понял, что нужно этой женщине. Из кинотеатра Любовь Ивановна уносила аккуратно свернутый кусок пленки. В институте, в фотолаборатории, ей сделают большой портрет Плассена, и она была счастлива.

Уже дома, в своем номере, Любовь Ивановна достала записную книжку. Там после всех адресов и телефонов, после буквы «Я», она когда-то записывала для памяти, что говорил у нее дома Великий Старец. Сейчас она заново переживала тот день, вернее, тот странный, неожиданный вечер, когда к ней пришел Плассен, и сидел на кухне, пил чай, остался ночевать…

Возможно, эти записи были не очень точными, — все-таки человеческая память штука ненадежная! — но Любовь Ивановна знала, что суть она схватила верно. И помнила, как торопилась записывать тогда — вон какие корявые, неровные строчки, набегающие одна на другую…

«Во мне живет тревога. Как на море бывает мутная волна. Обывательщина. Она порождает стяжательство и равнодушие. Самая страшная форма обывательщины — стремление к душевному покою. Оберегают себя от лишних волнений. Но лишних волнений не бывает, бывает лишнее равнодушие».

Там были еще записи, — несколько страничек, — но Любовь Ивановна просмотрела их уже мельком, потому что ее удивила одна мысль. Она подумала о Дружинине. Если Плассен прав и стремление к душевному покою действительно одна из примет обывательщины, — значит, Дружинин обыватель? Тут же сна разозлилась на себя за одно это предположение. Он просто очень усталый и нездоровый пятидесятилетний человек, вот и все. И если такой человек, переживший столько, сколько пережил Дружинин, хочет хотя бы у себя дома жить спокойно — никакой он не обыватель!

Любовь Ивановна чувствовала, как именно сейчас ей не хватает Дружинина. Он сразу все поймет и скажет: «Тебе надо отдохнуть. Я уберу и вымою посуду». Просто рассказать ему обо всем: об этой командировке, этом городе, этой встрече с живым Плассеном, — обо всем, что она видела и делала здесь… Быть может, не все ему будет интересно, но он выслушает и улыбнется: «Спи ты, болтуха! Все-таки нам завтра на работу…» Да, я знаю, что он устал и что завтра опять на работу, но так хочется поговорить хотя бы еще полчаса…

…И все-таки было чуть грустно прощаться с девчонками-лаборантками, маленьким Седякиным, Маскатовым. Теперь они расставались надолго. Никаких торжественных проводов не было: купили торт и посидели после работы в лаборатории. Без Маскатова, разумеется, — надо было соблюдать субординацию.

Маскатов пригласил ее и Ухарского к себе, но Любовь Ивановна отказалась, сказала, что очень спешит, и уехала в пятницу поездом. Ухарский остался еще на неделю и оставил у себя всю документацию по заводским испытаниям. Это устраивало Любовь Ивановну. Без рабочих дневников докладывать нельзя, справку не напишешь — стало быть, целую неделю, до возвращения Ухарского, она сможет работать неспешно.

Да, было чуть грустно расставаться и уезжать, быть может, потому, что здесь, в этом городе, она оставляла какую-то частицу самой себя; вспоминала, с какой опаской, недоумением и недоверием бралась за эту работу; подумала, что они с Ухарским сработали быстро, но что это все-таки малая часть того, что еще предстоит… И теперь уже до самой пенсии будет одно и то же: трубная сталь, сотни новых испытаний, привычных надежд и таких же привычных неудач, а если и придет успех, то не будет радости, а будет вот такое легкое чувство грусти — от усталости, наверно, и ощущения, что снова ушла частица самой себя… Феликс напишет диссертацию, защитится, пригласит на банкет, даже предложит за меня тост.

А может быть, все пойдет совсем иначе? Маскатов, вернувшись из Москвы, вскользь упомянул о том, что уже есть план создания сверхмощных трубопроводов, для них потребуется сталь повышенной прочности. Встает вопрос о многослойных трубах. Совсем другое направление.

…Поезд подошел к перрону, и сначала Любовь Ивановна увидела Дружинина, потом Ветку. У Дружинина были цветы, и Любовь Ивановна подумала, что он еще ни разу не дарил ей цветы, эти первые. Она искала глазами Кирилла — его не было, и что-то больно кольнуло Любовь Ивановну — то ли худое предчувствие, то ли снова тревога, не отпускавшая ее все три недели, что она была в Придольске. Но тут же она успокоила себя. Сейчас все выяснится. Незачем дергать нервы без надобности.

Но ни Дружинин, ни Ветка не знали, где Кирилл. Обещал быть на вокзале, встретить… Возможно, опоздал на автобус: на днях ввели новое расписание. Скорее всего проспал, — подумала Любовь Ивановна и сразу успокоилась, расспрашивала Ветку, как она и  к а к  о н  т а м, младенец, и не тянет ли ее на солененькое? По пути на автовокзал Ветка успела рассказать, что вернулась на почту, но не почтальоном, а в отдел доставки, на разборку. Так решил Володька. Ну, а чтоб забыла про велосипед, отвинтил и спрятал какие-то гайки.

Ветка болтала без умолку, и все о Володьке, — о том, как сказал новой кондюшке, что, если она будет ловчить, с ходу высадит ее возле ближайшего отдела БСЛД. Та, конечно, здорово струхнула и пока ничего, работает честно. Что такое ОБСЛД? Это Володька сам выдумал — отдел борьбы с левыми доходами.

А вот с Карданом совсем беда. Разрывается между хозяином и хозяйкой. Как проводит Володьку — бежит на почту и сидит под окном, задрав морду. У него внутри какие-то часы, что ли? Как Володьке возвращаться, тявкнет пару раз — дескать, прости, хозяйка, мне на остановку пора, и бежит, не оглядываясь. Вчера примчался — к ошейнику прикручена записка. Вот она: «Купил ценную стиральную машину тчк готовься экзамену матчасти эксплуатации тчк принимать буду строго Якушев».

А все равно с этой машиной такое было, такое было — ну, умрешь! Володька чего-то там не закрыл, какую-то пробку, лил воду и не видел, что она с другого конца выливается. Пока тапочки по дому не поплыли… Освоил, начал стирать, а машина как запрыгает, — так он на нее верхом, как на коня! А потом повернул шланг, и вся-то грязная вода прямо ему в физиономию! Ругался — ну, умрешь! Я, говорит, из этой… трам-тарарам… лучше тумбочку под телевизор сделаю.

Ветка смеялась, вспоминая, что произошло вчера, так и заходилась смехом, как маленький ребенок, даже слезы выступили на глазах. Дружинин сдержанно улыбался — должно быть, он уже успел выслушать эту историю. И вдруг Любовь Ивановна поймала себя на нехорошем, ревнивом чувстве: почему Володьке так повезло в жизни, а Кириллу нет? Что бы там ни говорили, но есть же, в конце концов, судьба, случайность удачи? Как в лотерее: один не выигрывает ничего, а другой — машину! Почему же судьба обошла Кирилла, обделила его, завела не туда? Любовь Ивановна не хотела признаваться, что, может быть, не судьба, а она сама виновата во многом, — но она казалась себе такой маленькой перед судьбой, что это становилось оправданием собственной беспомощности.

Они приехали в Стрелецкое. Кирилла дома не было — возможно, все-таки уехал в город, встретить мать, но не встретил и скоро вернется. Дома было чисто. Она поискала на кухне бутылки, не нашла, и сразу стало легче. Ветка принялась готовить завтрак, и Любовь Ивановна подумала: когда я приехала в прошлый раз, стол был уже накрыт…

Ей хотелось поговорить с Дружининым, побыть с ним вдвоем, но Ветка словно не догадывалась об этом и опять трещала без умолку. Время от времени Любовь Ивановна выглядывала в окно: отсюда был виден поворот к автобусной остановке, и, когда Кирилл приедет, она заметит его еще издали…

Но время шло, а Кирилла не было.

— Он знал, что я приеду сегодня?

— Конечно. Я сказал ему об этом вчера утром.

— Как он вел себя? — наконец-то спросила Любовь Ивановна, когда Ветка вышла на кухню за чайником.

— По-всякому, Люба, — хмурясь, ответил Дружинин. — Надо что-то делать, я думаю. Уже пора… Сам он не бросит.

Она переполошилась. Что произошло? Вы что-то скрываете от меня. Но вошла Ветка, и она замолчала. Ей не хотелось, чтобы Ветка участвовала в этом разговоре, и ей стало неприятно, когда Дружинин сказал:

— Его надо лечить, Люба. Неужели ты этого до сих пор не поняла? Конечно, проще всего прятать голову под крыло и утверждать, что мальчик слегка шалит винишком…

— Ты хочешь сказать…

— Да, именно это я и хочу сказать. Знаю, что тебе это страшно, но еще страшнее обманывать себя и других. Возможно, ты считаешь меня сейчас жестким, но хуже, наверно, если б я тебе этого не сказал.

— Значит, все-таки что-то произошло…

Дружинин и Ветка промолчали. Любовь Ивановна глядела в окно, ждала, что вот появится Кирилл, и все объяснится, все успокоится, и ничего худого с ним не происходит, а Дружинин говорит о нем так плохо потому, что не принял Кирилла душой, — но что я могу поделать? Разрываться между ними, как Кардан между Володькой и Веткой? Нет, сейчас придет Кирилл, совсем трезвый, — он же знает, что я сегодня возвращаюсь из командировки, и не может, не имеет права напиться сегодня! И никакой он не алкоголик, незачем сгущать краски. Просто несколько лет у него была плохая компания, и не было меня, а теперь есть я и нет плохой компании.

На Дружинина она глядела почти неприязненно.

— Все это не так, Андрей. Сейчас он вернется, и ты увидишь… Он ведь ждал меня. Смотри, как дома чисто, даже цветы политы.

Дружинин не ответил. Чай они допивали уже молча. Потом Дружинин встал и положил руку на руку Любови Ивановны.

— Ты не рассердишься, если я уйду на несколько часов? Всю ночь не спал, просто с ног валюсь.

— Ложись здесь, — сказала она.

— Нет, Любонька. Я хочу выспаться по-настоящему.

— Пожалуйста, иди.

Он нагнулся, поцеловал ее в щеку (Любовь Ивановна не шевельнулась) и ушел. Любовь Ивановна все глядела и глядела в окно, видела Дружинина — вот он дошел до поворота и скрылся за ним… Вдруг Ветка сказала:

— Это не Кирилл, а мы здесь убирали почти всю ночь. А Кирилл уже три дня пьет после той истории…

— Какой? — не поняла Любовь Ивановна.

— Вам Андрей Петрович ничего не сказал?

— О чем не сказал, Вета? — строго и требовательно спросила Любовь Ивановна..

— Не хотел огорчать, — тихо сказала Ветка. — А вы с ним так плохо сегодня. Я же не дурочка, все вижу…

Три дня назад Кириллу поручили просмотреть щит управления на механическом участке.

В акте аварии, который потом был представлен новому директору института Туфлину, было сказано: «…электрик К. Якушев приступил к работе в нетрезвом состоянии, подключил фазное напряжение к земле… линейное напряжение достигло 380 вольт… Предварительный ущерб исчисляется в 5.600 рублей…»

Кирилл отрицал, что был в нетрезвом состоянии. На самом же деле в институте у него уже завелся приятель — знакомство состоялось как раз возле магазина, — и перед обедом Кирилл заглянул к нему на склад. Выпили бутылку портвейна, а потом все и произошло…

Дружинина вызвал к себе Туфлин. Он сидел не в своем прежнем, маленьком кабинете, а в директорском, и, видимо, новизна этого состояния еще давила на него.

Он качал головой: только подумать — сын Любови Ивановны, такой труженицы, такого очаровательного человека, и вот такая неприятность! Он что же, действительно пьет? Да, конечно, его нужно было устроить к нам, но не в отдел же главного энергетика!

— Это ваша ошибка, Андрей Петрович. Я все прекрасно понимаю, и ваши отношения… но…

— Не надо, Игорь Борисович. Я ведь тоже все прекрасно понимаю.

— Да, — вздохнул Туфлин, — неприятно начинать со взыскания… Строгий выговор и лишение премии, Андрей Петрович…

Он даже руками развел, будто извиняясь за это.

— Вы еще либеральны! — усмехнулся Дружинин. — Если это только на первых порах, то мне просто повезло.

— Но Якушева придется уволить? — спросил Туфлин. — Ах ты, черт, как перед Любовью Ивановной неловко!.. Может, переведем его куда-нибудь, я скажу кадровикам?.. А Любови Ивановне вы сами все объясните, или мне с ней поговорить? И вот еще что — если парня надо устроить в больницу, я смогу помочь…

— Предварительный ущерб пять тысяч шестьсот, — медленно сказал Дружинин. — О чем вы сейчас говорите, Игорь Борисович? Полетел импортный станок, ремонт затянется на месяц…

— Ну, голубчик, — уже недовольно отозвался Туфлин. — Тут человеческая жизнь полететь может… Вы что же, против того, чтобы пустить это дело в песок? Даже ради Любови Ивановны? Ну, вот и хорошо, что молчите.

Он встал — поднялся и Дружинин. Разговор был закончен.

20

Лето выдалось холодным, дождливым, и все, кто мог уйти в отпуск, рвались на юг, к теплу, по путевкам или «дикарями», лишь бы удрать от этих бесконечных, наводящих тоску дождей. Даже те молодые, которые обычно уезжали на Восток, на заработки, старались попасть в теплые края — в Среднюю Азию, Молдавию или куда-нибудь еще, чтобы не только заработать, но и отогреться как следует. Завидовали Туфлину. Вот уж кому повезло так повезло с этой итальянской командировкой! Впрочем, тут же незлобиво добавлялось, что надо уметь организовывать собственное везение…

В июле всех, кого только можно было послать, послали в соседний совхоз на прополку. Так было каждый год, и, в отличие от иных сотрудников, Любовь Ивановна не ворчала, не обзаводилась медицинскими справками — ей всегда нравилась эта перемена работы, почти отдых. Но теперь ей стало страшновато: дожди не прекращались, и один бог знает, как они будут там работать.

Она заглянула к Ангелине — та тоже ехала на прополку и собирала сумку со всякими лекарствами, ампулами и шприцами, мало ли что… Занятая делом, Ангелина казалась злой и сердито сказала Любови Ивановне, чтоб ехать обязательно в резиновых сапогах и плаще, взять две смены теплых носков: «Я за тобой ухаживать не намерена» — и еще «малыша». Если понадобится растереться, конечно. «Это у мужиков иначе, — добавила она, — водку внутрь, а натереться бутылкой».

Этой поездке Любовь Ивановна была рада еще и потому, что хотя бы на день можно было уйти, оторваться от дома. Вечера становились невыносимыми. Как правило, Кирилл возвращался поздно. После увольнения из института он устроился монтером в поселковый ЖЭК, — все привычно, и к тому же — калым, и новые друзья мало чем отличаются от старых — будто и не выезжал никуда из Мурманска… И все это время Любовь Ивановна еще сопротивлялась самой мысли о том, что с Кириллом ей не справиться, что его надо класть в больницу, — все казалось, что уговоры подействуют… Но чаще и чаще он возвращался домой пьяный, садился на кухне и начинал бесконечные разговоры о себе, в которых трудно было отличить правду от вранья, искренность от хитрости.

Ангелина ругалась с Любовью Ивановной чуть ли не каждый день, хотя за резкими словами подруги были все те же забота и беспокойство. То, что всячески старалась ке замечать Любовь Ивановна, было понятным, как день божий, и Ангелина не понимала, как можно мучить себя и тут же заниматься самообманом? Кирилла надо класть в больницу, это же ясно! День за днем Ангелина становилась все грубее, она уже не выбирала слов, порой бывала просто беспощадной. Ах, Любовь Ивановна не знает, как ведет себя ее сын? Скажи пожалуйста, какая страусиха! Не знаешь, что Кирилл назанимал в институте (надо же было на что-то пить!), а возвращать свои долги не желал — посылал то к Дружинину, то ко мне? Этого тебе Андрей Петрович не говорил? Зато говорил Жигунову.

Любовь Ивановна снова не поверила, спросила Дружинина, было ли такое и сколько он отдал за Кирилла. Дружинин ответил нехотя: да, было, да, отдал… Тогда она накинулась на Кирилла: как он мог?! Кирилл хмыкнул: а чего здесь худого? Андрей Петрович — не чужой, вроде близкого родственника, должен же помочь в минуту жизни трудную. «Тебе он никто! — крикнула Любовь Ивановна. — Понимаешь? Никто! Хватит того, что он сделал для меня!» Тут же она пожалела об этих словах: Кирилл засмеялся, и она почувствовала, каким  г р я з н ы м  был этот смех.

Только после этого она сдалась, сказала Ангелине, что согласна договориться с врачом о лечении Кирилла, — но вот пришлось ехать не в город, а в совхоз, на прополку…

Все, кто должны были ехать, собрались в большом вестибюле института. Словно смилостивившись, прекратился дождь, но никто не оставался на улице: привычка и сейчас загоняла людей под крышу. Было странно видеть знакомых, одетых во все плохонькое, — в такой одежде вряд ли кто-нибудь пошел бы в лес за грибами… Было странно видеть секретаря парткома Автономова в тесноватой уже военной форме, — должно быть, дома не нашлось ничего другого, вот и вытащил откуда-то старую форму, в которой, наверно, вернулся, отслужив срочную…

Автобусы еще не пришли, и люди собирались группками. До Любови Ивановны доносились обрывки фраз — одни обсуждали вчерашний футбольный матч, другие делились домашними делами, третьи сговаривались на рыбалку… Она сидела на лестничной ступеньке, одна, поставив к ногам сумку с едой и термосом, и не обернулась на шаги спускающегося по лестнице человека.

Женщина прошла мимо нее. Сначала Любовь Ивановна увидела замшевую юбку, стройные ноги, лакированные туфли. Это было так неожиданно и нелепо здесь, сейчас, среди ватников и латаных курток, резиновых сапог, стареньких кепок и по-деревенски завязанных платков, что Любовь Ивановна невольно наклонилась, чтобы увидеть лицо женщины.

И наступила тишина…

Женщина шла через тишину, постукивая каблучками, а все, кто был здесь — человек семьдесят или восемьдесят, — со спокойным любопытством глядели на нее одну. Любови Ивановне стало жутко от одной мысли, что должна сейчас испытывать эта женщина. На какую-то секунду она повернула голову, мелькнул ее профиль — Туфлина! До выхода было еще далеко, и Любовь Ивановна подумала: да иди же ты скорее! Но каблучки стучали размеренно и твердо; люди расступались, открывая ей дорогу; на середине вестибюля Туфлина остановилась и громко сказала:

— Феликс, проводите меня, нам надо поговорить.

Только сейчас Любовь Ивановна увидела Ухарского, стоявшего в стороне с какими-то парнями. И когда Туфлина позвала его, показалось, что тишина стала оглушительной, плотной, такой, что ее можно потрогать руками.

— Извините, но мы сейчас уезжаем, — сказал Ухарский.

Быстро, почти бегом Туфлина пошла к выходу, и уже не было тишины, — а Любовь Ивановна чувствовала, как у нее по спине, между лопаток бегут мурашки…

— За мужниной получкой приходила, наверно, — равнодушно сказал кто-то неподалеку.

Часа через три работу пришлось прекратить. Хлынул ливень, и все спрятались в автобусах, проклиная погоду, раскисшие поля и совхозное начальство, которому прополка понадобилась именно сейчас — для отчета перед вышестоящими организациями… Автономов ушел ругаться с директором совхоза. Действительно, черт знает что — отрываем от дел почти сотню человек, научных работников, а здесь не могут организовать хотя бы горячий чай! Впрочем, мужчины ехидно посмеивались и перемигивались: чай — это, конечно, хорошо… Любовь Ивановна сказала Ангелине:

— Терпеть этого не могу. Я должна выйти…

— Куда ты пойдешь? Соображаешь — ливень и на ногах по пуду грязи.

— Вон какой-то навес. Я действительно не могу. Ты не понимаешь…

Ангелина нехотя пошла за ней. В автобусе все-таки было тепло и сухо.

Они дошли до навеса. Здесь были сложены ящики, и Любовь Ивановна сразу же села, словно обессилев по дороге от автобуса.

— Не могу смотреть, как пьют, не могу слышать, — мне кричать хочется!.. Убила бы всех, кто пьет. Понимаешь, первый раз в жизни ненавижу… Ты говоришь — болезнь, а я этого не принимаю. Болезнь не зависит от человека, а  э т о  зависит. Господи, неужели же ничего нельзя придумать, чтоб люди не пили? Вон, слышишь — поют… Это в них вино поет, а в институте они почему-то даже радио выключают…

— Угомонись, — сказала Ангелина, закуривая. — Что ты изменишь? Только себя на части рвешь. Договорились же — едем к врачу. Ты мне лучше скажи, как у тебя с  н и м? Если не секрет, конечно… Он что, к тебе теперь совсем не заходит?

— Да, — сказала Любовь Ивановна. Ей не хотелось говорить с Ангелиной на эту тему. Кому какое дело до их отношений?

— Что же, все кончено, так я понимаю? — тихо спросила Ангелина. — Как у молодых? Поматросил и бросил? Не хочешь — не отвечай, но я-то не дура, я-то вижу…

— Что ты видишь? Просто ему неприятно бывать у меня, вот и все. Это можно понять… Уж если даже меня домой ноги не несут…

— А ты? Ты у него бываешь? — Любовь Ивановна промолчала. За все лето она была у Дружинина три или четыре раза. Но зачем говорить об этом Ангелине? Та недобро усмехнулась: — Ясно, подружка! Значит, можно понять, говоришь? А я вот не желаю понимать! Ты поменяйся с ним местами. Если бы с его дочкой приключилась какая-нибудь беда, ты что, сказала бы «Привет»? А?

— У него нет дочки.

— Ты не виляй со мной. Я тебе не чужая, у меня тоже душа стонет, как на тебя погляжу… Так вот, хоть прокляни меня, хоть в морду плюнь, а он все-таки сволочь, твой Дружинин!

— Перестань! — резко повернулась к ней Любовь Ивановна.

Ангелина бросила окурок. Она словно не расслышала этого слова — почти окрика.

— Сволочь, — повторила она. — Я не хотела тебе говорить… Ты была в командировке — помнишь, два месяца назад?.. Я зашла к Чижегову, к нашему зубному, Зойкиному отцу…

— Перестань! — уже крикнула Любовь Ивановна. — Я знаю, что он был там.

Она не знала. Просто не хотела ничего слышать дальше. Не хотела — и не верила Ангелине, ни одному ее слову. Но остановить ее было уже невозможно.

— Не ори на меня, — сказала Ангелина. — Где сейчас твоя Зойка? Думаешь, в Гагры укатила спинку коптить да твои платья показывать? Дома сидит и нос на улицу не высовывает, вот она где! А почему? Ладно! Если ты святая дура, и оставайся такой, если нравится. А я уже не могу тебя жалеть. У меня на тебя уже злости не хватает.

— Если можешь, уйди, пожалуйста, — попросила ее Любовь Ивановна.

Ангелина, словно и ждала только этого, встала и ушла, нахлобучивая на голову капюшон.

…Все это ерунда, что она наговорила, она просто стала злой бабой. Ничего этого не может быть… Когда я в последний раз была у Андрея… Не надо было говорить, что я бывала у него дома, какое ей до этого дело!.. Он сказал, что нам нужно время, а я сказала, что это ему надо время… Господи, конечно, такие повороты не для него, но разве я виновата перед ним, что с Кириллом случилось такое и я должна была привезти его сюда?

…Нет, ничего не может быть, ничего не происходит, а Ангелина стареет, и Ветка однажды сказала, что боится ее… Я люблю Андрея, и не хочу терять его, и понимаю его, и вижу, что он сам мучается сейчас… Эта история с деньгами… А может быть, нам действительно нужно время, обоим, чтобы вылечить Кирилла, поменять его мурманскую квартиру на Стрелецкое, и тогда многое успокоится, Кирилл вовсе не такой уж плохой, может все сообразить правильно…

…Когда Андрей болел, то сказал, что он совсем пустой, так оно и есть, он не умеет врать. А я-то, дурища набитая, я-то как девчонка хотела услышать от него какие-то слова о любви, а ему пятьдесят, и мне уже… через месяц уже сорок семь, а он сделал для меня то, что я ждала столько лет, и я была совсем счастливой… А Кирилл захохотал, когда я сказала, что он много дал мне, как будто услышал похабный анекдот…

Да разве я слепая, не вижу, что Андрею трудно сказать мне: не могу, давай все кончим, и не потому трудно, что он боится чужого мнения, а потому, что он слишком порядочен, быстро привык ко мне и ему тяжело отвыкать, и у него всегда печальные глаза…

О чем я думаю? Все это не то и не так, и я не могу расстаться с ним, я буду приходить к нему каждый день, и завтра же скажу, что люблю его, — я никогда не говорила ему об этом, стеснялась своих сорока семи и того, что крашусь, а под краской не видно — совсем стала седая, наверно…

Нет, Вячеслав Станиславович был не прав, и я знаю, что никогда Андрей не был обывателем, — глупость-то какая! — а Ангелина назвала его… Я ей никогда не прощу, она врет, может быть даже завидует, откуда я знаю, она давно разговаривает со мной как с рабыней, с меня уже хватит этого…

— Любовь Ивановна? — Автономов, в набрякшем водой плаще, стоял под навесом, рядом с ней, и Любовь Ивановна даже не заметила, как он подошел. — Покурить вышли?

— Я не курю, — ответила Любовь Ивановна. Автономов поглядел ей под ноги, где еще дымился брошенный Ангелиной окурок, и Любовь Ивановна перехватила его взгляд. — Это не мой.

— Тогда я тоже покурю с вами, — сказал Автономов, садясь рядом на ящик. — Не возражаете? Ну и дуб же наш подшефный директор! Не люблю ругаться, а разругались вдрызг! Сводку ему, видите ли, дали, что с сегодняшнего дня погода будет как в Сочи. И райком он убедил, и мы в институте уши развесили… Сейчас поедем домой. А с директором придется еще крупно поговорить…

Он весь был еще там, в разговоре с директором совхоза, и сейчас ему надо было высказаться постороннему человеку.

— Вы всегда странно курите, — улыбнулась Любовь Ивановна. — Будто у вас через минуту заседание или боитесь, что кто-нибудь отнимет сигарету.

Автономов недоуменно поглядел сначала на сигарету, потом на Любовь Ивановну: должно быть, он никогда не замечал того, как курит.

— Наверно, это у меня с армии, — тоже улыбнулся он. — Начали гонять на строевой, пар идет… Старшина остановил роту: «Кто курящий, два шага вперед». Объявил им перекур, а некурящих снова гонять. Несправедливость, верно? Вот я и закурил тогда…

Он все улыбался, будто это воспоминание доставило ему удовольствие. Совсем мальчишка, — подумала о нем Любовь Ивановна. Наверно, ему столько же, сколько Кириллу, — лет двадцать семь, ну, двадцать восемь… А сколько уже сделано! Армия, институт, кандидатская, секретарь парткома… И почувствовала боль от этого невольного и ненужного сравнения. Автономов перестал улыбаться и сказал уже серьезно:

— Любовь Ивановна, я давно собирался поговорить с вами… на одну тему, да все было недосуг…

Она вздрогнула и вся словно бы подобралась, — только этого не хватало: говорить с Автономовым о том, что его-то уж никак не касается! — но тут же облегченно вздохнула. Автономов спросил:

— Какие у вас взаимоотношения с Туфлиным? Не удивляйтесь, что это меня интересует, и ради бога не подумайте, что я копаю под нашего милейшего директора. Просто хочу лучше разобраться в нем. Когда появилась его статья — помните?.. (Любовь Ивановна кивнула: конечно, она помнит.) — Туфлин обронил в разговоре со мной одну фразу. Дескать, в институте все этой статьей довольны, одна Якушева недовольна. Я сказал ему, что недовольна не одна Якушева, а еще и Автономов.

— Почему? — удивилась Любовь Ивановна. — Я думала, что вы…

— Нет, — качнул головой Автономов. — Для меня это тоже было полной неожиданностью… И я тоже не люблю, когда люди сами себя хвалят взахлеб. Вот я и забеспокоился — не отразилось ли на отношении Туфлина к вам то, что вы открыто говорили о его статье?

— Ничуть не отразилось, — сказала Любовь Ивановна.

— Приятно ошибиться, — кивнул Автономов. — Очко в пользу Игоря Борисовича. А вы, конечно, смелый человек. У нас далеко не каждый отважится сказать поперек… Ну, пойдемте?

Только сейчас Любовь Ивановна подумала — Ухарский! Ну, конечно, кто же еще? Это он передал Туфлину их разговор. Как все странно! Да, впрочем, ладно, бог-то с ним, передал и передал… Но она действительно не могла сказать ничего худого об отношении к ней Туфлина, лишь почувствовала, что Автономов задал свой вопрос не случайно, не зря, и что он не просто хочет лучше разобраться в Туфлине… Дальше ее мысль не шла. Это было уже не ее дело. Она знала одно: «копать» под Туфлина Автономов не будет, не такой он человек, а его легкая ирония — хотя бы вот это «наш милейший директор», — что ж, наверно, секретарь парткома имеет право на такую иронию, даже если он еще очень молод…

Она удивилась, когда на следующий день позвонили из парткома и попросили зайти к Автономову. Продолжение вчерашнего разговора? Ей не хотелось продолжать его, да и говорить больше было не о чем.

Ждать ей не пришлось. Автономов сам ждал Любовь Ивановну в комнате, где сидела его секретарша. Или это была случайность? Мог же он выйти из кабинета, чтобы распорядиться о чем-то… Вид у Автономова был немного смущенный, но это Любовь Ивановна вспомнит потом, позже. А тогда, когда она прошла в кабинет секретаря парткома и села, ее насторожило, что Автономов долго не мог начать разговор, не садился, стоял у окна, мялся и, наконец, сказал:

— Вот ведь как получается, Любовь Ивановна… Вчера мы с вами даже не догадывались, что сегодня снова придется поговорить. Наверно, я должен был подняться к вам, но подумал, что здесь нам никто не помешает… — И словно выпалил, чтобы не тянуть дальше: — Тут одно заявление принесли, но я решил сначала посоветоваться с вами…

Любовь Ивановна сразу узнала этот почерк. Ангелина всегда писала крупно, и письма от нее обычно занимали несколько страниц. Здесь тоже было несколько страниц, и Любовь Ивановна, уже зная, от кого это заявление, все-таки перевернула последнюю страницу, чтобы увидеть подпись. Да, А. Коржова, член КПСС с 1943 года, медсестра ИФМ.

Любовь Ивановна положила заявление перед собой, на столик, будто боясь читать его.

— Это об Андрее Петровиче Дружинине? — спросила она.

— Да.

— Я догадываюсь, что там написано, — сказала Любовь Ивановна. — Но все это неправда! Понимаете, неправда! Я не хочу ничего читать..

— В этом заявлении Коржова защищает вас, Любовь Ивановна.

— А зачем меня защищать? От кого? И зачем она вообще это сделала? Кто ее просил? Партийная совесть? Да при чем здесь ее партийная совесть? Вы ничего не знаете, почему он… ушел, и вам вовсе незачем знать это… Он имел право уйти от меня, он имеет право на покой, на любовь, на свою семью, в конце концов, и дай бог, чтобы у него была хорошая семья. Я только порадуюсь, если так будет. А она — в грязных сапогах, как вчера… в чужие дела…

— Она ваш друг, Любовь Ивановна.

— Друзья — добрые, Павел Петрович. А вы что же, сразу поверили ей? Потому что она член партии?

Автономов наконец-то подошел и сел рядом.

— Не надо так, Любовь Ивановна, — тихо сказал он. — В конце концов каждый человек имеет и другое право — на собственное мнение. Другой разговор, правильно оно или неправильно, — но имеет! Ангелина Васильевна считает, что Дружинин вас обворовал. Обворовал вашу душу, когда ему было тяжело и одиноко. Я не люблю вмешиваться в чужие личные дела, но я хочу спросить только об одном: это верно или нет?

— Конечно, нет! — почти выкрикнула Любовь Ивановна, — Да, ему было и тяжело, и одиноко, и плохо, и я должна была помочь этому человеку… Как — это уже мое дело, а не Ангелины… Васильевны. И я буду тысячу раз повторять: оставьте Андрея Петровича в покое! Он заслужил это, понимаете?

Любови Ивановне казалось — еще секунда, и она не выдержит, упадет. Голова шла кругом. Лицо Автономова расплывалось перед глазами, а его голос словно бы продирался через какую-то толщу, — будто сейчас они оба оказались под водой, и это через воду шли глухие, трудно различимые звуки.

— Давайте решим так, — сказал Автономов. — Как вы скажете, так мы с этим заявлением и поступим. Согласны?

Она кивнула. Понемногу начала приходить в себя. Почувствовала какую-то странную пустоту вокруг и в себе самой, словно это была она и в то же время не она, совсем другой человек, за которого она видела, слышала, думала… Сегодня я собиралась зайти к нему и сказать… Что я собиралась сказать? Нет, не надо никуда идти. Сейчас я открыла правду не только Автономову, но и себе тоже. Он  у ш е л. Зачем скрывать это от себя?

Любовь Ивановна медленно поднялась, опираясь ладонью о стол. Автономов поддержал ее под руку, довел до двери, — и, если бы она могла увидеть сейчас его лицо, она увидела бы, какая была на нем боль…

— Так как будем решать? — уже возле двери спросил Автономов.

— Разве я не сказала? — ответила она, и Автономов торопливо закивал: «А, ну да, ну, конечно, Любовь Ивановна… Пусть все так и будет, как вы сказали…»

А там, за дверью, в комнате техсекретарши, сидел Жигунов и сразу поднялся навстречу Любови Ивановне. Будто он специально пришел, чтобы увидеть ее после этого разговора. А может быть, так оно и было на самом деле, и, может, даже после совета с Автономовым — приходить или не приходить, ждать или не ждать?..

Видимо, Автономов стоял за спиной Любови Ивановны, потому что Жигунов поглядел куда-то поверх ее головы, кивнул и, молча подойдя к Любови Ивановне, взял ее под руку. Они вышли в коридор, и Жигунов мягко сказал:

— Не надо вам сейчас в лабораторию. Зайдемте лучше ко мне.

Она освободила свою руку.

— Не сердитесь, — все так же мягко сказал Жигунов. — Я ей всю ночь спать не давал, говорил — не пиши ты ничего, нельзя так… Да разве ее уговоришь? — Он отворачивался от Любови Ивановны, будто боясь встретиться с ее глазами. — Вы поймите ее, Любовь Ивановна, ведь она от доброты своей… Если б вы знали, сколько она из-за вас плакала. Придет домой и плачет… А когда села писать, я ей сказал, что она своей добротой злое дело сделает. Не послушала, сделала…

— Сделала… — повторила Любовь Ивановна. Она пошла по длинному коридору к себе и слышала, что Жигунов идет сзади, но не могла и не хотела больше говорить с ним ни о чем. Зачем он ждал меня? Оправдаться? Сказать, что сам он в стороне? Защитить передо мной Ангелину? А ведь в одном он прав! Как же я сама никогда не знала, не догадывалась даже, что доброта может породить зло?!

…Домой, домой, скорее домой, в тишину пустой квартиры, в свою комнату. Никого не видеть, не слышать, остаться совсем одной, не подходить к телефону, если позвонят, никому не открывать дверь, если придут. А может быть, срочно, завтра же взять отпуск и уехать, у нее есть тетка в Челябинске, — уехать к тетке… Уехать и никому, даже ребятам, не сказать — куда, чтоб не писали, не искали, не присылали телеграммы… Ей нужно было снова, как и тогда, когда умер Якушев, убежать, спрятаться где-нибудь и через несколько лет прийти в себя.

Пока что она могла убежать только домой и спрятаться только там, чтобы хоть немного успокоиться и справиться со своей растерянностью.

Ощущение пустоты вокруг не проходило. Оно было знакомо ей, она уже испытала его однажды и знала, что острое чувство одиночества придет позже. Все повторялось с той лишь разницей, что сейчас можно было снять трубку, набрать номер и услышать  е г о  голос…

Не надо звонить. Зачем? Все равно теперь мы будем встречаться год за годом — в коридорах института, в столовой, в Доме ученых, в магазине, в автобусе, просто на улице. Будем здороваться. Хватит ли сил спросить — как ты живешь? А если все, что вчера там, под навесом, рассказала Ангелина, — правда, останется ли Зоя в лаборатории? Наверно, нет. Не может остаться, сама должна уйти…

Любовь Ивановна сняла с антресолей чемодан, раскрыла его, начала собираться, будто уже была в отпуске, а в сумочке лежал билет на самолет или поезд  к у д а-т о  т у д а… Она вынимала из шкафа платья, рылась в белье, и ей казалось, что она должна найти что-то утраченное давным-давно и очень важное сейчас, но что именно — она никак не могла сообразить. И снова и снова вынимала вещи, перетряхивала платья, раскрывала коробки со старыми письмами и фотографиями. Она двигалась все быстрее, сама не догадываясь, что сейчас это было ее единственным спасением, но никак не могла найти то, что, казалось ей, должна была найти…

Потом она словно очнулась и увидела, что за окнами уже темно. Дождя не было, но с улицы по-прежнему пахло сыростью. Любовь Ивановна поглядела на часы — начало первого, а она и не заметила, как подступила ночь. Кирилла не было. Она равнодушно подумала: наверно, опять придет пьяный, — и телефонный звонок, оборвавший эту мысль, был неожидан, как взрыв в ночной тишине.

Все-таки Любовь Ивановна подняла трубку.

— Ты только не кидайся на меня, — хрипло сказала Ангелина, — и не бросай трубку. Потом разберемся, что к чему. Я звоню потому, что твой Кирилл в больницу попал. В нашу. Мне сейчас позвонили, говорят, его кто-то избил. Ты слышишь?

— Да, — сказала она. — Слышу…

…К Кириллу Любовь Ивановну не пустили, успокоили — ничего опасного. Разбито только лицо, никаких переломов нет. Привез его сюда милиционер на мотоцикле, хотел было допросить, узнать, кто бил, но парень только мычит что-то нечленораздельное. Завтра милиция будет здесь с утра. Так что вы идите спокойно домой, мамаша. Преступника-то найдут, а вот то, что парень у вас пьет черт знает до чего, — на это вам, мамаша, надо обратить внимание, может худо кончиться.

— Да, — сказала она. — Я знаю…

Домой Любовь Ивановна не пошла. Сейчас ее словно вела какая-то смутная догадка, какое-то предчувствие, — и перед ней было пустынное шоссе, мокрый асфальт, она слышала набегающий и тут же уходящий шум редких машин, шелест деревьев под ветром, короткие, спросонья, вскрики птиц… Она шла и шла, все быстрей и быстрей, почти бежала, будто боясь опоздать и не узнать того, что должна была узнать. Ею владело то же самое состояние, что и дома, когда она что-то искала и не могла найти это что-то.

Даже в темноте, в темных деревенских улицах, она сразу разыскала Веткин дом. В окнах, задернутых занавесками, был свет. Залаял, не узнав ее, Кардан. Любовь Ивановна поднялась на крыльцо и постучала — Ветка открыла сразу, будто стояла там, за дверью, и только ждала, когда Любовь Ивановна постучит…

— Любовь Ивановна?

— Володя дома? — спросила она и, не дожидаясь ответа, пошла в дом.

— Он уже спит.

Любовь Ивановна подошла к кровати. Володька лежал, с головой накрывшись одеялом.

— Ты же не спишь, — сказала Любовь Ивановна. — Слышишь? Сейчас же повернись ко мне!

Володька откинул одеяло и нехотя повернулся, щуря от света глаза.

— Покажи свои руки. Ну! Володя!

Так же медленно и нехотя он протянул матери руки с распухшими, в крупных ссадинах, пальцами.

— За что ты его избил?

Володька рывком сел на кровати.

— За что? — крикнул он. — А ты не знаешь, за что? За тебя — вот за что! Не поняла, да? Значит, и не поймешь, а мне это уже вот как осатанело! Всю дорогу только и слышал — Кирюша, сы́ночка, золотаечка!.. А сы́ночка тебе всю жизнь к чертям переломал! Можешь ничего не говорить, я-то все знаю про Андрея Петровича, неважно откуда… Об одном жалею — не успел врезать как следует, он сразу повалился, золотаечка твой…

Все!..

Любовь Ивановна повернулась и пошла к выходу. Ни Володька, ни Вета не остановили ее. Во дворе она нагнулась и погладила Кардана, — собака завиляла хвостом и заскулила, когда Любовь Ивановна вышла за калитку…

Она шла — одна на бесконечном, мокром от прошедших дождей шоссе и, временами поднимая глаза, глядела на черное, в крупных летних, звездах, совсем очистившееся небо Звезды срывались, падали, и Любовь Ивановна загадывала желания, улыбаясь их нелепости. Она шла домой, и ей было так хорошо, так легко, так спокойно, что хотелось плакать…

ИВАНОВ ИЗ ИВАНОВА

Рассказы

ПОЗВОНИТЬ СКУРАТОВУ

Стрелецкое озеро невелико: неспешным шагом его можно обойти за полтора часа, минуя топкие места, поросшие густой осокой. Мне оно нравится тем, что по будним дням здесь всегда тихо — кругом лес, и ветру сюда не прорваться.

В выходные дни озеро мне не нравится. Оно становится громким и поэтому чужим. Из города, за полсотни километров сюда приезжают отдыхать, и я понимаю, что людям надо отдыхать, но отдыхают они как-то не так, слишком уж не по-хозяйски, что ли, и привозят собак, и собаки лают и купаются вместе с людьми, и тогда Коля Ермаков берет в руки мегафон.

— Убрать собаку из воды! — разносится над Стрелецким озером. Дальше следует до одури знакомая мне фраза: — Граждане, находясь на воде, соблюдайте правила безопасности!

Правила соблюдают не всегда. В прошлом году, рассказывает мне Коля, его напарник, Владимир Ткачев, спас одного, своего же, заводского. Тот подвыпил, полез купнуться, и хорошо, что с берега заметили — был человек и нет человека, — подняли шум. Владимир нырнул пару раз и выволок купальщика на берег. Откачивал сам, откачал и месяца два спустя получил медаль на голубой ленточке, пока единственную в его жизни, «За спасение утопающего», и о нем написали в районной газете. Сейчас в фанерном домике Освода на стене висела вырезка из этой газеты с портретом Ткачева: рослый парень, волосы кудрявые, и улыбка приятная, не испорченная газетным ретушером.

Я его никогда не видел. Только на этой фотографии. И очень жалел, что приехал на Стрелецкое в нынешнем году, а не в прошлом. Сейчас напарником у Коли был совсем пацан, восемнадцать лет, осенью пойдет в армию.

Ночевал я не здесь в домике, а в сараюшке, где хранились весла, спасательные круги, веревка, «кошка» и всякое противопожарное имущество. Здесь была еще раскладушка, на ней-то я и спал. Комары жгли нещадно, но я уже привык к ним. Я так и сказал Коле: «Человек может привыкнуть ко всему». Коля отвернулся и ответил: «Не ко всему». Я спросил: «А к чему же нельзя привыкнуть?» — «Так», — ответил он и пошел намывать ручейника, потому что рыба здесь брала только на ручейника.

В самой этой недоговоренности мне показалось уже что-то определенное, но что именно — я еще не знал, просто чувствовал или, скорее, догадывался, что Коля отмалчивается неспроста, но сейчас незачем было настырничать и допытываться у него, к чему же это нельзя привыкнуть, уж если можно привыкнуть даже к жестокой пытке комарами. За эти дни я достаточно хорошо узнал Колю. Не то чтобы он был болтлив, нет, просто ему нравилось поговорить, рассказать о себе, даже посоветоваться — пора ли ему жениться и на ком лучше, на спокойной девчонке или заводной? — у него были две таких на примете. По ночам, перед тем как уйти в свою комарную пыточную, мы пили чай, и я был все-таки за спокойную девчонку, а Коля вздыхал и говорил: «Так-то оно так, конечно, только ведь с такой соскучаешь скоро». Вот поэтому-то я ни о чем и не стал выспрашивать у него. Захочет — расскажет сам.

Ранним утром я уезжал на голубенькой осводовской лодке ловить рыбу. Колин напарник дрыхнул целыми днями, словно готовясь к тому, что в армии не очень-то разоспишься. Коля же уходил в лес, за черникой, — рыбалку он не очень любил, спасать по будним дням некого, а других дел у него не было. Он угощал черникой, и у нас троих все время были фиолетовые зубы.

Вообще-то Коля был токарем-расточником. Два года назад он вернулся из армии, в новеньком кителе с отглаженной кокеткой на спине, что категорически не разрешалось во время службы, но перед демобилизацией на это уже не обращали внимания даже самые суровые прапорщики. Отглаженная кокетка на спине означала, что парень холостой, стало быть, девушки, глядите, учитывайте и делайте соответствующие выводы.

Бригад на расточном участке не было, и он работал в одиночку, пока вот этот самый Володя Ткачев не предложил объединить расточников в одну бригаду и ввести единый наряд. На него накинулись: тоже новатор! Расточники-то разные, кто по шестому гонит, а есть и салаги вроде Ермакова, до четвертого не дотянули, так за них, что ли, работать прикажете? И получать поровну? А ежели кто из салаг напорет, оставаться без премии, да? Ткачев рассчитал все по коэффициенту и тогда даже самые несговорчивые пошли на попятный. Выходило, что, если ввести единый наряд, оказывалась даже выгода, не говоря уж о том, что это дисциплинировало бы всех. И снова о Ткачеве написали — на этот раз в областной газете, — но я ее не видел, у Коли ее не было.

Сюда, в Освод, Колю затащил Ткачев. Интересно, сказал он. Во-первых, живешь на природе, во-вторых, зарплата идет как обычно, в-третьих, нужное для народа дело. При Осводе были курсы, и Коля кончил их. Действительно, было интересно нырять с маской, откачивать «условного утопленника» (а еще интересней, конечно, «утопленницу». Вот тогда-то он и познакомился с той заводной: начал «оживлять» по принципу «дыхание рот в рот», через платок, а она засмейся и чмокни его в губы! Через платок, правда. Это уж потом, вечером, после танцев, было без платка. И я хмурился и думал, не слишком ли уж она действительно заводная, та условная утопленница, чтобы быть Коле хорошей женой? Или — черт его знает! — стал слишком осторожен в свои за пятьдесят и плохо понимаю нынешнюю молодежь?).

В прошлом году он приехал сюда с Ткачевым, огораживал места для купания бонами, следил, чтоб не разводили костры, и мотал себе нервы по выходным, когда из города наваливались отдыхающие. Старуха одна приходит сюда с тележкой по понедельникам. Рублей на десять, а то и больше набирает всяческой посуды. Добро бы из-под минералки, — так нет, в основном водочной! Ходит вдоль берега и как грибы ищет. А если человек выпивший, ему хоть в самое ухо ори, чтоб соблюдал правила отдыха на воде, ему все до лампочки, а здесь холодные ключи — сведет ногу, и все, и с приветом!

Все-таки я заметил, что о Ткачеве Коля заговаривал нехотя, и, может быть, вовсе не заговаривал бы, если б тот не потащил его в общество и он не оказался бы здесь. И эта вырезка из газеты была прикноплена к стене, наверно, не им, а самим Ткачевым. Мне показалось, что о Ткачеве, которого я мог представить себе лишь по этой фотографии, Коля говорит по какой-то обязанности. И я не выдержал.

— Слушай, — сказал я, — а ведь твой Ткачев, по-моему, мировой парень! Ну, хотя бы та история с бригадой.

— Он за Ткачевым хвостиком ходил, — усмехнувшись, сказал со своего лежака Колин напарник. — Глаза бы мои не смотрели!

— Брось, — поморщился Коля.

— А я и не поднимал, и бросать нечего. Факт, ходил? Факт!

— Ладно, — сказал я, допивая чай. — Спать пора, братцы. Пойду своих комариков кормить. Проголодались, поди, бедняжки.

Я шел к своему сараю, к своей раскладушке, и почему-то знал, что Коля придет туда чуть позже. Вернее, думал так, и вовсе не потому, что хорошо узнал Колю за эти пять дней жизни на Стрелецком озере, а потому, что он и я были одиноки здесь, и ему надо было выговориться чужому человеку — то есть мне, тем более, что я собирался скоро уезжать.

Он действительно пришел, и я зажег карманный фонарик, когда Коля постучал в дверь сарая, будто хозяином здесь был я, а не он.

— Садись, — сказал я, пододвигая ему красный спасательный круг. — Что, старческая бессонница одолела?

— Так, — сказал Коля. — Если не возражаете.

— Не возражаю.

Он сидел, мы курили, и вроде бы комарья сразу стало поменьше, и тихо было там, за стенками сарая, у ночного озера — тихо и по-ночному прохладно, — и вдруг Коля сказал с той отчаянной решительностью, с какой, наверно, кинулся бы спасать утопающего.

— Вы помните, вы мне про привычку на днях сказали? Ну, что человек, в общем-то, может привыкнуть ко всему?

— Помню, — ответил я. — Когда-то я даже стихи про это написал. Давно, лет в семнадцать.

Человек привычен ко всему —

К городу и дому своему,

К боли, и к работе, и к войне,

К выцветшим обоям на стене…

Дальше я не помнил свои юношеские стихи. И плохонькие были стихи, и зря я их, наверно, начал читать. Коля молчал, словно решая, сто́ит или не сто́ит говорить дальше с человеком, который думает иначе, чем он сам.

— Ладно, Коля, — сказал я. — Валяй, не темни. Чего у вас случилось-то в прошлом году?

…Что ж, так оно и было: за Ткачевым Коля впрямь ходил хвостиком. Это началось сразу же, как только он вернулся из армии. Старых друзей в городе не оказалось — один еще служил, другие подались куда-то на стройки, к третьим же — школьным — Колю уже не тянуло. Высокий, статный Ткачев, который был лет на десять старше, сразу понравился Коле своим спокойствием, за которым угадывалась духовная сила, и той уверенностью в себе, которой недостает в молодости и которая поэтому так притягательна в старших. Как бы там ни было, уже через неделю Коля был у Ткачева дома — сидели, пили пиво с рыбкой домашнего вяленья, и Ткачев показывал гостю семейные фотографии, что само по себе было признаком доверия, если не признания равенства отношений. Но все-таки Коля понимал, что равенства все равно нет и что до Ткачева ему далековато. В чем-то он пытался ему подражать, это происходило, пожалуй, подсознательно, но Коле было приятно держаться с людьми так, как Ткачев, — спокойно, с той доброй улыбкой, за которой иной раз проглядывала снисходительность сильного человека перед слабым.

У Ткачевых был свой дом, с огородом и садом, а Коля поселился в общежитии, потому что старший брат женился, и просто невозможно было жить втроем в одной комнате. Общежитие было плохое, и Ткачев, как-то заглянув к своему приятелю, поднял на заводе шум, дошел до завкома, а пока принимались меры, предложил Коле пожить у него. Дом-то большой, две комнаты вообще пустуют, чего тебе — живи! А там, глядишь, и собственное жилье подойдет. Коля жил у Ткачевых и отдавал его матери пятьдесят рублей за питание, — и не очень много, и не надо думать, где сегодня пообедать или поужинать. Так к прежнему чувству товарищества примешалось еще и чувство благодарности — теперь уже не только к Ткачеву, но и к его семье.

А потом вот эти самые курсы, и озеро, — чем не жизнь? — и снова Коля был благодарен за это Ткачеву. Для его матери в тот год он собрал два бидона черники и насушил грибов: первый слой колосовиков оказался щедрым, белые грибы росли рядом с осводовским домиком. Если б не выходные, когда приходилось спать по два-три часа и трепать нервы из-за этих отдыхающих, все было бы совсем здорово.

Однажды в будний день раздался телефонный звонок, и Коля поднял трубку. Голос был ему незнаком: обычно сюда звонили из Освода или из Кузьминского, инспектор рыбнадзора, у которого была страшноватая для такой должности фамилия — Скуратов. Здесь, на Стрелецком, он не появлялся месяцами. Зачем появляться, когда все лето на озере дежурят заводские ребята, народ сознательный, грамотный, рыбу потравить не позволят, а что касается удильщиков, то они таскают в основном плотву, которой в озере тьма-тьмущая. И для озера хорошо, и удильщикам ушица. Поймать же на удочку или донку крупного леща почти невозможно: рыба в озере сытая.

Несколько лет назад в Стрелецкое запустили мальков карпа. Теперь здесь водились здоровенные карпы, но этих можно было брать только сеткой. Пожалуй, сам Скуратов знал два или три случая, когда карп взял на удочку.

Так вот, голос в трубке был незнаком Коле, да и слышно было неважно, поэтому пришлось несколько раз крикнуть: «Кто? Кто говорит?»

— Бохенков говорит. Вы что, не слышите? Бохенков, главный инженер.

Коля знал, что главный инженер на их механическом — Бохенков, но не видел его ни разу, и то, что вдруг сюда, на станцию, позвонил сам главный инженер, вдруг смутило его, а верней, он просто оробел, да так, что не нашел ничего лучшего, чем сунуть трубку Ткачеву и сказать шепотом:

— Бохенков. Главный…

Его удивило, что и с главным инженером Володька Ткачев разговаривал так, как со всеми, — спокойно, даже весело, будто с ровней или близко знакомым человеком. Конечно, приезжайте. И устроиться есть, где. Ну, а насчет улова это как получится, кто что умеет. На блесенку и щучку можно взять. С утра плещутся возле камышей.

— К вечеру явится, — объяснил он Коле, положив трубку. — Кто-то к нам на завод приехал, шишка какая-то, ну, вот и везут ее подышать свежим воздухом. Ничего, переспим ночь в сараюшке, не помрем.

— Не помрем, — согласился Коля.

Гости приехали часа через три, и шофер вытаскивал из машины сумки — должно быть, с едой и соответственным, а затем достал из багажника путанку, и Коля поглядел на Ткачева, который в это время разговаривал с гостями. Ему показалось, что Ткачев сделал вид, будто не заметил эту путанку, хотя скользнул по ней глазами и не мог не заметить, конечно. Не такая уж это незаметная вещь.

Шофер носил сумки в домик, а Бохенков хмуро осматривал озеро, будто прицеливаясь к нему, будто стремясь определить, где лучше всего поставить сетку. Зато гость — маленький, плотный, в кожаном пиджаке пожилой мужчина то и дело восклицал:

— Красота-то какая! Мы в Москве в пыли сидим, асфальт плавится, к автоматам с газировкой очереди, а у вас такой рай под самым боком.

— Не до рая нам, Геннадий Петрович, — ответил главный. — Вкалываем так, что забыли, как трава выглядит.

— Не одобряю, — сказал гость. — Надо уметь сочетать.

Главный промолчал, но Коля понял это молчание. Должно быть, он подумал — тебе это хорошо говорить, на вас-то мало кто жмет, а на нас все, да так, что ни вдохнуть, ни охнуть. Вот как, по мнению Коли, в эту самую минуту подумал их главный.

Но, невольно прислушиваясь к разговору гостей, он то и дело переводил глаза на путанку, лежавшую возле машины, — она словно бы притягивала его к себе и, уловив момент, когда Ткачев поглядел на него, кивнул — видишь? Нет, Ткачев так ничего и не видел.

— Вы на какой лодке пойдете? Эта попросторней, зато грести тяжелей, а наша, осводовская, полегче.

— На вашей пойдем, — сказал приезжий Геннадий Петрович. — Нам баркас ни к чему, не на промысел приехали, а отдохнуть. Так вы, значит, тоже заводские?

— Тоже, — сказал Ткачев.

— Ну, — повел рукой Геннадий Петрович, как бы желая обнять его, — идем, идем, сначала подкрепиться надо. И ты тоже, молодой человек, — обернулся он к Коле.

Ткачева Геннадий Петрович так и не обнял, только сделал вид или раздумал, и пошел первым в домик. Бохенков двинулся следом. Ткачев задержал его.

— Извините, — сказал он, — просьба у меня есть.

— Какая? — хмуро спросил главный.

— Из города звонили… Мать у меня приболела, с сердцем что-то…

— Федор отвезет, — кивнул Бохенков.

— Спасибо, — улыбнулся Ткачев. — С вами Коля останется, поможет, если понадобится.

— Не понадобится, — сказал Бохенков уже на ходу.

Никто сюда не звонил, и никто не сообщал, что у матери Ткачева плохо с сердцем. Коля знал это точно. Он стоял, будто вот сейчас, только что, несколько секунд назад произошло что-то такое, с чем он никогда прежде не сталкивался и теперь растерялся и не знал, что сказать и что делать.

— Я поехал, — сказал Ткачев. Он даже не стал переодеваться, только взял два бидона с черникой и связку грибов, насушенных Колей для его матери. — Будь!

— Будь, — механически ответил Коля.

Он сел на скамеечку, сделанную из старой березы, поставленной на два камня, и закурил, с удивлением заметив, что у него дрожат руки. Гости подкреплялись недолго. Приезжий вышел первым и глядел, как Бохенков несет путанку в лодку, отвязывает от колышка веревку, засучивает штаны и, ступив в воду, сталкивает ее на глубину.

— Прошу, Геннадий Петрович.

Геннадий Петрович бочком, аккуратно спустился к воде, подтянул брюки, ступил на корму, и Коля замер, потому что ему вдруг ужасно захотелось, чтобы Геннадий Петрович полетел в воду, но тот неожиданно оказался ловким и сел на кормовую банку, рядом с путанкой.

— Нельзя сетку-то, — сказал Коля. — Или у вас разрешение есть?

— Есть, есть, — сказал Бохенков, морщась.

— Предъявлять полагается, — отворачиваясь, чтобы не видеть, как врет главный, сказал Коля.

— Слушай, парень, — сердито буркнул Бохенков, — ты бы шел спать, а?

Лодка уходила дальше и дальше, но Коля все сидел на этой березе. Ему неловко было идти в домик, где сейчас находились вещи приезжих. Мало ли что они подумают, если заметят, что он пошел в дом? И только тогда, когда лодка доплыла до противоположного берега и через сумерки Коля увидел, как задвигались две согнутые фигуры, и услышал приглушенный расстоянием плеск воды от сети, он встал и пошел в дом, снял трубку и начал звонить в Кузьминское — инспектору Скуратову.

…Я не спрашивал Колю, что было потом. Меня это уже не интересовало. Я просто еще помнил слова нынешнего Колиного напарника о том, что Коля ходил за Ткачевым хвостиком. С меня было вполне достаточно, что это было сказано в прошедшем времени.

Ночью я просыпался несколько раз и слушал, как идет дождь. Дождей не было давно, и сейчас он был кстати, но на утреннюю зорьку мне не пойти, раз идет дождь: ловить в дождь — мертвое дело, рыба боится шума и залегает на глубине.

Потом дождь перестал, и я вышел из сараюшки. На том самом березовом срубе, ко мне спиной и лицом к озеру сидели двое — Коля и девушка. Коля обнимал ее одной рукой за плечо, и до меня доносился ее тихий смех — смех очень счастливого человека. Пришлось покашлять, они обернулись, но руки́ с ее плеча Коля не снял.

— Проспали зорьку? — спросил он и, не дожидаясь ответа, как-то удивленно и тоже счастливо продолжил: — А ко мне вот Зойка приехала. Всю ночь на попутных и пять километров пешком.

— Здравствуйте, — сказал я, стараясь определить, кто же эта Зойка — спокойная или заводная?

— Здравствуйте, — ответила она, поведя плечом и освобождаясь от Колиной руки. — А вы на самом деле писатель из Ленинграда, или он треплется?

Заводная, — догадался я. Спокойная, возможно, не пошла бы под дождем, а эта пошла, и сейчас на ней была великоватая ей Колина джинсовая курточка…

— На самом, только не похож, — сказал я.

— Почему не похожи? Толстой вообще в одной рубахе ходил и веревкой подпоясывался.

— Спасибо, — сказал я. — У меня холодный кофе есть на донышке. Хотите?

— А что? — спросила Зоя, вставая. — Сейчас мне в самый раз.

Она допила кофе — морщилась, а я стоял перед ней и думал, что человек не должен привыкать ни к плохому, ни к хорошему, и что сегодня я шепну Коле, чтоб он женился на этой заводной, и что мне почему-то очень жаль уезжать со Стрелецкого озера, хотя на честную удочку здесь ловится так себе, мелочь, — плотва да окушки для нормальной ухи.

ВСЕГО 800 КИЛОМЕТРОВ

Охотник, охотник, зачем ты тогда не схватил ее за копытца!

М. Пришвин

1

Если из месяца в месяц мотаешься по одним и тем же дорогам, то неизбежно появляются добрые знакомые. Во всяком случае, на Большой трассе в каждом поселке у Вальки Клевцова были дружки, и поэтому он не боялся, когда ночь или непогода заставали его в рейсе. Постучи — и будет постель и обед, а от выпивки Валька отказывался сам. За баранкой ни-ни! Железный закон.

Дружба же начиналась просто: «Эй, парень, нет закурить?» «На, держи пачку, у меня запас», — и, глядишь, одним другом на земле больше, потому что каждый курильщик знает, что такое «беломорина» в трудную минуту жизни.

Деньги здесь были большие, но их цену Валька понял не сразу. Конечно, можно и кутнуть в свободное время, отчего же не кутнуть, когда есть с кем и на что, но как там ни говори, а дружба — дело бесплатное. Пожалуй, кроме тех дальневосточных мест уже трудно сыскать другие, хотя бы схожие по бескорыстию.

А ведь был грех — после армии Валька поехал сюда за длинным рублем, благо профессия была самой нужной в здешних краях — шофер, — и вербовщик сулил заработки — будь здоров! «Колесные!» — раз, командировочные — два, выслуга — три, за дальность — четыре, а насчет того, чтоб слевачить, об этом вообще говорить смешно! Пятерки да десятки так и посыпятся от попутчиков, только знай набирай. Но что пятерки, что десятки! Три с лишним сотни за первый месяц работы — это тебе не фунт изюма.

В тот же вечер, когда на автобазе давали получку, он громко, на всю контору, сказал:

— Ну, гульнем сегодня по такому случаю? Плачу за всех.

Сказал, и вдруг показался сам себе маленьким-маленьким, потому что никто вроде бы даже не расслышал его приглашения. Ребята только поглядели на него — так, вроде бы мазнули взглядом — и продолжали говорить о чем-то своем. Вальке надо было срочно спасаться, и он снова сказал, правда уже потише и тревожней:

— Вы что, глухари, что ли? Я ж говорю — кутнем?

— А пошел ты… — лениво отозвался кто-то. — Тоже мне купчик нашелся.

Валька обиделся и вышел из конторы. Черт с ними. Он и без них закатится в «Тайгу». Там подавали рябчиков и солененькую горбушу. В «Тайге» собирались геологи, рыбаки, работяги с крабоконсервного и, конечно же, шоферня. Кого-кого не встретишь здесь и чего не услышишь в «Тайге»!

В тот первый богатый день он закатился в «Тайгу» и с ходу, еще у стойки, взял «тихоокеанского», а потом пошло-поехало. Он лез целоваться к каким-то бородачам, кому-то грозился набить морду, и кончилось тем, что ревел в три ручья один-одинешенек за столом, а потом вовсе ничего не мог вспомнить. Очнулся в незнакомой комнате, на полу: под головой — ватник, сверху тулуп; и вылез он из-под тулупа, как птенец, только что вылупившийся из яйца. Позже, вспоминая это утро, он даже передергивался от отвращения к самому себе. Голова у него трещала, да что там трещала! — на куски, можно сказать, разламывалась его голова. Встал, взглянул в зеркало, висевшее на стене, а оттуда на него полезла какая-то незнакомая зеленая харя с синими подглазьями и прилипшими ко лбу волосами. Он провел по волосам трясущимися руками. Такими вот трясущимися руками схватил пиджак, полез в один карман — пусто, в другой — пусто, и только в боковом хрустнули деньги. Кое-как сосчитал и удивился: почти все на месте, ну, рублей двенадцати нет, пропил.

Вальку привел к себе один из шоферов. Вернее, не привел, а приволок. И когда утром Валька выпил крепкого, почти черного чаю, хозяин сказал своему ночлежнику:

— Ты вот что, парень. Если хочешь с нами в дружбе быть, деньгами кичиться брось. Сами зарабатываем. А то разошелся вчера — «Плачу за всех!». Дошло или надо подробнее?

— Дошло, — буркнул Валька.

Он был потрясен тем, что все деньги у него в целости и сохранности.

Год спустя он сам поучал своего напарника-новичка: «Ты, парень, запомни: наши места — одна сплошная сберкасса. Где положил, там и найдешь. Дошло или надо подробней?»

Новичок кивал, хотя до него доходило плохо, как в свою пору до Вальки. Однажды на обочине Большой трассы они увидели мотоцикл, и новичок подивился:

— А где ж хозяин этого полуфабриката?

— В тайгу ушел, на охоту. Дней через пять вернется.

— А машина?

— Что машина? — хмыкнул Валька. — У нас где оставил, так и нашел.

…Так вот, если все время мотаешься по одним и тем же дорогам, то неизбежно появляются добрые знакомые. Как-то раз Валька переночевал в поселке со странным названием Дунькин Подол. Утром, собираясь в рейс. Валька пил горячий настой облепихи, обжигал губы и листал журнал «Смена» за прошлый год.

— Ты на обложку глянь, на обложку — посоветовал приятель. — Есть же девчонки на белом свете!

Валька посмотрел на обложку. Там была снята девушка с лисенком. Лисенок весь черный, а у девчонки волосы, как листва на осеннем клене. Брови — темные, вразлет, и вообще сдохнуть можно, какая это была девчонка. Валька только протянул: «Да-а!» — а приятель уже вовсю трепался, что он ее знает, эту девчонку из Савеловского зверосовхоза.

— Ты что ж, не был в Савеловском? Да рядом тут, если к Хабаровску, километров восемьсот, всего и делов.

Девушку звали Нина Ивакина. Так и было написано: «На первой странице обложки — зоотехник Нина Ивакина из Савеловского зверосовхоза со своей питомицей Стрелкой».

— Слушай, — сказал Валька. — Подари мне этот журнал. Ну не хочешь журнал — дай обложку.

— Бери, — усмехнулся приятель. — Жалко, что ли? В кабине повесишь?

Валька не ответил.

2

«Здравствуйте, незнакомая Нина!

Пишет Вам шофер Клевцов Валентин. Не удивляйтесь моему письму. Я увидел Ваш портрет и Вашей питомицы Стрелки в журнале и решил написать, потому что мы работаем почти рядом, а не знакомы. Мне до Вас всего 800 км, а у нас это не расстояние. Так вот, если хотите, напишите сначала мне.

О себе мне говорить мало. Окончил 8 кл., работал в Туле, потом служил в армии. Здесь тоже шофером. Зарабатываю прилично и одинокий, живу в общежитии. Жизнь у меня скучная, все в дороге да в дороге, хотя здесь и красиво. В общежитии только переспишь — и опять за баранку. С девчонками здесь ни с кем не дружу, честное слово. Хотите — будем дружить, только напишите мне и вышлите свое фото. Посылаю Вам свое, это я еще после армии».

3

Ответных писем не было.

Он уезжал в рейс на неделю, на десять дней, и, возвращаясь, допытывался у ребят и у коменданта, не было ли ему писем. Ему хотелось обязательно во множественном числе. Ребята получали письма, а он ни одного. Он был детдомовский. Даже в Туле, где он прожил до восемнадцати лет, у него никого не оставалось. Старые дружки разошлись по стране. В свои двадцать два года Валька никогда не думал над тем, что на свете есть одиночество, и вдруг оно пришло, как приходит болезнь.

Уже началась зима — как-никак октябрь! После дождей и снегопадов вдруг сразу хватил мороз. Дорога стала как стеклянная, тормознешь — и машину ведет юзом, того и гляди кувырнешься с дороги или врежешься в другую машину. Когда колонна поднималась на сопки, шофера открывали дверцы, на тот случай, если машина все-таки полетит. И так бывало в здешних краях. Хорошо, если шофер успевал выскочить…

Ехать ночью было опасно. Решили переждать здесь, у шоссе.

Они разожгли костры и сбились между ними, обогреваемые со всех сторон пахучим пламенем оранжевых лиственниц. Было спокойно и чуть печально; искры поднимались к небу, к звездам, как будто пытались породниться с ними там, в глухой черной выси. Валька задремал, привалившись к боку товарища, а очнулся от того, что кто-то сказал:

— Братцы, смотрите!

Прямо из темноты на Вальку надвинулась звериная морда. Умные печальные глаза зверя были красными от костра. Большие уши торчали по обе стороны длинной головы.

Это было как видение, неслышимый призрак, вдруг вынырнувший из тайги. В это можно было поверить, только дотронувшись. Надо было лишь протянуть руку, и тогда оно перестанет быть призраком, а станет тем, кем есть, — обессилевшей ланкой, которая вопреки тысячелетнему страху подошла к Человеку и Огню.

Но никто из людей даже не пошевелился, потому что все, и Валька в том числе, почувствовали такой удивительный восторг, что, скажи хоть кто-нибудь слово, того просто-напросто избили бы.

Ланка упала на колени, потом боком опустилась на землю, спиной к огню, и, вся в свете, вся в отблесках костра, чем-то неуловимо напомнила лежащую женщину. И вот тогда кто-то тихо сказал:

— Покормить бы ее.

Но снова никто не шевельнулся. Ланка стрельнула ушами, когда Клевцов подложил полено в костер — тот, ближний к ней. Они встретились глазами — ланка, повернув голову на длинной шее, смотрела на Вальку в упор, и Валька осторожно сел на место.

Ланка ушла минут через двадцать, наверно. Поднялась, прислушалась к невидимой тайге, и ее не стало — исчезла, растворилась среди дерев; какой-то огонек еще мелькнул оттуда, быть может, отблеск костров в ланкиных глазах, — и все, и будто не было ее вовсе…

Валька первым нарушил очарованную тишину. Он вскочил и долго всматривался в темень, а потом развел руками и так жалобно, будто его обидели, сказал:

— Расскажи кому — ни за что не поверят!

4

Эта ланка вспомнилась ему, когда зимним вечером он пришел в Дом культуры.

Только что кончилась пурга, ветер еще взметывал верхушки сугробов, и никаких рейсов на ближайшее время не предвиделось. Шоферы «загорали», Вальке было уже тошно от этой бездельной жизни.

Обложку «Смены», заделанную под плексиглас, он перенес из машины в комнату и повесил в ногах, на спинку кровати. Ложишься — и смотришь, просыпаешься — она же, Нина. Ребята посмеивались — икону повесил! А у самих в кабинах были налеплены Брижит Бардо, или Софи Лорен, или наши артистки, вырезанные из «Экрана». Молчали бы лучше! До Софи Лорен или той же Аллы Пугачевой тысячи километров, а здесь — рукой подать, всего 800 километров…

Так вот, когда улеглась пурга, Валька пришел в Дом культуры. Он неспешно разделся и с удовольствием оглядел себя в зеркало. Новый костюм еще не осел по фигуре, но это неважно. Белая нейлоновая рубашка, и галстук в искорку, и чешские носки, и югославские ботинки — все тоже новенькое, хотя в ботинках ноги замерзли, и он с трудом шевелил пальцами. Как-никак, а на улице тридцать с лишним мороза. Впрочем, девчонкам хуже — вон две в легких платьицах пудрят красные носы, а ноги у них в чулочках, у бедняг, все равно что голые. Умри, но фасон держи! Что-то уже очень долго он глядел на их ноги, девчонки смутились и побежали наверх, в зал, постукивая каблучками, словно копытцами. А он вдруг почувствовал удивительную нежность к этим девчонкам, которым мороз — не мороз, а дай поплясать, потому что, черт возьми, лет им всего ничего и вся жизнь еще впереди. Цуцики замороженные! Эскимо в капроновых чулочках!

Он отыскал их в зале. Девчонки уже танцевали с какими-то моряками и обменивались друг с дружкой взглядами: «Как у тебя?» — «Сама видишь». — «И у тебя вроде ничего парень», — вот как он понял их немой разговор.

Валька пошел в буфет. Черта ли ему в этих танцах? Он посидит в буфете, а потом начнется концерт. У него билет в первом ряду партера.

На концерт Валька не пошел. Когда раздался звонок и все, кто был в буфете, повалили в зал, оставив недопитое пиво и недоеденные бутерброды, Валька остался. Буфетчица Галина улыбалась ему. Конечно, она всем улыбалась, уж так положено, но всех интересовал концерт, а вот Валька остался. Он подумал, что Галина улыбается как раз для того, чтобы кто-нибудь остался, потому что тошно сидеть одной, когда все слушают «Я помню чудное мгновенье…».

Он остался еще и потому, что вдруг его потянуло к этой Гале, и он, стесняясь, исподтишка разглядывал ее. Челка светлых волос, густо накрашенные губы и родинка на шее, сбоку. Ничего девчонка! Правда, лет ей, должно быть, под тридцать, но так-то сказать, какая разница? Ему все говорят, что он выглядит старше своих лет.

Он рассказал ей о ланке — о той удивительной истории, которая произошла в лесу, и Галя ахала, изумлялась, качала головой, поправляла наколку и изредка взглядывала на себя в зеркальце. Когда он предложил ей пиво, она отказалась:

— Лучше потом. Возьмем с собой и выпьем, ладно?

Валька почувствовал, как у него затряслись руки. Он-то знал и она тоже знала, что будет потом. И странная вещь! Когда в антракте народ повалил в буфет и Галя кому-то улыбалась, он сидел за своим столиком, чуть снисходительно поглядывая на всех этих мужчин, потому что знал, что Галя улыбается им совсем не так, как ему. Время от времени они встречались глазами, и Валька понимал, что хотела сказать ему Галя. «Подожди немного, — хотела сказать она. — Ведь у нас с тобой есть  п о т о м…»

5

Конечно, он был просто неприкаянным парнем, и ему очень хотелось, чтобы жизнь была как жизнь. Он имел на это право. Галя нравилась ему. Она была ласковой, и он вбирал в себя ее ласковость с жадностью, которая удивляла, радовала и в то же время пугала женщину. В рейсе он скучал без Галины, потом понял, что влюбился, и ревниво думал, что она делает, пока он в рейсе.

Между тем времена наступили трудные. В одну ночь трассу занесло, бульдозеры надрывались, выворачивая к обочинам пласты снега арктической белизны. Потом морозы подогнали к пятидесяти. Резина крошилась. Одного шофера, попавшего в пургу, едва живого доставили в больницу, и, как ни крутились, ни мудрили врачи, пришлось ампутировать парню ноги. Валька струхнул, узнав об этом. Он уже знал, как выглядит приближение смерти. Еще там, в армии, он повел танк через реку и застрял на дне. Наверху была многометровая толща воды, а танк стоял на дне, и мотор не тянул. Но чудеса существуют; Валька все-таки вывел машину, и, когда танк выполз на берег, Валька потерял сознание. Потом, на разборе, отмечали его хладнокровие и умение, а он не верил ни в то, ни в другое — просто чудо…

Попадать еще в какие-нибудь переплеты ему не хотелось. Он не мог забыть то липкое, холодное ощущение ужаса, когда перестаешь быть человеком и становишься мешком, набитым костями и ливером. Шоферы, сукины дети, в эти дни, как назло, вспоминали всякие истории из давнего и недавнего прошлого, и, послушать их, выходило, что рано или поздно, как ни газуй, все равно тебя на дороге догонит курносая.

Усталый, замерзший, сразу после рейса он шел в душ и оттуда прямым ходом к Галине, к ласке, теплу, уюту, подальше от напряжения дороги. И хотелось, чтобы его пожалели; тогда становилось вроде бы легче и уже не с такой тревогой думалось о том, что вот расчистят трассу — и снова надо будет ехать через белую, парную, беззвучную зиму. Но когда, уже отогревшийся, уже счастливый, он рассказывал Галине об этих двух неделях, что остались позади, она только ахала и повторяла: «Да ты у меня герой! Я б вот — ни за какие деньги…» И ему нравилось, что Галина называет его героем, потому что, черт подери, слабакам на трассе делать нечего. Не каждый выдержит этот сумасшедший мороз, когда надо обливать скаты и ходовые части машины бензином, а потом поджигать, чтобы машина не развалилась на первых же метрах.

Однажды на трассе Валька увидел и вовсе такое, от чего волосы под шапкой зашевелились, как живые существа. Бульдозерист задел ножом о пенек, и пенек-то был — тьфу, ногой сковырнуть! — а задел, и стальной нож треснул, как какая-нибудь фанерка. В тот день градусник показывал минус 56, и на Валькиной меховой маске висела тяжелая ледяная борода.

В один из рейсов Валька спас человека.

Машины шли, растянувшись, стараясь держаться подальше друг от друга, потому что позади каждой оставалось и неподвижно висело в воздухе непроглядное облако. В этом облаке ничего не стоило свернуть с дороги или врезаться в бампер идущей впереди машины. Свет фар не пробивал это облако: он словно бы растворялся в нем, и лишь на несколько метров расходилось слабое желто-зеленое сиянье. Валька вел машину осторожно, весь подавшись вперед, словно бы нащупывая колесами твердь дороги. И на какую-то долю секунды, скосив глаза, увидел темный силуэт слева. Ясно — кто-то свернул с трассы и застрял. Валька выпрыгнул в снег.

Казалось, обожгло глаза, и он зажмурился от боли. Потом, выставив вперед руки, как слепой, пошел к этому темному пятну и наткнулся на кузов. Даже сквозь рукавицы он почувствовал движение. Машина шла! Медленно, едва заметно, но шла! Он успел обогнать ее, нащупал дверцу кабины, рванул за ручку. На него навалился человек сбил с ног и упал рядом. А машина шла! Она ползла мимо Вальки, серая, как призрак, и вдруг исчезла, словно бы и не было ее вовсе.

Валька, проклиная свою судьбу, поволок человека к своей машине, задыхаясь, поднял его и затолкал в кабину, где еще хранилось тепло, и слышал, как сзади гудят его дружки. Гудки были нетерпеливыми, и он ругался на чем свет стоит. Чего гудеть, ну, чего там гудеть? Вышли бы и помогли лучше, в бога душу…

Они словно бы услышали его брань и начали появляться из морозного облака один за другим. Валька прокричал им, в чем дело, и уже собрался пойти поглядеть, где же машина, когда один из шоферов толкнул его в сторону.

— Это же Громовой перевал, — прокричал он Вальке. — Машина-то сковырнулась…

Хорошо, через двадцать с лишним километров они въехали в поселок, и водителя с той машины перенесли в дом. Никто не мог сказать, отчего это парень потерял сознание за рулем. И если бы не Валька, прости-прощай шоферская душа!

Валька ехал и — странная вещь! — уже не смотрел враждебно на эту чертову дорогу. Ему даже было весело от того, что он оказался сильнее ее. И тогда, в танке, конечно, не было никакого чуда. Просто он кое-что умеет, Валька! И танк был — крепкая машина, так что никаких чудес. А мороз — ну, не всегда же будет такой мороз. Он-то знает, видел, как вдоль трассы цветут ландыши. Как будто выпадает град, лежит среди зелени и, не тает.

6

Никакой свадьбы не было — Галя не хотела устраивать ее. «Ну, вот еще тратиться!» — сказала она. И записывались они не во Дворце брака, а просто в загсе. На этом тоже настояла Галя, потому что, как ей известно, во Дворце записывают только тех, кто по первому разу, а она была разведенкой. Но Валька все-таки сказал, что он не какой-нибудь жлоб, и что своим ребятам он обязан поставить по такому случаю. Первый семейный скандальчик, впрочем, окончился миром. В «Тайге» ребята бормотали «горько!» и, посидев недолго, исчезали по одному. У каждого оказывались какие-то дела.

— Это они тебя жалеют, — раздеваясь дома, говорила Галя. — Я ж на целых шесть лет тебя старше, вот они и думают — влип, дурень! А ты не обращай внимания. У них что? Общежитие да киношка по выходным. А мы с тобой в театр ходить будем.

В одной ночной рубашке она вертелась перед зеркалом, любуясь собой и ловя взгляд Вальки.

— А ты еще на меня рассердился, глупый. Что мне, действительно на твоих ребят три или четыре десятки жалко? Ты ведь, если хочешь, жар-птицу поймал. Знаешь, сколько у меня на сберкнижку положено? — Она засмеялась. — Это на пиве, говорят, дачи строят. А у меня и коньячок есть в буфете, и портвейнчик…

— Перестань, — попросил Валька. — И давай договоримся на будущее: узна́ю, что на руку не чиста, — пеняй на себя, Галка. Я работяга — понимаешь? Я людям в глаза всегда честно смотрел и смотреть хочу.

— Ну хорошо, хорошо, — торопливо согласилась она. — И бог с ним, и не надо! Действительно, и так-то хватает…

Новая семейная жизнь была непривычной. Однажды он вернулся из рейса, а на видном месте — пальто с меховыми отворотами и какими-то огромными накладными карманами.

— Снимай свой тулуп, — хохотала Галина. — Примерь. Теперь ты как артист будешь.

Он заупрямился: на черта ему эта шуба? Галя расстроилась, чуть не заплакала. Она нарочно ходила в библиотеку, сама срисовала фасон. Пришлось примерить шубу. Ничего, просто очень здорово выглядел он в ней, этакий продавец из мясного магазина. К шубе еще полагалась шапка-папаха, и здесь Валька просто обалдел: мистер Твистер!

— Ну тебя, — сказал он. — Не буду я это носить. Смех один.

И настоял на своем, хотя Галя и ревела. Вот дуреха! Не понимает, что он шофер все-таки, а не какой-нибудь там…

Но на вопросы дружков о том, как себя чувствует молодожен, Валька отвечал смущенно и довольно:

— Моя сдурела, по утрам простоквашей кормит и еще — морковкой. Вычитала в «Неделе», что очень полезно по утрам простоквашу и морковку, вот и шпарит…

Что ж, она и впрямь была заботливой женщиной, Галина. Очевидно, просто стосковалась по ровному бабьему счастью — вот тебе и пальто, и простоквашка по утрам!

Один только раз за всю зиму словно взбесилась. Заглянула в колонну, зашла в гараж, а в кабине Валькиной машины та, рыжая с лисенком, вправленная в плексиглас. Тут тебе, конечно, и слезы и попреки — все, все, что полагается в таком случае, — а Валька стоял дурак дураком и доказывал, что он эту девчонку отродясь не видел, а держит просто так — лисенок хорош! Но все-таки портрет пришлось снять. Он сунул его в инструментальный ящик, тем дело и кончилось. Ребята фыркали: лисенок, говорит, хорош! А ведь и на самом деле, ничего себе лисенок!

Когда Валька возвращался из рейсов, ему был накрыт стол, и коньячок стоял, и все, чем снабжали буфет Дома культуры: икорка там или красная рыбка, апельсины и всяческая другая снедь… И ласкова в такие дни Галина бывала необыкновенно. Вальке даже становилось неловко: черт ее знает, влюбленная какая! Впрочем, он старался сделать вид, что, собственно, именно этого он и ждал от нее, и ничего особенного нет в том, что жена вот так встречает мужа, который две недели крутил баранку на Большой трассе.

Потом Вальке присудили первое место по автоколонне. Он, оказывается, и грузов перевез больше, и по остальным показателям вышел вперед. Его пригласили в редакцию, и он рассказывал, как приспособил к заднему мосту цилиндрическую пару от автобуса. Конечно, в скорости он потерял немного, но зато выиграл в мощности, а это на Большой трассе первая забота. В газете появился его портрет. Галя купила несколько номеров — на память. А он, взглянув на свой портрет, вдруг с неожиданной тоской подумал, что за восемьсот километров газета придет дай бог через два, а то и три дня, и та рыжая Нина Ивакина увидит его позже…

Премию он отдал жене.

— Летом на юг поедем, — мечтала Галина. — Денег у нас вагон! В Грузию хочу. В море купаться будем и ковров купим штуки три. Вот сюда и сюда — на стенки, а под ноги один поплоше.

— Хватит тебе, — сказал Валька. — Все-то ты о тряпках.

— Я и машину могу. Хочешь машину? «Волгу». Да ты за меня не бойся, я знаю, как надо зарабатывать…

Валька встал, оделся и ушел. Вернулся он далеко за полночь. Галя уже спала. Лег отдельно — на диванчик. Но Галя притворялась, что спала. Она села в кровати и заплакала. Она плакала и говорила, что ошиблась, что ей так хотелось дом, семью, ребенка, а какая ж тут семья, если он мотается бог весть где по неделям, и что это он виноват, что у нее нет ребенка, и что надо ей было выйти за одного геолога, который до сих пор влюблен в нее по самую маковку.

Ее несло, как машину на обледеневшей трассе, и она уже не могла остановиться. Она говорила все это, не думая, о чем она говорит, стараясь только, чтоб ему было больнее, и жалела сама себя: дура, дура! Где бы такую жену на руках носить, он еще свой норов выказывает! Подумаешь, какой принципиальный! В торговле все так зарабатывают — где недолил, где недоложил… И если бы всех таскали в ОБХСС, то не осталось бы ни одного продавца.

А Валька молчал, слушал и молчал. Он мог приласкать ее сейчас; тогда она поплачет еще чуть-чуть для приличия, и все кончится. Сама будет жалеть о том, что наболтала в эту ночь. Но он не приласкал. Сунул окурок в горшок с фикусом и только коротко сказал: «Ладно, сбегали замуж».

— Хочешь уходить? Уходи! — крикнула Галя. — Уходи, принципиальный! Для тебя же, дурака, стараюсь.

Ему было холодно и безразлично.

Он подумал, что вот если бы он замерзал где-нибудь на трассе или потерял бы сознание в кабине, как тот парень, которого он вытащил, его бы спасли. А здесь его не спасет уже никто, он может уйти в эту жизнь, тихо и незаметно, как уходит человек в трясину, а зацепиться не за что… Значит, надо спасаться самому.

Он собрал чемодан и ушел. Ночью ввалился в общежитие, лег на чью-то пустующую койку и пожалел, что ребята спят, не с кем поговорить. Пусть спят. Завтра им в рейс. А он не поедет. И вообще, наверно, надо податься куда-нибудь из этих мест. Шоферы всюду нужны. Такого, как он, с руками-ногами оторвут…

7

Утром он еще кипятился; днем не знал, куда себя девать; вечером решил пойти домой и все-таки объясниться с Галиной. В окнах было темно — стало быть, жена еще на работе, в Доме культуры. Пряча лицо от обжигающего мороза, Валька пошел в Дом культуры и ввалился в вестибюль вместе с облаком морозного пара. Гардеробщик — старый знакомый, бывший моряк, а ныне пенсионер — встретил его приветственным восклицанием; старику было скучно сидеть возле немых шуб, полушубков и стеганых пальто, а здесь — живой человек все-таки.

— Моя там? — кивнул Валька наверх.

— Не видел, — неуверенно ответил старик. — А ты, выходит, потерял женку? Ничего, не горюй, лишь бы войны не было.

«Зря не зашел, — подумал Валька, — спит уже, наверно. Наревелась и спит. Дура баба!» Ему стало жалко дуру бабу. Не раздеваясь, он поднялся на второй этаж и заглянул в буфет. Здесь было пусто, за стойкой буфетчицы не оказалось. Но просто Валька не сразу увидел жену. Она сидела спиной к двери на коленях какого-то мужчины. Валька не видел его лица. Голова Галины закрывала лицо этого мужчины: поцелуй был долгим.

И тогда Валька закричал, ворвался в буфет, с грохотом опрокинул стул, но Галина вскочила и увернулась. Тогда, не глядя, с размаха, Валька ударил мужчину в лицо, и тот повалился на пол, а Валька, уже в полном беспамятстве, схватил пустую пивную бутылку и грохнул ее об пол.

Теперь все было ясно, и звон разбившейся бутылки словно бы вернул его в этот мир. У него болел рука, должно быть, вывихнул палец, когда двинул по морде этому типу. Но уже на улице Валька подумал, что даже не разглядел его как следует. Стало быть, вчерашние угрозы жены были не просто бабьими угрозами! Стало быть… Он не хотел больше ни о чем думать, хорошо, что увидел это сам.

Он не сдержался — рассказал ребятам о том, что произошло. Один из них, отведя глаза, сказал:

— Подумаешь, удивил.

— А что? — не понял Валька.

— Помнишь, как мы с твоей свадьбы смывались? Думаешь, зря? Тебя жалели, а правду сказать вроде неловко было…

Он замолчал, но Валька прикрикнул:

— Договаривай, чего уж!..

Впрочем, можно было и недоговаривать. Он и так понял все, что было недоговорено. Хотя бы по тому, как враз усмехнулись шоферы, можно было догадаться о том, что́ именно недоговорил этот парень.

— Но ты, между прочим, учти, — сказал тот же парень, — как вы поженились, она ни-ни! Когда ты был в рейсах, к ней тут подкатывались старые дружки… Отшивала. Я точно знаю. А с этим, наверно, со злости на тебя.

— Наверно, — устало сказал Валька.

* * *

Начальник автоколонны Григорий Ильич Шац и слышать не хотел о том, что Клевцов уйдет, уедет отсюда. Он вызвал его, уговаривал, улещивал как мог, даже комнату пообещал выхлопотать в горисполкоме («Для такого кадра дадут!») — но Валька упрямился.

— Ну хорошо, — сказал Шац. — Договоримся так. Дадим тебе отпуск. Поезжай на Черное море, отдохни, подумай… Может, еще и помиритесь с женой. Чего между молодыми не бывает!

— Вот-вот, — усмехнулся Валька. — На Черное море. Ковры покупать…

Шац не понял: при чем здесь ковры? Он не о коврах, а о том, что Вальке надо отдохнуть. Он сам попросит в обкоме профсоюза путевку для него — скажем, в Гагры. «Ты был когда-нибудь в Гаграх? То-то же, что не был!» И Валька согласился. Очень уж настырный мужик был этот Шац, хоть черта уговорит.

Набрав у ребят в долг, Валька уехал в Гагры.

В Хабаровске он взял билет в мягкий вагон — кутить так кутить! Его попутчиками оказались двое молодых, парень с женой, только что женились и ехали к родителям на запад. Когда Валька выходил, они целовались, и Валька знал, что они целуются. Ему было тошно и завидно. В ресторан молодые ходили только обедать, им и в купе было хорошо, особенно тогда, когда не было Вальки. Парень все время смотрел на свою жену, словно удивляясь, что вот эта чернявая, смущающаяся под его взглядом девчонка — его жена. Чувство одиночества снова поднималось в Вальке вместе с невеселыми мыслями о собственной неудачливости. Вот ведь как счастливы эти двое. Сплетут пальцы — и счастливы. А он как будто не имеет права на такое же…

Он не выдержал. Когда парень спросил, почему он едет один, без жены, Валька ответил:

— Сезон для нее не тот. Начальство не отпустило. Вот я и уехал один.

«Тормозни, тормозни», — шептал он сам себе. Но он уже не мог тормознуть. Его несло, несло неудержимо, он врал напропалую о себе и о своей жене, известной на всю страну. Не верите? Вот! Вот, смотрите! Он вытащил из чемодана цветную фотографию — обложку журнала, вправленную в плексиглас: девушка с лисенком. Видали? Вот она! Хмельной от собственной выдумки, от этого вырвавшегося наружу мечтания, он придумывал на ходу все новые и новые подробности их жизни — такой счастливой, что охнуть и закачаться, вот какой! Он словно бы хотел поравняться с этим, влюбленным в свою жену, парнем.

Парень и его жена сошли в Новосибирске. Дальше Валька ехал один, в пустом купе, и мог курить, не выходя в коридор, и опять ему было пусто, и одиноко, и стыдно от собственного вранья. А наверно, можно было бы и не врать. Ведь говорят же в здешних местах, что сто рублей не деньги, а тысяча километров не расстояние. Даже не тысяча, а всего восемьсот до Савеловского зверосовхоза…

ХАРИУС

1

На вопрос о том, сколько ему лет, Ромка Кобысов отвечал:

— Две двойки.

Двадцать два года ему исполнилось здесь, на стройке, а до этого он служил в армии, был шофером у генерала, демобилизовался и не поехал домой. Мать у него умерла, когда он служил. Он попросил старшую сестру выслать ему кое-какие вещички и махнул с ребятами на Абакан — Тайшет. Здесь ему дали самосвал, койку в вагончике, и Кобысов был доволен жизнью. Два года он крутил баранку на немыслимых таежных дорогах, куда отродясь не заглядывала никакая ГАИ. Как-то раз он попытался подсчитать, сколько же перевез за эти два года на своем самосвале всякой всячины, и ахнул: вышло что-то более двенадцати тысяч тонн, целая гора гравия, бетона и щебенки.

Потом вдруг его сняли с самосвала и дали новенький, как конфетка, УАЗ. Теперь он возил продукты для рабочей столовой, запасные части, начальство и приезжих корреспондентов, и тоже был очень доволен, потому что машина была мировая. Ребята трепались, что он за девушкой никогда не будет ухаживать так, как ухаживает за своей «уазкой».

Ромка не отвечал и старался поскорее уйти. Должно быть, ребята не догадывались, что такие шуточки отзываются в нем болью.

Год назад в поселке появилась Нина Лисогор. Их приехало тогда человек тридцать или сорок, калужских девчат, и вечером на берегу реки были танцы. Донимала мошкара, а на краях большой поляны словно бы собралось два воинства — мужское и женское. Роман до мелочей запомнил тот вечер, — стоит только закрыть глаза, и вот она, эта поляна.

Два воинства оглядывали друг друга как перед битвой, но взгляды были не настороженными, а любопытными; они перекидывались через поляну, почти ощутимые, эти взгляды. Девчата шушукались, поправляя друг на дружке платья. Временами оттуда, с той стороны, доносился приглушенный хохоток, такой пленительный, такой манящий, что Роман вздрагивал и снова смотрел на девичьи лица, уже раскрасневшиеся не то от смущения, не то от легкой взволнованности.

Кто-то из ребят завел патефон. Патефон стоял на широком пне только что поваленной лиственницы. Дерево лежало тут же, словно обозначая границу этой поляны. И вот тогда, когда заиграл патефон, ребята первыми потянулись на ту сторону, — и Роман заметил, что самые бойкие идут нерешительно, а самые нерешительные — с наигранной, бог весть откуда появившейся у них в эту самую минуту развязностью.

Казалось, идет стенка на стенку. Казалось, взгляды вдруг обрели необыкновенную силу взаимного притяжения, и нет больше возможности сопротивляться этой силе. Роман тоже пошел, сам не зная зачем, потому что танцевать он не умел, но все пошли — и он пошел тоже.

И уже не было слышно патефона, — какая там музыка, когда вот они, совсем рядом, эти разноцветные кофточки и платьица, такие непривычные здесь, в тайге. Шуточки были грубоватыми, но Роман улыбался, наблюдая, как лихо знакомятся его дружки: «Здорово, калужские! Ну, которая за меня замуж?», «Тебя как кличут? Клава? Запишем. А меня коротко — Ростислав Всеволодович».

Он стоял один посередине этого радостного, всплескивающего смехом празднества, наполненного тайным смыслом, и ожиданием, и томлением. Чужие взгляды скользили и по нему и тут же словно бы отталкивались, перескакивали, не задерживаясь, в сторону. Он ловил их, мысленно стараясь задержать, — и вдруг оказалось, что кругом него уже парочки, и, хотя сами по себе эти знакомства, исключали выбор, он не сумел даже ни с кем познакомиться. Он сидел на стволе поваленной лиственницы и только смотрел, как ребята танцуют с калужскими да отмахиваются от мошкары.

— Ты чего? — крикнул ему Ростька, тот самый, который познакомился с Клавой. — Давай, не робей!

Он только улыбнулся ему.

Ростька танцевал как бог. Он был москвич, и у них на заводе были курсы бальных танцев. Сюда он привез серый костюм в клеточку, и сейчас был в этом костюме — брючки дудочкой — и в галстуке, все честь по чести. Завтра он выйдет на работу в комбинезоне, замасленном и блестящем, как рыцарские доспехи.

Ростька, нагибая голову, заглядывал в лицо девушке, а та отводила глаза и смеялась — должно быть, Ростька рассказывал ей что-то очень смешное.

Из обрубленных сучьев лиственницы сложили костер, Танцующие то отдалялись от него, то приближались, совсем как бабочки, налетающие на свет, — и метались, напуганные жаром полыхающего дерева. Уже ничего нельзя было разобрать в густой темноте, которая окружала костер, а оттуда все доносился приглушенный смех и все удалялся, словно уходил в тайгу, подальше от огня, света и посторонних глаз. Вот тогда к поваленной лиственнице и подошла эта девушка, Нина.

Она села рядом с Кобысовым и, щурясь, смотрела на огонь.

— Это пихта? — спросила она.

— Лиственница.

— Какой запах.

У нее было красное лицо — это огонь выкрасил его так — и глаза казались совсем черными от резкой, густой тени. Роман почувствовал, что во рту у него сразу стало сухо.

— Нравится у нас? — спросил он, чтобы хоть как-то начать разговор.

— Нет, — ответила девушка. — Кто это у вас такой ходит в полосатом свитере?

Он знал, о ком спрашивала девушка: Васька Штырин из мехколонны.

— Я ему по физиономии дала, — сказала девушка. — Здесь у вас все такие шустрые? Ну-ка, проводите меня до вагона.

Он встал и пошел сзади. Темень сразу же облепила их. Казалось, надо продираться через нее — такой густой была ночь.

До вагончиков, где разместились девчата, было метров триста. Весь этот путь они прошли молча. У самого вагончика девушка сказала:

— Спасибо.

Вот и все, что было в тот вечер. Нет, не все. Далеко за полночь начали возвращаться ребята, и сквозь сон Роман слышал обрывки разговоров. А утром он уже гнал сбой самосвал на карьер, за гравием, и на обратном пути встретил Ростьку, притормозил, и Ростька тоже притормозил:

— Ну как, солдат?

— Чего «ну как»?

— Не знаешь, чего спрашиваю?

— Не знаю.

— Зря. Учись у москвичей. Гуд бай!

Вечером Кобысов отправился искать вчерашнюю девушку. Он увидел ее в столовой и удивился тому, как обманчиво представлял ее себе весь этот прожитый день. Бледное лицо и светлые глаза под светлыми редкими бровями, — он видел их словно впервые, и меж тем это была именно та самая девушка. Он поздоровался, и девушка ответила кивком. Тогда Роман спросил:

— Тут рядом не занято?

— Садись, — равнодушно ответила она.

— Вы сегодня пойдете на танцы?

— Нет, — ответила девушка.

— Жаль.

— Кому как.

— А почему?

— Чтоб не лезли всякие… И ты тоже.

Девушка встала и ушла.

Когда он вышел, то сразу заметил эту девушку: она сидела возле дороги на досках и смотрела на него. Роман пошел к ней, потому что она никого больше не могла ждать: в столовой было уже пусто.

— Чего это вы? — мягко спросил Кобысов. — Я же, кажется, вас не обидел?

— Настроение такое, — сказала она. — Бывает же у человека плохое настроение?

— Бывает, — согласился Кобысов. — А вы идите рыбу ловить, когда у вас такое настроение. Знаете, как у нас хариус берет? Будь здоров!

— Хариус! — фыркнула девушка, вставая. — Ну, ладно! В общем, извини, если я тебя обидела.

2

Недели через три Роман встретился с Ростькой на Малом Верблюде. Дорога здесь петляла, временами сужаясь так, что машинам было не разъехаться. Тогда кто-то из шоферов должен был отвести свой самосвал назад. Ростька не любил пятиться и сейчас, высунувшись из кабины, заорал:

— Давай назад! Назад, говорю, Хариус!

Кобысов подумал, что Ростька каким-то образом подслушал его разговор с девушкой, но вечером один из шоферов сказал:

— Ростька уже с новой гуляет. С Нинкой.

Кобысову было обидно, что Нина передала Ростьке их разговор там, у столовой. Вот ведь как можно ошибиться в человеке! Казалось, недотрога, ерш в колючках, а не девчонка, — на деле же оказалась трепло. Он встретил их вечером — пошел на танцы и увидел их вместе. Нина держала Ростьку за руку и смотрела на него, не отрываясь. Потом они ушли в темноту, и Нина махала веткой, отгоняя мошкару от Ростьки и от себя.

Он обрадовался тому, что пять самосвалов понадобилось на дальнем участке, и сам напросился в эту ездку. Месяц он жил в своей машине и спал в ней, потому что больше негде было спать. Но все равно, пришла пора возвращаться в поселок, и когда он вошел в свой вагончик, ребята закричали:

— Хариус вернулся!

И словно бы не было у него с тех пор собственного имени — Хариус да Хариус, так и прилепилась эта кличка. Новый начальник мехколонны как-то встретил его и сказал:

— Хочу с вами посоветоваться, товарищ Хариус…

— Моя фамилия Кобысов, — зло ответил Роман.

Но черт с ним. Хариус — так Хариус. Он не обиделся на Ростьку и ребят.

Он избегал только встреч с Ниной, но невозможно было не встретиться, и он поразился тому, как она изменилась. Она чуть-чуть покрасила брови и губы — и у нее стало совсем другое лицо, более взрослое и более приятное, что ли. Даже в этой теплой стеганой куртке она была хороша, и Роман вновь, как и тогда, на лиственнице, почувствовал, что у него сохнет во рту. Он поздоровался и прошел мимо.

Еще месяц спустя он был уже знаком почти со всеми девчонками, учился танцевать, и прежней робости как не бывало, но всякий раз, увидев Нину, он норовил свернуть куда-нибудь в сторону, и она заметила это. Да и трудно было не заметить, что пришел человек в столовую, огляделся и — шасть обратно, к дверям. Нина сама остановила его:

— Ты чего такой сердитый?

— Я не сердитый.

На ней был платок с иностранными словами, тот самый, который Ростька повязывал прежде на шею.

— Странный ты какой-то.

— Я не странный.

Она была задумчива; взгляд, которым она смотрела на него, казался печальным.

— Ты хотел показать мне, как ловят хариусов, — сказала она. — Сегодня выходной. Пойдем сегодня?

Он согласился.

Удочки у него были. Нина кивнула, увидев их:

— У моего отца дома такие же.

Но к реке она даже не подошла. Села на широкий пень и попросила Кобысова сесть рядом. Аллах с ними, с этими хариусами! Ей просто хочется посидеть здесь, чтоб никто не мешал. Странно: такая огромная тайга кругом, а никуда не уйти, чтоб не было людей.

— Ты сюда по своей воле приехал? — спросила Нина.

— А как же? — удивился Кобысов. — А вы разве не по своей?

— Нет, — сказала Нина. — Так получилось. Это только ведь в газетах пишут про энтузиазм. А я вот — без энтузиазма. Так получилось, — повторила она. — Тебе, наверно, неприятно это слушать? Ты ведь — энтузиаст. Ребята рассказывали, как ты по двое суток из машины не вылезал. Верно?

— Верно, — тихо сказал Кобысов, — Пока самосвал грузили, я голову на баранку. Десять минут покемаришь — и обратно.

— Ну вот, видишь…

— Так все же так работали, — удивился Кобысов. — И Ростька тоже.

— Ростька? — переспросила Нина. — Ну, он больше о сверхурочных думал и о премиальных. Не такой он человек.

Кобысов промолчал. Видимо, Нина знала о Ростьке больше, чем он сам, хотя они вместе месили колесами таежные дороги. Он промолчал вовсе не потому, что хотел узнать о Ростьке то, что знала Нина. Просто он понял или, вернее, почувствовал, что о Ростьке сейчас говорить не следует.

— Так что же у вас получилось? — спросил он. — Как вы сюда попали?

— А очень просто, — усмехнулась Нина. — Отец пьет, я и удрала. А все остальное — дело случая. Предложили в райкоме комсомола на Абакан — Тайшет, я и поехала на Абакан — Тайшет.

— Вот видите, как выходит, — сказал Кобысов. — А у меня мать померла, ребята сюда позвали — тоже получается случайность? Только я уже отсюда никуда не уеду.

— Уедешь, — снова усмехнулась Нина. — Надоест-то в вагончике жить.

— Комнату дадут.

— Женишься, — в тон ему ответила Нина. — Детишек нарожаешь. И будешь учить их ловить хариусов. Верно?

Он снова не ответил. Нина смотрела мимо него, куда-то на сопки, заросшие кедрачами и похожие на горбы диких зверей, чередой бредущих к реке на вечерний водопой. Там, наверху, на горбах, было еще светло, а здесь, в распадке, уже поднимался туман, перемешиваясь с вечерними сумерками.

Нина сидела, обхватив колени. Юбка у нее была короткой, и Кобысов видел высоко открытые ноги девушки. Он краснел и чувствовал, что она внутренне потешается над его смущением. Вот ведь лопух лопухом! Завел девчонку в такую глушь, сидит рядом с ней и смотрит на ее ноги.

— Как ты думаешь, — спросила Нина, — почему я с тобой сюда пошла?

У Кобысова перехватило дыхание.

— Хариусов ловить, думаешь? — усмехнулась Нина. — А вот и нет. Просто надоело мне… Скажи, все ребята о девчонках плохо говорят, да?

— Нет, не все, — выдавил из себя Кобысов.

— А обо мне? — спросила Нина. — Обо мне что говорят?

Кобысову почудилось, что Нина спросила это с тревогой. Он поглядел на нее, и Нина ответила долгим, испытующим взглядом. Кобысов отвел глаза.

— Ничего, — солгал он.

О Нине говорили. Говорили, что путается с Ростькой и уже надоела ему до чертиков. Есть девчонки как девчонки, без всяких там претензий, а эта влюбилась по самую маковку и прохода Ростьке не дает, а он готов от нее в тайгу бежать, к медведям. Рубашки ему стирает! «Ты чего хмурый — не захворал ли?» Как же, такой захворает! Пол-литра ему охота, вот и вся болезнь…

Но Кобысов солгал и знал, что Нина не поверила ему.

— Наплевать, — сказала Нина, вставая. — Показывай, как ловить хариусов.

3

Зимой Нину перевели мыть посуду на котлопункт. Ей нельзя было больше работать в тайге, на дороге.

Когда об этом рассказали Ростьке, он только скривил губы.

— Про папу только мама знает. Сам видел, как она с Ромкой на речку таскалась, рыбку ловить.

И тут уж шуток было не обобраться: ай да Ромка, ай да хват-парень! Вот тебе и тихоня, подкатился все-таки к девчонке! Но это были шутки. Никто не сомневался в том, что отец будущего ребенка все-таки не Кобысов, а Ростька.

…Кобысова разбудили апрельским утром, затемно. У вагончика, кутаясь в платок, стояла какая-то женщина. Спросонья и в темноте Роман не сразу узнал фельдшерицу.

— Давай скорее, — сказала она. — Нину надо в поселок везти. Уже.

Это было такое страшное «уже», что Кобысов не вернулся в вагончик, чтобы надеть свитер, а побежал к навесу, в чем был, — хорошо, что успел накинуть ватную стеганку поверх майки.

В темноте он подогнал свою «уазку» к вагончику, где жила Нина, и, приоткрыв дверцу, смотрел, как тяжело, как осторожно она спускается по скользким, обледеневшим ступенькам на землю. Подружки помогали ей. Он не вышел из кабины. Не обернулся и тогда, когда фельдшерица устраивала Нину сзади него, в крытом кузове. Он боялся встретиться с Ниной глазами.

— Осторожней только, — попросила фельдшерица.

— Не по асфальту поедем, — сказал Кобысов. — Не учи.

Он знал эту дорогу наизусть, как знают много раз читанную книгу. Он мог ехать, не включая дальний свет. Хорошо, что за ночь дорога подмерзла. Он будто на ощупь чувствовал каждую рытвину, будто не под колесами была дорога, а под его собственными ногами.

Он не думал ни о чем, он весь был там, на дороге, и словно обгонял свою машину, чтобы не пропустить самую что ни на есть паршивую выбоину. Потом дорога начала ползти вверх — они добрались до перевала, до Малого Верблюда, и первый раз за всю дорогу Кобысову пришла в голову четкая мысль: надо прижаться к скале, иначе черт его знает, вдруг соскользнет колесо и машину занесет к пропасти.

Пропасть была справа. На повороте луч фар вдруг свернул с дороги, ушел в пустоту, в темень, и потерялся где-то в кромешной мгле. Кобысов вздрогнул. Он, может быть, тысячу раз проезжал здесь ночью, и ему никогда не было страшно, а сейчас он испугался. На повороте задние колеса повело, и он отчаянно крутанул баранку, дал газ, и только тогда, когда свет снова лег на дорогу, тихо выругался — это его сразу успокоило.

— Что там? — спросила фельдшерица. — Далеко еще?

Он не ответил.

Сразу за Малым Верблюдом пошла сырая низина, и дорога прижалась к реке, той самой, где он когда-то ловил с Ниной хариусов. Здесь путь был укатанным, и Кобысов начал прибавлять газ. Он снова не думал ни о чем, ему просто не хотелось думать.

Вдруг фельдшерица сказала:

— Останови.

Это было так неожиданно, что до него не сразу дошло, чего она хочет.

— Да останови же! — крикнула она.

Роман остановил машину. Сразу стало тихо, только справа, размывая прилипшие к берегам льдины, шумела река.

— Уходи! — снова крикнула фельдшерица. — Ты что, глухой?

Кобысов услышал и шум реки, и стон за спиной, и резкий голос фельдшерицы. Открыв дверь, он спрыгнул на замерзшую дорогу. В машина зажегся свет.

Тогда он пошел прочь, прямо по снегу, чтобы ничего не видеть и не слышать — ни этого света, ни стона. Он проваливался в снег, с трудом выдирал ноги и шел дальше, телом раздвигая голый лозняк. Прутья смыкались за ним, как двери. Наконец он остановился и почувствовал, что его бьет озноб. Он поднял руку и тронул волосы — шапки не было. То ли он забыл ее дома, то ли в машине, то ли ее сбило, пока он пробирался через эти кусты.

Ему казалось, что он остался один посреди огромного мира, уходящего вверх, в темноту, к редким и дрожащим, как капли, звездам. Это чувство не было ни печальным, ни пугающим. Наоборот, оно было наполнено острым, напряженным ожиданием чего-то такого, с чем еще ему, Роману Кобысову, никогда не приходилось встречаться.

И он дождался наконец. Фельдшерица что было сил жала на сигнал. Машина гудела победно и призывно. Кобысов шел обратно и улыбался желтым квадратикам света в окнах «уазки».

Фельдшерица ждала его на дороге.

— Скорее, — сказала она.

— Что? — спросил Кобысов.

— Да боже мой! — нетерпеливо крикнула она. — Рукав! Отпарывай рукав!

Ватник у Кобысова был старый, но прочный. Не так-то просто было отодрать рукав. Кобысову пришлось наступить на ватник. Он не замечал холода. Фельдшерица, схватив отодранный рукав, исчезла в кузове, а Кобысов, снова надев ватник, покрутил голой рукой и расхохотался. Надо же так! Ребеночка в рукав засунуть! Молодец фельдшерица! Ну, догадливая баба!

Полчаса спустя он подогнал машину к поселковой больнице, помог вынести Нину и только потом, когда ее унесли и его рукав тоже унесли, спросил нянечку, кто родился.

— Поглядеть надо, — сказала нянечка. — Погоди, я схожу. Вот только иголки-то у меня с собой нет, придется тебе булавкой рукав приколоть.

Он сидел в теплой прихожей, ждал, пока нянечка ходит за его рукавом, и даже задремал, привалившись к стенке. Нянечка вышла и сказала:

— Сибирячка родилась. Твоя или безотцовая?

— Товарища, — ответил Кобысов.

Он и не заметил, что уже начало светать. Теперь можно было гнать машину, но он ехал медленно. Когда дорога полезла на перевал, уже совсем рассвело. Он поглядел в сторону, туда, где узкая дорога обрывалась и земля, поросшая игрушечными сосенками, виднелась далеко-далеко. Он улыбнулся этому пространству, открывшемуся с перевала, с головокружительной высоты, и подумал, что пора в отпуск — нервишки шалят. Испугался же он нынешней ночью на этом повороте…

Из-за поворота, словно лесное чудище, вышла встречная машина. Двоим здесь никак нельзя было разъехаться. Кобысов подумал, что ему сподручнее отвести свою «уазку» метров на сорок или пятьдесят назад. В это время шофер самосвала высунулся из кабины, и Кобысов увидел Ростьку.

Ростька в своем голубом берете глядел на него, и улыбался, и, помахивая рукой, кричал:

— Давай, Хариус, трави назад! Дорогу рабочему классу!

Ростькин самосвал, медленно двигался вперед. Так бывало всегда. Так было, может быть, тысячу раз за все время, что они месили эту дорогу и встречались вот здесь, на Малом Верблюде. Но Кобысов, выругавшись, переключил скорость, и «уазка» пошла на самосвал, выбивая из-под колес комья смерзшейся за ночь грязи.

Конечно, он не слышал, что кричал ему Ростька. Должно быть, матерился, только и всего. Почти прямо перед собой, через два стекла, Кобысов увидел его перекошенное лицо — скорее, какой-то блин вместо лица с голубым беретиком сверху, — и почувствовал толчок: это его «уазка» уперлась бампером в бампер самосвала.

Блин запрыгал, заметался там, за стеклами, и самосвал медленно пошел назад. Ростька то и дело высовывался из кабины и оглядывался, а Кобысов все наседал на Ростькин самосвал, пока тот не отошел в сторону и перед Кобысовым не открылась дорога.

КОРОЛЕВА САЛАЧЬЕГО ФЛОТА

Первые послевоенные годы были трудными для всех, а для нас, студентов, наверно, особенно трудными, и многие подрабатывали себе на жизнь, потому что стипендии хватало дай бог на одну неделю.

Летом мы укатывали на каникулы кто куда, пользуясь в основном слухами о молочных реках в кисельных берегах. Одни ехали в Карелию, где — рассказывали ребята-политехники — на лесоразработках запросто можно зашибать по три  к у с к а  (то есть тысячи) в месяц. Другие темнили, ходили с загадочными лицами, но все-таки под конец, перед самым отъездом, признавались: едут на полевые работы в Молдавию, где — говорят — встречают чуть не с оркестром и платят по-царски, а что касается сухого винишки, то в нем хоть купайся. Третьи, не доверяя слухам, шли на ленинградские заводы или в порт, в Дровяную гавань, четвертые, в основном наши девушки, нанимались в больницы санитарками.

Я принадлежал к «слухачам». У меня тоже не было денег, и надо было что-то придумывать: лесоразработки, Молдавия, порт или Лендорстрой… Сдав последний экзамен, я отправился на Обводный канал, на толчок, со свертком под мышкой. В свертке был коврик, который я должен был загнать не меньше чем за шестьсот рублей, — так мне сказала мать. Шестьсот — и ни копейки меньше! К стоять насмерть!

Я уныло шел продавать коврик, заранее зная, что никому он не нужен, и что будет противно стоять с этим ковриком, вглядываясь в снующую толпу, ожидая покупателя, и что, если мне предложат четыре сотни, отдам, и ну его к черту, этот коврик, который я помнил с детства.

Но едва я свернул с Лиговки к толчку, меня остановил парень с белесыми бровями и ресницами — самый что ни на есть натуральный альбинос — и, кивнув на сверток, спросил:

— Чего несешь?

— Коврик, — сказал я.

— Покажи.

Я усмехнулся. На парне была до того выцветшая гимнастерка, что и она казалась его родственницей-альбиноской.

— Покажи, — повторил он. — Не бойся, не уведу, и деньги у нас, между прочим, имеются.

Я развернул коврик. Парень пощупал его, даже посмотрел на свет и торопливо сказал:

— Восемь косых, больше не дам.

— Валяй, — сказал я как можно равнодушнее. — Не люблю торговаться. А ты что — наследство получил или…

— Не болтай, — строго сказал парень, отсчитывая мне восемьсот рублей. — Если кто при рыбе живет, тот не пропадет. Понял?

Я не понял и пригласил парня выпить по кружке пива — за мой счет, разумеется. Он кивнул, и мы пошли к ларьку. Он тащил под мышкой коврик моего детства, потому что теперь это был уже его коврик, и мне было немного жаль, что вот — нет коврика…

Мы пили пиво, и парень деловито рассказывал мне, сколько зашибают в их рыболовецкой артели. И о том, что охотно берут людей со стороны — на сезон, так что для студентов это в самый раз, и ежели я смогу сагитировать ребят покрепче, внакладе не останемся.

Он растолковал мне, как надо добраться, мы расстались почти друзьями, и он пошел обратно — искать патефон.

Через два дня я со своим товарищем уже «голосовал» на Петергофском шоссе, потом мы тряслись в кузове попутки и пели сочиненную только что песенку:

Для всей братвы

мы наловим плотвы.

Кто при рыбе живет,

тот уж не пропадет…

Но в рыбаки нас не взяли.

Мы работали весовщиками, грузчиками или просто так, на подхвате, за тысячу в месяц; мы возили рыбу в Ленинград и пропахли рыбой насквозь, до печенок, и рыба уже не лезла нам в глотку и снилась по ночам — рыба, рыба, рыба, рыба! — тонны рыбы, от которой ломило руки и плечи. У нас не было выходных, потому что одни мотоботы уходили, другие возвращались, и мы спали урывками в своей землянке, оставшейся здесь с военных времен. Больше жить было негде: поселок, спаленный войной, еще только строился.

Единственным отдыхом было — пойти в чайную, в барак на отшибе поселка, чудом сохранившийся от огня. Одну половину в нем занимал магазин, чайная разместилась в другой. Продуктовые карточки еще не были отменены, однако здесь можно было купить и пиво, и бутерброды с сыром, и ту же самую рыбу.

В тот вечер, когда мы пошли в чайную, денег у нас не было совершенно. Мы пошли просто так, потому что здесь не было ни кино, ни танцев, ни библиотеки. Володька — тот самый рыночный знакомый, который соблазнил нас сюда, поближе к рыбе, — замахал рукой, когда мы вошли. Он уже был под хмельком, не то чтобы крепким, а так, самую малость. Его дружки встретили нас не очень-то весело.

— Нальем студентам? — спросил Володька.

— На хрен нищих бог послал, — сказал один. — Самим не останется.

— Мы непьющие, — сказал я.

— Ну вот и хорошо. Рыбкой угощайтесь. Домашнего копчения рыбка.

Что ж, в тот вечер мы были рады и рыбке… Мы ели копченых лещей и слушали, о чем Володька разговаривал с дружками. Мы здесь были чужими, приехали-уехали, прости-прощай, нас уже как бы не замечали и поэтому не стеснялись. Мы слушали, как надо объегоривать дачников, которые снова начали появляться в этих местах, и какие цены будут на рыбу в Ленинграде зимой, и что самый дорогой Кузнечный рынок — вот туда и надо ездить. Плотва или подлещик, которых здесь сдают по восемьдесят копеек за килограмм, в декабре на рынке пойдут по двадцать рубликов, и то будут рвать — будь здоров! Конечно, можно торгануть и оптом, и адресочки нужных людей имеются, и никаких тебе забот и хлопот, но  к у п ц ы  дают по десятке, сволочи, как сговорились. Сажать таких надо! Как думаете, студенты?

— Противно, — сказал мой товарищ. — Озверели вы здесь со своей рыбой.

— Озвереешь, — усмехнулся Володькин дружок. — А тебе что, культура нужна, да? Мы эту культуру во повидали в Европах! У тебя квартира есть? А у меня вот — четверо по лавкам в одной комнатухе.

Я подумал: зря этот разговор. Два шага до драки. А это нам было совсем ни к чему. Самая пора уходить. Я поднялся первым.

— Погоди, — остановил меня Володька. — Куда вам торопиться-то? И обижаться тоже нечего. У людей, можно сказать, ни кола ни двора, все, можно сказать, война отобрала — чего ж обижаться-то?

— А у других не отобрала? — сказал, тоже поднимаясь, мой товарищ. — Ну, которым вы плотву по двадцатке… Вот и получается, что одни продают, скажем, коврики, а другие покупают.

— Так, — сказал Володька, бледнея. — Так. Значит, коврики… Ковриком меня тыкнул, значит?

До драки оставалось уже не два, а один шаг.

Но тут я увидел, что Володькин взгляд переметнулся: он глядел мимо нас или даже как-то сквозь нас — никогда еще я не видел такого взгляда, который, казалось, можно было потрогать руками. Мы обернулись: в чайную вошла женщина.

Пожалуй, сейчас, многие и многие годы спустя, я могу увидеть ее с той же отчетливостью, что и тогда: ее длинное шелковое платье с прямыми, подложенными по тогдашней моде «плечами», и лакированные лодочки — «лакиши», как их называли в ту пору, и высоко взбитые крашеные волосы, и главное и такое неожиданное — два ордена на платье, Отечественной войны и Красная звездочка.

Она была некрасива, худа, и все-таки было в ней что-то, что заставило меня замереть. Все, кто был здесь, уже махали ей руками, кричали: «А, королева! Привет, королева!», «Сначала мою давай, королева, сегодня я праздничный!» Парнишку, который нес за ней аккордеон, я заметил позже, когда женщина, улыбаясь густо накрашенным ртом, прошла в самый конец чайной. «Землянку» давай!» — кричал кто-то. Голоса уже перебивали друг друга: «Платочек!», «Ямщика», королева!». Женщина вынула из чехла аккордеон, должно быть дорогой, потому что он так и отсвечивал перламутром.

Улыбаясь всем и никому, она начала играть, склоняя к аккордеону голову, словно прислушиваясь, что делается там у него внутри. Играла она, сколько я понимал, не очень-то здорово, средненько, но здесь, в набитой подвыпившими рыбаками чайной, и эта музыка, и эта женщина с двумя орденами на шелковом платье могли показаться либо чудом, либо нелепостью. Все-таки скорее чудом, потому что за нашим столом разговоры оборвались сразу и будто бы вовсе не было той злости, которая вполне могла обернуться дракой.

Она играла и «Синенький платочек», и «Землянку», и кто-то подтягивал, подпевал, и в этой грязноватой бедной чайной что-то уже менялось, становилось если не уютнее, то душевнее, что ли…

— Мелодичная женщина! — сказал Володька.

Я видел на ее висках капельки пота. В чайной было жарко и душно. Володька помахал рукой, и женщина, положив аккордеон на табуретку, пошла к нам. Володька суетливо освобождал ей место, сдвигал на край стола стаканы, спрятал под стол недопитую бутылку с самогоном, а один из его дружков уже шел от стойки с кружками пива в обеих руках.

— Здравствуйте, — сказала она, садясь. — Это и есть ленинградские студенты?

— Они самые, — нехотя, как мне показалось, ответил Володька.

— Вы из какого института? — спросила она.

— Из университета, — ответил я.

Володька пододвинул нам кружки.

— Лида, — назвала она себя. — А по-местному — королева салачьего флота. Ну, как вам у нас?

— Роскошно! — сказал мой товарищ. — А у вас что — «Скандали» или «Сопрани»?

Лида засмеялась. У нее был хрипловатый голос, и смех тоже оказался хрипловатым, неприятным, — казалось, она вот-вот зайдется кашлем от смеха.

— «Сопрани» нам с тобой во сне не снилось, — сказала она моему товарищу. — У меня «Хохнер», трофейный. Ребята перед демобилизацией подарили. Еще в Венгрии…

— «Сопрани» двадцать шесть кусков тянет, — угрюмо сказал нам Володька, — а ее «Хохнер» четыре.

Лида чуть заметно поморщилась: должно быть, ей тоже было неприятно, что Володька все переводит на деньги.

Мы пили пиво, и Володька сбегал к стойке еще два раза, потому что Лида хотела поговорить именно с нами, со студентами, и теперь все переменилось за столом: мы говорили так, будто никого, кроме нас — ее и двух студентов, — здесь не было. Остальным, в том числе и Володьке, разрешалось только слушать и угощать нас пивом. Так захотела королева!

Она поднялась — ей надо было играть. Когда она отошла, Володька нагнулся ко мне и тихо сказал:

— Вот что, студент. Договоримся сразу — к Лидке не липнуть. Понял? У нас тут закон.

— Какой закон? — все-таки не понял я.

— Да вот такой, — неясно ответил Володька, но в его голосе была угроза, и я подумал, что, конечно, мы не будем липнуть к Лидке. У нас в университете были свои девчонки.

Но часу в двенадцатом Лида, положив свой «Хохнер» в футляр, снова подошла к нам и сказала:

— Ну что, студенты? Проводите меня?

— Я провожу, — сказал Володька, вставая. Они поглядели друг другу в глаза, и Володька снова сел. Казалось, Лида просто толкнула его взглядом на стул.

— Конечно, проводим, — сказал я и кивнул на своего товарища. — Заодно он и вашу гармошку отнесет. Жаль, что здесь такси нет.

— Чего нет, того нет, — засмеялась Лида. — А в Ленинграде что — все еще «дерево-клей-вода» бегают?

— Бегают, — кивнули мы. По Ленинграду в ту пору ходили такси — маленькие немецкие ДКВ, которые кто-то окрестил «дерево-клей-вода».

Мы вышли ка ночную темную улицу поселка. В окнах домов тускло горели керосиновые лампы. Ветер дул с залива, и сразу стало зябко. Я предложил Лиде свою куртку, она подставила плечи, и я накинул на них куртку. Почему-то мне было приятно, что она идет в моей куртке.

Лида жила в маленькой комнате нового дома, в котором был медпункт. Там же, в медпункте, она и работала фельдшером. Работы у нее было мало: за все лето одни роды, два перелома, ну и еще пацанов водят с расквашенными коленками и носами.

— Сплюньте, — сказали мы.

А в прошлом году было просто какое-то наваждение. Трое мальчишек нашли мину и подорвались. По пьянке случалась и поножовщина. Одна дурища накормила семью ложными опятами — едва откачала всех. Потом по ребятишкам пошла гулять скарлатина, и Лида моталась между райцентром и поселком.

Она рассказывала нам об этом — о своей работе, о скарлатине и прочем — незаметно, как бы между делом накрывая на стол, но нас трудно было надуть. Мы слушали и старательно отводили глаза от масла и сыра, горки яиц на тарелке, и конфет, и колбасы. Здесь было так много всего, что, казалось, Лида заранее знала, что сегодня у нее будут гости-студенты, еще не получившие зарплату, и приготовила все это специально для нас. Даже дрова были положены в плиту заранее и вода налита в чайник.

Мы отворачивались от стола, мы внимательно слушали ее, но и ее тоже нельзя было надуть.

— Налетайте, ребята, — сказала она. — Кто при рыбе живет, тот уж не пропадет.

Мы ели, а она рассказывала, что сама-то она ленинградская. Кто из нас повезет завтра рыбу? Она даст адрес — надо отнести посылку матери и сыну. Ее сыну. У нее сын фронтовик. Как это — какой фронтовик? Обыкновенный, на фронте сделала… Вы что же, мальчики, думаете: бабы на фронте бабами не были? Вон, — кивнула она на фотографию мужчины, висящую над кроватью, — это ее муж, гвардии майор, погиб в сорок пятом на Балатоне.

Она сказала об этом спокойно, без тени печали, и я подумал, что муж — не муж, а нам незачем лезть с расспросами, и завтра мой товарищ повезет в Ленинград рыбу и отнесет посылку.

Сама Лида не ела ничего, только курила, стряхивая пепел в желтую, наискось обрезанную гильзу от снаряда.

При свете керосиновой лампы я не сразу увидел и узнал коврик, тот самый, из моего детства, несколько дней назад проданный Володьке на толчке возле Обводного канала за восемьсот рублей. Коврик лежал на полу. Очевидно, я слишком долго глядел на него.

— Чего не ешь? — спросила Лида.

— Володька подарил? — спросил я. — Ну ты и живешь, королева!

— Живу, — усмехнулась она крашеным ртом. — А ты что ж это, в упрек мне, что ли? Ничего, валяй, я привычная, не такое от людей слышала.

Она все курила, щурясь от дыма, и смотрела на меня спокойно, пожалуй даже насмешливо, словно любуясь тем, что смутила меня. Она-то хорошо видела, как я смутился.

— Ну вот, — сказал за меня мой товарищ. — Сразу и в бутылку полезла. Что у вас за народ — слова не скажи…

— Ладно, извините, если что не так, — сказала она, давя в гильзе окурок. — По привычке когти выпустила.

Я посмотрел на ее руки — у нее были короткие некрашеные ногти.

— Зря, — сказал я.

— Приходится, — снова усмехнулась она.

Должно быть, ей очень хотелось выговориться незнакомым людям. Ничем другим я не мог объяснить себе, почему она начала рассказывать, как приехала сюда, поближе к рыбе, и как ее сразу возненавидели поселковые бабы, потому что мужики потянулись к ней как голодные коты на колбасу. Липли, захаживали на огонек — с водочкой, конечно, а то и с привозным из Ленинграда ликерчиком, с разными подходцами, даже с предложениями, чтоб только не в загс, баба-то одинокая, свободная… Начала играть по вечерам в чайной, еще хуже стало — совсем мужики дошли! Что ни вечер — до драки: кому провожать… Бросила ходить. Так они даже делегацию прислали, даже зарплату предложили, чтоб приходила и играла. Вот тут-то она и взвилась на дыбы. «Что ж, — сказала, — вы, кобели, делаете? Думаете, к вам сюда шлюха приехала? Если я фронтовичка, так со мной все дозволено? И ордена у меня за то, что я там по рукам ходила?» Те обалдели — какая фронтовичка, какие ордена? Вот тогда-то она и явилась в чайную с орденами. Все! Как ножом отрезала! Это уже потом ей медсестра доложила, что между мужиками был уговор — к фельдшерице не вязаться, а если кто полезет, пусть пеняет на себя.

— А Володька? — спросил я.

— Что Володька? Сначала тоже предлагал… по-соседски. А теперь главный телохранитель.

Она не договорила. Она и так-то рассказала нам слишком много. Так кто из нас завтра едет в Ленинград? Сейчас она запишет адрес и сварганит посылочку.

Есть нам больше не хотелось.

Из Ленинграда мой товарищ вернулся не один. Я не знал парня, который приехал с ним. Высокий, черный, как южанин, с черными диковатыми глазами и тяжелым, висящим подбородком. Знакомя нас, мой товарищ сказал, что это его сосед по дому, Колька Ломакин, работает на Металлическом, а сейчас в отпуске — чего ж не подзаработать, если можно? Мы потеснились в нашей землянке, устроили Ломакину лежанку и пошли к Лиде: ей было письмо от матери и десять пачек «Беломора». Пришлось подождать, пока она делала перевязку орущему пацану, брякнувшемуся с велосипеда. Велосипед стоял тут же, в прихожей медпункта, и, пока пацан блажил, Колька пытался сделать из «восьмерки» снова обыкновенное колесо. Лида вышла к нам, вытирая перепачканные йодом руки, мы отдали ей письмо и папиросы, а Ломакин сказал:

— Курить вредно.

Он даже не поднялся с корточек и только мельком взглянул на Лиду, продолжая гнуть обод.

— А вы всегда говорите так скучно? — спросила Лида.

— По обстоятельствам.

— Скудость ума, — сказала Лида. — Очень трудно вылечивается. Не пробовали?

— Постараюсь к вам за помощью не обращаться, — отозвался Ломакин. — Я вам и клизму не доверил бы, наверно. Одна такая лечила больного от желтухи, тот помер, оказалось — китаец.

— Очень остроумно, — сказала Лида и ушла в комнату к доплакивающему пацану.

Нам еще надо было зайти в контору, договориться о работе для Ломакина, потом пришли боты, и мы таскали ящики с рыбой, и только вечером отправились в чайную. Должно быть, мой товарищ уже успел рассказать Ломакину о Лиде. Мы шли в чайную, и вдруг, ни к кому не обращаясь, Ломакин сказал:

— Слабаки здесь живут, петушки недоросшие.

— Не по́нято, — сказал я. — Это ты о чем?

— А о том, что вы в своей землянке спать будете, а я у этой врачишки под бочишкой.

— Брось, — сказал я. — Не на такую нарвался. И ребята тебе за нее бока намнут, как пить дать.

Он не ответил.

Там, в чайной, все повторилось: вошла в шелковом платье Лида, и сразу раздались приветственные голоса, и просьбы сыграть именно «мою любимую», и первые звуки ее аккордеона — «Милая глупая песня, что ты волнуешь меня…». Но теперь мы сидели уже за  с в о и м  столом, и на свои купили бутербродов и пива, и были равными со всеми, равными до того, что я тоже крикнул Лиде: «Одессита Мишку!» — хотя черт его знает, зачем мне это понадобилось. Просто тогда все пели про одессита Мишку, вот я и крикнул.

Но вдруг она стала играть что-то совсем другое, я не знал — что, и мой товарищ изумленно сказал: «Шопен, елки-моталки! Седьмой вальс». Почему ей взбрело в голову играть этот вальс, да еще кружась меж столиков? Ломакин сидел, отвернувшись, потягивая пиво и вгрызаясь зубами в вяленую плотву. Казалось, он даже не слышал, что здесь кто-то играет на аккордеоне. Но я-то знал, что это была игра. «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Пока он играл по правилам, но, видимо, мои слова прошли у него мимо ушей, и мне было противно, что я присутствую при этой игре. Мне казалось, что сейчас я в чем-то предаю Лиду. Ладно, — подумал я. Потом подойду к ней и все расскажу об этом Ломакине.

В одиннадцать буфетчица крикнула, что пора закрывать. Ломакин прихлопнул ладонями по столу и сказал, снова ни к кому не обращаясь:

— Ну, хорошо.

— Брось, Колька, — повторил я. — Не будь свиньей, честное слово.

— Тихо, мальчик, — сказал он, вставая.

Я смотрел, как он подходит к Лиде, кладет в футляр ее «Хохнер», как пропускает ее вперед, что-то говорит… Я смотрел, как из-за дальнего столика поднимается со своими дружками Володька. Я опоздал поговорить с Лидой до всего этого, но мы еще могли успеть…

Впереди шли Ломакин и Лида, за ними — Володька со своей ватагой, а за ними — мы. Возле медпункта Лида отобрала у Ломакина свой аккордеон и пошла к крыльцу одна. Ломакин двинулся навстречу Володьке. Четверо парней и Ломакин сходились медленно, но это только казалось так. Мы побежали и снова не успели — Ломакин лежал на земле, закрывая голову руками, четверо стояли над ним. Я схватил Володьку за плечо и рванул на себя.

— Ты-то чего? — удивился он. — Я же предупреждал, что у нас закон.

Мой товарищ помог подняться Ломакину. Лицо у него было разбито в кровь, кровь стекала на белую рубашку.

— Сволочи, — сказал Ломакин. — Четверо на одного…

— Я тебя один бил, — скучным голосом отозвался Володька. — Слушай, ну, по-человечески, по-нормальному тебя прошу — не вяжись ты к Лидке. Плохо ведь кончится.

И вот тогда, откуда-то сбоку, словно вынырнула из темноты Лида, увидела разбитое лицо Ломакина и крикнула Володьке:

— Убирайся! Слышишь — убирайся, я тебе не вещь. Убирайся, все убирайтесь, видеть вас не хочу!

— Лида! — сказал Володька.

— Уходи, я говорю!

Подняв Колькину руку, она перекинула ее за свою шею и повела Ломакина к крыльцу. Его пошатывало. Мы стояли и глядели им вслед.

— Ты не сердись, — сказал я Володьке. — Мы его тоже предупреждали. Так что все в порядке, мужики.

Ломакин пришел в землянку через полчаса и, не раздеваясь, лег на топчан. Мы ни о чем не спрашивали его, мы молчали. Мы молчали и утром, уходя на работу — грузить рыбу. Когда мы вернулись, Ломакина уже не было. Должно быть, уехал в Ленинград, и я думал, зачем он вообще приезжал сюда? Выпить «маленькую», приволокнуться за незнакомой женщиной, схлопотать за это по морде — стоило ли махать ради этого за сотню километров да еще во время отпуска?

На следующий вечер Лида не пришла в чайную, не было ее и через день, и через два. Я пошел в медпункт. Лида была там, сидела и читала, положив книжку на подоконник.

— Королеве привет! — бодро сказал я. Она подняла голову и поглядела на меня.

— Тебе что — от головной боли или слабительного?

— По-моему, ты сама заболела. Или хандра, иль русский сплин?

— Господи, — вздохнула она. — Кончите ли вы ходить сюда? За что человека изувечили?

— Погоди, — сказал я. — Давай разберемся. Во-первых, не изувечили, во-вторых, не мы, в-третьих — закон.

— Закон? — взвилась она. — Ах, закон! И ты, значит, туда же! Закон! Так что ж, по вашему закону меня и проводить, никто не имеет права? Пошли вы все…

Она выбежала из комнаты, а я стоял и думал, за что же это досталось и мне? Но долго думать у меня не было времени — вот-вот должны были вернуться мотоботы, и надо таскать рыбу, рыбу, рыбу, проклятую рыбу, возле которой не пропадешь…

В тот вечер Лида снова не пришла в чайную, а потом оказалось — взяла отпуск и уехала в Ленинград, к матери и сыну.

Больше я ее в поселке не видел.

Встретил я ее снова уже в Ленинграде. Зимой, накануне сессии, на одной из последних лекций мой товарищ, тот самый, с которым я ездил на заработки, передал записку: «Сегодня приходи ко мне. К. женится на Л., звали нас». Я ничего не понял — какой К. на какой Л.? Во второй записке было: «Ты абсолютный дурак. Поясняю: Колька Ломакин на Лиде — королеве салачьего флота. Усек? Велено доставить и тебя, как свидетеля романа». Я ошалело глядел на товарища, сидевшего несколькими рядами позади меня, он улыбался и кивал, а потом развел руками, что должно было означать: вот так-то, дорогой мой! Вот тебе и королева! И когда же кто-нибудь поймет этих женщин?

Что ж, мы были молоды тогда, тридцать с лишним лет назад, и не понимали многого, в том числе и женского одиночества, да еще оберегаемого целым поселком…

АЛЕША ПЕТРОВИЧ, СЫН СЕРЖАНТА

Никогда и нигде я не видел такой рыбалки, как на этом большом озере. Что из того, что добираться сюда из Ленинграда нужно двенадцать часов — поезд, автобус, и наконец вот оно — озеро…

Год за годом я ездил сюда в редкие свободные дни и, каюсь, не завел здесь знакомых. Время всегда поджимало меня, впору было просидеть день на озере и — домой. Зато каждый раз я подолгу стоял перед белым обелиском у дороги, обелиском с красной звездочкой и двадцатью шестью фамилиями на мраморной доске — вся застава, не отступившая в сорок первом…

В тот приезд мне не повезло. Видимо, менялась погода, и рыба не брала. Не брала, хотя у меня устала рука и уже три блесны на вечные времена остались ржаветь, зацепившись за коряги на дне озера. Шальная рыба выскакивала из воды. От ее всплеска кругами шли волны, доходили до камышей, и те отвечали на всплеск легким покачиванием. Мне показалось, что однажды дернулся поплавок на одной из удочек, но нет, это стрекоза села на него, трепеща слюдяными крылышками и удивленно выпятив лиловые глаза.

Даже презренная плотва обходила моих червей, великолепных червей на великолепных крючках домашней закалки! Мне было бесконечно жаль убитого на дорогу времени, потерянного сна, даже этих трех «байкалок» по тридцать две копейки каждая, а пуще всего не хотелось дружных насмешливых вопросов дома о том, сколько десятикилограммовых сорвалось с моего крючка.

Вот тогда-то и появился он, мальчишка с перемазанными землей руками, ржавой консервной банкой и видавшим виды березовым удилищем. К удилищу был привязан кукан; на нем болталось несколько крупных окуней.

— Клюет? — деловито спросил он.

Я молча пожал плечами — жест, означающий все, что угодно, кроме отрицания.

Мне показалось, что мальчишка хочет оправдать мою неудачу, и спросил его в свой черед:

— Ну, а как же ты? Смотри, сколько наловил.

Мальчишка посмотрел сначала на кукан, потом снова на меня.

— Да это я так, Муське. Вот вчера у меня щука схватила — еле вытащил. Кило на семь. На жерлицу.

Я улыбнулся. Сколько раз мне приходилось слышать такие рассказы, и я всегда прощал рассказчикам это желаемое, которое они, веря сами себе, яростно выдавали за действительное. Я только подивился тому, как рано начинает действовать этот непременный спутник большинства рыболовов — «А я вот такую однажды…». Но мальчишка, казалось, не заметил моей улыбки. Он рассматривал спиннинг, зеленую жилку, блесну, и я угадал, чего он хочет. Впрочем, он тут же спросил:

— Дяденька, а вы мне дадите разок кинуть, а?

Глаза у него были не жадные, а молящие, и вместе с тем была в них уверенность, что дяденька наверняка скажет: «Ну, ты еще мал» — или еще что-нибудь в этом роде, что обычно говорят взрослые детям.

Но я разрешил.

Он осторожно взял спиннинг и повернулся к воде.

Я все еще улыбался, представляя себе, как такой шкет попытался бы вытянуть семикилограммовую щуку, которая ростом с него самого. Я разглядывал его застиранную до неопределенного белесого цвета рубашку, загорелую шею, на которой темнели сливающиеся веснушки, и тонкие, в цыпках, руки, и большую, не по голове, фуражку с зеленым верхом…

Мальчишка размахнулся; спиннинг, свистнув, описал полукруг, и блесна упала в воду метрах в десяти. Я посмотрел на катушку: вокруг нее плотно замоталась леска. Черт его знает, почему я не спросил мальчишку, умеет ли он обращаться со спиннингом? Пяток окуней на его кукане, очевидно, и были причиной моей излишней доверчивости…

— Ну вот — перебежка, — досадливо сказал я. — Теперь час придется бороду разматывать.

Мальчишка был растерян. Он отдал мне спиннинг и сказал:

— Я помогу вам, я сам размотаю. А щуки здесь нет, ее вон где надо ловить. Пойдемте покажу.

Мне было не до щук. Я долго разматывал жилку, ругая все на свете: и эту рыбалку, и мальчишку, и жилку, которая так запутывается, что хочется плюнуть и вырезать десять метров сразу.

Когда же я снова мельком посмотрел на мальчишку, то увидел, что он плачет.

— Ты чего? — удивился я.

— Ругаться будете, — всхлипнул он.

— Ну не реви, — смутился я. — У меня тоже так бывало. Пойдем, покажешь, где твои щуки берут.

Он бежал впереди меня, то и дело оборачиваясь и цепляясь своим удилищем за ветви деревьев. По пути он подобрал палку и теперь успевал сшибать кусты крапивы! Надо полагать, его война с этим растением была давней и лютой.

Мы вышли на поле и сразу словно бы окунулись в оглушительный птичий гомон.

— Жаворонок, — сказал мальчишка, поднимая голову. — Ишь ты как?.. Маленький-то маленький, а голос у него… Слышите?

Он сказал это с необыкновенной теплотой и удивлением перед птахой, которая звенела где-то на недосягаемой высоте, славя весну. Мне показалось, что где-то я видел уже или представлял себе такую картину и такие слова. Быть может, читая Алексея Кольцова, я видел его таким же вот мальчишкой, любовно прислушивающимся к звукам «природы милого творенья».

И моего спутника тоже звали Алексей, Лешка.

— А по батюшке как? — спросил я.

— Петрович.

— Ну, Алеша Петрович, если не наловим рыбы, придется мне твою щуку забирать, — пошутил я.

Он растерянно улыбнулся.

— А ее мамка сегодня чистить будет.

Это было сказано так всерьез, что я и на самом деле усомнился в правильности своих подозрений.

— Я шучу, — сказал я Алеше Петровичу. — Конечно, сам постараюсь наловить. А ты, значит, здесь с родителями живешь? Отец что — в совхозе работает?

— Нету у меня отца, — ответил мальчишка, сбивая палкой голову очередному крапивному кусту. — На войне убили.

Я снова смутился: такие вопросы грубы и делают больно. Надо было заговорить о чем-то другом, и я спросил, в каком он классе учится.

— В третьем.

— Сколько же тебе лет?

— Одиннадцать.

И мне сразу не понравился Алеша Петрович. Отец, погибший на войне, окончившейся тридцать с лишним лет назад, и его одиннадцатилетний возраст никак не вязались друг с другом. Я уже пожалел, что иду с ним. И зачем только нужна была ему эта ложь?

— Знаешь что? — сказал я ему. — Я сам дальше пойду.

— А мы уже пришли. Вон в этой заводке попробуйте.

Я спустился к широкой заводи, размотал жилку и начал забрасывать блесну. Рука у меня была словно чужая, и, может быть, поэтому я не сразу почувствовал, как после пятого или шестого заброса что-то сильно рвануло леску, а верхушка удилища изогнулась. Я лихорадочно начал выводить рыбу.

Щука шла тяжело, отчаянно мотая из стороны в сторону и норовя уйти на глубину. Наконец она показалась вся. Сачком я выбросил ее на берег и тогда увидел торжествующего Алешу Петровича.

— Кило на два! — кричал он, улыбаясь широким ртом. — Да вы еще бросайте, еще!

Это был ненужный совет. Едва вытащив из пасти щуки блесну, я оставил добычу на попечение Алеши Петровича, а сам снова отвел в сторону спиннинг…

Через час три щуки присоединились к первой. Алеша Петрович аккуратно нанизал их под жабры на ветку — получился внушительный кукан. Только тогда я почувствовал, что устал.

Удача притупила появившееся было ощущение недоверия к моему спутнику. Я сказал ему, что хотел бы пройти в село, купить молоко. Он засуетился.

— Так к нам и пойдем. Мамка в утро доила.

В доме, куда он привел меня, было пусто. Мать Алеши Петровича была на ферме — по дороге он успел мне рассказать, что мать у него доярка и что с утра до вечера пропадает со своей «группой».

Я стоял в комнате, отделенной от всей избы невысокой перегородкой, Алеша Петрович, схватив банку, куда-то исчез, а я стоял и смотрел на большой таз, в котором лежала, свернутая кольцом, огромная щука.

— Мамка сейчас придет! — кричал мне откуда-то Алеша Петрович. — Вон она рыбину выставила — значит, к соседке пошла или в сельпо, скоро вернется. Вам литр или пол?

— Пол! — крикнул я в ответ.

Я все смотрел на эту чудовищную, похожую на крокодила, щуку, на ее мутные, остановившиеся холодные глаза, и неприятное, даже, пожалуй, гнетущее чувство собственной несправедливости заставило меня покраснеть. Я сам знал, что краснею. Потом, когда Алеша Петрович принес мне молоко, я спросил, кивнув на щуку:

— Здорово она тебя помотала?

— Ух, здорово! Вон — шнуром палец полоснула, стерва.

И он показал мне большой (такой еще маленький!) палец со свежей ссадиной.

Я разре́зал булку, достал колбасу и протянул половину Алеше Петровичу.

— До свадьбы заживет. Давай подкрепляйся. Опять со мной на озеро пойдешь?

Он замялся и протянул:

— Н-е-е-ет. Мамка велела к тетке съездить.

— Ну, значит, будь здоров. Получай за молоко — двадцать копеек.

Он взял деньги, повернулся к старомодному пузатому комоду, на котором стояли слоники, вазочки и фотографии в цветных рамках, и, выдвинув ящик, сунул монету куда-то на самое дно.

Я посмотрел на фотографии: какие-то женщины, какие-то мужчины с напряженными лицами. Военных не было.

В это время и вошла мать Алеши Петровича. Словно стремясь оправдать появление в доме постороннего человека, он скороговоркой объяснил, что я зашел купить молока, дал двугривенный и что деньги лежат в комоде. Потом, так же торопливо крикнув: «Я к вечеру буду», — он выскочил, не попрощавшись, и я видел, как за окном мелькнула его, наползающая на уши, зеленая пограничная фуражка.

— Какой он у вас… стремительный, — улыбнулся я.

— Да уж, — устало согласилась женщина. — Вы сколько ему денег дали?

— Двадцать копеек.

— За пол-литра-то? Надо пятнадцать. А насчет Лешки это вы верно сказали — стремительный. Вы с озера? Вон он вчера какую страшилу приволок. Кормилец…

Она улыбнулась хорошей, ласковой улыбкой, и я понял, что разговорчивой она стала потому, что я похвалил ее сына…

— Да, славный паренек, — согласился я. — Значит, помогает? Трудно вам без отца-то, конечно?

— Да как сказать… Муж-то меня в положении бросил. А сейчас ничего — и парень вырос, и работа у меня хорошая, и заработок.

Я не уходил, мне надо было все выяснить до конца.

— Вы знаете, Лешка говорит, что его отец…

Она перебила меня. Да, там, на обелиске, шестая фамилия сверху — Иванов Петр, сержант. А у Лешки отчество — Петрович и фамилия — Иванов, вот он и придумал себе отца.

— Должен же быть у человека отец, — тихо сказала женщина. — Пусть хоть такой, убитый. Я его пока не разубеждаю, Лешку.

Она заторопилась, видимо сообразив, что сказала чересчур много лишнего незнакомому человеку. Я попрощался с ней и ушел на озеро — долавливать своих щук. Позади раздавался высокий голос, созывающий кур: «Цып-цып-цып…»

* * *

Я увидел его снова в селе, когда ожидал автобус. Но сначала я увидел не его, а пограничный наряд, возвращающийся на заставу. Солдаты остановились возле обелиска, повернулись к нему и застыли. Вот тогда и появился Алеша Петрович. Он встал рядом с солдатами и тоже застыл, как они.

Все, кто ждал автобус, замолчали; вдруг кто-то негромко сказал: «Каждый вечер сюда приходит. Ждет, когда солдаты появятся…» Солдаты пошли дальше, и Алеша Петрович двинулся с ними, чуть забегая вперед и заглядывая им в лица. Я не слышал, о чем они разговаривали. На повороте солдаты по очереди пожали Алеше Петровичу руку, прощаясь с ним уважительно и серьезно, как и положено прощаться с сыном сержанта-пограничника, погибшего на войне.

ДУРАК ГРИШКА

За отцом пришли утром, когда он собирался на работу. Позвонили; дверь открыл Гришка; на лестничной площадке стояли двое в штатском, милиционер и дворничиха, строгая и презрительная, как икона. Был обыск. Обэхээсовцы нашли мелочь — кой-какое золотишко и рублей восемьсот деньгами. Основное, как сказал один из штатских, отец, очевидно, успел припрятать.

Это было так страшно и так мучительно стыдно, что поначалу Гришка отказывался верить во все происшедшее. Золото и пачка денег на столе потрясли его. В доме всегда чего-то не хватало, он донашивал перешитые отцовские брюки и пиджаки, на день ему выдавалось по тридцать копеек, и отец любил повторять, что он не ворует, как другие. Да черт с ними, штанами! Гришка готов был ходить в рваных, лишь бы не этот позор, который враз, вдруг, неожиданно свалился на семью, и волей-неволей пришлось поверить в то, что отец — вор и порядочная сволочь.

Потом милиция нашла и то, что отец припрятал! Об этом даже написали в «Вечерке», на последней странице, под заголовком «Подпольный миллионер». На суд Гришка не пошел; пошла мать. Гришка сидел дома, ждал ее, все время ставил на плиту чайник, чтобы мать сразу же поужинала и легла. Она вернулась, черная, с невидящими глазами, и не стала ужинать.

— Ты знала про все это? — спросил ее Гришка.

— Да.

Мать тоже показалась ему совсем чужим человеком, и он понял, что она переживает не потому, что отца посадили надолго, а потому, что все нашли, и ей жалко не отца, а деньги и золото, так просто уплывшие из рук. Мать, не стесняясь, плакала и говорила, что они теперь нищие, обстановку опишут, за кооперативную квартиру доплачивать нечем, короче говоря — хоть в петлю. Гришка смотрел в окно и, не слушая ее, думал: хорошо, что скоро идти в армию. Все-таки на два года он уедет куда-нибудь подальше от всего этого позорища, а там будет видно.

Но случилось непонятное: в армию его не взяли. Медицинская комиссия зарубила его вчистую. У него оказалась гипертония, сто восемьдесят на сто десять. Врач несколько раз измерял ему давление, и каждый раз выходили эти сто восемьдесят на сто десять.

Он не мог вернуться домой. Еще вчера он испытал облегчение от того, что увезли мебель, ковры, и в квартире стало просторно, пусто и глухо. Но сегодня он не мог вернуться, потому что по квартире, как тень, ходила мать и, протягивая руку, словно бы дотрагивалась до невидимого холодильника, незримой «хельги» или горки с хрусталем. Ему было непонятно, как можно жалеть вещи и страдать, расставаясь с ними.

Он сидел в сквере и думал, что отец и мать все-таки сделали для него доброе дело, когда держали в черном теле. Во всяком случае, они, быть может сами того не подозревая, приучили его равнодушно относиться к барахлу. Их жадность обернулась для Гришки своей противоположностью. Забавно! Вчера он сам помогал выносить из квартиры «хельгу» — полированный гроб с золотыми завитушками.

В техникуме, конечно, знали о том, что Гришкин отец — подпольный миллионер, и на него самого косились как на сообщника. Гришка замечал эти косые взгляды, хотя прямо никто ничего ему не говорил. Но когда он спросил Галку Сергееву, ту самую Галку, с которой дружил вот уже год и целовался в подворотне, — когда он спросил ее, пойдут ли они сегодня в кино, она отказалась, отводя глаза. Этого было достаточно. Он перестал ходить в техникум. А теперь его не взяли в армию.

Предки наградили его редкой фамилией — Буслыго, — и в райкоме комсомола спросили сразу, уж не родственник ли он тому, подпольному… Он вспыхнул и сказал: да, родственник! Завотделом, девчонка, дурища, сообразила все-таки, что к чему, и сама залилась краской.

— Так чего тебе нужно?

— На стройку куда-нибудь. Только подальше. К черту на рога. Вот сейчас все время про Абакан — Тайшет пишут.

Девчонка-завотделом покусала губы, забрала его документы, велела зайти завтра, и уже через неделю Гришка Буслыго ехал, куда и хотел — к черту на рога…

* * *

Все это он видел впервые: тайгу, синие сопки, оленя, одурело выскочившего из тайги, узенькую и прозрачную речку, в которой серебристыми стрелками метались хариусы. В Тайшете собирали бригаду — строить таежный поселок. Он попросился в эту бригаду, и ушел с ребятами в тайгу, тащил на себе пилу «Дружба», рюкзак с личным и общественным скарбом, и даже не думал, что у него давление сто восемьдесят на сто десять. Впереди колонны шагал Король — рыжий мерин, навьюченный палатками. Сверху палаток был положен котел, в котором они будут варить кашу с консервированной тушенкой и макароны. Больше у них на первое время ничего не было.

Они расчищали место для поселка, «растаскивали» тайгу, с рассвета до заката, весь световой день. Ни один профсоюз не разрешил бы такой работы, а они вкалывали, потому что к зиме должны были поставить шесть бараков, столовую и склад.

Их было двадцать три человека, все парни, ни одной девчонки. Бригадир наотрез отказался взять с собой хотя бы повариху на котлопункт. Бригадир был строгий, неразговорчивый парень, бывший матрос, и многие из ребят даже не знали его настоящей фамилии, а звали вот так — Матрос. Так вот, Матрос не взял с собой ни одной девчонки — боялся, что вместо работы начнется кобеляж, а сварить кашу — дело нехитрое и для парня. Кашу им варил Володька Папаригопуло, и, если его ругали за кашу, он цокал языком и качал головой: «Нехорошо меня ругать, братцы! Все-таки я единственный грек на всей стройке!»

В одну из первых же ночей в палатку вперся медведь. Должно быть, пошел к лошади, а вперся в палатку и начал обнюхивать голые Гришкины ноги. Спросонья и в темноте Гришка не сообразил, что к чему, пнул ногой в жесткую шерсть и только тогда, почувствовав неладное, заголосил во все горло. Медведь, отродясь не слыхавший таких звуков, драпанул от греха подальше. Матрос стрелял ему вслед из своей двухстволки — для острастки, пятым номером дроби, да и то, наверно, промазал, потому что ночь была кромешной, без луны. Утром возле палатки нашли здоровенные следы, и к Гришке сразу начали относиться уважительно. Что ни говори, не каждому дано отбиваться от медведя голыми пятками. Только завистник Папаригопуло объяснял, почему медведь полез не к лошади, а к Гришке: тот храпит, как лошадь, вот медведь и подпутал самую малость…

Ни о чем этом он матери не писал. «Жив, здоров, работаю…» С первой же получки он послал ей тридцать рублей. Мать ответила ему плаксиво: «Хотела послать на твои деньги посылку бедному нашему папочке, да не принимают…» Гришка не ответил на это письмо.

У него не было времени на воспоминания или раздумья. Он старался не думать об отце, потому что сама мысль о нем была тяжкой. Все-таки получилось так, что он рассказал обо всем Матросу, зная, что тот не будет трепаться. Матрос только качнул головой и сказал:

— Да уж, не повезло тебе. Мой вот — умер.

И Гришка согласился, что это куда легче, но после разговора ему самому стало легче: человек не может долго носить на себе камень.

Теперь все было хорошо. Он не чувствовал за собой никакой вины. Галина вспоминалась с болью и снилась ночами. Он просыпался, лежал, глядя в темноту, пока не проходила обида и тоска, потом решал, что не на одной Галине свет сошелся клином, найдется другая. Он думал об этой другой, сам еще не подозревая по молодости лет, что от женщины есть только одно лекарство — женщина, и, когда Матрос велел ему ехать на Короле в управление, он внутренне содрогнулся от предчувствия встречи с той, другой, еще неизвестной — той, с которой может познакомиться уже послезавтра.

Матрос, конечно, читал Макаренко, и Гришка тоже читал, и видел в кино. Там Макаренко доверяет бывшему вору привезти деньги. И то, что Матрос послал Гришку за получкой на всю братию, а заодно и сделать на эти деньги кое-какие покупки по личным заказам, было тем выражением доверия, в котором Гришка совсем не нуждался. Его даже оскорбило это распоряжение Матроса. Он поглядел на его квадратную, как на плакате, физиономию, хмыкнул и сказал:

— Значит, доверяешь или проверяешь?

— Дурак, — спокойно ответил Матрос. — Больше некому. Ты скис, я же вижу.

Гришка отошел от него, не желая признать, что он действительно скис, и удивляясь тому, как Матрос изловчился увидеть это. Впрочем, никакого секрета не было. Возле палаток стояли персональные столбы с зарубками, совсем, как тотемы, отгоняющие злых духов. Зарубка означала куб. На Гришкином столбе было меньше зарубок, как он ни тужился. Временами у него болела голова, и тогда его движения становились вялыми, как у сонного. Виновата была гипертония, те самые сто восемьдесят на сто десять.

С этого дня он два раза в месяц ездил за покупками и деньгами, хотя на кой черт в тайге были эти деньги. Только один раз к палатке вышел охотник, и они купили у него все, что было, — два десятка рябчиков по полтиннику за штуку. Папаригопуло зажарил этих недоростков и подал на стол — на пень огромной лиственницы, декламируя Маяковского: «Ешь ананасы, рябчиков жуй…» Ананасов, конечно, не было, но рябчики оказались отменными.

— Ах, — вздыхал Володька, — когда вы приедете ко мне в Сочи, я вас угощу шашлыком. Делается это так. Берешь баранину…

Обычно ему кричали: «Заткнись!» — но теперь, когда все жрали рябчиков, он все-таки сумел прочитать популярную лекцию о приготовлении шашлыка.

* * *

Ни в первый, ни во второй, ни в третий раз Гришка не познакомился ни с кем. Пока что на стройке были в основном мужчины, а если встречались девчонки, то Гришка не мог рассчитывать даже на их любопытство. Ребята шутили, что здесь труднее найти тещу, чем мотоцикл. А ему было одиноко; он не нуждался ни в чем, кроме души, которая могла бы отозваться ему и ответить лаской, без оглядки и сомнений в его искренности.

В конце августа он, как всегда, получил зарплату за месяц, но сверх того премию за прошлый квартал, всякие там колесные и за дальность, и удивился тому, как много денег оказалось сразу. Не у него лично, а вообще. В местном магазине он накупил мыла, одеколона, сигарет — все по списку, кому что, — и решил не ночевать в поселке, а двинуть к ребятам. Все-таки часов пять или шесть он выгадает в пути.

Король знал дорогу, и Гришка ехал, бросив поводья, качаясь в такт шагов этого равнодушного мерина с плешью между ушами. Он отводил ветки рукой, дотрагивался до листвы, словно в этом соприкосновении уже заключалась какая-то, одному ему ведомая ласка, и думал о том, что жаль будет уезжать отсюда. Грибы стояли вдоль его пути несчетным числом — белые, боровики, сотни боровиков, тысячи боровиков! Он вспомнил, что там, в своей ленинградской жизни, он ездил на Карельский перешеек за грибами, и сколько же бывало радости, если удавалось найти штук пятнадцать — двадцать. А здесь Король ступал по боровикам и сшибал грузди, сукин сын! Володька Папаригопуло, тоже сукин сын, отказался варить суп из грибов: «Стану я пачкать котел этими грибами. Ведь что такое грибы? Плесень!…»

Он решил ехать, пока совсем не стемнеет, и развести костер где-нибудь уже возле сопок. Но пока был день, и белки перебегали ему дорогу, поглядывая на него из безопасного отдаления своими бусинками. Потом он увидел барсука, тот хрюкнул и исчез, согнав какую-то большую птицу, и птица рванулась прочь, с гулом по всей тайге. Гришка невольно схватился за двустволку, так испугала его эта сумасшедшая птица, а Король шагал как ни в чем не бывало.

Но когда Король рванул в сторону, Гришка понял, что теперь мерин испугался не зря. Собственно, он понял это позже, потому что грохнулся в густую мшару и увидел только зад мерина, уходящего галопом. В доли секунды осознав весь ужас того, что произошло, он закричал, точно так же, как и тогда, когда медведь нюхал его ноги.

Нет, ружье было с ним. Король унес сумку с деньгами. Кожаная сумка была засунута в рюкзак, где лежали мыло, одеколон и сигареты. Гришка пальнул в сумерки, в тайгу, из обоих стволов подряд — бац, бац! — и, торопливо разломав ружье, засунул в стволы новые патроны. Эхо ответило выстрелам и долго металось по тайге, словно отскакивая от одного дерева к другому. Он звал Короля, бежал, спотыкаясь о корневища, выползшие из-под земли, но тайга отвечала его же собственным голосом, растерянным и жалобным одновременно.

Ночь он провел у костра, все еще надеясь, что Король почует запах дыма и придет. Он боялся оторваться от огня и шагнуть в темень, которая густо залепляла глаза, стоило только отвернуться от костра. Потом он задремывал и пробуждался как будто от толчка. У него болела голова, словно кто-то оттягивал ее назад за волосы.

Когда рассвело, он загасил костер и пошел искать лошадь, но потерял след. Пришлось вернуться к тому же месту, где просидел ночь. Он уже знал, что делать дальше.

Его собственная получка и паспорт лежали в кармане, так что денег хватит. Ружье он сунет в кусты где-нибудь уже возле самого Тайшета.

Не надо было раскисать и рассказывать Матросу свою историю. Он представил себе, что сказал бы Матрос, если б он явился завтра — без Короля и без денег. «Врешь», — сказал бы Матрос. И то, что Матрос испытывал его деньгами в тот, в первый раз, было ясно как день божий. «Ты дождался-таки больших денег», — сказал бы еще, наверно, Матрос и дал бы по морде — так, для порядка, потому что суд судом, а за такое положено бить в кровь.

Бирюсу Гришка обошел стороной, до Тайшета оставалось пятнадцать километров. Он прошел эти пятнадцать километров почти бегом и, только очутившись в городе, немного успокоился. Его хватятся завтра. Завтра он будет далеко отсюда.

Он взял билет на скорый «Владивосток — Москва». Оставалось еще часа полтора, и он пошел в ресторан, съесть чего-нибудь и выпить пива. Столики были заняты, только в дальнем углу сидели три девчонки в брюках и, составив рюкзаки к стене, читали меню: четвертое место пустовало.

Гришка подошел, спросил, свободно ли, и сел. Вдруг одна из девушек спросила изумленно и радостно:

— Вы из тайги?

Он вспыхнул и буркнул — да, из тайги.

— У вас хвоя на куртке, — засмеялась девушка. — Будто вы через чащобу продирались.

Она протянула руку и смахнула хвою с его плеча. Гришка вздрогнул от этого прикосновения. Девушка улыбнулась. Гришка пробормотал, что ничего особенного в этом нет, подумаешь, здесь все из тайги. На самом же деле ему казалось, что все трое уже догадались о том, кто он есть и почему у него на плечах оказалась хвоя…

Торопливо, не поднимая глаз, он съел щи, второе, не разобрав даже вкуса того, что съел. Пиво было теплым и кислым, но он отметил это скорее подсознательно и, торопливо расплатившись, ушел. Ожидание поезда было томительным. И только оказавшись в вагоне, он успокоенно подумал,, что может выспаться. Выспаться — и пока не думать ни о чем. Только бы уехать как можно дальше. Если попутчики спросят, почему он без вещей, надо улыбнуться и ответить, что сдал в багаж. Полотенце есть казенное, а мыло и зубную щетку можно купить на первой же станции.

Но, забравшись на верхнюю полку, он не мог уснуть. Он лежал и плакал от того, что у него был отец, и была заметка в «Вечерке», и что его не взяли в армию, и что никогда не будет в жизни боровиков, стоящих неровными рядами, и белок, перебегающих дорогу. Потом он стал лихорадочно соображать, что к матери ему никак нельзя — арестуют сразу же. И плохо, что в паспорте есть штамп с места работы, и вообще все — хуже некуда. Уж если раскопали, что натворил отец, его-то, неопытного, найдут обязательно, и будет суд, и потом он встретится с папашей: «А, Гришенька, и ты здесь, сынок, хивря?»

Это было страшнее всего из того, что он мог вызвать собственным воображением. Он слез с полки и отправился в тамбур — покурить. Он курил, прикуривая одну папиросу от другой трясущимися руками и чувствуя, как во рту собирается густая, вязкая горечь. Так прошел час, может быть, два — он не знал, сколько простоял в тамбуре.

Какие-то люди иногда проходили через тамбур, должно быть возвращаясь из вагона-ресторана, Гришка словно бы не замечал их, а они его. Но когда открылась дверь и вошел сержант в милицейской форме, Гришка поглядел ему прямо в глаза таким долгим и, как ему самому казалось, равнодушным взглядом, что у милиционера не должно было возникнуть никаких сомнений относительно его честности. Сержант открыл другую дверь — на переходную площадку, — и Гришка окликнул его:

— Товарищ сержант, какая будет первая станция?

Сержант ответил, и тогда Гришка, чувствуя, как холодеет и как у него отнимаются, становясь чужими, ноги, прислонился к трясущейся стенке вагона и сказал:

— Погоди, сержант… Не брал я этих денег, понимаешь? Лошадь понесла…

— Каких денег? — спросил сержант.

— Три тысячи шестьдесят три рубля. Новыми, — ответил Гришка.

— Пойдем-ка, — взял его за рукав сержант. — Пойдем-ка, парень.

Он сам нервничал, сержант, и другой рукой расстегнул кобуру с пистолетом, но Гришка этого не заметил. Он шагнул на этих чужих ногах, и хорошо, что подвернулась рука сержанта, хотя тот сам держал его за локоть, готовый вывернуть в случае чего…

* * *

Лошадь нашли и привели геологи. В рюкзаке лежала кожаная сумка, и в ней три тысячи шестьдесят три рубля как одна копеечка! Бутылки с одеколоном частью побились, и от мерина густо пахло смесью «Шипра» с «Элладой».

Бросились искать Гришку, подняли всех рабочих, вызвали из Тайшета, из угрозыска, проводника с собакой. Возле Тайшета, в кустарнике, собака нашла ружье, и Матрос, догадавшись обо всем, коротко сказал: «Дурак. Вернется — морду набью».

Но он не набил Гришке морду, хотя очень хотел и следовало бы, конечно, набить, ну, если и не набить, то смазать пару раз для науки. Он только сказал, что из-за него они потеряли три дня. Целых три дня, идиот он и дерьмо — понял? Конечно, он сказал немного не так, крепче сказал, но все равно Гришка улыбался, хотя очень болела голова, — что ни говори, а эти три дня достались ему тоже не так-то просто.

АУ!

Это очень старая история. Я узнал ее много лет назад, и вспомнил сейчас только потому, что она не состарилась вместе со мной…

* * *

В Седых Мхах дом Савельевых называли гостиницей. Как-то уж повелось, что все, приезжающие в село, останавливались у Савельевых — и районное начальство, и корреспонденты областной газеты, которых (в том числе и меня) неизменно тянула в «Партизан» слава его доярок, и бригады артистов, и шефы… Накануне таких приездов в больших комнатах дома воцарялся теплый запах свежевымытых полов и одеколона «Кармен». Пол-флакона забыл кто-то из артистов, и дочь Савельевых — Наденька, выскоблив полы, прыскала на них из бутылочки.

Теперь со дня на день должны были приехать научные сотрудники Ленинградского института защиты растений. При мысли, что на этот раз, быть может, снова приедет большой, шумный, вечно смеющийся Константин Михайлович, она чувствовала, как ей хочется свернуться в комочек, забраться в угол и тихонько, словно мышке, осматривать оттуда комнату, где он будет жить. Когда он приезжал, в комнате всегда начинался развал, какие-то бумаги валялись вперемешку с запонками, бритвенными лезвиями и библиотечными «Крокодилами». Раскрытый чемодан обязательно стоял на середине комнаты. Наденька, подметая по утрам пол, убирала все в чемодан и запихивала его под кровать. Константин Михайлович, возвращаясь, разводил руками:

— Опять меня Наденька чистоте научила! Молочка по такому случаю, Наденька!

Наденька бежала в чулан и снимала с полки крынку со вчерашним, холодным, в голубых прожилках молоком.

Она могла подолгу смотреть через открытое окно, как он работает, сидит и что-то пишет, и курит, разгоняя дымом мошкару, налетающую на свет трехлинейной лампы. Только однажды он увидел ее — подойдя к окну и потягиваясь, заметил мелькнувшее в саду белое платье:

— Это ты, Наденька?

Она убежала и, спрятавшись на сеновал, долго прикладывала руки к горящим щекам, чуть не плача от какого-то непонятного ей самой стыда.

Потом весь день она не могла смотреть ему в глаза, будто была в чем-то виновата перед ним, а Константин Михайлович по-прежнему шутил, как обычно называл ее Макаронинкой и не замечал, как мучительно краснеет Наденька.

На этот раз Константин Михайлович приехал не один. Когда председательская машина вышла из-за поворота и, разгоняя кур, лежащих в придорожной пыли, пошла к савельевскому дому, Наденька еще издали увидела, что впереди, рядом с шофером сидит какая-то женщина.

Наденька суетилась, стараясь под этой суетой скрыть свое смущение, помогала вынимать из багажника вещи — два чемодана, резиновый скрипящий плащ и какой-то ящик. Константин Михайлович легонько дернул ее за косичку и пошутил:

— А ты чего же не растешь? Только веснушки растут.

Потом он спросил, где отец, и Наденька показала в конец улицы: там, переставляя костыли, уже шел Савельев.

Он подошел, запыхавшись, поздоровался с Константином Михайловичем, протянул руку женщине, и та назвала себя:

— Вера Сергеевна.

— Вы тоже из института? — спросил Савельев.

— Да, — ответила женщина. — Тоже. Лаборантка.

— Ну, вот и хорошо, — заспешил Савельев, и не понять было, что же тут хорошего. — Давайте в дом, отдохнете; дорога-то у нас тряская…

За столом Наденька исподтишка рассматривала гостью, и та ей не нравилась. Не нравились глаза, светлые, словно слинявшие, с морщинками вокруг. Губы — накрашенные, слишком яркие на бледном тонком лице. И нос — широкий, чуть раздвоенный на конце, будто припухший. Казалось, Вера Сергеевна только что плакала. «Старая, лет тридцать», — решила Наденька. Что ж, в пятнадцать лет не очень-то жалуют людей с морщинами.

Вера Сергеевна, улыбаясь накрашенными губами, рассматривала комнату, пузатый старомодный комод, патефон, покрытый вышитой накидкой, фотографии, разложенные веером в большой рамке на стене…

— Это, верно, вы? — спросила она Савельева, кивая на одну фотографию. Там он был снят в ушанке с лентой наискосок, ватнике и с немецким автоматом.

— Да, — ответил Савельев. — Он самый. Сорок третий год.

— А это?

— Это мама, — тихо и почему-то зло ответила Наденька: ну, чего спрашивает, будто сама не видит. Вера Сергеевна, поняв, что этого не следовало бы спрашивать, сказала извиняющимся голосом:

— Ты похожа на маму…

Короткая неловкость быстро прошла. Константин Михайлович, отхлебывая из стакана молоко, начал расспрашивать Савельева о колхозных делах, и Вера Сергеевна слушала так, будто ничего на свете, кроме последних удоев от «Зорьки» да новой птицефермы, ее не интересует.

— А с картошкой нынче все равно плохо, — подсказала отцу Наденька. — Пока дядя Павел две бригады на корма бросил, она и повыгорела.

— Да, — подтвердил Савельев, — вот уж всегда так: хвост вытянешь, нос завязнет, нос потянешь — хвост завязнет…

Константин Михайлович поддакивал: это верно, организационная неразбериха. И хотя никакой организационной неразберихи не было, а просто по-прежнему не хватало людей, Савельев промолчал.

Константин Михайлович поднялся из-за стола и кивнул Наденьке:

— Ну, Макаронинка, покажи гостье, где она жить будет. Вы устраивайтесь, Вера Сергеевна, мы здесь неделю провозимся, не меньше. А потом за грибами, Прохор Захарыч? Вы мне обещали грибы — помните?

— Да нет еще грибов, — замахала руками Наденька. — Прошел первый слой и все. Может, только в Замошье, там места посырее…

Константин Михайлович подмигнул Вере Сергеевне: видали, куда я вас завез? Седые Мхи, Замошье, Зеленая Мшара… Все равно поедем за грибами, они после первого дождя так и попрут! Здесь грибы особенные. Шоколад «Золотой якорь», а не боровики…

Наденька пошла показать Вере Сергеевне комнату. Стоя на пороге и все улыбаясь накрашенным ртом, Вера Сергеевна снова осмотрела стены, увидела столик, стопку Наденькиных тетрадок на нем, и спросила:

— А ты в каком классе учишься?

— В седьмом.

— А потом как?

— Да так… — Наденька, пожав плечами, помяла сенник. — Если жестко, я еще сена принесу.

Она не могла больше оставаться дома и убежала в бригаду. Пусть устраиваются, как хотят, и Константин Михайлович тоже, а то только и смотрит на эту Веру Сергеевну, будто удивляясь чему-то…

* * *

Они уходили на поля ранним утром, а возвращались уже в сумерках. Вера Сергеевна уставала, а Константин Михайлович ходил по комнате и распевал «На земле весь род людской», пока Наденька громыхала возле печи, доставая котелок с тушеным мясом. Потом, после ужина он кричал: «Наденька, молочка!» — и уходил в комнату к Вере Сергеевне. Из-за закрытой двери доносились то тихие голоса, то вдруг раздавался заливистый смех Константина Михайловича. Однажды Наденьке показалось, что женщина плачет, но это скорее всего только показалось, потому что Константин Михайлович сразу же засмеялся.

Иногда он вытаскивал Веру Сергеевну на улицу, и они шли в клуб, на танцы. Наденька приходила туда позже. Танцуя, Константин Михайлович и Вера Сергеевна опять о чем-то говорили, будто не могли наговориться на полях или в колхозной лаборатории. Впрочем, иногда Константин Михайлович оставлял Веру Сергеевну и приглашал то Нинку-разведенку, то учительницу Варвару Игнатьевну, и Наденька опять вспыхивала: «Ну и пусть. Даже хорошо. Я и танцевать-то не умею». Когда же Яшка-шофер сердито подходил к радиоле и, выключая ее, говорил: «Кончай эксплуатировать технику, переходим на тихий отдых», — Наденька выскакивала из клуба и мчалась домой, чтобы оказаться там первой.

Отец встречал ее на крыльце. Он любил сидеть так и курить, бесконечно долго раздумывая о чем-то своем, наслаждаясь тишиной, папиросой и теплыми, душистыми запахами, долетающими с полей. Савельев просил ее: «Посидим, помолчим, дочка…» — и Наденька смотрела, как описывает в воздухе красивую дугу огонек его папиросы, как где-то далеко играют сполохи, как зажигается в заречье, в полевом стане костер и дрожит, дрожит желтая точка. Потом возникают в отдалении высокие голоса, неясные на расстоянии, приближаются, и уже можно различить слова песни:

Мы ходили, мы искали

Счастья-радости с тобой…

Слова в песне были грустные. Голоса будто бы жаловались, поднимаясь к бездонному небу, к звездам, густо высыпавшим в безлунье, — жаловались, что не нашли с милым счастья, и Наденьке становилось тоскливо.

Потом возвращались Константин Михайлович и Вера Сергеевна. Отец тяжело вставал и, прерывисто дыша, говорил:

— Ну, на боковую, на боковую!.. Это вам, молодежи, вставать — раз плюнуть.

На третий или четвертый вечер Вера Сергеевна задержала Наденьку в сенях и тихо спросила:

— Наденька, у вас дома есть какой-нибудь крючок или задвижка?

— Зачем? К нам воры не ходят.

Очевидно, это было сказано с обидой, и Вера Сергеевна заторопилась:

— Нет, нет, я не об этом… Я просто там, в городе, привыкла… Ну, запираться привыкла, когда ложусь.

Наденька прошла в чулан, где стоял ящик с гвоздями и ржавой металлической рухлядью. Вера Сергеевна прошла за ней и обрадовалась, когда Наденька вытащила старый дверной крючок. Она сама прилаживала этот крючок к дверям, и Наденька, уже лежа на своей кровати, слышала, как Константин Михайлович прошел в комнату Веры Сергеевны.

— Верочка, зачем вы это делаете?

— Уйдите.

— Но, Вера…

— Я вам сказала — уйдите. В конце концов…

Дальше они заговорили шепотом, Наденька не различала слов. Отец постанывал и хрипел во сне, потом повернулся и приподнял голову:

— Наденька… Ох, как схватило…

Она метнулась к комоду — там всегда лежала в вазочке маленькая стеклянная пробирка с нитроглицерином. Отец возьмет крохотную белую пилюлю, и ему станет легче. Сегодня душно — вот его и мучает сердце…

Она боялась уснуть, боялась, что отцу снова станет худо. Но нет, на этот раз приступ у него прошел быстро. Она осторожно трогала слипшиеся, спутавшиеся на мокром лбу отца волосы. Тихо было в доме. В своей комнате похрапывал Константин Михайлович, и Наденька, как ни было ей тревожно сейчас, все-таки подумала о том, зачем понадобился Вере Сергеевне крючок, и покраснела от своей догадки.

Утром Константин Михайлович объявил, что больше они никуда не пойдут: вся работа кончена, осталось лишь обработать материал.

— Ну, а как грибы? — спросил он у Савельева.

Наденька ответила:

— Ему нынче плохо было…

— Ничего! — примирительно сказал Савельев. — Я лошадь попрошу. Завтра с утра и поедем. И у меня как раз работы мало, счета уже сдал.

Наденька не слышала, когда уехали отец и Константин Михайлович. Она проснулась оттого, что луч солнца по стене добрался до ее лица и лицу стало жарко. Открыв глаза, она еще полежала, потягиваясь, и вскочила, услышав, как поет Вера Сергеевна.

Натянув платье, Наденька выбежала на двор. Двери коровника были открыты. Стало быть, отец сам выгнал Пеструху. Сзади раздался голос Веры Сергеевны, и Наденька удивленно обернулась: голос был веселый, а Вера Сергеевна — какая-то словно помолодевшая без этой своей помады.

— Ты что будешь делать?

— Да купаться побегу.

— Ну, а я по хозяйству останусь, — засмеялась Вера Сергеевна. — Вот только если корову приведут, так я доить не умею.

Невольно засмеялась и Наденька, представив, как Вера Сергеевна своими тонкими пальцами, с золотым кольцом на левой руке, будет доить Пеструху.

Женщина поправила волосы, и Наденька увидела, что волосы у нее красивые, вьющиеся, и сама она похожа на какую-то легкую птицу. Неожиданное чувство, похожее на восторг, испугало Наденьку. Она отвернулась и пробормотала:

— Так я сама, по хозяйству-то…

— Тогда давай вместе.

Прибрав в комнатах (и запихнув под кровать чемодан Константина Михайловича), они снова вышли на крыльцо, и Вера Сергеевна, достав папиросу, закурила. Наденька покосилась на нее:

— Ку́рите? У нас не любят, когда женщины курят.

— Да трудно, Наденька, — задумчиво ответила Вера Сергеевна. — Сто раз бросала, и не могу.

— Значит, силы воли нет.

— Может, и нет.

Наденька осторожно взяла Веру Сергеевну за руку.

— У вас случилось что-нибудь, да?

Вера Сергеевна подняла бесцветные, в сеточке морщин, глаза.

— Да ничего не случилось, глупенькая. С чего ты взяла? Просто так как-то.

Наденька, не сдержавшись, вдруг торопливо заговорила, будто ее хотели перебить, и сама испугалась того, что говорила:

— Но он же вас любит, я же знаю, что любит! На него Нинка засматривалась, а он на нее ноль внимания, а за Нинкой все бегают. Он и в прошлые разы внимания не обращал, я вам правду говорю.

Легким движением Вера Сергеевна притянула Наденьку к себе и, тихо засмеявшись, сказала:

— Спасибо, Наденька. Только какая тут любовь? Я — вдова, он — женатый, вот и все…

Наденька не поняла. В словах Веры Сергеевны ей почудился какой-то скрытый упрек, что-то нехорошее по отношению к Константину Михайловичу, и, вспыхнув, она упрямо нагнула голову.

— Он очень хороший, я его давно знаю.

— Нет, — качнула головой Вера Сергеевна и тут же спохватилась: — Конечно, хороший, я просто о другом сейчас подумала. Прости, мне еще поработать надо.

Наденька ушла купаться. Когда кто-то крикнул с обрыва: «Давай сюда, твой ученый приехал», — она бросилась наверх, скользя и хватаясь за кусты, чтоб не сорваться. Ей некогда было бежать к тропе.

Телега стояла у изгороди, и ленивый белогубый мерин хватал кору с жердей большими желтыми зубами.

Наденька вбежала во двор. На крыльце стояли две корзинки с грибами, а Константин Михайлович, широко расставив ноги, мылся у рукомойника и фыркал. Наденька глядела на его красную шею, жилистые руки, и ей было смешно оттого, что этот большой человек фыркает от холодной воды, как медведь в малиннике.

Константин Михайлович оглянулся и брызнул на нее водой. Наденька с визгом отскочила.

— Молочка, молочка! — крикнул Константин Михайлович. — Ух, и устал! До вечера отсыпаться буду. Давай, Наденька, корми, а то умру, и хоронить придется.

И так непохож он был на смертельно уставшего, такую скорчил гримасу, что Наденька снова прыснула.

— И отцу приготовь, он скоро придет.

— В правление пошел?

— Да нет… Телега, понимаешь, у нас сломалась. На честном слове и на одном колесе доехал.

Отряхивая с пальцев воду, он пошел в дом, а Наденька, оторопело поглядев ему вслед, тихо спросила:

— А отец… как же?

— Своим ходом двигается.

Наденька выбежала на дорогу. Отца не было. Она встретила его уже возле леса. Савельев шел, задыхаясь, и лицо у него было землистое и потное.

— Ты чего? — удивился он.

Наденька медленно пошла рядом, чувствуя, как задыхается сама.

Константин Михайлович, услышав скрип калитки, высунулся из окна и крикнул:

— Два с минусом, Наденька. Гостя забыла!

Всхлипнув, она бросилась в сторону. Отец даже не успел окликнуть ее…

Вера Сергеевна нашла Наденьку на сеновале. Она лежала лицом вниз, зарывшись в душное свежее сено, и плечи у нее дрожали. Обняв Наденьку, женщина приложилась щекой к ее волосам.

— Ну, перестань, Наденька, перестань. Не надо так. Ну, не надо.

Когда возле сеновала раздался голос Константина Михайловича, Вера Сергеевна замолчала, словно не желая, чтобы он нашел их. Константин Михайлович ходил по двору и растерянно спрашивал:

— Наденька, где же ты? Вера Сергеевна, ау!..

ИВАНОВ ИЗ ИВАНОВА

Он не заметил, как вырос Антон. Должно быть, в этом была виновата его работа, долгие командировки на Север, в Среднюю Азию, за границу. Возвращаясь и с удивлением разглядывая сына, Ершов неизменно говорил: «Ну ты и растешь!» То, что Антон растет, это он видел, а вот то, что вырос, — не заметил, и это было для него странным и в то же время чуть грустным открытием, потому что чем больше взрослеют наши дети, тем больше стареем мы сами.

Впрочем, в свои сорок два года, уже сильно поседевший, Ершов не чувствовал возраста, одинаково хорошо переносил и мороз, и зной, мог работать, забывая о еде и сне, при случае мог сыграть в футбол, а если шел за грибами, спокойно отмахивал километров пятнадцать — двадцать.

Теперь, вернувшись из очередной командировки на Север, где он монтировал газовую турбину, Ершов уже не с удивлением и не с прежней легкой грустью заметил, что Антон не тот, которого он видел обычно. Что-то переменилось в нем, и Ершов не мог определить — что же именно. Вот это непонятное «что-то» огорчило его как раз тем, что он не мог разобраться в сыне. Раньше все было просто: зоопарк, восторги от катанья на пони, винтики, гаечки, вместе сколоченная скворешня, восхищение папиными мускулами, особенно когда папа шел на руках, редкие и потому всегда жданные игры в настольный хоккей, и первая двойка Антона (и первая трепка, разумеется, хотя двойка была по пению, а трепка для проформы — ну, не выйдет из Антона Штоколова, подумаешь!).

Сейчас Ершова встретил сдержанный, спокойный парень, чуть ироничный («К а к  в с е  н ы н е ш н и е, — невольно подумал Ершов и тут же оборвал себя: — Начинаю ворчать, а это уже худо!») и чуть равнодушный. Ершов привез ему с Севера шапку, большую мохнатую шапку, и Антон, вежливо поблагодарив, протянул ее матери.

— Ты бы хоть примерил, — сказала мать.

— Зачем? — удивился Антон. — Весна уже.

И ушел на кухню читать. Ершов досадливо подумал: ему неинтересно со мной, и дома-то он сейчас остался из вежливости. Маша писала, что Антон чаще и чаще пропадает где-то вечерами, от него попахивает табаком, а если сидит дома, то уткнется в книжку и слова из него не выжмешь.

Вытянувшись на диване, Ершов курил, хмурился, потом спросил жену:

— У него что — переходный возраст? Они в это время и не такие закидоны выдают.

— Не знаю, — ответила Маша. — У тебя закидонов не было, я помню… Ты поговори с ним как следует.

Хорошо было сесть к телевизору, в пижаме и шлепанцах, и знать, что ни завтра, ни послезавтра не надо идти на работу, на мороз. Там, на Севере, откуда Ершов приехал, градусник показывал минус тридцать, а здесь стояли сизые сумерки и шел снег не снег, дождь не дождь, а какая-то холодная дрызготуха, но эта апрельская ленинградская погода была Ершову все-таки по сердцу своей привычностью.

— Антон!

— Да?

— Иди, фильм начинается.

— Я его уже видел.

Все-таки он вошел и сел поодаль. Ершов протянул ему через стол пачку «Родопи».

— Я не курю.

— Куришь, — сказал Ершов. — В рукав, по подворотням. Зачем? Если куришь — давай в открытую.

Он не ожидал, что Антон вынет из пачки сигарету и закурит. Он думал, что тот будет отнекиваться и врать, а он закурил, Да еще пустил дым колечком, — стало быть, курильщик-то со стажем. Ершов поглядел на жену — она сидела, отвернувшись, ни во что не вмешиваясь, хотя Ершов отлично понимал, каково ей сдерживаться.

— Вот так, — сказал Ершов. — А вообще, если не втянулся — брось. Это у тебя от раздражительности.

— По себе знаешь? — усмехнулся Антон. — Ты же сам с тринадцати лет…

— Другое время было, Антон.

— Я это всю дорогу слышу, — тихо сказал Антон. — Время, время… Тринадцать тебе было в пятьдесят втором, да? Война уже давно кончилась…

Ершову стало обидно. Он как будто обвиняет меня в чем-то. А что он знает обо мне? Вернее — что понимает? Разве он в силах понять, что такое детдом, проголодь, сиротство, детство без ласки, одинаково стриженные головы мальчишек и девчонок, заношенные брючишки из «чертовой кожи»… У Антона же с самого начала было все: свой дом, игрушки, потом велосипед, потом фотоаппарат, и часы, и транзистор. Не говоря уже об отце с матерью.

— И все-таки время, — сказал Ершов. — Тебе этого не понять. Или не хочешь понять?

— Все? — спросил Антон.

— Как ты говоришь с отцом? — не выдержала Маша, и Ершов, протянув руку, успокаивающе дотронулся до ее руки.

— Обыкновенно разговариваем, — сказал Ершов. — Он ведь тоже знает, что у него переходный возраст и что мы с этим должны считаться. Вот и давай считаться… Может, начнем с покупки магнитофона? Или не мельчить — сразу «жигуленка» для ребенка?

— Перестаньте вы оба, — сказала жена. — В первый же день…

— А я что? — пожал плечами Антон. — Вы сами меня позвали. Я пойду дочитывать?

— Иди, — кивнул Ершов, — читай свой детектив. Удобное чтение.

— Не детектив, — ответил Антон. — Бокль, «История цивилизации в Англии». Не читал? (Это было даже не спрошено, а сказано с уверенностью, что хотя ты слесарь-монтажник шестого разряда, но, конечно же, не читал!) Интересно. Я стрельну у тебя еще одну сигаретку, а?

Когда он вышел, Ершовы долго молчали, смотрели на экран, где что-то происходило, какие-то люди спорили о чем-то, и до Ершова с трудом доходило, что сын оказался вдруг далеко-далеко от него, и что теперь неизвестно, как придется преодолевать эту трещину непонимания — неизвестно еще и потому, что через две недели ему снова ехать на Север и снова надолго…

* * *

Спала жена, спал в своей комнате Антон, а Ершов не мог уснуть. Бессонница случалась с ним редко, обычно он еле успевал дотащить голову до подушки и словно проваливался в сон. Но вот, поди ж ты, разыгрались нервишки, или много кофе выпил сегодня — сон не шел. Тихо, чтобы не разбудить жену, он встал и вышел на кухню.

Нет, не такой он представлял себе встречу с сыном. Даже не захотел предложить ему поехать на рыбалку. Через несколько дней на Вуоксе пойдет елец. Раньше они ездили каждую весну, и это были хорошие времена! Антон уставал, но был счастлив — и тем, что натаскали ельцов, и видел лосиху с лосенком, и жарили на прутиках колбасу — совсем как шашлык! — а главное, что поехал с отцом как равный. Ершов не предложил ему поехать на рыбалку потому, что подумал: парень пожмет плечами (новая манера!) и скажет, что ему лучше дома с книжкой или послушать музыку у приятеля, а что касается рыбки, то в соседнем магазине можно купить хек. Ершов придумал этот ответ сам, а сердился на Антона, будто бы тот ответил так на самом деле.

Вдруг он подумал: если бы у меня был отец, смог бы я вести себя с ним так? Отца он не помнил. Тот ушел на фронт в сорок первом. Мать умерла уже в конце войны, ее он помнил смутно. Все, что чудом осталось у него, — похоронка, датированная январем 1944 года, и отцовское письмо-треугольник. Строчки в письме заваливались, наползали одна на другую, буквы прыгали — так пишут обычно не очень грамотные люди. Впрочем, отец действительно был малограмотен: «…а ещще прошу бериги себя и сына сбериги а мы тут управимся и жизьнь у нас с тобой станет лутше». Кем он был, отец? Где погиб? В похоронке было сказано — «смертью храбрых», — но эти слова были напечатаны равнодушным типографским шрифтом, одинаково для всех павших. И где похоронен — тоже неизвестно: должно быть, забыли написать впопыхах.

Мысль об отце была короткой — пришла и ушла, но уже утром, поднявшись раньше всех, Ершов словно бы продолжил ночной разговор сам с собой и, повинуясь какому-то необъяснимому внутреннему движению, выдвинул ящик из «стенки», вынул жестяную коробку, где хранились старые документы, в том числе письмо отца и похоронка. Он перерыл все, пересмотрел каждую бумажку — ни того, ни другого не было. Маша проснулась и спросила, что он там ищет. Нет, она не брала письмо и похоронку. Стало быть, Антон, больше некому…

Ершов прошел в соседнюю комнату, Антон уже читал, подперев голову рукой.

— Не опоздаешь? — спросил Ершов.

— Постараюсь.

Ершов сел у него в ногах.

— Слушай, — сказал он. — Ты зачем взял из жестянки письмо деда и похоронку?

— Я разве не говорил? — удивился Антон. — Извини, значит, ранний склероз.

— А все-таки зачем?

— Для школьного музея, еще в прошлом году. Значит, ты целый год в жестянку не заглядывал?

Это прозвучало не то как упрек, не то как ирония, — Ершов не разобрал, да ему и не хотелось разбираться. Он разозлился:

— Тебе кто-нибудь позволил взять это? Самая, можно сказать, дорогая память в семье! А если пропадет? Неужели для тебя нет ничего святого?

— Не надо, — поморщился Антон, садясь на диван. — Ничего не пропадет. У нас из музея обороны Ленинграда были, все записали… Может, и найдутся следы. Тебе-то ведь всю дорогу было некогда.

Снова упрек, снова ирония? Антон уже одевался — тощий, длинный, нескладный, с этими острыми локтями и плечами, — и вдруг Ершов подумал, что парень прав. Эта мысль оказалась неприятной, и он сказал как бы в оправдание:

— Найдутся? Через столько-то лет, после такой войны… Чудес не бывает, Антон. Не бывает…

Наскоро поев, Антон ушел в школу. Час спустя Ершов уже ехал на проспект Обуховской обороны, на завод, и утренний разговор с сыном даже не вспоминался — теперь он думал только о своих делах.

* * *

Девятого мая Ершова разбудила музыка: уличный репродуктор висел на противоположном доме.

Обычно в этот день, — если только Ершов оказывался в Ленинграде, — он выходил на улицу с утра вместе с Антоном, но теперь на кухонном столе лежала записка: «Не ждите, обедайте без меня. У меня всякие дела».

— Какие у него могут быть сегодня дела? — тревожно спросила Маша. — Ты так и не поговорил с ним как следует?

Ершов не ответил.

Жена осталась готовить обед, а он отправился один. Уже внизу, в садике посреди двора, он увидел человек пять или шесть — пожилых, с орденами и медалями на праздничных пиджаках. Хотя утро было прохладным, они вышли без пальто, чтобы люди видели их ордена и медали. Ершов подумал: что делает время! Когда они получали эти награды, им было всего ничего. Потом их называли участниками Великой Отечественной. Теперь — ветеранами. Мне самому уже за сорок — немолодой человек, а перед ними — мальчишка, совсем не помнящий войну и опаленный ею только сиротством. Он снова подумал, что отец, останься он жив, вполне мог бы жить и сегодня, и вышел бы из дома вот так, как эти, со всеми наградами. Были ли у него награды? А вечером все они сели бы за стол, три поколения Ершовых, как сядут нынче во многих домах, и первый тост — за них, за ветеранов, потому что если б не они, не было бы ничего — ни Победы, ни свободы, ни этого по-весеннему ясного неба, ни первой зелени, уже пробивающейся на газонах…

Ершов неспешно шел по улицам, сворачивая с одной на другую, через ослепительную яркость этого дня, в котором, казалось, переплелись три живых цвета — красный, зеленый и голубой, цвет флагов, травы и неба, — и думал, что это единственный праздник, к которому он никак не причастен своей судьбой. У него тоже были ордена — «Знак Почета» и Трудового Красного Знамени, но он надевал их во все другие праздничные дни, кроме этого. И об отце он вспоминал обычно тоже только в этот день, иногда про себя, иногда вслух — опять-таки, если оказывался дома, — когда поднимал первую рюмку.

Перейдя мост, Ершов оказался возле Александровского сада и сразу словно бы окунулся в многолюдье и шум голосов. Делать ему здесь было нечего — здесь собирались ветераны. Еще издали виднелись транспаранты с номерами полков и дивизий, возле которых стояли, смеялись, плакали седые люди, и странно было видеть старика в матросской форме и бескозырке, который спрашивал других стариков: «Где моряки собираются — не видел?» Все они были здесь на «ты», знакомые и незнакомые…

Потом Ершов увидел на скамейке ящик, доверху заполненный фотографиями, и прикрепленное к спинке скамейки объявление: «Ребята из 13-й воздушной! Здесь снимки с нашей прошлогодней встречи. Берите себе и другим!» Все-таки Ершов пошел по саду, который окружали женщины с детьми и молодые люди, тоже не причастные к тому, что происходило здесь.

На Ершова никто не обращал внимания. Он был из другого времени. Он не помнил, как падают бомбы и по злой воле обрывается добрая жизнь. Он ничего не сделал ради этого дня, и ему бы не идти здесь, а стоять вон там, за низкой оградой-поребриком, вместе с женщинами, подростками и детишками.

Вдруг ему показалось, что он увидел Антона. На какую-то секунду в толпе мелькнуло его лицо, и Ершов тянул шею, приподнимался на цыпочки, чтобы увидеть его еще раз. Наверно, ошибся, — подумал он. Что ему тут делать? И сразу же увидел его снова, почти рядом с собой.

Антон шел, а на его груди висела фанерная доска с аккуратно выписанными словами: «Кто знал Ершова, Василия Григорьевича, погибшего в январе 1944 года?»

— Антон!

Он вскинул на отца удивленные глаза.

— Ты давно здесь?

— С утра.

— Хоть позавтракал дома-то?

Ершов спрашивал и чувствовал, что говорит вовсе не то, что ему хочется, и что ему вообще не хочется говорить, а обхватить сына за шею, прижать его голову к своей, с той счастливой нежностью, которую он, пожалуй, еще ни разу не испытывал к нему.

— Застегни воротник, — сказал Ершов. — Холодно все-таки.

Потом они ходили вместе, молча, — шли, огибая встречных, и оба ловили взгляды на их, теперь уже общую, фанерку с надписью: «Кто знал Ершова…» — хотя понимали, что чудес не бывает, и никто здесь не знал Ершова, Василия Григорьевича, погибшего в январе сорок четвертого. Но таким уж сам по себе чудесным был этот день, и эта неожиданная для обоих встреча, чтобы хоть малость, но все-таки продолжать верить в чудо.

Какие-то иностранные туристы сфотографировали их тоже. Ершов прислушался к тому, что они говорили, — кажется, англичане или американцы. Он не понял, о чем они говорили, показывая на Антона, но ему стало неприятно, что они улыбались.

Прошел час, два, три, и сад начал быстро пустеть. Ветераны уходили группами — по домам, к праздничным столам, к своим воспоминаниям и слезам, и старым песням, а Ершовы все кружили и кружили по аллеям.

— Сядем? — предложил Ершов. — Вон на ту скамеечку…

Они устало сели, и Ершов, как в день своего приезда, протянул Антону пачку сигарет.

Они уже не замечали, что прохожие замедляют возле них шаг и читают слова на фанерке. Ершов вздрогнул, когда кто-то спросил:

— А карточка его у тебя есть?

— Что?

Прямо перед ними стоял пожилой мужчина — маленький, в старой шляпе, с потертым портфельчиком, и глядел на Антона.

— Я говорю — карточки его у тебя не имеется? Ну, Васиной…

Антон медленно поднялся.

— Нет. А вы…

— Ты не спеши, не спеши, — заметно волнуясь, скороговоркой сказал пожилой. — В таком деле ошибаться нельзя, парень. Знал я, понимаешь, Васю Ершова. Вот если б у тебя карточка была…

Теперь поднялся и Ершов. Тот, пожилой, должно быть поняв, что эти двое — отец и сын, начал разглядывать его быстро и жадно.

— Нету, нету у нас его карточки, — сказал Ершов. — Вы сами… сами посмотрите… Может, я похож на него, а?

— Не помню я, миленький. Вроде похож, вроде не похож… Тебе нынче за сорок, верно, а нам с Васей тогда, считай, малость за двадцать было. А погиб Вася точно в январе сорок четвертого, когда мы блокаду рвали. Ты что — сын ему? Вроде бы он говорил, что у него сын имеется… А может, и дочка, не помню…

— Сын, — сказал Ершов. — Вы вспомните.

— Что ты, сынок! — усмехнулся тот. — Сколько лет… А вот то, что Ершова Васей звали, помню. Тезки мы, потому и запомнилось, наверно.

— Наверно, — сказал Антон. — А вы что — никого здесь не нашли?

Ершов понял этот, с такой надеждой заданный вопрос: может, кто-то другой сможет вспомнить? Но пожилой мужчина печально качнул головой: нет, никого. Пятый год подряд он ездит сюда из Иванова, и никого. И по почте искал, и через архив, и в Совете ветеранов, что на Невском проспекте, и школьников-следопытов подключал…

— Едем, — сказал Ершов.

— Это куда же? — удивился тот.

— К нам, — ответил Ершов, беря его под руку так, будто испугавшись, что этот человек вот сейчас уедет в свое Иваново и они никогда больше не встретятся. Пожилой начал отнекиваться: да зачем это? Только стеснять вас. К тому же ему на поезд через три часа, обратно, в Иваново… Но Ершов не отпускал его. Посидим за столом. И на вокзал проводим обязательно. Он остановил такси, и уже в машине пожилой, протянув Ершову руку, сказал:

— Познакомиться надо все-таки, Иванов. Простая фамилия, да говорят, что на Ивановых вся Россия держится.

В незнакомый дом он вошел робко. Антон помог ему снять пальто. Иванов нагнулся, чтобы снять ботинки, но Антон остановил его.

На пиджаке Иванова была Красная Звезда и несколько медалей, приколотых неровно, одна отдельно от другой. Без пальто и шляпы он оказался совсем тщедушным, и так же робко, как вошел в прихожую, ступил в комнату, на ходу приглаживая ладонями редкие седые волосы.

— У нас гость, Маша, — сказал Ершов. — Давай по-быстрому, нам еще на вокзал надо.

За столом Иванов порозовел и начал рассказывать о том, как в сорок четвертом прорывали блокаду, наступали на Гатчину, вот там Вася и погиб. Как? Ну, этого-то не забудешь. Подполз к дому, откуда били по нашим из пулемета, — головы не поднять! — и жах в окошко связку гранат! Тогда, должно быть, и ударило его последней очередью. Геройски погиб, одним словом.

…Нет, он мало знал Васю Ершова. Можно сказать, перед самым наступлением и познакомились, на переформировании.

…Какой он был из себя? Невысокий. Среднего, можно сказать, роста. Обыкновенный, одним словом. Орденов у него было два. Перед самым наступлением, помнится, шутил: готовьте, братцы, бумагу, Калинину Михаилу Ивановичу писать, чтоб Василию Ершову Героя дали. Веселый был человек. Может, за тот подвиг и положено было ему Героя. Здорово тогда немец нас прижал. А он подполз и гранатами… Мы побежали, смотрим, а он лежит на снежке, будто приустал малость…

Через три часа Иванов уехал домой, в Иваново. Его провожали все Ершовы — втроем, и обнялись на прощание, и обещали обязательно написать, если найдется кто-то из ветеранов того самого полка, в котором воевали Иванов и Ершов. И Маша не выдержала все-таки, всплакнула напоследок, да и сам Иванов морщился, шмыгал маленьким, похожим на клювик носиком, чтобы не показать свою слабость.

Поезд ушел, и Антон сказал:

— Все равно ничего не известно. Ершовых пруд пруди. Это нам так хочется, чтобы тот Ершов оказался нашим.

— Ну и что? — спросил Ершов.

— Что «ну и что»? — не понял Антон.

Ершов шел, положив руку на плечо сына.

— А то, что появился хороший старый человек, посидел, повспоминал, уехал… Вот и все. По-твоему, этого мало?

— А, ну да, ну, конечно, — торопливо согласился Антон, и Ершов догадался, что сын согласился с ним просто так, лишь бы не спорить, потому что этого ему было все-таки очень мало…

ОГЛЯНИСЬ С БЛАГОДАРНОСТЬЮ

Очерки

ИЗМЕРЕНИЕ ЖИЗНИ

1

Вряд ли каждый из нас может точно вспомнить день, когда познакомился с тем или иным человеком. В лучшем случае вспоминается год или время года, еще реже — месяц… Но я точно знаю, когда познакомился с Александром Андреевичем Прокофьевым: 19 апреля 1960 года. Это число стояло в моем старом билете члена Союза писателей, в графе «Время выдачи билета».

Накануне мне позвонили из секретариата, попросили приехать, и понятно то волнение, с которым я ехал на улицу Воинова. В Доме писателя было тихо и пусто, никого не оказалось в приемной — даже секретарша, милая Канна Елисеевна, куда-то ушла; я приоткрыл тяжелую дверь и увидел одиноко сидящего за столом Прокофьева. Он взглянул на меня исподлобья и сказал:

— Заходите.

Все происходило очень буднично. Прокофьев вынул из ящика стола мой билет и, не торопясь вручить, спросил :

— Общественной работой заниматься будете?

Как будто от моего ответа зависело, получу я эту коричневую книжечку или он спрячет ее обратно, в стол. Я сказал, что буду. Прокофьев протянул мне билет, пожал руку — вот и все. Я тогда плохо знал его и вполне мог отнести такой прием за счет (вполне возможно!) минутного настроения или «проформы ради». Лишь годы спустя я понял, что —

До всего на свете есть мне дело,

И не только мне, а мне с тобой.

Это были не просто поэтические строчки, и не поэтическая декларация, хотя Прокофьева часто упрекали в декларативности его стихов. В Александре Андреевиче — и это я тоже понял, увидел позже, — не уживались, а сливались лирик и воин, общественный деятель и философ, и иной раз трудно было даже угадать, где кончается Прокофьев-поэт и начинается Прокофьев — первый секретарь нашего Ленинградского отделения Союза писателей, член Ревизионной комиссии ЦК партии, или Прокофьев — депутат… «До всего на свете есть мне дело…»

В его дом я вошел позже.

Многие годы меня и его сына Сашу Прокофьева (Андреева), очень способного филолога и поэта, связывала самая добрая дружба. Мы встречались в литературных объединениях или часами бродили по городу — разговоры и споры были бесконечными! — делились личными делами, и вместе с тем ни разу рядом, даже в разговорах, не оказывался Прокофьев, Быть может, так происходило потому, что к Александру Андреевичу Саша — человек семейный и живший отдельно от отца — лишь ходил в гости, и в его душе было слишком много такого «своего», чем человек не обязан делиться с приятелями? Ни разу, сколько помнится, он не заводил со мной разговор об отце. Лишь однажды, когда я прочитал в альманахе «Молодой Ленинград» Сашины стихи и сказал ему: «А ведь ты, черт возьми, Прокофьев!» — он резко дернулся и ответил:

— Не говори глупости. Я только Андреев…

С Сашей было интересно, но трудно: он мог быть вспыльчивым, язвительным, мог легко обидеть — сказывалась ранняя тяжелая болезнь, — а потом, конечно, не помнил, что обидел, и при следующей встрече радостно обнимал, вглядывался, щуря под толстыми стеклами очков глаза, — и все забывалось, так это было искренне. Писал он много, но печатался мало. При мне кто-то (сейчас уж не вспомнить, кто именно из наших сверстников — в ту пору «молодых») спросил его:

— Разве отец не может тебе помочь?

Саша набычился и ответил с уничтожающей яростью:

— В литературу папы за ручку не вводят.

Скоро Саши не стало. Меня тогда не было в Ленинграде, и я не мог проводить его… Мне только рассказывали, что творилось в те дни с Александром Андреевичем. А потом появились стихи — исполненные боли и — наперекор ей — по-прокофьевски гражданственные: даже такая трагедия не могла помешать ему увидеть дальше заплаканных глаз родных и близких.

Как лег зимой, не встал зимой.

Ты не проснулся, мальчик мой!

Земля глуха, земля темна.

В ней наших предков имена.

На них нет плит и нет венков.

Над ними молнии с подков

В пути бросают ближний гром

Над каждым выцветшим бугром.

И стрелы молний в землю бьют.

Салют династиям.

Салют!

Салют династиям России,

Их только смерть могла осилить.

Ушел не просто сын — ушла  д и н а с т и я; пожалуй, это было еще больнее…

2

В дом Прокофьева я вошел осенью 1962 года. Была поездка за грибами с падчерицей Александра Андреевичу Олимпиадой Васильевной Нестеровой, и ее мужем, Александром Нестеровым: в тряском грузовичке мы и познакомились. С того дождливого осеннего дня и началась наша многолетняя дружба. Мы были ровесниками; Нестеровы очень понравились мне — была в них какая-то безудержная душевная щедрость, и только потом я понял, что щедрость эта перенята у Прокофьева.

Пожалуй, это была его главная черта. Щедрость таланта оказывалась сродни щедрости сердца, и дом Прокофьева был как бы ее отражением. Там всегда было людно, и люди приходили разные — близкие и почти незнакомые, моряки и поэты, иностранные гости и друзья из Белоруссии, с Украины, Прибалтики, в редкие свои наезды в Ленинград появлялся большой, шумный, острословый Леонид Сергеевич Соболев; я уже не говорю о тех, с кем Александра Андреевича связывала не только дружба, но и совместная работа, — он томился, если вечером не приходил Н. Л. Браун или А. Н. Чепуров, прислушивался к звонкам, переспрашивал домашних, не звонили ли они…

Однажды зять Александра Андреевича — Александр Нестеров — позвонил мне и недовольно сказал:

— Где ты пропадаешь? Мы тебя не могли найти, а у нас был Стейнбек.

Я, грешным делом, огорчился: конечно, очень интересно было бы познакомиться со Стейнбеком (я еще был под впечатлением его «Зимы тревоги нашей») и вот — упустить такую возможность! Пришлось довольствоваться рассказами о том, как прошел вечер, да созерцать листок бумаги, приколотый к книжной полке, — листок, на котором Стейнбек написал свой адрес. Этот листок висел долго…

Он висел там до короткого сообщения в газетах, в котором говорилось о поездке Стейнбека в Южный Вьетнам, где «служил» его сын. Сообщалось, что американский писатель даже пролетел на вертолете над районом боев и  л и ч н о  нажал гашетку пулемета… Ярости Александра Андреевича не было границ! Стейнбек перестал существовать как человек, — все мы понимали его нравственную гибель. А Прокофьев не только сорвал и уничтожил бумажку с его адресом: он запретил упоминать дома даже его имя.

Совсем иное дело — отношение Прокофьева к Мартти Ларни.

В Ленинграде Ларни оказался проездом из Чехословакии, долго задерживаться не мог и до поезда на Хельсинки заехал к Александру Андреевичу.

Ларни спешил, поэтому почти сразу же сели за стол. Он попросил прощения за то, что будет молчалив: «Я хамалайнец, — сказал он, — а хамалайнцы самые молчаливые люди в Суоми». Прокофьев задал вопрос; за первым последовал второй, третий, четвертый, и… переводчик едва успевал переводить, что говорил Ларни. Прошел час, полтора. Я, промолчавший все эти полтора часа, попросил слова и сказал:

— По-моему, единственный хамалайнец за этим столом — я.

И вдруг Ларни, оценив всю комичность происходящего, расхохотался и ответил, что с ним такое впервые, и в его разговорчивости не столько повинен щедрый стол, сколько обстановка прокофьевского дома.

Думаю, это была не просто вежливая фраза. Шумные застолицы, с песнями (причем запевалой неизменно оказывался Александр Андреевич), с шутками, иногда ехидными «подначками», были в порядке вещей и создавали удивительную атмосферу дружелюбия.

Время от времени Александр Андреевич вставал, говорил о ком-либо из присутствующих, и к концу вечера оказывалось, что он успел сказать свое доброе слово о каждом. Честно говоря, я всякий раз ждал, когда дойдет очередь до меня, — и право же, если Александр Андреевич говорил обо мне с той самой «подначкой», я не обижался: да это было и не обидно вовсе, а смешно и, главное, очень дружественно. Тем более что я сам невольно давал ему поводы для таких «подначек».

— Я хочу сказать несколько слов о Воеводине, — начинал он. — Золотых слов, со слезой смешанных. — Дальше шли «золотые слова» и вдруг: — Ну, а пожелать я тебе хочу одного… перечитай Бунина!

И все кругом смеялись, потому что историю этого пожелания знали все.

…Как-то мы сидели в его кабинете и читали друг другу наши любимые стихи: Пушкина, Лермонтова, Блока, Некрасова… Александр Андреевич прочитал несколько стихотворений Бунина (по памяти, конечно: память его хранила многие сотни любимых стихов) — и тогда меня дернула нелегкая сказать, что стихи Бунина я не очень-то люблю. Прокофьев начал багроветь — это был зловещий признак! Верхняя губа поднималась, нижняя выдвигалась — быть буре! Но он сдержался и язвительно спросил:

— А наизусть из Бунина знаешь?

Я… не знал. Почти не знал. Так, несколько строчек из разных стихотворений. Прокофьев встал и ушел успокаиваться. Примерно через час пришел Н. Л. Браун, и Прокофьев сказал ему, тыча в меня своим коротким пальцем:

— А знаешь, Воеводин не любит стихи Бунина!

Проходили месяцы, годы, и всегда, когда оказывался кто-то, еще не знающий, что «Воеводин не любит Бунина», Александр Андреевич непременно сообщал об этом. Я сидел и рдел помидорным цветом: Прокофьев говорил об этом так, будто я, по меньшей мере, не знаю таблицу умножения или сморкаюсь «в персты» вместо платка.

Потом гнев сменился на милость, но сколько раз я слышал эти пожелания «перечитать Бунина!».

3

«Народный», «самобытный», «самородок»… — это лишь малая часть эпитетов, которыми критика не раз награждала Прокофьева. Так оно и было, конечно, на самом деле, — но мало кто отмечал, что за его народностью стояла еще и огромная культура: культура речи, стиха, великолепные знания в области литературы, самая широкая образованность, хотя был у Александра Андреевича один университет — жизнь. Литературные снобы — те склонны были кривить рты, считая поэзию Прокофьева «устаревшей». На одном совещании молодых поэтов не очень известная, но очень самоуверенная ленинградская поэтесса договорилась до того, что у Прокофьева «нечему учиться». Мне было жаль ее: она сама отказывалась от огромного поэтического богатства, предпочитая ему модные стилистические выверты.

Александр Андреевич всегда работал много. Сейчас в Пушкинском доме АН СССР хранятся его тетради — он любил писать в этих тетрадях, в клеточку, в «кожаных» переплетах. Исчирканные страницы, сотни поправок — и все в поисках одного-единственного точного слова! Почерк у него был неразборчивый, только он сам, пожалуй, и мог разобраться в нем.

Когда я говорю о его огромной культуре, мне вспоминается (и не без стыда!) другая история, у которой, не было логического конца и которая завершилась, если можно так выразиться, когда Александра Андреевича уже не было.

С детских лет я был «приучен» к Пушкину; в разные минуты жизни — и хорошие, и плохие — я обращаюсь к нему за радостью и поддержкой, читаю и перечитываю, стараюсь не забегать вперед. Однажды в такую минуту жизни трудную взялся за «Медного всадника» — уж эту-то пушкинскую поэму знаю наизусть, — и все равно читал, пока не наткнулся на строчки:

Все побежало, все вокруг

Вдруг опустело — воды вдруг

Втекли в подземные подвалы…

Я остановился: разве бывают «надземные» подвалы? Неужели Пушкин допустил неточность?

Буквально на следующий день я был у Александра Андреевича — речь зашла о неточностях в стихах, он цитировал только что прочитанную книжку одного молодого поэта и возмущался:

— Ты послушай, послушай! Вот… Это он о молодости так: «Пораздарена, поразмолота, порассеяна вдоль дорог». Понимаешь — дарил он молодость  в д о л ь  дорог! И молол тоже  в д о л ь. И рассеивал  в д о л ь. А?

Он негодовал, ходил — словно катался — по кабинету, а злополучная книжка оказалась засунутой куда-то подальше от глаз.

— Ну, — сказал я, — это молодой и к тому же «почти модный». А я вот у Пушкина нашел неточность.

И — недоговорил. Прокофьев надвинулся на меня грозной глыбой.

— У Пушкина нет неточностей.

Я прочитал ему эти строки; Прокофьев не ответил. Он знал их. Он ходил и ходил, словно перебирая их в себе, потом остановился и тихо сказал:

— Подземные подвалы есть. И надземные тоже.

Он сказал это так убежденно, что я почувствовал себя мальчишкой. Спорить было бесполезно.

Совсем недавно я рассказал об этом эпизоде одному видному советскому архитектору, и тот, пожав плечами, ответил:

— Конечно, никакой неточности у Пушкина нет. Да, и в прошлом веке были подземные и надземные подвалы, — так что зря вы не поверили Прокофьеву…

* * *

Самыми радостными бывали все-таки те вечера — особенно летние, на комаровской даче, — когда Александр Андреевич доставал свою очередную клеенчатую тетрадь и читал новые стихи. Я мог только поражаться тому, как с годами у него нарастает свежесть чувств, не уступая, впрочем, ни мастерству, ни житейской мудрости.

Погоди, не спасай, —

Ты спасать не умеешь.

Погоди, не бросай,

Сделать это успеешь…

А ему было уже много за шестьдесят, он был болен сам и измучен болезнью жены, Анастасии Васильевны, и до глубины сердца обижен людьми, которые не понимали его. В результате Прокофьев был вынужден отойти от работы в аппарате Союза писателей.

И вот — стихи:

Чья-то пуля вышла из обреза.

Щит не нужен.

Да и нет щита.

…Помоги мне снять с груди железо,

Грудь моя не камень,

Не плита!

Я не знаю, читали ли эти стихи «враги от А до Я» (как писал о них Прокофьев), а если читали, то не дрогнули ли их сердца? Не почувствовали ли они сами в своих руках этот холодок обреза?

…А он работал! Снова поездки — в Прибалтику, на Украину, и новые стихи, и новые книги. Весной 1971 года, уже смертельно больной, с такой непривычной палочкой в руке, он медленно ходил по дорожке в саду, поднимал голову, глядел на свежую листву, щурился и говорил мне:

— Знаешь, семидесятую весну встречаю, а как будто первую. Никогда не видел  т а к у ю  весну. Про весну надо сейчас писать…

Но писать ему было все труднее: рука плохо держала перо…

Как-то из Москвы приехал очень близкий Прокофьеву человек, журналист Евгений Синицын. Мы сидели на даче, и вдруг Синицын предложил мне:

— Давай на соревнование. Я читаю одно стихотворение Александра Андреевича, ты продолжаешь.

Я согласился. Мы читали минут двадцать, и вдруг Александр Андреевич заплакал. Это было так неожиданно, так больно, что Синицын только и попытался пробормотать в шутку: «Ну, Андреич, стыдно плакать над собственными стихами!» Тогда Прокофьев засмеялся, — чтение «наперегонки» продолжалось еще минут десять, не больше. Появилась Олимпиада Васильевна и выгнала и меня, и Синицына: «Нечего его расстраивать». А он гудел нам вдогонку: «Спасибо, ребята, спасибо».

Мы вышли и переглянулись. Все было понятно и так. В п е р в ы е  не он читал нам свои стихи, а мы ему. И как бы ни было ему приятно, что мы — люди другого поколения — так знаем его поэзию, — мы причинили ему боль. Короткую, минутную, но все-таки боль. Никогда не надо говорить старому солдату, что он уже отвоевал…

4

О той тщательности, с которой работал Прокофьев, быть может, еще не раз будут писать литературоведы, сличая его черновики, разбираясь в многочисленных поправках. Мне же довелось работать с Александром Андреевичем в аппарате Ленинградской писательской организации, я не раз помогал ему перед различными ответственными собраниями — и всякий раз поражался тому, что свои доклады он пишет с той же тщательностью, придирчивостью, что и стихи, буквально десятки раз перечитывая каждую фразу.

Одно такое совещание творческой интеллигенции намечалось в областном комитете КПСС, и Прокофьев собирался выступить. Я знал — выступление он готовит резкое, но текст увидел лишь за день до совещания. Мы читали его вдвоем с секретарем правления А. Н. Чепуровым; вдруг Александр Андреевич сказал:

— Вот здесь надо, пожалуй, как-то иначе сказать о наших молодых поэтах. Сухо очень. Ведь они не стихи пишут, а опыты над кроликами проделывают.

(Речь шла о поэтах, которые, в погоне за экстравагантностью, за дешевым успехом, забывали и о целях поэзии, и о мастерстве.)

— Мешай, помешивай — авось что-нибудь да получится, — сказал я.

— Хорошо, — одобрил Прокофьев.

— Это Мичурин сказал об эклектиках от науки.

— Очень хорошо! — повторил Прокофьев. — Обязательно надо вставить. К нашим «модным» подходит в самый раз.

Текст был готов. На следующий день меня вызывает Прокофьев.

— Ты точно помнишь, что это сказал Мичурин?

— Конечно, Александр Андреевич!

— Не сочти за труд, спустись в библиотеку, пожалуйста. Иначе такой хороший образ придется выбросить.

И вот битых два часа я искал это «мешай, помешивай», кляня себя за желание «образованность показать…». Нашел. Показал Прокофьеву. Он долго читал эти строчки и улыбался: «Хорошо!» — а потом… Потом пододвинулся ближе к свету и начал читать всю статью Мичурина!..

5

О нем часто могли судить и судили сгоряча, или с чужих слов, или от обиды на его резкость, — что ж, он мог быть очень резким, когда видел, что тот или иной товарищ «заворачивает не туда». А таких, к сожалению, было и есть немало, — тут Прокофьев оказывался действительно беспощадным, вот и рождалась обида. Когда один писатель воскликнул: «Неужели у нас не может быть разногласий в рамках одной идеологии?» — он побагровел и надвинулся на оратора: «Вы выходите за эти рамки, вот в чем дело», — и любитель разногласий сразу скис и осел, как обмороженный гриб.

Зато уж ежели Прокофьев в кого-то верил, тут он мог, как говорится, лечь костьми. Он всегда нежно и трогательно любил Анатолия Чепурова — поэта другого поколения, и Чепуров вправе гордиться тем, что у него был такой настоящий друг. Правда, даже при самом добром отношении, Анатолию Николаевичу иной раз «влетало» от Прокофьева: чаще всего это было следствием его нетерпимости. Но тут же он переставал сердиться, и его насупленных бровей как не бывало.

Мало кто знает, что Анатолий Чепуров отличный актер-пародист. Как-то в нашей «молодой» компании он  п о к а з а л  одну встречу с Прокофьевым. Встал коленями на стул, локти на стол (любимая, поза Александра Андреевича) и, не поворачивая головы, сказал:

— А, это ты явился?

Мы ахнули — так это было здорово похоже!

— Ну, рассказывай, как по рукам пошел?

— По каким рукам, Александр Андреевич?

— Сам знаешь, по каким. У кого вчера в гостях был?

(Чепуров был в гостях у человека, которого Прокофьев не очень-то жаловал, — отсюда и «выволочка».) И дальше шел немыслимо смешной «диалог» Прокофьева с Чепуровым, — конечно, чуть утрированный, но очень характерный для Прокофьева, который действительно какое-то время дулся на своего друга.

Язык мой — враг мой. Однажды я ляпнул, что Анатолий Николаевич очень хорошо подражает Прокофьеву, и тот потребовал от Чепурова: «Покажи». Чепуров метнул в меня испепеляющий взгляд, но делать уже было нечего. Представляю, что испытывал Чепуров, приступая к своему спектаклю. Все замерли: а ну, как Прокофьев усмотрит в его пародии что-то обидное для себя? Должно быть, Чепуров чувствовал себя как начинающий ныряльщик, забравшийся на пятиметровую вышку, — но прыгнул с ходу. Встал коленями на стул, локти на стол и, не поворачивая головы: «А, это ты явился?».

Прокофьев махал руками и хохотал до слез, даже начал постанывать от восторга и, вытирая платком глаза, повторял: «А ну тебя, Толька… А ну тебя совсем…» В этом был весь его характер.

Манера говорить то, что думаешь, не всегда нравится тем, о ком говорят. К тому же, здесь легко и самому допустить ошибку. Александр Андреевич не был свободен от таких ошибок в своем отношении к людям. Случайная обида могла кончиться резкостью, ссорой…

В Ленинград приехала большая группа наших белорусских товарищей. Я встречал их в аэропорту и увидел среди белорусских писателей своего давнего товарища еще со школьных лет, хорошего ленинградского поэта (к великому сожалению, рано ушедшего из жизни). Он сопровождал белорусскую делегацию, устал — до этого была трудная поездка по республике, множество встреч и выступлений, — и с большой неохотой согласился участвовать во встрече, как будто чувствовал «грозу».

Прокофьев и гости сидели на одном конце длинного, как железная дорога, стола — я с товарищем на другом. У нас шли свои разговоры, потому что отсюда просто невозможно было вести общий. Вдруг я увидел, что Прокофьев смотрит в нашу сторону.

Сейчас трудно, пожалуй, даже невозможно точно вспомнить его слова, сказанные в адрес моего товарища. Смысл их был все тот же: он, дескать, начал «загибать не туда», «не в те воды зашел корабль». Видимо, вспыхнула какая-то давно хранимая обида. Белорусы начали наперебой разубеждать Прокофьева, а мой товарищ вскочил и ринулся к выходу. С трудом мне удалось задержать его и подвести к Александру Андреевичу.

— По-моему, вы дали залп по своему кораблю, — сказал я в запальчивости. Товарищи пытались «охладить» меня, но было уже поздно. Я не мог промолчать и высказал все, что думал. Белорусские писатели поддержали меня — инцидент был исчерпан, — мы с товарищем вернулись на другой край стола, где сидели до этого. Настроение, конечно, было подавленное. Мой товарищ переживал случившееся остро и болезненно, а я понимал, что в этом случае не прав был, конечно, Александр Андреевич.

Через несколько лет, когда Прокофьева не стало, мой товарищ, уже сам тяжело больной, потрясение написал о нем: «Совсем недавно я был у него, мы ходили, говорили о стихах, о поэзии…» Для него эта потеря обернулась горем. И, конечно, даже в глубине души он не таил ту давнюю обиду на несправедливый наскок Александра Андреевича, как, впрочем, до конца дней своих Прокофьев не повторял своих слов об этом товарище. Просто понял, что сам «завернул не туда». Все мы люди, и все мы ошибаемся…

Может быть, он ошибался меньше других, потому что был умнее и дальновиднее, мудрее других мудростью человека, который был вправе сказать нам, людям других поколений:

Нам крышей служило небо, как ворон, летела мгла,

Мы пили такую воду, которая камень жгла.

Мы шли от предгорий к морю, — нам вся страна отдана.

Мы ели такую воблу, какой не ел сатана!

Из рук отпускали в руки окрашенный кровью стяг.

Мы столько хлебнули горя, что горе земли — пустяк.

И все-таки, все-таки, все-таки прошли сквозь огненный шквал.

Ты в гроб пойдешь — и заплачешь, что жизни такой не знал.

И если все-таки он иногда ошибался в оценке тех или иных людей или поступков — это было от того же «невиданного однолюбия» к своему литературному, гражданскому и партийному долгу.

6

На меня он тоже сердился — тогда, когда я поступал вопреки его мнению, а в своих мнениях он был упорен.

Однажды он взял читать рукопись моей повести «Такая жаркая весна» и, прочитав, сказал:

— Все правильно. Только зачем ты включил в повесть протокол комсомольского собрания? Рассказал бы своими словами. А протокол в литературном произведении — глупство.

Он очень любил это слово, и в разных случаях оно звучало по-разному: от уничтожающей иронии до ласковой насмешливости.

Я не послушался. Повесть вышла с «протоколом». Прокофьев не поленился перелистать подаренную ему книжку (на что я, грешным делом, мало рассчитывал!), нашел этот «протокол» — и началось:

— Зачем же ты давал мне читать рукопись? Тебе что — мой совет был нужен или похвала? Или ты думаешь, что я в прозе ничего не понимаю?

Возражать ему в такие минуты было бесполезно. Пришлось выслушать до конца («Глупство!») — но потом, готовя книжку к переизданию, я зачеркнул «протокол» и заменил его «своими словами». Понадобилось время, чтобы понять правоту Александра Андреевича. Ведь то, что я сделал, было самым обыкновенным штукарством, желанием показать — вот какой я смелый! Не побоялся сухого протокола собрания! А перечитал — и увидел, как это рвет ткань обычного повествования…

7

…А болезнь не уходила; он сопротивлялся ей, как мог, ему помогали не только врачи, а прежде всего хозяйка дома, Олимпиада Васильевна. Я сказал — хозяйка, потому что жена Александра Андреевича тоже была давно, и тяжело больна, еле ходила, и бремя многих забот легло на Олимпиаду Васильевну, ее дочь.

Вспоминая те годы, я не могу отделить в своей памяти Александра Андреевича от Анастасии Васильевны, той самой Настеньки, которая была и его первой юношеской любовью, и его музой в самом высоком смысле этого, быть может, старомодного слова.

До самых последних дней она сохраняла черты редкостной русской красавицы. Эта красота была особенно заметна, когда они оказывались рядом: она — рослая, и невысокого роста, толстый, совсем не красивый Александр Андреевич. Но надо было видеть, сколько  в л ю б л е н н о с т и  было в каждом ее слове, жесте, обращенном к мужу, чтобы понять: вот продолжение не просто его личной жизни, а его литературной судьбы.

Когда ее не стало, я испугался за Александра Андреевича. Ранним утром, узнав о смерти Анастасии Васильевны, помчался на Кронверкскую. Вошел в кабинет Прокофьева. Александр Андреевич был один, стоял у окна и, отодвинув занавеску, смотрел на улицу. Я подошел и обнял его, он не шевельнулся. Потом тихо, очень тихо сказал:

— Знаешь, я мать и отца схоронил. Сына потерял. А вот сегодня — кусок сердца ушел.

Держался он с поразительным спокойствием. Только как-то мгновенно осунулся. Позже мне рассказали, что, узнав о смерти жены, Прокофьев зарыдал. Вошла Олимпиада Васильевна и (представьте себе состояние человека, только что потерявшего мать!) сказала:

— Неужели вы хотели бы, чтобы она жила, так страшно мучаясь?

Это подействовало на Прокофьева — он тоже понял, какой душевный подвиг совершает  р а д и  н е г о  Липа. И как бы ему ни было тяжко, он обрел хотя бы внешнее спокойствие.

Его не хотели пускать на похороны — он поехал. К нему подходили друзья, знакомые, говорили какие-то слова, он слушал — и не слышал. Я видел, что Александр Андреевич надломлен, что это последнее в ряду тех жестоких испытаний, которые выпали в жизни на его долю…

Позади было его семидесятилетие — декабрьский холодный день, последняя в его жизни шумная, многолюдная застолица…

Утром был опубликован Указ Верховного Совета СССР о присвоении ему звания Героя Социалистического Труда. Еще не собрались гости. С утра в доме готовили, сдвигали столы, а он сидел в своем кабинете и работал. Да, работал — и к нему никто не заходил, боясь помешать. К вечеру он сказал мне:

— Пойдем, прогуляемся немного?

Наотрез отказался надеть теплое белье. Мы вышли в скверик, что напротив дома, я держал его под руку, другой он опирался на палку: было скользко.

— Больше всего сержусь на старость, — сказал он. — Глупство это! Чего-то здесь мудрая природа не предусмотрела…

Он недоговорил, но я понял. Его угнетало, что он не мог работать, как работал всегда — в полную силу, не щадя себя. А поток телеграмм, который в тот день хлынул в квартиру на Кронверкском, не обманывал его. Да, многократно повторенные пожелания здоровья, радостей, счастья, успехов шли, конечно, от чистого сердца — но он-то понимал, что наступило «глупство», и с этим уже ничего не поделать…

Врачи всегда были рядом. Всегда была рядом Олимпиада Васильевна и его ближайшие друзья: Н. Л. Браун, А. Н. Чепуров. Он радовался, когда узнавал что-нибудь новое о Н. С. Тихонове, сам спрашивал: «Как там Коля?» Ему ничего не сказали о смерти Леонида Сергеевича Соболева. По утрам он нетерпеливо дожидался прихода почтальона, и маленькая Настенька тащила ему кипу газет. Он садился под окнами, на солнышке, опираясь на такую нелепую в его руках, такую незнакомую палку, и прочитывал газеты от строчки до строчки. Мне он говорил: «Ты читал сегодня о том-то и том-то?» Если я не читал, он совал мне газету: «Что ж ты?» И я садился рядом с ним — читать. Потом он начинал расспрашивать о делах в Союзе писателей, о наших общих знакомых: «Увидишь — передавай привет». Когда я съездил на Ладогу и вернулся, он поглядел на меня тоскующими глазами и спросил: «Ну, как  о н а?» Ладога была его великой любовью. Но поехать туда он уже не мог…

Все мы тешили себя надеждой на то, что он выдюжит, справится, победит — он ведь был из упрямого и сильного поколения победителей!

Он по-прежнему шутил и подтрунивал, смеялся, когда ему рассказывали смешные истории. Еще в августе на комаровской даче устроили пир с шашлыками, — дым столбом, и как всегда во главе стола Александр Андреевич, и глаза у него — удивительно молодые, какой-то летней небесной синевы. Разве могли мы в тот проведенный вместе вечер думать, что он окажется последним?

…Я был в командировке, вернулся — дома никого не было. С тяжелым сердцем вошел в свой кабинет, на столе — записка: «Очень плохо с А. Андр. Приезжай в Свердловскую б-цу, мы там».

Александр Андреевич был еще в сознании. Утомлять его я не хотел, только посидел несколько минут рядом. Он спросил: «Как Колька?» (недавно Н. Л. Брауну сделали операцию). По коридору ходила зареванная, усталая Липа. Несколько дней и ночей она дежурила возле Прокофьева, не отходя ни на шаг… И больше не надо было тешить себя надеждами. Я подошел к врачу. «Это может случиться и через час, и через неделю», — сказала она. Он прожил еще неделю. Он был слишком крепко привязан к жизни, чтобы не отбить у смерти семь дней!

* * *

В его квартире почти ничего не изменилось, только нет кабинета Александра Андреевича — он передан в Пушкинский дом АН СССР. Но на стенах — фотографии Александра Андреевича, на полках — его книги; и когда я беру сигарету, Настенька тащит пепельницу — черную чугунную калошу. Александр Андреевич посмеивался: «Чувствуешь, куда пепел стряхиваешь? В этой пепельнице Маяковский свои окурки давил».

Нет, у меня не бывает ощущения, что хозяин этого дома куда-то вышел и скоро вернется, встанет коленками на стул, и тогда начнутся прежние разговоры, шутки, «подковырки». Меня не покидает другое ощущение: радость оттого, что в моей жизни был этот огромный, необыкновенный, светлый человек, — был и остался навсегда, и мне есть чем поверять свою жизнь и совесть: его жизнью и его совестью.

НОЧЬ И ДЕНЬ ЧУДЕС

Рассказ с одним отступлением

1

Бывает так, что человек не может вспомнить в подробностях событие, перевернувшее его жизнь, и наоборот, короткий разговор остается в памяти навсегда, слово в слово, как стихотворение, выученное наизусть.

Мой друг, ленинградский художник, много воевавший, а потом долго и трудно работавший за границей, сказал мне:

— Знаешь, по-моему, чувство дома, чувство Родины человек с особой остротой испытывает в двух случаях: когда он дерется за нее и когда он вдали от нее.

Мы сидели в маленьком кафе на берегу Индийского океана. Воздух был раскален. Спокойный, без единой морщинки океан, отутюженный безветрием, тоже казался раскаленным: забраться в него было все равно, что в котел с кипятком во время Страшного суда. Единственной радостью было — скорое возвращение домой, где еще лежал снег. Один индийский мальчишка долго допытывался у моего друга, что такое снег, — и он, взрослый человек, для которого снег был привычным понятием от рождения, от первых шагов на лыжах и белых баб с носами-морковками, задумался. «Это когда вся земля покрыта мороженым, только не сладким», — ничего другого он придумать уже не мог.

Мы должны были ехать домой долгим кружным путем, через Аден, Суэц, Каир, Александрию, и я дал своим родным в Ленинград такую телеграмму: «Zaviduy vam nosiaschim schubi».

Буквы «ы» в латинском алфавите нет, ну, да ничего, как-нибудь догадаются…

Жара измучила вконец. Воздух обжигал легкие. По утрам я с тоской стоял на корме теплохода, наблюдая, как над горизонтом появляется и зависает над водой вытянутое, колышущееся, похожее на дыню, солнце. Ночная прохлада кончалась сразу, и ощущение было такое, будто прямо перед твоим лицом разбили летку доменной печи и металл хлынул, и некуда спрятаться от его обжигающего дыхания.

А по дороге из Суэца в Каир мой друг ухитрился простудиться. В апрельской пустыне было холодно, как у нас в октябре. Шоссе пересекало пески, свет автомобильных фар уходил в пустоту, в ночную темень, лишь временами вырывая из нее странные видения: верблюдов, отдыхающих возле автозаправочных станций. Видение исчезало — и снова был песок, песок, песок, подступающий к шоссе с двух сторон, и густо-черное, чернильное небо над ним.

Это была ночь с 12 на 13 апреля, еще ничем не примечательная для нас, исполненная усталой нетерпеливости, когда хочется одного — лечь и скорее уснуть, а проснуться с радостным сознанием, что вот еще один день прошел, и теперь уж совсем, совсем скоро будет Нева с первыми ладожскими льдинами, шумный, многоголосый Невский, премьера в БДТ, пушка в полдень с Петропавловки, или просто вечер дома, в долгих, за полночь, и таких близких сердцу разговорах о домашних делах и планах на первую весеннюю рыбалку. ДОМ! Мне доводилось встречать не только эмигрантов, состарившихся на чужбине, но и их уже взрослых детей, которые никогда не видели, как белой ночью разводят над Невой мосты, с каким трепетом ступают люди на брусчатку Красной площади, замирают от восторга перед киевской Софией или осенними пейзажами Оки. Так вот, почти все они спрашивали одинаково: «К а к  т а м,  д о м а?» ДОМ! То, что мило и дорого с детства, — дорога в школу, двор — место первых игр, пионерский костер на обрыве над Лугой, суровый Магнитогорск военных лет, приютивший в сорок первом ленинградского мальчишку, — и снова Ленинград, Стрелка Васильевского острова — место свиданий с первой любовью, старый стадион «Динамо», тополя вдоль канала Грибоедова и чайки, летающие вровень с кранами Балтийского завода…

ДОМ!

Человек растет, и границы его дома раздвигаются. Все, все входит в тебя и остается в тебе: пропахший рыбой Мурманск, Архангельск с деревянными тротуарами и трудная дорога, еще только обозначенная на карте строителей от Абакана до Тайшета, и безграничная целина первых ее легендарных лет — все, все это было и моим домом, — а пока вдруг оборвалась пустыня, вдруг, неожиданно, шоссе пересекли самые обыкновенные трамвайные рельсы и начался самый обыкновенный городской асфальт.

Каир жил ночью.

Люди сидели в кафе и пили кофе: к маленькой чашечке полагался длинный стакан со льдом. На углах горели жаровни: здесь можно было купить прямо «с пылу» подрумяненный арахис. На спусках к Нилу сидели и целовались влюбленные. Это было то немногое, что я успел разглядеть по пути в гостиницу, потому что надо было лечь и уснуть, а все остальное потом, потом, потом, в том числе и пирамиды. Если бы мне кто-нибудь предложил поехать к пирамидам вот сейчас, я бы послал этого человека ко всем чертям. Моему другу было еще хуже. Простуда оказалась тяжелой, и даже через стенку я слышал его отчаянный, надсадный кашель.

Единственное, на что я мог потратить еще несколько минут, — это перезарядить фотоаппарат. Выключил свет, а когда зажег снова, то с ужасом увидел, что по стенкам ползают какие-то существа, полуящерицы-полутараканы, и на постели устроились тоже два или три таких чудища. Грязноватый, обшарпанный номер гостиницы показался вдруг камерой, куда меня впихнули в наказание за бог весть какие грехи, — что-то вроде той пыточной у Эдгара По, и сон как рукой сняло. Я постучал в номер друга.

— Идем, — сказал я. — Мы должны вернуться домой живыми людьми, а не обглоданными скелетами. Прогуляем всю ночь, а утром найдем что-нибудь получше.

Это была странная ночь! Странная ночь в незнакомом городе, которому до тебя не было никакого дела. Странная и немного страшная, потому что мы не знали ни города, ни языка тех людей, которые шли мимо или обгоняли нас. Песчинки, заброшенные попутным ветром, — вот кем были мы. Все было чужим. Мы шли молча, словно боясь, что одно сказанное слово выдаст то нервное состояние, которое владело нами, а мы хотели быть смелыми хотя бы друг перед другом. В те дни, которые отделяли нас от возвращения домой, казались уже бесконечными, как бесконечными были улицы, по которым мы шли, и бесконечной эта ночь — южная и по-северному холодная.

Взрослые не очень-то верят в чудеса, но все-таки они бывают. Когда послышалась русская речь, я покосился на своего друга, потому что давно не верил в чудеса, и подумал, что это у меня еще от той индийской жары и холода этой ночи, от тоски по дому, да мало ли еще от чего, — но мой друг внутренне замер, сжался, тоже еще не веря в явление чуда.

Несколько человек шли навстречу и говорили по-русски! Нам было неважно, о чем они говорили, — важно, к а к  они говорили. Русская речь в ночном Каире, добрая, мягкая, своя, — спасительный островок в безбрежности чужих зданий и незнакомых людей, — мы бросились к ним, даже, пожалуй, напугав их своей поспешностью и нетерпеливостью:

— Товарищи, вы откуда?

— А вы откуда?

Быть может, в иное время и при других обстоятельствах нас и обидела бы такая подозрительность, — нам же было не до нее, не до обиды. Мы доплыли, добрались до спасительного островка и ощутили его успокоительную твердь. Я смотрел на этих людей, и мне казалось, что я знаю их давным-давно, встречался не раз в дальних и ближних поездках, в больших городах и крохотных поселках от Заполярья до Сибири, от Молдавии до Средней Азии — всюду, куда ни заводила меня беспокойная, колесная моя профессия.

Это были сотрудники советского павильона на Всемирной сельскохозяйственной выставке, которая открылась тогда в Каире.

— Так много работы? — спросили мы, показывая на часы: было около четырех.

— Нет, работы не очень много, но сегодня все хотят знать, кто такой Гагарин.

— А кто такой Гагарин?

— У вас нет радио?

— У нас есть плохие номера с вот такими чудищами.

И тогда на каирской улице, названия которой я, конечно, не знал и не знаю, произошло второе чудо, нежданное, каким ему и положено быть, и по-сказочному счастливое, потому что  э т о  с л у ч и л о с ь  у  н а с.  Э т о  произошло  д о м а.  О н  б ы л  н а ш и м.  О н  б ы л  п е р в ы м.  Е г о  звали по-нашему, по-русски: Юрий Алексеевич. Мы были  е г о  с о о т е ч е с т в е н н и к а м и; нет, тут никак не годилось это слово, — мы были земляками, пусть не знакомыми друг с другом, но рожденными одной землей.

2

…Древние эллины еще не умели писать, но уже передавали из уст в уста дивную легенду об отце и сыне, дерзнувших оторваться от земли и подняться к звездам. Люди всегда завидовали птицам. Люди мечтали оглядеть свою землю глазами птицы, и верность мечте наконец-то дала им крылья, но они поглядели на свою землю все-таки человеческими глазами, и она оказалась прекрасней, чем они представляли ее прежде.

Скромный калужский учитель тоже был великим мечтателем, но эта мечта была тверже и увереннее, чем у эллинов. Но все равно: об одном и том же во все века мечтали все народы, слагали мифы и чертили формулы — и вот он, самый первый, советский, наш, с удивительным русским лицом, подаривший миру счастье осуществленной мечты…

Впервые его лицо я увидел, когда по улицам побежали мальчишки, размахивая пачками газет и выкликая лишь одно слово:

— Гагари́н! Гагари́н! Гагари́н!

Снимок был принят по фототелеграфу, и черты лица казались расплывчатыми, нечеткими. Фантастический шлем, каких мы еще не видели и к которым привыкли потом очень скоро, закрывал часть лица — но какая улыбка сияла оттуда! Не надо быть физиономистом, чтобы по первому взгляду, первому — такому  д а л е к о м у — представлению узнать об этом человеке все, скорее почувствовать и его сверкающую простоту, и земную доступность, и величие еще такой молодой души, которая сама рвется к подвигу именно потому, что она молода!

Утро оказалось счастливым. Мы чувствовали себя так, будто именно мы придумали и сделали необыкновенный космический корабль, и мы рассчитали его орбиту, и мы стояли там, на Байконуре, провожая в неизведанные и тревожные пространства этого спокойного человека. Все это сделали мы! Мы только не полетели — полетел он, Юрий Гагарин; это право принадлежало только ему одному, потому что это мы — мы тоже! — выбрали его из себя, из тогдашних двухсот сорока миллионов своих земляков. И поэтому именно нам тоже не было с утра прохода на говорливых, кричащих, ликующих каирских улицах.

Я заметил, что арабы не только эмоциональны — они просты, и их разговорчивость как раз следствие этой простоты. Нам было трудно. Разговор начинался так:

— Инглиш?

— Ноу.

— Фрэнч?

— Нон.

— О, Гагари́н!

Это было уже национальностью! И тогда начинались рукопожатия, такие, что вскоре приходилось протягивать левую руку, чтоб отдохнула правая. Как во время уличного происшествия, собиралась толпа. Мы понимали друг друга. Поднятые вверх пальцы сопровождались словами: «Москва — хорошо!» и «Гагари́н». Чувство сопричастности великому подвигу все росло и росло. Больше не было песчинок, занесенных сюда попутным ветром. Мною владело впервые, пожалуй, испытываемое чувство того огромного, что стояло сейчас рядом, — моей страны, моего народа. А радость незнакомых людей, говорящих на незнакомом языке, бурлила, она требовала выхода, потому что осуществилась и их мечта, и вот нас уже хватали и начинали качать, и я летал, подбрасываемый сильными руками, и с шутливой грустью думал, что Гагарину легче: он уже приземлился, а как-то еще приземлюсь я! Тем более что мне сверху было видно: качало человек шесть, а еще пятьдесят или шестьдесят ждали своей очереди.

Мир говорил о Гагарине и восторгался Гагариным. Мир рукоплескал нам и качал нас за Гагарина. Мы были  с о в е т с к и м и  в чужой стране, и на нас распространялась часть этого всесветного восторга. Потом мы перестали обманываться: ведь мы были только земляками Гагарина и никакого прямого отношения к его полету не имели. Впрочем, так ли уж и не имели? Быть может, дед того моего друга по этой поездке пал в гражданскую под Царицыном именно за то, чтобы через сорок три года поднялся в космос Юрий Гагарин? Или сам мой друг штурмовал Берлин в сорок пятом для того, чтобы всего шестнадцать лет спустя свершилось чудо? Или мы все, даже дети военных лет, тушившие зажигалки, собиравшие металлолом, выступавшие в госпиталях, возившие картошку на еле-еле тянущих лошадях, — мы все, от мала до велика, разве не были причастны к тому, что произошло в мире тем незабываемым апрельским днем?

Все, все в эти дни было счастливым.

Еще одно утро я встретил на александрийской дороге. Рассвет наступал быстро — или это казалось мне так, потому что я торопил время! В Александрии мы должны были сесть на советский теплоход. Сначала я увидел на удивление аккуратно обработанные поля и волов с завязанными глазами, медленно ходящих по кругу. Старинные колеса, которые они крутили, гнали на поля воду, как и тысячу лет назад. Потом показались розовые против света, скошенные гаруса: там, за полями, был Нил. И вот из-за Нила, из-за неподвижных парусов появилась вишневая туча. Она росла и росла, и я не сразу понял, что это освещенные еще невидимым с земли солнцем скворцы поднялись в воздух перед отлетом на подмосковные, ярославские или вологодские березы. Скворцы кружились, словно прощаясь с доброй землей, которая дала им приют на зиму; они спешили — туда, туда, на свою родину, потому что даже у птиц это чувство родины неистребимо; туда, туда, где они родились и где дадут жизнь другим поколениям. Я только подумал, что они будут дома позже меня…

3 (Отступление)

…И все-таки потом, уже дома, я не раз мысленно бродил по улицам городов древней египетской земли, и всякий раз память приводила меня в маленький музей на одной из площадей Порт-Саида. Чтобы попасть в него, нужно было спуститься под основание памятника, воздвигнутого в честь тех, кто отстоял египетскую революцию от тройственной агрессии.

А там память приводила меня к трем фигурам — убитой женщины и двух детей, плачущих над ее телом. Эти страшные фигуры сделали те самые дети, которые потеряли во время бомбежки мать. Порт-Саид бомбила израильская авиация. На бомбах были клейма западных фирм…

Там же, в Порт-Саиде, в окружении восторженных мальчишек, одетых в одинаковые галабии, я ходил по улице, остро напоминавшей мне Сталинград. Город залечивал раны. Все это было точь-в-точь, как у нас за несколько лет до этого. И человеческое страдание, и боль, и вдовство, и сиротство там были такими же, как у нас. Да, все-таки потом, уже дома, я возвращался в Каир — то в Гизу к пирамидам — этим вечным памятникам человеческому труду, а вовсе не славе фараонов; то оказывался в двориках мечетей аль-Юсуфи или Аксанкура, или забирался на цитадель, где мальчишки торговали крохотными пирамидами и мумиями, сделанными из цемента. И всюду: на стенах домов и крохотных мастерских горшечников, на повозках разносчиков овощей, на машинах — где только можно — были портреты Насера. Он был олицетворением египетской революции, и феллахи на александрийской дороге, наконец-то получившие свою землю, показывая нам на его портрет, говорили: «Он хочет, чтоб мы жили как люди. У нас сейчас ат-тахрир — пора освобождения».

Вспоминались незадолго до того прочитанные стихи Хафиза Ибрахима:

Знаю; смотрит весь мир, как с колен я встаю,

Как я сам создаю в мире славу свою.

Но чаще всего вспоминался, конечно, тот сказочный, почти до неправдоподобия счастливый день, когда Каир ликовал, повторяя одно имя — Гагарин. Это ликовал народ, древний и мудрый, трудолюбивый и многострадальный! Еще прошло только девять лет со времени его «ат-тахрира», его поры освобождения, а он уже расправлял свои плечи. У подлинной свободы всегда широко развернутые плечи.

Разве можно забыть это половодье народной радости? Быть может, именно в такие мгновения понятной и близкой становится душа народа — особенно нам, советским людям, столько вынесшим в борьбе за свое освобождение, за свою независимость.

И вот недавно я вновь нашел и перечитал «Письмо сыну». Имя автора я назову потом.

Вот только часть цитат:

«Атлантический пакт, да будет тебе ведомо, сын мой, создан Соединенными Штатами Америки… для блокады Советской России, для борьбы с коммунизмом».

«Заправилам империалистических держав мало того, что они получают арабскую нефть… они стремятся поработить нас, арабов, надеть нам на шею ярмо… Они хотят господствовать во всем арабском мире и, в частности, в Египте, подавить национальное самосознание, свободу и независимость».

«Наш народ никогда не капитулировал перед иноземными захватчиками…»

«Одним из основных принципов революции является ликвидация империализма. Нельзя обеспечить прогресс, если народ изнывает под ярмом иностранного владычества. Империализм по своей природе угрожает безопасности народов, он заклятый враг мира».

«Теперь всему миру стало ясно, что те империалистические державы, которые называют себя великими, поистине являются великими в преступлениях и предательстве, в разрушении мирных городов, в убийстве женщин и детей…»

И наконец:

«Мир узнал, что Египет отстоял от варварского нашествия не только себя, но и все угнетенные народы Востока… Они верят в мир, который с корнем вырвет империализм, являющийся носителем ненависти, зла, тревоги, страха и разрушительных войн, ввергающих человечество в новые страдания».

Можно только представить себе, чего бы сегодня не отдал Анвар Садат — а именно он автор «Письма сыну»! — за то, чтобы эти строки были забыты! Ведь пройдет совсем немного времени, и Анвар Садат напишет другие строки в своих мемуарах: «Мое восхищение германским милитаризмом не поддается описанию… Гитлер поразил меня, а еще до того меня поразил германский военный дух. Когда Роммель начал наступление в Западной пустыне, очищая ее от англичан, он одновременно начал завоевывать и мое сердце. Он завладел моими мечтами и окрылил меня…»

Бедный, обманутый сын, отец которого пришел в Иерусалим, а затем в Кэмп-Дэвид, где все было попрано: революция и память Насера, слезы вдов египетских солдат и египетские земли, бывшие братья по оружию и братья по крови — изгнанные со своей земли палестинцы, — и собственная совесть, и «ат-тахрир», пора освобождения, и вера феллаха в новую жизнь.

Пора красивых слов кончилась. Все стало на свое место. И вновь «окрыленный» человек, превозносивший революцию и проклинавший империализм, уезжая из Израиля, вздымал руки и повторял по-английски: «Спасибо за все!» Это мы видели на экранах телевизоров. В самолетах западных авиалиний вежливые стюардессы подавали пассажирам салфетки, на которых были изображены Садат и Бегин — оба в боксерских перчатках, но обнимающиеся «со слезой».

…А я все вспоминаю и вспоминаю добрые лица не известных по имени сотен и сотен людей на каирских улицах, их радость, их объятия, их выкрики — «Москва — хорошо!» — да полно, сотни ли их? Тысячи, десятки тысяч — весь НАРОД, вся арабская нация, преданная человеком, который двадцать лет назад писал, что «свобода с точки зрения тех, кто называет себя защитником «свободного мира», — это на самом деле свобода от принципов чести и справедливости…».

4

Прошу простить меня: это было лишь короткое отступление, отнюдь не лирическое, — но как быть, если его тоже подсказала память, а у нее свои законы и свои пути!

Какая была радость — еще издалека увидеть Одессу, и первых  с в о и х — наших пограничников, и получить в окошечке главпочтамта письма «до востребования» от домашних, а днем позже увидеть снег, снег, уже осевший, уже сдавшийся весне!

ДОМ!

И стены домов с надписями мелом: «Ура Гагарину!», «Молодец, Юра!», «Мы первые!» — и лишь в зале кинотеатра, в кадрах кинохроники увидеть, что творилось в те счастливые дни у нас дома.

Мне очень хотелось написать рассказ о ликующем Каире, но время шло, а рассказ так и не получался. Он был бы рассказом без конца или, говоря на профессиональном языке, «без последней точки». Последнюю же точку мне помог поставить сам Юрий Алексеевич Гагарин.

Года два спустя я работал специальным корреспондентом «Литературной газеты» на Всемирном конгрессе студентов. День был заполнен с утра до позднего вечера: слишком много хотелось узнать, услышать, увидеть. Недавно я разыскал свои блокноты тех лет и в одном из них увидел рисунок — это было необычайной формы кресло, с двойными подлокотниками и какими-то извивающимися проводами. Понадобилось напрячь память, чтобы вспомнить: один чилийский студент нарисовал мне кресло для пыток, в котором ему довелось «посидеть». Это было еще тогда, до победы Альенде. Но сейчас я смотрел на этот рисунок, на это «кресло» и думал, что точно такие же стоят сейчас в застенках Пиночета, и как знать, не пришлось ли моему безымянному другу снова пройти через ад?

Другой блокнот и другая запись: «Тень дерева». И снова пришлось напрягать память, чтобы вспомнить другого студента из другой латиноамериканской страны. Они, студенты, решили пойти по селам, чтобы учить детей грамоте. Школ не было. На строительство школ собирали «всем миром», кто сколько может. И вот, когда в одном из сел в соломенную шляпу были брошены все деньги, к сборщику подошла древняя старуха и сказала, показывая на огромное дерево посередине площади:

— Шестьдесят лет я отдыхаю в тени этого дерева. Мне нечего дать детям. Я прошу — постройте школу здесь, и пусть дети отдыхают под этим деревом. Я дарю им его тень.

У каждого человека есть своя родина, и она дорога каждому, и очень важно не просто понимать, но каждой клеткой почувствовать необыкновенную силу этого слова: Родина.

…Все это происходило там, на Всемирном конгрессе. И на второй день в зале появился его делегат — Гагарин.

Великий и скромный. Улыбающийся и смущенный. Открывший новый мир и открывающий людям силу их разума. Неповторимый, как неповторим человек, совершивший подвиг для всего человечества, но прежде всего для своей страны. Гордость наша и любовь мира. Рано погибший, но оставшийся жить для каждого из нас и бессмертный в бессмертной человеческой памяти.

Потом к нам, советским журналистам, подошла секретарь ЦК ВЛКСМ и шепнула, что вечером мы сможем встретиться с Гагариным. Я шел на эту встречу, волнуясь, а все вышло очень просто: был кофе, и спокойный, нет, даже веселый разговор, и много шуток, и та, сразу покоряющая простота, которая словно бы окружала Гагарина. Я смотрел на этого необыкновенного человека и вдруг неожиданно для самого себя сказал:

— Знаете, Юрий Алексеевич, однажды я вам очень завидовал.

Он улыбнулся. Это была уже знакомая мне улыбка — с тех, двухлетней давности времен, когда я развернул каирскую газету и на меня глянуло лицо Самого Первого. Я рассказал — к общему веселью, разумеется, — как меня качали на каирской улице, и я не знал, каково будет приземляться. Тогда Гагарин, положив свою руку на мою, сказал:

— Не завидуйте! Когда вас там качали, меня душили. В объятиях. Так что мы квиты.

Больше мы не встречались.

Но каждый раз, когда я вспоминаю такого дорогого всем нам человека, я опять вижу и ликующие каирские улицы, и трудно представить себе, что все это искусственно приостановлено насильственной рукой. Но не истреблено!.. Я верю, что снова услышу радостные голоса каирцев: «Москва — хорошо!», потому что рано или поздно наступает праздник Правды!

ЧТО РАБОТАЕШЬ, КОРАБЕЛ?

Лет двадцать назад я собирал материал для повести о корабелах и ходил на Балтийский завод как на работу. Дело вроде бы двигалось, на стапелях я примелькался, и ко мне привыкли, как к вынужденной необходимости. Разговоры со сборщиками шли непринужденные, иной раз переходя в долгие, уже домашние беседы. Так я оказался дома у Василия Александровича Смирнова, в небольшой комнате коммунальной квартиры на Васильевском острове, неподалеку от завода. Поговорили раз, другой, третий — и я напрочь забыл о повести, потому что почувствовал, понял — прежде всего обязан писать о нем, о Смирнове.

Это была — к сожалению, не часто приходящая к литератору — острая необходимость высказаться как можно скорее, пока не утихли ни удивление, с которого, по-моему, начинается всякое творчество, ни восторг перед этим человеком.

О Василии Александровиче я написал небольшую книжку, — но вот, перечитывая свои старые «заводские» блокноты, подумал: ведь мне повезло! Повезло, что однажды встретил этого впрямь удивительного человека и что он дал мне ощущение человеческой  п р о ч н о с т и, — другого слова как-то не подобрать! И сейчас, с благодарностью оглядываясь на прожитые годы, радуюсь тому, что среди многих и многих людей, с которыми так счастливо сводила меня судьба, есть он — Василий Александрович Смирнов, уже дважды Герой Социалистического Труда. Я опять вглядываюсь в его жизнь, чему-то по-доброму завидуя, по-прежнему удивляясь, — и удивление снова привело меня к столу…

* * *

Вот самая дорогая фотография — мгновение жизни, сотая доля секунды, замершая на бумаге. Они вдвоем. У одного открытая, ослепительная улыбка, у другого — сдержанная: он всегда улыбается так.

Запоминаются не только лица, — запоминаются голоса. Смирнов помнит этот голос и этот неизменный при каждой встрече вопрос. Гагарин еще издали протягивал ему руку. Они были на «ты» и не замечали разницы в годах. Быть может, потому, что при всей внешней несхожести удивительно походили друг на друга. И разве могло Смирнову тогда, при встречах с космонавтом, прийти в голову, что придется ему «работать» самый нелегкий для себя и самый красивый свой корабль, названный именем Гагарина?

Когда «Космонавт Юрий Гагарин» — научно-исследовательское судно Академии наук СССР — был уже построен, в Ленинград, на Балтийский завод, приехали В. В. Николаева-Терешкова и А. Г. Николаев. Смирнов ходил с ними по кораблю, показывал, объяснял, заметив при этом, что корабль густо насыщен самой новейшей техникой, позволяющей проводить наисложнейшие исследовательские работы. И Николаев пошутил:

— А корабль-то с высшим образованием!

«Космонавт Юрий Гагарин» ушел в первое плавание, и, как всегда, у Смирнова возникло ощущение, будто оторвался еще один кусочек сердца. Сколько построено кораблей, сколько их бороздит моря и океаны — он помнит каждый, но дороже этого все-таки нет.

Когда-то он строил — и на это ушло четырнадцать месяцев — первый, головной танкер из серии сорокатысячных. Потом балтийцы — и он в их числе — научились очень быстро делать суда водоизмещением в шестьдесят две тысячи тонн. Танкер «Герои Бреста» был построен в очень короткий срок. А вот «Космонавт Юрий Гагарин» здесь, на Балтийском, создавался значительно дольше. Да, его создавали, точнее сказать, творили, и нечего бояться высоких слов: так оно и было на самом деле.

Когда Смирнов познакомился с замыслом конструкторов, он сразу понял: предстоит не просто очередная работа — подобных кораблей ни отечественное, ни мировое судостроение еще не выпускало. Уникальный проект, особые конструктивные решения, непривычная технология, обилие техники, которой предстояло оснастить корабль снизу доверху, — вот почему А. Г. Николаев и назвал его кораблем «с высшим образованием». И то, что на стапелях день и ночь находилась группа конструкторов, без которых сборщики не могли, что называется, шагу ступить, тоже было приметой необычайности этого корабля. Три года!.. Работа почти ювелирная — все на гиганте было рассчитано до сантиметра, — и каждодневные волнения, потому что случалось всякое: где не надо — большой припуск, в другом случае — минимальные допуски. И особое напряжение в последние дни сборки корпуса. Еще бы! Сборщики шли от кормы к миделю, средней, самой широкой, от борта к борту, части корабля, и от миделя — к носу: средняя часть была «пустой». Надо, чтобы средняя секция встала точно, а встанет ли? И сварить ее надо было надежно. Смирнов нервничал, пожалуй, не меньше авторов проекта, и не только потому, что был причастен к их работе: за это время новый корабль стал и для него любимым детищем. Теперь большая цветная фотография корабля висит на стене в его квартире.

У каждого человека в жизни должно быть что-то самое главное. Смирнов считает, что пока в его жизни самым главным был этот корабль — «Космонавт Юрий Гагарин». Может быть, потому, что он шел к нему тридцать пять лет…

Ученик и учитель

Тогда гремела война в Испании, и мальчишки мечтали драться с фашистами, строили планы, как бы удрать туда; потом мечтали покорить Арктику, обязательно «пойти в летчики»; или им снились пограничные заставы, верный друг — Индус или Джульбарс, — напряженная тишина границы и тень нарушителя в ночи… Мы не дрались под Мадридом и Уэской, мальчишки середины тридцатых годов, но уже тогда научились ненавидеть фашизм. Мы не стирали с карт «белые пятна», но на всю жизнь остались неисправимыми романтиками. Винтовку старшие из нас взяли в руки позже.

Василий Смирнов в общем-то мало чем отличался от своих сверстников, разве что был поспокойнее, собраннее, строже других: уже проявлялся характер. И когда орава ребят, которые еще вчера были фабзайцами — учениками школы ФЗУ, штурмом взяла трамвай, он примостился возле окна и глядел, глядел, словно вбирая в себя это раннее утро, чтобы как следует запомнить его, потому что утро было особенное и другого такого, он знал, чувствовал, не будет: мальчишки ехали на Балтийский завод.

Они ехали  р а б о т а т ь, уже по-настоящему, по-взрослому, но еще не видя, не замечая той черты, которая отделила их этим утром от поры отрочества, и не догадываясь, что через проходную они шагнут не просто на завод, а в юность… В трамвае гомон, кто-то лихо подтягивается на раскачивающихся поручнях, кто-то затеял возню, а Василий уткнулся в окошко. Чего он там выглядывает? Неву и чаек. В этот предрассветный час, когда солнце еще не взошло над домами, чайки там, в вышине, были розовыми. Он никогда прежде не видел розовых чаек. Потом он привыкнет к тому, что над Невой по утрам летают розовые чайки. Пожалуй, не все ленинградцы могут сказать, что видели таких…

Оказавшись на заводе перед незнакомым мастером, даже самые отчаянные из фабзайцев присмирели, скисли: мастер оказался сердитым.

— Перекуры, ежели есть курящие, — только по разрешению, нигде не лазить без спросу, это само собой, никакого баловства на стапеле, не дети уже — рабочие. Порядок во всем, и на завод являться минута в минуту. Ясно? — И еще целый час наставлений, а потом: — Звать меня Михаил Михайлович, фамилия моя — Нарицын. Запомнили?

— Запомнили, дядя Миша!

— То-то, племяннички…

За глаза его прозвали Михмихом. Так было удобнее. «Михмих сказал… Михмих велел…» И слушались Михмиха с первого слова, побаивались — жуткое дело, еще не догадываясь, что на самом деле Михмих — наидобрейшей души человек, страдающий от своей же строгости к этим пацанам. В лапту бы им гонять, в футбол, а они — на стапель. Да что поделаешь: время такое!..

Сейчас Василий Александрович вспоминает словно бы не себя той далекой порой, а какого-то другого паренька, который почти все время был недоволен собой. Тому пареньку казалось, что самое главное в жизни проходит мимо него и что он опоздал родиться на свет: то ли дело отец, старый рабочий-большевик, видевший и слышавший Ленина на Втором Всероссийском съезде Советов! Впрочем, отец посмеивался над терзаниями сына: «А ты в комсомол думаешь вступать? Почему боишься, что не примут? Не заслужил еще, говоришь? Возможно, пока и не очень-то заслужил, но все же как без комсомола-то?..»

Что ж, в буднях действительно не всегда ощущаешь свою причастность к великому. Смирнову в ту пору то ли помог случай, то ли пришла к нему редкостная для его лет удача, и сразу кончились все терзания относительно места в жизни.

Газеты приносили тревожные вести с Северного полюса: папанинцы в опасности — раскалывается льдина; принимаются меры к спасению героев. В один из вечеров на стапеле появились незнакомые хмурые люди, потолковали о чем-то с Михмихом, потом собрали рабочих.

Заговорил один из хмурых, как они узнали потом, главный инженер завода.

— В Кронштадте стоит с пробоиной ледокол «Ермак». Положение, прямо скажем, аховое. Обратились было к иностранным фирмам — те потребовали ни много ни мало три месяца, пришлось отказаться. Правительство дает нам месяц, чтобы заделать пробоину. Месяц! А ведь папанинцам каждый день грозит катастрофой.

Ребята тоже стояли хмурые. Пожалуй, не только Василий Смирнов, все они — и его однокашники, и кадровые рабочие — остро ощутили в этот момент  с в о ю  личную причастность к происходящему.

— Как думаете, справитесь?

Никаких громких слов, обещаний, просто кто-то сказал: «Едем!» — и они пошли собирать инструмент, чтобы быть наготове, когда придет посланный из Кронштадта катер. Дома будут ждать и нервничать? Ничего не поделаешь, дорог каждый час, приедут на завод и все узнают.

Уже сгустились сумерки, когда катер подошел к «Ермаку». Ледокол был похож на раненного в бою, а вовсе не на могучее судно: из длинных труб еле вился дымок, и стоял «Ермак» в тихом доке; а на тех фотографиях, которые Василий всегда разглядывал с тайной завистью ледокол был обычно среди льдов с пышным шлейфом дыма. Но мысль эта пришла и ушла, он заторопился вниз где стучали, откачивая воду, помпы.

Что там, наверху? Утро? День? Или уже ночь? Часов ни у кого не оказалось, только у Михмиха был «будильник» со старомодными вензелями на крышке, да он забыл завести его. Время как бы остановилось. Какие там перекуры, обеды? Ели на ходу и засыпали на ходу, и даже ледяная вода — лей не лей в лицо — не помогала. Усталость валила с ног, и, хочешь не хочешь, приходилось выбирать уголок посуше: примостишься на корточках — так много не проспишь, на корточках-то! — и о твои ноги никто не споткнется. Два часа сна, и снова пригоршня воды в лицо…

А потом наступила тишина, или им, оглохшим от гулкого грохота металла в трюме, так показалось? Нет, не показалось! Вот теперь можно было закурить совсем спокойно, потому что все сделано. А какое нынче число? Никто не знал какое, и Михмих, проведя ладонью по седой щетине на щеках и подбородке, сказал: «Недели две прошло, наверное». Он ошибся. Они справились за двенадцать дней. Единственное, что было обидно, — уж больно близко от Кронштадта до Ленинграда. На катере, который вез рабочих обратно, домой, они спали, да так крепко, что матросы с трудом растолкали их: «Вставайте, кореши! Приехали! Дома будете отсыпаться! Только помыться бы вам!..»

А потом его принимали в комсомол, и он был спокоен, что примут. И кто-то из товарищей передал ему случайно, на ходу услышанный разговор Михмиха с приятелем, тоже старым мастером, — дескать, как у тебя пацаны? «А у меня вот ничего подобрались, особенно этот крепышок, Васька, — вот что значит кость от кости, батька-то у него рабочий». И вроде бы сказал Михмих: из кого-кого, а из Васька-то корабел получится.

Второе пришествие

Михмих — дядя Миша Нарицын — вспоминается Василию Александровичу и сегодня, возможно, потому, что смирновские ученики, и молодые и те, кто сами уже отменные бригадиры, не называют его иначе, как дядя Вася. А в жизни Смирнова была вторая встреча с Михмихом, тем более счастливая для обоих, что долгие годы мастер считал своего ученика погибшим.

Когда началась Великая Отечественная война, Василию Смирнову было уже девятнадцать — солдатский возраст, и нестерпимо обидной казалась несправедливость военкоматского начальства. Если прежде, в далеком «до войны», его путь был обычным: дом — завод — дом, то теперь прямо с работы он шел в военкомат и обивал пороги — просил, доказывал, требовал. Братья уже воевали. Отец написал Николаю, спросил у Васи: «Будешь приписывать? Оставлю место». Василий не удержался, пробежал несколько строк, выведенных корявым отцовским почерком: «Мы уже свое сделали, дали вам Советскую власть, теперь ваш черед защищать ее». Защищать! Вот чего добивался младший Смирнов. А усталые, замотанные работники военкомата втолковывали настырному пареньку, что он нужен на заводе, что у него особая  б р о н ь — слово-то какое!

С войной он встретился в том же Кронштадте. Знакомый катер отвез рабочих-балтийцев на остров, где их ждали поврежденные корабли и матросы, ставшие на время рабочими. Балтийцев оглушил хватающий за душу вой сирены и чей-то крик: «На берег!» Корабль отстреливался от «юнкерсов», и Смирнов подумал: почему это он должен убегать на берег, в укрытие, когда только что работавшие рядом с ним матросы, побросав пневматические молотки, встали к зениткам? Очевидно, другие рабочие подумали о том же самом, и на берег никто не сошел. Бомбы падали поблизости, а когда стихали разрывы, опять слышался такой спокойный, такой мирный обычно, а теперь похожий на пулеметную дробь грохот пневматических молотков.

В один из осенних дней Смирнов не пришел на завод, добился-таки: его взяли в армию.

Пошумел больше обычного в военкомате — и взяли. А на заводе решили, что если уж такой аккуратный и точный человек, как Вася, не пришел на работу — все, погиб! Поехать в город и выяснить, что с ним, никто не мог: работы у оставшихся было невпроворот, да и так ясно… Он и раненый пришел бы, дополз. Считай, значит, нет человека…

А он воевал в пограничных войсках, стал отличным пулеметчиком, охранял легендарную Дорогу жизни, мерз, голодал, потерял отца, не пожелавшего оставить родной город (письмо из дома было коротким: «Отец у нас помер»). И вот наконец счастливый день возвращения, когда даже не верится, что ты вернулся. Будто сон: спишь и боишься проснуться.

На нем была зеленая фуражка, словно бы сохранившая цвет яркой весенней травы. А вот пропуска на завод не было. Вахтер поглядел на фуражку: «Проходи». И счастье кончилось: увиденное за проходной отозвалось в нем болью.

Когда-то «Ермак» показался ему раненным в бою. Теперь Смирнову казалось, будто попал он на кладбище. Еще издали увидел  м е р т в ы е  корабли, и мачты над ними были похожи на кресты, один к одному.

Сколько раз там, на военных дорогах, он представлял себе этот час, эту минуту своего возвращения! На случайных, неуютных ночлегах, в набитых битком землянках или домах, брошенных хозяевами, он долго не мог заснуть: все слышался  г о л о с  завода, гулкий, оглушающий, потому что люди имели здесь дело с железом. А теперь он услышал  т и ш и н у. Какая-то птица влетела в полуразрушенный корпус, должно быть, свила там гнездо. Он стоял один среди ржавого железа и битого кирпича, его начало знобить… И вдруг со стороны Невы донесся громкий звук. Смирнов не сразу определил, что это такое. Только что была тишина, и вот знакомый звук ударов металла о металл, примета жизни, людского труда среди этого запустения. Тогда он побежал. Слишком велико было нетерпение, слишком велико было желание увидеть хоть одно знакомое лицо.

— Дядя Миша!

Его трудно было узнать, Михмиха, совсем состарился, и заплакал — это он-то, гроза!- — тоже по-стариковски. Слезы радости…

Василий расспрашивал Михмиха о ребятах, о старых своих, еще с ФЗУ, дружках. И в ответ слышал одно и то же — нету Цепова, нету Громова, и Гаврилова нету…

— И никаких кораблей мы сейчас не строим, все ремонт да ремонт — впрочем, дело это, сам понимаешь, нашенское, как-никак вторую жизнь кораблям даем… И еще, — добавил Михмих, — со спецодеждой форменный скандал — нет ее на заводе, спецодежды, так что, Вася, придется тебе в своей шинельке пока поработать.

Старый мастер пытливо вглядывался в Смирнова: не уйдет ли тот отсюда? Работать-то придется на ветру, зимой — на морозе, осенью — в дождь, и не пойдет ли уставший на войне искать себе дело полегче и похлебнее? Так и то сказать, имеет парень на это полное человеческое право.

— Вот в бригаде Кухто трое Василиев, пойдешь, туда четвертым.

Смирнов кивнул: пойду.

— А жить, пока у меня поживешь, если негде. И не бойся, руки работу сами вспомнят…

Случилось так, что бригада «четырех Василиев» распалась. Смирнов сам стал бригадиром, и пришлось ему принимать новичков, пришедших с войны парней, которые видели корабли разве-что только на картинках.

Он учил их, как стыковать железо, чтобы не было зазоров, как намертво ставить болт. Учил делать чертежи, хотя сам многое подзабыл, и, прежде чем учить, шел к Михмиху или Васе Кухто за подмогой. И пуще всего опасался, как и дядя Миша при их встрече, что не выдержат ребята, его ученики: ведь, бывало, вернутся в бытовку, кинут на пол рукавицы, а те гремят — так их сковывало льдом. Выдержат или нет, эти вчерашние солдаты? Работенка-то, прямо скажем, не для слабаков…

Однажды подали на стапель корпусную коробку. Мастер сказал:

— Надо поставить за неделю.

Начали устанавливать коробку, а она не «идет», не становится — деформация… График летит ко всем чертям. Коробку увезли переделывать, три дня потеряны, а потом три дня смирновская бригада не выходила с завода. Это было точь-в-точь так же, как на «Ермаке», ему даже казалось, что ребята с ним те же самые, что были тогда… Зря, стало быть, опасался: солдаты ведь!

Вот тогда впервые и появилась на заводской Доске почета фамилия Смирнова. Только фамилия, без фотографии. Не нашлось подходящей, а сниматься специально было недосуг. И рядом с фамилией — цифра выполнения плана: 217 процентов. Одно было худо — стояли холода, а у него не было теплой шапки, так и работал в своей зеленой пограничной фуражке.

Мастерство

Однажды на Суэцком канале мне довелось услышать историю, к которой, сам того не подозревая, был причастен и Василий Александрович Смирнов. Вернувшись домой, в Ленинград, я передал эту историю Смирнову, и надо было видеть, как он улыбнулся! Пожалуй, так улыбаются только родители, которым рассказывают хорошее об их ребенке.

…На рейде Порт-Саида сколачивали караван судов, который должны были вести советские лоцманы, работавшие на канале. Последним в ряду «американцев» и «итальянцев», «японцев» и «шведов» стояло советское судно — головной танкер водоизмещением сорок две тысячи тонн, незадолго до того спущенный со стапелей Балтийского завода и совершающий свой первый рейс. По традиции новички идут всегда самыми последними — как вежливые подростки, уступающие дорогу старшим. На других кораблях советский танкер не вызвал особого интереса: «морские волки» с ленцой прикинули на глазок его ходовые качества, и по их подсчетам получалось, что они будут проходить Баб-эль-Мандебский пролив, а советский танкер останется шлепать посреди Красного моря. Паника возникла после того, как караван миновал Суэц. Наш танкер легко обогнал всех и вскоре скрылся из виду. Потом оказалось, что он обогнал и те суда, которые проходили через канал сутками раньше. Вот это ход!

Первая встреча Василия Смирнова с этим танкером произошла задолго до его появления на свет. Он увидел танкер еще в чертежах и расчетах, на бумаге, таким, каким задумали его конструкторы. По тем, вовсе не таким уж далеким от нас временам серия «сорокадвухтысячных» поражала воображение даже опытных судостроителей. На Балтийском умели делать мощные суда — один за другим уходили в далекие моря ленинградские рефрижераторы, которые считались крупнотоннажными, водоизмещением десять тысяч тонн. А корабли, которые предстояло строить, «тянули» в четыре с лишним раза больше, длина их достигала двухсот метров, ширина — двадцати шести. Конструкция предусматривала ряд новшеств, например гофрированные переборки. Таких судов мы еще не строили, учиться было не у кого, Смирнову приходилось туго.

Что такое мастерство? Только ли опыт, накопленный годами? Только ли умение разобраться в чертеже и воспроизвести его в металле? До этой поры многие сборщики, да и сам Василий Александрович, думали именно так. А между тем на стапелях Балтийского рождался в ту пору новый тип рабочего — рабочего-мыслителя. Это явление характерно только для нашего строя, и тут в самый раз немного отвлечься в сторону.

Не так давно Василий Александрович Смирнов ездил в Японию и, естественно, не мог не побывать на одном из крупнейших судостроительных заводов в Ниигата. Хотелось своими глазами посмотреть «японское чудо» — строительство супертанкеров, появление которых опережала и реклама и пропаганда. Он знал: японцы действительно добились крупных успехов в этой области, но ему надо было увидеть — к а к.

Он ходил по стапелям со стесненным сердцем. Перед ним двигались не рабочие — роботы. Да, заработки у них вполне приличные, рассказывали Смирнову, вполне… Правда, женщины-сварщицы, например, зарабатывают в два раза меньше мужчин, но ведь они не совсем полноценные рабочие… А он видел везде и всюду полноценных роботов, чьи движения были словно бы запрограммированы «мозговым центром» фирмы, и от этой программы нельзя было отступить ни на шаг в буквальном смысле слова. Тут и там отмечены дорожки, по которым следует ходить рабочим. Еда подается сюда на минимально короткий перерыв. Рабочий день — шестнадцать часов. Смирнову объяснили, что в соответствии со строго научной организацией производства рабочий может отлучиться только в уборную, которая… находится тут же, возле самого рабочего места.

Роботы не думали. Они  т о л ь к о  работали, механически выполняя одну и ту же операцию, и казались частью гигантской, отлично отлаженной машины. После конца смены эта машина выплевывала их на улицы города с тем, чтобы на следующий день сызнова получить такую же порцию чуть отдохнувших мускулов. Больше от них ничего не требовалось. В этой «научной организации» труда «новое» оказалось хорошо забытым старым, впрочем, забытым не нами. Смирнову вспомнились ленинские слова о том, что прогресс техники и науки означает в капиталистическом обществе прогресс в искусстве выжимать пот. Он не был уверен, что помнил это высказывание слово в слово, и, вернувшись домой, нашел его, и прочитал раз, другой, третий глазами человека, у в и д е в ш е г о  неизменную ленинскую правоту.

Нет, у него самого все, все было не так. Он разбирал с инженерами каждый чертеж, потом знакомил с чертежами бригаду. Добивался, чтобы, придя на работу, каждый знал, что будет делать не только сегодня, а и завтра. Иными словами, старался, чтобы каждый в бригаде научился охватывать внутренним взглядом весь процесс сборки. Он был строг, и это была умная строгость: требовал, чтобы в машинном отделении вся оснастка находилась под рукой, когда подадут фундаменты; сам составлял план, когда и что подавать, — утром фундаменты под запасной вал, к обеду — под главный редуктор, и тут уж только держись, если невзначай произойдет опоздание. Он умел и умеет упрекнуть тихо, без брани, но так, что потом три ночи кряду будешь ворочаться в постели, вспоминая его «выволочку».

Он добился того, чего так хотел, — ритмичности. «Ну и что же, — может спросить иной читатель, — разве не того же добивались и добились японские судостроители? Разве это не одна из основ мировой индустрии, которая — если верить иным буржуазным экономистам и социологам, не вникающим и не желающим вникнуть в классовый характер мирового производства, — становится чуть ли не космополитической!»

Нет, здесь, на Балтийском, все иначе. О с о з н а н н о с т ь  труда рождает  т в о р ч е с к о е  к нему отношение, и сама работа превращается в творческий процесс — вот в чем дело! Прогресс при социализме не выжимает, а облагораживает людей. Это — знамение времени.

Сейчас, в эти дни, на Балтийском заводе вместе со Смирновым работают бригадиры Юрий Скоскин и Владимир Шатурин. Опыта им не занимать, оба они смирновской выучки. А ведь «создал» их хотя и не один Смирнов, но многое начиналось с него. Вот как это было.

Смирнову, когда он принял очередную новую бригаду, было не по себе от первых стычек со Скоскиным.

— Как у тебя?

— Как в аптеке.

— Допуски учел?

— Порядок, бригадир!

— Пойдем посмотрим.

И одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть: сделана работа кое-как, по принципу: «Тяп-ляп, вышел кораб» — и все надо переделывать сызнова.

Так называемой воспитательной работы Скоскин не переваривал. Говори ему, что хочешь, — слова уходят, как вода в песок.

А пора была самая что ни есть горячая: на головном танкере (том самом, что потом обошел в Красном море всех «иностранцев») надо было устанавливать среднюю надстройку, и Смирнов как бы вскользь сказал Скоскину, что сам он, бригадир то есть, будет работать на левом борту, а Скоскин пусть встанет на правом.

— Ежели затрет — позови, — добавил он.

Нет, педагог из него не получился: Юрий был тоже не лыком шит и мгновенно разгадал бригадирскую хитрость.

— Макаренко прочитали, дядя Вася? — ехидно спросил Скоскин. — Или на соцсоревнование вызываете?

— А чего мне с тобой соревноваться? — усмехнулся бригадир и пошел на свое место, на левый борт.

Скоскин разозлил его, и Смирнов ворчал про себя, что незачем было проявлять нелепое донкихотство: согласился включить в бригаду этого гастролера, когда вполне можно было набрать ребят хотя и неумелых, но желающих работать. И еще думал о том, что когда сам пришел сюда, на стапеля, со своим восьмиклассным образованием, его в шутку именовали профессором. Восемь классов! А теперь? Приходят с десятилеткой, работы не нюхали, кнопки бы таким нажимать, а не на стапеля!..

Но не знал Смирнов, что разозлился не он один. Скоскин тоже разозлился на бригадирскую ухмылку. Интересная это штука, оскорбленное самолюбие!

Смирнов старался не спешить. Нарочно медлил, хотя такая медлительность была непривычна ему. И даже не глядел в сторону правого борта, где работал Скоскин. Тот сам подошел к нему — этак вразвалочку, со своей неизменной скептической улыбочкой: дескать, что долго возишься, бригадир? Может, затерло? Подсобить?

— Неужели кончил?

— Точно.

— Как в аптеке?

— Вот именно.

Смирнов пошел поглядеть работу Скоскина — вот разбойник, ведь умеет же, черт возьми, сделать и хорошо и быстро! Теперь Смирнова не обманывала улыбочка Скоскина, он-то знал, что в душе парня победные трубы гремят, ему в самую пору сплясать сейчас. Еще бы! Самого Смирнова обошел!

Пришлось сделать постное лицо и признать: да, обошел. Опытные сборщики поначалу не очень-то поверили.

— Это тебя — Юрка?.. Чудеса в решете…

Вот именно — чудеса! Впрочем, кое-кто догадался: что-то темнит Василий Александрович, чудес на свете, а тем более на стапелях, не бывает.

Много лет спустя Смирнов признается Скоскину в своей хитрости. Они станут друзьями. Потом Скоскин будет много учиться. Окончит институт. А все хорошее в его жизни берет начало в работе, ставшей его призванием в тот самый день, когда он с бригадиром в паре, стиснув зубы, встал на правый борт головного танкера, думая непочтительно на «ты»: «Ну погоди, я тебе покажу…»

Вторым был Володька Шатурин. Из ремесленного училища. Выдающийся экземпляр. Ручки в брючки, на все плевать с кудрявой березы.

— От работы лошади дохнут, и пусть трактор работает, он железный, к тому же, если работа мешает отдыхать, ну ее к ляду, работу. И вообще, еще не известно, может, мне ваша суета не по душе, найдем что получше. Это чего будет?.. Скажи на милость, кораб! А я думал, такая большая консервная банка…

Смирнов поглядел на него долгим, пристальным взглядом, и парень перестал хорохориться: видимо, струхнул, а может, прежде был наслышан, что бригадир — мужик с характером и лучше с ним не связываться. Как бы там ни было, работать пошел.

Ну и возни было с Шатуриным. Из школы сообщают: «Перестал ходить на занятия, в чем дело?» Смирнов — к Шатурину, тот популярно растолковывает бригадиру, что учиться ему осатанело, ну его к лешему, этот шестой класс, и без него прожить можно. Живет же он, бригадир то есть, со своим не ахти каким образованием?..

Трижды Смирнов отводил Шатурина в школу и водворял в класс. Тут Смирнову пришла на помощь и жена, Екатерина Федоровна. Пожалуй, женское сердце скорее почувствует, что нужно парню, живущему в общежитии, — домашнего тепла, уюта, вечера, проведенного в кругу семьи. Короче, Шатурина пригласили в гости.

Сидели, пили чай с домашним вареньем, и Шатурину стало не по себе оттого, что брякнул давеча бригадиру насчет его образования: в комнате было много книг, которые Шатурин, конечно же, не читал, а Смирнов говорил ему об этих книгах… Потом бригадир начал вспоминать людей, с которыми ему приходилось работать: один уже инженер, другой — начальник цеха, а тот начальник цеха, который принимал Смирнова на работу, теперь — держи выше! — директор института. Разговор был «со значением», и Шатурин это понял.

С того дня он не раз заходил к бригадиру вроде бы на чай, просто так, а на самом деле посидеть, поговорить — Смирновы радовались этому, парень вроде бы начал соображать, что к чему, и побеги из школы кончились.

Но тут настало для бригады Смирнова трудное время.

Как ни старался бригадир наладить ритмичность на сборке танкера, случались срывы, и вовсе не по вине бригады: запаздывали поставщики. Работа замирала. Кое-кто быстренько сообразил, что дни можно проводить с пользой, и забрасывал в Неву закидушки: на червя или моченый горох брали хороших лещей…

Смирнова бесило это вынужденное безделье. Надо собирать надстройки, а как собирать, когда не настлана палуба? Он ходил к начальству, звонил в партком. Вернулся однажды из цеха и увидел: ребята столпились и о чем-то толкуют, размахивая руками. У него екнуло сердце: уж если даже самые заядлые рыбаки здесь, а не возле своих закидушек, стало быть, что-то стряслось…

Больше всех горячился Володя Шатурин, показывая то на краны, то на корму танкера. Увидев бригадира, бросился к нему:

— Дядя Вася, порядок!

Смирнов не понял: какой порядок? Только что ему сказали, что до завтрашнего дня бригаде придется стоять.

— Я придумал!

— Что ты придумал?

— Попробуем собрать надстройку прямо здесь, на земле. Крану ее поднять — раз плюнуть, верно? А когда палуба будет готова, поставим на место.

По справке цеховой администрации это предложение Шатурина дало экономию в десять тысяч рублей.

Сейчас они — два бригадира, Смирнов и Шатурин, — встречаются редко.

— Давно не виделись, дядя Вася. Уезжал или болел?

— Нет, и не уезжал и не болел. Здесь на корме работаю.

— На корме? А я — на носу…

Вот это корабль!

В Японии на верфях в Ниигата Смирнов, пристально наблюдая за японскими рабочими, поражался, насколько однообразен их труд. Каждый делал только одну определенную операцию — казалось, разбуди такого человека среди ночи, и он выполнит эту операцию спросонья так же чисто, заученно, как и днем. Хорошо это или плохо? Доведенное до предела разделение труда ведь тоже нравственно принижает человека.

И внезапно пришел на память случай со снимком, который давным-давно был опубликован одной из ленинградских газет. Корреспондент сфотографировал Смирнова на стапеле, со щитком, который прикрывал лицо от яркого огня электродной сварки. Подпись была короткой: «На нашем снимке бригадир судосборщиков В. Смирнов за работой».

После этого редакция получила несколько сердитых писем от своих читателей. «Какой же это сборщик, когда на снимке ясно изображен сварщик?» «Товарищи корреспонденты, лучше изучайте производство, тогда не будет таких грубых ляпов!» А между тем никакой ошибки в газете не было.

Произошло то, чего не мог предвидеть Смирнов, — налаженная, ритмичная работа обернулась теневой своей стороной. Бригада перекрывала нормы, а электросварщики не поспевали за ней — приходилось замедлять темп, а то и вовсе останавливаться. Останавливаться, когда так точно, так тщательно составлены все графики!

Не только сварщики — отставали и газорезчики. Дело-то, по сути, плевое: подрезать кромку. А газорезчик занят на другом объекте, вот сиди и жди его.

Бригада ждать не могла. Ребята сами проложили линию, достали резак и шланги, и вечером, к концу смены, Смирнов присел в стороне с листком бумаги и карандашом и подсчитал, что совмещать профессии на сборке куда экономичнее, чем создавать комплексные бригады.

Правда, дело это было пока не совсем законное, и «техника безопасности» подняла шум: Смирнов кустарничает, развел партизанщину, его бригада неправильно использует аппаратуру — запретить!

Ох уж эти хождения по начальству! Пришлось Василию Александровичу дойти до главного сварщика завода, показать ему ту самую бумажку с подсчетами.

— А вы сдайте все полагающиеся экзамены, — предложил главный, — и вопроса нет. Вернем аппаратуру и еще подкинем!

Так и сделали: Смирнов первым сдал экзамен на газорезчика, потом и ребята освоили сварку, и появился в газете снимок, вызвавший нарекания читателей.

Так что же такое мастерство? Только ли опыт, накопленный с годами?

«Мистер Смирнов фантазирует»

Жить в одном городе, в нескольких автобусных остановках от дома, а встречаться разве только на активах или праздничных вечерах!

А встречи редки потому, что Василий Александрович много и часто ездит с рабочими делегациями. Япония, Италия, ГДР, Финляндия, США, Польша, Куба… В Гаване кубинские друзья предложили ему поехать по городу, и по их лицам Смирнов догадался, что готовится какой-то сюрприз. Машина вышла к открытому океану, и он увидел «Братиславу» — танкер, который когда-то собирал со своей бригадой. «Братислава» стояла на внешнем рейде, далеко от берега, и он мог только любоваться ею — такие встречи всегда радостны.

Со своими танкерами он встречался и в море, когда плыл в Японию, а совсем недавно видел на Балтике свои лесовозы.

Из Ленинграда в Росток он вез Вечный огонь. Факел был зажжен от огня на Площади жертв революции, перенесен на военный корабль, и от этого факела должно было вспыхнуть пламя у памятника революционным немецким матросам в Ростоке. На рассвете командир корабля протянул Смирнову бинокль и спросил:

— Не ваши ли?

— Мои.

Лесовозы салютовали гудками и флагами, а Смирнов невольно думал: сколько же их, больших и малых судов, ходят под всеми широтами, неся в себе частицу его труда?.. Быть может, такие мысли приходят только с годами, когда чаще начинаешь оглядываться на сделанное?

Но все-таки не это было главным в его поездках.

Его поразила Америка — он приехал туда в тот день, когда был убит президент Кеннеди. Смирнов увидел растерянных и, наоборот, очень оживленных людей, которым пришлась по сердцу сенсация. Одни проклинали свою собственную страну, где могло случиться такое, другие жадно набрасывались на газеты, чтобы посмаковать еще одну телеграмму из Далласа или Вашингтона. Одни плакали, другие прикидывали, что принесет им возможное перемещение в связи с новым хозяином, вступающим в Белый дом, третьи вопили о «коммунистическом заговоре», четвертые пожимали плечами — они привыкли ничему не удивляться в этой Америке, — пятые предвещали еще и не такое…

Среди потока телеграмм-молний, сногсшибательных репортажей, интервью с тюремщиками и полицейскими затерялась в американских газетах корреспонденция из Сан-Франциско, названная автором «Мистер Смирнов фантазирует». Утром в номере гостиницы ему перевели текст этой корреспонденции, и «мистер» Смирнов улыбнулся.

Накануне он встретился с группой рабочих. Как всегда в таких случаях, разговор начался с вопросов: кто как живет? И Василий Александрович почувствовал, что между ним и этими американскими парнями стала расти стена недоверия.

— Как, бесплатное медицинское обслуживание?.. Для всех?!.

— Да. Для любого. Врач приходит домой, и ты ничего не платишь ему.

— Ну, а если надо лечь в больницу, сделать операцию, в с п о р о т ь  ж и в о т?

(Переводчик растолковал, что «вспороть живот» означает удалить аппендикс-.)

— Больничное лечение тоже бесплатно. Больше того, все время болезни рабочего или служащего оплачивается. И отпуск тоже.

Он говорил и видел: не верят! Хоть тресни — не верят. Даже улыбаются, переглядываясь: мол, сказки какие-то.

— У нас вспороть живот в больнице и неделя лечения после операции стоят полторы тысячи долларов.

Смирнов рассказывал о черноморских здравницах, о санаториях, о льготных, а то и вовсе бесплатных путевках, и видел: не верят!

— Ну, предположим, все так, как вы говорите. А сколько вы платите за жилье?

Он сказал: несколько рублей…

— Какой процент от заработка?

Смирнов вырвал листок из блокнота, начал подсчитывать — не верят!

— А образование?

— Бесплатное. Тем, кто хорошо учится, платят стипендию.

— Погодите, погодите, — перебивали американцы и возвращались к делам квартирным. — Лично вы как живете?

Смирнов только-только получил отдельную квартиру, до этого семья жила в одной комнате.

— Кто вам дал квартиру? Надолго?

— Дало государство, и навсегда.

— То есть как это навсегда? А если вас захотят почему-либо выселить?

— Нет, такое желание ни у кого не может возникнуть. У нас не выселяют, даже если не успел вовремя заплатить. Но обычно все платят вовремя: как видите, плата за жилье совсем необременительная…

Этот разговор не удивлял его. Незадолго до поездки в США к нему домой пришла группа иностранцев, и все наперебой допытывались, за что именно Смирнову дана такая квартира. Быть может, за какие-то особые заслуги? Он пожимал плечами: единственная заслуга — жил, как живет его поколение. Работал, воевал, опять работал. Ну, может быть, чуть лучше некоторых других. Соседи у него — рабочие, за стеной живет офицер Советской Армии, не герой и не в высоких чинах. Другой сосед — доцент. Обычный ленинградский дом, в любом вам встретятся точно такие же, самые обыкновенные семьи.

Но там, в Ленинграде, к нему приходили вроде бы образованные, много ездившие по свету и по нашей стране люди и все равно не верили, а эти парни, возможно, впервые в жизни слышат подобное. Как же мало они знают о нас, если привычное нам, не вызывающее никакого удивления, для них звучит фантазией. Надо же: «Мистер Смирнов фантазирует»!

Смирнов встречался в США не только с рабочими — интересно было встретиться и с капиталистами. Такая встреча для Смирнова означала прямое столкновение с  т е м  миром. Столкновение, хотя на лицах застыли вежливые улыбки и хозяину завода в Кливленде было «приятно, очень приятно познакомиться с мистером Смирновым». Он же, дипломатии не обученный, напрямик спросил капиталиста: как работает на заводе профсоюз, как отстаивает права рабочих? Хозяин вздернул брови. Профсоюз? У  н е г о  на предприятии профсоюз не действует, он не допустит никакого вмешательства в свои дела. Право рабочих — только работать. Вот и все.

Где-то Смирнов читал, да и слышал, что у многих американских рабочих есть свои машины — ну, не сверкающие свеженьким лаком «форды» последних выпусков, не «паккарды» или «линкольны», но все-таки есть. В том же Кливленде, возле того же завода, он увидел на стоянке множество машин и — человек дотошный, желающий знать все, — начал допытываться у сопровождающего, сколько стоит такая старенькая или подержанная машина, не обременительно ли рабочему ее содержание и так далее. Он услышал то, что и рассчитывал услышать, — подтверждение собственной догадки.

— Машина — необходимость. Городской транспорт работает очень плохо. Многие рабочие живут далеко, ведь работу поблизости от дома, как правило, не найти. Опоздать на работу нельзя — останешься без куска хлеба, вот и приходится приобретать автомобиль. Поглядите, все эти машины — старички и старушки, но еще пыхтят. Не стопроцентная, а все же гарантия, что не опоздаешь. А на наших автобусах можно возить только покойников, которым уже некуда спешить…

Смирнов мысленно усмехнулся — вот он, американский образ жизни: машина как спасение от страха потерять работу, дисциплина — на страхе, страх сверху донизу — перед пулей бандита, перед хозяином, перед будущим…

— Вы тоже строите корабли? — удивлялись японцы.

Эти вопросы начинали его злить, приходилось сдерживаться — ведь те, кто спрашивал, ни в чем не виноваты. Виновата пропаганда, которая может посвятить газетную страницу жевательной резинке и словом не обмолвиться о советском луноходе. Впрочем, те, кому надо, отлично знают, что именно в Ленинграде и именно на Балтийском заводе строят великолепные корабли, — не случайно многие иностранные фирмы все чаще и чаще обращаются именно к «балтийцам». И бригаде Смирнова довелось делать корабли по таким заказам.

«Риголетто», «Мадам Баттерфляй», «Фигаро»… Ребята фыркали: работаем под капиталистическим надзором. В самом деле, представитель иностранной фирмы-заказчика все время торчит на стапеле. Смирнов, повидавший куда больше, чем его подопечные, только посмеивался — чудаки хлопцы! Недоверие, между прочим, тоже характерная, не раз виденная им  т а м  примета  т о г о  мира. Конечно же, рабочим Балтийского странно чувствовать на себе недоверчивый взгляд: у них в крови работать на совесть, а тут ответственность особая — не уронить честь заводской марки. По нашим изделиям за рубежом судят и о нас самих — об уровне советской техники, о культуре производства, о том, каков сегодня советский инженер. Пусть себе наблюдают! Правда, сам Василий Александрович иной раз не выдерживал, останавливался возле наблюдателя и спрашивал:

— Ну как?

— О’кей!

То-то же, что «о’кей!». Еще какой «о’кей!»-то! Вон сколько отзывов в дирекции завода от иностранных фирм — хвалят, очень хвалят корабли советского производства. Причем любопытно: во всех этих отзывах содержится просьба поблагодарить «русских мастеров» — не рабочих, а именно мастеров. Это для нас слово рабочий исполнено высокого значения и смысла, а вот им — как-то неловко назвать тех, кто строит корабли, просто рабочими…

* * *

«Что работаешь, корабел?»

Идут годы. Василий Александрович уже поседел, уже внук бегает в школу, а в жизни корабела все по-прежнему: по утрам — заводская проходная, стапель, металлическая гора, которая должна стать  ж и в ы м  судном и унести с собой еще одну частицу его души.

«Что работаешь, корабел?» За последние годы — двадцать три рудовоза на экспорт и два атомных ледокола — «Арктика» и «Сибирь»…

Я позвонил Василию Александровичу 19 февраля 1981 года — и запомнил это число.

— Может, встретимся завтра?

— Завтра не могу. Завтра закладываем на стапеле новый атомный — «Россию».

РАЗОРВАННАЯ СЕТЬ

Говорят, рыбак рыбака видит издалека. Что ж, и по этому принципу тоже сходятся люди. Но он был плохим рыбаком, и все-таки мы всегда ездили вместе. Мы долго добирались до этого мыса на заливе, и каждый раз Виктор изумленно оглядывался, хотя кто-кто, а он-то повидал всяческих красот чуть ли не во всех странах мира. Он стеснялся говорить о своем особом пристрастии именно к этим местам, где в мае косяками летят утки, надвигается и с победным кличем проносится белое облако лебедей, а на широком болоте, изрезанном протоками, селятся наши старые знакомые — две пары привыкших к людям журавлей.

Мы ездили сюда год за годом, урывая свободные дни, такие редкие и для него, спортивного комментатора, и для меня, и для Аксакала. Так мы называли нашего друга — генерала, героя Сталинграда и Курской дуги и яростного рыбака.

Нет, мы трое сошлись по другому принципу… Виктор был уже немолод — пятьдесят пять, — а я помнил его молодым и тогда, в далекие годы, восторгался им, как всегда восторгаются мальчишки знаменитыми вратарями. Тогда я был школьником, а Виктор — вратарем ленинградского «Динамо». После матчей, вместе с другими мальчишками, я долго стоял у выхода из раздевалки, чтобы взглянуть на Пеку Дементьева, Михаила Сазонова, Евгения Архангельского и, конечно, в первую очередь на него, Виктора Набутова.

Если наша команда проигрывала, мы не толпились у раздевалки. Мы были мстительными. Герои свергались со своих пьедесталов. Мы кривили губы и обзывали вратаря «балериной». Проходили дни, и со своей Вороньей горы на старом стадионе «Динамо» мы неистово приветствовали не «балерину», а все того же, прощенного за все прошлые неудачи вратаря любимой и хорошей в ту пору команды.

Мы были дотошны и знали о каждом «кто есть кто», и знали, что Набутов играл в  т о м  с а м о м  знаменитом блокадном матче. За одно это можно было простить пять мячей, пропущенных в очередной встрече с тбилисцами.

Познакомил нас Александр Казимирович Толуш. Я был начинающим литератором, а Виктор — уже известным спортивным обозревателем. Я не без робости пожал его руку, зная, что она исковеркана. Во время одного матча ему прыгнули на руки — вот тогда и пришлось ему уйти из футбола…

Нас разделяли ровно одиннадцать лет разницы в годах. Но я с удивлением замечал, что Виктор был двадцатилетним с двадцатилетним и пятидесятилетним со своими ровесниками. Это было не панибратство. Это было его обычное отношение ко всем, кто тянулся к нему, как всегда тянутся люди к большому таланту.

Он очень уставал, и вот тогда мы вырывались на мыс, на протоки, к чертям на кулички, где летели белобрюхие крохали, а к самой нашей лодке подходила напиться добродушная лосиха Машка. Он ловил рыбу — не для того, чтобы поймать, а чтобы просто так, устало и бездумно посидеть в лодке, даже вздремнуть, если плохо клевало. А когда начинался клев, я орал ему: «Балерина, раззява, на мыло! Да тяни ты!» Он подсекал неспешно (или неумело) и добродушно усмехался: «Сошла. А ведь здоровая была, честное слово». Зато когда я бросал блесну и щука хватала ее, он говорил свое обычное изумленное: «Есть? Иди ты!» Он радовался не своей добыче — он радовался за нас!

Мы не высыпались на рыбалке. Мы спали урывками и, возвращаясь, засыпали в электричке. Казалось, мы уставали еще больше, чем до поездки. Зачем же тогда вообще было ехать? Но через какое-то время раздавался телефонный звонок и Виктор спрашивал:

— Жека, может, смотаемся, а? Как там наш Аксакал?

И снова были знакомые протоки, поросшие камышом берега, и то лихорадочное, нетерпеливое ощущение непременной, обязательной удачи, которое знакомо каждому рыбаку — каждому, кроме Набутова, потому что он все-таки ехал не рыбачить, а отдыхать от нервотрепок Саппоро, Мехико, Инсбрука, Стокгольма и бог весть еще каких заграниц.

Иногда удача посещала нас. Иногда поплавки неподвижно торчали из воды и колыхались лишь тогда, когда на них садились отдохнуть разомлевшие от жары стрекозы. И, конечно, настроение у нас с Аксакалом падало, не выручали даже непередаваемые, смешные до колик байки Виктора. Тогда он начинал глядеть на нас грустно и осуждающе.

— Вы унылые материалисты, — говорил Набутов. — Пижоны в болотных сапогах. Вам лишь бы набить ершами или плотвой свои рюкзаки.

Но в тот раз удача была! Была, черт возьми! И пришла она только ко мне. Блесну схватил лещ. Я поднял его — и лещ, глотнув воздуха, покорно зашлепал к лодке, в подсачок.

— Лещ-самоубийца, — сказал Виктор. — От неразделенной любви, не иначе — потому несъедобен. А ведь если мы с Аксакалом договоримся, тебе никто никогда не поверит, что лещ схватил блесну.

Мы долго не замечали, что Аксакал оглядывается с каким-то странным выражением лица — будто он что-то ищет и никак не может найти. Первым это заметил Виктор.

— Что с тобой, Аксакал? Мелькнула тень голубой акулы?

— Придем сюда завтра, — ответил он.

— Будет клевать? — с деланным равнодушием поинтересовался Виктор.

Он все держал в руках  м о е г о  леща, чуть не чесал у него под жабрами, как котенка за ушком. И я понял, что Виктор не откажется еще от парочки таких же. Нет, не откажется! Хотя в их семье принято чистить рыбу мужчинам — ему и сыну Кирюшке.

Аксакал не ответил. Теперь у него было непроницаемое лицо восточного божка. Он знал что-то такое, чего не знали мы, и не хотел говорить. Он любил удивлять.

Утром мы подходили к протоке и еще издали услышали плеск. Казалось, по воде шлепают десятки весел. Играла рыба. Я уже предчувствовал щучью тяжесть. Но из воды выпрыгивали и били хвостами не щуки…

Коричневые хвосты, величиной в ладонь с растопыренными пальцами, хлестали по воде так, что брызги летели в лодку, на нас. Рядом с лодкой, бок о бок, тускло отражая чешуей солнце, метались огромные, невиданные лещи. Протока кипела. Лещи выпрыгивали и вновь уходили на глубину. Казалось, можно было услышать стон — любви, страсти, томительного ожидания подруги. Рыба безумствовала. Извечный круг продолжения рода совершал на наших глазах еще одну спираль.

Лещи не замечали нас. Они лишились всего — осторожности, страха, зрения. Можно было протянуть руку и дотронуться до ускользающей рыбьей спины. А брызги летели и летели, и мы были мокрыми, будто попали под славный июньский дождь.

Мы были мокрыми, и лещ не брал ни на червя, ни на горох, но мы сидели и смеялись всякий раз, когда под самым нашим носом высовывала из воды и била коричневым хвостом туша черт знает на сколько килограммов, а потом мелькала своим бронзовым боком. Мы не просто смеялись — мы хохотали, и у Набутова были глаза ребенка, впервые попавшего в цирк. Ни он, ни я — мы никогда не видали ничего подобного, и хитрый Аксакал привез нас сюда на представление, о котором знал уже вчера…

Нам нечего было делать здесь. Вся рыба — даже щука — сбежала из протоки, освободив ее для лещовой любви. Мы тоже должны были уйти. Я сидел на веслах и медленно греб, а по бокам все шлепали коричневые хвосты…

Вдруг лодка встала.

Я не мог сдвинуть ее ни вперед, ни назад. Вряд ли мы сели на мель или камень. Виктор поглядел за борт и сказал:

— Сеть.

Значит, мы просто зацепились за сеть. Видимо, железо на киле разошлось, и мы зацепились прочно. Надо было как-то освобождаться.

Аксакал и Набутов приподняли сеть. Она шла тяжело, и мы сразу увидели золотые бока лещей и головы, застрявшие в ячеях. Кто-то успел перегородить вход в протоку…

— Будем резать, — сказал Набутов. Он был злой, таким я никогда не видел его за все годы нашей дружбы. У него даже губы побелели от злости. Я протянул ему свой нож. Виктор резал сеть с ожесточением, с яростью, а я налегал на весла, чтобы ему легче было резать эту проклятую, набитую рыбой браконьерскую сеть. Наверно, я не должен говорить, что никому из нас не пришло в голову взять из этой сети хотя бы одну рыбину…

Праздник кончился.

Мне было жалко не эти десятки, может даже сотни, килограммов, которые все равно попадут в недобрые руки и будут обменены на водку. Мне было жалко испорченного праздника и еще — Виктора. Он сидел на корме мрачный, уставившийся в какую-то дальнюю точку. Уже на берегу к нам подошло несколько человек, местных жителей — каждому было интересно и лестно поговорить с Набутовым, но он, всегда охотно вступающий в разговор, всегда радующийся людям, вдруг сказал отчужденно-холодным голосом:

— Если будут спрашивать, кто разрезал сеть, скажите, что я.

И устало зашагал прочь.

* * *

На следующий день мне позвонили из редакции последних известий ленинградского радио:

— Виктор ходит по редакции и рассказывает, какое он видел чудо.

— А про разрезанную сеть? — спросил я.

— Какую сеть?

И я понял, что тот праздник все-таки вернулся к нему и остался в нем. Это было главным. Потому что вечно праздничным будет круговорот природы и не вечной браконьерская сеть. Нужно было забыть ее, как бы снова разрезать — уже в своей душе, и оставить лишь место одному празднику — Жизни, Любви, Природе.

Потом мы ездили на рыбалку вдвоем… Словно по немому уговору, мы с Аксакалом не вспоминали ту разрезанную, разорванную на куски сеть, как бы оберегая образ ушедшего друга от незнакомой нам и несвойственной ему ярости. Но мы делали это зря. Ведь так-то подумать: в этой вспышке была и нежность его души, и ненависть ко всему подлому, с чем он не хотел и не мог мириться. Нет, человек не может быть просто добрым — тогда он становится добреньким. Я не хочу забывать своего друга с ножом в руке и с побелевшими от злости губами. Я всегда знал, к а к  он добр, но именно тогда впервые по-настоящему понял его доброту.

ВАШ ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬ

Осенью 1965 года я приехал в Одессу. Там еще стояла жара, на Привозе лениво переругивались женщины, в городе пахло бычками и пылью, парикмахерша в гостинице кричала: «Ко мне не занимать, я актуальна только до пяти!» Я ходил по Одессе, слушал ее веселые голоса, будто попал в какую-то совсем другую страну, и думал, что все-таки одессит — это такая национальность.

Здесь у меня не было ни родственников, ни друзей, ни даже шапочных знакомых — никого! — но я ловил себя на странном ощущении давнего и прочного знакомства со всеми. В кафе к моему столику подсели две женщины, и одна из них, всплескивая руками, повторяла: «Кошмар всей жизни! Кошмар всей жизни!», а потом повернулась ко мне и спросила: «Нет, вы слышали, что произошло у Гребневых?» Я не знал Гребневых. «Он не знает Гребневых!» — возмущенно сказала она. Я был в Одессе впервые. «Он в Одессе впервые!» — так же возмущенно сказала вторая, и я тут же узнал, что случилось у Гребневых (а может, фамилия была другая, я уже не помню).

— Так вот, — рассказывали мне эти женщины вдвоем и сразу, — этот Гребнев вытащил из моря какую-то тонущую девицу («Чтоб ей никогда не купаться! Учатся в институтах, а надо учиться плавать!»). Их сфотографировали, а затем неведомо как снимок попал к его, Гребнева, жене. Ту девчонку и свидетелей никак не найти, и, вместо того чтобы человеку получить медаль на голубой ленточке и чтоб про него написали в газете, — дело пахнет разводом.

Да, воистину великий город — Одесса, и щедрый на чудеса!

Впрочем, в тот же день чудо произошло и со мной. Как говорится, с разбега, нос к носу я столкнулся на улице с Василием Павловичем Соловьевым-Седым. Я еще не успел отсмеяться после той истории и рассказал о ней Василию Павловичу. Он махнул рукой.

— Это все для оперетты. Я кое-что понимаю в спасителях молоденьких девушек. Пойдемте обедать, Женя.

После этой неожиданной встречи прошло несколько лет. Однажды зимним вечером в Комарове я вышел прогуляться и увидел одиноко вышагивающего по улице Василия Павловича. На свою дачу он приезжал редко, и не виделись мы давно, — тем радостнее мне было встретить его, и разговор был неутомительным, с шутками, без которых Василий Павлович не мог обходиться даже в серьезных беседах.

— А я, между прочим, занялся литературой, — сказал он.

— Музыка уже не кормит? — поинтересовался я.

— Будете слушать? — спросил он. — «Рыбаки колхоза «Рассвет» поймали десять осетров. Три оказались на Доске почета, остальные уплыли налево». «Трудовая династия: сын пошел по стопкам отца».

Потом эти его маленькие шутки были опубликованы на 16-й странице «Литературной газеты», и Василий Павлович очень гордился ими.

— Да, кстати, — вдруг сказал Василий Павлович, — как вы думаете, чем могла закончиться та ваша одесская история?

— Миром и пиром, — сказал я.

— Как и положено в оперетте! — кивнул он. — Понимаете, Женя, по-моему, из этого можно сделать оперетту. У вас есть время? Не замерзли? Давайте походим и пофантазируем.

Разве мог я хотя бы предполагать тогда, что эта прогулка по вечерней комаровской улице обернется полутора годами работы, которая кончится… Впрочем, я забегаю вперед.

* * *

Мне всегда казалось, что все люди — его закадычные друзья. Мне доводилось бывать с ним в самых разных местах, и каждый раз оказывалось, что среди многих незнакомых всегда находились его близкие знакомые. Но и с незнакомыми он был всегда так же добр и мягок, как со знакомыми. Это шло от одного: от его удивительной простоты, той духовной щедрости, которая всегда сродни огромному таланту.

Он великолепно знал, какой популярностью пользуется, и относился к своей, поистине мировой славе с той снисходительностью, которая, пожалуй, иным честолюбцам могла бы показаться наигранной. Но опять-таки шло это от его простоты, русской, напевной, как его песня, — простоты таланта.

Как-то я зашел к нему на дачу, позвонил — никто не отозвался. Тогда я пошел дальше, к гаражу. Окно в комнате шофера было открыто, и я услышал два перебивающих друг друга голоса — Василия Павловича и Виктора:

— …Надо коричневые туфли взять…

— …А если махнуть к седым мхам, на линию? — это спросил Василий Павлович.

— Татьяна Давыдовна велела не забыть новые рубашки.

— Может, за озером все-таки лучше, а?

— Василий Павлович, вам же послезавтра в Италию!

— Ну, что ты заладил: Италия, Италия! Знать бы, где сейчас больше грибов — на линии или за озером?

Я рассмеялся: в этом был весь Василий Павлович!

На следующий день после этого нечаянно подслушанного разговора об Италии, туфлях и рубашках, мы и впрямь махнули за грибами. «Гаишник» в Ушково, строго остановивший машину, увидел Василия Павловича, заулыбался и, нагнувшись к окошку, сказал заговорщицким голосом, будто открывая великую тайну, чтоб мы ехали по Приморскому шоссе до такого-то километра и в таком-то месте свернули направо…

— Знакомый? — спросил я Василия Павловича, когда мы поехали.

— Конечно, — улыбнулся он.

И вот, когда уже больше не во что было складывать грибы, когда багажник был забит корзинами, когда мы решили удрать, уехать от этого наваждения, этой жадной дрожи, о которой я читал разве что в клондайкских рассказах Джека Лондона, от этого грибного Эльдорадо, — вот тогда на лесной дороге показалась еще одна машина. Вышедший из нее мужчина в кожаной куртке сказал спокойно и как-то буднично:

— Здравствуй, Вася.

— Привет, Осип.

Я мог только поражаться. В лесу, за добрую сотню километров от дома, встретить старого доброго знакомого, да еще разговаривать с ним так, будто они виделись вчера! Я смотрел на этого, в кожанке, пытаясь догадаться — кто он? Музыкант? Директор филармонии? Мастер сцены?

— Много набрали?

Василий Павлович торжественно открыл багажник.

— Маловато, — вздохнул знакомый в кожанке. — Вы же, братцы-ленинградцы, не знаете даже, как надо грибы собирать. Делается это так…

Палочкой он шевельнул вересковый куст у самого колеса машины Василия Павловича и показал на три боровика. Я не выдержал:

— Скажите, пожалуйста, кто вы по профессии?

— Милиционер.

— Тогда удивляться нечему.

Это был давнишний друг Василия Павловича, заместитель начальника ленинградского уголовного розыска Осип Александрович Заплатин.

Вот почему мне казалось, что у него друзья действительно повсюду!

Чуть ли не на следующий же день Василий Павлович с женой уехал в Италию. Вернулись, — я зашел на дачу, — Василия Павловича не было. Татьяна Давыдовна рассказывала мне о поездке и о том, как перед началом большого концерта Василий Павлович исчез. Все волновались, бегали, искали его, и лишь Татьяна Давыдовна была спокойна. «Поищите в ближайшей траттории», — посоветовала она и не ошиблась. Василий Павлович сидел за столиком, окруженный восторженными итальянцами, и концерт побоку, и обо всем на свете забыл. Итальянцы пели его песни, и, ей-же-ей, Василию Павловичу было куда милее и интереснее здесь, чем в чопорном раззолоченном зале с роскошными люстрами. Там были  с л у ш а т е л и, здесь, в самой обыкновенной траттории, — д р у з ь я, быть может, даже те, кто в партизанских отрядах пел свою песню на мотив «Прощай, любимый город». Это была песня о девушке-итальянке, участнице Сопротивления, и у слов не было автора, так же как итальянские партизаны не знали, кто автор музыки. Это была их  н а р о д н а я  песня!

И Василий Павлович, который никогда и ничем не хвастал, рассказал мне об этом однажды с заметным волнением, которое, право же, легко было понять…

В Италии его узнавали всюду, останавливали на улицах, аплодировали. В Венеции гондольер, славный парень, запел для своего пассажира «Подмосковные вечера», ему откликнулись с других гондол, из окон домов, и, казалось, пел весь город!..

* * *

С Василием Павловичем Соловьевым-Седым я познакомился уже много после войны, до этого же и в школьные, и в студенческие годы просто, как все, пел его песни. Но по странной случайности первая моя литературная работа была связана именно с песнями Василия Павловича.

В редакции газеты «На страже Родины», где я начинал свой путь в журналистику, мне поручили написать очерк о женском хоре МПВО. Война уже кончилась, но хор не распался. Те славные, самоотверженные девушки, которые после долгих и напряженных дежурств возле зенитных орудий, пулеметов и звукоулавливателей собирались на свои спевки в тяжелые блокадные времена, уже оставили военную службу, но не могли расстаться ни друг с другом, ни с песней.

Сейчас, три с половиной десятилетия спустя, конечно, уже невозможно вспомнить в подробностях весь разговор с этими удивительными людьми. Меня тогда поразило одно: я спросил, п о ч е м у  они не могли не петь, хотя было неимоверно тяжко ходить на репетиции, недосыпать из-за них, проводить часы в холодных, полутемных помещениях пустующего Дворца культуры (если не изменяет память — имени А. М. Горького). И вот ответ:

— Знаете, сохранить тогда песню было, наверно, тем же самым, что сохранить Ленинград, его душу, и свою, и тысячи других тоже.

Повезло мне тогда вот в чем. В тот день хор начал, разучивать еще никому не известную песню. Я сидел в зале один и слушал:

Над Россиею небо синее,

Небо синее над Невой.

В целом мире нет,

Нет красивее

Ленинграда моего.

Слушал — и музыка, и слова песни казались мне тем чудом, тем волшебством — или колдовством? — которые заставляют тебя замереть, задержать дыхание, чтобы не упустить самой малой малости, ни одной ноты, чтобы запомнить все и сразу, как внезапно открывшееся видение.

В нас, опаленных войной, война еще жила тогда, она снилась даже детям, она была еще незатянувшейся раной и живой болью. И вдруг — песня, удивительная по своей прозрачности, как белая ночь над мирно разведенными мостами, и все, все в ней: и легкий плеск невской волны у гранитных парапетов, и незатухающая, в полнеба, заря, и влюбленная парочка, замершая на сходнях к реке, и запах старых лип, и пленительное, насквозь пронизывающее тебя ощущение мира, добытого такой дорогой ценой. Все в ней: грусть и радость, воспоминание и уверенность в будущем, нежность и твердость — все таинственным образом проникло друг в друга, переплелось, сплавилось, вошло в душу и осталось в ней навсегда.

Помнится, свой очерк я начал с этой репетиции и этой песни. Один ответственный товарищ в редакции читал, морщился, потом вычеркнул все начало.

— Это же Соловьев-Седой! — сказал я.

— Песня еще не известна, и неизвестно, как она будет принята, — ответил этот товарищ тоном, не терпящим возражений.

Что ж, песня живет до сих пор, и, слыша ее, я каждый раз вспоминаю открывшееся мне чудо пронзительного ощущения мира. И, конечно, давно не сержусь на того очень ответственного товарища. Кто его знает, может, он ни черта не понимал в песнях, или недоспал в тот день, или у него болел зуб?..

Потом я много ездил — и по нашей стране, и по другим странам, — и всегда, возвращаясь домой, часами бродил по городу, вглядываясь в него, здороваясь с ним, любуясь им, и невольно замедлял шаг в распевный такт песни: «В целом мире нет, нет красивее Ленинграда моего…»

* * *

Его песни пела вся страна, потом весь мир.

Во время Великой Отечественной войны песню «Споемте, друзья», изменяя слова, переиначивая их на свой лад, но бережно сохраняя мелодию, пели десантники, партизаны, летчики… Не любивший много рассказывать о себе, Василий Павлович нет-нет да показывал гостям свою фотографию, где он — с орденом Красной Звезды, орденом, которым награждались лишь за боевые дела.

Никакого секрета в такой поистине народной любви к его музыке — а через нее и к личности композитора — нет. Василий Павлович, обладавший нежной душой, щедро отдавал эту нежность другим — своей работой. Музыка была продолжением душевных качеств, продолжением личности, — а это всегда откликается взаимностью. Я не говорю уже о его огромном таланте, — не о том, который «от бога», нет, любой талант это прежде всего труд, — а Василий Павлович мог работать помногу, и то мастерство, которым он обладал, пришло к нему с годами труда, а не по «вдохновению свыше».

…Там, за далью лет, видится мальчик, сын петербургского дворника, жилец подвала, лишенный многих детских радостей, и балалайка, выплаканная у отца, была первым прикосновением ребенка к особому миру  з в у к а, к тому непонятному еще, неосознанному явлению, в котором таились и пленительная красота, и трепетность творчества. Он не был вундеркиндом, из тех, кого мамы и бабушки выпускают в бархатных штанишках к гостям. Первая, извлеченная на свет, изумительная как откровение, как открытие, мелодия была его первой  р а б о т о й, и надо было обладать сердцем однолюба, чтобы сразу и безоглядно отдать его музыке.

Таперское пианино в кинематографе «Слон», на котором во время сеансов «великого немого» дама в буклях привычно наяривала «Молитву девы» или «Оборванные струны», тянуло его к себе, как матроса земля обетованная, и ради того, чтобы дотронуться до клавиш, мальчик соглашался на все: подметать в зале пол, выносить мусор, помогать киномеханику. Я часто думал о мальчике Соловьеве, бывая дома у Василия Павловича и разглядывая большую фотографию, на которой двое: он и Ван Клиберн играют в четыре руки… Какие разные судьбы! Как бы я ни понимал, что Клиберн тоже прошел через огромный труд, прежде чем стать Клиберном, но все-таки он жил и рос в ином мире и не только духовного достатка: ему было незнакомо подвижничество.

Возможно, люди старшего поколения еще помнят, как из черных «тарелок» — репродукторов по утрам раздавалась бодрая музыка первых уроков гимнастики. Но мало кто знает, что за роялем, к которому был подвинут микрофон, сидел юноша, а то, что он играл, рождалось тут же, во время урока! Никакой записи на пленку тогда не было, и не было нот перед музыкантом — чистая импровизация! Да, к слову сказать, в ту пору Василий Павлович… просто не знал нот! Все со слуха, все откуда-то изнутри, из себя, из своей наполненной рвущимися наружу звуками души. Никто из тех, кто не испытал этого чувства, не может сказать — что же это такое?! Я думаю, скорее всего это восторг перед самой жизнью, а уж потом потребность выразить этот восторг в мелодии.

Но это еще и труд, та самая «сладкая каторга», без которой не было бы многих и многих десятков его песен, похожих на волны, выплеснувшиеся из глубин доброго к людям сердца…

* * *

Василий Павлович жаловался, что его всегда подводили драматурги, поэтому судьба его сценических произведений оказывалась менее удачливой. Да, так оно и было — рядом с ним не оказывалось литераторов, которые могли бы равняться с ним талантом.

Не стал исключением и я.

После той прогулки по комаровской улице я засел за либретто оперетты, скорей из острого желания поработать с Василием Павловичем, желания, не лишенного тщеславия, и еще из непонятного мне теперь ухарства, потому что автор нескольких прозаических книг вовсе не обязательно должен уметь написать хоть более или менее сносную пьесу!

У меня не получилось ничего. Совсем ничего! Из той истории, услышанной много лет назад в Одессе, я не мог выжать хотя бы подобие пьесы. Образы выходили ходульными, сюжет расплывался, как кусок масла на горячей сковородке, как медуза, выброшенная на берег, диалоги получались скучнейшими, несмотря на все потуги автора острить как можно больше. Василий Павлович отважно кидался на помощь — заходил сам или звонил по телефону, — потом в работу включился прекрасный поэт-песенник С. Б. Фогельсон, оказавшийся, впрочем, таким же хилым драматургом, как и я.

Правда, оперетта имела хорошее название — «Ваш доброжелатель». Строилась она на анонимке, присланной жене молодого человека, спасшего девушку. Каноны оперетты были соблюдены железно: безмятежное, лирическое начало, полная идиллия, любовь, потом ссора, разрыв, казалось бы, навсегда, и — «хэппи энд», счастливый конец с песнями и плясками. А оперетты, несмотря на каноны, — не было! Н. П. Акимов, которому кто-то из моих друзей рассказал ее сюжет, грустно произнес:

— Анонимщик? По-моему, это не для комедии. При слове «анонимщик» мне, например, хочется снять телефонную трубку и позвонить прокурору.

Чувствуя, что у меня ничего не выходит, Василий Павлович начал переписывать целые сцены сам. У меня сохранились черновики, на которые сегодня я гляжу со стыдом и тоской.

Как-то Василий Павлович, захворав, лег в больницу, его поместили в свободную процедурную, чтобы никто не мешал работать. Я навещал его чуть ли не каждый день. Однажды сестра Василия Павловича — Надежда Павловна застала нас как раз в тот момент, когда Василий Павлович безжалостно кромсал мою рукопись.

— Вот когда ты сам нарисуешь декорации к оперетте, — сказала она брату, — твоя работа будет закончена.

Это была не просто шутка, а шутка-упрек. Должно быть, у меня в это время была такая физиономия, что Надежда Павловна просто пожалела меня, хотя в глубине души я и сам понимал — нет, все «глухо», ничего не получится, только зря тратим силы…

А музыка уже была написана — и какая музыка!

В Москву, на читку в Министерстве культуры С. Фогельсон и я (Василий Павлович уехал раньше) отправились, конечно, с робкой надеждой: если нас что-то и «вытянет», то только музыка Василия Павловича. Впрочем, берусь утверждать, что песни, написанные Фогельсоном, были написаны талантливо!

…В небольшой комнате стоял рояль, на нем — огромный портрет Василия Павловича. Я забился за рояль, в угол, и выглядывал оттуда, как мышка из норы. Читал Фогельсон — так решил Василий Павлович, очень мягко сказав мне:

— Женя, простите, но у вас нелады с дикцией.

Я глядел на слушателей — работников министерства. Они не улыбались… Они сидели, как на лекции о применении гербицидов в сельском хозяйстве. О смехе вообще не могло быть и речи! Только тогда, когда начиналась музыка, они оживали, будто пробуждаясь от дремоты. Это было все: конец, всемирный потоп, последний день Помпеи, а не просто «творческая неудача», как деликатно было сказано в бумаге, присланной мне позже из министерства. Я мог утешаться лишь тем, что полтора года провел рядом с Василием Павловичем, этим удивительным, огромным человеком, а теперь, много лет спустя после той неудачи, даже благодарю судьбу за то, что она подарила мне те полтора года — как бы это ни было несправедливо, быть может, по отношению к Василию Павловичу!..

Да, у него было право утверждать, что его всегда подводили драматурги.

* * *

Сейчас я живу в Комарово почти безвыездно. Зима. Через прозрачность зимнего леска мне виден из окна дом Василия Павловича. Иногда там загорается свет; одинокое желтое пятно в вечерней темноте притягивает мою намять, и я невольно кошусь на молчащий телефон… Невольно — потому что сколько раз потом, после той неудачи вдруг раздавался звонок, и я слышал веселый знакомый голос:

— Говорит ваш доброжелатель. Вы не очень заняты? Прогуляемся?

СНАЧАЛА БЫЛО СЛОВО

Маше и Андрею Торопыгиным

Ленинград 1944 года помнится мне малолюдным и каким-то бесконечно усталым, совсем как человек, сумевший выдержать нечеловеческое. Развалины в центре города были закрыты фанерными листами; кое-где на фанерных фасадах были даже нарисованы окна, а ночами оттуда, из-за щитов, доносились странные вскрики — в развалинах гнездились каменные совы…

Еще действовал комендантский час и не отменялось затемнение; вечерами в трамваях зажигались синие лампочки. Еще не были убраны из города зенитные орудия. Еще пустыми были пьедесталы клодтовских коней на Аничковом мосту, а Медный всадник был прочно закрыт мешками с песком и обшит досками.

На Невском «с рук» продавали папиросы «Богатырь» (две папиросы — рубль), и по пути в школу я покупал четыре штуки: себе и для «стрелков». Многие из нас начали курить рано: накуришься — и не очень хочется есть… Быть может, поэтому нас не преследовали за курение, не устраивали выволочек. Понимающие педагоги просто закрывали на это глаза, а наш военрук-фронтовик иной раз сам угощал табачком, особенно после работы: когда кончались уроки, мы расчищали развалины школьного крыла, в которое угодил тяжелый снаряд… На стене, над грудой битого кирпича, косо висела чудом уцелевшая черная доска, и через рыжую кирпичную пыль на ней виднелась надпись мелом: «10-а ушел на фронт».

Школа была на Фонтанке, неподалеку от Чернышева моста. Первого сентября нас, старшеклассников, выстроили в длинном коридоре, и перед строем прошел, холодно поблескивая стеклышками пенсне, маленький седой человек в морском кителе и с усиками, как у Ворошилова, — директор школы Иван Александрович Стадницкий. Все мы давали клички своим учителям, была она и у Ивана Александровича — Боцман.

Остановившись, Боцман произнес короткую речь, из которой явствовало, что двоечников и нарушителей дисциплины он не потерпит, а среди нас, как ему известно, немало разгильдяев. Ко мне это пока не относилось. Я был новеньким.

Потом грозный директор снова прошел перед строем, время от времени делая замечания, и наконец остановился возле меня.

— Фамилия? Почему не был в парикмахерской? Остричь лохмы! Завтра проверю лично.

Справа от меня, через несколько человек, стоял парень в синей гимнастерке, таких же синих военных брюках и явно великоватых сапогах. Боцман остановился и около него:

— Торопыгин? Зайдешь ко мне.

Кому-то еще влетело за внешний вид, кому-то за прежние грехи (память у Боцмана была отменная!) — и мы разошлись по классам.

На большой перемене тот самый Торопыгин стрельнул у меня папиросу.

— Тебя зачем Боцман таскал? — спросил я. — Успел отличиться?

— Успел, — ответил Торопыгин. — Редактором стенгазеты назначили.

— С повышением, — сказал я и похвастал: — Между прочим, пишу, так что можешь рассчитывать…

Вот как просто завязывались в ту пору деловые отношения автора и редактора. Только было жаль зря потраченную папиросу: Торопыгин курил неумело, скорее для форса, и, недокурив, отдал «сорок» какому-то недомерку…

Лет в шестнадцать юнец ученый,

ты не любишь табачный дым…

Сдружились мы быстро. Основа, так сказать, была одна: любовь к литературе. Оба ходили во Дворец пионеров на занятия литературного кружка или собирались дома — у Володи на Лиговке или у меня, — и читали, читали, читали бесконечное множество стихов (хотя сам я стихи не писал), открывали для себя мир Блока, восторгались Симоновым, и я чувствовал, что Володя воспринимает поэзию куда острее и глубже, чем я. Сейчас, уже многие десятилетия спустя, я понимаю, что для него это была пора необходимого накопления — чувств, умения, знания того, к а к  э т о  д е л а е т с я, короче говоря — пора трепетного постижения той необыкновенной области человеческого духа, которая называется — Поэзия.

Поэзия была в нем и вокруг него.

Как-то мы пошли в Дом ученых на блоковский вечер. Сидели, слушали, — нет, не слушали, а  в н и м а л и! — и все для нас было словно бы внове, — и вдруг оба замерли: на трибуну поднялась старая женщина в шляпе с траурными перьями. Невольно я покосился на Володю: он весь подался вперед, бледный, напряженный, и слушал эту женщину так, будто от ее слов зависело что-то очень значительное в его собственной жизни.

Это была актриса Дельмас — любовь и муза поэта.

Потом мы молча шли по совершенно пустынной Дворцовой площади. Только что выпал первый снег, и площадь была похожа на лесное поле — без единого следа, только ровный снег и черное небо… Я спросил Володю, что с ним было там, на вечере, неужели его так поразило выступление Дельмас? Он очень долго молчал, прежде чем ответить:

— Нет. Я сидел и думал, что не будь этой женщины, скольких бы блоковских стихов мы не знали! Он их просто не написал бы…

Зато его муза была иной. Звали ее — Время.

Наступила последняя военная зима. По-прежнему после уроков мы одевались и шли разбирать развалины школьного крыла. В эти дни газеты сообщали о новом наступлении Советской Армии. Печатали снимки. Были и снимки разрушенной до основания Варшавы — жуткие даже для нас, ленинградцев. И вот однажды, когда руководивший работой военрук объявил перекур, Володя поднялся на груду битого кирпича и сказал, что прочитает новые стихи. Может быть, это чтение запомнилось мне особенно остро потому, что здесь, в руинах, было холодно, ветер наносил снег, и все вокруг было вроде бы не для стихов, и голос Володи казался хриплым, простуженным…

В тот день, когда Варшаву немцы взяли,

Поляки поняли, что им не петь.

С одним крылом разбитые рояли

Куда-то вдаль хотели улететь.

Рождая ненависть к позору плена

В тех, кто поет мотив родных баллад,

Стоял в Варшаве памятник Шопену —

Поэту первых в юности досад.

Его сломали синей, сизой ранью.

И всем казалось, что, упав на лед,

Замолкла песнь, лежавшая в гортани,

Замолкли руки, бравшие аккорд.

Когда же враг назад бежал отсюда,

То все часы своих последних дней

Он слышал гром шопеновских этюдов

Сквозь перекаты наших батарей.

Перечитайте еще раз и вдумайтесь: эти стихи сделали бы честь иному поэту-профессионалу, а написаны они шестнадцатилетним школьником!

Они никогда не были опубликованы.

Несколько лет назад большую группу ленинградских писателей пригласили в генеральное консульство Польской Народной Республики на просмотр французского фильма о Варшаве. Володя не мог прийти — он был уже тяжело болен.

Фильм мы смотрели со стесненным сердцем. Французские кинематографисты создали ленту, исполненную болью и гневом, состраданием и верой в созидательный талант народа. И когда фильм кончился, мы долго молчали — каждый по-своему переживал увиденное… Я не выдержал. Я прочитал эти юношеские стихи Владимира Торопыгина по праву друга, — и снова было долгое молчание: стихи оказались откровением даже для всех моих товарищей, писателей и поэтов, собравшихся здесь в польском консульстве…

Но это будет много лет спустя.

А тогда каждое наше утро в школе начиналось с того, что Володя вел несколько человек в какой-нибудь угол потише и читал стихи, написанные накануне, — одно стихотворение, два, три… Среди постоянных слушателей был и наш одноклассник, Игорь Западалов, ныне журналист, тоже писавший в ту пору неплохие стихи. Он был старше нас, и доучиться ему в нашей школе не пришлось — ушел служить в армию. И вот недавно И. Западалов опубликовал в журнале «Аврора» несколько писем Володи тех лет.

Каюсь, мне казалось, что кто-кто, а я-то уж досконально знаю все о тех годах Володи — мы действительно жили, как говорится, бок о бок! Но эти письма открыли мне совсем другого человека, и не потому, что он что-то утаивал от меня, нет, — а потому, что я сам по молодости лет и неумению вглядываться даже в близких людей, проглядел то  г л а в н о е, чем жил тогда Володя.

«Вновь просматривал все написанное мною и вновь увидел, что все — плохо. Поэтому хочется писать и писать. А время проходит так неуклюже».

«Не могу выбрать себе более полезного образа жизни. Хотелось бы… уехать куда-нибудь, чтобы, попасть в кипучесть, где все окружающее — образы, а жизнь — тема… Ну, что ж, будем смирно учить урочки и только лишь с 12 до часу ночи заниматься стихами».

«Когда-нибудь мы войдем в литературу. Мы будем плодовиты — мы много видели».

«…можно задохнуться от слов и выговаривать лучшее, можно превратиться в прорвавшуюся плотину — лить и лить… Нужен отбор. Долгий, тщательный. И слов, и фраз, и образов, и даже целиком вещей».

И — наконец:

«Теперь мне нужна лишь своя тропа. И все мысли заняты сейчас этим: свое мировоззрение, свои образы, свои слова, свои герои… Нужно найти то, что позволяет говорить во весь голос. Только об этом — мысли!»

Вот что было главным там, далеко, в самом начале.

Были, конечно, и неудачи, и совсем непонятные срывы, однако срывов было немного.

Литературным кружком Дворца пионеров руководил Глеб Сергеевич Семенов, человек, которому многие профессиональные писатели, в том числе и Володя Торопыгин, обязаны своим становлением. Как-то я зашел к нему домой (мы жили по соседству), и Глеб Сергеевич сразу протянул мне лист бумаги — Володины стихи, с такими строчками:

…она была одета

В как из музея Арктики пальто.

Посмеялись, конечно: «В как…» Вдруг пришел Володя, сел, начал читать, — и я слушал его оторопело и оглушенно. Потом мы оба потребовали: «Читай еще раз».

Это была его поэма о Петре I, о Петербурге.

А вскоре состоялось и наше общее «крещение»: журнал «Костер» опубликовал и Володину поэму, и мой рассказ. Мог ли тогда Владимир Торопыгин даже предполагать, что через годы станет главным редактором этого журнала? И мог ли предполагать я, что в своей жизни опубликую в «Костре»… всего лишь еще один рассказ?!

(У этого нашего праздника «первопечатанья» оказалось очень смешное продолжение. На адрес школы — уже другой, куда мы перешли вместе, — вдруг пришло письмо, кажется, из Сибири. Володе писала ровесница, колхозница. Это письмо, сколько я знаю, у Володи не сохранилось, или затеряно где-то в его архивах, но суть его была, примерно, такой: прочитала твою поэму, понравилось. Знаю, что в Ленинграде сейчас неважно с продуктами, а у меня своя корова, огород, так что приезжай, может, и приглянемся друг другу… Изводили мы тогда Володю этим предложением «руки, сердца, огорода и коровы» долго, — а ведь если вдуматься, очень добрым и человечным было то письмо!)

Но все-таки впервые я опубликовался не в «Костре», и первым моим редактором был Владимир Торопыгин…

В школьном коридоре меня остановил Боцман, и я начал лихорадочно соображать, к чему быть готовым. Две двойки по математике? Прогулял день? Иван Александрович грозно сказал:

— Передай Торопыгину, что я велел тебе написать об Иване Маторенке. Пойдешь в пятый класс, найдешь его и напишешь — ясно? И чтоб как следует было написано!

Проверять буду сам.

И я поплелся в этот пятый класс, проклиная свою судьбу, потому что писать о каком-то там недомерке мне, старшекласснику, никак не хотелось! Спросил, где здесь Маторенок, — и обомлел! Ивану было столько же, сколько мне, но на лацкане его ношеного-переношеного пиджачка была медаль «Партизан Великой Отечественной войны».

Конечно, сейчас уже никакими силами не вспомнить, что же я написал тогда о пареньке, который и в разведку ходил, и на связь. Первый в моей жизни очерк получился большим, не для школьной стенгазеты, и Володя подозрительно долго держал мою тетрадку у себя — что-то сокращал, что-то поправлял, — а потом, чтобы негодующий автор, не дай-то бог, не полез в бутылку, отдал какой-то знакомой девочке из соседней «подшефной» школы. Мать этой девочки работала машинисткой, и как приятно было мне увидеть  с в о й  очерк, аккуратно перепечатанный на машинке, с фамилией автора внизу, да еще с рисунком неизвестного школьного художника: мальчик в папахе и с автоматом смотрит вдаль из-под руки… Володя все рассчитал точно: автор в бутылку не полез…

В одном из своих писем И. Западалову Володя сообщал: «В школе начинаем издавать рукописный журнал «Дружба». Вчера кончил составлять первый номер. Содержание такое: Авраменко (Сергей) — одно стихотворение, Западалов — одно стихотворение… несколько моих стихотворений… Из прозы — рассказ Воеводина «Рост». Составил программу журнала».

Так что — без всяких шуток — действительно первым моим редактором был Торопыгин (хотя ни этого школьного журнала, ни своего рассказа я сейчас не помню). Но дело не в этом. Дело в том, что тогда рядом с поэтом рождался в нем и редактор, — и он был им почти до самого, такого раннего, страшного и несправедливого, конца…

Лет десять назад я приехал по своим литературным делам на завод «Большевик», и мой добрый товарищ, секретарь цехового партбюро, кузнец Алексей Митрофанов посоветовал: «Тебе бы с Иваном Маторенком поговорить надо…»

Маторенок, Маторенок… Что-то очень далекое мелькнуло и тут же ушло, ничем не откликнувшись в памяти. Промолчала память и тогда, когда меня познакомили с этим высоким, спокойным, красивым человеком начальником сварочного участка.

Разговор о заводских делах был долгим, потом случайно, как это бывает, по каким-то дальним ассоциациям свернул на личные. Я спросил своего собеседника, как он пришел сюда, на «Большевик», — и он сказал:

— Директор школы помог, Иван Александрович Стадницкий.

— Боцман?!

— Да.

— Двести шестая школа? Пятиклассник с медалью «Партизан Великой Отечественной войны»?

Как странно было увидеть героя своего самого первого в жизни очерка вот таким, уже взрослым и много сделавшим для людей, — и сча́стливо было, что он жив-здоров, м о й  п е р в ы й, и что идет хорошей дорогой, в изначалье которой был славный, очень добрый, а грозный лишь для видимости (это я узнал позже), директор Иван Александрович.

Конечно же, я написал большой очерк о мастере участка Иване Маторенке! А начал с того, как много лет назад Боцман велел мне написать о пятикласснике Иване Маторенке и как очерк печатал в школьной стенгазете ее редактор — Владимир Торопыгин.

Ранним утром меня разбудил телефонный звонок, и я услышал знакомый, чуть растягивающий слова, голос:

— Женя? Сегодня твой очерк в «Ленинградской правде»… Неужели это тот самый Маторенок?

— Тот самый.

— Слушай, это же здорово!

Я понял, чему он радовался.

Торопыгин говорил еще какие-то слова, я почти не слушал их. Я слушал только ту радость, которая плескалась в его голосе, — радость возвращения к прошлому, к воспоминанию, к своей ранней юности, и мн было легко от того, что я смог принести ему эту радость…

Обстоятельства сложились так, что из школы мне пришлось уйти, поступить на нештатную работу в редакцию окружной газеты «На страже Родины», подрабатывать в других редакциях. Мне повезло — у меня оказались хорошие учителя, в том числе начальник отдела информации, к которому я был «придан», майор Дмитрий Терентьевич Хренков. Работы оказалось много: газеты всегда ненасытны… Наши встречи с Володей становились реже. В 1946 году, окончив школу с медалью (помните: «учить урочки…»?), Володя поступил в Университет, на отделение журналистики, хотя до этого мечтал уехать в Москву, в Институт имени Горького. Но сработала неуверенность — примут ли? Немного было еще написано, слишком мало опубликовано, а в горьковский институт Союза писателей в ту пору шли уже взрослые, заявившие о себе в литературе люди — военное поколение, фронтовики. Будучи по делам в Москве, я зашел в институт, — об этом меня просил Володя, — побывал дома у Платона Воронько, который «ведал» молодыми, и, вернувшись, объяснил Володе ситуацию. Видимо, его мнение совпало с моим, и он отнес документы в Университет.

Встречались мы теперь в основном на занятиях литературного объединения, которым руководил Всеволод Александрович Рождественский. Здесь нам тоже повезло необыкновенно! Надо ли говорить, что, большой поэт, Всеволод Александрович был еще и настоящим педагогом? Мягкий, добрый, всегда внимательный, расположенный к людям, он сумел сделать так, что мы, самые молодые (В. Торопыгин, О. Шестинский и я), не чувствовали разницы ни в годах, ни в жизненном и литературном опыте между нами и старшими товарищами — членами объединения. Между тем среди них были такие «зубры», как Сергей Антонов и Сергей Воронин! Позже нашу «молодежную фракцию» пополнил Валентин Пикуль, который в то время уже вовсю работал над романом «Океанский патруль».

Обычно на занятиях обсуждалась работа одного прозаика или двух поэтов. Прозаиков было немного, поэтов куда больше, и «очередь» выстраивалась на несколько месяцев вперед. Вдруг Всеволод Александрович сказал, что на следующем занятии будет, во-первых, обсуждаться работа лишь одного поэта, во-вторых — внеочередника, Владимира Торопыгина. Кто-то недоуменно переглянулся, но все слишком любили Всеволода Александровича, чтобы пускаться в споры или объяснения. Раз Всеволод Александрович так решил — значит, так надо.

Обычно после занятий я шел домой пешком со Всеволодом Александровичем: мы жили в соседних домах, и для меня каждое занятие как бы продлевалось еще на полчаса. В тот раз я, не выдержав, спросил — почему он так решил с Торопыгиным? — и Рождественский, по обыкновению подумав и пожевав губами, мягко ответил:

— Конечно, я поступил против наших правил… Но, знаете, я как-то сильно устаю, если подряд идут не очень интересные поэты. А Торопыгин, по-моему, очень интересный. Дело не в том, что он еще мало печатался, все это у него еще будет… Но я читал его папку, и сразу почувствовал, что это настоящий поэт. Так что мне просто захотелось праздника…

Потом было обсуждение — и впрямь праздник! — с добрыми словами и пожеланиями. Неожиданно один член объединения (он так и не стал поэтом) сказал:

— А теперь почитай, что пишешь не для всех, а для себя.

Я быстро поглядел на Торопыгина: он как-то передернулся и ответил с несвойственной ему резкостью:

— То, что я пишу для всех, это и есть для себя.

Когда я поступил на первый курс филологического факультета, Володя уже перешел на третий. Снова мы были вместе, и все повторялось: по утрам, до лекций, он разыскивал меня и, как тогда, в школе, тащил куда-нибудь в тихий уголок — читать новые стихи. И я чувствовал, понимал, что раз от раза он пишет ярче, прочнее, что ли, с той уверенностью и точностью, которые присущи уже мастеру.

Когда мы выросли,

когда стало ясно, что кончилось детство,

наши отцы

горизонт обвели рукой.

— Обратите вниманье, — сказали, —

какое мы вам вручаем наследство:

лучшие фабрики,

лучшую технику,

лучший государственный строи!

…там, где огни новостроек горят,

уже началось наступленье

двадцатилетних сынов Октября —

четвертого поколенья!

Его лирика становилась все более тонкой, трепетной, нежной. А однажды он прочитал —

И если

нужен

с партийным билетом

крепкий работник в тайгу,

каждый из нас ответит на это

решительное: —

Могу!

И он поехал — еще не с партийным, пока с комсомольским билетом, — на строительство межколхозной гидроэлектростанции, на реку Лидь, простым рабочим.

Здесь мы держим экзамен

на силу,

выносливость,

стойкость;

верность,

выдержку,

дружбу

и твердую волю к труду…

Когда-нибудь я вспомню этот вечер:

на котловане частый треск копра,

и сказочно — сквозь парусину — свечи

в штабной палатке светят до утра.

Не скрою: ломит спину с непривычки,

еще не ясно: петь нам или спать, —

мы только что закрыли перемычки,

заставив реку повернуться вспять.

Наутро снова — топоры на плечи,

походным строем к котловану, вниз…

Когда-нибудь я вспомню этот вечер —

я вспомню,

как я строил

Коммунизм!

Это уже и было  с в о и м,  н а й д е н н ы м,  е г о  с о б с т в е н н ы м  голосом…

Чтения «по углам» бесконечных филфаковских коридоров, на лестничных площадках, продолжались все годы, что мы учились вместе.

Как-то Володя спросил меня:

— У тебя на курсе есть пишущие? — Я не знал. — Наверняка есть на каждом. И на других факультетах тоже. Надо собрать всех вместе. Давай-ка сядем где-нибудь и сочиним по этому поводу…

Мы нашли пустую аудиторию, сели рядом, и, не задумываясь, Володя написал на листе бумаги своим крупным почерком: «Нужно литобъединение». Письмо мы подписали вдвоем, отнесли в редакцию университетской многотиражки, а недели через две, на истфаке, уже собралось человек пятнадцать. Это и было первое заседание университетского объединения, созданного Торопыгиным и существующего до сих пор.

…Тридцать лет спустя я шел на улицу Воинова, в наш Дом писателя, на вечер Володи — ему исполнилось пятьдесят, — и думал: что скажу о своем друге такой уже далекой юности? Что я знаю о нем? Много — и ничего, потому что познать поэта невозможно. Я так и сказал тогда на вечере.

Могли ли все мы, собравшиеся на его юбилей, хотя бы даже предположить, что очень скоро этого жизнерадостного, влюбленного в людей, доброго, сильного человека не станет, что проклятая болезнь уже начала убивать его? Он читал тогда свои стихи, исполненные верой в счастье, в любовь, в жизнь, — и годы отходили, и снова я видел не пятидесятилетнего, а того, юного Володю Торопыгина, потому что главное чудо Поэзии — делать людей молодыми.

…Если бы вы знали, как он молод и сейчас!

ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО Я НЕ ЗНАЛ

1

Кто мы? Откуда мы? Всегда ли, стремясь познать самих себя, мы обращаемся к прошлому, к людям, от которых стали? В русском народе всегда не любили не помнящих родства: «Иван-непомнящий» — здесь и зло, и презрение, а то и намек на измену…

Может быть, мне просто повезло: просматривая комплекты «Ежегодника императорских театров», в выпуске, посвященном 300-летию дома Романовых (роскошный переплет, позолота, бумага толщиной с палец!), я наткнулся на свою родословную. Оказалось, что в 1812 году Парамон Воеводин был выкуплен у графа Орлова из Воронежской губернии за 2000 рублей серебром «за хороший голос» — и от него пошла династия хористов, «певцов хора», так говорили в старину: Тихон Парамонович, Василий Тихонович и, наконец, Петр Васильевич Воеводин — мой дед.

Он не дождался меня. Он умер, не дожив до пятидесяти, от простого воспаления легких, с которыми врачи справились бы сегодня спокойно и скоро. В кабинете отца всегда висел его большой портрет — теперь он висит у меня, и вот уже сколько лет, вглядываясь в мягкие, добрые черты незнакомого мне человека, я задаюсь вопросом: наверно, если б он был жив, не сложилась бы в чем-то иначе и моя судьба?

Но эта мысль пришла потом, позже. В детстве же, кем-то или чем-то обиженный, и когда некому было поплакаться (отец был суров, а мать не всегда оказывалась рядом), я подходил к портрету деда, глядел на него и давал полную волю слезам. Странно: теперь, когда мне уже за пятьдесят и когда в жизни случаются трудные времена, я ловлю себя на том, что подолгу смотрю на портрет деда, с тем же самым, прежним, не забытым, не утраченным чувством наступающего облегчения…

Все, кто знал его, говорили, что он был бесконечно добр. Может быть, больше всего в жизни мне не хватало как раз его доброты. К сожалению, она не передается по наследству. Но зато я знаю, кто стоял у истоков доброты моего деда, и этот рассказ — вовсе не о Петре Васильевиче Воеводине…

Итак — семейная традиция: уже три поколения певцов хора были на сцене прославленного русского театра, быть и четвертому! Петра отдали в придворную певческую капеллу. Там не забалуешь: «дядьки», строгие порядки. Это и понятно: капелла-то  п р и д в о р н а я, и даже находится не где-нибудь, а рядом с самим Зимним дворцом, стоит только перейти мост через Мойку… Учиться и петь, петь и учиться! Домой только по праздникам, и то после службы, которую воспитанники должны отпеть во дворцовой церкви своими ангельскими голосами в присутствии всей императорской фамилии. Хор славит создателя и его помазанника на земле — бородатого, тучного алкоголика, апоплексически краснорожего «всея Руси». Детские голоса трогают душу: может, и впрямь ангелы движут их голосовыми связками? И вот уже растроганные фрейлины прикладывают к глазам раздушенные платочки, и «всея Руси», вынося из церкви свое огромное, затянутое в мундир тулово, благосклонно и благодарственно кивает управляющему капеллой Балакиреву. Царь в добром расположении духа. По ту сторону церковных врат царю поднесут рюмку с водкой и солененький огурчик, и настроение станет еще лучше. О праздничных сладостях для ребятишек распорядятся без него…

А Петру все это надоедает до смерти! В Гатчине, куда на лето выезжает капелла (там двор, надо петь и в летнюю пору, никаких каникул ангелочкам не положено!), Петр частенько удирает с уроков в парк. Удочка и банка с червями припрятаны в надежном месте, леска — из крученого конского волоса, щуку выдержит! Но щук в здешних прудах нет. Зато в изобилии водятся карасики величиной с ладонь. И как замирает сердце, когда сделанный из пробки поплавок вдруг начинает прыгать, а потом исчезает под водой.

— Тащи! — слышится шепот за спиной.

— Погоди ты!

— Тащи, говорят!..

— Да тихо!

— Упустишь!

— А пошел ты…

Кто-то больно берет Петра за ухо. Поднимает на ноги. Рука сильная и жесткая, из нее не вырвешься. Ухо вот-вот оторвется. Все-таки он оборачивается, и боли нет как нет: сам «всея Руси», миротворец, Александр III глядит на мальчишку сверху вниз своими пустыми, как у всех Романовых, похожими на оловянные солдатские пуговицы, глазами.

Потом, все так же держа мальчишку за ухо, царь самолично ведет его через весь парк — к Балакиреву.

— Что же это, любезный Милий Алексеевич, твои питомцы императора на… посылают? Это в твоей капелле их так учат, что ли?

Добрый к своим ученикам, славный Милий Алексеевич бледнеет, кличет «дядьку», и все улаживается: царю — заверения во всеобщей любви, Петру — розги и трое суток карцера на воде и на хлебе. Много лет спустя Петр Васильевич будет грустно шутить, что на этом его революционная деятельность и закончилась… Впрочем, 9 января 1905 года он пойдет на площадь, и его огреет по лицу казацкая нагайка. И в тот же день бабка моя, увидев окровавленного мужа, упадет на пол и родит мертвого ребенка…

Но это будет потом.

А при выпуске Милий Алексеевич все-таки подарил деду свою фотографию с автографом. Теперь она стоит у меня на столе…

С М. А. Балакиревым связаны не только молодые годы моего деда, но и бабушки, тоже хористки, А. В. Корниловой.

…Вконец разорившись на бегах и карточной игре, умирает в Санкт-Петербурге купец первой гильдии Василий Корнилов. Балакирев хорошо знал его. Еще тогда, когда Милий Алексеевич руководил Бесплатной музыкальной школой, купцы, чьи дети обучались там пению и музыке, делали щедрые взносы в школьную казну. Поскольку Шурочка Корнилова занималась в этой школе, Василий Корнилов не отставал от других, не жался и не скаредничал — между купцами это было не принято… И вдруг — полное разорение, а затем и скорая смерть. Девочку-сироту Балакирев взял к себе. Она по-прежнему ходила в Бесплатную школу, а в доме Балакирева, в меру своих сил, помогала по хозяйству: прибирала в комнатах, ходила на рынок, относила в починку стоптанные башмаки, — и все это не только из благодарности за кров, стол и подарки к Христову дню.

Там же, в доме Балакирева, эти двое детей — Шура Корнилова и Петр Воеводин — и познакомились, чтобы годы спустя обвенчаться в Пантелеймоновской церкви. Добавлю, что бабка моя проработала на сцене театра оперы и балета им. С. М. Кирова без малого полвека, и все в хоре…

Надо ли говорить, что именно по всему этому в нашей семье был культ Балакирева, особо хранимый бабкой? Сразу же после Нового года она обламывала с моей елки несколько веточек, мы шли на Невский и садились в трамвай, доезжали до Лавры… Проходили на маленькое, занесенное снегом кладбище, и там, в дальнем правом углу я клал на снег еловые веточки. Было холодно, но бабка все-таки снимала с меня шапку.

— Поклонись.

Я кланялся темно-серому камню, на котором было высечено бородатое лицо, и на обратном пути все допытывался — кто это? Боженька? (Бабка была верующей.) Дедушка?

Недавно память детства снова привела меня туда, и я долго стоял у могилы Балакирева, пытаясь представить его таким, каким знал по рассказам бабки… Пытался — и не мог: горы времени непроницаемы даже для воображения.

В бабушкином шкафу, в нижнем, всегда запертом ящике, хранились ноты произведений Балакирева, черновики, написанные его рукой, и в особо торжественные дни бабушка, которая не умела играть, просила мою маму сесть за пианино. Доставались, но не раскрывались балакиревские черновики — мне можно было только посмотреть на них. Мама играла романсы по памяти — «Обойми, поцелуй», «Я любила его», «Ты пленительной неги полна». Каюсь, я любил такие дни только потому, что с утра в доме пекли пироги, доставалось заветное клубничное варенье, приглашались гости…

К сожалению, все рукописи Балакирева пропали из нашей квартиры во время блокады. Но бабушка до конца дней была верна «балакиревским дням» — с музыкой, воспоминаниями, пирогами.

2

О нем мало известно, мало написано, словно по чьему-то недосмотру он оказался в тени от того света, который излучали его великие сподвижники — Бородин, Мусоргский, Римский-Корсаков… А ведь без Балакирева не было бы «музыкального взрыва» в русской культуре, который и сейчас, сто с лишним лет спустя, вызывает в каждом из нас множество чувств — от удивления и восторга до национальной гордости.

…Все-таки там, за далью лет, видится пятилетний мальчик, на диво умеющий подобрать услышанную мелодию. Семья нижегородского служащего была небогата, тем не менее мать повезла Милия в Москву, к самому Дюбюку! Средств хватило всего на десять уроков. Ничего не поделать, пришлось воротиться в Нижний, уповая на талант сына да добрых людей, понимающих в музыке… Многие годы спустя Ференц Лист, узнав, что Балакирев никогда не учился в консерватории, скажет ему: «Это ваше счастье».

Одержимость искусством — такая ли уж это редкость? Но мальчик, а потом и юноша, был не просто одержим музыкой: она была его плотью, его  с у щ е с т в о м, и как бы ни толковали ему люди, наделенные практическим умом, что рояль и ноты не прокормят, не оденут и дровишек не доставят, — все побоку! Побоку Казанский университет, физико-математический факультет, — он рвется в Петербург, и со стороны может показаться — еще один честолюбец, жаждущий славы, аплодисментов, триумфа и не догадывающийся даже о том, что в чопорной северной столице таких, как он, пруд пруди, полуголодных и мерзнущих в дешевых мансардах василеостровских линий.

Но что ему до житейских благ, когда можно пережить самый счастливый в жизни день — знакомство с кумиром, с божеством — Глинкой! И Глинка будет долго слушать его, а потом, растроганный и восторженный, подарит нежданному гостю свою запись испанской народной темы…

Так черт с ней, с нуждой, когда в жизни все прекрасно, все необыкновенно, все так, как даже не мечталось! Он вхож в дом самого Глинки, он уже играет в концертах, критик Серов даже написал о нем статью, не поскупившись на похвалы. Его принимают в салонах столичных меломанов, и он играет, играет, играет свое и чужое, не замечая того, что творится вокруг, в этой темной, забитой, страшной, душной, как тюремная камера, России.

Это ему неважно. Важно одно — музыка, новые люди, новые мысли… Одно необычное знакомство состоится в доме известного петербургского мецената фон Экштеда. Новый знакомый — тоже совсем юноша в офицерском мундире. У него нерусская фамилия — Кюи, он ученик Монюшки.

Да, все хорошо, все необыкновенно, и вот он — успех, вот оно — признание, и в самую пору крепче ухватить за хвост прилетевшую жар-птицу, стать модным в салонах, с д е л а т ь  к а р ь е р у. Но Балакирев и Кюи решают: надо учиться. Учиться самим, потому что в консерватории по-прежнему стоит затхлый дух классической рутины. И сколько их было — дней и ночей за роялем, в спорах, а то и ссорах. Балакирев мог быть и резким, и, нетерпимым, если что-то было ему не по душе. Тут уж обижайся — не обижайся, а он говорил, что думал…

Кюи, который кроме музыки увлекался литературой, не мог, разумеется, не написать и о своем друге.

«Это было в 1855 г. Я только что был произведен, и увлекался музыкой. Мы разговорились с Балакиревым. Он с одушевлением рассказывал про Глинку, которого я вовсе не знал, а я ему говорил о Монюшко. Скоро мы близко сошлись, совместно занимаясь музыкой. Тут к нам примкнули Мусоргский, Римский-Корсаков и Бородин. Под руководством Балакирева началось наше самообразование. Мы переиграли в четыре руки все, что было написано до нас. Все подвергалось строгой критике, а Балакирев разбирал техническую сторону произведений. Все мы были юны, увлекались, говорили резко… Вот какую консерваторию мы все проходили, вот где вырабатывалась новая русская школа, исходящая от Глинки и Даргомыжского. Балакирев во всем был головою выше нас. Как наседка с цыплятами, возился он с нами. Все наши первые произведения прошли его строгую цензуру. Ни одного такта не позволял он напечатать, пока не просмотрит и не одобрит».

Да, и критиковали друг друга так, что только пух-перья летели, и по молодости лет непочтительно отзывались о Моцарте и Мендельсоне, зато какая была отрада, ежели кто-нибудь притаскивал разукрашенные затейливыми виньетками ноты тогдашних купеческих кумиров, вроде Кажинского: «Галопъ «Паровозъ», или «Радости супружеской жизни», а то и польку «Гостиный дворъ — Перинная линия». Тут уж и играли этого самого Кажинского, и плясали под «Радости» до упаду, и хохотали до колик в животе! Ну, капельмейстер, спасибо, друг, потешил на славу!

(…А в это время усталый, измученный Глинка покидал неблагодарную свою родину. «Для меня не может быть счастья в России…» Балакирев поймет его позже, уже в старости. На прощание Глинка подарит своему юному другу еще одну запись испанской мелодии.)

Да, прекрасная пора! Они полны музыкой, планами, а главное — ослепительно молоды. Балакирев самый старший, ему уже двадцать пять. Самому младшему — морскому офицеру Римскому-Корсакову — всего семнадцать. И все они под крылышком строгого, доброго, заботливого и требовательного, верящего в них, влюбленного в них Милия Балакирева…

3

Я думаю: понимали ли они тогда, что это была не только их собственная прекрасная пора? Наверно, все-таки не понимали, верней, не знали, что открывают удивительную страницу, прекрасную пору не только в нашей русской, а в мировой культуре.

4

Потом их назовут «могучей кучкой». За ними пристально и радостно наблюдает Стасов. Главу этого сообщества гениев — Балакирева — Даргомыжский называет орлом. Впрочем, наверно, Кюи был точнее — помните? «Как наседка с цыплятами возился он с нами…» Он требует от Римского-Корсакова писать оперу по «Псковитянке» Мея. Не советует, а требует! — и Римский-Корсаков пишет «Псковитянку». (А потом и «Царскую невесту», хотя Балакирев ждал — и тоже требовал! — эту оперу от Бородина.) Он отбирает у Кюи увертюру к «Кавказскому пленнику» и работает над ней сам. Помогает Римскому-Корсакову в оркестровке 1-й симфонии. В партитуры друзей вписывает свои страницы, пренебрегая возможными обидами и не требуя благодарности. Он одержим. Ему нужно одно — утвердить русскую музыкальную школу! — поэтому он не всегда добр со своими друзьями. А ему еще надо бороться с «немцами», среди которых — Рубинштейн и которым покровительствует сама великая княгиня Елена Павловна. Тут уж не до собственных сочинений, разумеется — на них просто не находится времени…

«Когда я или, впоследствии, другие… играли ему… он мгновенно схватывал все недостатки… и тотчас, садясь за фортепиано, импровизировал, показывал, как следует исправить или переделать сочинение. При своем деспотическом характере он требовал, чтобы данное сочинение переделывалось точь-в-точь как он указывал, и часто целые куски в чужих сочинениях принадлежали ему, а не настоящим авторам. Его слушались беспрекословно, ибо обаяние его личности было страшно велико. Молодой, с чудесными подвижными огненными глазами… он должен был производить это обаяние, как никто другой».

Это — Римский-Корсаков.

В одном из писем Мусоргский ворчит: «Пора перестать глядеть на меня, как на ребенка…» — и тут же находит для Балакирева самые нежные слова.

А это письмо уже от Чайковского:

«Я так боялся вашего строгого суда, что с ужасом думал о смелости, с которой взялся писать музыку на Шекспира…» В другом письме Чайковский сообщает Балакиреву: «…немалая доля того, что вы мне советовали сделать, исполнено согласно вашим указаниям… лелею себя надеждой хоть немножко вам угодить».

Только из одних писем — Балакирева и к Балакиреву — можно составить увлекательнейшую книгу, со страниц которой встал бы образ человека, для которого в целом мире не было никаких других ценностей, кроме музыки, особенно русской. При этом он мог бросить тому же Чайковскому по поводу одной его симфонической поэмы: «…не высижена, писана как бы на скорую руку. Везде видны швы и белые нитки». А одно такое письмо, с необыкновенно резкими словами, Балакирев даже не осмелился послать Петру Ильичу — так оно и пролежало в архиве до самой смерти автора…

И опять со стороны может показаться: что за нетерпимость, что за  д е с п о т и ч е с к и й характер, как писал Римский-Корсаков. Только бы критиковать да требовать, требовать да критиковать! А многие ли знают, что именно Балакирев наиподробнейшим образом разработал и послал Чайковскому план симфонии? — и вот письмо: «Дорогой друг, Милий Алексеевич. Желание ваше я исполнил, «Манфред» закончен, и на днях начнут гравировку партитуры».

Наверно, вот это и было в нем истинным и главным, или, выражаясь словами В. В. Стасова, «неутолимой жаждой… настоящего во всем человеческом».

5

Хотя и редко, но все-таки прорываются жалобы: «Я бедствую… Найти заработок музыканту и в Петербурге… нелегко». «Я даже не думаю совсем о музыке, голова так набита разными мелочными гадостями…» «Мне нужна совершенная свобода и отсутствие всяких забот, чтобы писать путно». «Заниматься музыкальным авторством самое лучшее средство умереть с голоду…»

Идут годы. Вот уже тяжелым, неизлечимым недугом поражен Мусоргский. Уже давно написано Балакиревым то, что само по себе должно было принести ему пожизненную славу — музыка к «Королю Лиру», увертюра «Русь», пленительные романсы, которые по-прежнему поют в России и которые не стареют с их автором. Собраны и обработаны русские народные песни…

А Балакирев уже не молод, хотя и не утратил прежнюю энергию, измучен, болезненно реагирует на любую неудачу, тем более на травлю со стороны «Русского музыкального общества» («немцы» и великая княгиня Елена Павловна!), на бранные статьи в печати. Едет на родину, в Нижний, — надо поправить финансовые дела, заработать концертами, — но там его уже прочно забыли, и сбор от первого концерта — всего-навсего одиннадцать рублей! «Кроме удара по самолюбию, — писал Бородин, — это был ужасный удар по карману. Нынешний год поэтому будет Милию крайне тяжел: чтобы выпутаться из финансовых тенет, которыми он опутан по ногам и по рукам, остается одно средство: уроки, уроки, уроки без отдыха и без конца». А он еще должен, — пишет Бородин, — «поддерживать связи различные, необходимые для борьбы с Еленой и компанией». Еще один удар — отменяются концерты Балакирева в Москве. Еще один — смерть отца, и на руках Балакирева две сестры. Еще один — разлад в «могучей кучке»… Этот был последним в цепи невзгод, выпавших на долю Балакирева, и кто знает, что же двинуло им тогда, чтобы порвать с прошлым, с музыкой и поступить мелким чиновникам, конторским служащим, на Варшавскую железную дорогу?!

Когда-то он восставал против мистических настроений Мусоргского, — теперь он становится религиозным до фанатизма и ханжества, дом его полон икон… Когда-то он ратовал за музыку как средство социального переустройства народной души — теперь он спрятал ее в себе, для собственного любования. Это уже совсем, совсем другой человек, — и разрыв со Стасовым оказался неизбежным… Бородин пишет о нем, своем бывшем друге и наставнике, с холодной иронией: «Кстати, о Балакиреве. Он все так же бегает по церквам…» Читаешь — и становится страшновато.

…И все-таки он не мог убить в себе артиста. Музыка, продолжая жить в нем, побеждала усталость и неверие, разочарования и болезнь. Она имела слишком большую власть над ним, и он был вынужден подчиниться этой власти.

Мало-помалу он освобождался от новоявленных друзей — спившихся дьячков и калик перехожих, в его доме вновь начал появляться по-прежнему любящий его Римский-Корсаков, он обрадовался юному Глазунову и принялся опекать его, как до этого опекал многих.

Балакирев возвращается в Бесплатную музыкальную школу — это еще один шаг к прежней, пусть трудной, но такой яркой жизни! Когда-то он сам создал эту школу, она была его любимым детищем, и Балакирева приветствуют бурно, стараясь не замечать, что это уже не тот Балакирев. Он изменился не только внешне, — об этом даже мы можем судить по снимкам, — увы, пожилой человек всегда отличается от себя же молодого! На том снимке, который Балакирев подарил моему деду, у него потухший взгляд и во всем облике — бесконечная усталость, пожалуй, даже обреченность.

Он уже немногословен, благостен, терпим. Дирижирует он теперь только по партитуре — слабеет память…

Наконец-то у него более или менее твердый заработок, он даже может взять напрокат рояль для одного из неимущих учеников. Другие неимущие частенько заглядывают к нему домой, приглашенные как бы по делу, но приглашает он их обычно к обеду… Ученики стесняются, мнутся, потом смелеют и тянутся к роялю, на котором разложены ноты: что там? А там — его новая работа, симфоническая поэма «Тамара», пожалуй, самое яркое произведение Балакирева — как взрыв, как приход новой любви, как исповедь после стольких лет добровольного отступничества.

Друзья продолжают хлопотать за него, и хлопоты не пропадают даром. Министр двора граф Шереметьев дает свое позволение назначить музыканта Балакирева управляющим придворной певческой капеллой, предварительно поинтересовавшись, разумеется, добрый ли он христианин, Балакирев, и верноподдан ли? Его заверяют, что по всем этим статьям кандидат вполне, вполне достоин занять пост на службе при дворе, — и в этом нет обмана…

У Балакирева опять нет времени на творчество: весь остаток сил — ей, капелле. Она должна растить профессиональных, талантливых музыкантов из народа! Это его давняя мечта — дать России много талантливых музыкантов, в каждом из которых будет часть его, балакиревской, души, — как продолжение самого себя, как вечный зов «учитель — повторись в учениках своих!»

Он переустраивает капеллу на свой лад, открывает научный класс, оркестровый и регентский, — там преподает Римский-Корсаков: все-таки они единомышленники… На него сваливается куча незнакомых и непривычных хозяйственных дел: нужны новые спальные помещения для учеников, надо переоборудовать учебные классы, необходим концертный зал… Это значит — надо хлопотать перед министром двора, выражаясь современным языком — «выбивать средства», и он «выбивает» их, и все появляется: спальни, оборудованные классы, поныне существующий концертный зал… Через десять лет все это обернется против Балакирева. Ему, уходящему в отставку, будет вменено в вину, что в бытность управляющим он допустил большие хозяйственные перерасходы, а посему его пенсия в шесть тысяч рублей годовых уменьшается ровно наполовину!

Все! Больше ничего не мешает ему творить. Но ему уже под шестьдесят, и у него больное сердце. Бабка моя, Александра Васильевна, рассказывала, что Балакирев вставал поздно, пил молоко и, какая бы ни стояла на дворе погода, уходил гулять — так советовали врачи… Возвращался, садился к роялю и долго просиживал за ним, не притрагиваясь к клавишам. В доме все замирало, хотя он и не требовал тишины. Потом раздавалось несколько аккордов, как бы робких поначалу, будто человек, сидевший за роялем, не верил ни ему, ни самому себе… И только потом  н а ч и н а л а с ь  м у з ы к а…

Вот когда он начал много работать, словно спеша наверстать упущенное. Две симфонии, симфоническая поэма, романсы… Откуда-то, будто из другой жизни возвратилась и легла перед ним запись, сделанная любимой рукой, — та самая, которая была подарена ему, совсем юному, великим Глинкой. И вот она, уже его, балакиревская «Испанская мелодия», написанная по глинковской записи — отзвук далекого прошлого, выплеснувшийся из глубины памяти на нотную бумагу…

Друзья радуются, но и спрашивают, почему он не садится за оперу, о которой давно мечтал, — «Жар-птицу». Возможно, такой вопрос не очень-то приятен композитору — в душе он, наверно, уже смирился с мыслью, что оперу ему не написать… Приходится улыбаться в сильно поседевшую бороду и отделываться уклончивой шуткой:

— Не люблю я закулисных интриг.

Это уже его закат. Он еще может сесть в поезд и уехать в Польшу, где в Желязовой Воле открывают памятник его любимому Шопену. И в Берлин, где устанавливают мемориальную доску на доме, в котором скончался Глинка. Он еще может ходить по своим знакомым сановникам и доказывать, что памятник Глинке, который предполагается установить возле Консерватории, нужно ставить беклемишевский, а не баховский — скульптура Баха вообще никуда не годится. Он не знает, а сановники знают, что Николай II уже послушался совета жены и дал высочайшее соизволение именно на памятник Баха. Чудак этот старик Балакирев! Неужели он думает, что в таком случае можно что-то изменить? Или, как всем старикам, ему нечего делать, вот и ходит?

А умер он за роялем…

6

В морозный январский день я стою перед плитой серого гранита, на которой высечен с детства знакомый мне профиль, и снимаю шапку перед памятью о человеке, которого не знал («Дедушка? Боженька?»). Но думаю я не о нем, а о том, что все мы — сколько нас ни есть на свете живых — должны чаще, чем мы это делаем, оглядываться с благодарностью перед памятью о людях, бывших до нас, потому что одни больше, другие меньше, но все-таки вложили в нас то богатство, которым мы живы: музыку, стихи, радость красок, волнение танца, величие научного открытия — все, все, что коротко называется — ч е л о в е ч е с к а я  к у л ь т у р а.

ПИСАТЕЛЬ И ГРАЖДАНИН

(Послесловие)

Передо мной довольно большая, старая любительская фотография. В кадр попал грузовик, стоящий среди куч битого кирпича и строительного мусора, и студенты отделения журналистики одного из первых послевоенных наборов в Университете. Все с лопатами. Одеты кто во что горазд. Большинство — в телогрейках, шинелях, кирзачах. Это вчерашние фронтовики. Несколько особняком, у заднего борта потрепанной полуторки, группа мальчиков и девочек, вчерашних выпускников школ — в пиджаках, свитерах, маминых кофтах. Многие почему-то не в фокусе, — тогда каждый, умеющий щелкать ФЭДом, уже считал себя ведущим фотокорреспондентом.

Даты на обороте фотографии нет. Но мне помнится, это сорок седьмой год, и все мы дружно трудимся на ремонте одного из университетских общежитий. Нахожу, наконец, Воеводина. Он устал и не без труда старается закинуть в кузов полную совковую лопату. Лицо в профиль, утомленное, худое. Из-под сбившегося на затылок берета торчат во все стороны косицы слипшихся от пота волос. Узнаю его «обратной памятью», по тому Воеводину, которого встретил много лет спустя. Тогда, в сорок седьмом, мы были едва знакомы: он учился курсом младше, моложе меня был, и «на всю войну» — как сам говорил часто, с глубоко затаенной завистью…

А еще сохранился у меня автошарж, подаренный Женей сравнительно недавно, летом семьдесят девятого года, моей внучке с надписью: «Яночке от одного усатого дяди». Он хорошо рисовал шаржи на друзей, недругов, просто незнакомых людей с интересной и запоминающейся внешностью. Шаржи на себя он делал почти автоматически, за несколько секунд, не отрывая фломастера от бумаги. Он ни в чем не старался идеализировать свою внешность и был безжалостен к самому себе: почти лысый череп, щеточка усов, полное, щекастое лицо и большие, чуть навыкате глаза… Глаза его сразу обращали на себя внимание — всегда грустные глаза очень одинокого, в сущности, человека. Человека, который молча несет некую свою тайну много лет. У которого, может быть, что-то не ладится, происходит не так, как хотелось бы ему, не получается задуманное, живется грустно, обидел он кого-то зря или его кто-то обидел. Бог знает!

Воеводин — коммуникабельный, контактный человек — очень не любил говорить о себе. Замыкался, твердел, терял простые и необходимые слова, неумело переводил разговор на иные темы. Между тем казалось, все у него ладилось. Он много ездил и много писал, широко печатался. Он работал в разных жанрах: в прозе, драматургии, теле- и кинодраматургии, в публицистике. Его любили газеты: знали, Воеводин может, бросив все, написать и проблемную статью, и оперативный отклик на сиюминутное событие, и рецензию на только что вышедший из печати актуальный коллективный сборник. Он часто бывал на заставах, много и с удовольствием писал о жизни границы и людях, ее охраняющих, участвовал в составлении постоянного сборника «Граница», выпускаемого Лениздатом, активно вербовал писателей в «пограничники». Был уверен: граница не только формирует, воспитывает молодых людей, экстремальные ситуации, могущие произойти «на передовой между двумя мирами», — лучшая возможность для литератора выявить характеры героев, показать преемственность поколений, лучшие качества советских людей, надевших зеленые фуражки.

Воеводин был награжден почетными знаками пограничной доблести, — так что любовь оказывалась обоюдной.

Трудно писать о коллеге по перу, которого уже нет с нами. Трудно и горько. Женя Воеводин умер рано. Он написал много. Он мог бы сделать больше.

Я смотрю на рисунок Воеводина, сделанный семь с лишним лет назад. Таким мы все помним его. Кажется, мы виделись вчера и он с упоением рассказывал о необыкновенно удачной рыбалке — это была еще одна его старая и горячая страсть, которой он оставался неизменно верен. А ведь со дня его смерти — 14 сентября 1981 года — прошло более шести лет.

…Евгений Всеволодович Воеводин родился 10 апреля 1928 года в Ленинграде. Отец его — Всеволод Петрович — профессиональный литератор, прозаик и драматург, закончил словесное отделение Института искусств, участвовал в коллективизации деревни, работал редактором в издательстве «Советский писатель». Дед со стороны отца был режиссером, а затем главным режиссером Ленинградского театра оперы и балета, затем Малого оперного театра. Большая семья Воеводиных оставила определенный след в интеллектуальней жизни дореволюционного Петрограда. В последние годы перед смертью Женя, неожиданно и для себя, заинтересовался историей семьи, хотел написать много и подробно о ней, но успел закончить лишь очерк о «Человеке, которого я не знал». Насколько мне известно, цикл этих воспоминаний — последнее, что написал Евгений Воеводин… А планы? Планы его, как и у каждого активно работающего литератора, были обширны. Он заранее знал, что будет делать, куда поедет, чем станет заниматься. В ближайшем году — это уж точно!..

В 1953 году Воеводин окончил Ленинградский университет и был направлен на работу в газету «Вечерний Ленинград». Так начиналась его журналистская школа, в которой он учился всю жизнь, был верен ей всю жизнь. Газета дала ему очень многое. Умение «подойти к человеку и расположить его», заставить говорить, заставить «раскрыться», умение ознакомиться с технологией производства, определить главную проблему, нащупать основные болевые точки, ставшие причиной споров и конфликта. За годы работы в прессе (не только в «Вечерке» — Воеводин широко публиковался и в центральных газетах) у Жени появилось много хороших знакомых и друзей на крупнейших ленинградских предприятиях и производственных объединениях. Они не раз оказывались первыми читателями и суровыми критиками его завершенных, но еще не опубликованных произведений, посвященных производству и человеку Труда. Многие годы и эта связь оставалась двусторонней. (Это легко прочитывается, например, в очерке о бригадире судосборщиков Балтийского завода Герое Социалистического Труда В. Смирнове, ставшем ныне дважды Героем, добрым и требовательным наставником молодежи, вливающейся в рабочий класс Ленинграда.)

Его первый рассказ «Беглецы» был напечатан журналом «Огонек» еще в 1950 году. С этой серьезной и престижной для молодого студента-журналиста публикации и началось обращение Воеводина к литературе, а затем и профессиональное занятие ею. Газета сделала Воеводина писателем. Попробовав силы в рассказе, он обращается и к другим жанрам литературы. А затем к пьесам, теле- и киносценариям. Жажда литературной деятельности овладела им, захватила целиком. Казалось, все время он работал. Или готовил себя к работе. Без этого ему скучно и неинтересно было жить. Он словно постоянно торопился, хотел рассказать о многом, что знал, видел и чувствовал, хотя Женя довольно редко использовал в произведениях факты своей биографии и, как мне кажется, минимум своих чувствований: все герои почти всех его книг имели реальных прототипов. И  т е  люди казались писателю значительно  и н т е р е с н е й, чем его собственная персона со своими переживаниями…

После окончания Университета я по распределению уехал на работу в Ташкент. Жизнь развела нас на десятилетие. Вернувшись в конце 1959 года в Ленинград, я застал уже иного Воеводина — погрузневшего, полысевшего, с седоватой прямой щеточкой усов. Уже члена Союза писателей, имеющего на счету, по-моему, не менее десятка книг. Появилась в нем солидность, этакая вескость в высказываниях, самостоятельность в оценках, твердость в мнениях. И даже походка изменилась — ходил он валко, широко, твердо. Он уже давно вырос из молодых писателей. Про него говорили: «Воеводин-то в полном порядке…» И еще разные слова — в зависимости от отношений…

После долгого перерыва мы встретились коротко, пожалуй, по-деловому. Я почувствовал, он словно присматривается ко мне, внимательно, прислушивается к тому, что я информационно рассказываю о своей жизни и работе в Средней Азии, и мне это, признаться, не понравилось. Значительно позднее мы стали встречаться чаще, главным образом в Союзе писателей: на партийных собраниях, секционных обсуждениях. Как-то, договорившись, отправились одновременно работать в Дом творчества писателей в Дубулты, под Ригу. На людях он оставался обычным — таким, каким его привыкли видеть. Но иногда на Евгения Всеволодовича находило. Он «оттаивал» и словно сбрасывал тяжкий груз, становился тем самым студентом-первокурсником, что изображен на той, старой фотографии. Он веселел, рассказывал анекдоты, принимался вспоминать разные истории, в которых, как правило, сам попадал в глупые, смешные или занятные ситуации, издевался над собой безжалостно, высмеивал себя, не страшась уронить в глазах других свой авторитет писателя, инженера душ человеческих.

Тут, между прочим, крылось и одно из его грустных заблуждений. Заблуждений всей его уже взрослой жизни. Он был добр, доверчив к людям. К тем, кого почему-то, по каким-то своим критериям, — как сейчас принято говорить — параметрам, — он отличал среди других, приближал к себе, был готов открыть сердце и широко открывал карман…

Судьба одарила его дружбой с такими замечательными людьми, — которых, увы, тоже нет среди нас, — как Александр Андреевич Прокофьев и Василий Павлович Соловьев-Седой, как известный и всеми любимый спортивный комментатор Виктор Набутов, поэт Владимир Торопыгин, наш однокурсник по университету. Наряду с ними встречались в числе его знакомых и другие. К сожалению. Чувство отбора порой отказывало Воеводину. Его добротой и доверчивостью пользовались и своекорыстные, плохие люди, старающиеся извлечь нечто от близости к преуспевающему писателю… Но чего ж об этом теперь? Дело прошлое, а переубедить Евгения Всеволодовича в чем-то было делом окончательно бесполезным. Он твердо верил, что все сам видит, что все отлично понимает в людях…

Литературные дела Воеводина между тем шли действительно хорошо. Он не просто целиком был повернут к современности. Он был на острие современности, разрабатывал тему рабочего класса, прославлял рабочего человека — творца, боролся со всем, что ему мешало трудиться.

Естественно, были на этом пути и потери: порой сказывалась неоправданная авторская торопливость (чисто журналистское свойство — радость первооткрывателя, стремление первым «застолбить» тему и материал на газетной полосе, воткнув «фитиль» своим коллегам!), приводящая иногда и к схематизму, вторичности каких-то персонажей, узнаваемости ряда ситуаций при воссоздании конфликтов. Воеводин и сам, спустя какое-то время, признавая это, жалел — мог бы сделать лучше, тоньше, интересней. И вообще: Воеводин искренне к глубоко мучался тем, что не всегда делал то, о чем не жалел бы потом. Боль очень долго жила в нем.

И все-таки многие его книги, несмотря на прошедшее после их написания время, несмотря на отдельные недостатки, имеют счастливую судьбу. Да, счастливую! Они вновь и вновь возвращаются к нам. Кино- и телефильмы, снятые по его произведениям, собирают многомиллионную аудиторию. Почему? Видимо, темы, которые поднимал Евгений Воеводин, проблемы производственные и нравственные, непростые человеческие судьбы, о которых он рассказывал на материале то большого завода, то научно-исследовательского института, торгового порта или далекой пограничной заставы, до сих пор близки и нужны людям.

О таком мечтает каждый писатель…

И вот теперь вышла последняя книга Евгения Воеводина «Эта сильная слабая женщина», состоящая из повести, давшей название сборнику, восьми рассказов и семи очерков. Уже тяжело больной Евгений Воеводин сам принес ее в издательство.

В этой книге мы сталкиваемся с характерной для Е. Воеводина манерой ставить проблемы нравственные в тесную связь с проблемами производственными, трудовыми, научными, которые в конечном счете обязательно определяются отношением того или иного персонажа к труду, к своим служебным обязанностям. Отсюда и в этом сборнике пристальное внимание автора к решению нравственно-трудового конфликта, оканчивающегося победой правого дела и правого человека, стремление Воеводина утвердить свой положительный идеал. Так, увы, не всегда бывает в повседневной жизни. Не все драмы завершаются счастливым концом. Евгений Воеводин знал это прекрасно. Но он очень хотел, чтоб все было хорошо в нашей жизни.

Если бы Евгению Воеводину не был отпущен столь короткий срок, мы наверняка узнали бы еще много его новых произведений разных жанров, его новых книг. Но перед нами — последняя книга… Уверен, она найдет своего благодарного читателя.

Жаль, что об этом уже не узнает автор.

М. Еленин

Примечания

1

Полевые авиаремонтные мастерские.

Content

Эта сильная слабая женщина

ЭТА СИЛЬНАЯ СЛАБАЯ ЖЕНЩИНА Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ИВАНОВ ИЗ ИВАНОВА Рассказы

ПОЗВОНИТЬ СКУРАТОВУ

ВСЕГО 800 КИЛОМЕТРОВ

ХАРИУС

КОРОЛЕВА САЛАЧЬЕГО ФЛОТА

АЛЕША ПЕТРОВИЧ, СЫН СЕРЖАНТА

ДУРАК ГРИШКА

АУ!

ИВАНОВ ИЗ ИВАНОВА

ОГЛЯНИСЬ С БЛАГОДАРНОСТЬЮ Очерки

ИЗМЕРЕНИЕ ЖИЗНИ

НОЧЬ И ДЕНЬ ЧУДЕС Рассказ с одним отступлением

ЧТО РАБОТАЕШЬ, КОРАБЕЛ?

РАЗОРВАННАЯ СЕТЬ

ВАШ ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬ

СНАЧАЛА БЫЛО СЛОВО

ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО Я НЕ ЗНАЛ

ПИСАТЕЛЬ И ГРАЖДАНИН (Послесловие)

Примечания