Эва Хансен

Цвет боли. ЛАТЕКС

В оформлении обложки использована фотография: PawelSierakowski / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Эва Хансен, 2014

© ООО «Издательство «Яуза», 2014

© ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Не все хорошо начинается

Тугие струи душа били по телу, успокаивая и возбуждая одновременно.

Как такое возможно?

У Бритт все возможно. Горячая вода всегда расслабляла ее, а прикосновение капелек к разгоряченной вовсе не ванной коже напоминало о том, что происходило до водных процедур.

Девушка любила принимать ванну, включив музыку и открыв воду так, чтобы хлестала из крана во все стороны, и только потом вставать под душ. Конечно, Густав ворчал, что она расходует немыслимое количество воды, как ворчала и Линн, когда они вместе жили в арендованной квартире на Седре.

Линн еще ворчала на то, что подруга никогда не берет с собой мобильный телефон, из-за чего дозвониться ей невозможно. К чему брать, если из-за музыки, шума воды и собственного неслабого голоса Бритт, распевающей песни, звонок все равно не слышно?

Вот и сейчас она в большущих наушниках в полный голос орала «О, Хаббл Бабл» подпевая дуэту семидесятых годов «ПИПС» и страшно досадуя, что Густав не торопится присоединиться и тоже нырнуть в большущую ванну. Обычно он так и поступал, и действо из спальни плавно перетекало в ванную, потом снова переносилось в спальню… потом следовал просто душ, и к утру Густав был ни на что не похож, приходилось взбадриваться большой кружкой крепчайшего кофе.

– Слабые нынче мужики пошли! – Бритт изо всех сил шлепнула рукой по воде, но плотная пена погасила брызги. – Вот бабушка рассказывала…

Ее бабушка в далекой Калифорнии действительно рассказывала нечто невообразимое о своих любовниках, которые совершали «подвиги» по несколько раз каждую ночь! Наверное, все дело в том, что у Густава северный темперамент, – решила для себя Бритт и с силой выдернула пробку из ванны, сидеть в пене до утра в ожидании задремавшего мужа глупо.

Она встала под душ, но и тогда Густав не присоединился.

– Ну, погоди! Подойдешь ты ко мне…

Раздосадованная Бритт обернулась большим полотенцем, замотала вторым голову и взялась за ручку двери.

Но ванная оказалась запертой, ручка не поворачивалась. Чтобы Бритт не могла закрыться от него, когда принимала ванну, Густав просто снял замок внутри, но оставил снаружи. Конечно, в доме был второй санузел, где все в порядке, но там только душевая кабина, потому Бритт предпочитала этот. К тому же она никогда не была против появления в ванной мужа.

Пару мгновений Бритт дергала ручку, но быстро убедилась, что это ни к чему не приводит и довольно рассмеялась себе под нос: вот почему Густав не пришел! Постучала в дверь, прислушалась.

– Густав… ну, Густав… – Никакой реакции. – Густав, я больше не буду… я хорошая… выпусти девочку из ванной… я буду послушной…

Снова прислушалась…

Он заснул?! Но это наглость – запереть ее в ванной и уснуть! Вообще наглость уснуть, пока она не спит, а оставив в таком дурацком положении, тем более.

Бритт заколотила в дверь:

– Эй! А ну открой!

Но в ответ, ни звука.

Сьеберг не мог быть столь бессовестным, он же прекрасно понимал, что последует за такой выходкой.

Бритт сделала последнюю попытку докричаться. Бесполезно. В сердце заполз неприятный холодок, у Густава что-то случилось после того, как он запер дверь ванной!

– Так… главное, не паниковать… может, он вообще застрял в туалете?

Стало смешно, хотя холодок никуда не делся. Чтобы успокоиться, Бритт достала фен и принялась сушить волосы, напевая. Пусть когда выползет из туалета, услышит, что она вовсе не расстроена, но выходка грозит ему отлучением на несколько дней.

Вдруг сквозь шум фена Бритт послышалось, будто замок щелкнул. Хм… она не будет торопиться, пусть теперь Густав ждет. О том, что он ждал последние полтора часа, пока она нежилась в пене, принимала душ и сушила волосы, Бритт не думала.

Минут через двадцать, убедившись, что выглядит сногсшибательно, снова тронула ручку двери. На сей раз та повернулась и дверь открылась. В этой части дома темно… Странно, потому что Густав не меньше самой Бритт любил яркий свет. Внизу открылась и закрылась боковая входная дверь, и тут же послышался шум отъезжающей машины.

Куда это он отправился посреди ночи? Если так, ее ждет очередной сюрприз, а сюрпризы Густав устраивать мастер.

Но беспокойство почему-то усиливалось. Бритт и сама не смогла бы объяснить, почему ей так тревожно, даже жутковато.

– Густав?.. Густав, ты где?

Какой смысл звать мужа, если слышала, как его машина отъезжает от дома? И все же она звала, потому что все существо уже охватил страх на грани паники. Какие шутки, Густав никогда не стал бы запирать ее в ванной, скорее зашел бы туда сам!

В комнате, где они занимались БДСМ, горел свет. С бешено бьющимся сердцем Бритт переступила порог и…

В ответ на ее визг в соседнем доме зажглось окно, потом еще одно, но Бритт ничего этого не видела, она стояла, схватившись за горло и в ужасе распахнув глаза.

На распятии, которое обычно предназначалось для нее, висел Густав Сьеберг, вернее, то, что он него осталось! Во лбу аккуратная дыра от пули, а ниже… О боже! То, чем Густав так гордился, было отрезано под корень, причем, отрезано при жизни, кровь залила все вокруг. Во рту у мужа Бритт кляп, руки и ноги закованы в металлические наручники и поножи.

Линн проснулась от звонка телефона Ларса, муж попытался с кем-то говорить, прикрывая трубку рукой, но это плохо получалось. К тому же Линн узнала голос собственной близкой подруги, Бритт, которая, захлебываясь слезами, что-то кричала о Густаве.

Поняв, что Линн уже не спит, Ларс перестал прикрывать трубку рукой, и попытался вразумить их подругу:

– Бритт, послушай меня, – голос строгий, командный, но Ларс прав, Бритт в истерике, успокоить ее хотя бы на время можно только так, – ничего там не трогай и немедленно вызови полицию.

– Я… не виновата-а… – Душащие подругу рыдания, которые она старательно сдерживала, наконец прорвались настоящим ревом.

– Никто тебя ни в чем не обвинит. Вызови полицию. Я сейчас приеду. – Глянув на одевающуюся жену, уточнил: – Мы с Линн сейчас приедем. Только ничего не трогай и позвони в полицию.

– Я не могу… лучше ты… – Бритт икала и хлюпала, чего с ней никогда в жизни не бывало, во всяком случае, друзья такого не только не видели, но и не могли представить.

– Хорошо, я позвоню, только возьми себя в руки.

Ларс действительно позвонил в полицию и сообщил, что по такому-то адресу совершено убийство, подробностей не знает, но их подруга, хозяйка дома, сказала, что ее муж убит. Дежурный вздохнул и обещал немедленно отправить туда полицейских, чтобы все проверили на месте.

Ларс уже натягивал свитер прямо на голое тело, некогда выбирать, что именно одеть. Еще через минуту они, заглянув в комнату, где из-за переполоха проснулись бабушка Линн Осе и ее муж многолетний наставник Ларса Свен, и попросив их присмотреть за крошкой Мари, кубарем скатились по лестнице и бежали к автомобилю.

В машине Линн все же поинтересовалась:

– Ларс, что там случилось?

– Толком ничего не понял. Бритт только кричала, что Густав убит, и что она ни в чем не виновата.

– О боже!

По пути они позвонили Дагу Вангеру, следователю Управления, который прекрасно знал и Бритт, и Густава. Вангер обещал немедленно подъехать.

У дома Густава и Бритт уже стояла полицейская машина, и внутрь их не пустили. Линн попыталась внушить рослому полицейскому, что они ближайшие друзья хозяев дома и что именно они вызвали полицию, но тот спокойно покачал головой:

– Тем более. Но не уходите, вы можете понадобиться.

– Конечно, не уйдем!

Несколько минут Юханссоны стояли, прижавшись друг к другу и тревожно глядя на освещенные окна. Осенний ветер пронизывал насквозь, а они одеты легко, потому что раздумывать над особенностями погоды было некогда. Только собрались уйти в свою машину, чтобы не замерзнуть окончательно, как из дома показался полицейский, кивнул тому, что стоял снаружи:

– Вызывай экспертов. Убийство, причем, зверское.

Тот что-то тихо ответил, кивая на Ларса и Линн. Старший поманил их к себе:

– Это вы вызвали полицию?

– Да, я Ларс Юханссон, а это моя супруга Линн. Мы близкие друзья хозяев этого дома. Приехали потому, что позвонила Бритт и кричала в трубку, что Густав убит, и она ни в чем не виновата. Я вызвал полицию. Больше не знаю ничего.

– Хорошо, пройдите в дом, только не поднимайтесь на второй этаж и ничего не трогайте.

В доме к ним бросилась Бритт:

– Линн! Ларс! Я…

– Что случилось? Густав действительно убит?

– Да… пока я была в ванной, его… убили…

– Кто?

– Не знаю…

Вокруг все перевернуто вверх дном, словно что-то искали.

– Бритт, это кто натворил?

– Не знаю…

У бойкой и обычно уверенной в себе Бритт стучали зубы, она вся тряслась. Линн привлекла подругу к себе:

– Иди сюда, к камину.

Но разжечь камин не позволили, к ним метнулся полицейский:

– Что вы там сжигаете?!

Линн фыркнула:

– Два трупа. Расчлененка.

– Что?! – обомлел страж порядка.

– Дрова! Что еще мы можем жечь в камине? Вы не видите, что человек просто замерз?

Бритт и впрямь была слишком легко одета для холодного осеннего вечера, вернее, слишком раздета – она так и осталась в полотенце. Линн сорвала с вешалки у входа большую куртку Густава и укутала в нее несчастную подругу:

– Ну-ка, садись в кресло с ногами. Если уж не дают разжечь камин, то хоть укрою.

В дом вошел Вангер:

– Ну, что там?

– Даг, Густава убили… – всхлипнула Бритт.

– Где ты была в это время?

– В ванной…

– В два часа ночи? – поморщился Даг. Какой нормальный следователь поверит в столь нелепое объяснение?

– Конечно, – искренне удивилась вопросу Бритт. Не будь она настолько потрясена произошедшим, непременно ехидненько поинтересовалась, разве он сам не принимает душ после секса.

– А почему ты… – он сделал неопределенный жест рукой вокруг лица, – причесана?

– Я высушила волосы после ванны.

Уже на рассвете Ларс и Линн увезли Бритт к себе, после того как она подробнейшим образом рассказала следователям о своем пребывании в ванной, закрытой снаружи двери и о том, что увидела, покинув, наконец, санузел. Она не требовала присутствия адвоката и даже представителя посольства США, хотя была американской гражданкой и имела право на помощь дипломатов.

Отведя женщин в машину, Ларс подошел к Вангеру:

– Даг, что там?

Тот сокрушенно покачал головой:

– Ларс, Густава попросту зарезали, как собаку. Причем, сделали это на распятии. Я не смогу вести это дело, поскольку хорошо знаком с убитым и с подозреваемой, но попытаюсь помочь Бритт. Нужно только быть уверенным, что она непричастна.

– Как ты можешь сомневаться?!

– Ты бы мог не услышать, как такое творится в доме? Это ведь не полчаса продолжалось. Не заперлась ли Бритт в ванной с перепуга, увидев, что к мужу пришли те, кого он очень боялся?

– Почему ты решил, что Густав боялся своих убийц?

– Ларс, я не вправе что-то говорить. Ты ведь тоже приятель Густава.

– Хорошо, – вздохнул Юханссон.

– Скажи Бритт, что если она что-то знает, пусть лучше скажет, нам будет легче работать.

– Что она может знать?

– Что именно искали.

Бритт не знала, она мотала головой, снова заливаясь слезами:

– Я никого не видела и ничего не слышала!

– Ларс, она действительно принимает ванну часами, пока не перепоет весь репертуар или вода не остынет окончательно, – заступилась за подругу Линн, когда они уже уложили Бритт на диване, напоив успокоительным, которое раздобыли у бабушки.

Ларс только вздохнул.

Вызванный на место преступления следователь Лайф Петерсен только без конца качал головой:

– Многое видел, но чтоб так с жиру беситься… Даг, что это такое?

– Козлы, – буркнул в ответ Вангер. – Ты никогда приспособлений для БДСМ не видел?

– А ты видел?

– Поработай с мое, и не то увидишь.

Это было неправдой, потому что самые разные козлы, распятия, колодки, флоггеры и прочую прелесть Вангер увидел не на службе, а именно при помощи Ларса и его друзей, в том числе Густава.

Выручила Дага его собственная подруга – Агнесс Валин, судмедэксперт, приехавшая на осмотр. Вообще-то, она на осмотр не выезжала, работая в морге, это позволило Дагу задать сакраментальный вопрос:

– А ты почему?

– У Адама какие-то проблемы с зубами, попросил меня съездить. Я знала, что ты здесь. Даг, неужели правда Густав?

– Посмотри сама.

Ужасно расследовать убийство в стиле Джека Потрошителя, но еще ужасней, когда жертва тебе знакома довольно близко.

– Как думаешь, его долго мучили? – кивнул на труп Вангер.

– Его не мучили, Даг. Что-то, наверное, требовали, но не мучили. Посмотри, наручники застегнуты наспех, он даже не вырывался, под наручниками и поножами нет следов потертостей. Видно понимал, что это смерть, а еще старался не привлекать внимание к Бритт. Она была в ванной?

– Да, и мне не верится, что она не слышала и ни о чем не подозревала до самого конца.

Агнесс снова покачала головой:

– Густав сделал все, чтобы не привлечь внимание Бритт. Этим он спасал жену от гибели. А в своей не сомневался, видно понимал, с кем имеет дело.

– Пуля пущена в лоб потом?

– Похоже, да, но я бы предпочла сначала поработать на своем месте.

Это означало, что ответы Агнесс даст только после вскрытия. Не только она, все судмедэксперты терпеть не могут что-то говорить заранее потому, что знают – вскрытие может перевернуть половину, а иногда и все представления о смерти жертвы и о ней самой.

– Ладно, мы пока займемся уликами…

В убийстве Густава Сьеберга Бритт Джонсон не обвиняли, слишком многое указывало на то, что это не могла сделать она. Хотя на брошенном в лужу крови кухонном ноже в изобилии нашлись только ее и Густава отпечатки, было ясно, что жертву лишили его достоинства не этим орудием. Да и выстрел в лоб произвел кто-то выше Бритт ростом. И машина Густава исчезла, через день она была обнаружена брошенной довольно далеко от дома в районе аэропорта. Но ни отпечатков в машине, ни записей видеокамер, которые могли бы зафиксировать пассажиров или водителя, не нашлось. Те, кто угнал машину, прекрасно осведомлены о необходимости быть осторожными.

– Вы хотите сказать, что не знаете, чем занимался ваш муж? – Усмешка следователя не сулила ничего хорошего.

Действительно, нелепо, если жена не знает, что за дела у ее мужа, это всегда попахивает либо криминалом, либо враньем. Бритт удивлялась сама себе, она, привыкшая знать все и обо всем, не интересовалась жизнью Густава за пределами дома! За те два месяца, что она жила у Сьеберга, речь между ними шла только о сексе и развлечениях. Все попытки расспросить, чем же занимается супруг в короткие отлучки, которые ему позволялись, приводили к поцелуям и распятию с последующим сеансом БДСМ.

– Логистикой… кажется… и снимал какие-то ролики… наверное, рекламные…

Бритт знала, что Густав постоянно разъезжал, что-то или кого-то куда-то доставлял, во всяком случае, короткие фразы, которые она могла уловить во время разговора Густава по телефону, свидетельствовали об этом. А про ролики сказала потому, что однажды, проснувшись посреди ночи, увидела, как Густав сидит в гостиной за компьютером, вернее, двумя сразу и что-то редактирует. Он не позволил заглянуть на экран, утащив ее в постель, больше Бритт эти ноутбуки в доме не видела.

Бритт не считали убийцей, но ее считали причастной к убийству либо свидетельницей, не желающей давать правдивые показания. Конечно, вдову трудно обвинить, может упереться и как попугай твердить, что ничего не видела и не слышала. Возможно, не видела, но слышать должна была обязательно.

Густав не нравился Дагу Вангеру никогда, они знакомы не так давно, с тех пор как Густав вошел сначала в жизнь бывшей напарницы Вангера Фриды, а потом женился на Бритт. Уже то, что он сначала спал и почти свел с ума спокойную Фриду, очаровав ее БДСМ-фокусами, и вдруг переключился на ее подругу Бритт, не делало Густава для Дага симпатичней.

Бритт американка, приехавшая учиться дизайну в Стокгольм. Вроде ее мать родилась в Швеции, но еще девочкой переехала с родителями в Калифорнию. Бритт и Линн вместе снимали квартирку на Седермальме, а потом после увольнения из Управления к ним присоединилась Фрида Волер. Об этом увольнении Вангер до сих пор сожалел, ведь Фрида была его напарницей и дочерью его погибшего наставника, а он в один далеко не прекрасный момент не поверил Фриде, приняв ее за «крота», окопавшегося в Управлении.

Фрида уволилась и открыла с помощью богача Ларса Юханссона частное сыскное агентство.

Эта компания – Линн, Бритт и Ларс, а с ними и Фрида, пережила многое, вокруг них последние пару лет кровь лилась просто рекой. И вот теперь, когда все успокоилось, такой кошмар.

Будучи знакомым, пусть и не близким, погибшего и его супруги, Даг действительно не мог вести это дело и постарался, чтобы оно попало в руки Лайфу Петерсену, новому в Управлении сотруднику, не наслышанному о кровавых делах банды, снимавшей снафф-видео, – реальные пытки и смерть людей. Членов этой банды уничтожали больше двух лет, причем, Юханссоны и те, кто их окружал, постоянно оказывались в центре событий.

И когда стало казаться, что все завершено, последний член банды уничтожен, снафф-видео появилось в Сети снова. Уже доказано, что ни Юханссоны, ни кто-то рядом с ними к этому видео не имеют никакого отношения, но тот, кто давно работает в Управлении не испытывать на себе давление того дела не мог. Петерсен мог, он в Управлении совсем недавно.

Даг не поверил Бритт в том, что ничего не слышала. Могла не видеть, но не услышать, что мужа режут и в доме что-то ищут… Почему она скрывает? Что знает и не желает говорить?

Лайф Петерсен бил копытом землю в желании немедленно раскрыть это дело, чтобы доказать, что его не зря перевели из скромного провинциального отделения близ финской границы, где всех преступлений за год и десятка не наберется, причем, не страшней кражи чужого велосипеда с целью прокатиться или пьяной драки с выбитым зубом, в столичный отдел, да еще какой! Заниматься раскрытием серьезных преступлений… кто из следователей об этом не мечтает?

Стараясь накопать что-то серьезное, он перевернул дом не хуже преступников, пожалуй, даже основательней. Если там и оставался какой-то порядок вне комнаты, где совершено убийство, то теперь не осталось и его. Остаток ночи бедолага просидел в Интернете, разыскивая всевозможные материалы о БДСМ, и к утру без объяснений Вангера знал для чего предназначено то или иное приспособление.

Лайф буквально раздваивался, с одной стороны, ему претили все эти игрушки извращенцев, как считал строгий блюститель порядка, родившийся и выросший в настоящей глуши и воспитанный в строгих традициях, где все позы, кроме миссионерской, считались пощечиной морали. С другой – Петерсен ловил себя на том, что хочется попробовать самому.

Улучив момент, он брал в руки флоггер или плеть, примериваясь то к распятию, на котором еще сохранились следы крови, то к козлам, представляя там и там обнаженную женскую фигуру. Приходилось признавать, что что-то в этом есть.

Тех, кого называли Топами, Лайф еще понимал, но как понять женщину, готовую терпеть боль и страх. Они-то ради чего?

Теория отвечала: чтобы доставить удовольствие своему верхнему и испытать его от подчинения.

Петерсен проходился маленькой плеткой по своей ноге и начинал сомневаться, что боль можно терпеть ради чьего-то удовольствия. Ради спасения жизни, наверное, но удовольствия?..

В общем, он совершенно не понимал вдову, а потому не мог заставить себя поверить в ее непричастность, вернее, в то, что она не сидела в ванной тихо как мышь, пока резали мужа. Наверняка радовалась, что кто-то мстит. Потому и член откромсали под корень.

Оп-па!

Отрезанный член подсказал Лайфу версию, он метнулся к Вангеру:

– Даг, а что если его убила какая-нибудь женщина, которую он бросил?! Убитый с этой своей вдовой недавно же поженились, так?

Даг кивнул:

– Так, только Бритт его вдовой тогда еще не была.

– А? – на мгновение замер Лайф, потом сообразил, что это сарказм Вангера, махнул рукой. – А обиженная красотка и отомстила. Потому член под корень.

– Если это так, то ты до пенсии убийцу не найдешь.

– Почему?

Вангер вернулся к своим бумагам. Перебирая какие-то записи, он наставительно изрек:

– У Густава было столько женщин, сколько тебе за всю жизнь даже в качестве свидетельниц не встретить.

– Ну да? – усомнился Петерсен. – Тем более.

– Лайф, прекрати выдумывать. Во-первых, Густав крепкий здоровый парень, его и вдвоем-то скрутить тяжело, а женщине в одиночку просто невозможно. Преступников было не меньше двух. Это раз. Второе: Густав их знал и не просто знал, но когда пускал в дом, еще не боялся их встречи со своей женой. В-третьих, это были мужчины, по крайней мере, двое из них, потому что подвесить Сьеберга на распятии тоже тяжело. И пуля в лоб выпущена мужской рукой, росту убийцы больше метра восьмидесяти. Не вставала же мстительница на цыпочки, чтобы дотянуться до распятого обидчика?

Петерсен заметно поскучнел, разваливалась такая красивая теория. Она еще не была теорией, просто догадка, но эффектная. Но он не желал сдаваться так легко.

– Но вдове я все равно не верю! Не могла она ничего не слышать и провести в ванной почти два часа.

Вангер снова вздохнул:

– Эта могла. И не слышать могла, и в ванной просидеть полночи тоже могла. Ты вот о чем подумай: если бы она была соучастницей, что стоило тихо исчезнуть из дома, сделав вид, что вовсе там не ночевала? А нам сказала бы, что ушла после ссоры. Получилось бы, что она ушла, а он позвал в дом черт знает кого. Но она принялась визжать на всю улицу, это тебе подтвердили соседи, и в панике звонить друзьям и вызывать полицию, даже не накинув халат. Что тебе соседи еще сказали? Обычно они рассказывают то, что скрывает жена.

– Ничего важного, ерунда всякая. Но о женщинах твердили, мол, бывали у него дамы часто.

– Бывали, Густав пользовался популярностью и любил женщин сам. Ты уже разобрался с его приспособлениями? – Даг снова вроде разбирал бумаги, Лайф попался на этом вопросе:

– В основном, но не со всеми.

– Осторожней, там много всякого… опасного…

Бритт еще раз строго допросили, все записали и вернули ключи от дома, пора приглашать клининговую компанию и основательно все вымыть. Несчастная женщина сходила в дом, забрала документы и важные вещи, а остальное поручила Линн.

В Стокгольм на несколько дней из Норвегии примчалась третья подруга – Фрида, которая до Бритт была подругой Густава и прекрасно знала все тонкости взаимоотношений с ним, на себе испробовала те самые приспособления для БДСМ, которые примерял Петерсен.

Вообще, сначала дружили Линн и Бритт, они вместе снимали квартиру на Седре по соседству с Магнусом, потом, когда Линн понадобилось охранять, а Фрида как раз потеряла работу в Управлении полиции, Ларс нанял ее в компаньонки. Потом Линн вышла замуж за Ларса, Бритт и Фрида остались в квартире одни.

Сначала роман разгорелся у Бритт с Магнусом, это был странный роман, он как угли в камине с плохой тягой, тлел и тлел, ни света, ни жара. А Фрида познакомилась с Густавом, и вот их роман оказался бурным! Настолько, что она забыла обо всем и была готова совершать рядом со Сьебергом самые безрассудные поступки.

А потом они поменялись партнерами. Нет, это не была знаменитая шведская семья, выдумка досужих болтунов, просто однажды выяснилось, что Фриде и Магнусу очень хорошо вместе, а Бритт готова сходить с ума рядом с Густавом, сводя и его заодно. Казалось, Бритт подчинила неуловимого Густава, они составили прекрасную пару и даже не так давно поженились.

И вот теперь…

– Фрида, мне пришло письмо от миссис Аманды Джонсон… – Осе Линдберг произнесла это с видом герцогини, только что получившей записку из Королевского дворца.

Раньше чем успела сообразить кто такая Аманда Джонсон, Фрида невольно задала другой вопрос:

– Что получили?

Неужели сейчас присылают письма? Фриде казалось, что эпистолярный жанр ныне ограничился перепиской в Интернете и рождественскими открытками.

Но она тут же сообразила:

– От кого получили?

– Письмо. От Аманды Джонсон. Это бабушка Бритт, она живет в Америке.

– Я помню, что у Бритт бабушка в Америке. Но почему вам?

– Как бабушка бабушке она написала мне письмо. Не знаю, где взяла мой мейл, наверное, выудила у Бритт.

Значит, все же электронка… – почему-то с заметным облегчением подумала Фрида, еще десть секунд назад представлявшая бабушку Бритт с гусиным пером в руках, корпящую над большим листом бумаги.

– И чего она хочет?

– Приехать. Вернее, – Осе Линдберг посмотрела на часы, – Аманда прилетает через полтора часа. Я могу попросить тебя посидеть с Мари? Ларс и Линн занимаются этими сыскными делами. Конечно, няня будет дома, но ты же знаешь этих нянь…

Фрида в очередной раз поразилась способности Осе перескакивать с одной темы на другую так, словно остальные обязаны знать, что происходит у нее в голове, но та объяснила:

– Я должна встретить Аманду. Она ведь американка, а эти американки…

Ясно, американки бестолковей шведских нянь.

– Конечно, посижу. А как вы ее узнаете, вы же никогда не виделись?

Осе посмотрела на бывшего следователя так, словно Фрида сморозила откровенную глупость.

– Конечно, не стану носить на груди и спине огромные плакаты, кричащие о том, что я Осе Линдберг! Для этого есть телефон.

– А зачем она прилетает?

– Бабушка желает сама удостовериться, что ее внучка была замужем за черт знает кем. Прости, Фрида, но я тоже так считаю. Вы с Бритт явно выбрали не того парня, только ты вовремя исправилась, а вот ей не повезло.

Не успела Фрида мысленно ужаснуться предстоящим разборкам, как Осе уточнила:

– Вообще, она права, со шведской полиции по поводу расследования убийства Густава стоит спросить строго. Даже если он дерьмо, нужно выяснить, кто же с этим… столь строго рассчитался. И за что!

Фрида вздохнула: Дагу Вангеру и всей шведской полиции стоило посочувствовать.

Через три с половиной часа Фрида сочувствовала Дагу со всей шведской полицией куда больше. Одна бабушка это катастрофа, но две стихийное бедствие покруче землетрясения, наводнения и обширных лесных пожаров вместе взятых.

Бабушки словно рождены друг для дружки, внешне совершенно разные, они совпадали, как две детали пазла. И вместе эти детали представляли силу, способную сокрушить любые преграды. Дагу Фрида сочувствовала просто потому, что не представляла, как тот будет заботиться о безопасности этих двух пожилых дам.

Как они понимали друг дружку уму непостижимо, потому что Осе плохо говорила по-английски, а Аманда не знала по-шведски ни слова, кроме приветствия «Хей», которое применяла в каждой фразе. Это совершенно не мешало двум пожилым дамам обсудить «мерзавца Густава» и прийти к выводу, что Бритт совершила ужасную ошибку, не посоветовавшись со старшими. На вопрос почему Густав мерзавец последовал исключительно логичный ответ:

– Разве порядочный мужчина посмел бы оставить женщину одну, тем более умерев так ужасно?

Фрида хотела напомнить, что бабушки обе вдовы, но не рискнула этого делать. Аманда поняла сама, фыркнула:

– Нас, конечно, тоже оставили, но не в таком же возрасте и, по крайней мере, с детьми!

Объяснять, что с ребенком на руках Бритт переживала бы еще больше, Фрида не стала. Вообще-то, в рассуждениях бабушек был свой резон, хорошо, что они не подозревали какой именно.

На следующий день Фрида убедилась, что не просто подозревали, но и прекрасно понимали.

– А уж эти ваши занятия БДСМ…

– От…куда вам известно?

Неужели Бритт такая болтушка, что не смогла сдержать язык при своей бабушке?

– Я что дура по-вашему? Или вы репетировали пьесу о распятии Христа? Но у Христа не было наручников или козел. Я уже сказала Бритт, что такого парня можно иметь в любовниках, но никак не в мужьях.

Фрида невольно обратила внимание на то, что любовники и мужья упоминались во множественном числе.

Выручило Фриду возвращение Линн и Бритт.

Друзья организовали похороны Густава.

Бритт выглядела ужасно, словно со смертью мужа она потеряла смысл жизни, стержень, который отличал всегда живую и энергичную молодую женщину. Бритт, совсем недавно после чумового секса оравшая в ванной «Хаббл Баббл», куда-то делась, перед всеми была лишь ее бледная тень.

К Линн подошла Фрида, пожала локоть, выражая сочувствие.

– Мы с Магнусом хотим предложить Бритт пожить с нами в Осло. И вообще, посмотреть Норвегию. Она ведь не была на фьордах? Пусть отвлечется от мрачных мыслей.

Линн подумала, что фьорды в конце осени, когда с моря ледяной ветер и часты дожди, не так привлекательны, но кивнула:

– Хорошо бы. Знаешь, она все время представляет либо себя в руках Густава, либо себя же в ванной в злополучную ночь.

– Да, она говорила, что не может простить себе, что не услышала, не заслонила собой Густава. Надо как-то внушить, что этот героизм не помог бы, только погибла бы вместе с ним.

Линн осторожно покосилась на Бритт, с безучастным видом беседующую с Агнесс, и поинтересовалась:

– Вы долго намерены жить в Норвегии?

– Как получится, но не меньше месяца. Хватит, чтобы хоть немного отвлечь Бритт. А где Свен?

– Увез Мари в Швейцарию. Когда все успокоится, мы с бабушкой и Ларсом тоже поедем. Похоже, проведем зиму вдали от вас и Бритт. Если, конечно, вы все не решите приехать на Рождество в Швейцарию. Слушай, это было бы великолепно! Сейчас не до того, но обещай подумать.

– Обещаю, – улыбнулась Фрида.

Это действительно было бы великолепно. До Рождества целых два месяца, можно все успеть – переделать дела в Норвегии, привести в чувство Бритт и нагрянуть в старинный, хотя и с современной начинкой дом на берегу красивейшего швейцарского озера. Этот дом когда-то принадлежал деду Ларса, внук его отремонтировал, сохранив внешний старинный облик, и теперь там убежище в случае каких-то неурядиц или усталости от повседневной суеты.

Аманда в Осло ехать не собиралась, было ясно, что они с Осе нашли друг друга и теперь за бабушками нужен глаз да глаз. Линн даже решила пожаловаться Свену, если Осе не отправится вместе с ней и Ларсом в Швейцарию. Пусть и Аманда едет, но оставлять в Стокгольме двух недовольных работой стокгольмской полиции бабушек крайне опасно и для самих бабушек, и для полиции.

Вангер внимательно оглядывал пришедших на церемонию прощания, чтобы заметить кого-то чужого, если придет. Такое бывает – убийцы ходят на похороны своих жертв, словно желая удостовериться, что действительно отправили жертву на тот свет и она не вернется. Бывает, когда упиваются страданиями родных.

На сей раз чужих не было вообще, присутствовали лишь самые близкие, те, кто совсем недавно радовались свадьбе Густава и Бритт.

Даг поинтересовался у Ларса:

– А почему нет никого из родных Густава?

Тот вздохнул:

– Мы не знаем никого. Густав никогда не говорил о своих родных, словно сирота с рождения.

– Зайди завтра ко мне, поговорим. Найдешь время?

– Да, конечно.

Когда возвращались домой (Бритт отправилась к Фриде с Магнусом, чтобы обсудить возможность поездки с ними, а Осе повезла Аманду в их старый дом в Валентуне), Линн снова завела разговор о гибели Густава:

– Знаешь, о чем я подумала? Зачем преступникам закрывать дверь в ванную снаружи? Если им что-то нужно, то проще вытащить голенькую Бритт из пены и использовать как заложницу.

Ларс согласился, что в словах жены есть резон.

– Ты думаешь, дверь была открыта и Бритт все просто показалось?

Линн рассуждала словно сама с собой, прекрасно понимая, что Ларс все ее рассуждения слышит, хотя внимательно смотрит на дорогу.

– Нет, может, это сам Густав закрыл? Он-то знал, что замок снаружи, а не внутри, как обычно. Где они начали разговор, не в спальне же и не в комнате с распятием? Он пустил убийц в дом, потому что не боялся их, значит, и первые слова произнесены внизу. Думаю, когда поднялись наверх, беседа уже шла на повышенных тонах, ведь они даже не услышали Бритт в ванной.

– А кто тогда открыл?

– Ты помнишь замок в их ванной? Его переделывал сам Густав.

– Конечно, не помню! – усмехнулся Ларс.

Его легкий сарказм не смутил Линн, она стояла на своем:

– Там все наоборот – положение открыто и закрыто перепутаны. Если ее крики или шум фена все же услышали, то убийцы могли повернуть замок уже намеренно, не подозревая, что открывают, а не закрывают, понимаешь?

– Линн, тебе нужно быть следователем. Или хотя бы консультантом, знаешь, существуют такие умники, которые приходят, оглядывают место преступления и объясняют следователям, что те кретины, потому что не заметили половины деталей и улик. А если серьезно, расскажи это все Дагу, твоя версия имеет право быть.

– Сам своему Дагу и расскажи! Он передал дело надутому индюку Петерсону, который только и делает, что ходит по дому с плетью и пытается нанести себе увечья.

– Зачем?! – обомлел Ларс.

– Играет в БДСМ.

На следующий день Ларс действительно изложил соображения жены Вангеру. Тот немного посидел, задумчиво покусывая губу, потом кивнул:

– Всегда говорил, что твоей жене нужно быть если не следователем, то консультантом. Знаешь, существуют такие умники, которые…

– … приходят, оглядывают место преступления и объясняют следователям, что те кретины, потому что не заметили половины деталей и улик! Я вчера именно так ей и сказал, – рассмеялся Ларс. – Но пока она еще не консультант, пусть хотя бы выдвигает идеи. Воспользуешься? Хотя, думаю, она не много добавит в картину произошедшего.

– Ясно, что искать нужно не брошенных любовниц, как предложил Лайф, а кого-то из прошлого Густава. Оно может сказываться и сейчас…

Пока Ларс с грустью думал, что его собственные грехи молодости до сих пор не дают покоя, сказываясь на отношениях с Линн, Вангер открыл сейф, достал оттуда небольшую тетрадь, страницы которой сплошь исписаны мелким почерком, и протянул Ларсу:

– Ты знаешь почерк Густава? Это он писал?

Тот пригляделся, пожал плечами:

– Я всего пару раз видел записи Густава. Кажется, похоже. У Бритт спроси.

– Я ей показывал. Не тетрадь – листок. Она не знает. Возьми себе, только не показывай ни Бритт, ни Линн.

– Но Бритт его вдова, если это записи Густава, это ее собственность.

Вангер почти сокрушенно покачал головой:

– Прочти, сам поймешь, почему я отдаю тебе. Если решишь, что ей стоит знать – отдай.

Ларс подозрительно покосился на тетрадь. Что там такое, если у обычно немногословного Вангера столь бурное выражение эмоций? Но едва пробежав глазами первую же страницу, с удивлением посмотрел на Дага:

– Ты думаешь, это написано Густавом?

– Я тебя спросил о том же. Почитай, там много интересного. Но это не все, существует продолжение, думаю, его-то и искали убийцы. Что там могло быть, если за это можно вот так зарезать? Спроси у Бритт, только осторожно.

– Думаешь, нашли?

– Едва ли… Странное убийство, Ларс. Убийцам от Густава было что-то нужно, но если они это что-то нашли, то можно бы просто пустить пулю в лоб и поскорей убраться. Они же знали, что Бритт в доме. Отдал ли Густав, что искали? Связано ли оно с этой тетрадью? Короче, почитай, ты его знал лучше меня, может, наведет на какие-то мысли. Только если решишь что-то предпринять, обязательно поставь меня в известность.

Да, Линн умница, да из нее вышел бы прекрасный следователь или хотя бы консультант, да, главное препятствие для них уже не первый год – прошлое Ларса и то, что он оберегает Линн от этого прошлого.

Ларс называет это защитой жены от ненужных эмоций, она сама недоверием с его стороны. Это все время стоит между Линн и Ларсом, и еще долго будет стоять, если не развязаться с прошлыми ошибками.

В юности кажется, что если жизнь впереди, то можно совершать любые поступки, дружить с любыми людьми, а потом, когда юные годы пройдут, все исправить – разорвать ненужные связи, выбросить из памяти недостойных людей, забыть эту самую бурную юность.

У большинства людей так и происходит, но случается, что прошлое не желает забывать о тебе. И то, что в юности для тебя и твоих приятелей было просто игрой, даже безопасной и не нарушающей никакие законы, после взросления выглядит иначе, безобидные игры кажутся преступными, а друзья, помнить о которых ты вовсе не хотел бы, напротив, не желают тебя забывать.

А если эти друзья не остановились на играх, если их игры, те, в которые вы играли вместе, стали преступлениями?..

Тогда прошлое способно накрыть человека, словно огромная волна на пляже.

Конечно, единственный верный выход – честно рассказать обо всем. Но как быть, если эти признания причинят сильную боль любимой? Вот и приходится увиливать от одной за другой волн прошлого, накатывающих в самый неподходящий момент.

С Густавом Ларс познакомился лет восемь назад при своеобразных обстоятельствах. Пришлось одолжить ему денег, иначе парня просто сожрали бы кредиторы. С кредиторами, имеющими югославские имена и бандитский вид лучше не шутить.

Густав сумму вернул, обещал больше не связываться с опасными людьми, но Ларс сразу понял, что это вранье, не просто связался, но и деньги, чтобы вернуть долг ему, снова взял у бандитов.

– Сколько ты у них взял?

– Я вернул, спасибо тебе.

– Я спрашиваю: сколько ты взял сейчас, чтобы отдать долг мне? И под какие проценты.

Проценты были кабальными. Ларс вздохнул:

– Я дам тебе сейчас еще столько же, ты отдашь долг югославам и никогда больше не будешь у них брать. А мне вернешь, когда сможешь. Если, конечно, послушаешь мой совет и сумеешь выбраться.

– Под какие проценты ты даешь мне?

– Я не ростовщик и не наживаюсь на этом. Без процентов. Не скрою, для меня это заметная сумма, потерять ее будет тяжело, но если ты еще раз влезешь в долг, чтобы отдать мне, я деньги заберу и больше не дам. Понял? Я не спрашиваю, чем и как ты зарабатываешь, не хочу знать, но связываться с теми, кто обирает тебя до нитки, не советую.

Они остались приятелями, долг Густав вернул только через два года. В то, что он не связывался с наркоторговцами и прочей дрянью, Ларс не верил, но предпочитал об этом не думать. О том, чем Сьеберг зарабатывает, тоже.

Оказалось – зря, его связи привели к такой страшной смерти. Но Ларс не нянька и не способен воспитывать взрослого мужчину, который к тому же на пару лет старше.

Когда Густаву понравилась Фрида, сделал все, чтобы они познакомились, надеясь, что бывшая следователь строгая и сдержанная Фрида сумеет урезонить Густава. Потом переживал, потому что этот приятель увел разумную Фриду в такие дебри, что оставалось лишь покачать головой. Но Фрида сменила его на Магнуса, а Густав взялся за Бритт. Никакие возражения не принимались, любовь казалась вечной, и к изумлению друзей состоялась свадьба.

Что если его гибель результат такого жизненного поворота?

Густав не был юношеским прошлым Ларса и не тащил за собой грехи его молодости, но он словно олицетворял это прошлое.

Они вместе посещали закрытый клуб, в который Ларс свою дочь не пустил бы никогда. Но Ларс из праздного любопытства и отработки некоторых техник БДСМ, а Густав ради удовольствия, получаемого в роли Топа.

Опасное удовольствие, оно не для каждого, легко можно заиграться.

Ларс очень бережно приучал к БДСМ Линн, когда-то он обещал будущей жене (тогда никто не мог и помыслить о том, что они будут женаты), что превратит ее в ненасытную развратницу за закрытыми дверями. Он никогда не унижал Линн, никогда не переступал тонкую грань между удовольствием и болью, которая удовольствия уже не приносит. Предпочитал, чтобы и секс доставлял только радость, не был ни высокомерен, ни жесток, ни просто груб. В этом залог их с Линн совместной жизни, залог ее доверия, очень хрупкого из-за ее ревности.

Густав иной, он не считался с партнершами, используя женщин, как манекены, он способен не просто оскорбить, но и обращаться с подругой, как с рабыней (из-за этого ушла Фрида). Сьеберг словно олицетворял собой все, что было неприемлемо между Линн и Ларсом, и уже этим был для Ларса опасен.

Ларс не только не знал семью Густава, но и не имел понятия, существует ли таковая вообще. Густав темная лошадка, неизвестно чем спекулирующая, неизвестно на что живущая, неизвестно откуда взявшаяся. Зато теперь известно, чем кончившая.

Это Ларс настоял на брачном контракте Бритт и Густава, чтобы сберечь деньги Бритт, если вдруг окажется, что из своих у Густава одни долги. Казалось, Ларс прекрасно знает Густава, даже ничего не ведая о его прошлом. Просто люди такого сорта очень ярки, их нельзя не заметить и ни с кем не спутаешь.

Но первая же страница записей Густава показала, что Ларс не только ничего не знал о прошлом Густава, но и не подозревал, что за человек перед ним. Если верно, что характер человека формируется в его детстве, то каким же должен быть характер Сьеберга?

Чтобы прочитать остальное, Ларс поехал не домой, а в офис своей благотворительной организации, попросил секретаря никому не сообщать, что он здесь, и не беспокоить, пока сам не выйдет. А еще принести кофе, побольше и самого крепкого.

Перед Ларсом была почти готовая к публикации (если автор рассчитывал на это) автобиография. Может, это не Густава? Он писал о ком-то другом или это вообще не его рука? Тетрадь, похожая на блокнот, найдена в доме Густава, но это говорит только о том, что Густав, возможно, держал ее в руках. Возможно, принес в дом.

Возможно, читал, но что Сьеберг это написал, утверждать нельзя.

Значит, первый вывод: эта тетрадь может иметь какое-то отношение к дому Густава, но вовсе не обязательно к самому Густаву. Это литературно обработанные автобиографичные или выполненные в стиле автобиографии записи, повествующие о некоем мальчике, а потом юноше. Даже имени нет, везде только «я».

Ларс вспомнил, что у него есть текст, написанный рукой Густава, это какая-то анкета, где буквы печатные, а заявление от руки…

Секретарь нашла нужную бумагу быстро и принесла вместе с большой чашкой кофе и полным кофейником.

Поблагодарив, Ларс с трудом дождался, когда она выйдет, чтобы открыть папку и сравнить почерк с почерком из тетради.

Сомнений не было – одна и та же рука.

Но это все равно ничего не значило, возможно, Густав просто переписывал чей-то текст или все же пытался сочинять. А придумано хорошо…

В детстве я мечтал о мире, где людям разрешено улыбаться. Я знал, что такой мир существует, в нем жили некоторые мои товарищи по школе, в таком мире жили те, кто приезжал в Дундрет кататься на лыжах по склонам. Я лгу, никаких товарищей у меня в школе не было, просто не могло быть. С тех пор как мама снова вышла замуж и мы переехали в Галливаре, ни у кого из нас больше не было друзей – ни у меня, ни у Йена, ни у Сары… Потому что друзья это те, с кем ты общаешься не только на уроках, но и после них, с кем ходишь в кино или на лыжах, смотришь телевизор или играешь в компьютерные игры.

У нас с братом и сестрой таких возможностей не было. В доме не только компьютера, но и телевизора не имелось! Стиг Ольстен считал телевидение порождением Дьявола, журналов или газет отчим не выписывал, по радио слушал только религиозные программы.

Мы и до второго маминого замужества жили странно, отца я помню плохо, он умер, когда мне едва исполнилось пять, к тому же вечно отсутствовал дома – занимался охотой далеко на севере. Когда после особо долгой отлучки отец вернулся домой едва живым, мама ругалась, что он вовсе не на охоте пострадал, а из-за своего неуемного волокитства. Думаю, так и было, его просто избили до полусмерти из-за очередной совращенной девчонки, люди на севере суровы и меньше полагаются на правосудие, чем на собственные кулаки.

Отец несколько месяцев кашлял кровью, а однажды не проснулся.

Маму поддержала коммуна, а еще больше церковная община. Вот тогда и началась наша новая жизнь, которая с каждым днем становилась все более мрачной.

Следующие пару лет мы без конца молились о прощении, в том числе нашего беспутного, как говорила мама, отца. Я не понимал, почему нужно молиться о нем, если отец виноват, то пусть сам и расплачивается. Но мама твердила, что без наших молитв душа отца непременно попадет в ад.

– А если мы будем молиться, то в рай?

– Нет, конечно, нет! Никакими мольбами его душа в раю не окажется.

– Тогда зачем молиться?

– Пусть хотя бы в огне чистилища очистится.

К тому времени, когда я отправился в школу (пришлось подождать год, чтобы пойти вместе с Иеном, мама твердила, что младшему брату нужна защита), ежедневные молитвы, воскресные службы, посты и страх перед происками нечистой силы уже въелись в детское сознание.

Мне было семь, Саре десять, а Йену шесть, когда в нашей жизни появился Стиг Ольстен, вернее, он появился в маминой жизни, а для нас стал отчимом. Все вокруг мамы были убеждены, что ей одной с тремя детьми не справиться, хотя с нами и справляться нечего, тогда мы еще не бунтовали, даже я. Йен не бунтовал никогда.

Крепкий, уверенный в себе Ольстен казался маме каменной стеной, за которой она сможет спрятаться от жизни и тех самых козней Дьявола.

Спряталась, во всяком случае, от жизни. И окончательно спрятала нас. Если до тех пор у нас были бесконечные молебны, то теперь появилась такая вещь, как еженедельная порка. Отчим абсолютно уверен, что без порки раз в неделю мальчиков не воспитать. В школе быстро заметили, что в определенные дни мы не можем сидеть нормально и заинтересовались причиной. Не знаю, как отчиму удалось отвертеться, но с тех пор он порол нас по субботам и пообещал, что если мы пророним кому-то хоть слово, последует уже не просто порка, а настоящее снятие шкуры.

Я пытался протестовать, выясняя, за что получаю удары розгами, отчим находил причины – то недостаточно быстро встал утром, то плохо заправил постель, то невнятно прочитал молитву, то получил не ту отметку в школе… Йен вопросов не задавал, он просто терпел и все.

Перелистывая страницу за страницей, Ларс не мог поверить собственным глазам – Густав оказался вполне приличным писателем! Но с первых строчек у Ларса появилось подозрение, которое крепло с каждой фразой и каждым именем или названием, приводимым в тексте. Чтобы так описывать окрестности Галливаре, там нужно жить, чтобы столь прочувствованно рассказывать о страданиях во время порки и, главное, о психологических переживаниях из-за унижений, их нужно перенести. Неужели?..

Ларс гнал эту мысль от себя, но она возвращалась снова и снова.

Густав писал о себе, своем детстве и своих переживаниях!

Но это означало, что Ларс ничего не знал о приятеле, и не только Ларс – никто другой. Поверить, что это детство Густава Сьеберга, которого приятели знали как неисправимого бабника и любителя красивых женских тел, причем, тел обнаженных, завзятого БДСМ-щика, предпочитающего эстетские штучки, но при этом вполне способного не оставить на теле нижней ни сантиметра без синяка или кровоподтека, да мало ли чем известного в своем кругу, невозможно.

Густав менял женщин чаще, чем рубашки в своем нешуточном гардеробе. Развратив и превратив в послушную рабыню одну, он тут же принимался за другую. Даже делал предложение, но ни разу не доводил дело до свадьбы. Кроме последнего случая с Бритт. Может, в этом причина его гибели?

В мире все возможно.

Я ненавижу запах касторового масла и глицерина. Касторовое масло, наверное, терпеть не могут все, а вот глицерин многие любят, к тому же меня не раз уверяли, что глицерин запаха не имеет. Не имеет, но только если с ним ничего особенного не связано. У меня связано.

Отчим решил, что готовить розги зимой неудобно, и, вообще, розги это мелочь, для таких детей как я нужно нечто посерьезней. Пусть это будет стек. А стек это кожа, за которой нужно бережно ухаживать, чтобы не рассохлась, не задубела, оставалась мягкой и гибкой. Мягкая она вовсе не для того, чьей кожи касается, стек это больно, очень больно, даже если смазан глицерином.

Глицерином и касторовым маслом стеки смазывал я.

Вообще, я довольно быстро понял, что отчим относится к нам по-разному, мне доставалось куда больше, чем брату с сестрой, он считал, что это из-за моего бунтарского характера. Опуская на мою спину розгу или стек, отчим всегда приговаривал:

– Я отучу тебя бунтовать, маленький гаденыш! Ты разучишься смотреть волчонком!

Йен волчонком не смотрел, он смотрел затравленным щенком. Сара почему-то стала ото всех прятаться, даже от меня, хотя раньше мы вместе лазали по окрестностям, не обращая внимания на наказания от отчима.

Маме было не до нас, она родила одного за другим Курта, Маркуса, Карин и Биргит. Позже я понял, что были еще два выкидыша. И младшие сестренки тоже родились больными и прожили всего по полгода. Мама была беременной постоянно, за шесть лет шесть беременностей. Она выглядела плохо, болела и не вмешивалась ни в наше воспитание, ни в наше обучение, всем заправлял отчим.

Ларс читал, не отрываясь, с количеством перевернутых страниц росло его убеждение, что нужно найти родных Густава, именно там кроется тайна его смерти. Начинать надо от Галливаре. Если рассказ в тетради действительно о Густаве и его семье, то по описанию легко найти сам дом, а там и родственников.

Тетрадь заканчивалась каким-то странным намеком, у Ларса осталось ощущение, что семья в Галливаре больше не жила.

Вангер намерение одобрил:

– Знаешь, я чувствовал, что ты так поступишь. Тебе дать связь с тамошней полицией? Вдруг понадобится помощь?

– Дай чье-нибудь имя и номер телефона и предупреди, что я от тебя. Если и впрямь понадобится – обращусь, но нарочно дергать людей не буду, у всех дела и без наших розысков мальчиков, которые давно выросли.

Последняя неделя выдалась мрачно-суматошной. Конечно, все из-за убийства Густава и того, что за ним последовало.

А предыдущие? И те, что были перед ними?

Нет, те спокойные, слишком спокойные, все по заведенному порядку, все чинно и скучно. Секс дважды в неделю в миссионерской позиции с обязательным предохранением, мягкий поцелуй в лоб при расставании даже на пару часов и такой же при встрече…

А где же неистовство, с которого они начинали? Куда делись безумства с флоггерами в руках, колокольчиками в сосках и безостановочным сексом с одним оргазмом, перетекающим в другой?

Так ли давно Ларс соблазнял Линн, обучая ее искусству потакать себе в самых невероятных желаниях. Требования два: не скрывать своих желаний ни от себя, ни от него, и осуществлять их за закрытой дверью спальни. Развратницей вовсе не обязательно быть у всех на виду, достаточно собственной постели, но уж там стесняться или делать все по правилам запрещается!

Да и что такое правила? Кто их может устанавливать для тех, кто занимается любовью наедине?

Линн все понимала, подчинялась, участвовала в экспериментах, но всегда была ведомой, не проявляя инициативу. Лишь однажды, как выяснилось потом, намереваясь с Ларсом расстаться, она дала волю чувствам, сама практически изнасиловав будущего мужа. Какая же это была восхитительная ночь для обоих!

В остальное время Ларс придумывал и осуществлял, а Линн пряталась в своей раковине, норовя захлопнуть ее при первом же сомнении.

Сомнений было немало, ревнивая женщина все толковала не в пользу мужа, ему приходилось оправдываться и оправдываться. Да, он вынужден признать, что сам давал повод, но вовсе не собирался не только изменять жене, но и вообще смотреть на других, даже самых красивых и сексапильных. Ларс любил Линн, точно знал, что это взаимно, но он устал прилагать немыслимые усилия, чтобы не позволить ей свернуться как ежику в клубок и выставить колючки.

Очень хотелось раскрепостить жену, добиться, чтобы она не просто тихо стонала, скрывая удовольствие, но кричала, испытывая оргазм. Но дома, где за стенкой Осе и Свен и в своей кроватке спит маленькая Мари, это невозможно. Раньше для сумасшедшего секса была квартира на Эстермальмсгатан, но после того, как они едва не погибли в той квартире, спас Вангер, возвращаться туда не хотелось, и Ларс, несмотря на то что квартира была подарком деда, продал ее. Продана и квартира на Кунгсхольмене… В замок на острове они ни ногой уже давным-давно.

Ларс не раз подумывал купить какой-то уголок для безумств, однажды даже отправился смотреть такой, но надо же такому случиться, что хозяйкой уютной квартирки в районе Карлаплан оказалась его бывшая знакомая. Честно говоря, отношения с Эрикой выходили за рамки просто знакомства, у них бывал весьма впечатляющий секс, но только секс, не более того. Эрика ничего не забыла и вовсю старалась вернуть давно прерванные отношения в прежнее русло. Она изыскивала способ остаться с Ларсом наедине хоть десяток секунд и умудрилась в качестве напоминания о прежних забавах засунуть ему в карман свои крошечные кружевные трусики.

На свое счастье Ларс обнаружил «подарок» раньше, чем его увидела Линн. Встреча с Эрикой всколыхнула воспоминания, но не о самой Эрике, а о прежних отношениях с женой и мысли о том, как повысить их градус.

И вот сейчас они остались в квартире на Библиотексгатан одни. Пожить бы вволю, но Ларсу нужно уезжать, чтобы разыскать родственников Густава. Как воспримет это Линн, если она вообще все, что как-то умаляет внимание мужа, принимает с обидой? Как сказать, что он уезжает, когда появились все условия для того, чтобы не вылезать из постели несколько дней?

Ларс купил вино, сыр к нему, фрукты, подумав, добавил коробку конфет, упаковка которых просто кричала о любви. Конечно, винный погреб остался в замке, туда надо плыть либо яхтой, которая стояла на приколе, либо катером. Он вдруг решил, когда все вернутся из Швейцарии, устроить роскошный вечер именно в замке, попросив Свена приготовить его знаменитые блюда – фазанью грудку, оленину под белым вином и паштет. Впрочем, они с Осе освоили еще много что. У Осе и Свена своеобразное кулинарное соревнование, из-за которого очень трудно удержаться и не растолстеть.

Переступив порог дома, он почувствовал умопомрачительный запах, доносившийся из кухни.

– Ларс, это ты? – донесся голос Линн.

– А ты ждала кого-то другого? Ждешь гостей?

– Нет, тебя.

– Но ты же что-то готовишь?

Линн постаралась спрятать улыбку:

– Я не могу побаловать мужа деликатесами? Минутку, я только поставлю кое-что в духовку.

В столовой накрыт стол на двоих, свечи. Значит, Линн тоже настроена на романтический лад. Это замечательно.

Но ужин начался несколько иначе. Просто зайдя в кухню, чтобы отдать сыр и фрукты, Ларс замер, уставившись на жену. Она одета вполне буднично в джинсы и тонкий свитер, но чуть приглядевшись, Ларс понял, что под свитером ничего нет. Это необычно для Линн, она любительница упаковывать свое тело в разные защитные чехлы, как он называл нижнее белье.

Чтобы убедиться, что прав, подошел ближе, Линн подняла глаза:

– Что?

Она протирала бокалы для вина.

Сомнений быть не могло, крупная грудь жены выдавала свою обнаженность под свитером выступающими сосками, в которые вставлены колечки пирсинга! Пирсинг ей когда-то сделал Ларс, не сам, конечно, но договорился с мастером и отвез туда Линн.

Ларс подошел сзади, руки нырнули под ткань свитера, стиснули грудь, пальцы затеребили колечки со вставленными в них крошечными мечами. Это их старые украшения, Ларс выбирал их еще в Замке, когда соблазнял Линн, не помышляя не то что жениться, но и пробыть с ней долго.

– Не отвлекайся.

Разве она могла не отвлекаться, если его руки, потискав грудь, спустились вниз к поясу джинсов, и через пару секунд пришлось переступать через упавшие брюки, оставаясь ниже пояса голышом.

– Хорошая девочка, – пробормотал Ларс, покусывая ее ухо.

– А почему ты одет?

– Меня никто не раздевает…

– Сейчас это исправим.

Перебрались в столовую, где Линн также ловко освободила от футболки и брюк мужа, Ларс остался в боксерках, а она сама в свитерке. Он потянул свитерок вверх, но не снял полностью, оставив на плечах, руках и голове.

– Постой-ка так. Не опускай руки.

Поиграл языком с колечками пирсинга, от чего у Линн сбилось дыхание, стиснул ягодицы. Она не видела, что происходит, только улавливала, что Ларс что-то сделал у входа в комнату. Что именно, стало ясно, когда он подвел жену к дверному проему.

Там над дверью висел крюк для качелей Мари. Когда-то на таком же висели ее собственные детские качели, теперь Свен прикрепил новый. Ларс перекинул через крюк полотенце, дав его концы в поднятые вверх руки Линн:

– Сможешь удержаться?

– Да.

Это было выше, чем стоять на цыпочках, но Ларс на то и рассчитывал. Он подхватил жену за бедра, понуждая обнять себя ногами.

Линн и забыла каким может быть секс на весу. Она беспомощна, потому что нет точки опоры, пришлось полностью довериться рукам мужа, подчиниться его ритму.

К утру Ларс решился и объявил:

– Линн, я уеду на несколько дней. А ты бы лучше увезла Бритт в Швейцарию к Осе и Свену.

Это хорошая идея – увезти Бритт подальше от места трагедии, но Линн рассчитывала, что они сделают это вместе с Ларсом. К тому же Бритт дала согласие пожить у друзей в Осло.

– Куда ты собрался?

– Попытаюсь найти семью Густава, его мать и братьев. Только Бритт пока ничего не говори, не хочу раньше времени травмировать.

– Ты подозреваешь что-то нехорошее?

– Нет, но, кажется, жизнь Густава вовсе не была безоблачной до Стокгольма.

Ларс не стал ничего говорить об откровениях, прочитанных в тетради, он и сам не был до конца уверен, что это о Густаве, слишком разителен контраст между баловнем судьбы сибаритом Сьебергом в Стокгольме и мальчиком Густавом, который жил на страницах тетради. Для себя Ларс решил, что если написанное правда, обязательно расскажет Бритт и привезет ее на север.

– Так где ты будешь искать?

– В… – Ларс явно притормозил на мгновение, но почти сразу продолжил: —… Галливаре.

Женщина хороша собой. Нет, не красива, но ухожена, из тех, у кого не бывает заусенцев на руках, пятнышек на лице или давно нестриженных волос. У таких даже растрепанность создана долгими стараниями стилиста.

Умело подведенные глаза, красивый контур губ, мраморная кожа, но при этом ногти коротко острижены, за линией природного роста ногтя оставлена узенькая полоска, и лак на них бесцветный. Вероятно, врач или медсестра. Александр (в действительности его звали Мамору, что соответствовало значению европейского имени – «защитник») скосил глаза на туфли, убедился, что они ручной работы, и решил, что врач, медсестре не под силу такие траты.

И все равно он не понимал, чем заказчицу заинтересовал сеанс шибари, который Мамору проводил для нее лично. Деньги заплачены такие, которые не всегда получишь при выступлении перед целым залом, причем, вручены наличными толстой пачкой перед самим сеансом. Приходилось отрабатывать.

Женщина, назвавшая себя Лисбет, наблюдала. Спокойно, равнодушно… В ее взгляде не было интереса, а на лице за последние четверть часа не дрогнул ни один мускул ни когда он показывал варианты предстоящей связки на рисунках, ни потом, когда начал опутывать модель веревками.

Тэншими, как и работавший с ее телом Мамору, старалась отвлечься от пристального взгляда, но это плохо получалось. А когда внимание рассеянно, благодатное ощущение беспомощности от причиненного неудобства смазывается, на передний план выходят отрицательные эмоции. В таком случае модель напрягается и связка не получается такой, какой хотелось бы, не говоря уже об обоюдном удовольствии.

Мастер тоже чувствовал дискомфорт. Мамору редко работал на публику, вообще ему больше нравилось создавать шедевры, наслаждаясь тишиной наедине с моделью. Тэншими идеально подходила для такой работы, она умела углубиться в ощущения, была послушной в его руках, как мягкая глина. Конечно, мрамор в отличие от глины вечен, но от него надо откалывать куски, а это совершенно не подходило мастеру. Он предпочитал прелесть неуловимого мгновения, а не спокойствие неподвижной горы. Впрочем, разве великая Фудзияма была спокойной? Она тоже каждое мгновение иная.

Обычно работа шла неспешно. Мамору придумывал новую композицию, тщательно все зарисовывал, изображая с разных сторон, потом они обсуждали задумку с Тэншими, что-то меняли, он рисовал снова, снова обсуждали, в том числе последовательность плетения узлов. И только когда все было ясно, приступали к самой работе.

Связанную Тэншими (это всегда было так красиво!) Мамору фотографировал и отправлял снимки в соответствующие журналы. Публикации приносили неплохой доход во всем мире, не только в Японии, еще немало любителей тонкой красоты.

Иногда он проводил мастер-класс ограниченному кругу учеников, каждый из которых мог похвастаться собственными разработками во много крат сложней «Кабанчика».

Главное в шибари – эстетика, а значит, отклик модели и зрителей, если таковые присутствуют.

Зрительница присутствовала, но никакого отклика Мамору не чувствовал.

Затягивая очередной узел на теле девушки, мастер поинтересовался:

– Мадам не интересно?

– Не понимаю смысла во всех этих веревках и узлах. Проще застегнуть ремни.

Мастера покоробил такой подход, но не в его правилах демонстрировать свои мысли.

Женщина поинтересовалась:

– Модель получает удовольствие?

Мамору слегка поклонился, его лицо, как и лицо собеседницы, не выражало ничего, черные глаза в узких прорезях век спокойно разглядывали женщину.

– Смысл шибари в эстетике. Это красиво – связывать прекрасное тело. Нежная кожа и грубые веревки, кошачья гибкость и ограниченность движения, горячая чувственность и вынужденная покорность – разве в таком контрасте нет своей прелести?

– Что испытывает девушка?

– Вы можете сами спросить Тэншими, хотя она не говорит по-английски. Кстати, ее имя означает покорность.

Женщина встала, подошла к связанной и подвешенной девушке и, заглянув в лицо, поинтересовалась:

– Ну, и что же?

Тэншими улыбнулась:

– Благодарность к мастеру и смирение.

Женщина отвела в сторону длинный мундштук, в котором слабо дымилась тонкая черная сигарета, распространявшая по помещению изысканный сладковатый запах, и покачала головой:

– Мне нужно не это.

– А что же интересно мадам?

Женщина сделала мастеру шибари знак, что тот может освободить модель, и проронила, выходя из комнаты:

– Я жду вас в машине.

Водитель открыл Мамору заднюю дверь машины, а сам остался стоять, внимательно следя за улицей.

Женщина не стала вести долгие разговоры, просто протянула мастеру папку, в которой находились несколько снимков, явно скачанных из Интернета с каких-то сайтов для любителей БДСМ:

– Что-то вот такое. Модель должна быть связана так, чтобы была доступна для мужчины.

– Задача открыть гениталии?

– Именно. При этом она должна остаться соблазнительной и брать ее должно быть удобно.

– Мои модели не согласятся на это, они не занимаются сексом с клиентами, – брезгливо поморщился Мамору.

– Модели будут мои, и это не секс, а настоящее изнасилование. В жесткой, извращенной форме с элементами садизма. Называйте вещи своими именами. Девушкам должно быть больно, очень больно.

– Я не буду заниматься этим!

Женщина усмехнулась:

– Неужели вы думаете, что я пришла с таким предложением, не имея козырей в руках? – Она протянула мастеру другую папку. Едва открыв ее, Мамору тут же захлопнул.

– Откуда это у вас?

Женщина, казалось, не услышала вопрос, она усмехнулась, глядя в окно в другую сторону.

– Вы не будете ничего делать с моделями сами, лишь придумаете связки и научите моих людей. Можете даже самого себя убедить, что всего лишь учили этих недотеп-европейцев красиво вязать узлы. Такая возможность избежать ответственности вам подойдет?

– Зачем вам это?

Она кивнула на пластиковую папку:

– Я же не спрашиваю, зачем вот это вам. Когда вы сможете приступить к обучению?

– Я могу отказаться?

– Нет. Как и пойти в полицию или проболтаться кому-то. Впрочем, вы не слишком разговорчивы. Вы обречены быть сговорчивым, это залог вашей жизни и жизни вашей дочери.

– Если я научу ваших людей нескольким связкам, вы гарантируете, что забудете мое имя?

Женщина пожала плечами:

– Разве можно хоть что-то гарантировать в этом мире? Сделайте с десяток интересных схем, и я надолго оставлю вас в покое.

Голова мастера покорно склонилась, что ему еще оставалось делать?

– Только не вздумайте сбежать или наделать глупостей. А чтобы этого не случилось, вы пока поживете у нас. Кристофер вас проводит. Своим людям скажете, что просто неделю будете давать платные уроки. Заплачу хорошо.

Глядя вслед ее машине, мастер думал о том, что не сумел избежать применения своего таланта в интересах насильников. Всю жизнь он стремился к эстетичности каждого действия, каждого движения, потому его связки были красивы, но безопасны, прочны, но легко переносились моделями. Он не затягивал корсет на груди до ее посинения, не привязывал конечности так, чтобы модель потом долго не могла двигаться. Мамору сам делал красивые татуировки и связывал девушек с учетом этих картинок на спинах, бедрах или ягодицах моделей.

Но теперь ему предстояло забыть о красоте и придумать, как обездвижить женские тела, чтобы ими воспользовались, как скотиной.

Мамору мог бы бежать, исчезнуть, зря эта женщина решила, что ее мордовороты-охранники способны удержать мастера, он умеет не только связывать, но и бить ребром ладони так, чтобы человек оставался обездвиженным надолго, несмотря на свой возраст, умеет бегать по стенам не хуже Джеки Чана, многое умеет. Но она все рассчитала точно: спасшись сам, Мамору погубит свою дочь, а потому он забудет об умении бить ребром ладони и будет учить садистов доставлять мучения, вернее, связывать девушек, чтобы им доставляли мучения.

Следовало ожидать, что его знаниями когда-нибудь воспользуются люди с нехорошими намерениями. Мамору понял, что никогда уже не сможет проводить уроки мастерства, вести занятия в школе, участвовать в показательных выступлениях. Он больше не мастер шибари, а преступник. Вот она расплата за совершенное давным-давно…

Мамору умел принимать жизнь такой, какая есть. Нет, он не мирился, но предпочитал не тратить энергию на борьбу с неизбежным. Только европейский писатель мог создать образ Дон-Кихота, борющегося с ветряными мельницами, в его мире такого посчитали бы идиотом. Разве не умней сначала выяснить, что за противник перед тобой и только потом доставать меч?

Но сейчас Мамору выяснить не мог, он вынужден подчиняться. Противник явно сильней и это не ветряная мельница. Мастеру даже в голову не приходило осудить женщину за ее «бизнес», хотя он прекрасно понимал, какого рода этот бизнес. Сейчас она просто враг, перед которым нужно отступить, не ввязываясь в бой, если хочешь остаться живым. А Мамору очень хотел, не ради себя – ради дочери.

Женщине нужны десять позиций довольно простых связок, представляющих женское тело в особенно сексуальных позах? Она их получит, а потом Мамору исчезнет, сумеет спрятать дочь и никто не сможет их найти. Мастер решил, что не будет учить этих варваров, ничего не смыслящих в красоте, настоящему шибари, нет, он просто научит придавать женским телам сексуальные позы.

Такое решение заметно успокоило.

Мастер вернулся в комнату, где Тэншими уже привела себя в порядок. На ходу достал деньги из бумажника, протянул девушке:

– Возьми две недели отпуска. Отдохни как следует. У нас потом будет много работы.

– А вы?

– Мне нужно провести курс практических занятий. Не показывать красоту шибари, а научить приемам. Не хочу использовать твое тело. Потом позвоню, будем работать дальше.

Их окликнул один из оставшихся молодых людей крепкого телосложения:

– Эй, вы долго еще миловаться будете?

Мамору понял, что допустил ошибку, ведь они с Тэншими разговаривали по-японски, мало ли что придет в голову этому мордовороту?

– Я сказал Тэншими, что у нее отпуск на две недели. Надеюсь, мы справимся за это время?

Охранник кивнул:

– Надеюсь.

Ничего особенного изобретать не пришлось, именно таких связок среди простейших немало. Мастерам интересней, когда связка сложная, с множеством узлов и деталей. Просто связать, чтобы выпятились ягодицы или оказались раздвинуты ноги может и начинающий, что, кстати, они и делают. Мастер получает удовольствие от самого процесса, как и модель.

Если у учеников будет плохо получаться работа с веревками, их следует заменить черными ремнями, для таких как эти большой разницы не будет, все стерпят.

Для эстетики Мамору добавил бамбуковые палки, придумал, как расположить ремни и застежки, чтобы те указывали путь к запретным местам на теле женщины, но не давили на лимфатические узлы, отметил места, где можно приклеить одноразовые тэту и… даже остался доволен своей работой.

Поделиться бы с Тэншими, он всегда рассказывал любимой модели о своих выдумках, заражая и ее энтузиазмом, но охранники отобрали телефон, обещая вернуть, когда все закончится. Перед этим, чтобы за него не волновались, приказали Мамору позвонить всем, кого может обеспокоить его отсутствие, и сообщить о двухнедельной работе в удаленном доступе.

Мамору приказ возмутил, но выхода все равно не было, он позвонил.

Приведенные вечером красотки довольно упитаны, во всяком случае, по сравнению с изящными моделями самого Мамору. Это явно девушки по вызову, и смущало их только само связывание, но никак не то, что произойдет после.

Двое крепких молодых людей, чьим рукам предстояло перенять часть его умений, не слишком переживали по поводу причинения боли моделям. Пришлось прикрикнуть:

– Нельзя протаскивать веревку по телу, это больно!

Ученик усмехнулся:

– Потерпит, ей заплатили.

Мамору набрал воздух в легкие, чтобы выругаться, но сказал иное:

– Кожу испортишь! Будут некрасивые рубцы.

Теперь возмутилась девушка:

– Эй, мы так не договаривались!

– Ладно тебе, не ободрал же. Все в порядке.

Вообще-то, Мамору поразило то, что молодчики вязали узлы умело, они явно занимались шибару, легко понимали схемы и не задавали лишних вопросов. Откуда же тогда жестокость по отношению к моделям? БДСМ вообще и шибари особенно берегут модель, тот, кто берет в руки веревку, плеть или еще что-то, что может причинить боль, должен быть крайне осторожен.

– Вас научили вязать узлы, но неужели вас не научили правилу не причинять боль ради боли?

– Научили, – рассмеялся Карл, – но не всем.

Помня, что для заказчицы важнее всего сексуальность позы и доступность определенных участков тела модели, Мамору именно это и поставил во главу угла. При этом он учитывал нежелание тех, кому давал уроки аккуратно работать с веревками. Пришлось, где только возможно, веревки заменить ремнями, чтобы долго не возиться и быстро расстегнуть в случае необходимости.

Заказчикам не нужна высокая эстетика, им нужен быстрый результат и минимум работы. Женские тела, оплетенные черными ремнями вместо веревки, производили нужное впечатление, задумка Мамору парням понравилась:

– Так даже лучше.

Главные элементы: согнутые в коленях ноги, перехваченные ремнями у щиколоток и на уровне икр. Их легко развести в стороны и закрепить в таком положении, используя просто кресло или стул. Тогда все, что женщины обычно прячут от мужских нескромных взоров, оказывается на виду и доступно.

Связывать руки за спиной лучше не в вывернутом положении, а сложенными друг на друга от локтя до запястья, так они меньше затекут.

– За руки не подвешивать, без надлежащего навыка можно просто вывихнуть суставы. Вниз головой тоже, не успеете вовремя освободить, может случиться беда.

– А как же подвешивать?! Они в подвешенном виде очень беспомощные.

– Подвешивать, только оплетя грудь и плечевой пояс. А лучше никак, и без того достаточно разных поз.

Он показывал.

Связывал две небольшие деревянные плашки косым крестом, укладывал на перекрестье свернутый шарф, ставил перед сооружением на колени девушку, пристраивая ее шею на импровизированную подушечку из шарфа, руки скреплял за спиной, ноги подтягивал и тоже закреплял согнутыми в коленях. Тело оказывалось в положении раком с подпоркой. Весьма эффектно и эффективно.

В той же позе на коленях и с головой на косом кресте на ноги чуть выше щиколоток укладывал бамбуковую палку, пристегивал к ней щиколотки, отводил руки девушки назад и прикреплял к палке запястья.

Сам мастер предпочел бы соски привязать тонкими веревочками к колышкам, его новые ученики сделали проще – прикрепили зажимы с колокольчиками или грузиками.

Вообще, они оказались с фантазией. Петер придумал не связывать руки сзади, а развести вперед и в стороны, чтобы прикрепить к месту упора креста.

Когда Мамору показал, как поставить красотку перед небольшой стойкой для порки, Карл тут же позу усовершенствовал. Девушку перегнули через стойку, вынудив встать вниз головой, ноги закрепили ремнями на уровне щиколоток, коленей и бедер, к ним же пристегнули плечи и руки, оказавшиеся по другую сторону стойки, голову по настоянию мастера оставили свободной, чтобы модель могла ее поднять.

– Что надо! – объявил Карл.

Мамору подумал, что каждому нужно свое…

Показывал самые простые и подходящие для них позы – руки завести под колени, запястья скрепить и соединить со связанными щиколотками, чтобы модель даже случайно не смогла ударить ногами.

Спустив трусики до колен, прикрепить их карабином к ошейнику, ноги поневоле окажутся притянуты к голове, запястья при этом прикрепить к щиколоткам. Этот вариант парням очень понравился – быстро и эффектно.

Мамору показывал и показывал, внушая себе, что это вовсе не шибари, что эта глупость не имеет к его мастерству никакого отношения. Ученики смотрели, повторяли сами, щелкали мобильниками, запечатлевая позы с разных сторон.

После сеанса одна из девушек подошла к Мамору вплотную и потерлась о его плечо голой грудью, промурлыкав:

– А мне понравилось… свяжете еще?

– Нет! – отрезал мастер. – Завтра будут другие модели.

Девушка, обидевшись, отошла, а к Мамору шагнул сегодняшний ученик:

– Кто это тебе сказал, что моделей заменят?

– Нельзя так часто подвергать девушек сильным физическим воздействиям и эмоциям. Это опасно. – Мамору с трудом сдерживался.

– Ты кого жалеешь, их? Они отработанный материал. К тому же видели не такое… Она же сказала, что понравилось.

Мамору просто покоробило отношение к моделям, как к скотине, а к самому шибари, как к средству обездвиживания этой скотины.

Чтобы успокоиться, снова сел за рисунки и придумал еще несколько схем, но не для своих тюремщиков, а для себя и Тэншими. А потом нарисовал еще несколько красивых татуировок со значением.

Это было творчество, а оно всегда помогало восстановить душевные силы.

Модели на следующий день действительно были те же. Они выглядели слегка помятыми, вымученно улыбались и были попросту сонными. Очень трудно работать, когда от модели нет отклика, когда она просто подчиняется, но еще хуже, когда вялая. Ни один мастер такого делать не будет.

Но Мамору не позволили увильнуть:

– Плевать, сонные они или нет. Ты показывай, как связывать.

Он показывал. Просто технику, о какой эстетике в таких условиях могла идти речь? Но ученикам и даже самим моделям нравилось, одним вид, который приобретали фигуры девушек, вторым то, что с ними делали в процессе связывания и после. Понятно, что, заполучив совершенно беспомощную красотку, ученики Мамору не упускали возможности обработать ее «для проверки удобства», как сказал один из них.

В очередной раз глядя, как пристраивается к связанной девушке тот, которого называли Петером, Мамору поморщился: едва ли бедолагам позволят вернуться к той жизни, которая была до прихода сюда, слишком много они видели и знают.

От этой мысли стало не по себе. А ему самому? А Тэншими?

– Я должен позвонить. Совершенно забыл еще об одном друге, который действительно может забить тревогу, если я не позвоню.

– Давай телефон своего друга, мы перезвоним.

– Нет, он должен услышать мой голос, иначе запаникует.

– Хорошо, ты будешь говорить, но наберу я и со своего.

Что-то в голове и тоне охранника Мамору не понравилось совсем, он упрямо мотнул головой:

– Я что в тюрьме или под замком?

Тот удивился:

– Конечно. Так ты будешь звонить?

– Вас не учили быть вежливыми со старшими?

– Чего?

– Например, обращаться к людям на вы?

Охранник усмехнулся:

– Я обращаюсь, но не ко всем. Будем звонить?

– Да.

Мамору продиктовал по памяти телефон Тэншими, надеясь, что сумеет предупредить ее по-японски, чтобы поскорей уезжала.

Набрав номер на клавиатуре, охранник расхохотался:

– Своей сучке позвонить решил? Зачем? Она занята…

– Что?! Чем?

– Доставляет удовольствие богатеньким. Красивая девочка и терпеливая. На нее большой спрос. Ее вчера связали твоим способом, подвесили, так пятерых легко выдержала, ни слезинки не проронила.

Мамору даже не задумался над тем, что делает, ладонь правой руки резким движением перебила кадык говорившему, он захрипел и повалился с широко раскрытыми глазами, хватая ртом воздух.

Мастер умел многое, он мог перебить шею, поломать кости, сломать позвоночник врагу, но не мог поймать на лету пулю, как показывают в фильмах. Пуля слишком быстра и смертельно опасна для того, в кого попадает.

Следом за убитым охранником упал и Мамору.

Жизнь медленно утекала из тела мастера, потому он слышал, как завизжала одна из подопытных красоток, а следом матерился Карл:

– Ты… что сделал?!

– Нужно было ждать, пока он перебьет горло всем по очереди?

– Ладно, Карл, успокойся, – заступился за охранника Петер, – основному мы научились, а схем у него осталось вон сколько. Сами справимся.

В угасающем сознании Мамору вяло протекла мысль, что плодами его творчества воспользуются недостойные люди…

Это было последнее, что он подумал.

Через пару часов они объяснялись уже с хозяйкой. Оправдания были такими же: мастер стал неуправляем, жалел девок, пытался позвонить, а потом и вовсе напал на Саймона, убив его. Невелика потеря, оставленных схем достаточно, чтобы работать самостоятельно.

– Мы со всем справимся, а он уже надоел со своими соплями.

– С чем?

– Все время требовал поберечь девок, им же больно, мол.

– От связывания больно?

– Нет, веревку нужно протягивать осторожно, чтобы кожу не портила, обращаться бережно…

Женщина сидела, покусывая губу и задумчиво глядя перед собой, потом кивнула:

– Это используйте в работе.

– Что «это»?

– Будете обращаться осторожно, чтобы клиент оценил хрупкость женского тела, а потом путь рвет его на части.

Петер только недоверчиво хмыкнул:

– Правда же попортятся.

– Это не девушки по вызову, они не должны работать годами. Это особо дорогой случай, потому и тэту будем делать, чтобы выглядело шикарно. Поняли? И вас в порядок придется привести.

– В чем? – недоверчиво покосился теперь уже Карл.

– Маникюр, хорошая стрижка, массаж и прочее.

– В маске же не видно.

– Чего не видно, заусенцев на твоих пальцах? Или того, что ты вчера не принимал душ? Будете работать только с этими девушками, а значит, с дорогими клиентами, потому никакого пива или простых девок!

– А тэту кто делать будет?

– Есть у меня мастер, но вас это не касается. – Женщина затянулась, выпустила колечко дыма и сделала знак, чтобы парни удалились.

Петер все же добавил:

– Просто у меня есть знакомый, классно и тэту, и пирсинг, и прочие штучки делает.

Последовал знак вернуться.

– Что за мастер? Ширпотреб?

– Нет, он дорогой. У него свой салон.

– Такие меня не интересуют.

– Работает легально, но еще больше нелегально. За деньги что угодно и кому угодно сделает и вопросов не задаст.

– Хорошо, покажешь. Как его зовут, возможно, я тоже знаю?

– Николас, – вздохнул Петер, прекрасно понимая, что теперь хозяйка сможет найти мастера и сама, и его собственные услуги больше не понадобятся.

Она рассмеялась:

– Нет, не знаю. Покажешь.

Глядя вслед ушедшему Петеру, женщина усмехнулась. Даже если бы этот Николас был ее собственным соседом, связываться с мастером лично не стала никогда, это опасно. Недаром она живет в одном городе, легальный бизнес держит в другом, а нелегальный… о, этот бизнес по всей Европе и щупальца протянул даже в Азию и Африку.

При этом одна из ее групп не подозревает о другой, помощники не знают ни ее настоящего имени, ни того, под каким именем она известна остальным, ни того, как она в действительности выглядит. Доходило до нелепостей, когда одна группировка предлагала уничтожить другую, считая их конкурентами. Тогда Лисбет (так ее называли только здесь, а еще Марианной, Этель, Лорен, Кристи и Линдой) поделила сферы влияния между ними, чтобы свои же не сталкивались. Теперь каждая занимается отдельным направлением, и интересы не пересекаются. Если появляется конкурент, то Лисбет (Марианна, Этель… Линда) находит способ насолить этому наглецу, используя всю мощь.

Она ни за что не справилась бы в одиночку, каждым направлением бизнеса заведовали умнейшие и сильнейшие (а еще очень жестокие) люди, женщина просто координировала работу и определяла ближайшие перспективы.

Существовали всего несколько человек, знавших, кто она в действительности, но и они не ведали масштабов деятельности многоликого чудовища. Догадаться могла только одна – владелица крошечной гостиницы, где и происходило преображение, все номера гостиницы, которых только семь, занимали женщины, очень разные женщины… Эти постоялицы никогда не бывали дома одновременно, хотя свет там горел каждый вечер, включался, когда становилось темно, выключался в полночь, в ванных лилась вода… Если бы кто-то поинтересовался гостиницей, то создалось впечатление, что там живут привидения семи женщин.

Однако владелицу это нисколько не смущало, она приветствовала входившую даму, прощалась с уходившей, вызывала такси или машину по специальному номеру телефона, желала доброго утра или покойной ночи и молчала.

Шесть образов чудовища пока надежно укрывали Лисбет (придется называть ее так) от внимания полиции и конкурентов тоже. Никому не приходило в голову, что громаднейшим преступным синдикатом руководит женщина просто потому, что никто не подозревал, что это синдикат, а не отдельные преступные группировки.

Существовал и седьмой образ, но был совсем неизвестен членам синдиката. Встретив хозяйку в таком виде, даже ближайшие помощники не узнали, но она не рисковала показываться даже умеющим держать язык за зубами.

В голливудских фильмах глав мафиозных групп после «Крестного отца» изображают не иначе как отцами многочисленных семейств, чада которых сначала не желают идти по пути предка, а потом значительно превосходят его в жестокости, либо как мрачных одиноких личностей, ведущих исключительно ночной образ жизни при свете тусклых ламп и в окружении дюжих тупоголовых охранников.

Однако стоит герою или героине вступить в неравную схватку с десятком таких до зубов вооруженных лбов, как это неравенство вдруг оказывается не в пользу охраны. Мрачные мачо стоят и ждут, когда же их ухлопают, поднимая руку с пистолетом только после того, как героиня уже произведет два десятка выстрелов (кстати, не из мощного 20-тизарядного «бизона», а из дамского браунинга, легко помещающегося в крошечном клатче, а потому имеющего в магазине всего 7 пуль).

После смертельных ранений тренированные тела падают на землю как спелые плоды с дерева и ловко откатываются в сторону, укрываясь от пуль за чем угодно, вплоть до тушки собственного хозяина.

Но Лисбет не имела охраны не потому, что не желала оплачивать бесполезных идиотов, несколько мордоворотов были и у нее тоже, но они понятия не имели, кого охраняют. Женщина вполне резонно считала, что лучшая охрана не бесполезная вооруженная толпа без интеллекта (где найти умных людей, готовых подставлять себя под пули даже за деньги?), а скрытность. Вернее, найти-то можно, но если охранник умен, то он сумеет вычислить и ее саму, а это опасней любого нападения. Поэтому Лисбет держала при себе пару тупиц с мускулами и часто их меняла. Отставленные ничего никому рассказать не могли.

Вообще-то, одного водителя и одного открывающего двери хватало. Одно дело, когда за улицей следит всего лишь водитель, но совсем иное если у входа выстраивается шеренга, призванная от чего-то защитить (как можно защитить от пули киллера?). Это сразу привлекает внимание и усиливает опасность.

Нет, Лисбет защищалась методом хамелеона – меняя окрас так часто, как это необходимо. Но главное – она никогда не общалась с членами своих группировок и не знакомила их между собой. Меньше знают – дольше живут. Связь с каждой группой осуществлялась через одного человека, и оборвать ее могла любая мелочь.

Но Лисбет это не смущало, такое уже бывало, она теряла связь с группой, та становилась мало управляема, и группу приходилось уничтожать, подставляя либо конкурентам, либо полиции. Жестоко? Конечно, но разве может существовать дело, подобное тому, каким занималась Лисбет, без жестокости?

Ее мало волновал моральный аспект деятельности, и даже доходы не очень, важней было чувствовать себя пауком в центре огромной паутины, причем так, что никто не догадывался, что это за паутина и что она в центре. Если бы спросили любого из ее связных кто она такая, сказал бы, что тоже связная, выполняющая надзор за их группой.

Лисбет охраняли не вооруженные до зубов и тренированные тупицы, а ее собственная хитрость, и эта охрана куда толковей. Лучше не перестрелять врагов, а сделать так, чтобы враги не догадались, что уничтожать нужно именно тебя. Лисбет это удавалось.

Встреча с мастером Мамору – редкий случай, когда она сама решила посмотреть на человека, которого привлекала. Это означало, что смертный приговор ему подписан, только исполнение отсрочено. Конечно, сам мастер об этом не должен догадаться.

А с Николасом, делающем великолепные тэту и оригинальный пирсинг Лисбет встречаться не будет, исчезновение мастера тэту, известного в Стокгольме, привлечет ненужное внимание. И без известных мастеров найдется кому разрисовать спины и задницы девушек. И вообще, она едва ли станет прибегать к качественным тэту, это стоит дорого, татуировку трудно и долго удалять, она слишком приметна, к тому же требует немало времени на само заживление, а это ненужный расход.

Нет, достаточно одноразовых. Пусть пользуются девушками со смываемыми татуировками, только нужно позаботиться об их качестве, закреплять, чтобы не слезала клочьями прямо во время свидания.

Размышлять о Мамору или делающем татуировки Николасе Лисбет некогда, внимания требовало другое направление.

Из-за резвости полиции она вынуждена перевести из Стокгольма забор донорских органов. Впрочем, это следовало сделать давно, слишком опасно долго оставаться на одном месте, покупка больших запасов донорской крови уже привлекла внимание любопытных. Хорошо, что эти любознательные пошли по ложному следу, но береженного бог бережет, Лисбет предпочла сменить место действия. Конечно, это новые вложения и новые хлопоты, но лучше потратиться и подсуетиться, чем сидеть в наручниках перед судьей.

Ее помощники люди толковые, они согласились не рисковать и покинуть ставший негостеприимным Стокгольм. К тому же на юге Италии климат лучше…

Новая клиника уже начала работать, врачи те же, материал поставляют из соседней Албании, а откуда в саму Албанию, ее не интересовало, главное, чтобы нужные органы были здоровы.

Лорен (так ее звали в этой группе) предстояло решить несколько вопросов на месте, для этого пришлось отправиться в Италию. Она никогда не добиралась сразу до места, брала билет до суматошного Неаполя, там пересаживалась на машину и ехала через Бари, хотя в Бари свой аэропорт. Ни к чему рисковать.

У Неаполя есть один огромный минус – здесь вечные, неисправимые, неуничтожимые, немыслимые пробки. Машины не столько движутся, сколько сигналят и стоят. Решив в следующий раз выбрать другой аэропорт, например, Бриндизи, Лорен постаралась отключиться от звука автомобильных клаксонов (итальянцы просто не способны спокойно стоять в пробках, они убеждены, что автомобильные гудки или выкрики ускорят движение) и занялась изучением материалов, которые захватила с собой. Удивительно, но они ни в какой мере не касались ее подпольного бизнеса, это были научные работы, посвященные необычным способам повышения потенции – методики африканских племен, американских аборигенов, китайские, тибетские и прочее.

Вопросы клиники решены оперативно, и теперь это заведение ее присутствия долго не потребует. Самого присутствия и не заметили. Выглядело это как визит дамы для консультации по поводу возможной операции. Не договорились? Что ж, бывает, не все, кто приезжает в клинику, непременно ложатся под нож.

Если кто-то и отметил блондинку средних лет, то едва ли запомнил ее.

Лорен уже возвращалась обратно, когда их машину остановили полицейские.

Представившись, солидный карабинер, на котором форма грозила лопнуть по швам, если съест лишнюю порцию спагетти, поинтересовался:

– Мадам, извините, откуда и куда вы едете?

Вот когда Лорен порадовалась собственной предусмотрительности, недаром они давали объявления в газетах об открывающейся клинике.

– Прочитала о возможностях пластической хирургии в этом госпитале, но, – Лорен развела руками, – они оказались бессильны против моего недуга. А что случилось?

– Будьте осторожны, мы ищем сбежавшего из-под стражи преступника.

– Спасибо, что предупредили, ни за что не подвезу незнакомца. А он не может быть как вы в форме?

Полицейский сделал страшные глаза, почесал затылок и посоветовал:

– А вы никого не подвозите.

Горячо поблагодарив, Лорен кивнула водителю:

– Поехали скорей, пока нас не захватили в заложники.

Меньше всего Лорен была склонна бояться каких-то беглых преступников. В жизни хватало других страхов. Женщина прекрасно разбиралась в людях и уже поняла, что никакого преступника нет, ищут пропавшего два дня назад юношу. И что за юноша тоже знала, именно по этому поводу и состоялась встреча в клинике. Им было категорически запрещено пользоваться местным материалом, но юноша оказался невольным свидетелем закрытого действия, и тем самым подписал себе смертный приговор.

Ничего, через пару дней родные получат от него письмо из Франции с извинениями и обещанием впредь ставить родственников в известность, прежде чем садиться в проезжающую машину. А еще с надеждой наладить новую жизнь на новом месте со своей новой девушкой и навещать родню во время отпуска.

Конечно, выход был найден, но такое не должно повторяться. Стоит полиции всего раз что-то заподозрить, и лавину не остановить. Считается, что продажная полиция может прикрыть все. Прежде всего, она прикроет саму клинику, но не потому что откажется закрывать глаза на делишки, просто будет тянуть и тянуть деньги без конца, сделав работу нерентабельной. Ничего нет дороже продажных чиновников и полицейских.

Лорен вздохнула: работать становилось все тяжелей. Она торговала людьми уже десяток лет, когда начинала, был сплошной поток красоток из Восточной Европы, их выманивали из дома за смешные деньги и не менее смешные посулы, лишали документов и возможности сбежать, и делали, что хотели. Но теперь восточно-европейское направление просело, там завелись свои умники, не желающие работать на западных хозяев и жадные до денег, брать у них материал было просто опасно, могли подставить.

Лорен знала, что ее «коллеги» рисковали и частенько прогорали. Борьба, например, шведов, с проституцией сильно осложняла добывание живого товара на территории страны. Конечно, они немало отбирали среди тех, кто приехал в Швецию добровольно в надежде вовсе не на работу в секс-услугах, но не так давно и это направление сильно пощипали.

Нет, не так. Понимая, что слишком многое известно слишком многим, Кристи (для этих она была Кристиной) сама предприняла ряд шагов, уничтожая своих же людей. Это случилось как раз тогда, когда одна группа взялась за другую, считая тех конкурентами. Хорошенько все обдумав, Кристи решила, что это к лучшему и позволила одним уничтожить других, а потом полиции уничтожить еще одну группу.

Конечно, это потеря людей и доходов, но доходы и без того были большими, а люди стали опасны, поскольку занялись личными проблемами. Убедившись, что болтать лишнее просто некому, а интерес полиции не ослабевает, она закрыла ставшее опасным направление, отложив его возобновление до лучших времен. В конце концов, в таком бизнесе, как торговля людьми, есть много возможностей, нужно только все тщательно готовить, не стоять на месте и зря не рисковать.

Кристи-Лорен-Лисбет досадовала на охранников, убивших Мамору, но не очень жалела самого мастера. Понятно, что его ничто другое не ждало бы, однако можно еще пользоваться услугами японца эстета.

Но что сделано, то сделано, Лисбет, как и Мамору, старалась не тратить энергию на пустые переживания. Главное, что он успел научить приемам, нарисовать схемы, и что от его трупа сумели избавиться без проблем.

С ним была красивая девчонка, и Лисбет пока не решила, что с ней делать. Пока приказала использовать как очень дорогую шлюшку, но как долго можно будет держать в секрете девушку с азиатской внешностью и татуировкой дракона во всю спину, которую не сведешь? Даже мулатки менее заметны. Если бы эта Тэншими добровольно согласилась работать, то могла бы приносить огромные деньги. Хотя и в таком случае ее долго не используешь, так что конец один – последовать за своим глупым учителем.

Красивый материал не желал быть просто материалом, не желал оказывать сексуальные услуги, терпеть боль и умирать, отдавая свои органы нуждающимся богачам. Конечно, она не ждала ничего другого, но относилась к своим жертвам только как к биологическому материалу.

У мастера Мамору симпатичная модель по имени Тэншими. Не то чтобы красотка из красоток, да и фигуры бывают аппетитней, но что-то в ней такое, от чего у мужчин эрекция наступает после второго ее взгляда. Появляется желание сначала бережно подхватить на руки, унести в постель, а потом затрахать до полусмерти.

Почему-то чувствовалось, что за внешней нежной покорностью скрывается такое умение достичь оргазма и довести до него мужчину, какое опытным проституткам не снилось. Это срабатывало как пусковой крючок, равнодушных не оставалось.

Энди уже потирал руки, представляя, сколько крон и евро принесет эта малышка. Требовалось только придумать, как ее эффектней подать. У Мамору было немало фотографий с Тэншими, обнаженной, часто с бесстыдно раздвинутыми ногами, выпяченной грудью, на сосках которой грузики, даже с вибратором или грубыми мужскими руками, проделывающими нечто с ее нежным телом. При этом даже в таком виде она оставалась непостижимо невинной.

Разглядывая снимки, Энди пытался понять, как это удается? Тэншими голая, стройное тело покрыто большой татуировкой, изображающей двух драконов, переплетенных между собой. Все на виду, руки (явно самого Мамору) мнут грудь, треплют соски, раздвигают не только ноги, но и то, что между ними… Она выглядит девочкой, попавшей в лапы чудовищу, вот-вот и погибнет из-за его похоти. Удивительно, но на весьма откровенных фотографиях, при всей их непристойности даже делающая минет Тэншими равно смотрелась целомудренно.

Вот она шеей на косом кресте, как демонстрировал им Мамору на других девушках, руки за спиной, ноги связаны, сзади торчит хвост вибратора, а во рту чей-то (наверняка скромника Мамору) член. Если эти снимки показать состоятельному клиенту, сойдет с ума и заплатит любые деньги, только чтобы член был его… Энди вздохнул – он и сам бы заплатил. Но, вспомнив, что сможет воспользоваться девчонкой в качестве бонуса, повеселел.

По тому, как прятал Мамору эти снимки, и тому, что они лежали отдельно от фотографий с демонстрационным связыванием, было ясно, что это не совсем шибари, скорее эротика, сделанная для себя.

Мастер показывал, что может сделать с девушкой не только веревками, но и просто руками или вибратором. И это было весьма поучительно.

Энди обратил внимание, что, несмотря на пристрастие Мамору к старинным техникам и ритуалам, ему вовсе не чужды современные девайсы. Иногда Тэншими связана ремнями, во рту нормальный шарик-кляп красной или черной кожи, ошейник и наручники тоже не позапрошлого века. И вибраторы… Правда, на многих снимках вместо привычного вибратора длинная резная бамбуковая палка с каким-то утолщением на конце.

Пытаясь разглядеть, что это такое, Энди заметил интересную особенность. Да, это аналог страпона, но и он, и вибратор если использовались, то всегда в анальное отверстие и никогда во влагалище. Берег он ее, что ли?

Внимательно просмотрел все фотографии, получил подтверждение своей догадке. Забавно – творить с девушкой такое, но при этом не лезть внутрь. Девственница она, что ли? Но это втройне поднимает девчонке цену, за первый раз можно запросить немалые деньги.

Энди почувствовал, как вспотели ладони. Пока никто не догадался, он мог воспользоваться открытием сам, и сам получить удовольствие, не отдавая никому. А деньги?.. Они все равно достанутся не Энди, а Лисбет. Обойдется, у нее и без того много.

У Лисбет перед Энди должок из тех, которые очень трудно отдать. Черную работу она делать не любит, всегда за нее выполняет кто-то. Вот и в этот раз то, за что можно загреметь пожизненно, досталось им с Нильсом, конечно, по приказу Лисбет. Вот стерва! Не получит она дополнительные деньги за девственность японки.

Решившись воспользоваться своим положением (прекрасно ведь понимал, что последует, если Лисбет узнает, но крепло желание поступить вопреки собственным страхам), он приказал привести Тэншими в комнату с приспособлениями.

Но в душе шевельнулось опасение, что Лисбет узнает о том, что японка нетронута, но Энди постарался убедить себя, что даже в этом случае опасности нет, он мог просто не догадываться об этом. Кому пришло бы в голову ожидать девственности от такой красотки модели?

Девушка не боялась наготы, но не желала оголяться перед чужим. Уговаривать Энди не собирался, он просто показал фотографию понравившейся ему позы, ткнул пальцем:

– Так!

Она спокойно покачала головой, отказываясь, словно понимала, что ни бить, ни насиловать он ее не сможет, слишком ценный товар. А Энди вдруг стало все равно, сильная мужская рука схватила роскошные черные волосы модели, запрокинула голову назад.

– Так! Если не сделаешь – отдам тебя всем парням, чтобы затрахали до смерти.

Она не понимала по-английски, а уж по-шведски тем более, но по самому тону осознала угрозу. В черных глазах блеснуло черное же пламя. Однако Энди не испугался, просто перекинул ее через стойку головой вниз, уже не жалея, одной рукой прижал спину, другой сорвал шелковый халатик. Она попыталась ударить ногой, но борьба была недолгой, просто Энди знал, как причинить боль, не оставляя следов, и как справиться со строптивой девушкой, не первая…

Через минуту она стояла со сцепленными ногами и руками, перевалившись через стойку, с кляпом во рту, открытая любым его действиям. Черные волосы волной спадали на пол, закрывая бледное лицо и горящие ненавистью глаза.

Энди замер, прикидывая, что же теперь с ней делать, и невольно залюбовавшись результатом своей работы. Прилично получилось, а уж учитывая брыкающуюся модель, вообще классно. И смотрится хорошо.

Погладил небольшие, но аппетитно округлые ягодицы, сжал, борясь с желанием впиться так, чтобы побелели суставы. Высоченные каблуки босоножек поднимали ее нижнюю часть на нужную высоту, стояла удобно, грех не воспользоваться. Любые девушки, с которыми они работали, почувствовав прикосновения рук Энди и зная его мужскую мощь, давно бы уже млели от предвкушения, а эта все брыкалась, пытаясь даже в таком положении увильнуть от его пальцев.

Энди почувствовал азарт охотника, он наслаждался ее беспомощностью и своей властью – водил пальцем по попке, опускался к влагалищу, касался клитора, заставляя ее напрягаться и ерзать, проводил по самому краешку входа в запретную щелку, снова возвращался к попке.

Потом прикрепил к соскам грузики потяжелей, было видно, что ей больно, девушка отворачивала голову, чтобы не увидел выступивших на глазах слез. Энди уже понял, что сделает все, что пожелает, даже если Лисбет строго спросит за такую вольность.

Взял крем, обильно смазал палец и затолкал его в заднее отверстие. Девушка снова напряглась, но поделать ничего не смогла. Энди добавил крема, но не ради нее – ради себя, чтобы скользило легче, внутри у нее было тесно и горячо.

Пошло хорошо, хотя она все равно застонала от боли, ее мучитель мог похвастать своим орудием, слишком большим для любых отверстий. Теперь он стискивал половинки, не задумываясь, что может оставить следы пальцев, естество брало верх и требовало активных движений. Орудовал сильно и долго, не позволяя себе кончить слишком быстро, зато рычал, когда это произошло, от души.

Сделав дело, повалился на нее сверху, несколько мгновений просто стоял, стиснув грудь и чувствуя, как дрожит ее тело.

Но обойтись только анальным сексом не удалось. Отдохнув, поменял ей положение так, чтобы больше не стояла вниз головой, но все равно оставалась беспомощной и открытой. Аппетитные округлые ягодицы сплошь покрывала цветная татуировка. Энди вдруг пришло в голову, что даже если девушку выпороть, то следы не будут заметны. Упускать такую возможность он не собирался.

Тэншими вздрагивала от каждого удара, видно вовсе не была мазохисткой, либо не получала никакого удовольствия от причиняемой им боли. Зато Энди получал! Он порол вдохновенно. Парень умел пользоваться флоггером, как надо, кожа бедной девушки явно горела огнем, она тихонько стонала, из глаз текли слезы.

Исхлестав зад Тэншими, Энди был уже готов оставить ее в покое, но новая волна эрекции сделала свое черное дело, оказавшись близко от девушки, он, не задумываясь, вонзил копье туда, куда и следовало с самого начала. Даже кляп не смог скрыть ее крик, хотя, конечно, приглушил.

Когда все закончилось, Тэншими безжизненно висела на перекладине, слезы капали на пол. Немного придя в себя, Энди довольно усмехнулся: девочка оказалась что надо. Она не участвовала в сексе, поскольку была связана и беспомощна, но удовольствие своей нетронутостью доставила.

Освободив несчастную от ремней, Энди поднял ее, накинул на плечи халатик:

– Хорошая девочка… Иди, вымойся.

Это было невиданной похвалой избалованного проститутками парня, но Тэншими не оценила. Ее взгляд оказался полон такой ненависти, что Энди даже отшатнулся.

Эту девку никогда не приручишь, так и будет смотреть зверем. Больно он ей сделал!.. А без боли в первый раз вообще не бывает. Нужно отдать ее клиентам без запросов, чтобы почувствовала разницу между его и их обращением.

Отправив Тэншими в ее комнату, Энди задумался над тем, как скрыть свой поступок. Он не боялся осуждения Лисбет, им разрешалось пользоваться девушками, которые работали с клиентами, это было своеобразным бонусом, а по поводу девственности можно сказать, что и не подозревал. Как может быть девственной та, чьи изображения демонстрируют все, что другие женщины скрывают?

Об оправдании Энди не помышлял, как и о том, что лишил девушку ее сокровища. Он думал только о том, как поскорей и ловчей подсунуть Тэншими богатому клиенту.

В ход пошли фотографии, сделанные Мамору, очень красивые и сексуальные снимки, от которых у кого угодно член дыбом встанет. В том числе и фотография с минетом. Энди больше не трогал Тэншими, но не потому, что не хотел, он бы не прочь повторить и не раз все сначала, просто кое-что случилось.

В Стокгольме Лисбет ждало неприятное известие. Тэншими вопреки своему имени, означавшему, в том числе покорность, взбунтовалась и даже нанесла физический ущерб клиенту. О моральном и говорить не стоило.

– Что там случилось?

– Посмотри сама. – Энди кивнул на экран ноутбука, где демонстрировалась запись первого и последнего сеанса Тэншими в качестве девушки по вызову.

Лисбет всегда изумляла наивность клиентов. Они считали, что если встречаются с девками не в борделе, а где-то в приватных условиях, то видеозаписи можно не опасаться. Неужели непонятно, что проститутку не привезут туда, где не подготовлено? А если так, что мешает поместить глазок камеры прямо над кроватью?

На экране здоровенный мужик с пивным брюхом раздевался. Он был большим аккуратистом в том, что касалось костюма, – повесил на плечики пиджак, сложил брюки, поверх галстук…

Лисбет отметила наличие галстука, многие ли его носят каждый день?

Боров уже стоял в носках и боксерских трусах, расстегивая рукава рубашки, когда дверь открылась и в комнату буквально влетела японка. Было понятно, что ее втолкнули.

Пару мгновений они просто глядели друг на друга.

Теперь экран монитора разделился, демонстрируя комнату сразу с четырех позиций. Лисбет увеличила то изображение, где видно обоих. На лице мужчины отразилось предвкушение удовольствия, он был доволен предоставленным материалом. А вот у девушки почему-то мелькнула надежда.

Лисбет только успела удивиться глупости модели мастера Мамору, как та бросилась к клиенту с умоляющим видом, горячо лепеча что-то по-японски. Перевода не требовалось, явно доказывала, что она «не такая» и просила помочь уйти отсюда или найти ее друга мастера Мамору. Услышав имя Мамору, Лисбет нахмурилась, не следовало, чтобы она произносила какие-то имена, мало ли что…

Помощник обнадежил:

– Он ничего никому не скажет.

– Это почему?

– В случившемся есть его вина.

Сначала клиент замер от неожиданности, видно его никогда никто не умолял, тем более так горячо. Но потом стал терять терпение. Заплатив огромные деньги, он желал получить настоящий товар, а не ноющую красотку.

Было заметно, что он колеблется, не понимая, чего же хочет Тэншими. Может, у этих японок так и положено? Конечно, у них и чайная церемония длится полдня, но нельзя ли поскорей, сколько можно ныть, пора приступать к действию более приятному.

Он попытался показать Тэншими, что пора раздеваться, та отрицательно замотала головой. Клиент сам взялся за симпатичное, похожее на детское платьице, в которое нарядили Тэншими, Лисбет даже подумала, что сама девушка похожа в нем на ребенка или игрушку.

И тут произошло неожиданное. Стоило мужчине потянуть платье вверх, чтобы оголить бедра девушки, как он получил такой отпор, какого не ожидал!

Пару мгновений клиент ошарашенно смотрел на свои пострадавшие руки, а потом взревел:

– Я за тебя заплатил, шлюха!

Ответный удар буквально сбил Тэншими с ног, но девушка быстро вскочила и закричала что-то, явно угрожая мужчине. Она набросилась, барабаня кулачками по его телу и лицу. Сначала это выглядело даже смешно – маленькая, худенькая Тэншими наскакивала на огромного борова, все ее атаки разбивались о его тушу, словно волны о гранит.

Но вот она взвизгнула и влепила клиенту такую затрещину, что на шее остались следы, а потом попросту укусила его за предплечье до крови. Малышка решила не отдавать свое тело на поругание этому борову дешево. Почувствовав боль и увидев свою кровь, мужчина взревел.

Лисбет, наблюдавшая сцену на экране, в ужасе поежилась. Конечно, гостиница лишь числилась таковой, но в ней все же бывали постояльцы, к тому же в соседних номерах могли услышать и прибежать на помощь или наоборот, удрать, не заплатив.

Никто не прибежал, даже если услышали.

А клиент расправился со строптивой девушкой по-своему, ударил ее еще раз, явно лишив сознания, и потащил в постель. Возбуждение достигло того уровня, когда о безопасности, тем более шлюхи, не думают.

Тэншими, очнувшись, сопротивлялась так, словно ее лишали жизни! Силы были неравны, огромная туша попросту придавила бедную девушку, раззадорившись, мужчина исполнял на ней одному ему ведомый танец. Лисбет смотрела, застыв, она, кажется, уже понимала, чем все закончится.

Клиент не понимал, он выложился полностью, и кончил нескоро. Последний могучий рык свидетельствовал об огромном удовольствии. Повалившись на жертву без сил, мужчина некоторое время лежал, отдуваясь и довольно похрюкивая. Но потом стало доходить и до него. Тэншими лежала слишком спокойно, ее глаза смотрели… вернее, они больше не смотрели!

– Эй-эй! Ты чего это? Эй!

Он тормошил и тормошил застывшую девушку, а потом, поняв, что та мертва, зачем-то обмотался полотенцем и выскочил вон.

Маленькая Тэншими осталась лежать на постели распятой в луже крови.

Лисбет выключила ноутбук.

– Когда это произошло?

Энди посмотрел на часы.

– Два часа назад.

– Какого черта ты повел ее работать, если она еще не готова?!

– Он случайно увидел снимок. Уперся, мол, хочу эту и никакую другую!

– В нашей работе случайностей не бывает. По крайней мере, дважды не бывает. Где он мог увидеть снимок?

– Диана готовила для стилистов. Всем сказано, что это для актерского кастинга. И ему также сказано, мол, и по-шведски не говорит, и по-английски тоже. Но он уперся: дам любые деньги, но хочу ее!

– Диана слышала весь этот разговор?

– Обижаешь… Я увел его к себе, а Диане сказал, что посоветовал выбросить роман с моделью из головы.

– Деньги вернули?

– Нет, он умолял только об одном – чтобы его не сдавали полиции.

Лисбет вздохнула, теперь придется общаться с клиентом. Это против правил, ни один клиент не слышал ее имени и не видел лица. Даже под макияжем и даже под париком. А теперь правило придется нарушить, нужно как-то убедить клиента, чтобы тот не подавал заявление в полицию.

Мать всегда твердила ей, что большие провалы начинаются с маленького нарушения жестких правил. Но выбора не было.

– Где он сейчас?

– Спит.

– Спит?

– Да, я сделал вид, что живу в соседнем номере, первым пришел на помощь на его вопли, увел к себе, напоил до безобразия.

– Труп где?

– Увезли. Как привезли, так и увезли – никто не увидел.

– Будем надеяться, – вздохнула Лисбет. Сколько бы ни спал клиент, когда-нибудь он проснется. Если, конечно, не отправить следом за его жертвой…

– А чтобы он усомнился в произошедшем, мы перенесли в этот номер его вещи, сложили также, помяли простыни и бросили деталь женского нижнего белья, чьи-то трусики, которые были в стирке в прачечной.

Лисбет хмыкнула. Молодец! Пожалуй, Энди единственный, с кем она могла бы работать. Конечно, его звали не Энди, Лисбет знала настоящее имя, и он был одним из очень немногих, кто знал ее настоящее имя и облик.

– А этот номер, – Энди кивнул на экран монитора, – уже переделывают. Убрали камеры и сейчас поселят пожилую пару.

– Он точно спит?

– Да, проспит еще пару часов, а когда проснется, обнаружит себя без трусов, пьяным и без дамы.

– Пойдем.

– Зачем он тебе? – нахмурился Энди.

– Посмотришь.

Толстяк действительно спал, вольно раскинув свои телеса на помятой постели. Лисбет брезгливо поморщилась, потом хмыкнула, достала из сумочки помаду, жирно подвела губы и приложилась сначала к рубашке героя, потом к его лбу, а потом этой же помадой написала на зеркале в ванной: «Дорогой, ты был бесподобен!» Ненужный риск, но бывали минуты, когда и ей хотелось рискнуть.

Энди потянул за руку:

– Пойдем, достаточно уже. Могут увидеть.

– Все вымыли?

– Все.

– Диану убрать немедленно, ты в офисе не появляйся. Даже если он проспится и решит сдаться полиции, ничто не должно подтвердить его слова.

Поздно вечером Энди получил эсэмэску с одним-единственным словом: «Жду». Это означало, что через час он должен быть в условленном месте.

Он сидел перед телевизором, уставившись на экран и держа банку пива на вытянутой руке, но так и забыв открыть ее. Вызов мог означать одно: у Лисбет не все в порядке, вернее, у них не все в порядке. Неужели этот идиот все же отправился в полицию? И что там сказал, что кого-то задавил своей тушей во сне?

Если честно, то сердце ныло от мрачного предчувствия. Неужели что-то упустили? Пока одевался, спускался к машине, ехал на место встречи, все вспоминал, где мог что-то упустить. Нет, все сделано хорошо, настолько хорошо, что Лисбет даже похвалила, несмотря на первоначальный прокол.

Ее фигуру заметил не сразу, Лисбет стояла, одетая в темную курточку и черные джинсы в тени большого дерева. Остановился совсем рядом, чтобы поскорей села. Она скользнула в салон, осторожно прикрывая за собой дверь, и тут Энди словно током ударило: они забыли о маленькой камере за боковым светильником! Забыли потому, что та не работала, но сама камера осталась! Лоб покрыла испарина, неужели Лисбет об этом узнала? Но как?!

Работавший в номере парень о существовании Лисбет не знал и вообще не ведал о том, для кого и почему эти камеры устанавливает. Ему было сказано, что ревнивая жена хочет застукать супруга, зная, что тот встречается с любовницей именно в этом номере, заказала установку камер. Муж разоблачен, все нужно срочно убрать. Парень работал нелегально, приходил и уходил через черный вход, вычислить его невозможно. И все же…

Лисбет здесь, значит, что-то случилось. Спроса за сеанс с Тэншими Энди не боялся совсем, это была его вотчина, он имел право трахнуть любую. Диану убрали тоже чисто, проблем не будет… Что же еще?

Они отъехали подальше, женщина вдруг попросила:

– Останови.

Как он мог пропустить это мгновение?! Только потому, что мысли заняты другим. Энди не услышал ее движение, только почувствовал холодный металл, приложенный к затылку. Знал, что Лисбет не передумает, не промахнется, и все же попытался урезонить:

– Тебе же больше некому доверять, кроме меня.

Пистолет с глушителем, хлопок слабый, да и кто услышит, если в морозную ночь улицы пусты?

– Я доверяю только себе…

Темная фигура скользнула из машины, тихонько прикрыв за собой дверь, и растворилась в тени деревьев. Почти сразу послышался всплеск от упавшего в воду предмета, не очень большого, но тяжелого.

Через полминуты по мосту уже шла женщина в светлой куртке и такой же шапочке. Она явно спешила, но это неудивительно, сильно похолодало, и вообще гулять посреди ночи даже в Стокгольме не слишком приятно. И все же женщина остановилась, присела, чтобы перевязать шнурки у кроссовок, если бы кто-то наблюдал, то снова услышал всплеск, но вокруг никого, в морозную ночь люди предпочитают спать в своих постелях, а не присматривать за одиноко гуляющими женщинами.

Лисбет могла вздохнуть спокойно. Она избавилась от Энди, кстати, единственного связующего звена ее с группой, работавшей с девушками по вызову. Потом по частям выбросила пистолет, чтобы не смогли достать весь сразу, также по частям утопила телефон Энди и следом свой телефон, по которому с ним связывалась. Теперь если вопросы и возникнут, то все они будут адресованы мертвому Энди.

Энди и вся группа для нее больше не существовали, значит, не существовала и сама Лисбет. Остались пять других ипостасей. Потеря доходов, людей, налаженных связей и бизнеса? Конечно, но лучше так, чем видеть небо сквозь окошко тюремной камеры всю оставшуюся жизнь.

Лисбет вполне способна не только как ящерица отбросить хвост, чтобы спастись, но и как лиса отгрызть собственную лапу. Жизнь дороже.

Однажды она вовремя отказалась от очень доходного дела – снафф-видео. Полиция зависла в полуметре от настоящих виновников, уничтожила многих из тех, кого Лисбет намеревалась уничтожить сама. Если бы тогда не бросила, сейчас лежала на дне Меларена или на тюремной кровати.

Бросить вообще все? Исчезнуть, раствориться, уехать далеко… Денег достаточно, чтобы вольно прожить не одну жизнь. Что будет с теми, кого она бросит? Ей все равно.

Но остался должок – еще два человека, которые знают ее настоящее имя и которые не простят ей Энди. Значит, прежде чем она исчезнет, эти двое последуют за Энди. Но они не должны догадаться, что час пробил, потому Лисбет, вернее, теперь Марианна-Этель-Кристи-Лорен-Линда будет существовать, постепенно разбираясь с одной проблемой за другой.

Кроме девочек по вызову и клиники в Италии у нее есть наркотики, оружие, нелегалы и контрабанда лекарственных препаратов, конечно, запрещенных. Так много у одной женщины? Нет, она просто во главе, а работают помощники. Что будет, если она вдруг исчезнет? Ничего, ведь каждое звено способно существовать само по себе, они даже не сообразят, что у всех сразу исчезла хозяйка. Когда поймут, она будет далеко.

Кстати, не стоит забирать все деньги, нужно вывести только свою часть, потому, что преступный мир воровства у своих не прощает. Если не хочешь, чтобы тебя вычислила не полиция, а бывшие подельники, не воруй, скромно забери свое и, никого не обижая, исчезни. Она так и поступит, оставит налаженные связи, организованные поставки, деньги, базу… – все оставит и уйдет. Конечно, бывших не бывает, но ее не в чем укорить и некому.

Будет некому, если она разберется с теми двумя…

По ночному холодному Стокгольму спешила женщина в двухцветной куртке (одна сторона темная, вторая светлая), такой же шапочке, и никому не пришло бы в голову, что это глава огромнейшего преступного синдиката. Да и как, если даже сами члены синдиката не ведали, что они члены, а не отдельные группировки с разными женщинами во главе?

Она уже очень многим принесла беду. Скольким еще принесет? Скольких убьет либо руками своих помощников, либо собственными?

Чужие тайны опасны

Ларс уехал на север в Галливаре, Фрида с Бритт собирались отбыть в Осло. Линн не хотелось оставаться одной, она решила улететь в Швейцарию и ждать Ларса там. Бабушка сама справится с Амандой Джонсон, им будет что обсудить и осудить.

Но сначала нужно выполнить поручение Бритт.

Эта небольшая услуга изменила в жизни Линн многое, если не все…

– Линн, это Ларс выронил? – Подруга протягивала Линн какой-то листок.

– Да, наверное.

Линн взяла листок, чтобы выбросить его в корзину, но что-то заставило прочитать адрес: «Ане Гриммер. Боден, Гренсваген…» Почему Боден, ведь Ларс сказал, что едет в Галливаре? Собственно, ей все равно, но Линн вспомнила, что Ларс странно запнулся перед словом Галливаре. Кто такая Ане Гриммер? Если это родственница Густава, то зачем скрывать?

Стало не по себе, у мужа снова какие-то тайны от нее. Неужели все началось сначала?

Нет, не стоит подозревать Ларса ни в чем дурном! Нужно прекратить думать об этой Ане Гриммер и о поездке Ларса в Боден. А еще действительно увезти Бритт в Швейцарию, а не в Осло с его Садом людей. Там всем будет лучше – и Бритт, и маленькой Мари, и самой Линн тоже.

Но Бритт решила иначе, она захотела побывать именно в Саду людей, чтобы самой оценить достоинства сотен скульптур обнаженных людей. Линн ревниво доказывала, что красоты швейцарских озер не идут ни в какое сравнение с грубыми фигурами, вырубленными из камня.

Бритт обещала быстро убедиться в этом самой и потом отправиться в Швейцарию. А еще успокаивала подругу:

– Линн, ты не беспокойся, в доме все вымыли, я договаривалась с клининговой компанией, но не хочется оставлять личную мелочь.

– Думаешь продать дом?

– Пока не знаю, я не нашла документы на дом, может, предстоит их восстанавливать. Терпеть не могу эту бумажную волокиту. Просто не могу там появляться, так и кажется, что слышу крик ужаса и боли.

Линн осторожно покосилась на подругу, неужели Даг прав и Бритт действительно что-то знает, но скрывает?

– Ты слышала крик ужаса?

Подруга помотала головой:

– Нет, в этом себя и виню. Понимаешь, я не могла не слышать, но работал фен, вентиляция… Потому сейчас и кажется, что слышу. Даже феном боюсь пользоваться, все время сквозь его шум чудится голос Густава.

Это была правда, Бритт и впрямь после гибели мужа не пользовалась феном и принимала душ наспех, о ванне речи вообще не шло.

– Хорошо, я схожу. Что сделать с вещами?

– Просто сложи все в коробки, я не смогу ничем пользоваться, не по себе. Может, когда-нибудь потом…

Если честно, Линн тоже не по себе от этого поручения. Жаль, что Фриды снова нет в Стокгольме, сходили бы вместе. Но сама Линн намеревалась через день уехать в Швейцарию, а потому выбора не было.

В конце октября в Стокгольме темнеет рано, обычно уже дуют холодные влажные ветра, и пасмурных дней не меньше, чем солнечных. Ехать в дом, где произошло убийство, в темноте не хотелось, Линн отправилась туда с утра, надеясь быстро со всем разделаться и вернуться до сумерек.

Дом, обычно ярко освещенный (ни Густав, ни тем более Бритт не любили экономию), теперь стоял темный, впечатление усиливали низко висящие с самого утра дождевые тучи. Линн поспешила включить освещение хотя бы на крыльце.

– Все в порядке… – внушала она себе, – там все вымыли, вычистили… а приведений вообще не бывает…

Открыв дверь, на мгновение замерла, собираясь с духом. Да что за нелепица! Взрослая современная женщина боится войти в дом, где несколько дней назад было совершено убийство. А как же Фрида, она ведь и не такое видела?

Линн сделала глубокий вход, но, взявшись за ручку двери, буквально подскочила от голоса сзади.

– Хозяев нет дома.

Это соседка слева, вечно сующая нос не в свои дела и подглядывающая.

– Здравствуйте. Я знаю о хозяевах. – У Линн не было ни малейшего желания обсуждать с не в меру любопытной дамой трагедию Сьебергов.

Но та не успокоилась:

– А вы кто?

– А вы? – задала Линн встречный вопрос, хотя прекрасно знала кто перед ней. Впрочем, как и соседка.

– Я тут живу! – В голосе дамы зазвучали требовательные нотки.

– Тут? – удивилась Линн, кивая на вход в дом.

– Нет, по соседству.

Линн очень хотелось посоветовать туда и отправиться, но подумала, что женщина наверняка сообщит в полицию и тогда придется объясняться уже со стражами порядка. Пришлось удовлетворить любопытство так и стрелявшей глазами дамы, которая как могла заглядывала в приоткрытую дверь.

– Хозяйка дома моя подруга, она попросила забрать вещи.

И вдруг подумала, что присутствие этой курицы в доме снимет напряжение. В конце концов, она даже поможет собрать вещи.

– Вы мне не поможете?

– Я?! – ужаснулась соседка, готовая ретироваться, но почти сразу сообразила, что другой возможности сунуть нос в дом у нее может и не появиться. – Не знаю, нужно спросить мужа.

Видимо, осознав, насколько нелепо звучит такое оправдание, тут же уточнила:

– Спрошу, нет ли у нас мешков или коробок, вам же понадобятся?

Линн только подивилась практичности любопытной дамы, особенно на фоне ее собственной забывчивости – о коробках и мешках даже не подумала.

– Да, хорошо бы сразу уложить все. Я-то думала лишь собрать, чтобы потом увезти. Спасибо, что подсказали.

Дама вошла в дом вместе с Линн, напрочь забыв о том, что намеревалась о чем-то спрашивать супруга. Она оглядывалась так, словно за каждой дверью, каждым диваном или креслом ее мог поджидать убийца, чтобы искромсать, залив все кровью, и была немало разочарована, не увидев этих самых потеков на полу, брызг на стенах, следов пуль или топора на мебели. Все чисто, запах свежий, беспорядка нет, трупов тоже.

– Здесь поработала клининговая компания, все вычистили, – объяснила Линн, сразу умерив пыл соседки. – Так вы найдете коробки и мешки? Я оплачу их стоимость.

– Да, поищу, – без особого энтузиазма пообещала соседка. Линн поняла, что за коробками нужно ехать самой.

Но она решила сначала снести вниз все вещи, рассортировать их, а потом съездить за тарой.

Через полчаса, когда внизу в холле образовалась уже приличная гора всякой всячины (и когда Бритт успела натащить столько всего?), снова появилась соседка.

– Я принесла три мешка и коробку. Больше не нашлось.

Линн уже собрала почти все, что было в гостиной, сложила вещи холла. Оставались кухня и второй этаж, подниматься куда было трудно, но и пускать соседку не хотелось, ведь там комната с распятием, разболтает вокруг, что увидела. Выход нашелся быстро:

– Если вы хотите помочь, то не могли бы разобрать вещи в кухне? Кстати, Бритт просила пристроить их куда-нибудь. Вам не нужно, здесь много всякой всячины?

Соседка заметно оживилась. Одно дело разглядывать дом, где произошло убийство, совсем иное сунуть нос в кухонные принадлежности с возможностью что-то забрать себе. Она уже присмотрела кое-что, у этой Бритт был неплохой вкус и немало денег.

– Ну, не знаю… хорошо, посмотрю…

– Вы нас с Бритт выручите, если заберете из кухни все к себе. Если вам не пригодится, то может понадобится кому-то еще? Если у вас мало времени, складывайте все в коробки, а потом дома разберете.

Это был просто бальзам на растревоженное сердце соседки. Просто забрать все – это же замечательно. Она вышла на крыльцо и позвала мужа, делавшего вид, что расчищает свежий снежок перед домом:

– Вэл! Вэ-эл… поди сюда, соседям нужно помочь!

Теперь вторым этажом можно заниматься без помех.

Линн оставила внизу супругов за работой и отправилась забирать вещи из спальни и ванной.

В комнату с распятием она едва заглянула. Даже забирать оттуда всякую всячину вроде наручников или флоггеров не будет, вернется Ларс, пусть он и уничтожает это роскошество. Конечно, работники клиннинговой компании все отмыли, никаких следов крови не было, но находиться там, где убили твоего приятеля, все равно не очень приятно.

Линн зашла в ванную, где находилась во время трагедии Бритт. Постояла, закрыла дверь, пытаясь представить, можно ли не услышать, что происходит в доме. Ничего не поняла, а потому решила заняться делом. Если Бритт твердит, что не слышала, значит, не слышала.

Она уже сложила в найденную в спальне Бритт большую коробку уйму всякой всячины, закупленной подругой (создавалось впечатление, что Бритт намеревалась провести в ванной по меньшей мере ближайшие полгода, не вылезая), сняла полотенца, свернула халаты и скручивала шнур того самого фена, как вдруг заметила, что боковая стенка большущего гидробокса не совсем прилегает к передней.

Гидробокс – гибрид ванны, душа, джакузи, парилки, массажа и всего, чего угодно, – был уступкой Густава Бритт. Она обожала принимать ванну с пеной, в то время как Густав предпочитал нормальную сауну и душ.

Щелочка в месте стыка боковой и передней стенок едва заметна, она не играла никакой роли. Ванная осталась единственным помещением, в котором преступники не перевернули все вверх дном, потому и наводившие порядок работники ее тоже не коснулись. Вероятно, щель образовалась, когда еще раньше чистили забившийся слив. Бритт мастерица ронять в сливное отверстие все подряд, когда они жили вместе на Седре, Линн не раз приходилось вызывать сантехника, чтобы вытащили то сережку, то кольцо.

На щель можно бы не обратить внимания, Бритт наверняка не обратила бы, но Линн хорошо помнила аккуратиста Густава, для него несимметрично свернутое полотенце уже трагедия. Как же он не заметил, что мастера, устанавливавшие гидробокс, недоглядели?

Линн вынесла коробку в коридор, но почему-то снова вернулась в ванную. Здесь во время трагедии была Бритт, значит, преступники не заглядывали, напротив, закрыли дверь снаружи.

Сама не зная зачем Линн спустилась вниз, взяла кухонный нож, объяснив соседям, которые упаковывали уже третью коробку (еще две стояли наготове, а ведь твердили, что нашлась всего одна?), что нужно достать завалившийся тюбик пасты, и вернулась обратно. Одну коробку с мелочью она уже присоединила к трофеям соседей, которые сделали вид, что так и нужно.

Стенка ванны отошла довольно легко, слегка щелкнув, видно не была приклеена. Заглянув внутрь, Линн сначала не увидела ничего, но когда в ход пошел включенный телефон, его экран высветил небольшую тетрадь. Вот ради чего открывали боковую стенку гидробокса.

Бритт явно не подозревала о тайнике, иначе обязательно предупредила бы подругу. Значит, прятали от самой Бритт? Делать это мог только Густав.

Линн почувствовала, что по спине потек холодный пот, не это ли искали убийцы?! Но едва она успела открыть тетрадь, чтобы хоть одним глазом заглянуть в то, за что, возможно, поплатился жизнью Густав, как с лестницы раздался голос соседки:

– Мы собрали все в кухне, кое-что унесли. Теперь нужно помочь здесь?

Вот уж «здесь» помогать не нужно! Линн метнулась навстречу любопытной даме со второй коробкой разных моющих средств:

– Возьмите вот это, пожалуйста. И еще коробки из спальни.

Но дама уже успела сунуть нос в ванную комнату.

– Ух, ты! Это что за ванна такая?

Пришлось объяснять назначение всех форсунок и насадок. Вывод был один: богачи с жиру бесятся. Линн хотелось сказать, что Густав никаким богачом не был, хотя состоятельным, конечно, был. А Бритт… нет, лучше не упоминать, что подруга американка.

Отвлечь соседку можно только одним способом.

– Посмотрите еще в кладовой под лестницей, там тоже есть немало полезного. Вдруг пригодится в хозяйстве?

– Да уж, мы люди небогатые, нам все пригодится.

Помогая снести вниз последние коробки, Линн поинтересовалась просто, чтобы отвлечь от темы имущественного неравенства:

– Вы откуда-то приехали?

– Да, мы из Питео. Почти из Питео. А что?

– Нет, ничего. Заберете все, да? Если что-то не понадобится, сложите в отдельные мешки, позвоните, я увезу, чтобы вам не платить за вывоз мусора. Я вас не слишком обременяю, ведь здесь все вперемешку?

Дама почувствовала, что ее персону начинают ценить по достоинству. Вытащила из кармана маленький ключик, подала на ладони:

– Вот, нашелся среди вещей, но шкатулки, чтобы открыть, я не видела. Может, вы знаете?

Линн решила поддержать игру в значимость:

– Нет, не припомню. Но может Бритт знает? Я ей передам. Благодарю вас, чтобы я без вас делала? Вы так помогли.

– Да ладно, чего уж там… – даже чуть смутилась дама. – Мы всегда готовы прийти на помощь. Только вот эти соседи были странными. – Она поджала губы, явно демонстрируя недовольство. Неужели Бритт не оценила такую дружественную душу по соседству?

– Извините мою подругу, она не всегда внимательна, но всегда добра.

– Я не про подругу, хотя она действительно невнимательна. А про Густава Сьеберга могу такое порассказать!..

Линн решила, что не желает слышать о Густаве Сьеберге.

– Простите, как вас зовут? Я Линн, извините, не представилась.

– А я Грете. Это мой муж Вэл.

– Грете, я приеду специально, мы с вами сядем за чашкой чая или кофе, и вы мне все расскажете, договорились? Просто у меня дома маленькая дочка, нельзя надолго оставлять ребенка даже с нянями, не так ли?

– Да, вы правы! Знаете, однажды я оставила своего сына с такой няней. Так потом едва привела все в порядок!

Линн поняла, что откровения грозят вылиться в получасовую лекцию о несовершенстве мира, и снова напомнила:

– Обязательно расскажете, договорились? Я должна выслушать советы опытной женщины. Вы уже все унесли или мне что-то забирать?

– Все! Разберем сами, что не нужно – выбросим, полезное найдем кому отдать.

– Спасибо вам. Подождите здесь минутку, я только проверю, не остался ли где-то включен свет, и вернусь.

Линн поднялась на второй этаж, действительно пробежалась, проверяя, и вернулась вниз. Соседка, уже отправившая мужа с коробками из ванной домой второй раз, щедро предложила:

– Вы можете оставить ключ от дома нам. Вдруг что-то понадобится выключить или, наоборот, включить, мы всегда сможем это сделать. И приезжать не надо, просто позвоните и все.

Вот уж чего делать не хотелось совсем, эта любопытная все уголки перевернет, куда пока не добралась. Протягивая даме свою визитку, Линн судорожно пыталась придумать повод не отдавать ключ. Нашелся:

– Я обязана вернуть ключ в полицию.

– Зачем?!

– Не знаю. Они хотели еще что-то посмотреть.

– А мы забрали вещи. Вы скажете в полиции, что это ваша подруга разрешила взять?!

– Конечно, конечно, – успокоила бедолагу Линн. – Следователь разрешил нам перебрать вещи и унести все, что посчитаем нужным. Нет, они просто хотели поставить какой-то следственный эксперимент. Но я скажу, чтобы потом отдали ключ вам. Договорились?

Грете такой вариант понравился очень.

– Да, и я им все расскажу. Все, что знаю! – Прозвучало это так, словно Грете будет рассказывать, приковав следователя к тому самому распятию в доме Густава.

– А вас разве не расспрашивали?

Линн уже закрыла дом и была готова уехать. Странно, Лайф наверняка должен был задать вопросы фрау Грете.

– Спрашивал совершенно не о том! – Грета приблизила лицо почти вплотную к Линн. – И совершенно не умел слушать!

Понятно, рассказывала всякую ерунду. Но общение с соседкой грозило перерасти в многочасовую лекцию прямо сейчас, Линн снова заторопилась:

– Простите, я уже превысила все лимиты выделенного мне времени. Позвоните, хорошо? Я уеду на неделю, а потом мы с вами встретимся.

С трудом отделавшись от помощницы, Линн действительно поспешила домой. Тетрадка так и осталась непрочитанной, она и ключик лишь перекочевали в сумку Линн.

Еще из машины Линн позвонила Бритт, сказала, что все вещи отдала соседке, та сама выбросит, а скорее просто приберет к рукам. Подруга вздохнула:

– Мне все равно.

Линн очень не нравилось настроение Бритт, она явно впала в черную депрессию и, исходя из предыдущего опыта общения, можно предположить, что депрессия эта будет затяжной. Верный способ избавиться поскорей – поехать к морю и на солнышко. В Стокгольме море рядом, а вот солнце… Конец октября в Швеции не лучшее время, чтобы бороться с депрессией. Наверное, Бритт права в своем желании лететь в Лос-Анджелес, там солнечно и даже жарко.

Но все, и она сама в том числе, понимали, что если Бритт улетит домой в Калифорнию, то обратно может не вернуться. Видно это сдерживало и саму Бритт, она делала все, чтобы как-то застрять в Скандинавии, даже согласилась поехать в Осло.

Бритт вдова… это ужасно и нереально, но это так.

Припарковав машину, Линн все же достала тетрадь. Мало ли что там.

Несколько минут судорожно листала, еще пару минут сидела, закусив губу. Нет, она не будет показывать тетрадь Бритт, никому не будет. В другом случае могла бы дать прочитать Фриде, но сейчас именно Фриде нельзя. Никому не покажет!

Дело в том, что в эту тетрадь Густав записывал впечатления от занятий БДСМ и особенно подробно с Фридой.

Линн открыла последние записи. Нет, о Бритт не было ничего, почти ничего. Он только написал об уик-энде в доме на каком-то острове. В записи явное предпочтение отдано Бритт, мельком упоминаются Фрида, Магнус и еще двое – Ханна и Курт, о которых Линн ничего не слышала.

Да, это ни одной из подруг видеть не стоило, недаром Густав так старательно прятал свои откровения.

Зазвонил телефон, Бритт интересовалась, как скоро она придет домой. Самой Бритт пора ехать в аэропорт.

– Да, сейчас, я уже паркуюсь.

Повертела в руках ключик, но выбросить не решилась, просто положила в кармашек сумки, ключик маленький, не обременит. Он был необычен, у ключей одна, реже две бородки, у этого были четыре. Словно два ключа совместили в одном. Он открывает какую-то маленькую старинную шкатулочку, замочная скважина которой представляет собой крест.

Дома Бритт в ответ на рассказ о вездесущей соседке только отмахнулась:

– Линн, там не было документов, остальное ерунда. Важное я забрала сразу, разрешили.

– Надеюсь, никакие коробочки или шкатулки не остались?

– Нет, у меня их не было, ты же знаешь, драгоценности в сейфе, а Густав и вовсе такого не любил.

– Посмотри, соседка нашла это на дорожке, – зачем-то соврала Линн, – не от вашей шкатулки?

Бритт повертела ключик в руках, помотала головой:

– Я у Густава такого не видела. Если вы, перебирая вещи, ничего не нашли, то это не наш, кто-то обронил. А, может, это убийцы? Шкатулку забрали, а ключик выронили.

Линн подумала, что это вполне возможно, но сказала иное:

– Его нашли на дорожке, ведущей к крыльцу, а машина стояла с другой стороны.

– Да ну его! Если даже забрали, какая теперь разница?

– Никакой.

Разница, конечно, была, но сообщать об этом подруге Линн вовсе не хотелось.

Проводив подругу, Линн осталась в Стокгольме одна. Конечно, была еще мама, но она жила со своим вторым мужем в Эстермальме, совершенно забыв, что у нее есть дочь. Мама сама по себе, Линн с бабушкой – так повелось с детства, и Линн это вовсе не напрягало, так лучше.

Она понимала, чем займет вечер – будет читать и размышлять. Конечно, не Кафку или современный роман, а записи Густава. Их немного, пробежать глазами можно быстро, но поток мыслей, которые вызвала даже одна просмотренная страничка, был слишком сильным. Линн даже порадовалась, что осталась в одиночестве, так легче думать, не выдавая своих мыслей.

Словно что-то почувствовав, позвонил Ларс. Он уже был в Лулео, намереваясь рано утром отправиться дальше. Услышав ее чуть хриплый голос, забеспокоился:

– Что с тобой, дорогая?

В последний год Ларс чаще звал жену по имени или говорил «малыш», потому обращение «дорогая» всколыхнуло воспоминания об их знакомстве, замке на острове, игре на рояле в четыре руки, скрипках и, конечно, БДСМ.

На почве БДСМ они и познакомились. Теперь, когда у пары была маленькая Мари, прежняя свобода, конечно, исчезла. Ларс и Линн очень состоятельны, у Ларса кроме большого дома на острове, который все называли замком, были две квартиры – на Кунгсхольмене и в Квартале жаворонков, еще одна этажом ниже на Эстермальмсгатан досталась по наследству от его двоюродного брата Мартина, это все, не считая дома и шале в Швейцарии.

Раньше Ларс и Линн уединялись в его квартире на Эстермальмсгатан, где существовала целая «комната боли», напичканная приспособлениями для БДСМ, но трагичное соседство с Мартином и его гибель прямо на глазах у супругов подтолкнуло к продаже этих квартир. Кунгсхольменскую Ларс тоже продал, она ни к чему.

Оставался вопрос с замком, но расстаться с ним не хватало духа, это прямое наследство обожаемого Ларсом деда. Дом стоял закрытым, даже киношники перестали туда ездить, а ведь раньше не давали покоя.

Перебравшись с острова в Норрмальм, они поселились в квартире на Библиотексгатан, принадлежавшей Осе и Линн, места хватало и им, и Мари, и Осе со Свеном. А для занятий БДСМ уединялись на Эстермальмсгатан.

Теперь, когда той квартиры больше не было, Линн иногда ловила себя на том, что ей не хватает остроты отношений. Зато у Бритт их было с избытком, но убийство Густава прямо на распятии надолго выбило из состояния равновесия и подругу. Вряд ли она скоро решится встать к распятию или позволит кому-то взять в руки флоггер (если это вообще случится).

Обращение Ларса «дорогая» живо всколыхнуло прежние ощущения, тем более Линн только пристроилась с тетрадью в кресле перед камином.

– Линн, что у тебя происходит?

– Ничего, Ларс, все в порядке. Просто я сегодня разбирала вещи Бритт и Густава в их доме, а сейчас одна.

– А Бритт где? – В голосе мужа беспокойство.

– Она уже улетела в Осло.

– А Осе?

– Бабушки заняты друг дружкой, им не до меня.

– Линн, мне вернуться? Хочешь, я немедленно отправлюсь обратно? Утром буду дома.

– Вот еще! У меня все в порядке. А ты завтра куда?

– Хотел дальше в Галливаре, но теперь сомневаюсь.

– Нет-нет! Ларс, делай, что задумал. Я, правда, в порядке.

Они еще поговорили о том, как там их малышка, о Швейцарии, о дороге, о ближайших планах. Собственно, Ларс планы строить не мог, все зависело от результатов поисков. Линн объявила:

– Ложись спать, тебе завтра рано выезжать!

– Что я слышу в твоем голосе? Дорогая, а что ты намерена делать?

– Я?.. Возьму в руки скрипку…

– Линн, я хочу быть рядом!

– Очень хочешь? – замурлыкала девушка.

– Ты даже не представляешь как.

Беседу прервал звонок по второй линии у Ларса и появление в его номере отеля администратора. Договорившись не скучать и созвониться завтра, Линн и Ларс распрощались.

Линн действительно взяла скрипку. Много лет скрипка была настоящей отдушиной, но в последние месяцы она практически не играла. Человек, научившийся плавать, ездить на велосипеде или играть на музыкальном инструменте, никогда этого умения не забудет. Тем более, если играл хорошо.

Скрипка пела, выводя забытую мелодию (сегодня почему-то не хотелось играть «Шторм» Вивальди, а ведь это одно из любимых произведений у них с Ларсом), Линн была настроена на лирический лад, потому выбрала арию Каварадосси из «Тоски». Пела и плакала скрипка, плакала вместе с ней и Линн.

Почему? Потому, что уже не вернуть того, что было. Не вернуть сумасшедших дней в замке, когда Ларс поил ее замечательным вином и соблазнял, как мог. Было страшно и волнующе, она словно стояла на самом краю пропасти, а его стальные глаза так и манили сделать решающий шаг.

Она этот шаг сделала и уже много месяцев жила в состоянии свободного падения, испытывая одновременно восторг от парения и ужас от ожидания приближающейся встречи с землей. Иногда казалось, что Ларс подарил ей крылья, потому гибели не будет, но потом вдруг выяснялось, что крыльев за спиной нет. В последний миг он словно протягивал руку и вытаскивал ее из пропасти, но с каждым разом пропасть становилась все глубже и подниматься наверх для нового полета все трудней.

Линн могла бы играть всю ночь, но подумала о соседях и отложила скрипку после нескольких мелодий.

Когда-то в замке они устроили с Ларсом настоящий музыкальный поединок, играя «Шторм» на двух скрипках и буквально упершись лбами. Ларс еще только завоевывал Линн, ее доверие и делал это своеобразно.

Но сколько бы ни играла, ее манила тетрадь. Не потому, что хотелось узнать секреты Фриды, наоборот, хотелось понять, как сам Густав воспринимал их отношения, какой видел Фриду и почему сменил ее на Бритт.

Что испытывает человек, впервые взявший в руки плеть?

Не знаю, кто что, а я почувствовал страстное желание исполосовать девушку так, чтобы на ее спине не осталось кожи, одна кровоточащая рана.

Наверное, будь моя власть, запорол бы до смерти. Что это, психическое расстройство? Сара утверждала, что нет, сказываются детские воспоминания, когда отчим бил меня именно так – до кровавого месива на спине, а я из гордости даже никому не жаловался. Чем дольше я терпел, тем больше зверел отчим, он словно пытался выжать из меня хотя бы стон, но я знал одно: он скорее убьет меня, чем услышит этот стон.

Йен позволял себя использовать, Сара тоже занималась с отчимом сексом, пока… Только я сопротивлялся, вот и бывал бит.

Наверное, дело в этом, но все равно обнаружить в себе зверя страшно. Одно дело отчим, окажись он жив, с удовольствием убил бы еще раз, но совсем иное женские тела, я люблю их и готов любоваться бесконечно, например, на красивые ягодицы.

Линн проскальзывала взглядом имена, абсолютное большинство которых незнакомо. Какая разница, кто такая Сара, вероятно, это сестра Густава, именно ее и Йена пытался разыскать где-то в Галливаре Ларс. Тогда и Ане Гриммер тоже из этой компании. Тоже сестра? Сестры ведь меняют фамилии, когда выходят замуж. Нет, имя Ане вовсе не встречалось в тетради, во всяком случае, в первой ее части. И в самом конце, который Линн просмотрела еще в машине, тоже.

Обнаженное женское тело – лучшее, что существует на свете. Конечно, если это не бесформенная стокилограммовая туша, а стройная молодая фигурка.

Обожаю женские попки. Руки сами тянутся к каждой – стиснуть, раздвинуть или выпороть. Хорошо бы все подряд в той же последовательности.

Мужчина, который не умеет погладить эту часть тела так, чтобы женщина растаяла, не достоин обладать ею. Запустив руку в джинсы и добравшись до попки, можно сэкономить часы ухаживаний. Если девушка не против, она сразу поймет твои намерения и откликнется.

Нижняя не должна видеть твоего лица не потому, что может узнать, просто блеск глаз в прорези маски завораживает, особенно если от тебя зависит причинить ей боль или наслаждение через боль.

Л. умеет работать флоггером и плетью как никто другой. По коже пробегают только кончики, наверное, это обжигает. Сколько нужно тренировать руку, чтобы так владеть?

Линн понимала, что Л. – это ее Ларс. Он действительно владеет флоггером и плетью виртуозно, и кожаные хвостики в его руках становятся носителями жидкого огня, испытано на себе. И Густав прав – сколько же нужно тренировать руку, чтобы получалось, как надо? Где и с кем Ларс набивал руку? На ком тренируется сейчас, чтобы не потерять умение?

Вопросы появлялись не очень приятные, искать ответы на них не хотелось.

Линн ревновала мужа и ничего не могла с собой поделать. Что скрывать, красавец с глазами цвета стали всегда привлекал противоположный пол и, наверное, любил женские тела и попки не меньше Густава. Иначе откуда у него такая страсть к шибари и вообще БДСМ?

Ларс много раз твердил, что БДСМ – это не любовная связь, не роман, не занятие сексом. Сексуальные позы с точки зрения мастера ценны не своей сексуальностью, а возможностью применить то или иное умение или просто красотой. Там, где начинается секс, БДСМ обычно заканчивается.

И наоборот.

Поэтому Ларс порол жену, ставил на распятие, заковывал в наручники, занимался с ней сексом с применением чего угодно – колодок, распорок, самых разных ремней, платов, шариков… Но никогда не капал на кожу воском, не бил током, не портил соски слишком тяжелыми грузиками, не унижал и не оставлял шрамов.

Это другое, это не с любимой, а с рабыней, а Линн хоть и нижняя, но не просто модель, которая видится только как тело.

Она сама это понимала, иногда желала большего – боль сильней, удары порезче, мучений побольше, но Ларс умел остановиться, ведь увлеченная нижняя не всегда видит разумные границы и свои собственные тоже. Линн эта предусмотрительность почему-то немного обижала, словно он не доверял ее ощущениям, словно она все еще хрупкая игрушка, а не взрослая женщина.

Читая записи Густава, она начинала понимать Бритт, которая всегда хотела большего и получала это от партнера. Густав не берег – порол так до крови, зажимы прикреплял от души, связывал так, что у бедолаги искры из глаз сыпались. Бритт по несколько дней сидела на стуле боком, но терпела, прятала под воротником след от ошейника или даже сам ошейник, прикрывала рукавами потертости от наручников, иногда просто не встречалась с друзьями, чтобы не заметили очередных следов… И все-таки ей это нравилось.

Хотела ли Линн такого? И да, и нет. Просто хотелось, чтобы Ларс поднял планку, чтобы все было на градус выше, больней, жестче.

Как сказать мужу об этом?

Когда-то, когда они только начинали, Ларс убеждал ее не просто подчиниться своим запретным желаниям, но и признаваться в них, в том числе ему. Вот через это Линн переступить трудней всего, легче вытерпеть порку, чем попросить о ней мужа. Она и сама себе не желала признаваться, что имеет мазохистские наклонности, что ей приятна боль. Конечно, не всякая, но куда более сильная, чем та, которую доставляет Ларс.

Не нужно ее беречь, ее нужно использовать, она согласна, но только с Ларсом, и чтобы он не жалел. Пусть то, чем они занимались, не БДСМ, потому что всегда присутствовал секс и Ларс старательно ограничивал ее и себя, ей все равно, как называется, лишь бы возобновилось.

Женщина получает удовольствие от боли…

Сначала я не мог поверить, но потом понял, что это так. Беспомощность, ожидание боли, следующего удара, следующего действия… это их возбуждает, приводит к какому-то душевному оргазму. Конечно, не всех, но тех, кто позволил не впервые заковать себя в наручники, встал к распятию или к козлам под плеть, возбуждает несомненно.

Это проверка – если девушка повторяет, уже получив какой-то опыт, если она ищет что-то новое, значит, может пойти далеко. Как далеко – зависит только от Верхнего. Те, для кого боль неприемлема, уходят сразу, иногда после первых ударов по попке. Достаточно от души шлепнуть ее даже рукой, чтобы понять, стоит ли продолжать. Если девушка взвилась, но не сбежала – смело бери в руки паддл или флоггер, она твоя.

Порка не самоцель. Разукрасить попку или даже спину не так уж сложно и привлекательно, кстати. Не очень люблю вид красных, как вареный рак, ягодиц. Это только разогрев, чтобы она понимала, что может получить боль гораздо сильнее, если, конечно, захочет.

И настоящая победа самца над самкой – если она захочет от тебя очень сильную боль.

Не люблю стоп-слово. Это словно прерванный оргазм, все удовольствие смазывается. К счастью, мне практически не встречались женщины, которые вопят что-то вроде «баста» после первого же удара.

Кстати, Л прав – нужно начинать легко, а заканчивать в полную руку. От шлепков до плети – вот идеальный прогресс.

Женщина на коленях с плеткой в руках и обнаженным задом – чем ни картина для победителя?

Не люблю паддл, глупый девайс. Может он и доставляет удовольствие нижним, но мне никогда. Шлепать по красивой попке, словно выбивая запылившуюся мебель, нелепо. Самый изящный девайс – флоггер, он способен и разогреть, и кожу содрать, если нужно. И работать флоггером можно почти по всему телу.

Люблю вибраторы, они позволяют не только возбуждать, но и наблюдать за женщиной, когда та кончает. Умопомрачительное зрелище для знатока. Когда она в таком состоянии, можно делать что угодно. Выключай вибратор в самый важный момент и не включай, пока не выполнит самые немыслимые требования.

А что делать некрасивым женщинам? Накачивать попку и оголять ее перед мужчиной. Если у женщины красивая грудь, это привлекает мужчин для флирта, но если попка, то для секса. Думаю, второе для них важней.

Тому, кто не видел беспомощное обнаженное женское тело, никогда не понять, как можно одновременно чувствовать и нежность к этой женщине, и зверское желание растерзать ее тело. Хоть антизверин какой-нибудь принимай.

В попытке понять самого себя и действительно найти какое-нибудь средство разыскал сексолога. Забавная история…

Психолог оказался сморчком, от которого еще за дверью тянуло плесенью. Что такой может посоветовать? Но я сам попросил о встрече, потому отказываться не стал, наоборот, решил посмеяться над старичком.

В результате он посмеялся, но не надо мной, а вместе со мной.

Толстая стопка журналов. Что там, «Playboy»? Комиксы? Камасутра в картинках и вопросах-ответах?

Ни то, ни другое и ни третье, в стопке прекрасно иллюстрированный журнальный вариант книги по технике БДСМ – девайсы, обездвиживание, владение плетью и прочим, множество поз с применением приспособлений…

– Какие эмоции у вас вызывают женские попки?

Самое то!

Перечисляю: стиснуть, раздвинуть, воспользоваться (пару раз, чтобы ни одно отверстие не было обижено), выпороть.

– Прекрасно, нормальная реакция здорового организма. Попки для того и предназначены. К сожалению, женщины не всегда готовы предоставлять их для перечисленных вами действий, предпочитая на них сидеть. А справиться с вашими проблемами просто – почаще делайте то, о чем вы говорили.

Когда я, поблагодарив, собрался уходить, доктор добавил:

– Журнальчики возьмите. И если заинтересуют – позвоните. Это называется БДСМ, там позволительно стиснуть, раздвинуть, воспользоваться и, главное, выпороть.

Конечно, я позвонил. И начал заниматься БДСМ.

А сморчок так владел плетью, что женщины к нему в очередь выстраивались, чтобы выпорол. Кстати, он учил не жалеть нижнюю, если не произносит стоп-слово, то пусть терпит. Они терпели. Обливались слезами, по несколько дней не могли сидеть прямо, но снова и снова подставляли попки под его жесткую руку.

Что и говорить, своеобразное чтение, особенно для той, что сама побывала в положении нижней.

Линн добралась до описания Густавом выходных, проведенных на острове, когда Фрида ушла от него к Магнусу, а он сам соблазнил Бритт. Читала и понимала, чего не хватало Густаву у Фриды, и чем его взяла Бритт. Взгляд на отношения с точки зрения мужчины подсказывал, что женщина, активно идущая навстречу и сама требующая чего-то сверх обычного, для таких мужчин как Густав куда интересней, чем та, которую нужно уговаривать или вынуждать.

Зачем ему была нужна Фрида? Ведь Густав столько сил приложил, чтобы заполучить ее?

И это стало понятно – встретил красивую женщину, которую нужно расшевелить, развратить, что и сделал. Но она не пошла дальше, осталась в положении пассивной участницы, порет – хорошо, приказывает что-то сделать – выполню…

Тогда он стал унижать и требовать полного подчинения, рабской зависимости. Читая тетрадь, Линн поняла, что Густав делал это не ради самого унижения или своего положения Хозяина, а непроизвольно пытаясь нащупать тот край, у которого она проснется и станет равной партнершей.

Не получилось, Фрида просто ушла. Зато появилась Бритт, которая оказалась равной сразу.

Густав явно попробовал в БДСМ многое, не только порку.

Например, капал воском. Этого Линн не понимала совсем, более неприятными были только удушение и удары электрическим током. Еще она не желала ни слышать, ни видеть разные «золотые» или «коричневые» дожди.

Но в записях Густава воск выглядел не так уж ужасно.

Есть те, кто капает на руки, это нелепо, ведь ожоги, даже несильные, заметны долго. Одно дело, если они будут скрыты свитером, трусами или еще чем-то, но под рукавами не всегда спрянешь пятна от воска.

Первое, что я услышал:

– Только не воск!

Капать воском без воска? Оказалось, что капают все же парафином, у него температура ниже, переносимей, если не переусердствовать, ожогов не будет. Лучше, если парафин чистый, потому что добавки могут поднять температуру плавления и увеличить сцепление расплавленного парафина с кожей или волосками на ней. Единственная возможная добавка – масла, но не больше трети от объема.

И все равно я сомневался. Наставница посоветовала:

– Покапай на свою руку. Только свечу подними выше, чтобы парафин успел чуть остыть.

Она оказалась права, ожога не получилось, хотя снимать с руки застывший воск пришлось вместе с волосками.

Вывод: капай туда, где волос мало либо нет вообще. Лучше все той же попки не придумать. Стоит этакая красуля с шеей и запястьями в колодках, закрепленных чуть выше уровня ее талии, на ногах высоченные каблуки, попа соответственно выпячена назад и вверх. Условия идеальные – хочешь стискивай, хочешь – раздвигай и используй, хочешь – пори, а хочешь, можешь покапать воском или им же разрисовать.

Моя наставница придумала для своей партнерши такой трюк: два презерватива один в другой (для надежности), внутрь до самого конца шарик, все это в отверстие (все равно какое), а следом из большого шприца без иглы парафин. Температура должна быть терпимой, делать быстро. Остывает все это медленно, нижняя долго лежала, не шевелясь, и твердила, что внутри словно грелка. Зато когда вытащили, получился слепок «норки».

Она же придумала заполнять объемы гипсом. Главное, чтобы не порвался презерватив, иначе придется выковыривать гипс кусочками.

Хорошо разрисовывается воском грудь. Воск, наносимый кисточкой, имеет не такую высокую температуру, как капающий, потому не опасно. Но и накапать можно так, чтобы застывающие капли стекали вокруг сосков. Воск от чисто белой свечи застывает потеками, очень похожими на сперму. Вся грудь в сперме – эффектно.

Мы однажды так пошутили над девушкой, которой подмешали в выпивку снотворное – осторожно накапали воском повсюду, вплоть до груди и вокруг рта. Она мычала, чувствуя теплые капли, а, проснувшись, пришла в ужас! Действительно, при одном взгляде на бедолагу создавалось впечатление, что ее насиловал десяток мужчин.

Отменно действует сочетание воска (парафина) и льда. Кусочек льда на нужное место и вокруг капли воска. Или просто капли на протертое льдом место предварительно выпоротой попки. Контраст флоггера, льда и воска тоже впечатляет.

Лед хорош во многих случаях, но с ним, как с горячим воском, нужно осторожно. Возбужденное тело может отреагировать болезнью.

Мы использовали лед в презервативах для анала. В презерватив налить воды до приличных размеров, но без фанатизма (лучше не долить, вода при замерзании расширяется), заморозить. Потом слегка разморозить, натянуть второй презерватив, обильно смазать и вставить куда следует. Сочетание горящего от порки зада с холодом внутри весьма контрастно.

В презерватив можно налить алкоголь (только немного и не крепкий), также заморозить (лучше в виде тонкой палочки), слегка разморозить, а сам презерватив проколоть или немного надсечь. Партнерша не сможет понять, почему вдруг опьянела, ведь алкоголь всасывается в кишечник даже лучше, чем в стенки желудка, недаром некоторые страпоны имеют емкость для жидкости, которая вытекает постепенно.

Если нужно, чтобы перепуганная до смерти девушка для первого раза расслабилась, сделать ей клизму с алкоголем. В пьяном виде многим не страшно ничего.

Линн вспомнила, что сама прошла через такое. Ларс сделал ей клизму с алкоголем. Пьяненькая Линн стала послушной.

Опасно только использовать крепкий алкоголь или ввести его много, можно обжечь слизистую кишки. Как и слишком охладить.

Но Линн поражала изобретательность тех, кто не желает заниматься сексом в миссионерской позиции, чего только не придумают. Густав словно делился с кем-то своими и чужими придумками. Получалось пособие по применению разных девайсов и подручных средств.

Вот целых пять страниц о порке, даже со схемами. Как держать флоггер, как им работать, вызывая у нижней ощущение жидкого огня на коже, почему нельзя то, почему это… Везде правила безопасности. Густав словно готовил материал для книги. Пришлось признать, что книга, будучи изданной, могла стать очень популярной.

Линн поняла, что они с Ларсом не испытали и десятой доли возможного, ограничиваясь чаще всего поркой. Да, порка основное, но сколько же придумано всего кроме нее!

В записях встречались очень жестокие вещи, интересно, что в таком случае Густав давал понять, что сам этим не занимался, все со слов других. Оправдывался перед собой и будущими читателями?

И еще одно, что отличало Густава от настоящего БДСМ-щика – каждый его прием заканчивался половым актом. Все позы, связывания, порки, воск, даже пеленание приводили к одному – возможности пустить в ход член. О том, что в этом Густав был неутомим, Линн знала от подруг, но теперь невольно увидела все его глазами.

Еще Густав подчеркивал, что самые интересные выдумки у женщин, те изобретают для своих партнерш столько всего, что и в голову не придет мужчинам.

С. можно только посочувствовать. Сама лишенная возможности заниматься сексом из-за операции, она бесконечно изобретательна для других.

Однажды участвовал в ее сеансе с тремя девушками. Для начала она ввела всем троим вибраторы, не включая. Потом практически насадила задами на другие, прикрепленные к сиденьям стульев. Руки заведены назад и закреплены наручниками. К зажимам на сосках привязаны большие воздушные шары, поднявшие груди вверх. Колени разведены и уложены на подлокотники.

Два вибратора одновременно вместе и в лежачем положении тяжело, не представляю, как они терпели в сидячем.

Когда все это зажужжало у первой девушки и появился результат, последовал приглашающий жест мне:

– У них есть еще рты…

Конечно, я воспользовался…

Пока отдыхал после трудов, С. сказала, что девушка была недостаточно расторопна и заслуживает наказания. В результате девчонка стояла в колодках с задранным кверху задом и, обливаясь слезами, вздрагивала от каждого удара паддла. А две другие терпеливо ждали своей очереди.

Они уже испытали оргазм из-за работающих вибраторов, но ошиблись, думая, что предстоит еще минет и порка. Это было бы скучно, потому С. придумала другое.

Вторую девушку тоже поставила в колодки, разведя ноги пошире, вибратор заменила вагинальными шариками с грузиком, а мне предложила воспользоваться задним отверстием.

Последовало предупреждение девушке:

– Уронишь шарики – выпорю.

Конечно, не удержала и была выпорота. Разве можно удержать шарики во время бурного оргазма? Пороть поручено мне, но при этом я сам тоже получил по голому заду от С. и… испытал удовольствие, хотя никогда к махохистам себя не относил.

– Разве не за дело? Вы оба заслужили порку. У этой, – С. показала на третью девушку, – самый тренированный зад.

После этих слов в ее зад был вставлен большущий фаллоиммитатор. Ничего, вытерпела, видно действительно тренирована.

Я лежал на спине, держась руками за ножки стула за головой (условие С., чтобы не помогал своей партнерше), девушка со связанными за спиной руками прыгала на мне, как заправская наездница, колокольчики на груди, заменившие воздушные шары, весело звенели, внутри было восхитительно тесно и горячо.

Мне понравилось, С. не совсем, и девушка получила порцию плетей. Мне плети только обещаны.

После этого мы несколько раз практиковали такой прием: девушка в колодках с вибратором и моим членом внутри, а мой собственный зад под плетью у С.

Трахать и получать порку одновременно тоже своеобразное удовольствие.

Потом С. придумала другой фокус. В колодках стоял я, девушка трудилась, делая мне минет, а С. обрабатывала мой оттопыренный зад флоггером. У нее тяжелая и сильная рука. Удовольствие особенное, в том числе и от состояния беспомощности.

Но когда она, заковав меня в колодки и поножи, умудрилась сунуть вибратор и мне зад, я заявил, что на этом хватит. Однако, испытывая оргазм от двойного действия женского рта и вибратора, я уже не был в этом так уверен.

С. смеялась:

– Теперь у тебя будет полезный опыт голубого. Разве так плохо? И попробовать на себе то, чем ты порешь девок, тоже полезно. Это же возбуждает.

– А тебя?

– И меня тоже. Я люблю пороть, но люблю быть выпоротой, представь себе.

– Что ж ты раньше не сказала?! Я с удовольствием спустил бы шкуру с твоего зада.

– Не сомневаюсь.

Несколько раз мы устраивали порки друг дружке – сначала я ей, а потом с особым остервенением она мне.

Наверное, это возможно только между людьми, связанными такими узами, как мы с С. Честно говоря, волнующе. Мы вставляли вибраторы друг дружке и развлекались тем, что включали и выключали их неожиданно. Но, делая мне минет, она отбирала у меня пульт своего вибратора. Зато, когда я трахал ее в зад, мой вибратор бывал включен обязательно. Потом мы пороли друг друга самым изощренным способом, иногда до крови, капали воском, мучили, как могли и были довольны.

Разве женщина является женщиной только когда имеет вагину? Нет, она еще какая даже не имея ничего внутри. Внешне всегда спокойная, но я-то знаю, что скрывается под этим спокойствием!

Удивительная женщина.

Я понимал, что мне надо бы держаться от С. подальше, да и ей некогда проводить время таким образом, но редкие встречи приносили массу удовольствия, заставляя вспоминать о них все остальное время.

К тому времени мне нашлось кем заняться самому.

Есть разница между девушками по вызову, которых мало чем испугаешь, и неопытной. Ее нужно приручать и приучать, чтобы потом воспользоваться плодами сексуального раскрепощения в полной мере.

Я знал, что никогда не расскажу С. об этой девушке и не позволю вовлечь в наши игры. Хотя бы потому, что я всегда должен быть Хозяином, Топом, а не боттомом. Представить, что эта девушка видит, как порют меня самого… Нет, это немыслимо!

Началось раздвоение, причем, чем больше я довлел над новой партнершей, тем более послушным становился с С. С одной творил, что хотел сам, другая творила еще более немыслимое со мной. Однако условие не оставлять следов выполняла.

Вставляя вибратор нижней, я одновременно словно чувствовал такой же в себе. Поняв, что мне и впрямь не хватает собственных ощущений, воспользовался тем, что партнерша всегда с завязанными глазами, и сам вставлял себе вибратор.

Но так не могло продолжаться долго, и я снова начал ездить к С., где бы она ни была. Тащился через полстраны, чтобы получить свою порцию плетей, бешеных оргазмов и задницу, на которою без того, чтобы не поморщиться, не сядешь. Понимал девок, которых использовали во время секс-игр, понимал, что это ненормально, даже опасно, но бросить не мог. Мне было мало готовой на все партнерши, было нужно, чтобы и меня самого тоже мучили – пороли и даже трахали.

С. с каждым днем становилась Хозяйкой все больше. Но при этом она желала быть рабыней. Вот что так роднило нас, и это неудивительно, – мы желали довлеть и подчиняться, пороть и быть выпоротыми, мучить и мучиться, приказывать и выполнять приказы, брать и умолять, испытывать боль и удовольствие одновременно.

Мы не давали друг другу спуска и перерыва. Зажимы, на соски обоим, грузики тоже. Вибраторы, горячий воск и, конечно, плеть или флоггер. Постоять в колодках пока твои ягодицы обрабатывают плетью, а соски держат грузики на весу, постоять на распятии под флоггером, а то и походить на четвереньках лошадкой с плагом с хвостиком и ударами стеком по чувствительным местам – все одинаково. Разница только в том, что я использовал свой член, а она страной.

Я много слышал о поведении Тона-мужчины и Боттома-женщины, о Хозяине и рабыне, о безоговорочном послушании и безграничной власти. Либо наоборот – Хозяйке и ее рабе. Но не слышал и не видел равных отношений.

У нас было именно такое. В те минуты, когда я брал в руки плеть или свечу, защелкивал на ошейнике ее шеи карабин, чтобы потащить за собой, как собачонку, или прикреплял наручники на распятии, я был Хозяином, и С. безоговорочно подчинялась, но, получив свою порцию наказания и удовольствия, мы менялись ролями и удовольствиями.

Когда ты Топ и Боттом не в разные дни, а в течение одного вечера, когда, прикрепляя зажимы на ее груди, чувствуешь боль от таких же зажимов на своей, когда твой собственный зад горит, в то время как ты порешь ее… – это совсем иное ощущение, словами его не передать. Мы не просто две половинки, созданные друг для друга, но словно человек и его отражение, если не знать, где оригинал, а где отражение, можно запутаться.

Я знаю, что С. чувствовала то же. Знаю, что ни с кем другим она так вести себя не могла. Как не мог и я.

Едва ли та, которой я увлекся, была на такое способна. Едва ли вообще поняла бы такое поведение.

Линн поняла, что это о Фриде…

Сначала шел текст, от которого хотелось плакать. Густав раскрепощал строгую Фриду почти так, как это делал Ларс с самой Линн. Только Ларс не мог спрятать лицо за маской, все же Линн напросилась к нему в замок под видом журналистки, пишущей о берсерках, а Густав сообразил так сделать, чем подкупил Фриду основательно. Садист под маской куда эффектней просто садиста, и подчиняться тому, чьего лица ты не видишь, и с кем не знакома легче. Это Линн не прочитала в тетрадях Густава, это она знала от самой Фриды.

Таинственный незнакомец, лица которого она не видела, вытворял с Фридой что хотел, она соглашалась на все. И когда он, наконец, открыл лицо, делая предложение, она не испугалась. Возможно, если бы они тогда поженились, Густав был бы жив. Но решающий шаг отложили до каких-то лучших времен, а потом Фрида осознала, что даже с Густавом не может быть рабыней, и ушла от него.

У Густава сложилась новая пара с Бритт, потому именно она сейчас вдова.

Но как же у них с Бритт? Ведь Густаву была нужна нижняя, способная в мгновение ока превратиться в Хозяйку. Неужели?..

Линн вдруг вспомнила некоторые фразы подруги, брошенные вскользь, не вполне понятные, а потому прошедшие вне внимания. Да, несомненно, Бритт была именно такой – то нижней, то верхней! Пришлось признать, что она способна засадить партнеру вибратор в зад и отходить плетью.

Интересно, говорил ли Густав своей жене об С. и своем с ней опыте? Как об этом спросить Бритт, не признаваясь, что читала его записи?

Однажды подруги обсуждали вопрос о том, каково это – быть Хозяйкой. Линн честно сказала, что для нее это неприемлемо – видеть мужчину на коленях с ошейником и цепочкой. Мужчина всегда должен быть Хозяином, в сексе тоже.

Фриду коробили скорее сами женщины в черной коже и с хлыстами в руках.

И только Бритт задорно смеялась:

– А почему бы нет? Не нравится кожа – не надевай, разденься догола или в какую-нибудь сеточку. Кстати, обнаженная женщина на высоких каблуках и с хлыстом в руках смотрится очень сексуально. Еще какой-нибудь кожаный поясок на бедрах, чтобы свободный конец ремня спускался до нужного места… И вообще, кожаных ремней побольше, металла на них тоже, цепей, бляшек…

Линн возражала:

– Это антураж, а мы о сути.

– Антураж должен отражать суть. Кто сказал, что мужчина не может испытывать те же ощущения, что и женщина, когда его, например, порют?

Фрида тогда что-то заподозрила и подозрительно поинтересовалась:

– Ты Густава порола?

Бритт рассмеялась:

– А ты?

На том разговор закончился, вернее, их просто прервали, а потом все забылось. Тогда подругам показалось, что Бритт просто блефует, было заметно, что Густав порол ее серьезно, и когда это делал, тоже понятно – Бритт вдруг начинала сидеть боком. Представить себе, что она может пороть Густава в ответ, было невозможно.

Сейчас, вспоминая об этом, Линн только качала головой – конечно, порола. Бритт пыталась быть такой, как С. Но кто такая, эта С., и рассказывал ли Густав жене о необычной партнерше?

Обожгла мысль, что эта женщина связана с убийством Густава, возможно, здесь замешана ревность. Но Линн вспомнила, что сказал Вангер: убийцы мужчины, вероятно, двое, ничто не указывает на присутствие женщины. Заказное убийство? Возможно, но выполнили те, кого Густав хорошо знал, настолько хорошо, что позволил войти в дом и даже подняться на второй, приватный этаж, где из ванной в любой момент могла показаться Бритт, не стесняющаяся передвигаться по дому голышом.

Линн немного поразмышляла, не отдать ли записи Вангеру, чтобы поискали эту С., снова проглядела тетрадь и сделала вывод, что ничего отдавать не стоит. Версию о заказном убийстве с женщиной-заказчицей следователи разбирают и без ее подсказки, в самой тетради об С. ничего, кроме их занятий БДСМ, даже об их связи расплывчато. Ничто не указывало на место пребывания или работы С., ничто не говорило даже сколько ей лет, как выглядит… Она видно перенесла тяжелую, скорее всего, гинекологическую операцию, поскольку не могла заниматься сексом, как обычная женщина.

Вот и все, никаких других данных, зацепок или намеков.

Буквально проштудировав текст, Линн утвердилась в своем мнении никому не показывать тетрадь, даже Ларсу, словно это означало бы раскрытие тайны не только Густава, но и ее собственной. Эти откровения не только показывали Густава с неожиданной стороны (кто бы мог подумать, что он способен быть боттомом и терпеть вибратор в анальном отверстии!), но кое-что объясняли Линн об отношении мужчин к сеансам БДСМ и к женскому телу.

Даже если отбросить все излишества, о которых упоминал Густав, забыть о его философии Топ-Боттом в одном лице, оставалось что-то, словно предназначенное лично ей. Может, не зря Линн, а не кто-то другой, нашла эту тетрадь?

Больше чем разные сексуальные придумки и даже откровения Густава о своей роли боттома Линн возбуждала какая-то неуловимая тайна, которая ускользала, где-то рядом находилась истина, которую она сама должна постичь. Причем, это касалось не Густава или ее подруг, даже не его гибели или этой загадочной С., а их с Ларсом отношений, словно откровения Густава могли что-то подсказать ей лично.

Так и было, она вдруг увидела саму себя со стороны. Фрида терпеливо сносила все, не проявляя инициативу сама? Она была готова к неизвестности, готова терпеть боль, уступать Густаву во всем… но при этом ничего не просила. Бритт тоже не просила, она требовала.

А Линн как? Приходилось признать, что вела себя подобно Фриде.

Конечно, у Фриды с Магнусом все сложилось, но Магнус не похож на Густава. А Ларс похож? Признавалась себе, что в чем-то похож. И на Магнуса похож, и на Густава тоже.

Значит ли это, что и Ларсу нужна активная женщина? Возможно, не такая, как Бритт, тем более С., и не так, как Густаву, но явно нужна. Именно потому рядом с ним всегда оказывались то Джейн Уолтер, то Карин, то еще кто-то. Они активные и сами на плеть напрашиваются.

Но кто же мешает делать это Линн? Не играть роль Хозяйки, это не для нее, но хотя бы стать активной нижней, а не курицей, покорно ждущей, когда ее выпорют? Ведь она желает порки, желает испытать боль, что не дает сказать Ларсу о своих желаниях? Не намекнуть, а открыто сказать. Возможно, это именно то, с чем Ларс в ее характере не справился, не смог «дожать», оставив самые потаенные струны не задетыми, тайный ларчик не открытым.

А, может, она должна сама? Сама заставить себя переступить какой-то барьер, потому что если это сделает Ларс, то в следующий раз барьер возникнет снова. Разрушить без возведения можно только самой.

Линн не спала всю ночь, а к утру поняла две вещи: во-первых, она готова разрушить этот последний барьер, во-вторых, нужно немедленно отправляться к мужу и быть с ним рядом. Не из ревности, а потому что ей так хочется, потому что хочет мужа и хочет доставить ему и себе удовольствие, вытерпев боль. И не за чем скрывать свои желания ни от себя, ни от него.

Где-то в глубине все же шевельнулся червячок сомнения: а вдруг он не захочет…

Линн осадила сама себя: проверить это можно только одним способом и как можно скорей.

Некоторое время Линн ходила сама не своя, мысленно «переваривая» прочитанное. Хорошо, что остальным было попросту не до нее.

Возможность побыть с Ларсом может появиться нескоро, а даже несколько дней после ее нового понимания их отношений могут изменить все. Линн чувствовала, что они могут просто потерять друг друга, жить, как живут миллионы других пар – сосуществуя на одной территории, воспитывая дочь и занимаясь сексом дважды в неделю просто потому, что «так положено».

Вернуть то буйство чувств, какое было в замке и сразу после него, обновить все, испытать жгучее желание друг друга – что может быть лучше?

Спасибо тебе, Густав, что даже после своей смерти ты хоть чему-то меня научил, – мысленно обратилась к приятелю Линн.

А то, что Ларс сейчас разыскивает родных Густава, помешать не может. Решено, она едет, причем, немедленно!

Осе и Аманда действительно были заняты какими-то общими делами, какими – не говорили. Сначала Осе делилась со своей американской подругой кулинарными секретами, поскольку Аманда объявила, что хозяйничать на кухне просто обожает.

Никто не обратил внимания на скептический взгляд, брошенный на бабушку ее внучкой Бритт. А зря…

Готовить Аманда, как выяснилось, не умела категорически. Она помнила тысячи рецептов, знала многие тонкости изысканной кухни, однако под ее руками даже лучшие продукты превращались в нечто красивое, но совершенно несъедобное. Украсить блюдо Аманда действительно могла, но точно вымеренное количество соли или сахара, давно знакомые специи и даже готовые соусы в ее стряпне катастрофически меняли вкус и превращали блюдо в откровенную мерзость.

В первые дни Аманда попыталась показать Осе, как делать настоящий американский пудинг. Увидев плоский блин, мало похожий на съедобный десерт, Осе осторожно поинтересовалась:

– Может, шведские продукты не подходят?

Но когда «по американскому варианту» была испорчена отменная рыба, шведка поняла, что брать питание семьи следует в свои руки. Осе радовалась, что этого безобразия не видит Свен, который готовил просто великолепно.

Пудинг из тех же шведских продуктов в исполнении Осе получился «типично американским», да и рыба удалась.

Аманда честно призналась, что все приготовленное, часто даже не пробуя, отправляет сразу в мусорное ведро.

– Так зачем же продукты переводишь?

Бабушка Бритт сокрушенно вздохнула:

– Всю жизнь мечтала научиться.

– Я научу! – твердо пообещала бабушка Линн.

Они закрывались в кухне, не пуская любопытствующих, и там устраивался настоящий тарарам.

– Я тебе сказала перец, а не соль! Ты безответственно относишься ко всем добавкам. Потому и получается дрянь!

В ответ раздавался спокойный голос Аманды:

– Сейчас добавим еще перец, если ты настаиваешь.

– Господи, да нельзя добавлять все подряд или солить еще раз на всякий случай, если тебе кажется, что забыла это сделать!

Но прогресс был налицо, уже на третий день Аманда сама приготовила вполне съедобный омлет, правда, из десяти яиц, потому есть его пришлось всем.

Она же научила некоторым необычным блюдам, например, купила на Эстермальмском рынке, который привел ее в невообразимый восторг, арбуз и брынзу, попытавшись убедить продавца, что такое сочетание безумно вкусно, потому что необычно. Аманде не поверила не только продавец, Осе сомневалась еще сильней. Пока сама не попробовала. Это действительно оказалось вкусно!

Аманда заворачивала в тонко раскатанную лепешку слоеного теста смесь натертого сыра и зелени и запекала это в духовке. Вернее, натирала, смешивала и запекала по ее совету Осе, но идея-то все равно принесена Амандой.

Бабушки придумывали в кухне всякую всячину, не выказывая ни малейшего намерения снова ввязаться в опасное расследование. Но Линн не верилось, что две беспокойные пожилые дамы так легко отказались от своих намерений посрамить шведскую полицию, Осе и Аманда были подозрительно покладистыми.

Все стало ясно, когда еще через пару дней кулинарных тренировок Осе вдруг объявила, что они отлучатся на несколько дней.

– Что?! Куда это?

– Человек приехал в Швецию вовсе не для того, чтобы осматривать рынки Стокгольма! – Голос Осе дрожал от плохо скрываемого возмущения. Якобы дрожал. Линн слишком хорошо знала свою бабушку, чтобы не понять, что это игра на публику.

– И что ты собираешься ей показать? Уж не Боден ли? – прищурила глаза внучка.

– А почему нет? Друндрет, например, прекрасный горнолыжный курорт. А Аманда очень любит кататься на лыжах. И не смейся, почему это бабушка Бритт не может любить лыжи, я ведь люблю?

– Любит?

– Да!

– И катается зимой?

– Конечно! Можешь спросить у нее сама.

– Каждый день катается?

Осе сообразила, что сказала нелепость, хлюпнула носом:

– Не придирайся. Не лыжи, так северное сияние и вообще снег! – Она, наконец, нашла то, чего так не хватало солнечному Лос-Анджелесу, но чего с лихвой хватало в зимней Швеции. – Она же снега не видела! А уж сугробы только теоретически на фотографиях. Поедем смотреть сугробы и сияние на север.

– Бабушка, не суйтесь ни в Боден, ни в Галливаре, сугробов полно даже в Упсале.

– Ты мне рассказываешь, где сугробы лучше?!

Линн поняла, что нужно просить защиту для бабушек у Свена, иначе они перевернут не только сугробы, но и кое-что похуже и попадут в беду.

Убедить двух активных пожилых дам не искать приключений на свою и чужую головы не удалось, они были настроены решительно и уверены в своей победе. Осе так и сказала.

– Над кем?

– Что? – Глаза Осе прямо-таки распахнулись от наигранного удивления.

– Победе над кем? Кого это вы собираетесь побеждать?

Еще никому не удавалось смутить Осе Линдберг, а уж собственной внучке тем более. Бабушка пожала плечами:

– Снега… мороз… север…

– А еще преступников? Бабушка, я вас умоляю не совать нос туда, где вас не ждут.

Они бы сунули, если бы выдалась такая возможность, непременно сунули.

Звонок бабушке:

– Ба, я хочу съездить к Ларсу. Он сейчас на севере разыскивает родню Густава. Может, вместе получится быстрей. А потом поедем к Мари и останемся на все рождественские каникулы. Фрида обещала прилететь с Магнусом и привезти с собой Бритт.

– Аманда спрашивает, как ты, не собираешься ли помочь мужу? Я говорю, что как раз собираешься. Хватит думать о других, пора подумать о себе. Знаешь, своя попа ближе к телу.

– Ба…

– Езжай к Ларсу, не теряй времени. Только звоните почаще, не забывайте стариков.

Следующий звонок самому Ларсу:

– Ты где?

– Что-то случилось, Линн? Я в Галливаре, только приехал. Знаешь, здесь красиво…

– Не хочешь показать мне эту красоту? Ларс, я соскучилась по тебе.

– Приезжай. А тебя отпустили?

– Да. Скажи, ты хочешь, чтобы я приехала или просто готов терпеть мое присутствие, раз уж нет другого выхода?

– Тебя давно не пороли? Я запомню этот вопрос.

Упоминание о порке убедило Линн лучше всяких других слов, даже если бы Ларс клялся, поверила меньше. А еще в его голосе появилась волнующая хрипотца, такое бывало, когда он очень хотел жену. Линн даже представила, как потемнели серые глаза. Ради этих глаз и этой хрипотцы она готова на крыльях полететь не только в Галливаре, но и в Антарктиду.

– Так мне приехать?

– А ты еще не в пути? Линн, я завтра буду в Лулео, прилетай туда, а дальше поедем на моей машине.

Ей бы спросить, не прихватить ли чего из девайсов, но это было многовато для первой попытки. Решила ничего не брать, где там заниматься БДСМ, не в отеле же?

Ни рассказывать Ларсу о тетради, ни даже интересоваться чем-то связанным с Густавом или описанными им забавами, она не собиралась, это еще нужно переварить. Линн просто хотелось побывать в руках Ларса, не просто заняться с ним сексом, а немного поиграть и получить порцию боли. Боли и удовольствия.

Тайны севера

Конечно, до Галливаре можно добраться поездом, либо долететь самолетом до Лулео и там пересесть на машину или поезд, но Ларс предпочел свою машину. Никто не знает, куда придется ехать оттуда, свои колеса надежней.

До Лулео выбрал трассу Е-4 вдоль залива, чтобы заодно полюбоваться осенними пейзажами. Двигаться пришлось не торопясь, чтобы успевать избегать столкновения с обитателями леса, вовсе не признающими людское главенство даже на дорогах. На Е-4 машин много и столкновений меньше, чем на какой-нибудь лесной дороге, но опасаться все равно приходится.

Когда был уже в Лулео, позвонил Вангер, у которого оказались не самые хорошие новости.

– Ларс, у Густава с Бритт был брачный контракт?

– Да, я настоял на этом. А что случилось?

– Это хорошо, что был, – словно не заметил вопроса Даг, – потому что дом принадлежит не Густаву, он его просто арендовал. Нужно сказать Бритт, чтобы забрала оттуда вещи потому, что хозяева рано или поздно вернутся. Они работают в Южной Африке.

Ларс расхохотался:

– Линн только сегодня сделала это. А что там с брачным контрактом? У Густава долги?

– Похоже, так. Чтобы красиво жить, нужно не менее красиво зарабатывать, а мы не смогли найти его доходы. Что есть официально, просто мелочь, на нее не купишь то, что Густав имел. Что у него за бизнес?

– Не знаю, Даг, честно, не знаю. Я с Густавом общался только на почве БДСМ, а там разговоры о бизнесе не ведут, сам знаешь.

– Разыщи его родных и как можно скорее, не то, если Лайф накопает что-то серьезное, может пострадать Бритт.

– Она-то почему?

– Бритт не могла не знать о делишках Густава.

– Но тогда и Фрида тоже, она с Густавом прожила дольше, чем Бритт.

Вангер на мгновение задумался, потом видно кивнул, потому что тон был именно такой.

– Ты прав, отправлюсь-ка я в Осло побеседовать с обеими дамами Густава.

Ларс решил пока ничего не говорить Линн, чтобы не волновать ее, и чтобы сама Линн не дергала подруг. В конце концов, Даг мог и не предупреждать о своей поездке в Осло.

В Галливаре Ларс быстро нашел местную достопримечательность – отель «Дундрет», который здесь ласково называли «Медвежьей берлогой», оставил вещи на хранение, подтвердил свое пребывание на сутки и отправился осматривать город.

Старая церковь оказалась по другую сторону железнодорожных путей. И мост через Вассаратрескет как раз напротив вокзала… На другой стороне редкие дома. В каком из них жила семья Густава? Обошел все, но старого дома не нашел. Наконец, сообразил, что дом, возможно, снесли и на его месте построили новый.

На вопрос, не было ли такого, местный житель помотал головой:

– Нет, не сносили. – И тут же добавил: – Нет, новый построили на месте сгоревшего.

– А что за дом сгорел? Давно?

– Да-авно-о… Лет двадцать назад. Нет, восемнадцать. Да, восемнадцать. У меня тогда младшая внучка родилась, а ей восемнадцать! – Словоохотливый собеседник говорил так, словно Ларс оспаривал возраст его внучки. Потом махнул рукой в сторону: – Вон там был маленький такой, плохонький… Потом пожарище пять лет нетронутым стояло, отошло к коммуне, а потом приехала семья из Лулео и построила новый дом.

– Они ничего не могут знать о прежних владельцах?

– О прежних? Нет, ничего не могут. Когда они приехали, тех уже давно не было в Галливаре.

– А вы ничего не знаете?

– Я? Нет, и я ничего. Нет, никто ничего не знает.

Только Ларс успел подумать о странной привычке начинать почти каждую фразу с «нет», и открыл рот, чтобы спросить, не подскажет ли, кто знает, как собеседник продолжил:

– Странная семья была. И невезучая.

– Почему?

– За год столько всего случилось… Девочки у них умерли одна за другой. И дом сгорел. Хозяйка решила уехать, коммуна ей выплатила кое-что, они и уехали.

– А куда?

– Нет, не знаю. Я с ними не дружил, уж очень замкнутые были, буркнут «здрасьте» при встрече и все. И набожные слишком, если не дома, так в церкви, больше никуда не ходили. Если хотите узнать, там и спросите, может, там знают.

– А вы их детей не помните? Старшего сына Густава?

– Нет, как звали не помню, нет. Но парнишка был странный, волчонком смотрел на всех. Да, у них еще и сын тогда утонул.

– Как это?

– Вроде пошел зачем-то на Вассаратрескет, когда лед еще не очень прочный был, и утонул. Его только весной нашли, когда всплыл.

– Господи… – пробормотал Ларс

– Я же говорю, что невезучие.

Слушать о несчастьях семьи Густава больше не хотелось, но один вопрос Ларс все же задал:

– А вы их фамилию не помните?

– Нет, не помню.

– Не Ольстены?

– Да, кажется, так.

В церковь Ларс решил сходить позже, сначала отправился в отель, чтобы немного прийти в себя. Настроение было мрачным, как сама жизнь Ольстенов. Пока написанное Густавом подтверждалось.

Он долго сидел в кафе, съев салат и выпив бессчетное количество чашек кофе, снова читал откровения Густава о его детстве. Теперь все выглядело много живей, словно сам переживал описанное. Вот он Вассаратрескет, там церковь, где-то там стоял старенький дом Осльтенов…

Учился я хорошо не столько потому, что это интересовало, сколько чтобы не давать лишний повод для порки. Хотя интересно тоже было, в школе другая жизнь. Нам не разрешали оставаться после занятий, дома ждала работа, но я ухитрялся это делать и просиживал в библиотеке столько, сколько мог. Сначала сидел, чтобы не идти домой, но просто сидеть скучно, и я читал. Вскоре прочитано было все, вплоть до учебников для более старших классов, возможно, поэтому учеба стала даваться легко.

Странно, но учителя и библиотекари не обращали на меня никакого внимания, вернее, старались делать вид, что меня не замечают. Думаю, репутация нелюдимого подростка надежно защищала меня от их сочувствия, да и отчим наговорил черти чего… Он-то считал, что меня всегда есть за что пороть.

Я не мог дать сдачи, но и жаловаться тоже не мог, не позволяла гордость. Не представлял, что будет, если я расскажу в школе о том, что меня регулярно порют. Засмеют же, станут показывать пальцами, тогда хоть в Вассаратрескет головой бросайся. Нет, я молча терпел, ожидая, когда смогу дать сдачи.

Сколько раз мечтал взять в руки даже не стек, а настоящую плеть и отходить это чудовище, исполосовав ему всю спину! Ничего, вот повзрослею, стану сильней и разукрашу его так, чтобы неделю ни сесть, ни лечь не смог! Только эта мечта помогала держаться.

Тренировать свое тело нарочно не было необходимости. Отчим постарался нагрузить меня тяжелой работой так, чтобы меньше оставалось времени на глупости – так говорил он. Мне было тринадцать, и на меня вовсю заглядывались девчонки, а я все еще находился в полной зависимости от отчима, от его настроения. И от своей мечты исполосовать его самого.

Я не мазохист ни в какой степени и от прикосновения кожаных полосок или розог удовольствия никогда не получал. Однажды (это случилось на каникулах) не выдержал и вырвал стек из рук отчима с криком:

– Я ни в чем не провинился, чтобы меня бить!

Все же он был много сильней, и я оказался избит так, что два дня лежал на животе, скрипя зубами и уткнувшись лицом в подушку. Мать смазала мою спину чем-то заживляющим и укорила:

– Он желает тебе добра.

– Добра?! Избить до полусмерти называется желать добра? Зачем ты вышла за него замуж?!

– Он желает тебе добра, – повторила мать. – Хочет выбить из тебя строптивость.

Тогда я понял, что она мне не заступница, даже не жалелыцица. И сестра тоже. Сара подошла, постояла и фыркнула:

– Дурак! Разве можно ему противиться?

– Нужно ждать, когда изобьет до смерти?

– Сделай вид, что подчинился. Не противься и меньше попадет.

Я попытался перевернуться на бок, чтобы увидеть лицо сестры, но не получилось, от злости заскрипел зубами:

– Нет, я убью его.

Сказано было так твердо, что Сара шарахнулась в сторону:

– Ты что говоришь-то?! Бога не боишься?!

– Почему бог позволяет ему избивать меня ни за что? Почему не поразит его на месте?

Договорить не дала мать, она словно что-то почувствовав, почти вбежала в комнату, замахала руками:

– Лежи молча! А ты иди к себе, Стиг возвращается с работы.

Когда это чудовище возвращалось с работы, по щелям прятались даже младшие – Курт и Маркус. Им тоже доставалось, хотя не так, как мне. Мне попадало больше всех, я противился, не желая принимать наказание за благодеяние и с благодарностью.

Младших братишек я презирал, всех – Йена, Курта и Маркуса. Они были безмолвными и терпеливыми, если чувствовали свою вину (можно ли считать виной неверно произнесенное слово в молитее?), то сразу начинали канючить, прося прощения. Отчим смилостивился и лишь слегка проходил по их голым задам розгами. Я не просил и вины не признавал, потому бывал бит нещадно стеком, а то и ремнем.

А потом…

Это случилось, когда лед на Вассаратрескет еще толком не встал, ходить было опасно. Зачем Йен пошел на середину широкой части? Этого не знал никто. На снегу осталась только цепочка следов, ведущая в холодный туман. Его нашли позже весной, но тогда, когда рыбы уже вовсю постарались.

Мать почувствовала неладное, еще не зная, что Йен утонул, она стояла, глядя вдаль, и твердила:

– Он там… он там…

Стояла, даже когда отчим заорал, чтобы шла домой и занялась делом, что этот щенок мог просто сбежать из дома.

– Твои ублюдки все ненормальные! Один зверем смотрит, того и гляди полоснет ножом, когда спишь, другая дура ревмя ревет целыми днями, гимназию бросила.

Он был прав, потому что Сара наотрез отказалась ходить в гимназию, заявив, что ей там плохо. Ей и впрямь было плохо и не только в гимназии. Бледная, с синими кругами под глазами, она не могла ни есть, ни пить… Отчим сказал, что с Сары хватит, если решит продолжить учебу, то сделает это на следующий год, а пока девушке найдется много работы и дома. И снова все промолчали..

А мать он тогда тоже избил, причем, так, что у нее случился второй выкидыш. Но мать даже в больницу отказалась обратиться, пролежала три дня пластом, встала и снова двигалась по дому, как тень. Из-за своей беременности она не работала, это позволяло отчиму укорять ее в том, что вся семья сидит на его шее. Я мечтал только об одном: поскорее повзрослеть, чтобы уйти из дома и жить своей жизнью. Главная мечта – излупцевать отчима – стояла вне конкуренции.

И все же к той зиме я у же настолько окреп физически, что он не рисковал браться за стек. Однажды, когда по привычке отчим попытался перетянуть меня чем-то, я уцепился за ремень и зашипел ему в лицо:

– Тронешь меня еще раз – убью!

Он избил мать. Я метался между желанием прийти ей на выручку и тайным злорадством: почему бы ей не вспомнить, что отчим всем желает добра? Она никогда не заступалась за меня, даже когда я был совсем маленьким, пусть на своей шкуре испытает каково это – быть выпоротой.

Сара бросилась ко мне:

– Ты не заступишься?

– С чего бы? Она хоть раз за меня заступилась?

У меня было желание избить отчима в ответ, но я сознавал, что еще не настолько силен, чтобы сделать это.

Почему никто из соседей, школьных учителей или официальных лиц не заступался за нас? Просто мы никогда не рассказывали об избиениях, никогда никому не жаловались, считая это, кто учебой, кто наказанием, а кто позором. Позором считал только я, остальные терпели, полагая, что на небесах им воздастся.

Почему Йен ушел и не вернулся, почему предпочел утонуть, совершая самый большой грех, – самоубийство, ведь отчим не так уж сильно бил его, особенно в последние месяцы? Если порол, то слегка и всегда наедине, а не как меня – у всех на виду. Если уж я терпел куда более жестокую порку, то почему он не смог вытерпеть розги?

Я понял причину много позже, а осознав еще и то, что мать знала все раньше, ее просто возненавидел. Ненависть к родившей меня матери – второй по степени грех, но как можно относиться к той, что дала нам жизнь, но не посчитала нужным эту жизнь защитить?

Лыжный сезон еще не начался, склоны Дундрета уже в снегу, но лыжников пока мало, потому у Ларса была возможность поселиться в «Медвежьей берлоге». Зимой такая роскошь недоступна, номера нужно заказывать заранее, свободных не останется.

Дундрет прекрасный горнолыжный курорт с ровным снегом 200 дней в году, хорошими склонами с приличным перепадом высот, отменными спусками, хорошо оборудованными трассами. 7 подъемников, 15 км спусков самых разных уровней сложности, великолепные виды сверху и изумительная северная природа внизу. Неудивительно, что большую часть года в Галливаре отели битком забиты.

«Медвежья берлога» – самые большое деревянное здание в Европе, поистине берлога. А внутри все на уровне хорошего столичного отеля. Конечно, не пять звезд, но здесь они были бы неуместны, природа не располагает к особым изыскам, напротив, хочется чего-то действительно похожего на берлогу.

Но Ларса мало интересовали удобства «Дундрета» и даже роскошь окрестностей. Забросив вещи в номер и переодевшись, отправился обедать. Настроение было мрачным, чувствовалось, что это не все, еще предстоят неприятные открытия. Вокруг кипела жизнь, конечно, не такая бурная, как в разгар сезона, но уже вполне шумная. Лыжники и лыжницы смеялись, обсуждая, кто сколько раз упал, а кто сумел удержаться, шутили по поводу новых синяков и ушибов, вспоминали прошлые успехи, клялись освоить новые трассы…

Зачем он это делает? Зачем пытается разобраться в жизни Густава, своих проблем мало? Не лучше ли отойти в сторону и попросту вернуться к жене?

Имеет ли право лезть в чужую жизнь, даже прошлую?

Сомнения оборвал звонок Линн. Жена призналась, что соскучилась, в голосе слышалось желание. Это было необычно для сдержанной Линн, а потому Ларс отнесся к намерению присоединиться к нему осторожно.

Он много месяцев приручал Линн, даже став ее мужем, почти каждый раз начинал заново. Когда-то казалось, что разрушил этот защитный барьер, освободил ее от нее самой, но она снова и снова закрывалась. Со временем заниматься преодолением одного и того же заграждения надоело, Ларс смирился с тем, что Линн предпочитает жизнь обычной женщины, для которой муж нечто вроде предмета мебели, ну и сексуального партнера поневоле.

Ее готовность заняться сексом словно сама собой подразумевалась, а ему хотелось услышать просьбу о сексе. Ее согласие на какие-то эксперименты было молчаливым, а он ждал просьбы об этих экспериментах.

Густав смог завести Фриду в самые дебри отношений Топ-Боттом, но не смог разбудить. Это даже хорошо, что у них все развалилось, слишком они разные. Были разные, теперь уже все равно.

Но иногда Ларсу казалось, что у них с Линн также. Жена словно спящая красавица, не поцелуешь – не разбудишь, не разбудишь – не поцелует. А хотелось, чтобы не просто поцеловала, но и бесстыдно прижалась обнаженным телом, стаскивая с него джинсы, хотелось чувствовать себя желанным.

Бывали минуты, когда и такое происходило, в самом начале их отношений он разбудил спящую красавицу, превратив ее в развратницу в спальне, но после рождения дочери и разных произошедших с ними неприятностей красавица снова уснула. Она никуда не делась, но спала, спали чувства, спали желания…

И вот теперь «я соскучилась». Просто слова? Скорее всего, но Ларс все равно очень рад даже такой малости, даже тому, что Линн без мужа скучно. Хорошо бы, чтобы это не было продиктовано ревностью, у Линн такое возможно, она прилетала в Лондон и, увидев его кузину Джейн рядом с ним, едва не развалила их отношения, мало того, попала в такую передрягу, из которой выбралась с огромной потерей.

Вспоминать об этом не хотелось, Ларс винил в случившемся себя.

Но ревность Линн не раз ставила их брак на грань развала. Конечно, он давал повод для ревности, приходилось это признать, невольно, но давал. Сама Линн твердила, что дело не в ревности, а в его недоверии к ней, мол, если бы она понимала, что муж ничего не скрывает, а то ведь то и дело вылезают новые тайны…

Он мог бы сказать другое: если бы она призналась, что ревнует, не сваливала на недоверие, он мог бросить все, уехать с ней и дочкой на необитаемый остров, чтобы не к кому было ревновать. Но Линн ни за что не признается, она скорее свалит вину на что-то другое.

Не признается в своих чувствах, своей любви, своем желании. Даже в том, что тоскует по уничтоженной «комнате боли» и обыкновенной порке флоггером не признается. Будет ждать, пока он сам не возьмет в руки девайс и не поставит ее раком.

Но Ларс больше этого не делает, не потому что не хочет, просто не хочет быть в роли просителя. Желание – это не милость, оно должно быть обоюдным, и признаваться в нем тоже должны оба, иначе один оказывается в роли просителя. Он не был просителем, когда только учил ее, но учеба закончена, пора бы повзрослеть.

Ларс вздохнул: посмотрим, что сулит приезд Линн. На перемену в отношениях он не рассчитывал, в лучшем случае будет пара ночей с активным сексом. Для себя решил: не попросит, даже по попке не шлепну.

Проблемы семьи Густава сами собой отошли на задний план, но в церковь он все же сходил, и не зря. Строгая пожилая женщина на вопрос о семье Ольстенов кивнула и вытащила из огромного шкафа столь же большую книгу. Оказалось, что у нее записаны все семьи и отдельные люди, когда-то жившие в Галливаре и относившиеся к их приходу.

Нашлись и Ольстены.

– Мать с младшими уехала в Квиккчокк, у них там какие-то родственники. Старшая дочь была в Лулео, в Гаммельстаде. Думаю, там ее можно найти и сейчас. Раньше она всегда приезжала на воскресные службы, я встречала по воскресеньям Сару.

Ларс подумал, что если это раньше случалось восемнадцать лет назад, то едва ли стоит надеяться на такое постоянство. Женщина видно поняла его сомнения, возразила не высказанным мыслям:

– Люди в провинции не то, что у вас в Стокгольме. Мы придерживаемся традиций, в этом наша сила. Обратитесь в церковь в Гаммельстаде, там скажут.

– Скажите, а что за отношения были в семье?

Под строгим взглядом пожилой дамы Ларс поспешил объяснить свой интерес:

– Друг ничего не рассказывал, но почему-то же они не общались столько лет. Мы не смогли никого позвать на похороны.

– Как умер ваш друг? Это ведь старший мальчик из семьи Ольстенов?

– Старший. К сожалению, его убили.

– Вот то-то и оно, – наставительно произнесла дама, словно убийство Густава все объясняло. – Ваш приятель просто был… своеобразным. А семья хорошая. Строгая, возможно, слишком строгая. Ему было не по нутру, вот и не подчинялся.

Внутри у Ларса тоже все взбрыкнуло. Если избиение мальчишек считать строгостью, то что же тогда преступление?

– Но ведь один из их мальчиков утопился?

– Просто утонул, так бывает.

Голос дамы стал совсем ледяным, Ларс понял, что ничего не добьется и поспешил закончить разговор.

– Спасибо за информацию. Скажите только: стоит ли мне искать их в Квиккчокке? Может, лучше не ворошить старое, если уж они не встречались столько лет и ничего друг о друге не знали?..

Дама кивнула, словно, наконец, услышала что-то толковое после многих глупостей:

– Конечно, не стоит. И Сару тоже не трогайте. Если бы они хотели, то общались между собой.

– Я последую вашему совету…

Мысленно в начале фразы Ларс добавил: «Черта с два», но строгой даме знать об этом не обязательно. Для себя он решил, что в Квиккчокк и Гаммельстад поедет обязательно.

Вот только Линн встретит и поедет. Интуиция подсказывала, что именно там может крыться разгадка убийства Густава.

Но сейчас его мысли заняты не предстоящей поездкой и даже не гибелью приятеля, а Линн.

Конечно, Ларсу очень хотелось затащить Линн прямиком в номер и вывесить на двери табличку «Не беспокоить» на пару суток. Но он почему-то предложил сначала съездить в Гаммельстад, чтобы поговорить с Сарой, а потому уж закатиться куда-нибудь подальше Лулео и побыть вдвоем, не думая о каких-то делах.

Линн согласилась.

Знай она, что произойдет потом, артачилась бы изо всех сил, потребовала внимания к себе, а не к делам погибшего Густава.

Но человек никогда не знает, что может последовать за любым из его даже самых безобидных поступков. А если бы знал, жить стало неинтересно.

Что могло быть опасного в посещении Церковного городка и одинокой женщины, живущей в скромном домике?

Ничего.

Ничего и не произошло, но только сначала.

Гаммельстад – не то район, не то пригород Лулео, во всяком случае, одно перетекает в другое плавно, но какова разница!

Гаммельстада словно два – по одну сторону железнодорожных путей обычный небольшой северный город с набором магазинов, аптек, бассейнов и прочего, и прочего, по другую то, чем он известен – Церковный город Гаммельстад.

Лулео – город-порт, не самый большой, но оживленный. Улицы Церковного Гаммельстада словно деревенские – небольшие домики, стоящие где ровно в ряд, а где почти как попало, улочки узкие, летом заросшие травой, а зимой в снегу, как и крыши небольших построек. И с любой точки района виден трехуровневый купол церкви. Собственно, Гаммельстад ради нее и вокруг нее и строился, сюда собирались со всей округи, чтобы побывать на воскресной службе, пообщаться и что-то отпраздновать.

Приезжают и сейчас. Постоянно в старом Гаммельстаде живет всего несколько семей, остальные съезжаются по воскресеньям, больше летом, когда не нужно отапливать домики, чтобы переночевать в них, меньше осенью, как сейчас, или весной, когда под ногами полурастаявшая снежная каша, дует холодный ветер, а листвы на деревьях либо уже нет, либо еще не появилась.

Удивительно, но каменный Лулео горел не раз, однажды даже сгорела церковь, а вот деревянный Гаммельстад и бог, и люди берегут. Просто жители очень любят свой необычный городок и ни за что не уедут, пока не убедятся, что последний маленький уголек дотлел в камине, чтобы не случилась беда, чтобы не пропало необычное наследие предков.

Определить, в каких домиках живут, несложно – только над ними видны дымки каминов. Но не ко всем подъедешь. У Церковного Гаммельстада все дороги стекаются к старинной церкви Недерле, туда и решили ехать, тем более начинать искать Сару следовало с церкви.

Конечно, надежды, что Сара все еще приезжает в Гаммельстад, чтобы присутствовать на воскресной службе, мало, как и на то, что кто-то помнит ее или знает, где живет сейчас. Но выбора не было.

Но и здесь Ларсу и Линн повезло, первая же встретившаяся дама согласно кивнула:

– Да, Сара бывает здесь по воскресеньям. Постоянно не живет, где находится в будние дни, не знаю. Спросите соседей, ее дом вон там. – Рука сделала указующий жест в сторону маленьких красно-коричневых домиков с белыми окнами и ставнями.

Линн только успела подумать, что найти даже в этой группе домиков нужный по признаку «вон там» будет нелегко, как дама уточнила:

– По дыму над крышей найдете.

Вот это были уже нужные координаты, «вон там» дымок вился всего один. Оставили машину возле Церкви и отправились в нужном направлении.

Интересно видеть в современном пусть и Церковном городке постройки из больших валунов, колодец-журавель и пустые улочки из крошечных в одно окошко и крылечком из двух ступенек домики. Но в этом была своя прелесть.

На стук ответили не сразу, вышедшая женщина куталась в большой платок. Очень трудно понять сколько ей лет, с равной вероятностью могло быть и двадцать пять, и сорок. И чем она занимается, тоже не скажешь, такие женщины бывают, нечто среднее, из тех, мимо кого пройдешь, не заметив. На приветствие и вопрос, не знает ли Сару Ольстен, чуть приподняла бровь:

– Ольстен?

– Или Сьеберг. Мы не знаем, сменила ли она фамилию. Возможно, у нее вообще другая фамилия, – поспешила объяснить Линн.

Женщина оглядела их с головы до ног и не слишком приветливо поинтересовалась:

– Зачем вам Сара Сьеберг?

Значит, все-таки Сьеберг…

Сказать о гибели Густава не получилось, из дома вышел симпатичный молодой человек, чем напомнивший Линн Густава, быстро поздоровался с ними и на ходу бросил женщине:

– Мам, я ушел.

– Харри, позвони, слышишь?

Что-то щелкнуло в голове Ларса, и он вдруг спросил:

– Вы Сара?

– Да, я. Что вам от меня нужно? – сказать, что приязни в ее голосе не слышалось, значит, не сказать ничего. Словно ежик колючки выпустила.

– У вас был брат Густав Сьеберг?

– Кто вы и что вам нужно?

– Густав Сьеберг убит в своем доме. – Ларс внимательно смотрел на женщину, но никакой ожидаемой реакции ужаса, горя или хотя бы удивления не увидел. Словно сообщение Сары не касалось. Ну и сестрица, если это она, конечно! – Мы разыскиваем его семью.

– Откуда вы знаете Густава?

Хотелось спросить: да вы Сара ли, сестра ли убитого Густава? Но и Ларс, и Линн уже поняли, что сестра, а юноша, назвавший ее мамой, племянник Густава – они похожи. Молодой человек похож на Густава, как могут быть похожи близкие родственники-мужчины.

– Густав был моим… не скажу другом, но приятелем.

Бровь женщины насмешливо приподнялась:

– И он вам ничего не рассказывал о себе и своей семье?

Ларс почему-то не стал говорить о найденных записях, если она не желает быть откровенной ни в малейшей степени, то почему должен открывать все секреты он?

– Густав был достаточно скрытен, а у меня не было повода расспрашивать. Скажите, а где остальные члены семьи – мать, братья?

– Если он не рассказывал о семье, откуда вам известно о братьях?

Да что же это такое?! Кто из них у кого спрашивает? Сара Сьеберг не просто не отвечала на вопросы, она предпочитала узнавать сама. Но Ларс взял себя в руки и постарался объяснить спокойно:

– В церкви Галливаре нам сказали, что у Ольстенов были дети и что семья уехала. И о вас сообщили там же.

– Тогда чего вы еще хотите? Семья уехала в Квиккчокк, я о них ничего не знаю. И знать не хочу! Неужели непонятно? Прощайте!

Вот и все, за Сарой закрылась дверь. Конечно, можно еще стучать, но это бесполезно, она явно порвала с семьей давным-давно и слышать о родственниках не желает.

– Знаешь, – вздохнула Линн, когда они отошли от красного домика с белыми ставнями подальше, – а она права. Если верить записям Густава, им жилось несладко. Может, она вырвалась, вышла замуж… кстати, мы даже не спросили, какая у нее фамилия… и постаралась забыть все, как ночной кошмар. А тут мы со своими расспросами.

– Наверное, ты права. Сара Сьеберг или бывшая Сьеберг не желает ничего знать о своей бывшей семье. Она имеет на это право, а мы не имеем права лезть в ее жизнь и ее душу.

– А парень-то у нее какой! Видно замуж вышла удачно, вон какого красавца родила. Как ты думаешь, где они живут и чем занимаются в будни? Любопытно, но нос совать нельзя.

– Ладно, съездим в Квиккчокк, там жителей совсем немного, если Ольстены живут, то любой укажет.

Так и решили. Но это завтра, послезавтра или еще позже, а пока у них было более интересное занятие.

– Ты что-то говорила о том, что соскучилась…

– Да.

– Очень? – Рука Ларса сжала ее коленку, словно случайно перепутав с переключателем скорости в машине.

– Очень.

Линн почувствовала, как внутри поднимается волна желания. Плевать на эту Сару и ее семейные проблемы. Не стоит в них лезть, своих хватает.

– Докажешь, – кивнул муж, отпуская колено и берясь за рычаг переключателя.

Не успела Линн мысленно ойкнуть, как последовало обещание:

– У нас давно не было секса, нужно наверстать упущенное. Я тебе спать сегодня не дам.

Вот теперь внизу живота стало по-настоящему горячо. Линн знала цену таким «угрозам».

– Линн, заглянем на минуту в магазин?

Зачем Ларсу понадобились хозяйственные товары? Он деловито перебирал веревки, взял три больших мотка, добавил прищепки, лукаво покосившись на жену, свечи потолще, в том числе чисто белую, пакет для замораживания воды…

Живо вспомнились рассуждения Густава о воске и льде. Может, и Ларс намерен капать на нее горячим парафином? Но как же они сумеют не перепачкать все?

Когда в аптеке добавились упаковка презервативов и обезболивающий крем, Линн уже поняла, что предстоит, а потому дыхание стало неровным.

– Ларс, но мы же в гостинице…

Муж наклонился к ее уху:

– Я заткну тебе рот, не бойся. Извини, дорогая, пороть нечем, флоггера у меня с собой нет. Придется отшлепать рукой и веревкой.

Линн это обещание немного разочаровало, она-то рассчитывала, что веревка пригодится для чего-то другого…

Муж это заметил и успокоил:

– Пороть и все остальное буду делать, предварительно связав. Ты же хотела быть связанной?

Она только кивнула.

Вот это другое дело. Ларс мастер шибари, но жену толком не связывал ни разу. Не считать же пару легких игр с привязанными ногами.

А Ларс как ни в чем ни бывало принялся рассуждать:

– Ты напросилась сама, значит, всю ночь будешь в подвешенном состоянии.

– К чему можно подвесить в гостиничном номере? – не сдавалась Линн, хотя ей очень понравилась такая перспектива.

– Я найду.

Уже сама подготовка страшно возбуждала.

То, как Ларс раскладывал принесенные товары, как прикидывал, поглядывая то на Линн, то на мебель в номере, придавал свечам нужную форму, натягивал на них презервативы… все это заставляло подрагивать все внутри. Верно говорят, что предвкушение удовольствия не менее приятно, чем оно само.

– Иди в душ.

Когда Линн вышла из душа завернутой в полотенце, муж заметил:

– Ты права, здесь не на что подвесить, нет надежного крепления. Значит, подвесы отложим до дома, обойдемся подручными средствами.

Линн поразил тон Ларса и выражение его лица. Она перестала быть женой, превратившись просто в модель, с которой он намерен работать.

Когда Ларс стал завязывать рот, попыталась сказать, что и без того не издаст ни звука, тут же получила ощутимый шлепок по ягодицам и замолчала, вспомнив, что действия мастера не обсуждаются.

– Если будет не по себе, просто активно помотай головой. Это вместо стоп-слова. Если все в порядке, кивнешь. Повернись ко мне спиной.

Теперь она не возмущалась даже когда оказались завязаны глаза. Ларс обошел стоявшую жену, ущипнул за и без того вздыбленные соски, усмехнулся:

– Готова? Сейчас получишь у меня, дрянная испорченная девчонка.

Линн почувствовала, как низ живота уже сводит от предвкушения.

Моток веревки в его руках ожил. Руки заведены назад и связаны в запястьях, у локтей и немного выше. Связка не тугая, но двигать руками невозможно.

Подтолкнул ее вперед к кровати:

– Ложись лицом вниз.

Это не так просто выполнить, если руки связаны, а на глазах шарф.

Наконец, удалось, Ларс приподнял ее ягодицы, сгибая ноги в коленях, оплел веревкой одну ногу повыше колена, повторил это же со второй и протянул веревки в связку на уровне локтей. Довольно похлопал по ягодицам, потом подумал и трижды шлепнул посильней.

Больно… Но Линн знала это ощущение, оно было приятным.

Теперь пришла очередь свечей в презервативах. Она не удивилась, когда анальное отверстие оказалось щедро смазано кремом и внутрь начало ввинчиваться что-то ощутимо большое, видно свеча. Линн вспомнила, какую форму придал этой свечке Ларс, конечно, это замена плага.

Она давно не пользовалась плагами, отверстие основательно сузилось, и потому было больно. Ларс подтвердил:

– Заросла, как дремучий лес. Будешь ходить у меня с плагами, чтобы не отвыкала.

Наконец, свеча заняла свое место, казалось, заполнив собой все внутренности. Но начал действовать крем, потому боль затихла, зато малейшее прикосновение рук Ларса к телу и особенно ягодицам вызывало возбуждение.

Он наклонился к ее лицу:

– Ты готова кончить без меня? Так нечестно.

Ларс приподнял ее ягодицы повыше и воспользовался свободным отверстием. Линн показалось, что тонкая перегородка между свечой и его членом сейчас просто порвется, она и забыла как бывает тесно, когда заполнены оба отверстия. Но почти сразу все затопила волна удовольствия, потому ни боли, ни страха она уже не чувствовала.

Ларс вонзал и вонзал свое копье, на мгновение замирая, чтобы продлить удовольствие, но мышцы Линн уже начали сокращаться. Она была не в состоянии терпеть дольше. Кончили вместе и очень бурно, но повалиться на кровать, чтобы отдышаться, Ларс не позволил.

– Стой так.

Несколько раз сильно шлепнул по выпяченным ягодицам и ушел в душ. Было очень больно, зад горел после ударов, но внутри все постепенно успокаивалось, по телу, несмотря на боль и неудобство, разливалась приятная истома. О, она мазохистка еще та… Вот чего им не хватало в последние месяцы – секса с элементами садизма.

Вернувшись, Ларс протер ее салфеткой и обнадежил:

– Это прелюдия, дорогая. Теперь вот так…

Ее мышцы еще сокращались, а внутрь уже скользнула вторая свеча. Линн показалось, что она куда толще первой. И снова Ларс угадал ее мысли, усмехнувшись:

– Эта толще. Потерпишь. Ты давно не порота, пора наверстывать упущенное. Готова?

Что ей оставалось? Только кивнуть в знак согласия.

Конечно, это не флоггер, но Ларс умело использовал связку веревок, уже через минуту кожа на ягодицах горела огнем. Боль снова опоясала все ниже копчика, Линн заерзала, получила увесистый шлепок рукой и совет:

– Будешь елозить, выпорю так, что не сможешь сидеть неделю.

Она понимала, что Ларс угрозу выполнит, а потому застыла. В конце концов, сама напросилась, никто не заставлял тащиться в Лулео следом за мужем и делать разные намеки.

На глазах уже выступили слезы, хотелось выть, закусив полотенце, которым завязан рот, но Линн не просто терпела, она чувствовала, что купается в этой боли. Сначала пыталась считать удары, но потом бросила, зад, казалось, был раскален от порки и горел не только снаружи, но и где-то внутри.

– Еще?

Кивок.

Но прежде чем нанести новую серию ударов, он основательно пошевелил обе свечки. Линн даже застонала, это был стон удовольствия.

Муж рассмеялся:

– А ты протестовала против завязанного рта! Сейчас кричала бы на весь отель. Но если будешь громко стонать – накажу.

Линн хотелось быть наказанной, и она демонстративно застонала снова.

– Я же не предупредил, как накажу. Например, вот так…

Он наполовину вытащил свечку из влагалища, одновременно теребя вторую, но когда Линн невольно подалась следом, не вернул на место. Свеча касалась малых губ и входа, страшно возбуждая и не позволяя мышцам завладеть ею.

Она тихонько замычала, Ларс рассмеялся.

– А так?

Пальцы затеребили клитор, почти доведя ее до нового оргазма. Линн начала ерзать задом и тут же получила по нему сильный шлепок. Ларс не шутил, он действительно наказывал.

– Ты забыла правило: даже испытать оргазм без моего разрешения нельзя. Это не секс с игрушками, это БДСМ.

Освободил руки, вытянул их вверх и связал запястья уже там. Перевернул жену на спину.

– Полежи вот так.

Линн постаралась чуть приподнять ягодицы, чтобы не касались простыни, так легче. Муж то ли не заметил, то сделал вид, что не замечает ее ухищрений, он был чем-то занят. Линн прислушивалась, пытаясь догадаться, что же Ларс делает теперь. Неизвестность, невозможность видеть приготовления возбуждает сильно, потому, когда прищепка коснулась соска, она вздрогнула. Груди оказались сцеплены и притянуты друг к дружке. Грудь у Линн всегда была немаленькой для ее комплекции, а после рождения Мари, даже притом, что она кормила дочь всего полгода, увеличилась на целый размер. Этакие два аппетитных шара безо всяких усилий и силикона.

Через мгновение она поняла, для чего муж соединил груди – она сама оказалась сложена буквально пополам, ноги подтянуты коленями к плечам, привязаны к ним, а груди расположились между ногами, будучи ими просто стиснуты.

– Как ты?

Линн кивнула, несмотря на довольно тяжелую позу, было вполне терпимо, тем более в таком положении поротый зад вовсе не касался постели. Лежать нетяжело, сказывалась гибкость ее позвоночника и тренированные ноги.

– Хорошо.

Ларс потеребил свечу в анальном отверстии, заставив Линн поерзать.

– Больно?

– He-а… – Удалось только промычать, но он понял.

– Вставить вторую?

Линн кивнула, Ларс всегда учил ее потакать своим сексуальным желаниям. В пределах разумного, конечно, но потакать.

– Хорошо…

Вставил, потеребил, а заодно и клитор. Мышцы снова начали сокращаться.

Линн ожидала, что муж заменит свечу собой, но он не стал этого делать, продолжил теребить, пока она не кончила по-настоящему.

– Отдохни, потом продолжим.

Она лежала, будучи сложенной пополам, и думала о том, что готова к большей боли и большим мучениям, как и к бесконечному оргазму тоже.

Ларс сходил в душ, вернулся свежий, вкусно пахнущий даже на расстоянии. Линн подумала о том, как выглядит она сама. Наверное, не слишком приятно.

Но муж видно не разделял такое мнение, потому что предложил:

– Продолжим?

Она кивнула. Конечно, продолжим.

Ларс освободил ее от веревок, развязал глаза и рот, осмотрел локти и запястья, кивнул:

– Все в порядке. Подвигай руками.

Она кивнула, мол, ты прав, все в порядке. Последовал шлепок по ягодицам.

– Я сказал подвигать руками!

Пришлось демонстрировать подвижность суставов.

– Ты разучилась выполнять приказы. Придется отшлепать серьезно. Пойдем.

Он попросту перегнул ее через край ванны, подложив под живот полотенце, и отхлестал так, что сесть на ягодицы было невозможно. В ход снова пошла и ладонь, и купленная веревка.

Она стояла, опершись о дно ванны, закусив губу, чтобы не кричать, и вздрагивая от каждого удара. Раньше Ларс порол жену в основном флоггерами, не пользуясь ни рукой, ни чем-то тяжелым. От прикосновения флоггеров по коже буквально разливался огонь, но сильной боли не было. Рука оказалась куда тяжелей, было именно больно, тем более внутри все еще сидела свеча, но уже после третьего удара Линн начала снова испытывать возбуждение. Даже боль от Ларса была приятна и желанна.

Мазохистка? Конечно. Но почему бы и нет?

Закончив экзекуцию Ларс помог жене подняться.

– Что нужно сказать?

– Спасибо.

– Еще?

– Я буду послушной. – Линн даже чуть заикалась от боли.

– Надеюсь. Повернись, смажу.

Смазанные обезболивающим кремом ягодицы пришли в себя довольно быстро, все затихало, и от этого было особенно приятно.

Ларс смазал кремом и вокруг по-прежнему зажатых прищепками сосков, явно намереваясь их снять, но посмотрел на Линн и оставил.

– Помучайся еще немножко.

Вернулись в комнату, Ларс распорядился:

– Полежи, потом еще помучаю.

Но при этом связал запястья, подняв ей руки вверх, и щиколотки.

Линн лежала на боку и гадала, что еще он придумает.

Придумал, но скорее для себя.

Подложив под спину и голову жены все подушки, которые нашел в номере, Ларс уселся на нее сверху, поднял связанные руки наверх, придерживая их одной рукой, а второй принялся водить возбужденным членом ей по губам. Но когда Линн открыла рот, готовясь принять Ларса, он не позволил сделать этого.

– Я сказал открывать рот?

Она послушно закрыла.

– Открой. Высуни язык. Поработай им.

Пришлось вспоминать навыки, когда-то полученные в квартире на Эстермальмсгатан. Линн долго противилась анальному и оральному сексу. Первому, потому что имела очень болезненный опыт, а второго просто боялась из опасений задохнуться. Ларс приучил ее и к тому, и к другому, но в последние месяцы их семейная жизнь была далека от идеальной, а от БДСМ и орального секса тем более. Хотя, что мешало ей делать мужу минет?

Зато сейчас в таком беспомощном состоянии делала это с удовольствием.

Ларс даже удивился:

– Нет проблем?

– Нет.

– Тогда будешь делать мне минет чаще и не только в постели.

Подождал вопрос, понимая, что ей хочется уточнить, не дождался, рассмеялся:

– Молодец, не спрашиваешь, пока не разрешу. Где? В машине, в лифте, в примерочной кабинке, да мало где еще? Всюду, где мне удастся достать член из штанов, не заморозив его. Будешь?

Глаза смотрели почти насмешливо, знал же, что согласится. Куда она денется, если согласилась подчиняться?

– Буду.

– Будешь хорошей девочкой – будешь получать удовольствие. Как твоя аппетитная попка?

Линн не успела сказать, что затихает, как получила продолжение:

– Добавить?

Едва сдержалась, чтобы не взвыть, но вспомнила, что если это произойдет, до добавка будет посерьезней.

– Как хочешь.

– Уговорила, повторю, но только позже. На сегодня с тебя хватит. Сейчас мне нужно, чтобы ты могла сидеть.

Хотелось попросить для этого вытащить свечу, все же свеча, да еще толстая, не плат.

Ларс развязал руки, ноги, помог подняться, но никаких намеков на удаление свечи не делал. Правда, Линн почувствовала, что та из-за тепла ее тела попросту начала растворяться, во всяком случае, уже не торчала внутри колом. А, может, анал просто привык.

– Прими душ, сходим куда-нибудь поужинать. Нужно подкрепить силы перед решающим сеансом. На сегодня решающим, – тут же уточнил Ларс. – Завтра я придумаю что-нибудь посложней.

– А?..

– Свеча? Но ведь ты к ней уже привыкла. Сможешь сидеть?

Линн только кивнула.

Она приняла душ, высушила волосы, надела белье, намереваясь прикрепить прокладку из опасения, что свеча начнет просто течь. Но та была в дорожной сумке, потому пришлось выйти из ванной в белье.

Увидев экипировку жены, Ларс приподнял бровь:

– А это еще что?

– Ларс, там свечка, вдруг она потечет?

– Не потечет. Сними, чтобы мне не пришлось делать это где-нибудь в неподходящем месте.

– Но ты же не собираешься?..

– Собираюсь, а за глупые вопросы будешь наказана.

Линн вздохнула, но в этом вздохе слышалось притворство. Она прекрасно знала, что Ларс никогда не опозорит ее, хотя сумеет заставить пройти по краешку. Сколько раз он провоцировал жену на поступки, на которые она ни за что бы не решилась сама?

Свечу он все же милостиво вытащил, но надеть белье так и не позволил.

– Не замерзнешь, от него все равно никакого толка.

Толка, конечно, не было, но кожа выпоротой попки ощущала прикосновение ткани джинсов остро. Линн старалась не елозить, но это не помогало.

– Я знаю итальянский ресторанчик – уютно и вкусно. Пойдем туда.

Хозяин «Корсики» действительно итальянец, он благодушен и рад каждому посетителю, тем более в такое неудобное время года (сезон отпусков уже закончился, а лыжный еще не начался) желающих поужинать было немного.

То ли они безумно проголодались, то ли повар в «Корсике» и впрямь был кудесником, но, отведав стейк из говядины с картофельным пюре, Линн объявила, что у Лулео есть лишь один существенный недостаток – слишком далеко ездить обедать из Стокгольма. Пожалуй, Ларс был с ней согласен. Нежная говядина таяла во рту, а пюре подкоптили до румяной корочки видно в печи с открытым огнем.

– Свена бы сюда…

Ларс даже хмыкнул, Свен так гордился своим кулинарным искусством, что сама мысль показать ему что-то еще в качестве примера, была крамольной.

– Я бы не рискнул предложить…

К чести Свена он умел ценить чужие достижения и даже учиться, например, у Осе Линдберг.

Когда возвращались в отель, Линн гадала, будет ли продолжение. Если честно, то ягодицы слишком болели для того, чтобы не сжиматься при одной мысли о новой порке. Ларс прав, на сегодня достаточно. Стало смешно – тащилась через полстраны, чтобы получить по заду!

Ларс в ответ на ее смешок заглянул в лицо:

– Что вспоминаешь – руку, веревки или свечи?

– Все сразу.

– Завтра раздобуду что-нибудь посерьезней. Ты поедешь со мной в Квиккчокк?

– Да, если возьмешь.

– Куда же от тебя денешься? Кто тебя пороть будет? Тебе не кажется, что нам просто нужно взять напрокат домик на колесах, чтобы ты могла отлеживаться задом кверху, пока я буду заниматься делом? Но сегодня, кажется, хватит. Разве что ты сделаешь мне минет…

Конечно, сделала.

Ехать в Квиккчокк не пришлось, позвонил Даг и сказал, что связался с тамошней полицией, семья давным-давно разъехалась, никто не знает куда. Но в Галливаре есть те, кто знает об Ольстенах больше. Нужно спросить в полиции, дадут адрес.

Дорога в Галливаре получилась долгой. Машина не самое удобное место для секса, но если очень хочется… Тем более местечек от Тере до Галливаре, где можно свернуть в сторону и немного постоять, нашлось достаточно. Когда доехали до Галливаре, у Линн кроме пострадавших от веревки ягодиц болели все мышцы.

Ларс смеялся:

– Я и забыл какая ты ненасытная.

В Галливаре они сняли домик ближе к лыжным трассам, чтобы не быть приметными, взяли напрокат лыжи и… не вылезали из своей берлоги целыми днями.

Все складывалось прекрасно, они с Ларсом снова были не просто вместе, но жили бурной жизнью, словно вернулись в те дни, когда Ларс соблазнял и даже развращал свою будущую жену, требуя только одного: не стесняться своих самых безумных желаний, когда они наедине.

Но Линн все равно не отпускала мысль, что чего-то не хватает.

Поняла в чем дело ночью. Просто проснулась и долго лежала, слушая ровное дыхание мужа и размышляя. Отношения наладились? И да, и нет, вернее, наладились, но не изменились. Она все равно нижняя и даже пассивная нижняя. А чего бы хотелось?

Вспоминала записи Густава об этой таинственной С., мысленно примеряла на себя роль Хозяйки. Однажды она уже надевала костюм из черного латекса и брала в руки плеть. Нет, по-настоящему стать Хозяйкой у Линн не получилось, и учил не Ларс, но приходилось признать, что временами возникало смутное желание взять плеть в руки…

Только никогда не представляла себе в роли жертвы Ларса. А кого? Гипотетического мужчину. Казалось, если это произойдет с мужем, то он непременно уйдет от нее. Ларс не сможет быть рабом даже у любимой жены. Но ведь именно понимание, что для Густава С. интересней всего была двойной ролью, и толкнуло Линн на поездку к Ларсу на север.

Что изменилось оттого, что она приехала? Призналась в своем желании? Не так давно и это было бы подвигом, недавно, но не сейчас. Приходилось признать, что чтение записей Густава сильно на нее повлияло, именно двойная роль С. была наиболее привлекательной. Хозяйка-рабыня, женщина, для которой встать под плеть и самой взять ее в руки одинаково возможно. Это совсем иная психология.

Ларс никогда не унижал жену, даже орудуя флоггером или вынуждая делать что-то на грани ее возможностей или восприятия, помнил о границе покорности. Это не совсем БДСМ, она не стала настоящей рабыней для своего верхнего, рабыней, готовой на что угодно, для которой нет своей воли, а есть только воля Хозяина. И муж хорошо понимал границу, за которой Линн просто уйдет потому, что можно пороть и капать воском, обездвиживать и даже мучить, но не все способны полностью подчинить свою волю верхнему. Она неправильная нижняя, неправильная рабыня? Но Линн предпочитала совсем не быть таковой, чем переступить какую-то невидимую грань.

Раньше она думала, что просто не созрела для настоящих занятий БДСМ и это серьезно мешает им с мужем. А сейчас вдруг начала понимать чего не хватает.

Пусть это не БДСМ, пусть называют, как хотят, ей все равно, но ей больше по душе именно то, что было у Густава с С. – равенство. Нелепо говорить о равенстве в таких занятиях? Ну, почему же? У Густава получалось, даже вытворяя бог весть что с Фридой, он ездил к С., чтобы заново пройти именно это – двойную роль, когда ты и верхний, и нижний одновременно.

Возможно ли это?

Линн пыталась примерить такую роль на себя, пыталась представить реакцию Ларса, если она предложит эту игру.

Ларсу приснилось, что его… привязывают за руки, но оборвать веревки не успел, только дернулся, как услышал над ухом голос жены:

– Тсс! Это я, лежи тихо.

– Линн? Что ты задумала?

– Теперь моя очередь тебя немного помучить.

– Вау!

Она действительно привязала его руки к спинке кровати и принялась делать возбуждающий массаж. Это не был массаж в прямом смысле, Линн просто ласкала и целовала тело Ларса, от чего тот буквально выгибался. Его естество вздыбилось, готовое к подвигам, но жена словно не замечала столь явного признака растущего желания.

– Линн, – голос хриплый, – я не выдержу.

– Я разрешала испытывать оргазм? Терпи!

Ларс рассмеялся:

– Чертова девчонка!

В голосе удовольствие и восхищение. Ого!

– Будешь дергаться – привяжу и ноги.

– Лучше садись сверху.

– Нет, я хочу посмотреть, как ты фонтанируешь.

Линн включила свет.

– Эй, мы так не договаривались.

– А как мы договаривались? Сейчас я хозяйка.

– Хозяйка, садись сверху скорей, я действительно долго не выдержу.

Она не стала искушать судьбу, оседлала мужа и принялась двигаться в медленном темпе, стараясь растянуть и его, и свое удовольствие. Конечно, Ларсу очень хотелось помочь, но руки были связаны. Обычно в таком случае он активно подсаживал ее вверх-вниз за талию, но сейчас Линн справилась сама.

Закончив, наклонилась и нежно поцеловала мужа:

– Спасибо, дорогой, ты был бесподобен.

Ларс с изумлением смотрел на жену, словно спрашивая, какая муха ее укусила.

Некоторое время Линн лежала, приходя в себя после бурного секса, все же его помощь не помешала бы, потом словно между прочим поинтересовалась:

– Тебе не понравилось?

– Еще как понравилось! Я не против, если ты будешь повторять это часто, – тихонько рассмеялся Ларс.

– Только это?

– И минет тоже можно.

– А еще что?

– Чего ты еще хочешь, прибить член гвоздями к столу?

– Выпороть, – пожала плечами Линн.

– Ты меня?

– Почему нет? – Она спокойно встала, не отвязывая его, и отправилась в ванную принимать душ.

Чтобы отвязаться, больших усилий не потребовалось, потому уже через минуту Ларс присоединился к жене под струями душа.

– Чтобы пороть, сначала нужно научиться это делать. Если ты, конечно, не горишь желанием покрыть мою шкуру рубцами.

– Научи.

– Ты серьезно? – Ларс даже поднял лицо Линн, чтобы посмотреть в глаза.

– А почему нет, Ларс? Почему ты можешь меня пороть, а я тебя нет?

– Хочешь стать Хозяйкой? – В голосе насмешка, мол, знаем мы эти женские игры. Она в ответ помотала головой:

– Нет, просто равной.

Красивая бровь над глазами цвета стали приподнялась:

– То есть?

А Линн вдруг почувствовала, что действительно может стать равной. Обняла мужа за талию, потом опустила руки ниже, поглаживая ягодицы, от чего он весь напрягся.

– Я хочу владеть твоим телом так же, как ты моим – ласкать, заводить, пороть и прочее…

– Развратная девчонка! Прекрати меня дразнить!

Голос снова хриплый.

– Помнится, ты желал меня развратить…

– И кажется, преуспел в этом.

– Жалеешь? – Линн прошлась пальцами вокруг его члена, начавшего снова набухать.

– Смотря что последует.

– А чего бы ты хотел? – Ее голос мурлыкал, но в нем слышались интонации кошки, играющей с мышью. Для Ларса такое поведение жены было внове, она лишь однажды, давным-давно позволила себе командовать, все остальное время подчинялась.

– Продолжай, продолжай…

– И все?

– Чего тебе еще? – Ларс действительно не понимал, что нашло на жену.

– У нас равенство, так давай быть равными во всем. Ты меня порешь – я тебя…

Договорить не успела, Ларс рассмеялся, привлекая к себе голенькую жену:

– Согласен, на все согласен.

– Ты не дослушал.

– Все равно согласен.

Линн вздохнула, Ларс все равно не воспринимал ее равной, решил, что это просто блажь, игрушки. Решил подыграть.

Возможно, он прав, начинать стоит с игры. Ларс не может поверить, что она желает быть равной во всем, ему такое даже в голову не приходит. А вдруг он прав? Готова ли она стать Хозяйкой, такой же, как С., если даже не представляет, как поинтересоваться у мужа, не пробовал ли он плаг или вибратор сам?

Начинать стоит с флоггера, если станет ясно, что поднять руку на мужа у нее не хватает духа, то и говорить не о чем.

– Так ты будешь меня учить?

Ларс притворно вздохнул:

– Придется. Да, я буду тебя учить, чтобы потом ты меня же и порола.

– Зато испытаешь новые ощущения.

– Чего не сделаешь ради любимой жены…

Два дня она лупцевала подушку, делая, по словам Ларса, огромные успехи. На третий день приказала:

– Вставай.

Ларс с откровенным интересом посмотрел на жену, но послушно встал к стене.

И тут она испытала сильное потрясение. Подушка, боксерская груша, даже тело какого-нибудь чужого мужчины – это одно, а любимый муж совсем иное. Держала рукоятку малой плетки всего пару мгновений, прежде чем нанести первый удар, но показалось что вечность.

«Если я сейчас спасую, то я никто!» – Мысленный приказ собраться и сделать первый удар помог.

После третьего удара полегчало, рука уже не дрожала и двигалась уверенно. Линн не стала слишком усердствовать, хотя Ларс заявил, что можно продолжить.

– Кто учил тебя держать плеть?

– Тебе было больно? – Прорвалось-таки, но Ларс сделал вид, что не заметил легкой дрожи в голосе, вздохнул.

– Конечно, было, но если ты сделаешь минет, то сразу полегчает.

Потом осторожно поинтересовался:

– Понравилось?

– Да. И не страшно. – Она снова выдала свои переживания, впрочем, почему бы и не выдать?

– Ты молодец. Правда, молодец, не представлял, что справишься.

– Я тоже боялась, что в живую будет ужасно.

Продолжить активную учебу не удалось, позвонил Вангер и напомнил, что в полиции Галливаре их заждались. Пришлось заняться делом.

– Может, бросить все розыски?

Если бы они знали, что ждет впереди, возможно, и бросили, запершись в своем домике и занимаясь сеансами порки. Но показалось неудобным остановиться на полпути, пришлось идти в полицию…

Им дали адрес Патрика Нильсена, который теперь на пенсии, а в те времена служил и должен бы знать о семье Ольстенов многое.

Патрик Нильсен оказался особой колоритной. Он был похож на медведя, которого разбудили посреди зимней спячки, но очень сообразительного медведя. Небольшие глазки-бусины схватывали все с первого взгляда, едва покосившись на Линн, стоявшую позади Ларса, он кивнул:

– Да, проходите.

Предложив им сесть в потертые кожаные кресла подле камина («здесь теплей»), он сообщил:

– Сейчас принесу кофе, а вы пока осмотритесь. Собаку можно не бояться, она за всю жизнь даже муху не сумела укусить.

Только теперь Ларс обратил внимание на огромного сенбернара, лежащего в углу. Пес и впрямь не обращал на гостей никакого внимания, даже глаз не открыл.

В этом доме старым было все – от хозяина до стен и мельчайших безделушек, видно оставшихся от тех времен, когда здесь жила и хозяйка тоже. О том, что женская рука больше не касалась этих безделушек, просто кричало несоответствие некоторых вещей. Банка с пивом стояла на изящном журнальном столике на кружевной салфетке рядом с фотографией юной девушки в витиеватой рамке. На каминной полке старый рождественский веночек (в октябре!) и в вазе давно засохший букет…

Но в камине весело потрескивали дрова, а из кухни по дому уже разносился запах кофе. И думать об убийствах вовсе не хотелось.

Хозяин появился в двери с кофейником и тремя икеевскими кружками в руках. Линн бросилась навстречу:

– Давайте, я помогу.

– Если хотите помочь, принесите банку с печеньем, она на столе в кухне. Еще там ложечки и сахар, – крикнул он вслед Линн.

Пока девушка забирала печенье и сахар, Патрик кивнул Ларсу:

– Она что, сыщик?

Юханссон серьезно подтвердил:

– Да.

Последовало сокрушенное качание головой:

– В мои времена женщины не занимались таким опасным делом.

– Сейчас женщины другие и мир другой.

Линн поставила на столик печенье, по-хозяйски разлила кофе по большим кружкам вместо кофейных чашек и вернулась на отведенное ей место в кресле. Нильсен удовлетворенно кивнул:

– Пейте кофе, потом поговорим.

Кофе был сварен отменно, к тому же хозяин явно добавил в него корицу и еще что-то, перебивать вкус сахаром никто не стал, да и печенье достаточно сладкое.

Патрик Нильсен первым нарушил молчание:

– Я ведь всегда знал, что, в конце концов, кто-то заинтересуется этим делом.

– Каким делом?

– Хенрик сказал, что вас интересует семья Ольстенов? Странная была семья. Держались не просто в стороне, но замкнуто, на любые попытки приблизиться реагировали так, словно ты вламываешься к ним посреди ночи без приглашения.

– Вы знали, что отец бьет детей и жену?

– Да, но он всегда умудрялся выходить сухим из воды.

– Один из сыновей утопился?

– Средний сын. Думаю, да, потому что ушел на лед и не вернулся. Труп всплыл только весной. И хозяина нашли тоже весной, когда семья уже уехала.

– Что значит нашли, ведь они уехали всей семьей в Квиккчокк?

– Уехала, но не вся семья, Ольстена нашли в лесу в лесном домике между Чаучас и Аккаерви. Его труп был заметно обглодан зверьем, но не думаю, что он просто замерз.

– Что такое Чаучас и Аккаерви?

– Сразу видно, что вы не местный. Это озера на северо-восток от Галливаре, там лес погуще и охота лучше. Много мелких озер. У Ольстена там стоял крошечный лесной домик, чтобы переночевать, если домой не успеваешь. Вот в нем и нашли, когда снег сошел…

Нильсен помолчал, молчали и его собеседники, чувствуя, что торопить нельзя, сам все расскажет. Так и есть.

– Знаете, его не застрелили, он не был привязан или задушен, не были переломаны кости… странно все. Но я не поверил в то, что Ольстен просто замерз.

– Почему странно и почему не поверили?

Нильсен чуть помолчал, потом добавил себе кофе, глотнул и усмехнулся:

– Я тогда выезжал на место преступления. Именно преступления, хотя все посчитали несчастным случаем, и официально тоже объявили, что несчастный случай. В лесной избушке, где замерз и был обглодан зверьем Ольстен, на полу осталось много крови. Очень много. Он умер не от холода, а от кровопотери. Но мы списали все на какую-то рану мягких тканей, которую нанес зверь. Но никаких следов борьбы человека со зверем, никаких переломов или чего-то еще не было. Словно ему вскрыли какую-то вену и оставили умирать от потери крови.

– Неужели до весны никто не заглянул в домик? Ведь там не один Сьеберг охотился?

Собеседник чуть усмехнулся:

– Сьеберг был не из тех, в чьем домике можно переждать непогоду или заночевать. Стороной обходили. Боюсь, это его и погубило.

– Фрау Ольстен заявляла о пропаже мужа?

– Она сказала, что он ушел и не вернулся. Но Ольстен никогда не объяснял, куда именно ходит и зачем. Якобы говорил, что ему все надоели… Почему вы интересуетесь этой семьей? – Глазки-бусины смотрели пытливо, не соврешь. Но Ларс не спешил отвечать на вопрос, напротив, задал следующий:

– Вы помните старшего из мальчиков в этой семье?

– Да. Густав, кажется? Только он фамилию носил другую, он и старшая дочь.

– Сьеберг. И тот сын, что утонул, тоже был Сьеберг.

На Нильсена фамилия не произвела впечатления. Он пожал плечами:

– Возможно, не помню. Сильный был мальчишка этот старший. Крепкий, красивый и жестокий. Мне всегда казалось, что он готов наброситься и загрызть зубами.

– Густав Сьеберг убит в Стокгольме, причем, убит с особенной жестокостью.

Хозяин дома усмехнулся:

– Я другого и не ожидал. Всегда знал, что у этого парня все так и кончится. Что-то было в нем такое… Но семья уехала в Квиккчокк, там у них какая-то родня дальняя. Только старшая дочь в Лулео, я видел ее там однажды. Да, бывал по делам, когда увольнялся на пенсию, и видел. У Сары сын… Вам стоит встретиться с Сарой Сьеберг…

– Мы уже встречались, но она ничего не знает, говорит, мол, уехала из Галливаре и все, забыла обо всех, ни с кем не встречалась и никого знать не хочет.

Нильсен задумчиво покусал губу, а потом тихо произнес:

– Если вам это поможет… – Тут же вскинул глаза и строго предупредил: – Но я должен знать, что вы не навредите Саре Сьеберг! Вы не ответили, почему интересуетесь семьей.

– Густав долго был моим приятелем, но он никогда не рассказывал о своем детстве и своей семье. К тому же он женат… был женат на нашей подруге. Остались какието вещи, да и наследство. Может, это поможет остальным членам семьи?

– Это не все, – мотнул головой Нильсен, – вы еще что-то знаете, но не хотите говорить старику. Ну, и ладно. Если кто-то что-то знает о семье Ольстенов, то только Сара. Но если она не пожелала говорить, так тому и быть.

– Вы тоже что-то знаете, но не желаете говорить. А вредить Саре Сьеберг мы не намерены, просто пытаемся разобраться с делами погибшего друга. Благодарим за кофе и сообщенные сведения. – Линн поднялась, Ларс последовал за ней.

– Ну, что ж, если вы больше не хотите кофе… – развел руками Нильсен. Его пес приоткрыл один глаз, наблюдая за гостями.

– Ну, что ж, если больше не хотите ничего сказать… – повторил его тон Ларс, тоже разводя руками.

Уже у двери Нильсен вдруг произнес:

– Сара Ольстен уехала в Лулео сразу после пожара, будучи беременной. Думаю, все это не зря. Удачи вам.

Патрик Нильсен явно жалел юную Сару, которой несладко пришлось в жизни. Почему-то показалось, что это сочувствие чуть более сильное, чем просто отношение старшего к младшей или полицейского к обиженной девушке. Наверняка Сара Сьеберг нравилась Патрику Нильсену, но это их дело.

Последняя фраза Нильсена объяснила многое, в том числе и нежелание Сары вспоминать о семье. Что ж, возможно, так лучше, она имела на это право.

Пока ехали от Галливаре до Тере, три часа почему-то молчали – Ларс за рулем, а Линн, уставившись вперед на дорогу, словно от ее внимательности что-то зависело. Вообще-то, зависело, трасса Е-10 хороша, но большая ее часть идет по лесу. Здесь на северо-востоке страны лес не такой густой, как на юге, но столкновения с лесными обитателями все равно часты, потому приходилось ехать медленно и на дорогу смотреть внимательно. Если честно, то желания торопиться на встречу с Сарой Сьеберг, если та вообще состоится, не было, Ларс и Линн просто не знали, что именно будут говорить.

Когда в Тере свернули на Е-4, Линн все же завела беседу на волнующую тему:

– Ларс, давай, просто спросим ее о семье, скажем, что жена Густава… вдова Густава хотела бы кое-что отдать, может, помочь семье… Сара живет явно небогато, а Бритт совершенно не нужен дом, она не сможет жить там, где убили Густава.

– Не мешало бы сначала спросить саму Бритт, прежде чем обещать что-то семье Густава.

Не мог же Ларс сказать, что дом не принадлежал Густаву.

– Я знаю, спрашивала. Бритт сказала, что мы можем обещать семье все, что у Густава было, она не держится за наследство.

Ларс покачал головой:

– И все же не стоит разбрасываться обещаниями, просто скажем, что она готова помочь.

Они ни словом не обмолвились о своем понимании, что Сара родила ребенка от отчима. Вряд ли это было сделано добровольно, ведь она после отъезда из Галливаре с семьей больше не виделась и в Квиккчокке никогда не была.

Хозяин «Корсики» от их появления пришел в восторг:

– Я же говорил, что вам понравится, и вы вернетесь!

Конечно, они не стали рассказывать, почему именно вернулись.

Стейк был приготовлен отлично, но на сей раз Ларс и Линн ели, не чувствуя вкуса. Им предстоял разговор с женщиной, которая разговаривать не захочет.

Они откровенно тянули время, в результате решили поздно вечером не ходить, тем более жители Гаммельстада только начали съезжаться в город для завтрашней воскресной службы в местном соборе. Это многовековая традиция – собираться на воскресную службу со всей округи.

Может, Сара Сьеберг еще не приехала?

На следующий день нашелся повод вообще не ходить к Саре – у Линн поднялась температура, она умудрилась простыть и теперь лежала под одеялом, приняв лекарство.

Что заставило Ларса все же отправиться к Саре? Он и сам не смог бы ответить. Бывают необъяснимые поступки, к сожалению, (или счастью) часто именно они меняют жизнь человека. Совершишь, а потом не знаешь, корить себя или хвалить.

Линн осталась в отеле, а Ларс поехал в Гаммельстад вечером после второй службы, втайне надеясь, что Сьеберг уехала после первой.

Вот он, домик с горящим в окнах светом среди остальных таких же, выстроившихся в ряд. Гаммельстад зимой в будни производит несколько странное впечатление заброшенного города. По воскресеньям же в часы службы в церкви собирается много народа, летом в выходные дни в домиках живут их хозяева, но в остальное время этот музей под открытым небом выглядит покинутым.

Был воскресный вечер, большинство хозяев домиков уже разъехались, но Сара видно не успела покинуть Гаммельстад.

Дверь открыла – здесь не привыкли кого-то бояться, но в дом снова не пригласила, сама вышла на крошечное крылечко, как и в прошлый раз кутаясь в большой теплый платок и тем самым давая понять, что беседовать не намерена.

Ларс произнес заготовленную фразу о готовности Бритт помочь. Имя не называлось, было просто сказано «вдова Густава». Сара, кажется, изумилась:

– Вдова? Вы разговаривали с вдовой Густава? Откуда у вас ее адрес?

Теперь изумился Ларс.

– Бритт подруга моей жены, она сейчас в Норвегии, но я действую по ее поручению…

Сара переспросила:

– Вы знакомы с Ане? Ане в Норвегии?

– С Бритт, – поправил ее Ларс. – Жена Густава Бритт Джонсон…

Сара вдруг расхохоталась:

– О боже! Что еще натворил мой брат? Войдите в дом, здесь холодно.

Ларс нахмурился, ясно, что с женитьбой Густава что-то не так… Ой-ой, хорошо, что Линн нет рядом.

В доме все то же – камин со старым креслом, два стула у стола и небольшой диван, на котором спать можно только согнувшись калачиком.

Великодушно предложив Ларсу сесть в кресло, Сара встала у остывающего камина, привалившись к нему плечом, усмехнулась:

– Так что там за жена Густава?

– Бритт Джонсон, она американка. Брак зарегистрирован чуть больше месяца назад…

– Он недействителен, потому что у Густава Сьеберга уже есть жена – Ане. Если мы, конечно, об одном и том же Густаве речь ведем.

– Об одном, – кивнул Ларс, – вы с братом похожи. Ему было тридцать два, он родился в Кируне, имел старшую сестру Сару, и младших братьев – Йена, Маркуса и Курта. Отчима звали Стиг Ольстен. Все верно?

Его тирада не произвела на женщину большого впечатления, напротив, Сара усмехнулась:

– Вы так много знаете о нем и не знаете, что у Густава жена и ребенок?

Ларс сумел справиться с неприятным потрясением.

– А вы откуда это знаете, если столько лет ничего даже не слышали о семье?

– Густав не семья.

– Почему вы не сказали, что семья уехала в Квиккчокк не вся?

– С какой стати я вообще должна вам что-то говорить?

Вообще-то, она права, он никто, ведь даже поручение Бритт недействительно, если недействителен сам брак между ней и Густавом. Казалось, говорить больше не о чем, но тут Сара сама дала повод:

– К тому же откуда мне знать, кто из них уехал в Квиккчокк, а кто нет?

– Ну, почему же? Вы прекрасно знали, что отчим не уехал, правда?

– Что? – Во взгляде женщины появилась настороженность, она даже позу сменила, выпрямилась, руки вцепились в края платка.

– Сара, мы знаем, что случилось в лесном домике той зимой, но никому ничего не расскажем, – быстро добавил Ларс. – Боюсь, Стиг Ольстен заслужил то, что с ним произошло. Нас интересует только Густав.

– Это Густав вам рассказал? – Теперь голос стал хриплым, Сара с трудом справлялась с волнением. – А что еще он сказал?

– Нет, Густав никогда ничего о своей семье не рассказывал. Но в Галливаре есть человек, который не поверил в несчастный случай и догадывается о вашем сыне. Он тоже не станет ничего раскрывать. Вы сказали о жене Густава, как ее зовут?

– Ане.

– Где нам ее найти?

Сара опомнилась, глаза снова стали колючими:

– Почем мне знать, что вы не сделаете ей зла?

– Мы не из полиции.

– Ну и что? Может, это вы убили Густава? Чего вы от меня хотите?!

Вот-вот начнется истерика. Ларс встал, вытащил визитку, протянул Саре:

– Давайте, сейчас прекратим этот разговор. Я ни вам, ни Ане не желаю зла. Нам нужно просто найти ее, тем более, если она законная супруга Густава, то должна получить после него наследство. Там есть что получать. И вы могли бы тоже забрать свою часть.

Сара от визитки даже отшатнулась, тогда Ларс положил ее на стол:

– Если решитесь сказать, позвоните.

Не хотелось оставаться в доме женщины, которая не доверяет, но он понимал, что Сара по-своему права, и нажимать дальше на нее нельзя.

Вернувшись в машину, Ларс некоторое время сидел, размышляя, как быть.

Что он должен рассказать Линн, что у его приятеля Густава, который женился на ее подруге, вообще-то есть жена и даже ребенок, следовательно, этот брак недействителен? И это в довесок к известию об отсутствии у Густава всякого наследства, кроме долгов?

Бритт мало интересовало наследство, хотя денег много не бывает, но узнать, что сам брак с Густавом был фикцией, не слишком приятно. И хотя вины Ларса в этом не было, все же это он познакомил Фриду с Густавом, а после Фриды познакомилась Бритт.

Ане Сьеберг… Что-то знакомое, где-то он это имя видел или слышал…

Так и не решив, что делать дальше, поехал в отель.

Линн спала или делала вид, что спит. Ларс потрогал лоб, температуры не было, Линн быстро справилась с простудой. Жена только чуть заворочалась.

– Спи, спи.

Мыл руки, одновременно разглядывая себя в зеркале, просто так, от нечего делать, размышлял о том, как объяснит Линн, почему они просто бросают все розыски и возвращаются в Стокгольм. И вдруг… Ларс замер, вспомнив! Сходил в комнату за телефоном и сразу скрылся в ванной, прикрыв дверь плотней.

Вангер ответил не сразу, Ларс едва не отключил телефон, намереваясь спуститься к машине и якобы на чем-нибудь съездить, чтобы спокойно поговорить там. Надо было бы так и сделать, но Даг, наконец, откликнулся:

– Да, Ларс, только быстро, я через минуту выключу телефон. Я в аэропорту.

– Даг, помнишь, ты показывал записку, написанную рукой Густава? Ну, ту, по которой просил Бритт разобрать, его ли почерк?

– Ну-у… – не очень уверенно протянул Вангер.

– Там было имя и адрес. Ане Гриммер… Боден, Гренсваген… а дальше? Номер дома не помнишь?

– Нет, Я вообще кроме имени и Бодена ничего не помню. Записка же у тебя, она была вложена в тетрадь.

– Я не знаю где она.

Ларсу вдруг показалось, что Линн зашевелилась. Вот это совсем ни к чему. Прислушался. Нет, в комнате тихо.

– А зачем тебе эта Ане?

– Завтра скажу. Отдыхай.

– Меня несколько дней не будет в Стокгольме, улетаю в Брюссель. Вернусь, поговорим о твоей Ане. У тебя роман, что ли? А как же Линн?

– Причем здесь Линн? Ане это совсем другое. Отдыхай, – повторил Ларс.

Некоторое время он стоял, опершись на раковину и изучая свое отражение, но не видя его.

Ане Гриммер… Жена Густава и его ребенок… У Лайфа Петерсена была версия убийства из ревности, но ее отбросили. Ревновать Густава все равно что ревновать Казанову. Густав никогда и не скрывал от женщин своей любвеобильности и измен, желающие иметь с ним дело, должны были с этим мириться.

Но что если эта Ане не согласна мириться?

Узнать это можно единственным способом – встретиться с ней и спросить. Но как это сделать, не привлекая Линн? Ларс чувствовал себя просто отвратительно, он снова был вынужден скрывать что-то от жены, но и не скрыть тоже не мог. По крайней мере, пока не поймет, кто такая эта Ане Гриммер, рассказывать что-то Линн глупо. Что, если Сара навела его на ложный след?

Брала досада, сообрази он, где видел это имя раньше, можно бы позвонить Дагу еще из Гаммельстада и уже выяснить адрес. Может, не стоит вмешиваться вообще? Ну, могла же эта Сара не сказать ему об Ане? Нет, теперь не получится, Вангер покоя не даст.

Можно сделать иначе – передать информацию Дагу и самому уйти в сторону. Но Вангер как назло улетел в Брюссель, а интуиция подсказывала Ларсу, что выяснить все нужно срочно. Почему? Ну, разве ее разберешь эту интуицию?

В том, что нужно немедленно ехать в Боден, он не сомневался, но вот везти ли с собой Линн и вообще говорить ли ей об Ане?

Так ничего и не придумав, лег спать.

Ночью у Линн снова поднялась температура, пришлось поить лекарством. К утру все было в порядке, но Ларс все же решил ехать без жены. До Бодена совсем недалеко, к обеду вернется.

Чувствуя себя последним обманщиком, написал на вырванном из записной книжки листочке записку:

«Линн, я на несколько часов по делам в Питео. Не грусти, ты не успеешь даже соскучиться, как я вернусь».

Почему не написал Боден, не знал и сам. Это, конечно, было глупо, пожалел, не успев сесть в машину, но дело сделано, не исправишь.

Линн слышала, как муж поцеловал в лоб, как слышала и часть его вчерашнего разговора, во всяком случае, слова «Ане Гриммер» и «Боден». В записке значилось «Питео». Снова что-то скрывает?

Ларс съездил к Саре в Гаммельстад один, вернулся оттуда неразговорчивый, постарался избежать расспросов, а потом звонил Дагу за закрытой дверью ванной. Теперь вот «Питео» вместо «Боден». Стало обидно. Что это за Ане Гриммер?

Линн вдруг даже села на постели, вспомнив, где видела это имя – на записке, которую ей подала Бритт. Ларс выронил… Ане Гриммер, Боден, Гренсваген… Но в отличие от Ларса она помнила номер дома, и если бы муж сказал об этой Ане хоть слово, назвала цифры. Но Ларс скрыл. Опять скрыл, опять недоверие, опять обман.

Даже если он не имеет к Ане Гриммер никакого отношения, почему солгал? Вспомнилось, как еще в Стокгольме на вопрос, куда поедет, Ларс с запинкой ответил «в… Галливаре». Может, сразу знал, что это будет Боден? И почему вчера после второго визита к Саре так юлил?

В их отношениях главным и единственным камнем преткновения было именно это – его недоверие, которое ее страшно обижало. Ларс словно держал жену в качестве игрушки подальше от своих тайн, проблем и дел. Даже Даг и Фрида объясняли Ларсу, что это оскорбительно, но он считал обиду ревностью и обижался, в свою очередь.

Приехал Ларс вечером, правда, днем позвонил, узнал как у нее дела, поинтересовался температурой, самочувствием, спросил, чего бы ей хотелось… Линн с трудом сдержалась, чтобы не сказать:

– Правды.

В принципе, они были квиты, ведь Линн тоже не рассказала мужу о найденной под ванной тетрадке и откровениях Густава-боттома. Иногда проползала мысль о том, что нужно показать тетрадь, но Линн была слишком вялой, чтобы думать основательно. К тому же ей вовсе не хотелось, чтобы Ларс понял, что подтолкнуло жену приехать за своей порцией шлепков в Лулео.

Еще пару дней Линн болела, температура то поднималась, то снова падала, но общее состояние оставляло желать лучшего. Два дня Ларс поил жену лекарствами, убаюкивал по вечерам, а днем исчезал, твердя, что едет по делам в Питео. Когда Линн предложила тоже перебраться туда, немного смутился, отказываясь:

– Здесь удобный отель. Не уверен, что в Питео тоже есть такой.

– В Питео есть очень неплохие отели, – заверила его Линн, хотя никогда отелями этого городка не интересовалась.

– Я завтра еду в последний раз, а если тебе станет лучше, то мы уже вернемся домой.

Хотелось сказать, что возвращаться в Стокгольм машиной из Питео логичней, чем из Лулео, но она промолчала. Теперь Линн не сомневалась, что Ларс ее обманывает. Нет, не изменяет, но что-то узнал и старательно скрывает. Чтобы не выдать обиду, старалась сделать вид, что спит.

Ларс снова уехал утром, а на столике у кровати осталась записка:

«Я в Питео. Вернусь вечером. Сходим в ресторан».

Какое к черту равенство?! Она всего лишь игрушка, которой позволено немного побыть в роли «равной». Но как только пришлось решать серьезные вопросы, так «я в Питео…». Да когда же он научится доверять и перестанет относиться как к маленькой девочке?

Решение пришло мгновенно.

Линн нашла на карте Боден и Гренсваген, убедилась, что это хоть и не рядом с вокзалом, но все же не так далеко, посмотрела расписание поездов в сторону Бодена, выяснила, что если поторопится, то вполне успеет на ближайший и окажется в Бодене не намного позже мужа (если тот, конечно, там). А если Ларс все же в Питео, то успеет вернуться к вечеру, зато выяснит, кто же такая эта Ане Гриммер и почему о ней надо разговаривать с Вангером, плотно закрыв дверь в ванную.

Температуры уже не было, хотя легкая разбитость присутствовала. Мигом собравшись и приняв лекарство, Линн перед уходом не удержалась и дописала в записке:

«А я в Бодене у Ане Гриммер…».

Вот так! Она честней.

С собой только документы, к вечеру вернется, потому все остальное пусть лежит.

Линн была права в своих подозрениях, конечно, Ларс бывал в Бодене у Ане Гриммер. Номер дома он так и не вспомнил, но Боден не так велик, и Гренсваген тоже. Ему снова повезло, после двух минут поисков пожилая пара согласно закивала:

– Ане… только она не Гриммер, а Сьеберг…

– Раньше была Гриммер, а по мужу Сьеберг.

Теперь сомнений быть не могло – Сара Сьеберг сказала правду, у Густава жена и маленький ребенок.

– Они живут вон там, видите синий дом?

– Да, слепая Ане живет в зеленом доме.

– Никакой он не зеленый, вечно ты путаешь цвета! – возмутилась жена.

Муж логично возразил:

– Но и не синий тоже.

Дом и впрямь был не синий и не зеленый, он имел сложный серый оттенок, но Ларса поразило не это. Слепая? Ане слепая?

Кажется, произнес вслух, потому что спорившие супруги вмиг замолчали, недоуменно глядя на собеседника, потом во взгляде мужа появилось недоверие:

– Как же вы ищете Ане, не зная, что она слепая?

Ларс мгновенно придумал оправдание:

– Ее муж Густав попросил заехать в Боден и помочь Ане, если помощь понадобится. Я сейчас по делам в Лулео, вот и решил завернуть.

Если они уже знают об убийстве Густава, то непременно вызовут полицию, тогда Вангеру придется вызволять Ларса из полицейского участка. Нет, не знали, не усомнились, напротив, посетовали, что Густаву следовало бы приезжать почаще самому, а не поручать это местной сиделке или приятелям.

Соседи внимательно проследили, как Ларс поднялся на небольшое крыльцо дома, подождали, пока ему не открыли дверь, и только убедившись, что в дом пустили, зашагали своей дорогой, рассуждая о странностях поведения нынешней молодежи.

В дом Ларса пустила та самая сиделка, она даже обрадовалась:

– Вы побудете с Ане, вернее, с мальчиком, а я сбегаю в аптеку?

– Может, я схожу? Давайте рецепт, я на машине, это будет быстрей.

Ларс действительно съездил в аптеку и в магазин, потом они пили чай и беседовали о Густаве и маленьком Петере. У Ларса не хватило духа сказать об убийстве Густава и о том, что у Густава есть, вернее, была еще одна жена, сделал вид, что пока ничего не знает.

– У Густава не отвечает телефон…

– По какому номеру вы звоните?

Ане тихонько рассмеялась:

– Я не звоню, Камилла набирает номер. Мобильный где-то на столе, посмотрите.

Номер был незнаком, Ларс на всякий случай перенес его в свой мобильный.

– Да, у меня такой же. Может, потерял? Густав это может.

С Ане, несмотря на ее слепоту, общаться легко. Она вздыхала:

– Я не всегда была слепой, ослепла во время родов – сетчатка отслоилась, и вернуть обратно не удалось, ни лазер не помог, ни лекарства… Я помню мир, каким он был четыре года назад, а теперь обречена быть благодарной. Плохо, что никогда не видела своего Петера.

Не имея возможности видеть, Ане стала лучше слышать, она чувствовала напряжение и какую-то фальшь в голосе Ларса, пыталась разговорить его, расспрашивая о жене. О Линн и Мари Ларс рассказывал с удовольствием, чувствовалось, что он очень любит своих девочек.

Ларс действительно мучился, понимая, что нужно рассказать Линн об Ане, а самой Ане о Густаве и даже Бритт, и не мог этого сделать. Одна ложь тащила за собой следующую, превращая жизнь в напряженный кошмар. Третий день Ларс лгал Ане и Линн, сознавая, что оправдаться перед женой будет очень трудно.

Он помог Ане и ее сиделке во всем, чем только смог, положил на счет крупную сумму денег, якобы по поручению Густава, и твердо решил, что сегодня непременно расскажет все бедной женщине. Ну, хотя бы о смерти Густава. А, вернувшись в Лулео, честно расскажет об Ане и Петере Линн.

Но все получилось иначе…

Линн не стала разыскивать дом Ане Гриммер пешком, взяла такси и назвала адрес. Водитель только кивнул:

– Это недалеко.

Конечно, недалеко, Боден не столь велик, а Гренсваген не на другом конце города.

Она не думала о том, что будет, разыскав этот адрес. Возможно, ничего, просто посмотрит и уедет. Ей только нужно знать, что в Бодене есть такой дом на такой улице, и то, как он выглядит. Зачем? Объяснить трудно, нужно и все тут. Но когда вывернули на саму улицу, Линн сделала знак остановиться.

Нет, глаза ее не обманывали – впереди у дома стояла, вернее, отъезжала от него машина Ларса! Значит, Ларс все же бывал в этом доме на Гренсваген у Ане Гриммер.

Хотя на что она рассчитывала, выслеживая мужа, что он собирает для жены букет подснежников где-то в Кируне, выкапывая их посреди зимы в сугробах? И снова самым обидным оказалось не то, что Ларс общался с какой-то Ане, а что скрыл, твердил о Питео, а сам уехал в Боден.

Линн попросила:

– Подождите, пусть вон та машина уедет.

Водитель внимательно посмотрел на странную пассажирку и кивнул:

– Сделаем.

Даже если бы Ларс внимательно посмотрел в зеркало заднего вида, то едва ли смог увидеть буквально сползшую вниз Линн.

Такси остановилось, не доехав до нужного дома. Только убедившись, что Ларс свернул за поворот и их не видит, Линн перевела дух:

– Подъедем ближе.

Что и кто ее там ждет? Или лучше не ходить совсем? Но остановиться Линн уже не могла.

Заплатив, она попросила таксиста:

– Подождите меня, пожалуйста, мне нужно ехать обратно.

Тот только кивнул. Ох уж эти ревнивые жены… Видно мужа застукала, сейчас будет скандал. Скандалы он не любил, но этой грустной девушке сочувствовал. Попросила подождать? Подождем…

Линн постучала в дверь, сама не зная, что будет говорить и делать дальше.

– Открыто, входите! – Голос женский, довольно молодой и даже веселый.

Глупо, нелепо, унизительно… Зачем она приехала, зачем входит в дом?

И все-таки она шагнула. Толкало желание увидеть, к кому же ездил Ларс эти три дня, оставляя жену болеть в одиночестве.

Женщина сидела в большом кресле, практически утопая в нем, и как-то странно, словно прислушиваясь, поворачивала в сторону двери голову.

– Здравствуйте.

– Добрый день, вы Ане?

Что следовало спросить еще? Почему Ларс только что был здесь? Какого черта он вообще ездит? Куда уехал сейчас?

Что ей, Линн, нужно в этом доме? Как объяснит, кто она и что ей нужно от хозяйки?

– А вы Линн? Я слышала о вас от Ларса.

Девушка повернула голову, протянув руку, и Линн вдруг поняла, что та слепа! Вот почему прислушивалась, бедолага ловила звуки.

– И что же он говорил?

Это уже дежурное, просто чтобы что-то сказать. То, что Ларс даже рассказывал Ане о жене, выглядело по меньшей мере странным. Линн уже ничего не понимала. Больше всего ей хотелось попросту сбежать.

– О, только хорошее! Я не вижу, но по рассказам Ларса, вы самая красивая женщина в мире.

– Какой льстец! Еще раз извините за вторжение… – Линн уже открыла рот, чтобы с сарказмом извиниться и удалиться, как вдруг увидела шкатулку. Коробочка стояла среди детских игрушек, здесь же находился и владелец этих игрушек – мальчик лет четырех.

Но не мальчик, даже не сама шкатулка, которая не представляла собой ничего особенного, а отверстие для ключа привлекло внимание Линн. Это были словно два отверстия одновременно, и она уже понимала, какой ключик подойдет к такому замочку.

Хорошо, что слепая Ане в это время возвращалась в свое кресло, Линн повернулась к мальчику с преувеличенным оживлением:

– А тебя как зовут?

– Петел… – Ребенок явно пока не выговаривал букву «р».

Линн вдруг почувствовала облегчение. Почему-то именно этот дефект речи малыша заставил Линн забыть, что Ларс приезжал к Ане, скрыв от жены такое намерение. Но все мысли заняла шкатулка.

– Петер, а я Линн. У меня есть доченька, только она еще совсем маленькая. А во что ты играешь?

– Стлою галаз…

– Тебе помочь?

– Помоги.

Малыш был хорошенький, зеленоглазый и вихрастый, видно мать частенько трепала его волосики, пытаясь пригладить их. Одна прядка выбилась и торчала, словно рожки.

– Дай-ка, я тебя причешу.

Щетка для волос в сумке была достаточно мягкой, чтобы ребенку понравилось, он замер от удовольствия, чуть морща нос. Линн невольно рассмеялась.

– Вот так… сейчас причешем мальчика, и будет он красивый-красивый.

Ане тоже замерла, слушая.

– Порядок. Помочь тебе построить гараж?

Общаясь с ребенком, Линн невольно забыла об объекте своего интереса, но шкатулка напомнила о себе, она оказалась фундаментом «галаза».

– Нет, так неудобно, все свалится. Давай, вот так. А какая машина будет стоять в этом гараже?

– Сейчас плинесу…

Линн воспользовалась отсутствием Петера, шкатулка скользнула в сумку.

Коробочка совсем небольшая, размером с записную книжку, именно такая, как ключик. Вообще-то, Линн чувствовала себя отвратительно, но решила, что если в шкатулке что-то, до чего ей нет дела, найти способ осторожно вернуть вещь обратно. Но ей самой стоило исчезнуть из этого дома как можно скорей.

Петер принес машинку, и Линн собралась уходить:

– Ну, вот и все, теперь твоей машине есть где ночевать. И мне пора.

Она протянула руку мальчику, как взрослому:

– Рада была познакомиться.

– Я тозе, – важно кивнул малыш.

– Линн, подожди, Ларс уехал в магазин, он сейчас вернется. – За те несколько минут, пока шло игрушечное строительство, Ане кому-то позвонила, скорее всего, Ларсу. Встречаться с мужем у Линн не было никакого желания.

– Не думаю, что он будет рад меня видеть. До свидания, Ане, вернее, прощайте.

Линн почти выскочила из дома, теперь главное – не столкнуться с Ларсом, потому что выяснять отношения с мужем она не в состоянии. Да и что говорить, объяснять как вдруг оказалась в доме Ане и вообще в Бодене? Укорять из-за новых тайн? Больше всего Линн боялась разреветься, это было бы совсем глупо.

На ее счастье водитель такси не только не уехал, но увидев, что она спешит от дома, завел двигатель.

– Вы можете отвезти меня… – Линн вдруг поняла, что Ларс помчится за ней, а выяснять отношения вовсе не хотелось, – …в аэропорт Лулео?

Конечно, Ларс поедет на вокзал, чтобы перехватить ее там, а поезд нескоро.

– Да хоть в Стокгольм! – усмехнулся водитель.

– В Стокгольм далековато, туда я, пожалуй, полечу. Только поехали поскорей.

– Не хотите, чтобы вас догнали? – кивнул в сторону дома водитель.

– Не хочу.

Настроение было отвратительным. Линн пристроилась так, чтобы не встречаться с водителем взглядом в зеркале заднего вида, она сидела, старательно разглядывая окрестности и стараясь не расплакаться.

– Оторвемся, – пообещал водитель, поворачивая направо.

– Эй, я попросила не на вокзал Бодена, а в Лулео!

– Вы же не хотите, чтобы вас догнали? Или все же хотите?

– Не хочу, потому и прошу в аэропорт.

– Правильно… – водитель уже поворачивал на площади налево, – мы сейчас обогнем Свартбайтрескет и свернем на Гамла Лулеваген, по ней выедем на трассу и прямиком в Лулео. Но если вы хотите прямо, то мы можем вернуться на трассу сейчас. – Он остановился на светофоре и осторожно покосился на пассажирку. Вовремя, потому что у Линн зазвонил телефон. Конечно, это Ларс.

– Линн, пожалуйста, подожди меня на вокзале, я сейчас приеду, и мы поговорим.

– Не стоит, Ларс.

Она отключилась и выключила телефон совсем. Выяснять отношения в сотый раз из-за очередной женщины, даже слепой, даже требующей внимания и помощи, не хотелось. Муж так и не понял главного: она не к женщинам его ревнует, а к недоверию. Что стоило просто сказать, что он едет к этой Ане, у которой малыш копия Густава, только зеленоглазая копия?

Водитель оглянулся:

– Ну, что?

– Поехали, уже зеленый. Только не пропустите поворот на трассу.

– Хорошо.

Метод хамелеона

Теперь следовало разобраться с остальными делами. Эти дела предполагали уничтожение последних связей с прошлым, включая бизнес и людей, которые могли бы хоть что-то о ней сказать. Это означало, что исчезнут Марианна, Этель, Кристи и Линда, Лорен и Лисбет уже не существовали.

С Марианной, Этель и Кристи разобраться было тоже несложно, достаточно просто перестать звонить связным. Связь односторонняя, встречи назначала она сама, потому можно считать, что все нити уже оборваны.

Оставалась одна нить с группой, поставлявшей девочек для видео. Связного этой группы и следовало уничтожить. Обязательно. Его смерть, причем, как можно скорее, – залог ее жизни.

Еще должна быть уничтожена та, которая знает, что существует семь женщин, никогда не бывающих в своих номерах ее крошечного пансиона одновременно. Даже если она не выдаст и не будет знать, куда же делись эти семеро – шесть, играющих роли, и одна настоящая, все равно должна умереть. Умереть потому, что знает имя и облик седьмой, настоящей женщины. И никакие обещания молчать всю оставшуюся жизнь, никакие доводы о многолетнем сотрудничестве не помогут, та, что много знает, должна унести свои знания в могилу, и тоже поскорей.

Шагая по ночному Стокгольму, женщина в светлой куртке размышляла, кто же найдет свой конец первым. Пришла к выводу, что мужчина потому, что с ним нужно встретиться завтра вечером, а пока этого не произошло, крошечный пансионат должен служить укрытием.

Хозяйка пансионата не удивилась позднему появлению постоялицы, видно это было привычно. Она чуть запнулась, отдавая ключ, но когда постоялица удивленно приподняла бровь, засуетилась:

– Опасно ходить ночью одной…

Женщина ушла в свою комнату, а хозяйка, закрыв дверь, поспешила к себе, чтобы позвонить. Один гудок, второй, третий… Набирала еще и еще раз, но результат был тот же – абонент не отвечал.

Дрожащими руками набрала эсэмэску, гласившую:

«Исчезни. М. не отвечает».

Убедившись, что сообщение отправлено, немедленно стерла и звонки, и эсэмэску. Чем меньше информации останется в телефоне, тем лучше. Прислушалась, в номере работала вентиляция, это означало, что постоялица принимала душ.

Пришла ответная эсэмэска:

«Понял. Спасибо».

Теперь следовало подумать о себе.

Хозяйка не ошиблась, та, которую сегодня с утра Энди еще знал как Лисбет, действительно принимала душ. А еще застирывала куртку потому, что несколько капель крови Энди все же попали на ее одежду. Вспомнила пристальный взгляд хозяйки пансиона, усмехнулась: знала бы чья это кровь…

Уже было далеко за полночь, но лже-Лисбет не спалось. Их всего двое в доме, подумалось, что можно разобраться с хозяйкой прямо сейчас, оставив на завтра только последнего связного, но решила не рисковать, кто знает, получится ли завтра с ним, может, придется возвращаться сюда. Нет, пока не стоит обрубать все концы.

Итак, завтра она уничтожит последнюю нить, связывающую с бизнесом, который приносил большие деньги, хотя и доставлял немало хлопот. Энди отвечал за девочек по вызову, то есть, за элитную проституцию. Сайрус не отвечал ни за что, слишком молод и глуп, но он был тем, через кого лже-Лисбет держала связь с более ответственными и жестокими людьми.

В этой группе о ней слышали, как о Линде. Беда Сайруса, чье имя тоже было выдуманным, состояла в том, что он знал настоящее имя Линды. Таких слишком много знающих было четверо, остались двое. Завтра придет черед Сайруса, а следующей ночью хозяйки пансиона.

Группа, с которой она связывалась через Сайруса, не просто превращала красивых девушек в секс-рабынь, она снимала пытки на видео и продавала это видео любителям «черной клубнички» за большие деньги. Линда занималась этим не первый год, раньше у нее была группа в другом составе, но когда она стала слишком заметна, Линда вывела пару умельцев из состава, а остальных просто сдала полиции. Это была эффектная операция, полиция действительно сработала прекрасно, банду уничтожили, многих выловили.

Попались даже спонсоры съемок, но выведенные люди остались вне подозрений и все начали сначала. Снова потекли деньги, снова засуетились полиция и Европол, но этих Линда не боялась. Пока сообразят, пока повернутся, как медведи в берлоге, пройдет немало времени, она успеет не только отработать материал, заработать огромные деньги, но уничтожить и эту группу. Интересно, они задумываются над своим будущим?

Так казалось, но все пошло несколько иначе.

Нутром женщина чувствовала, что пора устраняться, но сначала убрать тех, кто может выдать. Жалко не денег, их более чем достаточно до конца жизни. Вести роскошную жизнь в Швеции, да и вообще в Европе она не сможет, чтобы не вызвать вопросы о природе этих средств, потому готовы пути к отступлению в далеких от Швеции странах, там, где вопросы не задают.

Линда жалела не упущенные возможности, а нереализованные задумки, организованный бизнес сможет обойтись и без нее, все налажено, все еще будет крутиться, как игрушка волчок, пущенная сильной рукой, пока не кончится завод. Но она не могла без дела, а исчезнуть означало отойти от дел. Начинать все с начала где-то в другом месте слишком опасно, а просто жить, не испытывая удовольствия от того, что сумела всех обвести вокруг пальца, скучно.

Вот это было самой большой потерей – потеря возможности испытывать особый драйв от точно выверенного риска. Без него жизнь не жизнь, однако, риск не должен быть смертельным, а он таковым становился. Значит, придется смириться с этой потерей, чтобы не потерять саму жизнь.

Постепенно Линду охватывало странное чувство беспокойства. Она привыкла доверять своей интуиции, та никогда не подводила, а потому раз за разом проигрывала каждую минуту последних дней, вспоминала убийство Энди, пытаясь понять, где могла допустить ошибку. Искала и не находила, но спокойней не становилось.

Чтобы отвлечься, принялась просматривать фотографии, полученные в последние дни. Обычно она не хранила такие материалы, но Энди отдал в предыдущий день, сказал, что красиво и эротично, фотографии принадлежали мастеру Мамору, мол, есть кое-что наводящее на интересные мысли.

Открывала одну фотографию за другой, разглядывала, хмыкала. Да, мастер занимался не только и не столько связыванием, жалко, что угробили такой талант, но сделанного не вернешь. Нужно было найти к мастеру подход и долго эксплуатировать его данные.

Особенно Линде понравилась серия с колодками. Мамору активно использовал не только веревки или ремни, но и дерево. Приходилось признать, что смотрится эффектно. Кое-что Линда испытала на себе и знала каково это – стоять с шеей и запястьями в колодке, укрепленной на стойке не выше уровня груди, при том, что ноги тоже с щиколотками в колодке на ширине плеч. При этом бедра подняты и открыты, что ударам плети, что другим «игрушкам».

Или вот это: шея и запястья в колодке опущены низко, щиколотки тоже, поза раком на коленях. Партнер тогда отхлестал ее не только по ягодицам, но и по пяткам тоже.

Девушка, у которой в одну колодку с четырьмя отверстиями закованы и запястья, и щиколотки, практически сложены пополам, ее крупная грудь зажата коленями, зато все, что нужно мужчинам доступно.

У другой, лежащей на самом краю стола, щиколотки задранных прямо вверх ног в небольшой колодке, веревка от которой перекинута через балку, а на другом конце разделена и прикреплена к зажимам на сосках. Чтобы не порвать грудь, модель вынуждена держать ноги строго вверх, даже когда ее бьют стеком, как на снимке.

Но Мамору пошел дальше, он применил колодки для груди. Модель была подвешена, она лежала на колодке, груди свисали через два отверстия, соски оттягивали вниз довольно увесистые грузики. Запястья тоже в колодках и подвешены, талия оплетена толстой веревкой и подвешена, щиколотки на сей раз в веревках, разведены в стороны и прикреплены к крюку.

На другом снимке в колодках талия и щиколотки разведенных в стороны ног. Руки держатся за какую-то горизонтальную перекладину. А что, пороть очень удобно…

И еще одна интересная находка. Не для жестоких игр, в которые играли подручные Линды, не для безжалостной порки или увечий, а для возбуждения. Мамору привязывал не только запястья, но и каждый палец отдельно. Обычно скрепляют большие пальцы рук или ног, здесь же (и не лень?) пальчики обвязаны тонкой бечевкой и по отдельности привязаны к колышкам, набитым на доске. Линда представила себе эту процедуру и подумала, что женщина может кончить за время обвязки.

А еще попарная связка девушек.

Руки в запястьях подняты вверх, веревка, соединяющая запястья одной с руками другой, перекинута через балку, длина ее подогнана так, чтобы обе девушки стояли на цыпочках. Если одна опустится, вторая окажется вздернута вверх. Спины открыты для порки. На другом снимке руки поставленных лицом друг к дружке девушек в одной колодке, которая закреплена выше уровня плеч. Модели поневоле соприкасаются обнаженными телами.

Мамору оказался бесконечно изобретателен, Линда смотрела и смотрела, поражаясь его выдумке и способности не вывернуть модель наизнанку, подвесив за одну ногу, а найти столько возможностей в простых, казалось бы, позах и положениях.

Тела всех моделей щедро украшены татуировками, скорее всего, настоящими. К сожалению, многоцветье татуировок иногда мешало воспринимать саму фигуру модели, а красные и зеленые драконы на белых телах смотрелись пестро.

Перебирала долго, понимая, что использовать уже никогда не сможет. Пожалев, что пропадут такие красивые снимки, вдруг решилась…

Утром дежурная группа Европола, занимавшаяся снафф-видео, уже докладывала своему начальнику, что появилась возможность засечь адрес, с которого ролики выкладывают в Сеть. Они давно гонялись за этим адресом, но всегда удавалось отследить только тех, кто скачал во вторую или даже третью очередь. Главный зачинщик умудрялся уйти.

И вдруг выкладка в Сеть эротических фотографий. В самих фотографиях ничего криминального не было, это явно работа какого-то восточного мастера шибари, но манера подачи и еще кое-какие признаки говорили, что перед ними тот самый неуловимый.

И адрес на этот раз стокгольмский!

Дело за малым – получить у судьи разрешение на обыск дома, в котором стоит компьютер. Но почти сразу разочарование – это крошечная гостиница-пансион, в которой едва ли у постояльцев требуют документы, зато есть Wi-Fi, а компьютер – ноутбук, который перенести с места на место не проблема.

Разрешение на обыск получено, хотя следователи не надеялись найти что-то серьезное.

Не ведая обо всех сложностях розыска, Линда с самого утра отправила эсэмэску Сайрусу, предупреждая о вечерней встрече. Все должно было пройти, как и с Энди, но она почему-то нервничала. Нервничать нельзя, это скажется на результате. Глупо было бы попасться на ерунде после стольких серьезных «подвигов».

Она уничтожила уже все следы связи с другими группами, да и с этой тоже, остался сам Сайрус и хозяйка пансиона. И остался один день, дольше тянуть нельзя, почему-то казалось, что завтра будет поздно.

Сайрус как назло не отвечал. Он должен в ответ прислать эсэмэску, но телефон молчал. И Линда пошла на риск – позвонила сама. Но телефон Сайруса оказался выключен. Обещая всевозможные неприятности загулявшему Сайрусу, Линда звонила и звонила снова, забыв об осторожности. Ее подгоняло неприятное чувство опасности.

Но связаться с Сайрусом так и не удалось.

Линда решила пройтись, чтобы купить одноразовый телефон и больше не использовать свой. Хозяйка пансиона тоже намеревалась куда-то идти.

– Ты куда это? – подозрительно прищурилась Линда.

Женщина недоуменно пожала плечами:

– На рынок.

– С чемоданом?

Хозяйка пансиона спокойно кивнула, возясь с какими-то бумагами:

– Чемодан в починку, у него ручка едва держится.

На мгновение Линда замерла, потом подумала, что это уже паранойя – подозревать всех и во всем. Что случилось? Сайрус не отвечает… Эка невидаль! Этот сопляк наверняка подцепил очередную девчонку и валяется с ней в постели, выключив телефон.

Конечно, как же она сразу не догадалась! Ну, я тебе задам!

Нужно успокоиться, а с Сайрусом связаться во второй половине дня. А сейчас отправиться погулять по городу или даже магазинам, это успокаивает нервы.

Она так и поступила.

Хозяйку гостинички звали Магдой. В действительности или имя тоже выдуманное?.. Какая разница!

Линда не видела, что почти сразу после ее ухода хозяйка пансионата тоже покинула дом, но отправилась вовсе не на рынок, как сказала, и не в мастерскую, чтобы отдать в ремонт чемодан, а прошла через соседний дворик, где ее встретил молодой человек, забравший багаж и проводивший в крошечную квартирку на верхнем этаже, одно окно которой выходило на здание пансиона.

– Она звонила тебе, по-моему, все утро.

– Я знаю, – кивнул молодой человек. – Пусть звонит.

– Что с Маркусом?

– Не отвечает.

– Густав тоже не отвечает?

Молодой человек замялся, женщина даже прикрикнула:

– Курт!

– Густав убит.

Что-то в его голосе насторожило женщину настолько, что она впилась взглядом в лицо молодого человека:

– Кто это сделал? Кто, я тебя спрашиваю?!

Договорить не успели, обоих привлекло происходившее перед отелем.

Переодетые полицейские все равно полицейские. Двое вошли в дом, еще один остался скучать на улице, якобы кого-то поджидая.

– Вовремя ты ушла…

– Да. Смотри. – Женщина кивком указала на другой конец улицы, где появилась Линда. – Неужели попадется? Зачем она туда идет?

Линда действительно возвращалась в свой номер. Что-то подсказывало ей, что не стоит оставлять ноутбук там даже за закрытой дверью, и даже если оперативная информация стерта. Но она тоже заметила полицейского, которого к тому же позвали в дом, видно обнаружив, что тот пуст.

Линда колебалась всего пару мгновений, потом развернулась и поспешила прочь. Что случилось в доме? Почему там чужие? Конечно, забрать ноутбук и оставленные документы не удастся, хорошо хоть сама не попалась.

Теперь следовало исчезнуть совсем, оставив мысль сначала кого-то уничтожить Конечно, очень плохо, что те двое живы, но сейчас не до них. Страх, настоящий, тяжелый животный страх, от которого сводило внутренности, гнал Линду прочь.

Она не увидела ничего ужасного, всего лишь человека перед дверью отеля, все выглядело нормальным – человек просто решил узнать, нет ли сводных номеров. Сейчас владелица объяснит, что у нее пансион и все места заняты еще целый год. Так бывало.

Почему же сейчас это показалось странным и даже смертельно опасным? А ведь Лине было что забирать из пансиона, в одном из шести ее номеров в тайнике остались документы и шифры банковских ячеек нескольких швейцарских сейфов с теми самыми деньгами, ради которых она столько лет совершала преступления.

Конечно, это не все, она никогда не стала бы складывать все яйца в одну корзину, подобные тайники есть еще в двух местах, но потеря этого будет ощутима. И все равно Линда понимала, что не вернется, чтобы проверить целостность тайника, даже если завтра в пансионе будет все в порядке.

Выезжая на трассу в сторону Упсалы, она размышляла, что же было сегодня не так. Сайрус, который вообще-то, Курт, не отвечал на звонки? Так уже бывало, этот мальчишка и впрямь мог отлучиться на несколько дней. Наследила вчера с Энди? Возможно, но столь быстро полиция сработать не могла. Нет, что-то другое, почти неуловимое…

И вдруг ее осенило: чемодан! Почему та, которая должна была исчезнуть следом за Сайрусом-Куртом, держала внизу словно готовый для отъезда чемодан? Собиралась отнести в ремонт? Что в нем, почему бы не проверить содержимое?!

Линда поняла, что совершила ошибку, не уделив внимание такой мелочи, и эта ошибка может дорого стоить. Но она всегда умела вовремя уходить, оставляя другим полные закрома и необходимость провести годы в тюрьме. Она могла отгрызть себе лапу ради спасения остальной шкуры.

Конечно, тех средств, что еще можно снять без риска для себя, не хватит на остров в океане, и даже на большую виллу не хватит, значит, придется вести скромную жизнь, но таковая все же лучше, чем тюремный двор в качестве прогулочного. Итак, с этой минуты перестала существовать вся шестерка женщин – Марианна, Этель, Кристи, Лорен, Лисбет и Линда. Последняя тоже не могла нигде появиться без риска для свободы.

Сталась одна – седьмая, настоящая, но ее никому не найти, потому что никому в голову не придет, кто она в действительности такая.

Осенний лес великолепен, пока ветер не оборвет с веток большую часть листьев, но становится тоскливым, когда на тонких веточках останутся последние трепетные листочки, которые отчаянно сопротивляются, не желая заканчивать свой жизненный путь. На фоне темно-зеленых елей березы с остатками бурых листочков выглядят особенно беззащитно.

И снова Линн смотрела в окно, старательно скрывая слезы. Она даже о шкатулке, тайком унесенной из дома Ане, забыла.

От Бодена до Лулео меньше часа езды, плюс дорога в аэропорт. Расплатившись с водителем, почти бегом поспешила в здание аэропорта. На рейс в Стокгольм уже началась посадка, но место нашлось, и через четверть часа Линн шла к самолету.

Она старательно не думала о том, что оставила позади. Если прокручивать эти воспоминания, можно ненароком и разрыдаться. Никогда до встречи с Ларсом она не плакала, а за те недолгие три года, что они вместе, рыдала уже много раз. Не хватит ли?

В самолете рядом оказался мужчина, у которого поджилки тряслись настолько, что, казалось, и самолет от дрожания его коленок начнет разваливаться прямо в воздухе. Только этого не хватало!

К бедолаге подошла стюардесса:

– Вы чего-то боитесь?

– Я бывал в передрягах! Поверьте, это страшно.

– Тогда зачем лететь, если можно поехать?

– А? Да, вы правы, нужно было ехать. Нужно было ехать… ехать, а не переживать всю дорогу. Но с другой стороны, с поездами тоже случаются аварии. Вы не находите?

– Нет, я думаю, вам стоит принять успокоительное и немного поспать. Когда мы прибудем в Стокгольм, я вас разбужу.

– Вы хотите, чтобы я умер во сне?!

– Я хочу, чтобы вы не мешали другим пассажирам. Пожалуйста, выпейте вот это.

Приняв успокоительное, мужчина еще до взлета захрапел так, что теперь целостности самолета угрожал его храп. Снова подошла стюардесса, наклонилась к Линн:

– Хотите, я переведу вас на другое место?

– Да, пожалуй.

Здесь она оказалась одна и смогла немного подумать.

Первый запал прошел, вспоминая Ане и ее малыша, Линн уже понимала, почему Ларс не пожелал рассказать ей все в Лулео. Но это все равно означало недоверие. Боялся, что она пожалуется Бритт? Какая теперь разница, если Густава нет на свете?

Снова душила обида. Она так и не смогла стать мужу равной, как ни старалась. Ларс все равно воспринимал ее как нижнюю, только и способную охать от ударов и терпеть. Ведомую, несамостоятельную, такую, которой не стоило доверять.

Осторожно открыла сумку, достала коробочку. Что в ней? Что если это опасно, они ведь в воздухе? Тот пассажир сказал, что бывал в передрягах, что если это еще одна? Нет, в такой крошке не может быть никакой взрывчатки или чего-то подобного. И все же Густав почему-то старательно прятал ключик.

Линн вспомнила рассказ Фриды о порновидео, которое Густав ей пытался показать. Может, там нечто подобное? Бритт Густав не рисковал такое показывать. Фрида даже просила Линн ничего не рассказывать подруге.

Ей бы успокоиться и оставить все до дома, но наличие шкатулки и ключика от нее успокоиться не давало. А что если ключ не подойдет или в шкатулке что-то очень личное? Как объяснить, почему украла вещь из дома?

Помучившись еще немного, Линн все же достала ключик.

Конечно, он подошел. Коробочка совсем маленькая, размером с записную книжку, в ней и лежал блокнот и флэшка. Линн мысленно усмехнулась: то самое порно?

Но усмешка недолго блуждала на ее губах…

Сначала показалось, что это ерунда, потому что в блокноте фактически шифровки – какие-то инициалы, явно суммы и пометки стрелками в сторону других инициалов. Почему Густав так старательно прятал и коробочку, и ключ от нее, и сам блокнот? Наверное, не совсем законные финансовые дела. Линн подумала о том, что блокнот нужно отдать Дагу, они ведь так и не нашли убийцу Густава, может, эти пометки что-то подскажут. И еще что-то на флэшке.

Она веером пролистала записи и уже приготовилась уложить все обратно, как вдруг встретила необычное для Швеции имя, причем, такое, что ассоциировалось у нее с крупными неприятностями в прошлом – Надья. И стрелка от нее шла к имени Маргит.

Линн захлопнула блокнот и некоторое время сидела, пытаясь пробиться сквозь мрак, вдруг окруживший со всех сторон. Нет, с самолетом ничего не случилось, полет проходил нормально, мрак был из-за этих двух имен. В ее прошлом были кошмарные дни, когда она попала в лапы садистов, снимавших снафф-видео, где насмотрелась ужасов на всю оставшуюся жизнь.

Над ней самой издевались мало, берегли для каких-то особенно жестоких пыток, чтобы обрадовать съемкой Ларса, а вот подруги по несчастью пострадали сильно. Тогда вырваться удалось чудом. Линн даже потеряла ребенка.

Банду разгромили, Линн постаралась все забыть, казалось, что это удалось, даже ночами больше не снился этот подвал. Ларс сумел доказать, что ни к чему не причастен, потом было еще кошмарное расследование, когда оказалось, что причастны двоюродные брат и сестра Ларса.

Но прошло уже два года, и вот теперь прошлое снова напомнило о себе. Надьей звали одну из девушек, которая погибла там, в подвале, замученная. А Маргит – их мучительница, которая не могла дождаться минуты, когда ей представится возможность взять в руки плеть и отыграться на Линн за все обиды, что нанесла жизнь.

Линн с трудом восстановила дыхание…

Надья и Маргит… Совпадение? Сознание ухватилось за эту мысль. Разве не бывает совпадений? Еще как бывают! Вон малыш Петер похож на Густава, а какое он может иметь к убитому Густаву отношение?

Линн прекрасно понимала, что пытается обмануть сама себя. Маленький Петер похож на Густава, потому что это его отец, имя Надья не так часто встречается в Швеции, чтобы оказаться в записной книжке человека, не имевшего никакого отношения к той погибшей Надье.

Снова открыла блокнот, теперь уже внимательно разглядывая инициалы или просто буквы и стрелки к ним. Далеко не все, но кое-что было знакомо.

Т – это Тина, В – Вера, подруги по несчастью. А вот это Л, обведенное кружком, не означает ли оно ее саму?

Но Густав… почему в его блокноте оказались эти записи?! Линн старательно гнала от себя мысль, что Густав мог быть причастен к творившемуся кошмару. Нет, только не это, потому что причастность Густава означала причастность и Ларса тоже. Обожгла мысль – не за шкатулкой ли приезжал к Ане Ларс? Не нашли ключ от шкатулки, но разве ее так сложно просто сломать? И что же на видео?!

Что если они догадаются, что ключ и теперь шкатулка у нее? Даже мысленно Линн старалась не произносить имя мужа, думать о том, что он мог быть ко всему причастен и тогда просто сумел выйти сухим из воды, невыносима. На мгновение захотелось, чтобы самолет и правда развалился в воздухе. Бывают же передряги, тот пассажир говорил, что ему не везет. Но воспоминание о маленькой Мари, которая ждет ее дома, отрезвила.

Никто не знает, что у нее есть ключик, никто не видел, что она взяла шкатулку. Даже если они (и снова Линн избегала думать: «Ларс») заподозрят, можно прямо в аэропорту выбросить эту шкатулку. Нет, в аэропорту нельзя, там видеокамеры на каждом шагу. Нужно отправиться куда-нибудь, где толпа, и попросту «забыть» опасный предмет. Или выбросить с моста в Меларен, или вообще со Слюссена.

Не то… Выловят и зададут много неприятных вопросов.

На счастье Линн от Лулео до Стокгольма не так долго лететь, более длительного полета она не выдержала бы. Решение пришло неожиданно. Она вдруг успокоилась, сложила все обратно, закрыла шкатулку и спрятала ее в сумку. Нет, ни выбрасывать, ни перепрятывать нельзя. Если Густав как-то причастен к снафф-видео, Фрида и Вангер должны об этом знать. А Ларс? Нет, конечно, нет!

С решением вернулось спокойствие. Линн старалась не думать о Ларсе, его причастности или непричастности. Почему-то Ларс всегда оказывается рядом с преступниками, почти вовлечен, но невиновен.

В аэропорту включила телефон, конечно, нашла с десяток пропущенных вызовов от Ларса и столько же сообщений, одно прочитала, остальные стерла, не открывая.

«Линн, Петер сын Густава. Я бы все равно тебе рассказал. Пожалуйста, давай поговорим?»

Рука потянулась написать в ответ: «Поздно», но Линн остановила себя. Не стоило вообще никак на это реагировать. Понятно, что Ларс примчится немедленно, снова будут объяснения, снова она растечется, как мороженое на горячей сковородке. Но сейчас Линн заботили даже не отношения с мужем, а то, что лежало в сумке. Блокнот с ведомостью и флэшка с черт знает чем. Их надо доставить Фриде и Дагу, пусть разбираются.

И вопросы Ларсу пусть сначала зададут они.

Вопросы, несомненно, должны быть. Почему он отправился в Боден к Ане? За шкатулкой? Значит, знал, что в ней, знал, чем занимался Густав?

От этих подозрений Линн стало настолько не по себе, что она поспешила выйти на морозный воздух, буквально оттолкнув в двери того самого пассажира, который боялся летать. Не обращая внимания на гневную тираду, выскользнула из здания и остановилась, привалившись к стене, чтобы не упасть.

Пассажир не смог пройти мимо, он подошел, участливо заглянул в лицо:

– Вам дурно? Позвать на помощь?

Очень хотелось в ответ послать к черту, чтобы не лез не в свое дело и не нудил, но Линн понимала, что человек не виноват, напротив, очень внимателен.

– Нет, спасибо, просто очень душно, я постою и пойду. Благодарю вас.

– Точно не нужно? Вы уверены в своих силах?

Да отвяжись ты! Линн закивала и даже изобразила на лице подобие улыбки.

– Все хорошо.

Но снять с себя ответственность не удалось, Фрида была в Осло, Вангер в Брюсселе, он даже не смог съездить в Норвегию для беседы с Фридой и Бритт. Пойти к Лайфу Петерсену ей и в голову не пришло. Ему нужно объяснять о себе и Ларсе, рассказывать о своих сомнениях, иначе как оправдать поездку в Боден следом за мужем? А еще говорить о том листке с адресом.

Ой, получалось, что и к Дагу нельзя. Она же не рассказала о тетради с откровениями Густава, как и о найденном листке с адресом Ане Гриммер.

Черт, а как она будет объяснять все самому Ларсу? Даже не подумала…

А ведь еще была флэшка. Что на ней? Может, там вообще кошмар вроде снафф-видео?

Линн была готова ко всему. Она не рискнула смотреть видео в аэропорту, пришлось делать это в машине. Дрожащими руками вставила флэшку в гнездо ноутбука, глубоко вдохнула, прежде чем открыть первый файл. Второй… третий…

Выдохнула уже свободно. Нет, Густав хоть и ублюдок, но не настолько, чтобы хранить видео с чьими-то пытками. Насилие было и немалое, но все в пределах допустимого и лично с Густавом. Да, на флэшке было то, что он так красочно описывал в своей тетради. Снято так, что лиц нигде не видно, но на изображениях третьего файла Линн узнала Фриду, а потом и Бритт.

Вот гад, а?!

– Жаль, что его убили, не оставили этого мне, – пробормотала Линн.

Что если бы эти фото и видео попали не ей в руки, а кому-то другому? После десятисекундного размышления пришлось признать, что ничего, потому что только знающий, где у Фриды или Бритт родинки на теле, мог понять, что это они.

– И все равно убила бы! – настаивала Линн сама перед собой. – Вряд ли они знали, что он снимает. А это уже преступление.

Что она чувствовала? Если честно – облегчение, знать, что Густав все же не снимал это чертово снафф-видео и не прятал у себя такие кадры, было приятно. Кроме того, ей стало любопытно, что же такое вытворяли они с Бритт. Да и первые два файла интересны.

Однако смотреть все подробно не стала, отложив до другого раза. А еще поняла, что никогда не расскажет об этом видео Ларсу, даже если они помирятся.

Но предстоял разговор с бабушкой, которая немало удивилась, обнаружив внучку в Стокгольме одну:

– Линн, Ларс звонил, спрашивал, прилетела ли ты. Почему?

– Все то же. Все, как всегда.

– Садись, ешь и рассказывай. Только честно.

Линн решила начать не с самого главного.

– Бабушка, у Густава есть сынишка в Бодене.

– Что?! – вытаращила на нее глаза Осе. – Какой сынишка?!

– Хорошенький. Лет четырех. Пока картавит, но соображает хорошо. А его мать слепа.

– Боже мой! Что же теперь говорить Бритт?

– Не думаю, что ей следует знать.

– А ты-то откуда это узнала? – В Осе проснулся следователь.

Пришлось рассказать о своей поездке в Боден вслед за Ларсом.

– И это все? Ты вот так построила гараж с малышом и убралась восвояси? – подозрительно прищурилась Осе. – Ну-ка, договаривай.

– А что еще?

Линн вдруг поняла, что не знает, как объяснить свою находку и то, что никому ничего не сказала.

– Говори, говори, я же вижу, что ты что-то скрываешь.

Если бабушка заметила, то и Ларс поймет с первого взгляда. Линн порадовалась, что сейчас так далеко от мужа.

И все же у нее язык не поворачивался открыть тайну шкатулки. Осе, не дождавшись от внучки вразумительного ответа (не считать же таковым упрямое молчание?), вздохнула:

– Понятно, но давай-ка, оставим Густава, мир праху его, и его сынишку на минуту в покое и поговорим о вас с Ларсом.

Линн заерзала, понимая, что бабушка не отстанет, и ее не проведешь.

– Ты добилась того, за чем поехала следом?

– Если считать секс, то да. Но ведь потом все испортилось.

– Что испортилось? – Осе не намеревалась давать наставления менторским тоном, она лишь подводила внучку к нужным выводам, вернее, помогала ей осознать уже сделанные выводы. Так казалось самой Осе, но она же не знала всего, что знала Линн.

– Бабушка, с Ларсом у меня снова разлад потому, что он так и не стал мне доверять. Понимаешь, мы разыскали родных Густава, многое узнали о его семье, казалось, мы уже единое целое, но вдруг он снова от меня скрывает такую важную сторону жизни. Почему?

– А ты у него спросить не пробовала?

– Как?! – буквально взвыла Линн. – И где? Прямо в доме этой Ане начать выяснять у мужа, почему он уехал в Боден, даже не поставив меня в известность?

– Линн, что еще случилось в Бодене?

– Ничего не случилось, – пожала плечами девушка.

– Почему-то мне кажется, что ты все равно не договариваешь.

– Не договариваю, но даже не знаю, как сказать, – вздохнула Линн.

Пожалуй, бабушка единственная, кому можно все рассказать. Вот взять и рассказать! И о маленьком блокноте, и о флэшке. Нет, о флэшке не стоит, но объяснить, почему пришла в ужас от записей в блокноте из шкатулки, нужно.

Осе слушала сбивчивый рассказ внучки молча, потом вздохнула:

– Конечно, могут быть совпадения, в жизни и не такое бывало, но если ты права и Густав занимался этим кошмаром или хотя бы был к нему причастен, то… Линн, я все равно не верю, что Ларс виноват. Конечно, я старая дура и моя интуиция ни к черту, но… я не верю!

– Но почему же он скрывал от всех?

– Не знаю, нужно спросить у него самого.

– Я не буду у него спрашивать, если он скрыл от меня, что ездит к Ане Гриммер, значит, не доверяет совсем! – взвилась Линн, и Осе была вынуждена признать, что внучка права. – Что если Ларс завтра приедет, как с ним разговаривать?

– Знаешь что… а поехали-ка сами к этой Ане, у нее все и спросим?

– И у нее ничего не буду спрашивать! Что спрашивать, почему это мой муж к вам тайно от меня ездит?

– Линн, ты же не думаешь, что?..

– Не думаю, но когда тебя день за днем оставляют в дураках… в дурах, отправляясь к другой, становится не важно, спят ли они вместе, понимаешь?

– Так что тебя больше всего обижает?

– Тысячу раз говорила Ларсу и тебе тоже: я не сексуальная игрушка! Меня нужно либо воспринимать равной, либо вообще не воспринимать никак.

– Линн, мне кажется, что Ларс просто тебя оберегает.

– Да знаю я! – перебила Осе внучка. – Уже не первый год оберегает, понимаешь? Только из его заботы ничего хорошего не выходит. Это только унижает. Почему нужно скрывать от меня, что ездил к Ане? Почему я должна была сама раскопать все это? – Неожиданно даже для себя она вдруг предложила: – Давай, куда-нибудь уедем, а? Прямо сейчас.

– Вообще-то, ночь.

– Ночью самолеты тоже летают, и поезда ходят.

– Хочешь в Швейцарию?

– Очень хочу к Мари, но там Свен, которому придется все объяснять. Нет, пожалуй, надо куда-то далеко и в глушь. Хоть на несколько дней, чтобы прийти в себя.

– Ну, тогда повезли Аманду осматривать север.

Но у Аманды оказались свои планы, она решила отправиться в Осло к Бритт, чтобы осмотреть сначала Норвегию, а потом вместе с внучкой Швецию.

Предоставив бабушке собираться в путешествие по Швеции, Линн уединилась в своей комнате, чтобы посмотреть еще раз файлы с флэшки. Требовалось решить, что делать с блокнотом и с этим видео.

Утром красная «Феррари» увозила Осе и Линн из Стокгольма в сторону Упсалы и дальше на север. Линн нервничала, понимая, что они запросто могут встретить на трассе Ларса, возвращающегося в Стокгольм из Лулео. Она пыталась прикинуть, где он может оказаться, но ничего не получалось.

Стоило отъехать от дома, Ларс позвонил на номер Осе, чтобы не выдать их планы, бабушка разговаривала с ним более чем сдержанно, зачем-то сообщив, что они отправились показывать Аманде Швецию.

Отключившись, Осе пожала плечами:

– Не Аманде, так себе. Я давно не выезжала из дома.

Линн с изумлением покосилась на бабушку, это говорил человек, для которого аэропорт дом родной. Осе фыркнула в ответ на невысказанное замечание:

– Я сказала не выезжала, а не вылетала. Давай получать удовольствие.

Они задержались в Упсале, побродили по городу, а с Ларсом разминулись в Евле, Линн заметила его машину, когда они пили кофе в Евле Боре. Ларс их не заметил.

Потом бабушка предложила идею, осуществление которой едва не стоило Линн жизни…

Вангеру пришлось вернуться из Брюсселя почти сразу. Сообщили об обнаружении IP-адреса, с которого в Сеть попало последнее видео. На сей раз владелец выложил эротические фотографии. Такое известие стоило прерванного совещания по общим вопросам, о чем Даг, не любитель заседать, немедленно объявил во всеуслышание и покинул гостеприимный Брюссель.

Когда он прилетел в Стокгольм, к первой новости добавилась вторая и куда более ценная – в крошечной, всего на шесть номеров, гостинице-пансионате нашелся не только сам компьютер, но и несколько тайников. В тайниках и документы, и шифры к банковским ячейкам, и какие-то шифрованные пометки. А еще пальчики. Много пальчиков.

Хозяйка заведения некто Магда Монберг попросту исчезла. Соседка видела, как она выходила из двери с большим чемоданом. Почему не заперла дверь и где остальные, конечно, не знала. Полицейским даже пришлось некоторое время ждать, вдруг Монберг вернется.

– Ну, что тут? – Вангер нутром чувствовал удачу и был готов бить копытом, как застоявшийся конь.

Кевин Эк, который занялся расследованием (кому же, как не компьютерщику Эку, знакомому с делом о снафф-видео уже не первый год, заниматься ноутбуком, с которого отправляли последние кадры?), рассказал:

– Даг, на компе и вокруг полно отпечатков, здесь не береглись. Непонятно только, куда все девались. Ощущение, что вышли на минуту, зная, что навсегда.

Вангер с этим не согласился:

– Нет, смотри, в этих комнатах вряд ли жили, здесь все как в номерах, готовых к приему постояльцев, а этот использовали постоянно. Как и комнату хозяйки.

– Почему ты пришел к такому выводу?

– Когда в комнате живут, поневоле появляются потертости, какие-то царапины, даже просто запах человеческого присутствия, в остальных комнатах запах гостиничный, то есть, никакой. И мебель здесь словно чуть старее, чем в остальных помещениях.

Еще раз пройдясь по всему дому, Даг пришел к выводу:

– В этом доме вообще жили всего двое, остальное фикция. Когда санузлы чистят часто и специальными средствами, герметик приобретает немного другой оттенок. Эти четыре санузла чистили редко, а те два часто, значит, теми пользовались, а этими нет. Но по данным компьютера клиентки постоянные, Монберг их не меняла, однако продукты и средства для уборки практически не заказывала. Что это?

– Норка? Место, где пересиживали или прятались?

– Что говорят соседи?

Кевин пожал плечами:

– Ничего особенного. Магда Монберг была неприметной, чего не скажешь о ее постоялицах, все дамы молодые и видные. Но никому ни громкой музыкой, ни чем-то другим не докучали. Придут, уйдут… и все. Никаких других гостей замечено не было, только эти женщины, всегда поодиночке.

– Не странно ли?

– Даг, может, здесь какой-то расчетный центр или еще что? Приходили за документами и деньгами и уходили. Недаром несколько документов на разных дам.

– Всех показать соседям и сравнить с нашими данными. Отпечатки снимать внимательно, все сравнить с нашей базой.

Криминалисты трудились, не поднимая голов, потому что пальчиков нашлось много.

Соседи по поводу фотографий на разных документах кивали головами:

– Эта приходила… и эта… и эта…

Получалось, что в доме жили разные женщины, но как-то незаметно.

Вангер позвонил в Осло:

– Фрида, если у тебя есть неделька, приезжай в Стокгольм.

Оставив Бритт с Магнусом, она прилетела срочно, видно тосковала от безделья.

Когда позвонил приехавший из Лулео Ларс, Вангер позвал и его:

– Приходи, поговорим.

Вообще-то, Ларс хотел поговорить об Ане и Петере Сьеберг, а еще о Линн, которая уехала вместе с бабушками невесть куда, по телефону разговаривала сдержанно, встречаться не желала.

Они разминулись буквально на несколько часов, Ларс действительно искал жену сначала на вокзале в Бодене, потом, убедившись, что Линн там нет, уехал в Лулео. Записка в номере гласила, что она у Ане Гриммер. Ларс понимал, что оправдываться будет очень сложно, но надеялся на благоразумие Линн, а еще на помощь друзей и Осе.

Менеджер на ресепшене сказала, что Линн в отеле не появлялась, она сама ответила эсэмэской:

«Я уехала. Надоело твое недоверие».

Позже телефон оказался выключен, Линн явно не желала с ним общаться. Это не телефонный разговор, потому Ларс отправился в путь, не дожидаясь рассвета.

В Стокгольме жену не застал, Осе по телефону сквозь зубы процедила, что они с Линн отправились показывать Аманде Швецию.

– А потом сразу улетим в Швейцарию за Мари. Линн не хочет с тобой разговаривать и, полагаю, имеет на это право. Извини, Ларс…

Ларс решил попросить помощи у Вангера, а, узнав, что и Фрида в Стокгольме, поспешил в Управление.

Потому в небольшом кабинете Вангера снова сидели сам Даг, Ларс и Кевин. Фрида ушла за кофе и булочками.

– Как в старые добрые времена, – рассмеялся Вангер, хотя времена вовсе не были такими уж добрыми.

Вангер и Кевин искали следы пропавшей Магды Монберг, а потому запросили данные обо всех убийствах и происшествиях за сутки. Конечно, Ларса вовсе не интересовала какая-то пропавшая Магда Монберг, ему хотелось поговорить об Ане и Линн, но он понимал, что у Дага нет такой возможности, а потому сидел молча.

Кевин запустил какую-то усовершенствованную программу сравнения лиц, чтобы понять, не засветились ли где-то женщины из пансиона Монберг. На экране компьютера мелькали женские лица, смотреть на него было тяжело. Наконец, изображение остановилось.

– Вот, нашел! Почти полное совпадение по чертам лица! – объявил Кевин.

Они с Дагом на некоторое время приникли к экрану и вдруг… Вангер расхохотался! Ларс с изумлением смотрел на смеющегося приятеля и вытянутую физиономию Кевина. Смеяться было от чего – наибольшее совпадение из всей базы нашлось у… шести фотографий из дома Магды Монберг.

– Сестры? – наконец, растерянно протянул Кевин.

– Одна и та же женщина, – вздохнул Вангер. – А это уже серьезно. Зачем человеку целых шесть имен и разных обликов? Если, конечно, не скрывается за ними от всех.

Компьютер сообщил еще об одной находке. На сей раз извещали криминалисты: есть совпадения по пальчикам, причем, сразу несколько!

Снова Даг и Кевин приникли к экрану.

В доме Магды Монберг пальчиков много, но они принадлежали всего двум людям, очевидно, самой Магде и ее постоялице. Пальчики Монберг нигде не засветились, а вот вторые… они нашлись в обнаруженной утром машине с трупом некоего Энди Мельберга. Мельберг убит выстрелом в затылок на водительском месте своей машины.

– Что там за убийство? Узнай немедленно, кто занимается, где произошло и что известно! – распорядился Вангер.

– Уже иду…

Кевин исчез за дверью.

Вангер повернулся к Ларсу:

– Прости, кажется, удалось выйти на след со снафф-видео. Ну, тех, кто делал это в последнее время. Ты что хотел сказать? А где Линн?

Ларс начал со второго вопроса:

– Линн поехала вместе с Осе показывать Швецию Аманде. Даг, я понимаю, что сейчас не время, но оказалось, что у Густава есть жена и ребенок в Бодене. Я узнал это от его сестры.

Даг только вздохнул, словно говоря, что этого следовало ожидать.

– Но это не все. Ане Сьеберг слепа и о гибели мужа не знает.

– Та-ак… Расскажи все Лайфу, он должен знать, он же занимается убийством Густава. А что сестра, она что сказала?

– Ничего. Сара разговаривать не желает.

В глазах Вангера зажегся интерес:

– Это та Сара из его записей?

– Да, и у нее сын, судя по всему, от отчима. Сара уехала в Лулео беременной, видно там родила и о семье не желает вспоминать совсем. Только о Густаве сказала, что он единственный, кого следовало защищать, но Густав защиты не просил. О семье не знает ничего.

Договорить им не дали, позвонил Кевин, почти вопя в трубку:

– Даг, немедленно посмотри, что я тебе прислал!

Открыв нужную страницу, Вангер сделал знак Ларсу:

– Подожди-ка… мир поистине тесен. Ларс, посмотри.

В материале, который прислал из кабинета на соседнем этаже Кевин, значилось, что убитый Энди Мельберг вовсе не Энди и не Мельберг, а… Маркус Ольстен, который несколько лет назад со своим братом Куртом Ольстеном проходил по делу о мелкой краже в Упсале. Мальчишки отсидели по несколько дней, раскаялись и были выпущены.

– Никого не напоминают?

Ларс кивнул:

– Сводные братья Густава? Вот где засветилась семья Ольстенов.

В кабинет со стаканчиками кофе вошла Фрида, кивнула:

– Привет, Ларс. Ты без Линн?

– Они с Осе развлекают Аманду.

Ларсу просто не хотелось сейчас нагружать друзей еще и их с Линн проблемами.

Фрида тоже сунула нос на экран.

– Это Курт? В чем он провинился?

– Ты знаешь этого человека?

Фрида посмотрела на фото младшего Ольстена внимательней:

– Я, конечно, могу ошибаться, поскольку видела Курта всего один день и при крайне своеобразных обстоятельствах, но, по-моему, это он.

– Где видела? Не тяни.

– Густав организовал уик-энд в симпатичном доме на острове.

Даг поморщился:

– Терпеть не могу эти американские словечки! Неужели нельзя просто сказать: отдохнули во время выходных.

Ларс отмахнулся от него, повернулся к Фриде:

– Густав организовал? Он ничего не говорил о своих отношениях с Куртом?

– Да нет… После этого… отдыха в выходные Бритт ушла к Густаву, а я к Магнусу. А в чем дело-то?

– Он похож на Густава, ну, хоть немного?

– Что-то есть. Есть, ты прав.

– А еще кто был? Маркус был?

Фрида покосилась на Дага с явным сожалением:

– Я же сказала, что были Магнус и Бритт. А еще эти Курт и…

– Маркус! – почти взвыл Вангер.

– Какой Маркус? Магнус, ты что моего Магнуса забыл?

Вопрос дурацкий, потому что забыть Магнуса, с которым летом общался почти ежедневно, и который немало помог в расследованиях потому, что он компьютерный гений, Даг никак не мог.

– Перечисли, кто был в доме.

– Густав, Бритт, я, Магнус и Курт с Ханне.

– Ханне это кто?

– Его девушка. Да что случилось-то?! Что это за Курт?

– Фрида, это сводные братья Густава. Старший убит.

Фрида плюхнулась на стул.

– Курт убит?!

– Нет, второй, Маркус. Парни занимались чем-то опасным для жизни… Вспоминай все, что знаешь о Курте.

– О Курте ничего. У меня где-то был записан телефон Ханне, его девушки. Сейчас попробую найти…

Пока Фрида искала телефон в записной книжке, в кабинете появился Кевин:

– Ну, что я вам говорил?!

Он выглядел так, словно сам организовал все эти совпадения и был очень доволен результатом.

– Что? – приподнял бровь Вангер.

Эк замер, потом показал на экран ноутбука:

– Ну, вот это все. Энди это Маркус Ольстен и даже нарушал закон.

– А еще он и Курт сводные братья Густава Сьеберга, и Фрида знакома с младшим, – спокойно кивнул Вангер.

– Ну да? – Кевин буквально остолбенел.

Фрида сделала знак, чтобы все замолчали, она нашла номер и звонила Ханне. Девушка ответила не сразу.

– Ханне, это Фрида, мы с вами однажды встречались.

Девушка восторга от общения не высказала, напротив, ее голос был резок:

– Что вам от меня нужно?

– Не дадите ли номер телефона Курта? Понимаете, мне нужно встретиться с Густавом, а его номер не отвечает, и дом закрыт.

– Вы же подруга жены Густава?

Фрида чуть не сказала, что действует по поручению Бритт, но вовремя опомнилась. Это означало бы, что она знает о гибели Сьеберга.

– Больше не подруга… Мы не дружим после того отдыха…

Не знай Ларс и Вангер, о чем именно и почему говорит Фрида, поверили бы в ее искренность.

– Я с Куртом тоже больше не встречаюсь. И вам не советую.

– Да мне Курт не нужен, мне нужен Густав. Может, Курт знает, где он? Я оставила в доме документы, ну… в доме Густава, когда мы жили вместе. Нужно забрать, а дом закрыт. Бритт вообще уехала из Швеции.

Немного поколебавшись, Ханне все-таки продиктовала номер.

– Благодарю. А почему вы сказали, что не стоит общаться? Вы с Куртом расстались?

– Это не ваше дело! – взорвалась девушка.

– Извините.

Она, несомненно, что-то знала, но говорить не желала. По крайней мере, у них теперь был телефон Курта.

Даг уже диктовал технической службе номер Ольстена, чтобы выяснили, где находится мобильный. Номер оказался зарегистрирован на имя Сайруса Вибека, а сам мобильный вне Стокгольма. Сайрус Вибек не засветился нигде. Адрес не вызывал подозрений, Сайрус Вибек жил в Соллентуне в одном из длинных домов на Мальмваген.

Даг махнул Фриде:

– Поехали! Кевин, останься и еще посмотри. Если что, сразу звони. Ларс, ты с нами?

– Да, если можно.

Погода отвратительная, осень перешла в ту стадию, когда красота золотого и красного на фоне темной зелени елей и сосен пропадает, и в свои права вступает холодный ветер и дождь со снегом. С утра низко висели темные тучи, но ни одной капли пока не пролилось. Вангер ворчал по поводу мерзкой погоды и разных идиотов, которым не живется нормально. Они не стали брать дежурную машину, отправившись на внедорожнике Ларса, словно так было надежней.

Дом нашли быстро, но Даг предложил Фриде сначала позвонить, вдруг этот Курт дома и ничего преступней той полудетской кражи в магазине не совершал? В таком случае с ним следовало поговорить по поводу убитого брата, для этого в Соллентуну поехал и Эрик Хедстрем, ведущий дело об убийстве Энди, вернее, Маркуса Ольстена.

Дверь, конечно, была закрыта и на звонок никто не ответил. Соседи сообщили, что видят Сайруса очень редко, на фотографии Курта опознали его уверенно.

Итак, у них имелся Курт Ольстен, младший брат убитых Густава Сьеберга и Маркуса Ольстена, скрывающийся под именем Сайруса Вибека. Двойное имя уже давало повод заподозрить в нечестной игре.

Телефон Курта-Сайруса не отвечал, но засечь его удалось – парень явно двигался на север по трассе Е-4.

– Уходит в Финляндию или свернет в Норвегию?

– Даг, у него в Лулео в Гаммельстаде сестра, может, к ней?

– Ты о Саре? Может…

– Ты можешь заодно узнать, где Линн или Осе?

Через несколько минут, они даже не успели уехать из Соллентуны, Вангеру сообщили, что абоненты тоже движутся по трассе Е-4. А еще через полминуты Фриде позвонил Магнус с сообщением, что они с Бритт только что встретили Аманду, которая благополучно прилетела в Осло.

– Куда? – изумился Ларс. – Она же должна быть в машине Линн и ехать с ними на север?

– Нет, Аманда в Осло.

– Фрида, позвони ты Линн или Осе. Почему они одни и где находятся?

Еще через минуту стало ясно, что Линн и Осе быстро движутся на север.

– Они что, догоняют Курта?

– Там что-то не так, мне надо ехать следом, – объявил Ларс.

– Как ты ее найдешь?

– Ты найдешь и подскажешь мне.

Ларс, куда может поехать Линн, не осматривать же Курину, в конце концов?

– В Боден к Ане.

– Тогда поехали. Кевин будет отслеживать их телефоны.

Она была одна. На всем белом свете. Имея родственников и даже сына, не могла никому рассказать о себе. Столько лет скрывалась за чужими именами, чужой внешностью, столько лет играла роль и роли… Перед одними выглядела уверенной в себе, властной, жестокой хозяйкой, перед другими несчастной жертвой жизненных обстоятельств, а по отношению к сыну заботливой матерью. Все верили, кроме сына, еще совсем крошкой вырывался из ее рук, заходясь криком, словно чувствуя, что на них кровь.

В действительности не была ни той, ни другой, ни третьей. Поэтому ненавидела весь мир, готова либо уничтожить его, оставив вокруг выжженную пустыню, либо спрятаться в такую норку, чтобы никто не нашел и не вспомнил.

Очень тяжело много лет играть роль, теряешь свое «я». Она не винила себя за постоянную ложь, таким ее сделал мир, в котором жила. Но и сам мир тоже не винила, его просто ненавидела. Ненавидела всех, кто мог жить, не прячась, не опасаясь быть узнанным, разоблаченным, даже убитым.

Страстно искала покой и при этом сама себе не желала признаваться, что жить, спрятавшись в норку, не сможет. Сказывалась двойственная натура, ведь в сумасшедшей игре, которую вела столько лет, главными были не деньги, а именно риск. От риска, от хождения даже не по краешку лезвия ножа, а по тонкой паутинке над пропастью, получала необходимую для жизни энергию. Отними этот риск, эту угрозу быть разоблаченной, и она умрет, просто сдуется как дырявый воздушный шар и перестанет существовать. Даже подготавливая для себя пути отхода и будущей новой жизни, она оставляла и возможность начать свою рискованную игру сначала, в глубине души понимая, что не сможет остановиться, пока жизнь не прервется.

И вот теперь наступил день, когда больше рисковать нельзя, но из-за допущенной ошибки, минутного порыва, оплошности те самые пути к отступлению закрыты, исчезнуть, чтобы где-то начать все сначала просто не получится. Оставалась тихая скромная жизнь-прозябание, как у других, тех, чью кровь не будоражит риск, для кого адреналин в крови не важней гемоглобина.

Такая жизнь для нее хуже смерти, а потому предстоял выбор всего лишь способа ухода. Играя со смертью, она не раз задумывалась и о своей собственной, причем, не фарисейски, а по-настоящему.

Говорят, Клеопатра исследовала действие ядов на приговоренных к смерти преступниках, чтобы выбрать для себя самый быстрый и безболезненный. Нашла – это яд змеи. Но подобная экзотика совсем не увлекала, потому были прочитаны многие страницы чужих исследований, ведь совсем не обязательно выбирать как Клеопатра, достаточно изучить опыт других.

Опыт говорил, что самый тяжелый способ суицида – повешение. Но дергать ногами в петле и болтаться с высунутым языком и синим лицом ей и без изучения не нравилось.

Наглотаться таблеток ненадежно, к тому же в последнюю минуту можно передумать, как и в случае перерезанных вен. Она предпочла бы подняться на высокое здание, в последний раз посмотреть на этот мир свысока и шагнуть вниз. Как будет выглядеть после смерти, не волновало, в мире не осталось тех, кому она боялась показаться страшной.

Курт действительно ехал на север и действительно в Гаммельстад к сестре, Ларс не ошибся в своих предположениях.

Но сестра его не ждала, совсем не ждала.

– Курт?! Откуда ты здесь? Как ты узнал мой адрес?!

– Что-то ты не слишком радушно встречаешь меня, сестричка. Может, впустишь в дом сначала?

– Проходи…

– Так почему ты здесь одна?

– А где я должна быть, если в отеле у матери полиция? Где она сама?

– В Стокгольме.

– Арестована? – Сара постаралась незаметно вытащить из кармана куртки электрошокер и спрятать в рукав. Визит сводного брата, который не знал об этом домике в Гаммельстаде, не сулил ничего хорошего.

– Нет. А ты хотела бы? Мать сдала бы тебя с потрохами.

– Чего тебе нужно?

– Выяснить кое-что.

Курт учуял страх у голосе сестры и упивался своим превосходством, а потому вальяжно расположился в старом кресле, одном из трех, стоявших посреди небольшой комнаты. Это была его ошибка, потому что Сара достаточно быстро взяла себя в руки и только разыгрывала страх.

– Что именно?

– Ну, например, почему ты даже от нас скрывала свои дела? Так нечестно, сестрица. Почему у тебя целых шесть имен и столько же обликов? Куда вдруг девался Маркус, с которым ты встречалась два дня назад вечером, а еще… что случилось с отцом…

Договорить он не успел, со словами: «Слишком много вопросов, Курт» Сара приложила к нему шокер. Парень задергался и сник.

– Вот так-то лучше, дорогой. Теперь еще это, чтобы не болтал слишком много.

В лицо Курту брызнула струя из баллончика. Теперь он был надежно вырублен на некоторое время.

– Черт!

Саре было от чего выругаться, она едва успела плотно примотать спящего брата к креслу, как в дверь снова постучали.

Вот уж эту гостью она ожидать не могла!

– Что вам нужно?

– Сара, у меня несколько вопросов. – Линн, а это была она, решительно шагнула в дверь.

– Я не отвечаю на вопросы о семье и у меня… у меня гость. Извините.

Идея приехать к Саре и расспросить ее подробно принадлежала Осе, когда Линн рассказала бабушке о видео на флэшке и об отношениях Густава и таинственной С., Осе посоветовала поговорить с Сарой.

– Мне кажется, она знает больше, чем говорит. Попробуй, может, Сара при Ларсе не стала рассказывать? Мужчина все-таки…

Идея нелепая, но Линн поехала только чтобы что-то делать. Бабушка осталась в машине возле церкви, а сама Линн направилась к домику, в который уже приходили они с Ларсом.

И вот теперь пыталась заставить Сару хотя бы впустить в дом. Странная женщина.

В конце улицы кто-то показался.

– Вы одна? А где ваш муж, этот любопытный молодой человек? – быстро поинтересовалась Сара.

– Я одна, Ларс в Стокгольме. Это вы сказали ему об Ане Гриммер?

Сара почти впихнула Линн в дом, помахав рукой соседу в ответ на его приветствие:

– Хей, Улоф, уже уезжаете? Я тоже, только камин дотоплю.

– Я вас не задержу, Сара. Мне нужно только кое-что спросить…

Дальше последовал разряд и боль в голове.

Очнулась Линн связанной в кресле. В соседнем сидел парень, чем-то напоминавший Густава. Он тоже был связан и вообще не то спал, не то без сознания.

– Излишнее любопытство до добра не доводит, – фыркнула Сара, заметив, что Линн очнулась.

Она переодевала свитер, совершенно не стесняясь внимания связанной девушки.

– Почему?.. Развяжите меня, я вовсе не хотела вам ничего плохого.

И вдруг Линн словно громом поразило понимание: на видео Густава была… не может быть! Неужели Сара и есть та самая С.?!

От такого понимания даже голова закружилась. Линн сделала несколько вдохов, чтобы сосредоточиться, и тем самым привлекла внимание Сары.

– Что?

– Нет, ничего, просто показалось, что я вас уже видела.

– Где? – Глаза насмешливые, вообще с ней что-то произошло, словно вместе со свитером Сара сняла какую-то личину. Или, наоборот, надела другую.

Что за черт! Перед Линн стояла совсем другая женщина. Не было серой мыши, какой-то потрепанности судьбой, не было покорности и даже злости, с которой Сара Сьеберг втолкнула ее в дом.

Линн мгновенно осознала, что такое преображение ничего хорошего ни ей, ни этому связанному парню не сулит.

– Что вы собираетесь с нами делать? Почему мы связаны? Кто вы?

Последние слова Линн уже прошептала, потому что, распустив волосы, женщина и вовсе преобразилась. Да, это она на видео с Густавом, это она та самая стерва. От которой Густав был без ума.

– Я не намерена вас убивать, нет… вы умрете сами, попросту сгорев. Мне уходить из дома еще рано, пойду позже. Пока мы мирно побеседуем, но если будешь кричать, то окажешься с заткнутым ртом. А когда наступит ночь, я вам брызну в лица, чтобы уснули, развяжу и уйду, плотно закрыв заслонку и оставив тлеть угольки в камине, и еще один маленький у решетки. В Гаммельстаде никогда не было пожаров, но все когда-нибудь случается впервые. Это будет грандиозный пожар! Ваш погребальный костер. Заметь, я поступаю гуманно, вы просто не почувствуете, что горите, потеряете сознание гораздо раньше.

Не использовать столь длинную тираду, во время которой Сара словно погрузилась в транс, было глупо. Линн уже давно нащупала узел своей связки, если ее удастся развязать… надежды на то, что она справится с Сарой, у которой есть шокер и баллончик с какой-то гадостью, мало, но даже один шанс из тысячи все равно шанс. Умирать в угоду этому чудовищу Линн не собиралась.

Прикрыла глаза, чтобы Сара не заметила напряженную работу мысли. Она думала о том, как быть. Бабушка осталась в машине у церкви, это их главная и, возможно, последняя ошибка. Осе не станет звонить Ларсу или Дагу, да и зачем, они слишком далеко. Бабушка начнет искать сама, но даже если она сообразит, что домик можно найти по дыму над крышей, то лишь окажется третьей жертвой этой ведьмы.

Нет, нужно искать способ выбраться самим.

Может, сделать вид, что спит и безо всяких брызгалок? Сара слишком умна, не поверит.

Но нужно придумать способ выбраться, помощи ждать не от кого, сама сунула голову в петлю, сама и вынимать должна. А потому она будет слушать, какой бы бред это сумасшедшая не несла, постарается войти в доверие, приглушить подозрительность, усыпить ее бдительность. Хотя очень хочется просто метнуть в голову что-нибудь тяжелое.

Словно подслушав ее мысли, Сара усмехнулась:

– Я понимаю, что тебе очень хочется убить меня. Если испытаешь удовлетворение от мысли, что я последую за вами, то могу доставить такое удовольствие.

– Сгорите с нами? – изумилась Линн. Она интуитивно тянула время, сама не зная, на что рассчитывает.

– Сгорю? Нет, я нашла себе другой способ уйти из жизни.

– Какой?

– Шагну вниз с крыши высотного дома.

Курт сидел, словно в забытьи, а Линн продолжала искать выход. Хотелось сказать, что никто ее на крышу высотного дома не пустит, но Линн подумала, что это может привести Сару к мысли перекрыть заслонку камина сейчас и угореть вместе с ними, не дожидаясь ночи. Нет, нужно потянуть время, а для этого попытаться разговорить Сару.

– Знаете, я читала откровения Густава о вас с ним.

– Что?! – Женщина схватила Линн за волосы и откинула голову назад. – Что ты сказала?

– Больно же! Он был от вас без ума. Правда, был. – Линн постаралась, чтобы в голосе не прозвучало фальши. Она словно отсекала Сару-убийцу от той самой С., которая своей стервозностью восхищала ее в записях Густава.

– Какие еще откровения, где ты их взяла?

Терять все равно нечего, и Линн призналась:

– Я забирала вещи из его дома. – Говорить, что по просьбе Бритт, не стала, понимая, что это может вызвать новый приступ ярости. – Нашла тетрадь с записями и прочитала. Густав писал о занятиях БДСМ и о ваших с ним сеансах. Честно говоря, мне стало завидно.

– Ты приходила сюда с мужчиной, который потом приходил один. Кто он?

– Ларс? Да, я болела, и он отправился к вам один. Это мой муж. Кстати, мы тоже занимались БДСМ. Правда, не так как вы. Знаете, записи Густава подвигли меня…

– Заткнись ты с Густавом! – разозлилась Сара, но тут же поинтересовалась: – Что еще было в записях?

Вот уж рассказывать о первой тетрадке, которую прочел Ларс, как и той со сводками поставок девочек и тем более о флэшке Линн не собиралась! Она принялась объяснять:

– О его первых опытах БДСМ, о своих ощущениях, о некоторых… м-м-м… знакомых… Но больше всего о вас с ним.

Сара села в кресло и подозрительно разглядывала Линн:

– Откуда ты узнала, что это я? Там было что-то написано о том, кто я и где живу?

Линн хихикнула:

– Нет! Ваш адрес я знала, но что вы это она, я поняла только сейчас.

– Где эта тетрадь?

– В Стокгольме.

– Зачем ты пришла ко мне? – Сара не верила, все равно не верила. Она много лет была слишком осторожной, чтобы перестать быть таковой сейчас из-за откровений глупой курицы. У курицы красивый муж. И почему таким курицам достаются такие мужчины?

И снова Линн понадобилось просто быть честной, не нужно лгать, можно лишь не говорить всего.

– У меня стали прохладными отношения с мужем. – В эту минуту в своем кресле зашевелился, приходя в себя, Курт. Сара шагнула к нему, но парень лишь пробормотал что-то и снова впал в забытье. Линн воспользовалась потерей внимания к себе и попыталась пошевелить руками. Ларс связывал не крепче, но разумней, если постараться, то дотянуться пальцами до узла можно… Только что потом?

– Ну? – Сара вернулась на свое место, насмешливо глядя на Линн. Та вздохнула.

– Мне хотелось оживить. Вспомнила, что вы сестра Густава, значит, могли знать С. из его записей.

– Кого?

– Он вас в записях называл просто С. по первой букве имени.

Сара много лет ни с кем откровенно не разговаривала, это было просто невозможно. А как же ей хотелось, чтобы хоть кто-то узнал ее настоящую, просто выслушал, восхитился не только умением раскрепощаться, как эта дурочка, а умением перевоплощаться.

Неожиданно у нее мелькнула шальная мысль: рассказать этой вот о себе и оставить в живых, даже когда уйдет из мира сама. Сидевшая связанной курица не такая уж дурочка, она умней, чем старается показаться. Но это не важно, главное, чтобы запомнила, чтобы, когда Сара шагнет вниз с крыши высотки, мир узнал о том, как ей удавалось столь лет всех дурачить.

Линн с изумлением заметила, как вдруг загорелись глаза Сары. Она явно что-то придумала, только что?

Сара действительно задумала. Она не будет убивать обоих, курицу сохранит, только увезет в еще одно тихое местечко и подробно расскажет о своей жизни, чтобы запомнила и рассказала остальным.

– Ты кто по профессии?

– Недоучившийся журналист, – удивилась вопросу Линн.

То, что надо! Пусть девчонка даже книгу о ней, Саре, напишет! Да, это будет лучший памятник.

– Пишешь?

– Репортажи делала, а что? – Линн недоуменно пожала плечами.

Последовало предложение, от которого у девушки просто перехватило дыхание.

– Жить хочешь?

Ну что ей ответить? Но Саре вовсе не нужен ответ, она продолжила:

– Я сохраню тебе жизнь даже после того, как сама шагну с крыши высотки.

Линн подумала, что этот шаг в пропасть стал слишком навязчивой идеей у Сары, однако, вслух свои опасения произносить не стала, черт с ней, пусть шагает. Спросила другое:

– Это с чего вдруг?

– Я хочу, чтобы ты запомнила все, что я тебе расскажу о себе, и написала об этом книгу. Сможешь?

Линн пожала плечами:

– Смотря что расскажете.

– Будет интересно. – Женщина снова уселась, уложив ноги на столик. – Обещаешь?

– Что, написать книгу? Если действительно будет интересно, обещаю. Но тогда придется освободить и его, – Линн кивнула на снова начавшего шевелиться Курта, – не могу же я уйти, зная, что он погиб.

– За него не беспокойся, это не твое дело. И не думай, что ты просто так уйдешь сегодня. Нет, я отвезу тебя в потаенное местечко, там все расскажу и постараюсь, чтобы тебя нашли через пару дней не до конца замученной. Вот тогда и напишешь.

Даже журавль в небе лучше дохлой синицы в руках. Но изображать радость Линн не стала, она подумала о парне, сидевшем в соседнем кресле, а еще о бабушке, которая слишком долго ждать не станет. Сара восприняла ее замешательство по-своему:

– Боишься, что будут искать? Мужу напишешь записку, я найду способ передать, а пары дней хватит, если ты, конечно, не дура. И о наших с Густавом занятиях тоже расскажу. Вот он, – Сара кивнула на Курта, – тоже мой брат, самый младший. Ты же знаешь о семье, если приходила с мужем? А что связывало их с Густавом? – вдруг забеспокоилась Сара.

Ее подозрительность опасна, но Линн сумела фыркнуть довольно правдоподобно:

– БДСМ! Мастера флоггера и плети.

Женщина в ответ рассмеялась:

– Вот тебе и ответ на вопрос, почему разладились отношения с мужем. Если он мастер, а ты не умеешь получать удовольствие, то вам не быть вместе.

– Я умею и получаю!

– Ты? – Во взгляде и голосе кроме презрения ничего. – Так и быть, я научу тебя сводить мужа с ума и получать от этого удовольствие самой. Но о сексе потом, сейчас запоминай.

Линн с настоящим изумлением слушала ее исповедь о существовании шести женщин с разными именами и внешним видом, о шести разных группах, не подозревающих, что ими командует одна женщина, о том, какие мужчины идиоты, если так и не догадались, что это одна и та же женщина. Линн обратила внимание на то, что Сара не назвала ни одного из шести имен, не сказала, чем занимаются группы, по сути, не выдала ничего, что нельзя было бы объяснить просто ее фантазией.

Еще не доверяла или просто боялась рассказывать откровенней, пока они не в той самой норке, как обещано? Скорее, второе. Она была осторожна, даже сейчас, решив свести счеты с жизнью.

Линн не знала, верить или нет этим откровениям, но постаралась запомнить, даже мало что понимая в чехарде образов, которые рисовала ей Сара.

Они сидели уже долго, Линн начала беспокоиться о бабушке, но тут Курт открыл глаза и в полусонном состоянии словно продолжил начатый разговор:

– А ведь это ты его убила… Ты! Я всегда это чувствовал, только не мог поверить. – Лицо парня буквально перекосило от ненависти. – А нам сказала, что это Густав и за убийство должен ответить.

Кажется, Сара даже не удивилась, напротив, испытала удовольствие. Она оглянулась на Линн, словно убеждаясь, что та все слышит и запоминает, мол, началось, не пропусти.

– Стига? Конечно, я. Ты его не помнишь, Стиг всегда был полновластным хозяином в семье, бил и использовал всех – мать, нас с братьями. Отпор давал только Густав, он и был бит жестче всех. Йен молча подчинялся, даже когда отчим начал его насиловать. А потом, когда уже не смог, просто утопился. Ты был еще слишком маленьким, чтобы что-то понимать. Да и Маркус тоже.

Она чуть помолчала, усмехнулась, глаза стали жесткими, злыми.

– А я… меня он насиловать боялся, чтобы я не забеременела. Это подсудно.

– А мальчика не подсудно? – фыркнула Линн.

– Он знал, что Йен ничего не скажет. И что Густав не станет жаловаться, тоже знал. Мать была беременна, ходила с животом, потому дошла очередь и до меня.

– Почему вы не пожаловались, боялись, что пострадают ваши родные? – Линн словно пыталась отыскать в Саре что-то хорошее, за что можно было бы зацепиться.

Та в ответ фыркнула:

– Какие родные? Мать, которая ни разу ни за кого из нас не заступилась? Йен, молча терпевший все издевательства? Или, – Сара кивнула на Курта, – эти два маленьких уродца, во всем копировавшие своего папашу? Думаете, он насиловал только нас с Йеном? Заступаться стоило за Густава, но тот не просил, чтобы его защищали. Густав единственный, кто не подчинялся и даже давал сдачи.

Курт все еще выглядел мало вменяемым. Он повторил, словно, что-то объясняя сам себе:

– Ты убила Стига, а нам сказала, что Густав и должен за это ответить. Как ты убила отца, как мы Густава? Ты же не зря требовала, чтобы мы отрезали кое-что?

Сара фыркнула:

– Дурак! Густав поплатился за то, что стал применять свое «кое-что» без моего ведома.

– И что вы сделали с отчимом? – Линн вовсе не хотелось обсуждать с Сарой предсмертную кастрацию Густава.

Сара насмешливо скривилась:

– Тебе интересно? Я отправилась за ним в лес, прекрасно зная, что ночевать Стиг будет в лесной избушке, и где эта избушка находится. Он видел, что я иду, допустил меня, видно надеясь развлечься вволю. Реши я просто его убить, была бы изнасилована и убита сама, но я все предусмотрела. Стала уговаривать, чтобы отпустил меня учиться в Лулео, он смеялся, говорил, что я должна сначала доказать, что хорошая девочка. Пришлось доказывать… Зато я смогла всыпать в его вино снотворное, которое стащила у матери.

Сара встала, помешала дрова в камине, снова села, уложив ноги на столик.

– Проснувшись связанным и с голой задницей, он взвыл. Грозился не просто убить, а растерзать, но сначала долго и жестоко насиловать. Было ясно, что либо я убью его, либо он меня.

– Но ведь вы же это и задумали?

– Задумала привязать его голым в мороз к дереву. Между Чаучасом и Аккерви не так много даже охотников. Сдох бы к утру. Но получилось иначе. Его член встал от угроз, и я не выдержала. Как он орал, когда понял, что я с ним собираюсь сделать! Пришлось заткнуть кляпом рот, этот урод даже прокусил мне палец. Зато отменный охотничий нож, которым Стиг так гордился, пригодился. Никогда не думала, что из-за отрезанного члена может быть столько кровищи.

Глаза Сары сузились, она явно заново переживала убийство отчима. Если честно, Линн была готова сочувствовать этой женщине. Только сочувствовать, но не простить.

– Стою с ножом над Стигом, истекающим кровью из паха, и вдруг открывается дверь и входит Густав. Он видел, что Стиг ушел в лес, но когда узнал, что следом отправилась и я, пошел за нами. Густав знал о домике, иначе не нашел бы, отчим умел заметать следы и прятать улики. Увидев, что я сделала с отчимом, братец хохотал, как сумасшедший, мол, почему его не дождалась, помог бы нарезать это кое-что тонкими ломтиками и Стигу же скормить. Это хорошая идея, но с отчимом было поздно. Жаль, что это не пришло в голову мне самой.

Сара покосилась на Линн, словно проверяя, слушает ли та, запоминает ли.

– А потом мы праздновали избавление. И переспали. Я научила этого мальчишку обращаться с женщинами, а он в ответ наградил меня… – Сара снова усмехнулась, – сыном. Мать вопросов не задала, хотя видела, что мы пришли все в крови. В общине сказала, что Стиг уехал в Квиккчокк к родне, чтобы договориться о нашем переезде, а потом, мол, поохотится. С работы его уже выперли, потому никто не удивился. Я оказалась беременна, мать посчитала, что это от Стига, а я-то знала, что от Густава. Отчим использовал презервативы, чтобы не сесть за развращение несовершеннолетней. Но признайся я, что от братца, посадили бы меня саму, он-то тоже не считался взрослым – четырнадцатый год. Дом сожгли, а мы разъехались – мать с братьями в Квиккчокк, а я сюда.

Она хотела сказать еще что-то, но не успела, уставившись мимо Курта куда-то к входной двери. Обернувшись, Линн увидела Харри с ружьем в руках.

– Так я сын Густава?!

– Какая тебе разница? Что ты? Опусти ружье, оно заряжено.

Лицо Харри перекошено от ненависти и презрения.

– Ты… ты всю жизнь лгала всем: Густаву, мне, общине, всем вокруг! Ты сказала, что это Густав убивал, заставляя тебя его прикрывать.

– Харри, давай, поговорим позже. Я тебе все расскажу и объясню.

– Объяснишь? Объяснишь, куда девалась Кристина и остальные?

– Твоя Кристина просто дура. Это была ошибка Густава. Прекрати сейчас же, опусти ружье, а лучше давай-ка его сюда.

– Чтобы ты убила меня как Маркуса?

– Опусти ружье, я сказала!

Сара метнулась к сыну и… осела, получив пулю в грудь. Ее глаза смотрели на Харри с изумлением, Сара словно так и не поверила, что сын способен выстрелить.

На мгновение повисла тишина, но в следующее мгновение послышался топот ног на крыльце и крик снаружи:

– Откройте дверь! Полиция!

Линн зашептала Харри, который все стоял с ружьем в руках:

– Мы скажем, что вы защищались. Что нас защищали. Слышите? Вы защищали нас!

Харри помотал головой:

– Какая теперь разница?..

Он отбросил ружье, открыл дверь, позволил обыскать себя и даже надеть наручники. Харри не отказывался, что это он стрелял в Сару Сьеберг. Двигался, словно сонный, был ко всему безразличен.

Следом за первым полицейским в дом ворвались Ларс, Даг и двое вооруженных стража порядка. Сара была жива, она попыталась дотянуться до брошенного сыном ружья, но это заметила Линн, изо всех сил ударила ногой по руке Сьеберг. Та застонала, но, собрав последние силы, прошипела Харри:

– Тебе отомстят, пожалеешь, что на свет родился.

Ларс бросился освобождать Линн.

– С ума сошла?! А если бы мы не успели?

Линн кивнула на Харри, на руках которого как раз защелкивали наручники:

– Видишь, какой у нас защитник. Прошу отметить, – она почти кричала, чтобы привлечь внимание Дага, – Харри спас нас с Куртом. У Харри не было выбора, он вынужден стрелять.

Прибыла «Скорая помощь», Сару Сьеберг забрали в госпиталь. Пуля прошла навылет, Линн услышала, как медик сказал Вангеру:

– Не смертельно, если нет других болезней, которые могут осложнить состояние.

– Ее нужно хорошо охранять, Сара Сьеберг очень опасна и для окружающих, и как человек, который знает слишком много. И она может кого-то убить, и ее постараются убрать.

– Никто ее убирать не будет, – покачала головой Линн. – А откуда вы здесь взялись?

– Ну, найти вас по месту нахождения мобильных не так трудно. К тому же у тебя приметная машина. Остальное рассказала бабушка.

Врачи оказали помощь и Курту, дав успокоительное, хотя тот все еще находился в ступоре.

Пока отправляли Сару в госпиталь, а Харри в полицейский участок, никто не заметил, что Курт исчез. Обнаружив это, Линн обратилась к Вангеру:

– Даг, Курта нельзя отпускать.

– Да, я понимаю, он свидетель и даже пострадавший, но он в таком состоянии… Врач сказал, что Курту лучше поспать до утра, утром все расскажет.

– Куда он ушел?

Вангер пожал плечами:

– Куда-то в отель. Обещал завтра к девяти прийти в участок. И адрес домашний в Соллентуне назвал верно….

– В каком он отеле? Его нужно срочно задержать.

– Почему? Что ты знаешь? – Даг почувствовал, что Линн беспокоится не зря.

– Это он убил Густава.

– Ты с ума сошла?! – ахнул внимательно слушавший жену Ларс.

– Не сошла, Курт в споре с Сарой сказал, что они с Маркусом отрезали Густаву его кое-что, как сама Сара когда-то кастрировала отчима.

– Что?!

– А еще было сказано, что Маркус убит. Харри что-то об этом знает.

– Черт! – выругался Вангер. Через пару секунд он уже просил местную полицию срочно найти и задержать Курта Ольстена.

Линн заметила:

– Машину нужно искать. У него довольно приметная машина. Не думаю, что в Лулео так много внедорожников.

Вангер присел возле Линн, которую лишь теперь начал бить озноб от перенапряжения:

– Как тебе пришло в голову лезть к Саре Сьеберг одной?

– Я ничего не знала о ее преступлениях. Она так старательно скрывалась ото всех, что никто не знает, кто она в действительности.

– Мы уже знаем.

– Даг, Сара что-то говорила о шести разных женщинах, шести ипостасях. Что это?

– Она тебе говорила? Почему?

– Будешь смеяться, но хотела, чтобы я после ее смерти написала о ней книгу.

– Какой смерти?

– Сара решила рассказать мне о себе, а потом шагнуть с крыши высотки. Так что вы поторопились, еще пару дней, и у меня был бы материал на сериал.

– Успеет рассказать, рана не смертельная.

– Что это за монстр?

– Иди лучше объясняться с бабушкой. Осе извелась вся.

Существенное замечание, тем более Осе уже лично спешила к месту преступления. Дежурившему полицейскому справиться с разгневанной пожилой дамой не удалось. Линн бросилась навстречу, забыв о дрожащих от перенесенного напряжения ногах:

– Ба, все в порядке! Я жива и даже здорова.

Сару перевезли в Стокгольмский госпиталь, врачи сказали, что состояние стабильно тяжелое, но смертельной опасности нет, если не случится ничего непредвиденного, то с пациенткой можно будет поговорить уже через несколько часов. Сама Сара категорически отказалась разговаривать с кем-либо, требуя, чтобы пришла Линн. Вангер позвонил, стоило приехать в Стокгольм:

– Линн, приходи, без тебя никак. Чем уж ты очаровала эту ведьму, не знаю.

– Обещанием написать книгу о ее похождениях.

Сара действительно вознамерилась закончить начатое, она встретила Линн как старую знакомую:

– А ты еще та штучка. Я видела, что ты развязала свои руки, значит, не сдалась. Никогда не сдавайся, пока можешь хоть пальцем пошевелить.

Линн подозрительно покосилась на лежавшую опутанной проводами и трубками Сару. Что означали эти слова? Та хрипло рассмеялась:

– Боишься, что я сбегу? Нет, этого не произойдет, пока я не договорила. Не сбегу, а когда ты поставишь точку в своем блокноте, я уйду в небытие, и ничего ваши эскулапы сделать не смогут. Жаль, конечно, что не с крыши высотки, как хотелось, но все равно не смогут помешать, – упрямо повторила она.

– Сара, что я должна сделать?

– Слушать и записывать. А потом превратить все это в книгу. Ты обещала. Я оставила бы тебе жизнь, но мне не позволили этого сделать. А Курт… он заслужил быть казненным, как и остальные. Не жалей никого, они все предатели.

Линн мысленно усомнилась в адекватности Сары, но решила терпеть, Вангер просил узнать как можно больше. Сара видно поняла, она была очень проницательна, другого и быть не могло, это залог выживания. Усмехнулась:

– Мне наплевать, какое задание ты получила от этого надутого индюка, я хочу, чтобы ты слушала и записывала.

– Кого вы зовете индюком?

– Какая разница. Садись, включай диктофон, открывай блокнот, бери ручку. У меня мало сил и мало времени.

Линн повиновалась. Следующие полтора часа она слушала и писала. Вошедшую медсестру Сара резким жестом отправила прочь, и такова была властная сила этой женщины, что медсестра не решилась возразить, лишь попросив Линн:

– Когда закончится раствор в капельнице, закройте вот здесь и нажмите эту кнопку вызова, чтобы я пришла.

Сара позволила снять капельницу, сделать укол, подключить еще какой-то датчик… Но через полтора часа пришел врач и категорически потребовал прекратить сеанс откровений, грозя не пустить Линн завтра. Девушка и сама устала, развела руками:

– Придется вам еще пожить, чтобы рассказать все. Я сегодня обработаю надиктованное, запишу. Вам принести хотя бы образец?

– Нет! Мне все равно, как ты будешь это делать. Просто пиши, потом обработаешь. И не болтай много.

Многое из услышанного Линн уже знала, прочитала у Густава, но многое было внове.

– Ну, что? – В холле Линн ждали и Вангер, и бабушка, и Ларс.

– Сара вознамерилась надиктовать мне книгу. Нечто вроде записей Густава, похоже, у брата и сестры были одинаковые таланты во всем.

– Думаешь, наврет? – Конечно, для Дага откровения Сары не литературный материал, а следственный, фактически признание обвиняемой.

Линн усмехнулась:

– Не без того. Боюсь, что пока она дойдет до последних преступлений, дело спишут в утиль. Пока мы говорили только о детстве. И перебивать или торопить нельзя, она замкнется.

– Может, Сара нарочно тянет время? – усомнилась Осе.

– Нет, ба, ей и впрямь хочется выговориться. Столько лет молчала, столько лет скрывалась ото всех, даже от сына. Единственный человек, который знал ее настоящую – Густав, но и он не ведал о тайниках души этой женщины. Даг, я просто хочу сказать, что ее признания будут не скоро, не рассчитывай на быстрый результат, по другому не получится.

– Ее жизни ничто не угрожает, пусть полежит и поговорит.

Линн сокрушенно покачала головой:

– Сара сегодня сказала, что если решит уйти, ее никто и ничто не остановит. Мне кажется, что так и будет. Попроси, чтобы мне разрешили бывать у нее если не дольше, то чаще.

– Линн, зачем тебе самой это? – усомнился Ларс.

– Прочитав записи Густава всего лишь о детстве, ты отправился разыскивать его родных. У меня есть шанс услышать куда более трагическую историю. Тем более, в какие-то дни я сама была участницей этой трагедии.

Ее жизнь изменилась, и изменила все преступница, рецидивистка, лежащая под капельницами после операции. Дело не в смене режима, когда по договоренности с врачами (Линн подозревала, что решающее слово сказал не Даг, а сама Сара, потребовавшая пускать Линн к себе чаще) она слушала и слушала откровения Сьеберг. Главное в том, что услышала.

Чтобы создать на экране запоминающуюся роль, актер должен не просто играть, он должен прожить жизнь персонажа. Чтобы написать хорошую книгу, это же должен сделать автор. Линн час за часом, день за днем уже почти неделю жила жизнью Сары Сьеберг. Перед ней в подробностях проходила жизнь очень сильной и страшной женщины.

Сара не старалась вызвать жалость или сочувствие, нет, ей действительно хотелось раскрыть то, что столько лет держала под замком. Иногда Линн коробило, ведь Сара не выбирала выражений и не смягчала формулировки, иногда очень хотелось встать и уйти, тогда глаза Сары загорались каким-то особым злым огнем, она хрипло смеялась:

– Что, не нравится? Просто вы все слюнтяи, а жизнь куда более жестокая штука, чем пишут в ваших книгах.

После первого же сеанса откровений Линн потребовала от Дага, чтобы ни ее, ни Сару не трогали:

– Поймите, если мы хотим услышать все, то должны быть терпеливыми.

Злился Лайф Петерсен:

– Она нарочно тянет время. Конечно, у нее пожизненное, ей торопиться некуда.

– А тебе куда? – фыркнул Вангер. – Пока она в больнице, мы все равно не вправе что-то с ней делать. Ждем. Хотя, Линн, нужно придумать, как поторопить эту героиню романа.

«Героиня» сама нашла выход, она предложила Линн принести еще один диктофон и стала наговаривать часть текста в отсутствии девушки. Теперь Линн полдня проводила в палате Сары, а вторую половину за расшифровкой ее записей.

– Даг, у меня ощущение, что она торопится. Почему?

– Врачи твердят, что опасности для жизни нет. Ей могут даже разрешить гулять, хотя под присмотром.

– Она что-то задумала, понимаешь, эта хитрая бестия придумает, как обмануть всех.

Сара почувствовала сомнения Линн, насмешливо глядя на девушку, прохрипела (от постоянных разговоров к вечеру у нее даже садился голос):

– Не бойся, с тобой ничего не случится. Ты же должна написать обо мне книгу, значит, будешь жить.

Того, что услышала и записала Линн, хватило бы уже на два тома. Двадцать лет жизни этой женщины вместили в себя столько… Сара с равной степенью откровенности рассказывала о сексе, убийствах, преступной деятельности и своих ощущениях во время родов или полостной операции. Она пережила и многократное изнасилование, и несчастную любовь к… брату (секс с Густавом оказался не игрой, а настоящей жизнью), ревность и отчаяние, когда пришлось ложиться под нож хирурга из-за онкологического заболевания, много лет бороться не просто за здоровье или даже жизнь, но и за возможность выглядеть, если уж не быть, женщиной.

Линн невольно жила воспоминаниями Сары, проникалась ее мыслями отчаянием, злой радостью или надеждой. Если записи Густава что-то изменили в ее восприятии отношений с Ларсом, отношений в паре Верхний-Нижняя, то откровения Сары показали отношения между партнерами, между мужчиной и женщиной с новой стороны.

Она не понимала и не принимала Сару в ненависти к людям и преступной деятельности, но в вопросах секса и садо-мазо Сьеберг просто перевернула ее мировосприятие, сделав за неделю то, чего не смог Ларс за пару лет. Это не было развращение, но Сара словно показала «кухню» отношений изнутри, с точки зрения человека, напрочь лишенного рамок условностей.

Далеко не все Линн принимала, далеко не все понимала, что-то было неприемлемо совершенно, но она поняла главное – все, что существует на Земле, имеет право существовать. Да, преступников нужно ловить и сажать в тюрьму, да, любое насилие над личностью, тем более физическое, тем более убийство, суть преступление. Но Сара и ее откровения словно разделились на две части, в одной была преступница, пусть и с тяжелой судьбой и изуродованной психикой, с другой Сара, которая не только знала и умела, но и любила доставлять высшее физическое наслаждение себе и партнеру, даже не будучи женщиной в полной мере.

Начальство настояло, чтобы записи Линн изучил психолог. Сначала Линн возмутилась, испугавшись, что Сара замкнется, но потом подумала, что Сьеберг откровенничает не ради того, чтобы просто выговориться. Она же желает быть услышанной многими, почему бы не психологом в том числе?

Линн просила Дага только об одном:

– Найди человека, для которого бы БДСМ не был разнузданным извращением, иначе ничего не получится. И еще: я буду давать копии, не хочу, чтобы что-то произошло с записями, и они пропали.

Не получилось, главный вывод, который сделал психолог после первой же дозы информации:

– Работать нужно и с самой Линн Линдберг. Услышать такое, значит, получить мощный эмоциональный удар. Это трудно пережить, ей нужна помощь специалиста.

Линн возмутилась:

– Даг, убери этого кретина от меня и от Сары! Никакой помощи не требуется, я и не такое переживала.

– Линн, ты изменилась за эти дни, он прав.

Девушка даже перепугалась:

– Ты хочешь сказать, что у меня едет крыша или я становлюсь социально опасной?!

– Нет, ты становишься более… более циничной, что ли. Может, сделать перерыв? Сара Сьеберг действительно опасна.

– Нет! Она должна оговорить, а я написать, что обещала. Я не сойду с ума. Актер, игравший Эдди Крюггера, вовсе не обязательно злодей. А психолог мне если и нужен, то не этот. Просила же: найди не ханжу.

Вангер нашел, и к концу недели, когда Сара рассказывала о мастере шибару Мамору и его несчастной модели Тэншими, с Линн работала уже Камилла Келлер, которая начала с признания, что она бисексуалка и не видит в садо-мазо ничего страшного.

Но все закончилось внезапно.

После первых дней откровений Вангер едва успевал проверять сообщенные Сарой факты, и всякий раз оказывалось, что она ничего не выдумала. Ему бы благодарить неожиданную помощницу, потому что за неделю раскрыты три преступные группы, в том числе и клиника в Италии, занимавшаяся незаконной поставкой донорских органов.

– Какой же монстр скрывается под видом вполне приличной женщины!

Этот возглас не раз раздавался в кабинете Вангера.

Дага интересовала информация и только она, Вангер терпел душевные излияния Сары только потому, что иначе она не стала бы выдавать факты. Линн интересовала сама психология преступлений, потому она не торопила Сару. Сьеберг приняла Камиллу, и теперь Линн и психолог сидели в палате Сары вместе, записывая каждая свое.

Но почему-то росло внутреннее напряжение. Сара не была против записей Камиллы, временами они даже спорили о чем-то, откровений предстояло еще немало, у Сары был большой багаж пережитого и совершенного, пусть не ею самой, но под ее руководством и по ее воле.

Оборвалось вдруг.

Телефон зазвонил в предрассветный час, Линн с трудом стряхнула сон, чтобы протянуть руку и ответить.

– Линн, случилась беда…

– Даг, что произошло?

– Ты можешь приехать в госпиталь?

– Конечно. Который час? Что-то с Сарой?

– Приезжай.

В госпитале Вангер ждал ее в вестибюле.

– Сара прыгнула вниз с крыши здания. Как ее умудрились пропустить, ума не приложу.

– Жива?

– Нет, конечно, здесь пять высоких этажей. Это тебе. – Он протянул диктофон и сложенный лист бумаги.

«Надоело. Прощай и выполни обещание. Если чего-то не договорила – можешь придумать. Никогда не дели любимого ни с кем».

Странное завещание, но Линн понимала, о чем Сара. Единственным человеком, которого она любила за свою жизнь, был Густав. Позволив Густаву быть с другими, Сара потеряла его. Любил ли Густав сестру так же, как она его? Нет, и дело не в инцесте, просто не любил.

– Ты жалеешь Сару? – заглянул в лицо Вангер.

Линн ответила честно:

– Знаешь, я пыталась понять. Для меня есть словно две Сары – преступница, для которой нет ничего святого, и необычная женщина со своей психологией, в чем-то спорной, но в чем-то шагнувшей дальше нас всех. Она цинична и свободна от условностей.

– Эта свобода от морали привела ее на крышу.

– На крышу привела не свобода, а понимание, что она больше ничего не сможет. Даг, Сара могла бы сама писать книгу, сидя в камере, но она предпочла быстро надиктовать, потому что знала – скоро уйдет. В этом есть что-то, чего я еще пока не понимаю.

– Ты будешь писать книгу?

– Конечно, я же обещала. Камилла поможет.

– Ох, не нравится мне этот ваш тандем с Камиллой, – вздохнул Вангер. – Как у вас дела с Ларсом?

– Никак. Психологами велено ни с кем не общаться, чтобы не навредить, я живу с Камиллой на съемной квартире. Пыталась опекать бабушка, но и ей запретили на меня воздействовать.

– Пора прекращать этот сумасшедший дом! Надо сказать Ларсу, чтобы забирал тебя отсюда. Хватит уже экспериментов.

Линн только хмыкнула. Ларс и без подсказки Вангера не раз звонил и даже приходил, но Камилла оберегала покой подопечной слишком старательно, чтобы муж мог его разрушить. Покой не просто относительный, но и весьма спорный.

Когда-то пара месяцев рядом с Ларсом необратимо изменила Линн, превратив скромницу в весьма чувственную особу, но дальше раскрытия таланта подчиняться мужу не пошло. Эти три недели после убийства Густава и особенно последняя в общении с Сарой совершили другой переворот. Того, что не смог за пару лет сделать Ларс, всего за неделю добилась Сара, причем, вовсе не делая чего-то добиваться.

Линн стала иной. Лучше или хуже пока не ясно, но иной. Ей еще только предстояло на страницах будущей рукописи заново прожить жизнь Сары, но она уже изменилась.

В жизни возможно все, бывает, когда отрицательный пример меняет человека к лучшему, причем, вовсе не отторжением или осуждением, а новым видением мира. Из истории Сары Линн могла почерпнуть, как не надо жить, это было бы правильно, справедливо и вполне назидательно. Почерпнуть и сделать основой будущей книги, но она понимала, что поступит иначе.

Нет, не мораль «как нехорошо быть преступницей», будет основой книги. Что нехорошо, понимают все. Но и романтизировать Сару, превращая в скрытого дона Карлеоне в женском обличье, Линн тоже не собиралась.

Сара хотела, чтобы Линн рассказала всему миру о ее преступлениях, о том, как столько лет удавалось скрываться не только от полиции, но и водить за носы собственных подельников, как жить на краю, рискуя ежеминутно, как научиться жить, балансируя на острие даже не ножа, а иглы.

Линн уже понимала, что расскажет иное. Преступница Сара пусть останется писателям-детективам, ей самой интересней психология этой женщины, не ее преступления, а отношения с Густавом, не тайные счета в банках, а восприятие садо-мазо, не обман партнеров, а само умение перевоплотиться. Для Линн важней сочетание инцеста и любви, причем, безответной, ведь Густав всего лишь получал удовольствие с Сарой, как с классной партнершей.

Линн лучше других понимала, почему Сара приказала убить Густава и почему выбрала именно такой способ. Нет, не за отчима поплатился Сьеберг, а за то, что нашел Саре замену. Значило ли это, что жизнь Бритт тоже была в опасности? Возможно, но этого уже никогда не узнать. Оставалось только решить, должна ли знать об опасности и тайнах Густава и Сары сама Бритт.

– Пожалуй, надо посоветоваться с Ларсом.

Решение, принятое Линн, было несколько необычным, ведь от Ларса ее сильней всего и оберегали, но она почувствовала, что пришло время расправить крылья.

– Камилла, меня больше не стоит опекать, даже когда я буду писать эту книгу.

– Но советоваться-то ты будешь?

– Возможно.

– Тебе Ларс звонил сегодня уже дважды. Ответишь?

– Угу… Пора налаживать отношения с мужем, хватит жить чужой жизнью. Сары больше нет, она превращается в героиню книги, там ей и место.

Курта нашли довольно скоро, он не прятался, но бедолага был в плачевном состоянии, его психика не выдержала нагрузок, Курт впал в жесточайшую депрессию и вынужден лечиться в клинике для психических больных.

Суд признал Харри применившим оружие в целях самообороны, а значит, невиновным. Парень даже не стал хоронить совершившую суицид мать, навестил могилу отца – Густава Сьеберга – и уехал из Швеции.

Пока осталась неизвестной судьба Магды Монберг. Она исчезла, прихватив немалые деньги дочери, понятно, что надолго спрячется в какой-нибудь норке. Магда столько лет была рядом с Сарой и сыновьями, незаметная, нетребовательная, ни на что неспособная… Так казалось, потому никто, даже подозрительная и хитрая Сара, не сумел разглядеть за внешностью серой мыши натуру черной крысы. Никто не догадался, что это Магда натравила детей на Стига, когда решила избавиться от него. Магда подбросила Саре идею зарабатывать на торговле людьми. Магда столько лет держала дочь под колпаком, о чем та и не подозревала.

Магда помогла Саре узнать о появившейся в жизни Густава Бритт. И Магда отправила к Саре Курта, надеясь, что они убьют друг друга. Мать пожирала собственных детей? Да, поскольку они стали опасны.

И никто не узнал в элегантной даме с небольшим багажом в аэропорту Нью-Йорка бывшую Магду Монберг, серую мышку, тихо сидевшую в своей норке. Нью-Йорк город, в котором нетрудно затеряться не только бывшим серым мышкам, но и акулам.

Всплывет ли когда-нибудь ее настоящее имя и ее прошлое? Кто знает…

– Линн, мы можем попытаться начать все с начала?

– Я не согласна сначала, но попробовать можем. Одно условие, Ларс, – ты принимаешь меня как равную во всем.

Глаза цвета стали некоторое время внимательно изучали ее лицо, потом в них заплясали чертики. Это было так знакомо – веселая джига озорных чертенят, обещавших та-акое-е…

– Это тебе. – Ларс протянул жене большую коробку, упакованную как подарок.

– Что там?

Когда в глазах у Ларса веселье, ее поджидают сюрпризы.

– Открой, только без свидетелей.

Просьба заинтриговала, да и тон Ларса был необычным, словно он на что-то решился.

Честно говоря, Линн кое-что заподозрила, но того, что увидела, не ожидала.

Сверху лежали вполне приличная плеть и флоггер. Удобная ручка, качественная кожа, красивый дизайн.

Коробка явно с обувью. Почему-то Линн решила начать с нее. Черные лакированные туфли на высоченных каблуках… Ну, конечно, к такой обуви нужен соответствующий антураж в одежде.

Так и есть – черные колготки в крупную сетку и латексный костюм, но не сплошной, какой она когда-то надевала у Хильды, а скорее корсет. Жесткие пластины должны крепко утягивать фигуру, создавая идеальные очертания и не позволяя латексу бесформенно растянуться. Но поразили Линн не пластины, а практически полное отсутствие наряда в области груди. То есть, поддерживающая и формирующая часть была, но и только, надень такое, и грудь окажется просто выложенной для обозрения.

Еще нашлись длинные латексные перчатки на всю руку и три коробки. В самой маленькой лежали украшения для сосков – длинные, явно должные колыхаться и звенеть при малейшем движении. Во второй более длинной – вибратор. А в третьей лежал широкий черный ошейник с множеством шипов, бляшек и колец.

Наряд Госпожи и рабыни одновременно…

Глаза мужа смотрели с вызовом, даже бровь чуть приподнялась. Линн усмехнулась, пожав плечами:

– А почему бы нет?

– Примеришь?

Она кивнула:

– Использую сегодня же.

До вечера она ходила сама не своя, предчувствуя будущие действия Ларса и свои. Муж делал вид, что ни о чем не подозревает, но когда начало темнеть, позвал:

– Линн, нам пора. Мы сегодня ночуем не дома.

– А где?

– Пока ты не в наряде Госпожи, вопросов не задавай. Пойдем.

Белоснежная яхта с капитаном Петером стояла у причала возле Музея фотографии на Стандсгардхаммен, сам Петер улыбался, словно это был счастливейший день в жизни:

– Линн, как я рад тебя видеть! Неужели вернулись те чудесные времена, когда я возил тебя к Ларсу на остров?

– Хорошо бы, – невольно буркнула Линн.

Снова бурлила вода за кормой, снова они прятались в рубке Петера от ледяного ветра, а Жан сметал свежий снежок с дорожки.

– Не хватает только Свена…

– Ну, почему же? – пожал плечами Ларс.

У входа в дом стоял Свен, который вообще-то должен быть в Швейцарии.

– А Мари?!

– Успокойся, Мари с Осе ждут нас в Швейцарии. Я обещал, что мы прилетим завтра. Но сегодня предстоит ужин с фазаньими грудками и «Рошбуром».

Все, как несколько лет назад, когда она впервые переступила порог этого замка, намереваясь разоблачить «страшного» Ларса Юханссона, но вместо этого влюбилась по уши и стала его женой.

Столько всего произошло хорошего и плохого, и было ощущение, что начинается какая-то новая жизнь, но чтобы она началась, нужно избавиться от старых проблем и грехов.

Свен, не приняв никакие возражения, сам прислуживал им за столом, а потом принес скрипки и попросил:

– Сыграйте, как когда-то?

Они играли, и музыка словно смывала то, что не могли уничтожить никакие разговоры и выяснения отношений между собой. Почему же ни разу не пришло в голову просто взять скрипки? Почему обиды прятались внутрь, оседали в душе, превращаясь в тяжкий груз?

Но потом Свен ушел спать в ту половину дома, где когда-то жила Жаклин, и где Мартин держал Петру, а Линн и Ларс снова сидели у камина в библиотеке прямо на ковре, привалившись спинами к большим кожаным креслам, потому что так удобней.

Потом были горячие объятия на том самом ковре, душ, объятия в душе и снова на ковре…

А потом… Линн все же примерила костюм Госпожи, приведя своим видом Ларса в восторг. Но костюм требовал соответствующего поведения, потому Юханссону пришлось подчиниться.

– Стой спокойно, я сама тебя раздену.

– Чертова девчонка! – пробормотал Ларс.

– Я разрешала разговаривать?

Линн спокойно пуговица за пуговицей расстегнула рубашку, стащила с его плеч и рук, взялась за молнию джинсов.

– Линн, тебе придется меня связать, иначе я не выдержу.

– Это мысль, – кивнула она, и через пару минут Ларс уже лежал, пристегнутый наручниками к крюку на спинке кровати. Когда-то он был вбит для самой Линн. Да, времена, несомненно, меняются.

Линн не просто раздела мужа, она принялась его разглядывать. Такое Линн уже делала, разница только в том, как это делалось. Последние недели не прошли даром, пусть до Сары ей далеко, но Линн научилась получать удовольствие от вида обнаженного тела Ларса.

– Ты великолепен, дорогой.

Ларс сдавленно пробормотал:

– Я рад, что тебе нравится…

– Нравится? Не то слово!

Она гладила плечи, торс, бедра, ноги… Прошлась по всему телу губами, заставляя Ларса стонать и выгибаться дугой.

– Чертова девчонка!

– Будешь ругаться – заткну рот кляпом.

– Линн, я не выдержу!

– Попробуй только. – Она тихонько водила пальцем вокруг члена. – Ты думал, Госпожа может только пороть? Нет, дорогой, я могу помучить тебя и вот так…

Утром позвонил Вангер с необычным предложением:

– Вы не хотите стать консультантами при моем отделе?

– Что? – изумился Ларс.

– Да, я предлагаю тебе и Линн стать консультантами у меня. Вы же не сможете жить спокойно, зарплата вам не нужна, а ваши мозги мне очень пригодятся.

– Я скажу Линн.

Линн спокойно отобрала у мужа трубку:

– Даг, у нас отпуск. Вернемся, поговорим…

– А ты книгу о Саре писать собираешься? – поинтересовался Ларс, переворачивая жену на спину. Она была не в костюме Госпожи, значит, хозяин он.

– Обязательно!

Content

Эва Хансен
Цвет боли. ЛАТЕКС

Не все хорошо начинается

Чужие тайны опасны

Тайны севера

Метод хамелеона