Елена и Валерий Гордеевы

Не все мы умрем

Посвящается Александре

Пролог

В верховьях Волги стоит небольшой русский город Ржев. Неясно, откуда такое название. То ли от древнего слова «ржавец», что означает болото с ржавой водой, то ли от слова «ржавка» — так наши предки называли железную руду, и не только руду, но и кровь. Рудный — значит кровавый. Ржеву подходит и то и другое; вокруг города много болот, а по линии Вязьма-Ржев проходил первый рубеж обороны Москвы в сорок первом. Здесь полегли не дивизии — армии. Вся земля тут полита кровью. Но сейчас, спустя много лет, город дышит покоем. В начале мая цветут сады, по улицам плывет резкий дурманящий запах черемухи, а тротуары усыпаны белыми лепестками вишен. Над Волгой стоят в ряд купеческие особняки. Все двухэтажные, окна смотрят в воду. По реке тянет баржу буксир. Действительно, купцам очень удобно было подвозить товар, выгружать его на пристань и поднимать на горку. Среди обветшалых особняков с осыпавшейся штукатуркой выделяется ныне один — с мезонином. Дом отреставрирован, фасад выкрашен белой краской, но вход не с реки, а со двора. Дубовые двери покрыты лаком, медные ручки блестят на солнце. По фронтону широкая надпись: «Марина». А чуть ниже другая — «Коммерческий банк». Во Ржеве спроси любого: «Где банк «Марина»?» И тебя возьмут за руку, подведут и скажут: «Вот он. Любуйтесь!»

То же самое будет, если вы спросите: «Как мне найти Константина Буланова?»

Опять же укажут на дом с мезонином. Это не только потому, что во Ржеве всего один частный коммерческий банк и назван он в честь жены Буланова — Марины Петровны, но еще и потому, что Константин Буланов — самая яркая в городе личность. Он, можно сказать, прославил Ржев. Раньше он пел о нем, а теперь его кормит.

Две машины с московскими номерами свернули с федерального шоссе в город. Первым шел джип «Чероки» с закрытыми тонированными стеклами: в салоне работал кондиционер, а за ним белая «Нива». В той и другой машине сидело по четыре человека. Достопримечательности Ржева их не трогали, цветущие сады не останавливали взгляд, как найти банк, они не спрашивали. Въехав во двор, они заблокировали стоящую в углу «девятку» Буланова: белая «Нива» пристроилась сбоку, а большой черный джип встал перед капотом.

Из «Чероки» вылез здоровый детина и оглядел двор — по случаю раннего утра кроме «девятки» там стояла только еще одна пустая «Волга», — потом детина оглядел особняк, вплоть до крыши. Не обнаружив ничего подозрительного, он открыл заднюю дверцу джипа, и появился хозяин: среднего роста мужчина, плотный, в мешковатом сером костюме, черной рубахе и белом галстуке, в руках папка. Мясистое лицо его было рябовато: то ли изъедено прыщами, то ли изрезано бритвой, то ли черти кололи на нем орехи — кто знает? Волосы жидкие, на макушке намечалась лысина. Но движения резкие, быстрые, идет к двери, как танк, дергает за медную ручку распахивая ее настежь — охранник едва успевает забежать в холл вперед батьки. Второй охранник, прежде чем войти в особняк, оборачивается на джип: хорошо ли они заслонили «девятку»? Не видно ли ее из окон? Заслонили хорошо, одна антенна на крыше торчит.

Дверца белой «Нивы» открывается, водитель подсовывает под днище «девятки» замотанный скотчем пакет, и тот прилипает к железу. Потом плоскогубцами перекусывает провод, идущий от антенны, зачищает его и присоединяет провод от пакета. Дверца «Нивы» захлопывается. Второй охранник входит в банк. Все в порядке.

Хозяин протягивает паспорт дежурному милиционеру.

Тот водит пальцем по списку:

— Мокрухтин Федор Степанович. Есть такой. Вы к Буланову? Второй этаж, четвертая дверь налево.

Мокрухтин забирает паспорт и начинает подниматься по лестнице. Охранники — за ним.

— Нет, нет, ждите здесь, — останавливает их милиционер.

Хозяин оборачивается:

— Идите. В машину.

В кабинете навстречу ему поднимается Константин Буланов: румяный, лет сорока пяти, с широкой шкиперской бородой, он приветлив, улыбчив, глаза его сияют. Он тянет Мокрухтину руку:

— Константин Александрович.

— Хведор Степанович, — говорит с придыханием гость.

У Мокрухтина манера: схватить руку и сжать ее так, чтобы у человека пальцы хрустнули. Этакое крепкое мужское рукопожатие, если не знать, что под этим скрывается обыкновенный садизм. Он и женщинам так руку жмет, те аж вскрикивают. А Мокрухтин довольно улыбается. Вот и получается, будто он рад встрече. Но Буланов тоже мужик не промах: он напряг свою руку, и Мокрухтин схватил твердую как деревяшка ладонь. Кто говорил, что может человека узнать по рукопожатию? Кажется, Александр Грин. Грина Мокрухтин точно не читал, а Буланову и Грин был не нужен: перед ним стоял обыкновенный уголовник, но с большими деньгами.

— Прошу садиться, — широко улыбаясь, указал он на кресло перед рабочим столом.

Федор Степанович сел и подтянул брюки так, что открылись аж ноги. Они были обвиты синими змеями. Наколки были и под носками, Буланов не видел, а мы прочтем: «Они устали».

— Устали? — спросил Буланов. — За сколько дошли от Москвы?

— За час.

— Да что вы! Вот это скорость! Я на своей «девятке» так не рискую.

«Рискуешь, — думал Мокрухтин. — Жизнью».

— Так что же вас к нам привело?

Как учил Отец народов, единица речевого общения между людьми называется предложением. Бывают предложения простые. Бывают простые осложненные. Бывают сложные, но про такие Мокрухтин не слышал. Словарный запас его был невелик, говорил он совсем просто.

— Забота, — помедлив, ответил Федор Степанович. Но он умел еще складывать отдельные слова, получалось коротенькое предложение. Вот и сейчас сложил: — Я. Приехал. Предложить. Защиту. — Простое предложение: подлежащее, сказуемое и дополнение.

— От кого? — удивился Буланов. А про себя подумал: разве только от самого Хведора Степановича?

— От бандитов. Время. Знаете сами. Сейчас. Неспокойно. Мало ли. Что. — Шесть предложений. Это уже целая речь!

— Что? — переспросил Буланов, так и не поняв.

Вместо ответа Мокрухтин вынул из папки листок и пододвинул его Буланову:

— Вот. Список.

Действительно список. Колонкой перечислены предприятия, в которых Буланов имел долевое участие, в том числе и с иностранным капиталом: кожевенный завод во Ржеве совместно с итальянцами, кондитерская фабрика в Твери — с немцами, один теплоход на Волге под названием «Золотое кольцо» на паях с финнами.

Буланов являлся также и акционером завода запчастей, где стартеры для отечественных автомобилей делали. Дальше по списку шел молочный комбинат, снабжавший продукцией даже Москву, особенно хорошо продавался бифидок, москвичи с ума сошли на почве сохранения здоровья, что отражалось в бумажке Мокрухтина во второй колонке, показывавшей прибыль. А прибыль у Буланова была везде. Ни одного убыточного предприятия! Винно-водочный завод под Ржевом чего стоил! А свинокомплекс в поселке Московский! Оттуда прямиком везли туши на мясокомбинаты в Тверь, в родной Ржев и в Москву. Свинина-то отечественная, без антибиотиков, без гормонов, и цена сходная. Потому что у Константина Александровича имелась собственная кормовая база; поля засевались не только рожью, но и капустой, морковью, кукурузой, маленькие молочные початочки которой Буланов консервировал и пускал в продажу. Ну а остальное коровам и свиньям. Заканчивалась вторая колонка жирной чертой, под чертой была проставлена цифра, означавшая, сколько предприниматель Буланов должен отстегивать от своей прибыли защитнику Мокрухтину ежемесячно.

— Ну? — садистски улыбаясь, спросил гость. — Правильно?

И, потянувшись через стол, бесцеремонно выдернул листок из рук Буланова.

— Правильно. Но с этого я уже плачу.

— Кому?

— Государству. Как видите, я не скрываю свои доходы. Они даже вам известны. Поэтому платить еще кому-то я не намерен.

Мокрухтин осклабился. Встал.

Встал и Буланов.

— Думай! — сказал Мокрухтин и потянул через стол руку, но Буланов как стоял, опершись руками о стол, так и остался стоять, руки не подал.

Гость зло сузил глаза и пошел к выходу. У двери обернулся.

— Урою! — пообещал он и вышел.

Говорил гость медленно, а действовал быстро.

Не успели две машины отъехать от купеческого особняка, как во дворе его раздался взрыв. Крыша «девятки» улетела на соседнюю улицу, а в особняке выдавило стекла. В центре города машины разошлись. Джип поехал в Москву, а белая «Нива» остановилась неподалеку от пятиэтажки, где жил Буланов.

В провинции люди простые, бесхитростные, поэтому, когда девочку попросили позвать сына Буланова, она с радостью помчалась выполнять поручение взрослого дяди. Когда девочка выскочила из подъезда, два взрослых дяди вошли в подъезд. Сын Константина Буланова сбегал вниз через две ступеньки. На площадке второго этажа ему сделали подсечку. Он упал, тут же вскочил и принял боевую стойку. Прыжок, мгновенный удар ногой — и взрослый дядя свалился. Парень занимался карате.

— Ах ты, сучонок! — второй вытащил из-под мышки пистолет с глушителем. Пуля прошила парню плечо. Он упал, зажимая рукой рану. Его ударили каблуком по голове, обыскали карманы, достали ключи и поволокли в двенадцатую квартиру на третьем этаже.

Марина Петровна была на кухне. Сына бросили в прихожей, а женщину избили так, что свернули челюсть.

В общем. Буланова. Предупредили. Чтоб. Хорошо. Подумал.

Буланов действительно хорошо подумал; пока сын и жена лежали в больнице, он переехал в загородный дом. Километрах в тридцати от Ржева, в селе Борок он строил мужской монастырь. Здесь, под защитой монахов, ему было спокойней. Монахи-то не простые: бывшие заключенные ИТК общего режима Тверской области. И с такими, как Мокрухтин, общаться умели, вместе сидели, гуторили с ним на одном языке, но преданы были Буланову, и он это прекрасно знал. Кроме того, в тот же день Буланов связался с ГМН, что делал только в исключительных случаях. Кто такой ГМН, он не знал. Он только знал, как, включив компьютер, с ним связаться: кнопочка здесь, кнопочка там, клавиша тоже там. И на следующий день в кабинете, где у Буланова стоит компьютер, сидит в кресле какой-то рыжий, худой, веснушчатый дядя и ждет хозяина с работы.

Гость поднялся и протянул руку.

— Рассказывайте.

Буланов, пока рассказывал, все хотел дернуть его за волосы: он подозревал, что это парик. Но у гостя были такие страшные глаза, что лучше с ним не связываться: холодные, стальные — не глаза, а льдинки. Буланов сразу подумал: этот тоже «уроет», но не его, а Мокрухтина.

С кем только не сталкивала его судьба! Он, конечно, догадывался, что в спецслужбах должны быть люди, которые выполняют деликатные поручения, но от одного взгляда на этого рыжего Буланова продирал такой жуткий мороз, что ему казалось, будто он покрывается инеем.

Хозяин подробно описывал, что произошло за последние дни, гость внимательно слушал, ни разу не перебив.

— Накануне визита этого уголовника меня посетил депутат Государственной думы Орехов. Я не знаю, есть ли какая-нибудь связь между этими двумя визитами, подозреваю, что есть. С Ореховым дружим давно — с тех самых пор, когда он был первым секретарем Калининского обкома.

Гость никак не отреагировал, но у Буланова появилось однозначное ощущение, что рыжий мужик про Орехова знает.

— Орехов приехал как обычно: отдохнуть, порыбачить, лесом подышать. Только охранники были у него другие. И впервые он спросил про мой бизнес. Раньше никогда не интересовался.

«Уголовник хоть что-то говорил, а этот вообще молчит», — подумал Буланов. И вынужден был продолжить:

— Когда Мокрухтин протянул мне этот список, он силился сказать, что мне никто не поможет, даже мой друг Орехов, который у Мокрухтина в кулаке. И мне показал кулак: ты у меня тоже вот здесь! Такое впечатление, что Мокрухтин говорил о каком-то компромате. На кого — на меня? на Орехова? — понять невозможно.

Гость еще помолчал, потом поднялся, пожал руку и уехал. Долго смотрел ему вслед Буланов. Человек, ты зачем приходил?

Этот риторический вопрос был снят, когда через несколько дней по телевизору показали сюжет криминальной хроники: Мокрухтин лежал в свой кровати с двадцатью ножевыми ранами. Да еще и с пулей в груди.

Буланов подумал, что его гость явно перестарался.

Часть I

Евгения Юрьевна

Глава первая

Майским теплым утром Евгения ехала в свой офис на Гоголевском бульваре. Вышла на Кропоткинской, вдохнула пахнущий весной воздух, зажмурилась от солнца, игравшего на позолоте куполов храма Христа Спасителя — он стоял тогда в лесах, — и перешла улицу.

Офис располагался на четвертом этаже здания, которое занимало АО «Внешторгобъединение». Евгения подозревала, что АО и «объединение» это такая же фикция, как и ее контора, только большая фикция, а у них маленькая. Ее офис состоял из пяти человек: президент, генеральный директор, главный бухгалтер, секретарша — по совместительству массажистка и любовница по первому требованию, личный шофер президента, он же менеджер, он же грубая мужская сила, то есть и вышибала и грузчик в зависимости от обстоятельств. Народу, как видите, в конторе было немного, функций значительно больше, отсюда всеохватность деятельности такой организации.

Евгения не знала, чем торговало «Внешторгобъединение», и торговало ли вообще, но их контора торговала всем, особенно хорошо шел «воздух». Так в разговоре президент называл сделки, которые она как генеральный директор проводила. В обществе с очень ограниченной ответственностью, каким являлся их «Экотранс», в наличии не было ничего, кроме набора офисной мебели, пары компьютеров с периферией, факса и мини-АТС на четыре номера. Один номер в кабинете президента, второй в кабинете генерального, третий у бухгалтера, а четвертый в подвальчике, где коротал время в ожидании вызова шофер.

Подойдя к дому, на котором не красовалось медных, начищенных до блеска табличек с названиями организаций, размещавшихся внутри, Евгения потянулась к сумочке в поисках пропуска. Поскольку пропускная система внушает уважение к организации, ее имеющей, такой деталью не пренебрегали. Она достала пропуск, как и положено, с фотографией, открыла входную дверь, над которой располагалась следящая камера, толкнула дверь в вестибюль и шагнула навстречу здоровенному лбу, расплывшемуся в улыбке при ее появлении; на пропуск он даже не посмотрел, да и зачем смотреть, если все ее знали и так.

Но из каморки охранников на его приветствие выскочил напарник, недавно принятый на работу и в лицо всех сотрудников не знавший — именно для него и приготовила пропуск Евгения, — и ринулся сверять документы с ее личностью. Она не злилась. За шесть лет, что она проработала здесь, охранников сменилось множество. Были и совсем молодые ребята, такие, как этот, выпускавшиеся в ускоренном порядке курсами охранников, и постарше, отставные военные скорее всего, был даже один дед, ветеран первой империалистической, как его в шутку называли, но в форменной ливрее он смотрелся бесподобно, и каждый раз, как приезжал кто-нибудь из сильных мира сего, его выпускали на авансцену. Крепкий старик, совсем не согбенный, с отменной выправкой, белой окладистой бородой почти до груди, с двумя Георгиями на ливрее (кресты — театральный реквизит, конечно), открывающий дверцу лимузина, приводил и, нуворишей, и власти предержащие в священный трепет. И те и другие трепетали долго, находясь под впечатлением от героя чуть ли не Крымской войны, а может, и восемьсот двенадцатого года. По мнению Евгении, не раз наблюдавшей подобный спектакль, на ум им приходило скорее всего Бородино, потому что про Прейсиш-Эйлау или Ульм они слыхом не слыхивали.

От ветерана особо важные гости переходили в руки Евгении. Она лично провожала их наверх, по пути объясняя, какой особняк старинный, когда построен, кем и для кого, извиняясь таким образом за отсутствие лифта, — при реставрации не хотелось портить замысел архитектора, под этим подразумевалось, что реставрацию проводила именно их организация, — гости слушали, разинув рты и вперив взгляд в стройные ножки молодой женщины, мелькавшие перед ними в расходящейся при каждом шаге шлице юбки, и продолжали трепетать.

Поднимаясь по ступенькам на четвертый этаж, Евгения вспоминала, как учил ее президент компании, что трепет — самая полезная вещь на свете. Пока человек трепещет — он твой. Чувства его расстроены, мысли рассредоточены — в таком состоянии он, родимый, тебе все что хочешь подпишет. И подписывали, подтверждая его правоту.

Половину четвертого этажа отгораживала железная дверь с переговорным устройством, создавая впечатление сверхсекретного объекта за ней.

Евгения нажала на кнопку звонка, и голос секретарши спросил:

— Вы к кому?

— Здравствуй, Таечка.

Щелкнул замок, дверь начала открываться, пропуская генерального директора компании, которую про себя Евгения называла просто трансом в прямом смысле этого слова, потому что от деятельности их конторы нормальные люди впадали в состояние, характеризуемое как раз этим определением.

Сразу за дверью в холле за огромным столом, заставленным всевозможной оргтехникой, крутилась девушка лет двадцати двух. Вращающееся кресло поворачивалось то в одну сторону, то в другую. Если звонили два телефона сразу, как сейчас, Тая снимала две трубки, прикладывала их к миниатюрным ушкам и говорила:

— Компания «Экотранс».

В двух трубках что-то говорили одновременно.

Увидев Евгению, Таисия сложила губки бантиком и чмокнула воздух в качестве приветствия, взмахнула накрашенными ресницами в сторону кабинета, что означало — президент ждет, и ответила в одну трубку, прижав вторую к груди, чтобы не слышали:

— Евгения Юрьевна сейчас на совещании у президента. Я обязательно передам, — и положила эту трубку, а во вторую прошипела: — Президента нет и сегодня не будет. Он в мэрии на совещании. — Тая сморщила носик от досады на очередного кредитора и положила вторую трубку.

— Какой-то Толстолобик вам звонил. Может, я фамилию не расслышала? Сказал — из Министерства чрезвычайных происшествий.

— Все правильно, — подтвердила Евгения. — После «совещания» соедини меня с ним. — И направилась через холл к двери с табличкой «Президент компании «Экотранс» Барсуков Сергей Павлович».

Не успела она постучать, как вновь зазвонил телефон. Таечка ласково протянула:

— Соединяю…

А из кабинета президента раздался знакомый рык:

— Я вас давно жду.

Относиться это приветствие могло только к ней. Евгения толкнула дверь, и Сергей Павлович замахал рукой: быстрее входи. Повинуясь жесту большой, белой, пухлой руки, никогда не знавшей загара, она удобно устроилась в массивном кресле, обитом черным винилом, в котором всегда сидела только она. Кресло напротив было кожаное и предназначалось для посетителей, во время переговоров нервно теребящих обивку, то поглаживающих ее, то пощипывающих, но к концу визита точно определяющих, что это натуральная кожа. Далее их умозаключение плавно переходило от частного к общему, то есть с одного кресла оно распространялось на все, имевшееся в кабинете, и клиент начинал подозревать фирму в надежности. Вот такое это было волшебное кресло.

К мыслям о надежности фирмы подводили посетителей и широкая открытая улыбка на лице президента, и глаза, смотрящие прямо в их глаза, а не бегающие по сторонам, и, конечно, дородность человека, сидящего перед ними. Сергей Павлович, даже разговаривая по телефону, улыбался нужному человеку, и Евгения, глядя на шефа, была убеждена, что на другом конце провода чувствовали эту улыбку, и откликались, и шли навстречу пожеланиям президента «Экотранса».

— Генерал от инфантерии звонил. — Шеф все еще продолжал улыбаться, улыбка постепенно сходила, оставляя после себя гримасу от сведенных лицевых мышц, и, чтобы освободиться от неприятного ощущения, Сергей Павлович несколько раз судорожно открыл и закрыл рот, словно ему дышать было нечем.

Евгения не спросила, какой такой генерал. Без всяких слов понятно. Если звонил Толстолобик, то генерал — не кто иной, как начальник центрального фармацевтического склада МЧП.

— Уломал его подождать до конца недели. Черт бы его побрал, хрена старого! Женя, ничего, что я так выражаюсь? Довел! Где мои лекарства, где мои лекарства?! Хрыч жадный! И трусливый! Трясся: я вам отпустил препараты… Какие препараты?! Слезы одни. Все с просроченными сроками годности, под списание. Сам пристроить не может, а денег хочется, ручки чешутся.

Евгения не перебивала, давала выговориться. Ее шеф всегда так успокаивался. Наговорит, наговорит — и остынет, откинется в кресле, сложит руки на пузе, выступающем из расстегнутого пиджака, сцепит пальцы — значит, готов слушать.

— Я только что со склада на Преображенке. Все продано.

Президент облегченно вздохнул и заулыбался вполне естественной улыбкой:

— Это точно?

— Вне всякого сомнения. Малиныча я взяла для отвлечения внимания, потому что чувствовала — нам морочат голову. Он их там уговаривал, совестил, угрожать пробовал. Но они его знают — ни рыба ни мясо, — поэтому не испугались. Он ныть начал, под его нытье я незаметно прошла на территорию склада. Завскладом на месте не было, что очень удачно, а грузчики народ сговорчивый. Они-то и сказали, что наш пенициллин давно продан узбекским курьерам. Я и склад осмотрела.

Сергей Павлович сунул руку в карман брюк, пошелестел там купюрами, на ощупь определяя достоинство, и протянул Евгении стольник:

— Столько?

— Шестьдесят, — ответила она, имея в виду сумму, потраченную на бутылку грузчикам.

— Имманентное свойство денег — увеличение, — философски заметил шеф. — Ты не представляешь себе, как я рад, что ты меня порадовала. Через час намечается одна встреча, а настроение у меня до твоего прихода было поганое.

«Одна встреча» на языке президента означало, что посетитель будет не совсем обычный, скорее даже совсем необычный, незнакомый, денежный, и, как дело обернется, Барсуков не знал, поэтому предлагал Евгении присмотреться к нему.

— Мне присутствовать на встрече? — уточнила она.

Барсуков осмотрел Евгению с ног до головы, от стрижки типа каре, до стройных ног в тонких колготках, положенных одна на другую.

— Веди его сначала к себе в кабинет. Там посмотрим.

В то время как она будет изучать клиента, клиент будет пялиться на нее, вернее, любоваться и трепетать — и выбалтывать все, что у него на уме, а шеф будет слушать эту болтовню по селектору у себя в кабинете и прикидывать, сколько из него можно выжать и можно ли вообще.

Это была давно разработанная до мельчайших подробностей пьеса, строго расписанная по минутам, по репликам главных героев, по вводу их в действие и счастливому для актеров финалу.

Как театр начинается с вешалки, так и этот спектакль начинался внизу, с охранников. Для претендентов на раскошеливание секретарша выписывала пропуск и спускала его к «вратарям», то бишь на проходную. В сопровождении «лба» клиент поднимается в офис. Звонок в дверь — и секретарша собственноручно ее открывает, вся сияя от удовольствия лицезреть перед собой такую хорошую дойную корову, которую только что привели. Корова приветливо помахивает хвостиком, но пока не мычит и не телится. Тогда ее за рога вводят в кабинет генерального директора и сажают в кресло, корова удивленно озирается — а ведь кабинет совсем не таков, какой она ожидала увидеть. И доярка ласковая и симпатичная, и дойка пройдет безболезненно… Впрочем, что это мы забегаем вперед? Ай, торопимся!

Из сумочки Евгения достала косметичку, вытряхнула содержимое на стол и принялась наводить марафет. Нет, ее макияж не напоминал боевой раскрас индейцев из племени ирокезов, он был легким, пастельных тонов, поэтому казался вполне естественным, — лишь слегка подчеркнутый контур губ да удлиненные ресницы выдавали присутствие косметики на нежном женском лице. Лицо без единой морщинки — ни на лбу, ни вокруг глаз, — а ей уже скоро тридцать. Вздохнула. Ее возраст не выдавали даже глаза. Выражение безмятежности, покоя и какой-то благодати жило в них и скрадывало возраст. Именно это разглядел в ней шесть лет назад Барсуков и сказал, что согласен за это платить. Так прямо и сказал:

— Вашему лицу, Евгения Юрьевна, цены нет. А диплом — это ерунда. Забудьте про него, спрячьте куда-нибудь подальше и никому не показывайте, пока не скажу.

Вот так. Почему припомнился этот разговор, состоявшийся при приеме ее на работу? Потому что она готовилась продавать свое лицо, на котором было написано: более честного человека вам не найти, имейте дело только со мной. Это все равно как в советское время плакаты призывали: «Храните деньги в сберегательной кассе». Люди верили и хранили. Пока их не обобрали до нитки.

Евгения внимательно осмотрела себя в зеркальце пудреницы, побросала все обратно в косметичку, кинула взгляд на маленький циферблат наручных часов. Нечто подобное должно было произойти и сейчас.

Первый звонок. В зале привычный гул. Усаживаются зрители. В буфете допивают пиво.

Ее рука потянулась к селектору.

— Тая, подскажи мне, пожалуйста, на кого ты выписала пропуск на двенадцать часов?

— Сейчас, — отозвалась секретарша. — Мокрухин или Мокрутин. Непонятно написано.

— Так ведь тобой написано.

— Мной, — созналась Таечка. — Я записала, как он говорил, а говорил он через пень колоду. Сам не мог выговорить свою фамилию.

— А имя и отчество у него есть?

— Есть, — обрадовалась девушка. — Хведор Степанович, — передразнила она клиента.

— А почему Хведор? — заинтересовалась Евгения.

— Потому что он — лапоть необразованный, — выдала секретарша. — Шепелявит, гундосит и противно хрюкает.

Евгения не сказала «спасибо», а молча отключила связь, спохватилась и опять включила:

— Федора Степановича проводишь ко мне в кабинет. С Толстолобиком соединишь позже, я скажу.

«Мокрухин, Мокрутин… Федор Степанович…» — Она сидела глубоко задумавшись. Что-то было тревожащее в этом словосочетании. То ли фамилия, то ли имя с придыханием на «х», то ли все в целом. И еще было предчувствие грядущих перемен, таких, что подобны природным катаклизмам типа землетрясения, когда все рушится, дома складываются, как карточные домики, реки текут вспять, а люди гибнут в таком количестве, что точное число жертв никому даже не известно.

Ощущением катастрофы повеяло на Евгению, стоило ей поднять глаза на репродукцию картины Пикассо. Постер висел на стене справа от нее, напротив кресла для посетителя. Девочка на шаре, казалось, еле удерживалась на нем. Еще мгновение — и она соскользнет, упадет, разобьется. И деревянная рамка, обрамляющая его, вот-вот превратится в черную, траурную. Евгения сморгнула и перевела глаза на другую стену — прекрасный букет георгин показался ей сплошным кровавым месивом. «Поменять надо постеры, — сделала вывод Евгения. — Что-нибудь абстрактное повесить, как у шефа. Мазок, плевок, палочка, точечка — и никаких ассоциаций. Черный квадрат».

Но сейчас у него на стене не Малевич висит. Что-нибудь менее абстрактное. У шефа в шкафу, где, как все думали, лежали важные документы, на самом деле были спрятаны портреты в рамках. И Карл Маркс, и Фридрих Энгельс, и Ленин — только Розы Люксембург не хватало — предназначались для посетителей крайне левого толка; Горбачев и иже с ним — для почитателей чего-то «с человеческим лицом»; для «правого дела» — Ельцин и президенты США на выбор: от Авраама Линкольна до Клинтона; а для интеллектуалов шеф держал портрет Конфуция, подаренный Сергею Павловичу на заре его коммерческой деятельности китайскими товарищами в Шанхае; он вывозил оттуда ширпотреб вагонами и продавал через свои торговые точки. Когда же шеф был не уверен в политических пристрастиях клиента, он делал обманный ход. В Китае ему презентовали портрет Ленина на шелке с китайскими иероглифами понизу. В неопределенных ситуациях шеф его использовал, по реакции посетителя определяя ориентацию, что в бизнесе вещь немаловажная. Скажет клиент, нахмурясь: «Что это вы Ленина на стену повесили?», ага, значит, он на правом фланге политического спектра.

А Барсуков ему в ответ:

— Это не Ленин как таковой, а произведение искусства. Китайская акварель на шелке. Иероглифы внизу видите?

И посетитель успокаивался. Искусство — это такая вещь, против которой не попрешь.

— Евгения Юрьевна, Мокрутин поднимается, — прервал ее мысли голос секретарши. — Работаем как всегда?

— Да, Тая, как всегда… если не произойдет чего-нибудь неожиданного.

Второй звонок. В зале гаснет хрустальная люстра. Кашель. Почему она предчувствует неожиданности? Евгения не отдавала себе в этом отчета, но в том, что она ждет их, отдавала. Пора, однако. Начинать надо как всегда. Первым делом включить компьютер. Так, экран загорелся. Уже хорошо. Теперь достать из верхнего ящика стола письмо, на котором черным по белому написано: «Федеральное собрание — парламент Российской Федерации. Государственная дума. Москва, ул. Охотный ряд, д. 1. Правительственное. Президенту компании «Экотранс» г-ну Барсукову С.П.».

Евгения достала письмо с красным штемпелем почтового отделения по тому же Охотному ряду, д. 1 и положила его таким макаром, чтобы человек, сидящий по другую сторону стола, мог свободно прочитать, что на конверте написано, но одновременно письмо лежало не нарочито, а так, вроде она с ним работала перед приходом посетителя, а он ее отвлек, и она отложила. На самом деле конверт был пустой и г-ну Барсукову никто и ничего из здания на Охотном ряду не присылал. Все это чистая фикция, сочиненная лично Евгенией. Шеф, будучи в мэрии, выудил из мусорной корзины смятый конверт и принес его в офис, а она на компьютере подобрала необходимые шрифты и на обычном конверте такого же размера, купленном на обычной же почте, изобразила правительственное послание. Но на людей это действовало убийственно! Они с ходу начинали предлагать деньги. А то, что Евгения спокойно выслушивала их и не бросалась эти деньги сразу же отнимать, воспринималось людьми весьма и весьма положительно, как и лицо самой женщины, на котором застыло выражение четырнадцатилетнего подростка; заподозрить такого подростка ни в чем, кроме невинных шалостей, было нельзя.

Последнее, что приготовила Евгения к приходу клиента, — это бумага с заголовком: «Геополитические последствия стратегических интересов России в районе проливов Босфор и Дарданеллы». Заглавие набиралось большими буквами, а текст маленькими-маленькими, такими, что в лупу с трудом увидишь. А на полях пометки синим цветом как результат изнурительной умственной деятельности. Человек над статьей работает. Записку в правительство пишет. А вы тут ходите, отвлекаете.

И что в результате? Старинный особняк, отсутствие на фасаде названия организации, следящие камеры, охранники в военной форме, сейфовые двери на этажах, красные лампочки над ними гаснут-вспыхивают, сигнализируют открытие дверей, правительственные депеши, геополитические последствия, стратегические интересы, тишина в офисе, отсутствие лишних людей, привычной толчеи, и женщина, смотрящая на вас безмятежными глазами рафаэлевской мадонны, — и большинство посетителей решало, что здесь располагается какая-то секретная спецслужба или отдельные ее подразделения, скрывающиеся под названиями «Экотранса», «Внешторгобъединения» и филиала Банка развития столицы. Уран обогащают.

На самом деле секрет был прост. Главой Банка развития столицы был свояк Барсукова, а шурин главы банка возглавлял АО «Внешторгобъединение», а второй шурин управлял делами московской мэрии. Вот и весь секрет. Правда, узнала Евгения об этом не сразу, как пришла работать к Барсукову, а лишь со временем — шеф сообщил ей конфиденциальную информацию, когда послал первый раз в банк за деньгами — сумма выражалась многими нулями после единицы, — а спустя час Евгения вернула деньги в банк, поблагодарив за краткосрочный кредит.

Ее мысли прервал голос Таечки:

— Евгения Юрьевна, к Сергею Павловичу пришли, а он еще из мэрии не вернулся.

— Проводите посетителя ко мне, — сказала она секретарше и переключилась на кабинет президента. Теперь шеф все слышит.

Третий звонок. Пошел занавес, дверь открылась, Евгения встала.

Акт первый. Сцена первая. Явление первое. Не Мокрухин, не Мокрутин, а…

На пороге стоял мужчина в темно-коричневом костюме с голубым галстуком поверх белой сорочки. На галстуке выткана пальма, с которой, наверное, хозяин спустился. Евгения же видела только его угловатое лицо, словно выхваченное из тьмы воспоминаний и очерченное лунным лучиком через замочную скважину. Вместо носа, подбородка, глаз — бугорок, еще бугорок, впадинка, опять бугорок, за ним ямка. Выпуклости громоздились, как груда металлолома, в беспорядке, никакой симметрии. Нос свернут на сторону, и вместо одной горбинки почему-то две. Скулы съехали набок, одна чуть повыше, другая пониже. Губы заменялись валиками из розового фарша в красных прожилочках. Уши торчали как два снежных комочка, приставленных к голове снеговика, и были, как положено, почти совсем белыми, обмороженными. Ассоциации: Сибирь, вечная мерзлота, мамонты.

Евгения как встала из-за стола, так и застыла, ни слова не говоря. Таечка, вырисовывающаяся из-за спины клиента, ядовито улыбалась. И есть от чего. От одного вида этого лешего с фамилией водяного с ума сойти можно. И не от страха, а от омерзения. А он, понятное дело, на Евгению пялится.

— Смолянинова Евгения Юрьевна, генеральный директор компании «Экотранс», — опомнилась молодая женщина, протянула руку для приветствия и услышала то, что и так уже знала:

— Мокрухтин. Хведор Степанович, — прошепелявил гость и обнажил в улыбке золотую фиксу с левой стороны.

Евгения качнулась назад, но его рука, сжимавшая ее узкую, холодную от чувства гадливости ладошку, удержала женщину. Какой-то нарост на костяшках — мозоль, что ли? Невольно она посмотрела на пальцы, впившиеся в нее — еле заметное посинение на фаланге указательного пальца — аккуратный ромбик, — и выдернула свою руку из его цепкого захвата.

— Прошу вас, присаживайтесь. — Евгения показала на кресло по другую сторону стола. — Сергей Павлович, к сожалению, задерживается в мэрии, но пока его нет, я смогу ввести вас в курс дела.

Мамонт усаживается.

Евгения пристально вглядывается в его лицо и понимает, что Мокрухтин ее не узнал. Может, фамилия по мужу ввела его в заблуждение? Вряд ли. Скорее, тот эпизод по прошествии стольких лет стал для него неважным. А не важно — и помнить нечего. Событие переместилось в область подсознательного, и всплыть оттуда оно может, если сработает опознавательный знак. Какой знак? Длинная коса, за которую ее втащили в машину? Если длинная коса, то он ее никогда не узнает.

Евгения молчит, ждет следующего действия, записанного в пьесе.

Барсуков, слушавший обмен приветствиями в соседней комнате, набрал номер секретарши.

У Евгении сработал селектор.

— Евгения Юрьевна, — деловым тоном начала Таечка, — звонит Сергей Павлович.

Евгения подняла трубку телефона.

— Федор Степанович пришел? — на полном серьезе спросил шеф из соседней комнаты.

— Да, Сергей Павлович. Пришел. Он сейчас у меня.

— Хорошо. Передай ему трубку, пожалуйста.

Что последует дальше, она знала. Барсуков извинится за свое опоздание. Его извинят. Действительно, не может же он указывать мэру, сколько с ним нужно обсуждать совместные дела. Скоро он будет. А звонит он из машины по мобильному. Сейчас он на Тверской, а вот свернет на бульвар — и почти у цели. Только бы пробок не было. А пока Евгения Юрьевна охарактеризует ему будущий проект в самых общих чертах.

Мокрухтин вернул вспотевшую телефонную трубку.

— Шеф. Едет, — медленно подбирая слова, проговорил мамонт. — Не жалею. Что. Его нет, — сказал и замолчал, явно не зная, как выразить свою следующую мысль. Подался вперед.

Евгения не мешала ему, прекрасно понимая, что нормальные слова должны даваться этому ископаемому с большим трудом. Есть ли у него десятилетка за плечами? Вряд ли. Классов шесть-семь. Остальное… коридор — длинный, бетонный… в колонии. Еще — колючая проволока, баланда и часовой на вышке. Там ему самое место! А ей придется говорить с ним об… озеленении. Чудно! И она невольно улыбнулась.

Мокрухтин аж вздрогнул от ее улыбки. Он не привык, чтобы женщины ему улыбались. Что ей смешно, он не подумал. Что улыбка горькая — тем более. Но она подвигла его на немыслимое, и мамонт, мотнув бивнями, сказал самую неожиданную фразу в своей жизни:

— Вы. Нравитесь.

В ее глазах он заметил блеск и пошел напролом, ломая деревья:

— Сколько?

Краткость — это, конечно, сестра таланта, но хороша только до определенной степени. Брови Евгении недоуменно взлетели вверх.

— Платят? — наседал гость.

— А, — поняла Евгения. — Процент от сделки.

— Пять? Семь?

— Пятнадцать.

Он с шумом выдохнул.

Евгения догадалась, о чем подумал Мокрухтин. Зеленые глаза женщины опустились на обручальное кольцо на правой руке. Серые глаза проследили за зелеными. Он понял, что ошибся, но не понял, за что тогда пятнадцать? С обручального кольца серые глаза перебежали на длинные пальцы с маникюром, по розовому перламутровому лаку съехали на официальную бумагу со словом «геополитические», а от нее к конверту. И он понял — за что.

— Юристом. Будете?

— Нет. По специальности я философ.

Мокрухтин с трудом переваривал услышанное. Конечно, в колониях кое-кого так обзывали, но здесь, на воле, он не понимал значения этого слова. Философ? Чего она делает? Сидит у окна, что ли?

А президент звонил в это время в Банк развития столицы:

— Машенька, Барсуков. Шеф у себя? Соедини, пожалуйста. Александр? Сергей. Как здоровье? Хорошо? Самое главное. Мне нужен кредит. Как всегда на час. Спасибо.

Положил трубку и опять стал слушать. В кабинете у Евгении стояла такая тишина, что Барсуков довольно потирал руки. Все. Клиент созрел. Сейчас упадет. Тсс!

— Федор Степанович, тот проект, о котором я расскажу, к философии и юриспруденции никакого отношения не имеет, — нарушила затянувшееся молчание Евгения. — Но по-своему он весьма значим. Сергей Павлович подробно вам все расскажет. Я же введу вас в курс дела. По генеральному плану развития Москвы полным ходом идет строительство третьего кольца. Реконструируется центр. Новые микрорайоны растут уже за автомобильной кольцевой. В самом же городе идет интенсивное освоение ранее отчужденных земель. Я имею в виду микрорайон Марьино. Снос пятиэтажек нескольких серий и строительство на их месте многоэтажных современных домов также улучшит жилищную ситуацию в столице. С чем пока дело обстоит плохо, так это с озеленением. И новое строительство эту проблему только усугубляет. Мэрия города в прошлом году объявила конкурс на лучший проект озеленения столицы. Наша компания выиграла этот конкурс. Проект был одобрен Московской думой и правительством. На данном этапе мы ищем инвесторов, готовых вложить свои средства в озеленение города.

Евгения видела, как при слове «озеленение» у Федора Степановича глаза полезли на лоб. Она не сомневалась, что за свою жизнь этот, с позволения сказать, господин не посадил ни одного дерева, веточки в землю не воткнул! Зарывать — зарывал! Чего или кого — другой вопрос.

— На наше предложение откликнулись уже многие, — продолжала Евгения. — Например, «Внешторгобъединение» обязалось поставить для осуществления проекта необходимую немецкую технику. А Банк развития столицы оплатит покупку саженцев облепихи в подмосковном питомнике, также через него будут осуществляться все операции, связанные с финансированием проекта. Естественно, и правительство Москвы не останется в стороне от своего детища. На специальный счет, открытый в Банке развития столицы, уже перечислен первый транш. А на следующий год озеленение записано отдельной строкой городского бюджета.

«Специальный счет», «транш» мимо внимания господина Мокрухтина не прошли. Бюджетные деньги — это не фанаберия какая-нибудь, а вполне осязаемая вещь. В его глазах, запрятанных в углублениях воронок, забрезжил интерес, к облепихе никакого отношения не имеющий.

Евгения заметила и решила интерес подогреть:

— Естественно, компаниям, принимающим участие в проекте, правительством Москвы будет открыта широкая дорога, потому что по решению ЮНЕСКО объявлен конкурс на самый зеленый мегаполис мира. В 2003 году будут подводиться итоги. Вы можете представить, какая ответственность ложится на нас. Мы рады любой помощи и с благодарностью ее примем. Уже сейчас нам помогают организации, на первый взгляд к этой проблеме отношения не имеющие. Вот, к примеру, бензоколонки.

Мокрухтин насторожился. Бензоколонки — это вторая после «зеленой капусты» вещь, в которой он прекрасно разбирался и откуда сосал бензин хоботом.

— Да, бензоколонки, — подтвердила Евгения. — С одной стороны, они портят экологию, а с другой — без них не обойтись. Но их владельцы понимают свою ответственность и помогают нам по мере сил. Если вокруг заправок будут зеленые насаждения — разве это плохо? Конечно, возникают некоторые трудности в работе с подобными клиентами. — Евгения как бы замялась. — Вы понимаете… Но мы находим компромиссное решение.

Сейчас позвонит Таечка. Ее реплика.

Включился селектор:

— Евгения Юрьевна, курьер прибыл. Что делать?

— Пусть войдет.

Сцена первая, явление второе. Те же и курьер.

Дверь открылась, и весь проем заслонила фигура мужчины, которого Евгения видела десятки раз и каждый раз удивлялась. Если высота двери два метра двадцать сантиметров, а мужчина слегка приседает, чтобы пройти, то каков же его рост?

Не говоря ни слова он подошел к Евгении, положил перед ней на стол кейс, открыл его, Евгения кивнула, он вытащил бланк, она поставила на нем подпись, кейс закрылся.

Мокрухтин вытянул шею и вытаращил глаза, глядя, как курьер отстегнул наручник у себя на запястье и защелкнул браслет на батарее центрального отопления, поставив кейс рядом с радиатором на пол. Наличка, безошибочно определил Мокрухтин, те самые трудности, о которых она говорила. Ах, если б это лет на десять пораньше! Чего бы он здесь устроил, какую вьюгу! А теперь нельзя. Бизнесмен, твою мать!

Курьер кивнул, прощаясь, и безмолвно удалился, слегка присев в дверном проеме. Подписанный бланк Евгения убрала в стол.

— Извините, ради бога, что приходится отвлекаться. — Зеленые глаза остановились на Мокрухтине. — Так вот. Не только бензоколонки, но и казино, и рестораны участвуют в проекте. Это в их же интересах. Чем привлекательнее будет место вокруг таких заведений, тем больше посетителей обратит на него внимание, тем большие суммы к их владельцам ВЕР-НУТ-СЯ. Понимаете? Поэтому вложение денег в озеленение города не есть пустая трата средств, как некоторые поначалу думают.

Но Мокрухтин уже так не думал, и она видела это по его глазам. Ему предлагали потрясающую схему отмывания денег: я пожертвую вам на озеленение, вы пожертвуете мне, скажем, на строительство церкви. Само собой разумеется, за минусом комиссионных. А уж извлечь отмытые таким образом деньги из строительства — это пустяки. Он слышал, что такая схема существует, но до этого момента с ней не сталкивался и деталей не знал. Как не знал их никто, кроме Евгении и Барсукова. Главное здесь заключалось в слове «пожертвование». Этим словом не интересуются ни налоговые органы (потому что налогов с пожертвований не возьмешь), ни органы по борьбе с экономическими преступлениями (потому что, по их мнению, в безвозмездности не может быть злого умысла). Те и другие занимаются исключительно сложными схемами с офшорами, а того, что делается под самым их носом, не видят. Конечно, существовала опасность, что могут кинуть.

Но, что могут кинуть его, Мокрухтин не допускал. Барсуков же не самоубийца. Хотя надо подумать еще и еще раз, и на трезвую голову, а не под прицелом зеленых дурманящих глаз. У него от нее было такое ощущение, словно он чифирю в камере опился до одури, и его мутило.

— И последнее, — услышал он голос женщины. — Участники программы по озеленению города будут награждены специальными грамотами правительства Москвы. Это, конечно, не фамилия, выбитая золотыми буквами на стене храма Христа Спасителя, но деталь не такая уж маловажная. Работа с правительством Москвы само по себе мероприятие престижное.

В принципе Евгения сказала все, что надо, а что не сказала, то продемонстрировала. Иногда немой этюд выше реплики персонажа. Вот, например, кейс с наручниками у батареи кричит гораздо громче, чем сам Барсуков.

Сцена первая, явление третье. Те же и шеф.

В холле раздался зычный голос Барсукова, что-то грохнуло, дверь распахнулась, и президент собственной персоной появился в кабинете Евгении:

— Здравствуйте.

Евгения сидела, уставившись в стену, за которой обсуждались проблемы «озеленения». Очень точное определение. Потому что в результате некоторых действий денежные купюры приобретали вполне определенный цвет и определенный вес в мировой финансовой структуре. Слово «капуста» ей не нравилось — что-то из области кухонных склок, а вот «озеленение» — в самый раз.

Шесть лет назад ей бы было совестно так думать, а сегодня — нет. И сегодня более чем когда-либо — не совестно. Та молодая девушка, что вышла из университета, исчезла, под ее личиной сформировался другой человек, посторонним людям невидимый. Прежняя Женя испугалась бы, отступила, а скорее всего даже не помыслила бы о подобном. А она серьезно раздумывала, как увидела Мокрухтина, так и зашевелилось в ее душе что-то. Говорила о проекте озеленения Москвы, а сама…

— Жень! — позвал селектор голосом Таечки. — Чайку попьем? С кексом?

— Попьем, — отозвалась Евгения.

Она выключила компьютер, убрала со стола ненужные уже бумаги и вышла в холл.

— Я пока чайник поставлю, а ты вызови курьера. Пусть дипломат заберет.

— Так он еще не ушел! — Рука Таи с поднятой телефонной трубкой застыла в воздухе. — В закутке сидит.

Офис у них был маленький: холл, три комнаты и один закуток. В холле хозяйничала секретарша Тая, кабинеты президента и генерального с одной стороны холла, напротив дверь бухгалтера и закуток, называемый кухней.

Главного бухгалтера в офисе почти никогда не было, потому что она жила в Мытищах, там же работала на основной работе и подрабатывала у них в конторе. Компания зарегистрирована была тоже в Мытищах, так проще, хлопот меньше и с налоговой, и с другими желающими поживиться организациями. Нет, и в Мытищах люди жить хотят, но аппетиты их по сравнению с Москвой более умеренные — огороды помогают. Вот и главный бухгалтер из Мытищ стоил Барсукову всего двести долларов в месяц. Зарплата очень скромная, если учесть, какие сделки проводились и что за бумажки оформлялись в компании «Экотранс». Но зато зарплата была постоянной и от финансовых кризисов не зависела. Правда, существовала еще одна деталь — на большинство сделок бумажек вообще не заводили, Евгения все держала в голове. Поэтому соответствующие организации могли приходить в их офис, могли проверять документацию, компьютер — толку никакого. В офисе ничего лишнего не было, у бухгалтера — тоже. Стоило это Барсукову пятнадцать процентов.

На кухне размером в пять квадратных метров — отсюда и ласковое название «закуток» — шипел на электрической плите чайник, а курьер попивал кофе, возвышаясь над столом, как Джомолунгма. Но вершина Джомолунгмы была не снежная, а кудрявая. Рядом с ним — сидящим! — Евгения чувствовала себя лилипутом. Его фигура загораживала все окно, отчего в закутке казалось темновато. Войдя, Евгения сощурилась, пытаясь разглядеть что-нибудь, кроме абриса гигантской статуи, и включила верхний свет.

Курьер добродушно улыбался, зная, какое впечатление его габариты производят на простых смертных. Такого одной пулей не возьмешь.

— Ничего, что я тут похозяйничал? — пробасил он.

— Ничего, — разрешила Евгения. — Тут и хозяйничать особо негде.

— Зато уютненько. — Он допил последний глоток и встал.

«Рост баскетбольный, — подумала Евгения, — бицепсы культуриста, а голова с тыкву. Интересно, а в этой тыкве извилинки есть или только семечки?»

— Есть, — засмеялся геркулес, словно уловив ее мысли.

Она вскинула голову, гигант голову опустил и смотрел на нее с высоты птичьего полета.

— Я на заочном учусь, в университете на историческом.

— Простите. — Евгения испытала неловкость и, желая избавиться от этого чувства, засмеялась. — Пойдемте, я верну вам деньги.

В кабинете все повторилось, только в обратном порядке. Курьер отстегнул наручник от батареи и защелкнул браслет у себя на запястье. Поставил дипломат на стол, открыл, глянул, закрыл, из кармана достал бланк с подписью Евгении, отдал его женщине:

— До свидания, — и вышел.

Чувство неловкости возникало у нее с каждым годом все реже и реже. Ведь неловкость можно испытывать лишь по отношению к нормальному человеку, а с такими она последнее время почти не общалась, исключением была семья. Но это особая часть ее жизни. От своей деятельности — работой она это никогда не называла — семью она старалась дистанцировать. Дома весьма отдаленно представляли, чем она занимается, как и сколько зарабатывает. Она говорила, что работает референтом. Ей верили, потому что не видели всех денег.

Подхватив поднос, Евгения направилась к Таечке. У них так было заведено: не секретарша поила директора чаем, а наоборот, и по одной простой причине: у Таи заваренный чай и вкусом и цветом напоминал древесные опилки, ошпаренные кипятком. И никакие уроки ей не помогали. Барсуков в конце концов извелся и отстал от девушки. И если ему был нужен чай, он звонил Евгении, но поднос в кабинет президента вносила секретарша, как и положено.

— Ой! — Тая зажмурилась в предвкушении удовольствия. — Миндальные. Мои любимые. — Одной рукой она схватила пирожное, а другой разливала чай. — Я могу их есть без конца. — Девушка надкусила и тут же проглотила кусочек.

— Нравится — ешь.

— А ты что?

— Я чай попью. Есть что-то не хочется.

— Знаешь, — Таечка замялась, — я посоветоваться с тобой хочу.

Евгения удивилась. С девушкой у нее были хорошие отношения, но отнюдь не доверительные. По одной простой причине: Таечка долгое время не могла поверить, что Евгения ей не соперница.

Секретарша замечала, какие взгляды порой бросал на директора президент. Похотливые. И сделала из этого неправильный вывод. А когда поняла, что Евгения на эти взгляды ноль внимания, время было упущено, и близкие отношения между ними не состоялись.

— Я беременна, — призналась девушка, поглощая пирожное одно за другим. — Он пока не знает. Оставлять или нет?

— Нет.

— Почему? — робко спросила она.

— Потому что он женат и у него двое детей.

По лицу девушки Евгения видела, что это для нее не аргумент. Говорить ли дальше? Говорить. Если Тая попробует шантажировать шефа, он ее просто выгонит. Это в самом лучшем случае. О худшем Евгения предпочитала не думать. Возможность худшего варианта вытекала из того, что шеф хоть и с высшим образованием, и Шекспира читает на языке оригинала, но под следствием был, Бутырку видел, поэтому наболевшие вопросы решать умеет не только на словах, но и на деле, как господин Мокрухтин. Да и сам этот господин тоже не с неба свалился, а по старым связям, по наработанным каналам его достали. И достал его Барсуков. Следовательно, и связи и каналы до сих пор действуют.

— Его брак есть не что иное, как удачное вложение капитала. Поэтому он свою жену ради тебя и твоего ребенка не бросит. Ты ему ничего не можешь дать, кроме того, что он и так имеет.

Тая опустила глаза и тяжело вздохнула. Евгения сказала то, что подозревала и она. От того, что их мысли были созвучны, девушке стало особенно больно.

— Даже не думай! Какой у тебя срок?

— Четырнадцать недель. — У девушки на глазах выступили слезы. — Поздно уже.

— Я тебе помогу. Только не пробуй его шантажировать. Из этого ничего не выйдет. Если тебя устраивает твоя работа здесь, зарплата, то не делай глупостей. Соберешься замуж — уходи отсюда. Иначе в один прекрасный день можешь лишиться и мужа, и ребенка, и жизни.

— А ты?

— Я другое дело.

— Почему? — Таечка не успела спросить. Заработал селектор. Голос шефа просил директора зайти к нему.

— Слезы вытри, — на ходу бросила Евгения и скрылась за дверью.

Мокрухтин сидел неестественно прямо в кожаном кресле и поглаживал его, а перед ним на стене висел портрет Бенджамина Франклина со стодолларовой купюры; клиент смотрел на него не отрываясь и видел уже не лицо на портрете, а зеленое обрамление с английскими словами о достоинстве купюры и улыбался.

— Евгения Юрьевна, — тоже улыбаясь во весь рот, сказал Барсуков, — примите, пожалуйста, у Федора Степановича.

Федор Степанович вздрогнул и потянулся к дипломату.

Глава вторая

Как только Мокрухтин покинул кабинет, Евгения встала:

— Еду на встречу с Иваном.

— Добро, — все еще довольно улыбаясь, кивнул Барсуков. — Назначаем на завтра?

— Посмотрим, — обернулась она. — Как сложится. — И вышла.

Мокрухтин спиной стоял у выхода, ему отмечали пропуск. Евгения свернула на черную лестницу и оказалась во дворе, где ожидала ее «Ока» с тонированными стеклами. Сквозь узоры чугунной решетки Евгения следила, как он направился к запасному выходу особняка шахматной федерации, выходящему своим фасадом на Гоголевский бульвар. Пока Мокрухтин не вошел в здание, она ждала в машине с включенным двигателем. И только потом медленно тронулась вслед. Выехав на бульвар, она застала его на выходе из шахматного клуба. Пройдя особняк насквозь, Мокрухтин появился перед своими охранниками, поспешно вылезшими из джипа «Чероки» навстречу хозяину.

Отметив про себя его странное поведение, Евгения тем не менее не очень удивилась. Клиенты у них бывали самые разные, бывали и такие, которые боялись собственных телохранителей; держали их больше для престижа, нежели для личной безопасности, естественно, не доверяли им, подозревая, что они подкуплены конкурентами. Что ж, подозрения не всегда беспочвенны!

Джип с трудом полз по узкой проезжей части Гоголевского бульвара, на тротуаре которого плотно стояли припаркованные машины, багажниками вылезая на дорогу. Маленькая юркая «Ока» Евгении с легкостью держалась за джипом, пропустив впереди себя еще три машины. Выехали на Пречистенку. Перед Садовым кольцом остановились на светофоре. Евгения опустила голову, чтобы ее не узнали из джипа. Загорелся зеленый. Машина с Мокрухтиным пересекла Зубовскую площадь и втянулась в ущелье Большой Пироговской. «На «Спортивную» он, что ли, едет?» — подумала Евгения. Нет, Мокрухтин свернул на Еланского. Евгения еле успела перестроиться с левого ряда на правый поворот. Все-таки мужчины в Москве джентльмены, позволили женщине проехать. Джипу-то хорошо, он никого не спрашивал, пер напролом, все от него шарахались — и не потому, что боялись, что он их помнет, нет, боялись, что они его поцарапают и покраска этого «Чероки» будет стоить столько же, сколько их машина.

С улицы Еланского, презрев все правила движения, джип бибикнул машинам, идущим навстречу, и те покорно притормозили, дав совершить ему левый поворот, хотя там была двойная сплошная линия. Евгения на своей «Оке» не знала, что и делать. Джип свернул на Второй Тружеников переулок, Евгения проехала дальше и тоже, выждав момент, сделала левый поворот. Вернулась. Джипа нигде не было. «Во дворе», — догадалась Евгения. И она начала прочесывать один двор за другим. Удача улыбнулась ей: джип стоял у подъезда старого пятиэтажного дома с лифтом, пристроенным к наружной стене. Когда она увидела машину, кабина лифта остановилась на четвертом этаже, через некоторое время пошла вниз. Из дверей подъезда показались охранники и сели в джип, который тут же уехал.

Евгения следила за ними и думала. Потом «Ока» развернулась и поехала в магазин женской одежды, который располагался на Новом Арбате. Там Евгения купила себе черное платье из жатого крепдешина и босоножки на плоской танкетке, заехала в глухой двор и переоделась прямо в машине. Голубой костюм аккуратно сложила на заднем сиденье, спрятала в пакет, который с платьем ей вручили в магазине, и тронулась в обратный путь.

«Оку» Евгения бросила во дворе за квартал от дома Мокрухтина. Прежде чем выйти, внимательно осмотрела себя в зеркале, надела черные очки, закрывавшие половину лица, оглянулась по сторонам и вылезла из машины. Пошла она не напрямик к дому Мокрухтина, а сделала зигзаг. К подъезду приблизилась с другой стороны. Вызвала лифт. На четвертом этаже вышла. Четыре двери. Какая? Какая-то звериная интуиция проснулась вдруг в ней. Так уверенно подойти к нужной двери, позвонить, спокойно подождать, когда откроют, — было такое ощущение, что это не она стоит у двери, что это не она нажала кнопку звонка, а другая женщина, та, что стоит в стороне у лифта и наблюдает за ней, как она подняла руку и звонит в дверь. Впрочем, может, это ей показалось чутьем, интуицией, а на самом деле где мог скрываться Мокрухтин, как не за стальной дверью с двумя замками и глазком в центре?

Дверь стала открываться. Евгения слышала, как щелкают запоры, потом к глазку прильнул глаз, она улыбнулась и подняла очки, хозяин узнал и открыл. В проеме стоял Мокрухтин в синем спортивном костюме, разинув от неожиданности рот. Черный ангел прилетел. Пока тот не исчез, Мокрухтин протянул руку и втянул ангела в квартиру, и Евгения краем сознания почувствовала, что та она, которая стояла у лифта, медленно двинулась вслед. Дверь закрылась. Связка ключей легла в карман спортивной куртки Мокрухтина. Левой рукой он все еще держал ее за руку. Потом резко развернул к себе, и она, улыбаясь онемевшими губами, промолвила:

— Вы сказали, я вам нравлюсь. Я пришла.

Спустя два часа она позвонила из автомата в офис. Трубку схватил Барсуков:

— Ты где?

— У Киевского. Он не приехал.

— И давно его ждешь?

— Больше часа.

— Вот гад! Это уже не первый раз. Завтра я его найду и выскажу все, что думаю. Мы были у Киевского вместе, слышишь? Вместе! А сейчас поезжай домой.

Евгения вышла из автомата и направилась к машине. На ней был все тот же голубой костюм. Теперь, после звонка Барсукову, она молила Бога, чтобы Иван не показался. Вдруг она сядет в машину, а он идет. Скорее уехать!

Но далеко уехать Евгения не смогла. Нога, которой она нажимала на газ, внезапно отнялась. Тело сотрясала дрожь. Евгения спустилась к набережной и припарковала машину к обочине. Некоторое время сидела неподвижно, не зная, что делать. Потом сознание стало проясняться. Главное — это снять стресс. В аптечке есть валокордин. В нем фенобарбитал. Евгения с трудом перегнулась через спинку кресла, зацепила чемоданчик с аптечкой, достала флакон и высосала его до половины. Постепенно ее начало отпускать, нога вновь обрела чувствительность, но тело оставалось ватным и появилась какая-то заторможенность, замедленность реакции, вялость. В таком состоянии не только вести машину, но и самостоятельно доехать на городском транспорте до дому она не сможет. Евгения с трудом выбралась из «Оки» и остановила такси.

— На Остоженку.

Весь путь она дремала. Водитель с участием поглядывал на нее, чувствуя запах валокордина, который наполнил салон. Он все хотел спросить: «Вам плохо?» — но так и не решился ее потревожить.

Дома Евгения передала свекрови ключи от машины и даже сумела сказать, что та сломалась и где она ее оставила. А сама, чувствуя непреодолимую тяжесть, пошла спать. Муж, вернувшись с работы, застал испуганную мать и спящую в спальне жену. Уже поздно вечером он пригнал машину и на цыпочках, стараясь не разбудить, лег рядом. Запах валокордина витал в комнате.

В два часа ночи из слухового окна на крышу дома 2/3 по Второму Труженикову переулку вылез Герман. Над домом висела луна. Чтобы его силуэт не был заметен, мужчина лег на железную кровлю и, стараясь не греметь, съехал до дождевого желоба. Держась за нейлоновую стропу, перебирая ногами по стене, он стал спускаться вниз. Обогнул балкон пятого этажа, а на четвертом перебросил ноги за перила и плавно опустился по стропе на пол. Балкон был пуст, и только в углу чернела табуретка. Балконная дверь открыта, шторы задернуты.

Герман вынул пистолет с глушителем, отвел занавеску. В глубине комнаты на кровати лежал Мокрухтин. Последовал еле слышный хлопок. Спящий даже не дернулся. Герман подошел вплотную, включил фонарик и обомлел: Мокрухтин скончался отнюдь не от выстрела, а от многочисленных ножевых ран, исколовших синюю от татуировок грудь. Лицо его закрывала книжка. Герман приподнял ее. Ошибки не было — Мокрухтин. Рядом нож. Кровь пропитала всю постель и лужей застыла на паркете. Герман тут же выключил фонарик и, держа оружие наготове, осторожно заглянул в соседнюю комнату. Никого. Кухня, ванная, туалет — никого. Входная дверь заперта.

В прихожей он почувствовал слабый запах духов. В голове его тут же выстроилась цепочка: голый Мокрухтин — отчаянные удары ножом в грудь — закрытое книжкой лицо — духи. Неужели женщина?

Держа в правой руке пистолет, левой он отодвинул в сторону дверцу трехстворчатого шкафа. В первом отделении висели костюмы Мокрухтина, но женских ног из-под них видно не было. Второе отделение: плащи, пальто, дубленки — и здесь ее нет. Отделение третье: коробки с обувью — пусто.

Герман вернулся в спальню. Там тоже стоял шкаф-купе, только поменьше первого, но женщина в нем поместится. Осмотр повторился. Половину шкафа занимали полки, на другой половине висели мужские сорочки, сдвинутые к боковушкам шкафа так, что видна была задняя стенка. Его руки сами собой поднялись и повторили движение: от центра резко в стороны. Вот оно что: она тоже искала тайник. Из-за этого и убила. Он осветил заднюю стенку, сдвинул сорочки сначала в одну сторону, затем в другую и, ничего не обнаружив, распределил их равномерно по перекладине, усмехнувшись про себя, что вынужден заметать следы за дамой, которая чувствовала себя не очень уютно по соседству с трупом и в панике не слишком тщательно скрыла направление поиска. Выглаженное постельное белье тоже лежало не ровной стопочкой, а лесенкой, — спешила, укладывая на место.

Герман опустил пистолет. Дама — дилетант. Профессионалу достаточно одного удара, да и наличие покойника его не смутит. Но тогда есть надежда, что тайник не найден.

А если найден? Дело за малым: искать прекрасную незнакомку по запаху духов. Он усмехнулся.

В гостиной перед телевизором стояли на ковре два массивных кресла. Герман нагнулся и посветил на ворс. Вмятины на ковре не совпадали с ножками. Кресла переворачивали. Он тоже повторил процедуру. Под днищем ничего. Как она их сдвинула с места? От отчаяния, должно быть.

Луч фонарика дополз до дивана.

«В нем, конечно, кассеты спрятать можно, — рассуждал Герман, ощупывая обивку, — но хлопотно. Если каждый раз вскрывать крепеж, следы останутся. А следов нет. Следовательно, и тайника нет».

Желтоватое пятно света переместилось к бару. Бар как бар. Ряды бутылок. Непрозрачное стекло он просветил на всякий случай. Фужеры, рюмки, бокалы. За ними зеркальная поверхность. Возможна ли двойная стенка? Герман просунул одну руку за бар, а вторую прижал к зеркалу, пробуя определить толщину. Слишком тонко для кассет.

В бар вмонтирован холодильник. Он открыл дверцу. Внутри зажегся свет. На полке — бутылка шампанского, коробка конфет, апельсины. Холодильник тут же включился, бар затрясся, зазвенели фужеры, и Герман сообразил, что она и бар сдвигала с места. Он посветил фонариком за заднюю стенку, но никаких следов тайника не обнаружил.

Аудио- видеотехнику Герман исключил сразу. У японской аппаратуры Мокрухтин с его неполным средним образованием заднюю стенку снимать не решится.

Между телевизором и музыкальным центром стояла высокая кассетница. Вверху аудиокассеты, внизу видеокассеты. Он сел на корточки и стал вынимать по одной, высвечивая надписи фонариком. Возможно ли, что кассеты с компроматом стоят на виду? Невозможно. В квартире бывают охранники и любовница.

Герман сразу понял, что у этого уголовника действительно собраны досье на многих, как только засек депутата Государственной думы Орехова входящим в квартиру любовницы Мокрухтина. Иначе зачем подкладывать под депутата собственную любовницу?

Буланова на кассетах, конечно, быть не должно, но вдруг есть какие-то другие материалы, о которых он не подозревает? Поэтому Герман и искал архив Мокрухтина.

Аудиокассеты его не интересовали: блатные песни и Высоцкий. И потом, телефоны Буланова и дома, и в банке Герман проверил — жучков нет, а значит, и прослушки нет. А вот «Элегия» Массне в карманном плеере на полке его заинтересовала, потому что никак не вписывалась в образ уголовника. Герман хмыкнул: такая мелодия — очень кстати в данный момент. «Ах, где же вы, дни весны, сладкие сны, юные грезы любви…» На помин души.

Внезапно бар затрясся. Мотор выключился и стал бить в стену. Фужеры зазвенели. Потом все стихло. В ответ из соседней квартиры кто-то забарабанил кулаком. Это было настолько неожиданно, что Герман выхватил пистолет.

«Иди в болото», — прочел он по стуку и прыснул, пряча оружие. Кто это? Сосед, наверное.

При помощи детектора пустот Герман проверил стены, пол, потолок — и ничего похожего на тайник не обнаружил. Пора было закругляться. Он вышел на балкон, сдернул с крыши стропу и смотал ее.

«Отрицательный результат — тоже результат», — думал Герман себе в утешение, открывая входную дверь. Запах духов незнакомки преследовал его, когда он спускался по лестнице, и только на улице растворился.

Евгения не почувствовала, как заснула. Боялась закрыть глаза, сопротивлялась сну, как могла, — и вдруг спит. Спит и осознает, что спит.

От напряжения она вся вспотела, ей стало жарко, душно — она стоит посреди пустыни, стоит и смотрит на бесконечные желтые пески.

Кругом пески. И выхода нет.

Пересечь пустыню она не может. Куда идти — не знает. Воды нет. Если бы хоть немного воды найти — и она бы пошла, поплелась, поползла. Все равно куда. Только бы уйти отсюда. Глаза режет от яркого света, они начинают слезиться, вот она уже ничего не видит, и ее тело медленно оседает на горячий песок. Последнее, что промелькнуло в сознании, — конец.

Вдруг ее тело вздрогнуло, покрылось мелкими мурашками, и Евгения почувствовала, что упала не на раскаленный песок, а в бегущий поток прохладной воды.

Спасена.

Она открывает глаза и видит, что река несет ее опять к пустыне. И она — это не она, а сама река, пробующая преодолеть преграды из барханов, и воды в ней остается все меньше и меньше, она лишь мечется в песках и только впитывается в них. И она понимает, что ей не перебраться через пустыню привычным способом — либо исчезнешь, либо превратишься в застойное болото.

Тут по воде пошла легкая рябь, прошелестел ветерок, словно погладил ее.

— Дай мне перенести тебя. За пустыней ты прольешься дождем и снова станешь рекой.

— Господи! — взмолилась она. — Но как же я смогу остаться той же самой, какой была до этого?

— Ни в том, ни в другом случае ты не сможешь остаться такой же: если сделаешь — изменишься, не сделаешь — тоже изменишься. В первом случае — будешь жить, во втором — нет. И себя сегодняшнюю ты только потому принимаешь за самое себя, что не знаешь, какая часть в тебе является существенной. Ты не знаешь, что в себе самой боишься потерять.

В знойном мареве пустыни перед Евгенией неясно проявилось чье-то лицо, да и не лицо вовсе, а какой-то звериный оскал. Но она узнала его.

Евгения заметалась в постели, ее начал бить озноб.

«Смотри наверх!» — приказала она себе.

Высокое голубое небо. Совершенно чистое. Прозрачное. Ни облачка.

Ее обняли ласковые руки матери, подхватили, подняли и понесли ввысь. А потом умчали далеко-далеко и бережно опустили.

И пошел дождь…

Евгения проснулась совершенно здоровой.

— Что с тобой случилось? — спросил Михаил за завтраком.

Она вынула из тостера подрумяненный кусочек хлеба и спокойно стала намазывать его маслом. Масло таяло, впитываясь в ноздреватую поверхность. Сверху прижала пластинку сыра.

— Я поняла, — задумчиво сказала Евгения, глядя перед собой на Крымский мост, — что путь, по которому должен следовать поток жизни, записан на песке.

— Устала? — предположил Михаил.

— Устала, — тут же согласилась она.

— А с машиной что? Почему ты ее бросила? Я ее спокойно завел. Двигатель работал как часы.

— Мне кажется, опять бензонасос, — соврала Евгения. — Машина остыла — и ты завел. Я тебе говорила — надо английский бензонасос поставить. А с этим так и буду мучиться. Хорошо еще в центре. А если где-нибудь за городом?

— Ты и за город ездишь? — усмехнулся муж. — Ну мать, ты гулена.

— Будешь гуленой, когда у тебя главный бухгалтер в Мытищах живет.

Позавтракали, поцеловались и разошлись. До вечера.

Евгения ехала на встречу с Иваном. В отличие от Барсукова неудовольствия по отношению к нему она не испытывала, хоть он уже дважды ее подводил. Что касается последнего раза, она Ивана мысленно даже благодарила за то, что он не появился.

Место встречи назначал всегда он. В одном и том же месте они не встречались. Сегодня Иван предложил метро «Тургеневская». Евгения приехала раньше условленного часа и, как обычно, ждала на улице. Ходила между киосков, листала журналы, копалась на книжных лотках в старой рухляди, вытащенной с антресолей и чердаков. Иногда попадались настоящие раритеты. Например, зимой на таком же вот раскладном столике среди рваных корешков она обнаружила первое издание «Похождения Хаджы Бабы из Исфагана» Джеймса Мориера, книгу середины прошлого века, а продавец не представлял, чем обладает, купила задаром; надоело блуждать — полакомилась мороженым.

Возможно, Иван уже приехал, но не показывается. Евгения не сомневалась, что приезжает он на машине, но она ее никогда не видела. Наверное, оставлял где-нибудь поблизости и своим ходом направлялся к месту встречи. Подходил не сразу. Однажды она краешком глаза засекла его. С тех пор ее любимой игрой было обнаружить и следить, пока он наблюдает за ней.

Иван стоял у киоска и выбирал цветы. Купил букетик для «бедной девушки» — хоть и в целях конспирации, но все равно приятно! — и направился к ней.

— Здравствуйте, Евгения. — Иван протянул ей три гвоздики. — Я извиняюсь за прошлый раз.

— Вообще я люблю фиалки, но тем не менее спасибо. — Евгения улыбнулась и вдруг поцеловала его в щеку.

Иван отпрянул от неожиданности и уставился на нее, как крокодил на зазевавшуюся антилопу гну у водопоя в Африке. Впрочем, про крокодила — это неверно. Ничего зеленого, ничего противного, скорее наоборот.

— Мы же на свидание пришли, — пояснила Евгения, — и за нами ведется наблюдение. — Она глазами показала на пожилую супружескую чету, шествующую им навстречу.

Иван улыбнулся в ответ на шалость. Улыбающимся она видела его впервые за те пять лет, что знала. Он всегда был собран, подтянут и настороже. И если он купил ей цветы, то означать это могло лишь то, что так делают большинство мужчин, встречающихся с женщиной, — выделяться он не намеревался.

Евгения смотрела на правильные, но жесткие черты лица мужчины и понимала: «крыша» у них вполне приличная. Какая конкретно? — уточнять не хотела, но то, что не бандитская, определенно.

— Я предлагаю пройтись, — произнес Иван.

Евгения взяла его под руку и поймала второй раз недоумение во взгляде. Она вела себя необычно, раскованно, не так, как всегда, и он терялся в догадках почему. А она чувствовала необыкновенную легкость: груз, давивший ее все эти годы, свалился, и Евгения наслаждалась свободой, не той, что даруется в конституции, а той, что бывает в душе человека.

На Сретенском бульваре они зашли в летнее кафе. Иван галантно отодвинул пластмассовый стул для Евгении, и она еще раз подумала: конечно, не бандит, может, бывший фээсбэшник из спецподразделения типа «Альфа», «Бета», «Гамма»… И снова улыбнулась.

Дальше пошли вещи просто невозможные. Иван тоже стал вести себя неадекватно: подозвал официанта и заказал кофе и мороженое, предварительно осведомившись, какое Евгения любит. Поинтересовался даже насчет шампанского.

Они пили кофе, и впервые за пять лет Иван никуда не спешил. Евгении было любопытно, с чем это связано. С его работой или с ней?

Мороженое он поглощал с видимым удовольствием, облизывая губы, а когда кончилось, заказал еще: и себе и Евгении.

— Итак, на чем мы остановились? — спросил он и с сожалением покосился на пустую розетку, а Евгения засмеялась. В душе он, оказывается, еще ребенок. Так ее Сашка ест мороженое. — Хорошо, но мало, — подтвердил он. — Какие у вас проблемы?

— Деньги не возвращают за проданные лекарства.

Иван понимающе кивнул, а Евгения вытащила из папки листок, карандаш и начертила большой квадрат.

— Электромеханический завод на Преображенке. Вот ворота. За воротами будка охранников. Когда машина подходит к воротам, охранник выходит из будки и высовывается в дверь. В принципе в этот момент его можно дезавуировать.

Слева от ворот Евгения изобразила какой-то выступ:

— Здесь контрфорс. Если за ним спрятаться, охранник вас не увидит.

— Еще охрана? — Иван включился и теперь говорил, как стрелял: резко, отрывисто, сухо.

— Есть, но немного. На много у завода денег нет. Охранники у фармацевтического склада, у конторы фирмы и у здания заводоуправления. Но они вообще ничего не видят. Сидят внутри. Здание заводоуправления выходит к воротам глухой стеной. — Она нарисовала. — Фармацевтический склад сразу за воротами по левую руку. — На бумаге появился длинный прямоугольник. — Кирпичное здание, одноэтажка, вам главное сразу в него проникнуть. Внутри есть охранник, семь грузчиков и завскладом.

— Телефоны?

Еще выстрел. Евгения удивлялась резкости и раньше, но Сравнила с выстрелами только сейчас.

— Здесь вот, — показала она, — справа перед зданием фармацевтической конторы телефонный стояк в виде железного шкафа. Достаточно его вырубить — и весь завод без связи. На первом этаже конторы ничего серьезного: бухгалтерия, одни женщины. Нас интересует второй этаж, где сидит генеральный директор.

— Сейф?

Как это странно, когда говорят люди определенной профессии. Все отражается в их языке.

— В кабинете генерального директора. — На схеме Евгения пометила крестиком его комнату.

— Ключи?

Евгения улыбнулась. Похоже на контрольный выстрел в затылок.

— У него с собой.

Иван почувствовал улыбку и поднял лицо от схемы на Евгению. Она смотрела прямо ему в глаза и поражалась, что не может определить их цвет. Силясь вспомнить этот цвет, она вдруг отчетливо осознала бесперспективность самой попытки. Если бы ее начали пытать, и тогда она бы клялась: «Не знаю!» Цвет неопределенный. Да цвета просто нет. Его глаза имеют только выражение, а цветовая гамма то ли отсутствует, то ли не запоминается. Но вот словосочетание «глаза говорят» точно соответствует Ивану. Евгения прочитала в них вопрос и ответила на него:

— По своим психофизическим характеристикам сопротивления он не окажет.

Иван уловил издевку и хмыкнул:

— Удобное время?

Ну, это уже автоматная очередь. И Евгения засмеялась:

— Лучше после обеда, часика в три. У них в это время сиеста.

Иван достал зажигалку, поджег листок со схемой и, когда бумага догорела, бросил ее на землю, наступил ботинком и стал растирать в прах. Впервые Евгения увидела подобный фокус именно у Ивана и взяла на вооружение. Если он так делает, значит, в этом есть смысл, может быть ей до конца не понятный. Но вот другие зрители, по-видимому, наблюдали странные манипуляции впервые. Двое мужчин за соседним столиком смотрели не отрываясь. А Евгения следила за ними, силясь представить, какое впечатление она и Иван производят на окружающих. Странное, должно быть. Иван закончил утюжить асфальт и взглянул на Евгению. Склонив голову набок, она, улыбаясь, смотрела на него, но голова ее была повернута в сторону тех двух мужчин.

Иван не повернулся, бровью не повел, лишь едва заметно скосил глаза туда же. Один быстрый взгляд — и ситуация оценена. Голова начала медленно поворачиваться. Евгения, конечно, видела знаменитую статую дискобола работы Праксителя. Запоминается даже на картинке в книжке. Но это было что-то! По мере того как голова Ивана поворачивалась, на шее его последовательно выступали одна продольная мышца за другой, натягиваясь как стальные канаты. И когда голова развернулась, Евгения подумала, что сейчас последует бросок.

Но бросок не последовал. Просто двое мужчин поспешно опустили головы и отвернулись.

— А теперь объясните мне, что с вами происходит?

Ну, это уже артобстрел!

Но Евгения лишь покачала головой, и Иван понял, что к нему, к сожалению, это никакого отношения не имеет.

В неприметном переулке на Преображенке, где, кроме заборов и ангаров, ничего не было, у железных ворот электромеханического завода остановился крытый грузовик, перегородив собою выезд. Трое в легких камуфляжных костюмах и с масками на лицах выпрыгнули из кузова и спрятались за каменным выступом сбоку от ворот. Из кабины вывалился Малинин Владимир Дмитриевич, или просто Малиныч, и побежал через улицу к белой «Волге» метрах в ста от проходной. Как только дверца машины закрылась за ним, грузовик забибикал, привлекая внимание.

Ворота приоткрылись, из щели высунулся охранник посмотреть — чего надо? Охранника схватил здоровенный тип в камуфляже и выдернул на улицу. Двое других юркнули на территорию завода.

В будке второй охранник смотрел телевизор и потягивал сигарету. Футбольный матч поглотил все его внимание. Как в конурке появились двое, он не заметил. Один выбил из-под него стул, а второй ладонью шлепнул по спине. И охранник готов! Не убит, не избит, а повержен на пол. Ему даже больно не было. Поэтому он заинтересовался, в чем дело. Попытался поднять голову от линолеума, в который его носом ткнули. Не тут-то было. Последовала команда:

— Лежать!

Краешком глаза он успел углядеть черную маску с прорезями для глаз и успокоился. Раз не убили, а только «погладили», то завод здесь ни при чем, во всем виновата коммерческая фирма, арендующая у них складские помещения под фармацевтические препараты. Наверное, это либо ОБЭП, либо РУБОП, либо налоговая полиция, значит — ОМОН или СОБР. Но лежать лучше тихо.

Один из «чертей» нажал кнопку, словно знал, где и что находится, и ворота завода открылись, пропуская грузовик, а за ним и белую «Волгу». Опять нажал кнопочку — ворота закрылись. Из кузова грузовика вывалилась на брусчатку заводского двора вся приехавшая братия — человек двадцать. Все в характерном обмундировании, лица черные, с автоматами наперевес.

Работяги, высыпавшие из цехов, где раньше делали электромоторы, видели, как один из омоновцев открыл железный шкаф — телефонный распределитель и стал тесаком рвать провода. Завод оглох. Но никто не протестовал, рабочие стояли, засунув руки в карманы спецовок, а на их лицах блуждала злорадная усмешка: так им и надо, проклятым фирмачам! Это все дирекция: терпите, терпите, они деньги большие за аренду платят, детсад на них содержим, зарплату вам из них отстегиваем. А по-нашему: просто кладут себе в карман. Вот и хорошо, что милиция их наконец накрыла.

Распахнулись и дверцы «Волги». Малиныч с частью «негров» ринулся к складу.

— Все к стене! — заорала одна из масок.

Подвыпившие грузчики отреагировали не сразу. Пока до них дошло, что кто-то что-то там говорит, пока сообразили, что не говорят, а приказывают, пока развернулись да пока увидели, — первые двое уже обнюхивали побелку на кирпичной стене еще дореволюционной постройки. Характерная поза — лицом к стене, руки за голову, ноги врозь — показалась остальным обидной. Они зароптали. Но стоило одному из «негров» поднять автомат, как очередная команда: «К стене!» — была выполнена мгновенно.

Из каморки в самом конце склада появился заведующий. Еще довольно молодой человек, но уже обрюзгший, он семенил на подгибающихся ногах, смешно приплясывая на ходу. Черные маски дожидались его, не двигаясь с места. При приближении к ним молодой человек издал стон и согнулся в спине, как будто ему дали под дых. Приступ радикулита происходит не только от простуды или физической нагрузки, но и от страха, что будут бить.

К нему подбежал Малиныч, которого он узнал, и объяснил, что от заведующего требуется.

— Дорогой товарищ, ты не сопротивляйся, — Владимир Дмитриевич как бы даже извинялся за неудобство, причиненное человеку, — а подпиши, — и протянул заведующему накладные, на которых было написано, что компания «Экотранс» поставила компании «Неофарм» пенициллин в количестве пятидесяти миллионов флаконов по цене пятьдесят копеек за штуку. — Вы ведь их продали?

Завскладом согласно закивал: продали — и показал глазами на притихших покупателей.

И правда, на скамеечках вокруг дощатого стола, за которым в обеденное время рабочие играют в домино, живописно застыли от ужаса женщины в цветастых платьях и тюбетейках. Этакий «Завтрак на траве» кисти Мане. У ног их стояли огромные баулы, набитые всевозможными лекарствами. Весь пенициллин скупили, конечно, не эти, слишком большой объем, на себе не увезешь, но тоже из Узбекистана. Там лекарств нет никаких, в ход идет все — от просроченных препаратов до местного средства под названием «план», или анаша. Без антибиотиков в Средней Азии сейчас не обойтись. Там в связи с демократией начался зажигательный танец туберкулезных палочек, шабаш бледной спирохеты и прочей разной нечисти, а лечить эту вакханалию оказалось нечем. Импортные лекарства дороги. Что делать? Дешевое лекарство покупать. И едут в Москву за пенициллином оптовички. Не мужчины-узбеки, а женщины. Мужи дома сидят, чай пьют, беседы ведут о мироздании. Женщины же существа бесправные, дал ей в руки сумку, денег со всей махалля собрал и показал направление. Вот и едут они в Россию.

Стоило головам в черных масках повернуться в сторону узбечек, как те залопотали на своем языке что-то очень жалостливое.

— Не выть! — гаркнула маска, и женщины враз затихли.

На накладной завскладом собственноручно написал, что товар, указанный в документе, продан в полном объеме и на сумму, проставленную внизу. Расписался, штемпелечком свою фамилию оттиснул и протянул Малинычу.

— Число, — вернул накладную бдительный Малиныч. — Когда была продана последняя партия.

Завскладом поспешно проставил и число. Выходило — месяц назад.

— Я могу идти?

— Стоять! — рявкнул «негр».

— Не могу. Радикулит не позволяет.

От радости, что бумажка подписана, Малиныч подставил заведующему под седалище стул и кинулся в административный корпус.

В то время как Малиныч возился с завскладом, Барсуков и Евгения в сопровождении «чертей» двигались к двухэтажному зданию офиса.

Растекаясь по первому этажу, врываясь в комнаты, «черти» кричали:

— Всем сидеть! — и испуганные женщины бросали свои компьютеры и замирали, как наказанные дети. Когда тяжелые кованые ботинки застучали по деревянной лестнице на второй этаж, над их головами, как тараканы, забегало руководство. Один попытался звонить по мобильному телефону — и получил с размаху удар прикладом автомата. Телефон отлетел в одну сторону, а любитель поговорить — в другую.

В кабинет директора вслед за бугаями в камуфляже вошли Барсуков и Евгения. Лицо руководителя фармацевтической фирмы напоминало цветом грязный снег — явление удивительное в мае. Он так и остался сидеть за столом. Сил встать у него не было.

Присели и Барсуков с Евгенией — на стулья у стола.

— Здравствуйте, милый вы мой Александр Петрович! — стал кланяться Барсуков. — Как мы рады вас видеть в добром здравии! Не иначе как наш пенициллин помог. Инъекции в задницу делали?

За спиной Евгении возник Малиныч и протянул ей накладные.

— Не хотите ли вы, — пел Барсуков директору, — достать ваши накладные на пенициллин и сверить их с нашими? Нет ли каких разночтений? Евгения Юрьевна, помогите директору.

Евгения встала и подошла к шкафу. Дверцы были закрыты на ключ. Она оглянулась на одного из бугаев, и тот в мгновение ока обыскал карманы директора. Ключи были в связке.

— Какой? — прорычал бугай.

Директор дрожащим пальцем показал, Евгения открыла шкаф. В рядах корешков она безошибочно нашла нужный. Они не держали подобную документацию в папках с названием фирм, с которыми работали, ибо бумаги после окончания сделки подлежали уничтожению.

— Вот его экземпляр. — Евгения положила на полированный стол перед Барсуковым папку. — А вот наш. — И рядом появилась накладная, только что подписанная завскладом.

Из внутреннего кармана пиджака Барсуков неторопливо достал очки, водрузил их на кончик носа и зацокал языком:

— Ай-я-яй! Нехорошо. Целый месяц прошел после последней инъекции. Пенициллин уже должен рассосаться! А у вас все еще на ягодицах шишки. Совсем вы себя, Александр Петрович, не бережете.

На столе у директора стоял калькулятор. Барсуков бесцеремонно развернул его к себе.

— Итак, что мы имеем? Пятьдесят миллионов флаконов по цене пятьдесят копеек. Заметьте: цена бросовая. А что получилось? О! Двадцать пять миллионов рублей. Это уже кое-что. Но позвольте! — вдруг спохватился он, разыграв испуг. — Двадцать пять миллионов было месяц назад. А сейчас на дворе цветущий май. Чувствуете, как пахнет в воздухе зеленью? Посмотрим, насколько она распустилась за последний месяц? Евгения Юрьевна, — всем своим массивным корпусом он повернулся к женщине, — какой у нас процент штрафа по договору?

— Одна десятая процента за день просрочки.

— И здесь одна десятая процента, — взглянув на бумагу, как бы удивился Барсуков. И опять защелкал на калькуляторе. — Что у нас в результате? Двадцать пять тысяч рублей за один день просрочки. А за тридцать? Аж семьсот пятьдесят тысяч! Ладно уж, моральный ущерб мы учитывать не будем. Итак, двадцать пять миллионов семьсот пятьдесят тысяч. Отдай, Александр Петрович, и не греши!

И Барсуков откинулся на спинку стула, не сводя своих серых нахальных глаз с директора.

— Ключ! — прорычал бугай.

Директор снял с себя ключ. Он висел у него на шее вместо крестика.

— Значит, в доллары веруете, Александр Петрович, — покачал головой Барсуков. — Заметьте, Евгения Юрьевна, как низко пал моральный облик нашего народа. Раньше верили в коммунизм, еще раньше — в Бога, а сейчас верят в ключи от зеленого рая. Наивные люди! Ведь их там никто не ждет. Все места давно уже заняты. А они в тщетной надежде цепляются ручками за белое облачко, пытаясь на нем удержаться. А их пинком — раз! — и полетели! И — шмяк о русскую грешную землю! Бо-о-ольно! — юродствовал Барсуков.

Евгения брезгливо смотрела на расстегнутый ворот рубашки директора с капельками пота на волосах и влажный от тела ключ с цепочкой. Ей не хотелось прикасаться к нему руками. Выручил ее Малиныч, который страсть как любил считать деньги — не важно, свои или чужие. Жилистой лапкой он цапнул теплый ключик и стал возиться с сейфом. Распахнул. Пачками лежали доллары, пачками и родные «деревянные». Естественно, Малиныч набросился на доллары, стал сортировать их по стопочкам. Вытянув шеи, все смотрели, как он священнодействовал. Франклин — к Франклину, Грант — к Гранту, потом пошли Джексоны, Гамильтоны, Линкольны и совсем уже незначительные Джефферсоны и Вашингтоны. В кабинете стояла гнетущая тишина, слышался только шелест купюр и царапанье по столу, как будто в комнате скреблась гигантская мышь. Мышь подняла голову и человеческим голосом произнесла:

— Не хватает.

— Ну, мы не гордые, — сказал Барсуков, — возьмем и рублями.

Российские деньги лежали в банковских упаковках, но Малиныч не верил даже Госбанку. Он разрывал упаковки, переламывал их пополам и быстро-быстро перебирал купюры пальцами. Барсуков смотрел на него с восхищением:

— Ну, Малиныч, ты профессионал! И зачем люди выдумали счетчик купюр? Я буду сдавать тебя в аренду.

— Вот наша доля, — сгреб к себе деньги Владимир Дмитриевич.

Барсуков поднялся.

— Ну что ж, — сказал он, — ложь их в кошелку. У вас есть к нам какие-нибудь претензии? — обратился он к директору. — Если есть, прошу только в письменном виде. Зарегистрируйте внизу в канцелярии, а мы в порядке очередности их рассмотрим.

Евгения взяла пепельницу, стоящую на столе, попросила у Малиныча зажигалку и подожгла накладные и договор. Держа их на весу и поворачивая так, чтобы пламя съело бумаги целиком, она дождалась, когда они сгорели. Потом в пепельнице растолкла золу.

— Теперь в бухгалтерию.

В соседней комнате главный бухгалтер, держась за сердце, уступила ей компьютер. Сеть позволяла Евгении уничтожить все следы сделки на всех компьютерах фирмы «Неофарм».

— На склад, — поднялась Евгения.

На складе та же мизансцена, какой мы ее оставили. Грузчики стоят лицом к стене и поплевывают, узбечки с тоской вспоминают родной махалля, завскладом сидит на стуле и держится за поясницу. Поведя дулом автомата, «негр» приказывает ему встать.

— Карточки складского учета, — требует Евгения.

— А у нас их нет, — пугается завскладом.

— Давайте что есть.

В конурке под лестницей Евгения обнаруживает канцелярские книги с записями о поступлении пенициллина и вырывает листы.

— Все. Можно ехать, — поворачивается она к молча стоящему Барсукову.

И кортеж покидает завод. Отъехав от Преображенки с километр, белая «Волга» впереди крытого грузовика останавливается. Малиныч выскакивает из легковушки и залезает в кузов, где на скамейках рядами, как оловянные солдатики, пристроив автоматы между ног, сидят чернолицые бойцы. Он отдает пакет старшему:

— Молодцы, хорошо поработали.

Тот кивает.

Грузовик, обогнув припаркованную «Волгу», уезжает, а Барсуков связывается по мобильному телефону с генералом от МЧП:

— Мы едем!

Мы едем, едем, едем в далекие края,

Веселые соседи, счастливые друзья! —

поет Барсуков во все горло. На светофоре они останавливаются. Май, тепло, окна машины открыты, и прохожие с улыбкой оборачиваются на белую «Волгу», в которой ликуют трое.

— Ну-с, господа, сегодня у нас ресторан! Сейчас отстегнем старому хрычу его долю, и гуляй, Вася, — в Пекин! Жень, как? Ласточкины гнезда пробовала когда-нибудь?

Евгения качает головой:

— Я сегодня не могу. Меня дома ждут.

— Ну, тогда мы с Малинычем в азербайджанское постпредство, пардон, в посольство завалимся.

Набирает номер по мобильному:

— Хелло, рестронт? Гив ми плиз мистер Октай! Октайчик, ты? Я тебя не узнал! Богатым будешь. Самолет из Баку пришел? Что привезли? Бараньи яйца? Осетрина тоже есть? Тогда весь самолет на наш стол. Зеленью посыпь, наршарабом облей, будем кушать его с хвоста. Часа через три мы у тебя. Давай!

Малиныч поворачивает от руля свое вытянутое к носу лицо и ощеривается, открыв шефу желтые прокуренные зубы. Усы у него шевелятся. Евгения с отвращением думает, что он и вправду похож на мышь. И цвет впалых щек серый, землистый. В Барсукове прогрыз дырку и в ней живет.

— Приехал Хрущев в Баку, — рассказывает Барсуков. — Белый царь, а с ним еще человек сто челяди. Подают Хрущеву бараньи яйца. «Попробуйте, Никита Сергеевич, это наш деликатес». Никита попробовал — вкусно. Посмотрел на министров своих — перед теми только плов. «Им тоже яйца дайте, чего они одну кашу едят?»

Малиныч захохотал так, что «Волга» чуть не запрыгала по асфальту. Евгения из вежливости поинтересовалась:

— Откуда вы знаете?

— Октайчик рассказал. Он не только Хрущева кормил, его Брежнев на бракосочетание дочери приглашал. Вот какие люди будут нас сегодня потчевать.

Машина с Волоколамского шоссе делает левый поворот и останавливается у стеклянного здания. За ним фармацевтический склад Министерства чрезвычайных происшествий. Там и обитает ныне бывший генерал от инфантерии Шишов Владимир Сергеевич. Славный боевой генерал прошел огонь, воду и медные трубы на учебных полигонах дальних гарнизонов, вышел в отставку и пристроился в МЧП. Вот когда звание пригодилось. Поднимает трубку и говорит:

— Генерал Шишов у аппарата.

Как, звучит? И разговаривают с ним уже совсем другим тоном. Просят.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич, — говорит Барсуков, входя и слегка кланяясь. Едва-едва, но проскальзывают в нем интонации от предыдущего эпизода, когда изымал он денежки. Но, конечно, сдержан и даже чуть подобострастен. Театр одного актера. Всего в нем намешано, но понемногу, чтобы не переиграть. Разница все же есть, здесь он просит, а там требовал. Хотя оба, конечно, жулики.

— Вот видите, как все хорошо обернулось! — поет Барсуков. — Мы говорили с вами о конце недели, а я решил вас сегодня порадовать.

На столе у генерала Шишова оказывается пластиковый пакет с «деревянными». Генерал встает из-за стола, вынимает из кармана ключ и идет к двери — щелк, щелк! — и опять к столу. А Барсуков вытряхивает из пакета содержимое:

— Как мы с вами и договаривались.

Генерал садится в кресло и толстыми пальцами начинает перебирать купюры. Руки не слушаются, суставы не гнутся, со счета он поминутно сбивается и начинает снова. Это тебе не учебный полигон, понимаешь, где попал не попал, все сойдет, где условный противник все выдержит. Тут денежки не условные, поэтому и ошибиться никак нельзя, надо точно в яблочко. Генерал бубнит и по тысяче раскладывает на столе. Барсуков смотрит и удивляется: чего считать-то, купюры пятисотрублевые. Двадцать вместе сложил, вот тебе и десять тысяч. Десять раз по десять — вот тебе и твоя доля.

А Евгения в это время занимается с Толстолобиком. Завотделом реализации деньги сосчитал в момент. В момент они и исчезли. Куда — неизвестно. Толстолобик поднял на Евгению улыбающееся довольное лицо.

— Ну что? — спросил он, потирая руки. — Другими бумажками займемся?

Евгения протянула ему документы на пенициллин. Процедура сожжения бумаг повторилась, только на этот раз в фаянсовой урне для окурков, где пепла было и без того достаточно. На компьютере Толстолобик нашел файл «пенициллин» и тоже уничтожил. Достал заготовленный бланк на списание просроченного лекарства и размашисто подписал документ. Поднял телефонную трубочку:

— Товарищ генерал, это Толстолобик. Можно к вам на подпись? Иду.

Когда Евгения вошла к генералу, тот сидел потный и красный, но денег на столе уже не было. Улыбающийся Барсуков развалился в кресле. Без лишних слов, не глядя, Шишов подмахнул бумажку, и в сознании участников акции лекарства мгновенно были уничтожены в огне за складами МЧП.

Барсуков засопел:

— Владимир Сергеевич, мы пойдем обсудим наши следующие негоции, но чтобы, конечно, они не противоречили дальнейшим видам России.

Генерал ничего не понял, но согласно кивнул: «Толстолобик мужик ушлый, нашего не упустит. Нехай обсуждает идет».

Втроем они возвратились в кабинет завотделом.

— Семен Семенович, что у вас есть хорошенького?

— Канамицина сульфат. Ампулы по 0,5 грамма.

— А это что такое? — поинтересовался Барсуков.

— Хронические формы туберкулеза лечит. Сроки его на излете, но он японский.

Барсуков сидел неподвижно и соображал. Вдруг спросил:

— А когда истекает срок?

— В августе.

— А по сколько уступите?

Толстолобик боялся, что он с ходу откажется. Слишком уж долго думает. Как бы не пришлось действительно сжигать. И тогда ни себе ни людям.

— Упаковка стоит сто рублей, а я уступлю вам за тридцать, — промямлил он. — Пойдет?

— Евгения Юрьевна, что вы об этом думаете? — спросил Барсуков.

— Упаковочку покажите, — попросила Евгения.

На столе появилась красивая пластмассовая коробка в виде «дипломатика».

— Умеют, сволочи, делать. Приятно вещь в руки взять, — сказал Барсуков, протягивая руку к столу. И открыл «дипломатик». Внутри двадцать ампул. Резачок, как положено, и инструкция на японском, английском и русском.

— Евгения Юрьевна, я свои очки забыл, — соврал Барсуков, — прочтите, пожалуйста, нам.

Евгения тут же сообразила, чего хочет от нее шеф. Чтобы она прикинула приблизительные объемы.

— По 0,5 грамма два раза в день в мышцу в течение первого месяца с перерывом каждый седьмой день. Затем по одному грамму два раза в день каждый третий день на протяжении одного — трех месяцев.

Итого — лечение минимум два месяца. Про разведение препарата дистиллированной водой, физиологическим раствором и новокаином она читать не стала. Это не имело никакого значения. Она быстро прикинула в уме. Один месяц 48 ампул по 0,5, следующий месяц — десять по грамму дважды — 40 ампул по 0,5, и это, как минимум, 88 ампул на человека. В нашей стране в местах заключения находится около одного миллиона человек. По статистике каждый десятый болен туберкулезом. Значит, нужно восемь миллионов восемьсот тысяч ампул. А скорее — в два раза больше. И Евгения тут же спросила:

— А сколько у вас в наличии?

Толстолобик глянул в компьютер:

— Девятьсот тысяч упаковок. Восемнадцать миллионов ампул.

Евгения выразительно посмотрела на Барсукова. Они работали уже не первый год вместе, и шеф понял: надо брать, и брать надо все.

— А если мы возьмем у вас триста тысяч упаковок? — спросил Барсуков. — Вы нам снизите цену?

Глаза Толстолобика загорелись, как костер на пустыре за МЧП, и тут же погасли. Надо соглашаться, а то вообще все сгорит.

— Отдам за двадцать пять.

— Ну, это много.

— А что я буду делать с остальными? — заскулил Толстолобик.

«Сжигать», — подумал про себя Барсуков, а вслух сказал:

— А если возьмем половину? Уступите?

— До двадцати.

Евгения с Барсуковым переглянулись.

— Видите ли, в чем дело, Семен Семенович. — Евгения положила на стол кошелку с частью долларов, которые они вынесли с фирмы «Неофарм». — У нас в наличии есть как раз сумма, за которую мы согласны взять всю партию канамицина, но по десять.

Толстолобик смотрел то на Евгению, то на Барсукова, то на грязную кошелку, из которой торчали доллары, и ему стало трудно дышать: «Неужели это все можно сейчас поиметь? Вот сволочи! Куда же они хотят этот канамицин сбыть? Вот бы узнать куда? Если берут за наличку, значит, минимум сто процентов сверху получат. Какой сто? Нет, двести! Тысячу сверху получат! Ведь продадут по нашей закупочной цене! Советоваться с инфантерией или нет? А хрен с ним, все равно ничего не понимает. Я ему доллары покажу — он зайдется».

Барсуков видел, что делается с Толстолобиком. Он трепещет на льду, бьет хвостом и хватает ртом воздух. Ай да Евгения, ай да молодец! Как она мигом сообразила, как его за жабры взять! И подсказывать не надо, и отмывать не надо!

— Ну как, вы согласны? — безмятежно спросил Барсуков.

И Толстолобик сломался. Закивал. Слов у него не было.

— Тогда — за дело, — сказал Барсуков. — Евгения Юрьевна, пригласите сюда Владимира Дмитриевича.

Малиныч прибежал. Он был незаменим, если требовалось срочно достать машину, уломать грузчиков, посчитать, погрузить, отправить, разгрузить, спрятать. То, что с трудом удалось бы целому штату сотрудников МЧП, сделал один Малиныч. Мгновенно он слетал на Волоколамское шоссе, перехватил за узду фуру и пригнал к МЧП; ровно через десять минут машина стояла под крышей склада, а вокруг бегал Толстолобик и хватал пьяных грузчиков за спецовки, а те отбивались, кивая на стенные часы — конец, мол, рабочего дня!

Малиныч подошел к делу с другой стороны. Открыл багажник «Волги» и пальцем поманил бригадира. Тот нехотя подошел, глянул — и вцепился ему в грудки:

— Стой, мужик! Мы сейчас! Сейчас все сделаем!

Малиныч вырвался и выразительно показал на наручные часы:

— Чтоб мигом!

А тот уже бежал собирать бригаду. Минута — и погрузка началась. Да как организованно! Как бережно передавали они коробки один другому, как аккуратно складывали рядочками, а Малиныч только покрикивал:

— Не так кладешь! Ровней, ровней! Мне считать надо!

И грузчики беспрекословно подчинялись, опасливо косясь на злого мужика, размахивающего руками.

Барсуков и Евгения наблюдали со стороны.

— Вот заметьте, Евгения Юрьевна, — философствовал Барсуков. — Кто я есть? Помните роман Чернышевского «Что делать?» Как там писатель говорит о Рахметове? Их мало, но они как теин в чаю, они как двигатели двигателей, они как соль соли земли. Или что-то в этом роде. Что бы стало с этим канамицином без нас? В августе его бы сожгли. И дело ведь отнюдь не в Толстолобике. Толстолобик тоже человек, и ничто человеческое ему не чуждо. И любимый цвет его — зеленый, а не красный, как у Маркса.

Евгения взглянула на него насмешливо, но Барсукову показалось, что улыбка была поощрительной.

— Но Толстолобик, — продолжал разглагольствовать шеф, — рыбка государственная, а нашему государству нет никакого дела до заключенных, каждый десятый из которых болен туберкулезом. Вот вы, Евгения Юрьевна, сразу об этом подумали, а правительство додуматься до таких простых вещей не в состоянии. МЧП ведь организация тоже государственная, как и вся пенитенциарная система. Вот где с людьми случаются чрезвычайные происшествия! И этих людей сто тысяч! Перевези эти лекарства в колонию, чтобы они не пропали, вколи канамицин туберкулезникам. Вот тебе сотни тысяч спасенных россиян.

Малиныч в это время дирижировал оркестром грузчиков. Правая рука его взлетела вверх. Стоп! Тут же подбежал Толстолобик, заглянул в кузов — в чем дело? Грузчики натягивают сетку, чтобы коробки не болтались при езде. Опять взмах рукой — и погрузка продолжилась. Бережлив Малиныч, бережлив.

— Вот что значит — свое, — заметил Барсуков. — Да! На чем я остановился? На Министерстве чрезвычайных происшествий. Так вот, МЧП у нас вытащит одного из развалин, и телевидение, захлебываясь, кричит об этом на всех углах. Подвиг они совершили, подвиг! Подвиг должен быть незаметен, анонимен, как у нас с вами. Скольких несчастных мы спасем? Вы задумывались? Представьте, больной с открытой формой туберкулеза вышел на волю. Скольких людей он заразит? Пятьдесят! И вот вам уже не сто тысяч, а миллионы спасенных нами жизней. Какое там МЧП! Такое МЧП и не снились.

Но тише, подходит Толстолобик в тщетной надежде услышать, куда пойдет груз.

— Подходите, Семен Семенович, присоединяйтесь к нашей беседе. Мы тут как раз с Евгенией Юрьевной говорили, в какой замечательной организации вы работаете. Скольким людям вы спасли жизнь!

— Да, — согласился Толстолобик. — Вот недавно мы готовили самолет в Турцию. Там землетрясение было. Работали всю ночь в авральном режиме. Комплектовали заявку на медикаменты. Отбирали самое лучшее.

— Все понадобилось? — невинно спросил Барсуков.

— Да нет, конечно. Большую часть оставили в подарок турецкому народу. Не будешь же забирать назад, когда у людей такое горе!

— Да-да, горе-горе, — закачал головой Барсуков.

В это время погрузили канамицин с одного склада, и фура потянулась к другому. Толстолобик поспешил вслед.

— Перед турками им неудобно! О страна непуганых идиотов! За валюту закупаем импортные лекарства — и для кого? Для турок? Чтобы они проливы закрывали для наших кораблей? А нефтепровод в Джейхан? Женечка, вот вы философ, как вы думаете, патриот я или нет, судя по этой негоции?

— Как вам сказать? Количественно — это изобилие эпохи, а качественно стоит по ту сторону добра и зла.

Это была цитата из романа некоего Огнева «Дневник Кости Рябцева», растрепанную книжку которого она нашла на антресолях квартиры, где жил когда-то Чаянов, а теперь жили они. Забавная книжка. Там герой Костя Рябцев мучится проблемой: что есть танец с девушкой? Не есть ли это просто замаскированное половое трение? И бегает за разъяснениями к своему учителю, на что тот отвечает подобными сентенциями. Барсуков о таком писателе никогда не слышал, но цитата ему понравилась, и он захохотал.

— Сами сочинили?

— Гегель, — соврала Евгения.

Барсуков недоверчиво покосился на женщину, потому что не всегда понимал, когда она говорит серьезно, а когда шутит. Евгения отрешенно улыбалась.

Фуру загрузили, Малиныч сел как экспедитор в кабинку, Барсуков за руль «Волги», и процессия двинулась в путь. Только они выехали на Ленинградский проспект, Барсуков в стекло заднего обзора заметил приклеившуюся за ними «шестерку» и захохотал:

— Во дурак!

— Кто? — не поняла Евгения.

— Толстолобик. Оглянитесь: прилип. Следит, куда мы везем его канамицин.

С такими простачками они сталкивались неоднократно, поэтому разгружать фуру будут в цоколь здания на Гоголевском бульваре. Барсуков специально переоборудовал заброшенный подвал особняка под склад, чтобы поставщик проследить не мог, куда дальше пойдет его товар. Кроме склада в подвале находилась сауна, маленький бассейн, тренажерный зал, массажный кабинет и нечто вроде гостиной с удобными диванчиками и креслами у камина. Рядом с камином — огромный аквариум, где плавали любимейшие рыбки Барсукова — пираньи. Такие миленькие рыбки, но обглодать человека могут в момент. После финской сауны, купания в прохладной воде бассейна и массажа дорогие гости расслаблялись, развлекаясь тем, что пили чай с коньячком и кормили мясом пираний. Но это уже без Евгении.

У метро она попросила ее высадить.

Глава третья

Жила Евгения недалеко от офиса, в переулке Остоженки, рядом с Зачатьевским монастырем. Она пересекла бульвар, перешла Пречистенку, миновала гранитный памятник и вдруг словно зацепилась за него, встала и задумалась: а кому памятник? Несколько лет здесь живет, а так и не удосужилась узнать. То ли Маркс из скалы вырублен, то ли Энгельс? Впрочем, что это она? Что Маркс, что Энгельс… Евгения не додумала, ее кто-то толкнул и вывел из забытья. Стояла она перед магазином, который среди местных старушек, основных обитателей здешних коммуналок, назывался просто: «Три поросенка». Евгения постояла-постояла и пошла дальше. Нечего ей в магазине делать. Михаил все давно купил, свекровь приготовила, стол накрыли и ждут. И Сашка ждет. У Евгении сегодня день рождения.

Сколько она себя помнила, мать ей говорила: раз в мае родилась — всю жизнь маяться будешь. Маленькая девочка Женя не понимала, что значит маяться. Слово это ассоциировалось у ребенка только с месяцем маем. А май — это прекрасно. Солнышко теплое, зеленые листочки на деревьях распускаются, цветы наряжаются, родители начинают покупать тебе мороженое, а занятия в школе заканчиваются. Вот что такое май. Так она думала до определенного возраста.

«Стоп!» — приказала себе Евгения. Воспоминания эти она никогда не допускала до себя. Они жили своей жизнью, как бы отдельно от нее. Евгения отвела им место в самом дальнем уголке сознания, еще перегородочку соорудила, чтобы с другими не путались, замочек повесила и радовалась, как удачно все организовала.

Иногда ей казалось, что ничего и не было вовсе, а в другой раз все представлялось так, словно она прочитала об этом в какой-то книжке. Если вдруг снился плохой сон, то она себя быстро уговаривала, что не сон то был, а она фильм видела. Неприятные сны во всех подробностях, в мельчайших деталях, воскрешавшие прошлое, и вправду на сны походили мало. У нее перед глазами была цветная пленка, мелькали кадры, а она ножницами вырезала не понравившееся ей, как бы монтировала жизнь заново.

Из ресторана на Остоженке Евгения вышла с огромной коробкой, шла и размахивала ею от счастья, что рабочий день закончился, что она в пяти шагах от дома, где ее с нетерпением ждут.

Шестиэтажный кирпичный дом был построен в начале тридцатых годов и считался одним из первых советских кооперативов. Кто в нем только не жил! Сравниться с известным Домом на набережной он, конечно, не мог, тот и побольше, и познаменитей. Но и на этом висела табличка с фамилией известного человека. Отсюда этого человека и забирали. Ночью подъехал воронок — и человек исчез.

Жильцов в доме было немного — на каждом этаже по две квартиры, коммунальная только одна осталась, — поэтому все знали всех. При встрече соседи чинно раскланивались и расходились, интеллигентно оставляя каждого наедине с самим собой. Какие только ведомства не зарились на этот дом в центре Москвы! Место тихое, намного лучше переулочков Арбата, где теперь сплошная толчея; жилых домов поблизости не осталось, поэтому в выходные на Остоженке пусто. С тыла — живописные развалины женского Зачатьевского монастыря, справа — переулок к Москве-реке выходит, окна дома с одной стороны на храм Христа Спасителя смотрят (раньше-то прямо на Кремль, на колокольню Ивана Великого), а с другой — на Крымский мост. Как тут не позариться! Но жильцы все атаки отбили и отгородились от назойливого интереса железной дверью и домофоном. Жильцам никто не был нужен, все вопросы решались внутри сообщества.

Евгения поставила коробку на скамейку рядом с подъездом и достала из сумки ключи. Приложила магнит к сенсору, и дверь бесшумно открылась. Так же бесшумно слева от двери подъезда приоткрылась занавеска в окне эркера, и дворничиха выглянула во двор, кто идет. Евгения кивнула ей, приветствуя, — и занавесочка закрылась. Все в порядке.

Шахта лифта располагалась в центре холла. Через решетчатое ограждение она видела, что лифт идет вниз, но дожидаться не стала. Подниматься на шестой этаж и спускаться своим ходом у нее было чем-то вроде зарядки, на которую в ином варианте времени не хватало.

Поднялась по ступенькам, прошла мимо двери дворничихи, завернула за лифт, перед ней квартира искусствоведа. Она заходила однажды. Вдоль стен сплошные книжные полки, сверху донизу, а потолки трехметровые. Вот и представьте: вся трехкомнатная квартира в книгах, и между ними люди живут.

Вот и второй этаж. Здесь обитают потомки какого-то ученого-атомщика. В одной квартире — от первой жены, а в другой — от второй. Евгения про себя улыбнулась — как тесен мир! Иной раз и рад бы с человеком никогда не встретиться вновь — ан нет, судьба сюрпризы преподносит!

На третьем этаже дверь одной из квартир сразу говорила, что здесь коммуналка, и не потому, что замок только один, а потому что дверь деревянная, а не сейфовая. В этой квартире доживала свой век старушка, помнившая еще Чаянова и как его уводили. Справа от коммуналки лет пять как поселился какой-то большой чиновник из мэрии, вот он и отбивался от всех нападок, а остальные жильцы справно поддакивали, куда надо бумажки писали, а как писать — подсказывал адвокат, живший на четвертом этаже. В соседнюю с квартирой адвоката тоже звонили часто. К крутому компьютерщику то и дело бегали дилетанты со всех этажей, что нажать, что делать… Евгения не стала исключением. У него она брала уроки и за уроки платила. Зато и компьютер сейчас знала прилично.

Предпоследний этаж остался — пятый. О! Здесь очень нужные люди. На пятом этаже под квартирой Евгении жил сантехник — специальность, согласитесь, в хозяйстве необыкновенно важная. А рядом — врач-кардиолог, очень милая и отзывчивая женщина, и тоже очень всем нужная.

Евгения сделала глубокий вдох, переложила коробку в левую руку и вступила на шестой этаж. Она никогда не звонила, потому что часто возвращалась поздно и не хотела никого тревожить. Постепенно это вошло в привычку. Правой рукой, в которой держала ключи, Евгения стала открывать дверь в квартиру под номером двенадцать. Да, забыла! За спиной в квартире под номером одиннадцать проживал глава фонда. Какого? Никто не знал.

Каждый раз, поднимаясь на свой этаж, Евгения в уме перебирала всех жильцов: по имени, есть ли у них дети, кто чем занимается, — и мысли о ее собственной деятельности улетучивались сами собой. И когда дверь квартиры открывалась, она ничего, кроме своей семьи, не помнила.

В дверях стоял моложавый улыбающийся мужчина, но уже весь седой как лунь, среднего роста, в очках, с мягким, как бы извиняющимся, выражением лица. Сказать по нему, что он следователь прокуратуры, было ну никак нельзя.

— Ма! — завопила падчерица, вывернулась из-под руки отца и бросилась на Евгению. Та обняла Сашку правой рукой, которую специально для этого и освободила от коробки.

— А подарок? — бесцеремонно потребовала девочка.

— Ну, наглючка! — восхитился отец.

— Я не наглая, — отвечала Саша, стоя между ними, — я свое требую. От тебя все равно ничего не дождешься. А мамочка добрая, совестливая, потребности молодого поколения понимает, не то что ты. Да и что с тебя возьмешь-то?

Отец не выдержал излияний дочери и шлепнул ее по заднице.

— Вот-вот! Все, на что ты способен.

Евгения нагнулась и поцеловала Сашку в макушку:

— Я тебя поздравляю.

Ребенок радостно засмеялся и уткнулся ей в бок.

— Держи подарок. — Евгения протянула падчерице коробку размером почти с нее. — Только не урони.

Девочка вцепилась обеими ручонками в красные ленточки и буквально поволокла коробку за собой в квартиру. Отец уступил дорогу.

— И я тебя поздравляю. — Михаил притянул к себе жену и нежно поцеловал. — Пошли. Мы заждались.

На столе в гостиной уже стояла распакованная коробка. Многослойный торт-мороженое с шоколадным яйцом посередине приковал к себе все внимание как бабушки, так и внучки. Сашка периодически вытягивала руку в надежде схватить яйцо и посмотреть, какой внутри сюрприз, а бабушка зорко следила, чтобы внучка раньше времени не наелась шоколада.

«Сейчас она вспомнит о собачке», — подумала Евгения, снимая туфли в прихожей, а рукой держась при этом за угол вешалки.

— Ма! — выскочила из гостиной Саша. — А где щенок? Ты что, забыла?

Она стояла перед Евгенией и требовательно смотрела на нее.

— Нет, не забыла. В сумке лежит.

Сашка взвизгнула и кинулась к сумке, которую Евгения оставила на подоконнике. Коридор был большой, светлый, с высоким и узким окном.

Теперь и Михаил недоуменно уставился на Евгению.

А девочка бесцеремонно потрошила сумку. Из нее вывалилась и косметичка, и кошелек, и небольшая картонная коробка.

— Где щенок? — недоумевала девочка.

— В коробке. Как лягушонка в коробчонке. Помнишь такую сказку?

Сашка рванула с коробки крышку, на гранитный подоконник вывалилась игрушка с кнопочками. Она была сделана в виде щенячьей головки.

— Что это такое? — растерянно спросила девочка.

Евгения быстро шагнула к падчерице и спиной прижала ее к себе.

— Это, моя радость, — стала она объяснять, — японская игрушка. Называется она тамагочи. Она учит детей обращаться с животными. Ты ведь не знаешь, что делать со щенком? Когда его кормить, когда выгуливать, когда с ним играть, как воспитывать. Вот я вначале тоже с детьми не умела обращаться. И мне моя мама купила куклу. Я ее кормила, наряжала, гуляла с ней, спать укладывала. И только когда я научилась, у меня появилась ты. И у тебя со щенком будет точно так же.

В этот момент щенок залаял. Сашка от неожиданности отбросила игрушку на подоконник.

— Что это он?

— А вот посмотри — написано. Щенок хочет кушать. Значит, его надо покормить. Вот видишь кнопочку? Нажимай!

Щенок довольно заурчал. Девочка засмеялась.

— Видишь, как ему нравится? И так же он будет проситься погулять, ты возьмешь бабушку, и вы втроем пойдете в парк.

Снова залаял щенок.

— И нам за стол пора, — сказала Евгения. — Я сейчас вымою руки, и мы сядем.

Сашка успокоилась и, стоя в прихожей у подоконника, стала нажимать подряд все кнопочки. Щенок лаял, скулил, тявкал, рычал, а ребенок визжал от удовольствия, пока Евгения мыла руки.

— Ну как, нравится? — вернулась она к столу, где все уже сидели, а у падчерицы на коленях лежал тамагочи. Мать мужа, Антонина Васильевна, разливая суп, про себя перекрестилась: «Слава богу, щенок не настоящий!»

— Очень! — Сашка согласно закивала.

— Вот и я очень рада. И бабушка тоже, — взглянула она на свекровь. — А ты что скажешь? — спросила она мужа, который ел суп.

Миша отложил ложку.

— Я думаю о том, — сказал он, — как я несчастен, что мне уже нельзя подарить тамагочи. Представляешь, я прихожу домой, тебя нет, но зато у меня есть тамагочи. Тамагочи встречает меня в дверях и говорит: здравствуй, милый! Поцелуй меня! Я нажимаю кнопочку. Поцеловал. А тамагочи спрашивает: как у тебя на работе, любимый? Я говорю: у меня сегодня тяжелый день. Одно убийство, одно вооруженное ограбление, прокурор грозил выгнать с работы. Тамагочи вздыхает: успокойся, мое солнце, у тебя есть я. Пойдем поужинаем вместе. Мы идем на кухню, я готовлю тамагочи ужин, ее любимый суп из шампиньонов, мы едим и ложимся спать. В это время приходит с работы жена, молча переодевается, в одиночестве ужинает, крадется в спальню и слышит женский голос: спокойной ночи. И думает: вот хорошо! Ей даже не надо и это говорить. Ложится на бок и засыпает. Купи мне тамагочи!

Сашка внимательно прослушала монолог отца и радостно захлопала в ладоши. Евгения тоже улыбалась. Ей выходка мужа понравилась. Во всяком случае, это не выяснение отношений, кто прав, а кто виноват, а упрек в достаточно мягкой и остроумной форме. Одна свекровь была недовольна. Евгения знала, о чем она думает. Примерно так: «Бедный сын и сказать прямо уже ничего не может. Басни рассказывает про игрушки. А все почему? Потому что она семью содержит. Господи, что за время, когда мужья зарабатывают меньше жен?»

Вечером в постели Евгения прильнула к мужу:

— Тамагочи спрашивает: как у тебя дела?

Михаил, поглаживая голое плечо жены, лежал на спине и смотрел в потолок. На «тамагочи» улыбнулся.

— Ничего хорошего. Начальство висяк подкинуло. Как никаких улик — так мне.

Евгения приподнялась на локте и пальцем ласково постучала в лоб мужа:

— Ты сам говорил, так не бывает. Преступник обязательно оставляет след. Что-нибудь да найдется.

— Увы! — вздохнул Михаил. — Оперативники и эксперты все облазили. И никаких следов. Ни одного отпечатка пальцев. Отпечатков ног — и тех нет. Летал он по воздуху, что ли?

— Ангел смерти, — предположила Евгения.

— Вот-вот, ангел смерти. Нанес двадцать ножевых ранений, пулю всадил и улетел. И оставил нам только вопросы и ни одного ответа. Да еще книжку, которой лицо покойничка прикрыл.

Евгения рухнула на кровать и тоже стала смотреть в потолок. Потом осторожно спросила:

— На книжке отпечатков нет?

— Разве что автора, — мрачно пошутил муж. — Ангел смерти книжку поддел ножом и закрыл ею лицо трупа. На страницах кровь.

— Значит, действительно ножом, — отозвалась Евгения. — Какие еще улики?

— А никаких! Нигде! Ни на кухне, ни в ванной, ни в туалете.

— Но ты сам сказал — двадцать ножевых ударов. А нож?

— А нож на убитом лежит. Ручка, естественно, тщательно вытерта. Обыкновенный кухонный нож. И пистолет валяется.

— Там должна быть кругом кровища.

— Кругом кровища и есть.

— Но не мог же убийца нанести столько ударов и не запачкаться? Как же он дом покидал? Как по улице шел?

— Может, одежду замыл? — вздохнул Михаил.

Евгения засмеялась:

— А потом высушил? У него что, стиралка с сушкой?

— Нет у него никакой стиралки. Это бандит. Полжизни в колониях просидел.

— Значит, его такие же бандиты и убили! — решительно тряхнула головой Евгения.

— Я тоже так думал. Но ведь нет никаких следов борьбы! Лежит в постели голое бревно с двадцатью ножевыми ранами и все в наколках. Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин, церкви, скелеты пляшут, «не забуду мать родную», «почему нет водки на луне» и так далее. Вся биография.

Евгения хмыкнула и снова приподнялась на локте.

— Если он голый, тогда это женщина.

— Ах ты мой пинкертон! — повернул седую голову Михаил. — Да какая женщина справится с таким бугаем? Ты знаешь, что у него за наколка на пальце? Ромбик.

— Какой ромбик? — заинтересовалась жена.

— А это значит, что субъект настолько опасен, что его метят этой наколкой другие зеки, чтобы нечаянно не нарваться и не отправиться на тот свет.

Заметив, что Евгения вздрогнула, муж успокаивающе погладил ее по плечу:

— Не бойся, он мертв. О женщине я тоже думал. Но экспертиза установила — полового контакта не было.

— Соседи никого не видели?

— Да многих видели. Только толку! Там в подъезде на первом этаже парикмахерская и магазин эзотерической литературы. Представь, сколько за день в эти двери вошло и вышло.

— А где он был в день убийства?

— Ты не поверишь: в шахматной федерации.

— Он что, шахматами увлекается?

— Нет, я опрашивал его телохранителей. В двенадцать часов дня он подъехал к маленькому особнячку федерации на Гоголевском бульваре…

— Так это недалеко от нас? — перебила Евгения.

— Да, твой офис рядом. Остановил машину и зашел в особняк. Через час вышел. Вернулся домой, охранники довели его до квартиры и уехали. Утром им никто не открыл. Телефон не отвечает. Решили, куда-то ушел. И так до вечера. А уже поздно ночью вызвали спасателей и проникли в квартиру через окно. А он лежит. Ключей нет. Значит, убийца его закрыл.

— А что говорят в шахматной федерации? — спросила Евгения.

— Не знают, не видели, не приходил.

— А женщин они опрашивали?

— Ты когда-нибудь видела женщин-шахматисток? — засмеялся Михаил. — На них же без стона смотреть нельзя! А Мокрухтин у нас — бизнесмен! Что, у него денег нет, чтобы на шахматисток западать?

— Да, тяжелую тебе задачку задали, — улыбнулась Евгения. — И все же я думаю — это женщина. Представь. Она давно его знает. Приходит к нему домой. Он открывает. — Она пристально посмотрела на мужа. — Хоть ты и не сказал, но я догадываюсь, что дверь не взломана. Значит, открыл сам. И страшно рад. Она говорит: подожди, я сейчас приму душ. Что бы ты сделал на его месте?

Михаил пожал плечами:

— Как что? Ну, достал бы шампанское, конфеты, фрукты.

— Вот неиспорченный ты человек! — хлопнула в ладоши Евгения. — За что я тебя и люблю! Фрукты, конфеты, шампанское. Рыцарь. Ты моя прелесть!

— Кстати, все это было в его баре, — уточнил Миша. — Шампанское закрыто. Коробка конфет в целлофане. Значит, твоя версия отпадает.

— И все же, — сказала Евгения, — я настаиваю на моем варианте. Это леди. Поскольку твой Мокрухтин человек испорченный, он раздевается и ложится в постель. А она включает душ, под шум его на кухне берет нож и возвращается в спальню. Леди обнажена (нож в правой руке за спиной), и она кокетливо говорит: закрой глаза, дорогой. Он закрывает. И когда он их закрывает, она наносит ему удары ножом — один за другим, без перерыва.

Михаил повернул к жене голову и назидательно сказал:

— По заключению судебно-медицинской экспертизы смерть Мокрухтина наступила только после шестого или седьмого удара ножом, когда была повреждена нижняя полая вена. Представляешь, что бы он сделал с твоей леди после первого же удара? И я повторяю тебе еще раз: никаких следов борьбы вокруг нет. А потом ответь: зачем ей стрелять в мертвого?

— Как! В него еще и стреляли? — удивилась Евгения.

— Представь себе, да. Ночью, часов через двенадцать после его смерти. Я же тебе сказал, что пистолет рядом валялся.

Секунду Евгения думала, а потом как ни в чем не бывало продолжила:

— Это ничего не меняет. Потом моя леди идет в ванную, принимает душ, смывает с рук кровь, стирает все отпечатки в квартире, протирает полы на кухне и в ванной, одевается в свою одежду и уходит, закрыв его на ключ. Гуд бай, май лайф, гуд бай! Все!

— А стреляла зачем?

— Честно говоря — не могу понять.

— А мотивы убийства? Просто так пришла и убила?

— Ну, знаешь! — возмутилась Евгения. — Так тебе все и расскажи! Для этого надо знать ее биографию. А ты ее не знаешь. — Евгения помолчала и добавила: — Впрочем, может, достаточно и биографии Мокрухтина. Расскажи мне ее.

— Да что там рассказывать? Омерзительный тип. Полжизни провел в колониях. Теперь бизнесмен. Скольким людям он сломал жизнь, скольких убил — покрыто завесой тайны. Теперь вот убили его.

— Может, правильно, что убили? — спросила Евгения. — А, Миш?

— Вопрос, Женечка, сложный. С одной стороны, может, и правильно, и в глубине души осуждать убийцу трудно. Он сделал для общества благое дело. Как санитар. Но с другой стороны… Знаешь, как уничтожают на корабле крыс? Ловят несколько штук и сажают в клетку. И крысы от голода начинают пожирать друг друга. Остается одна. Людоед. Вернее, крысоед. Ее выпускают. И она поедает всех крыс на корабле. Убийца преступил нравственный закон, и теперь он для общества опасен. Он стал крысой-людоедом. Поэтому надо его найти.

— Какой нравственный закон? — нахмурилась Евгения. — Нравственный закон внутри нас, и, преступая его, человек может убить только себя. А вот преступил ли твой убийца нравственный закон внутри себя, ты этого не знаешь. А может, он как раз этот нравственный закон исполнил? У тебя, Михаил Анатольевич, как у большинства людей, в голове каша. Убийца нарушил УК, это очевидно, но люди пишут законы не для того, чтобы искать истину, — сегодня удобны одни законы, завтра другие, — поэтому-то писаные законы и не являются в полной мере отражением нравственного начала.

— Да о чем ты говоришь?! — вспыхнул Михаил. — Я тебя не понимаю! У него же теперь развязаны руки! Теперь при каждом удобном случае он будет этот закон преступать!

— Только не надо вспоминать про слезинку ребенка, — остановила его Евгения. — Это уже оскомину набило. У нас чуть что — за нее хватаются! Последний аргумент в споре.

Михаил зашипел и вскочил с кровати, как с раскаленной сковородки. Он подбежал к окну и уставился на двурогий месяц.

Евгения молча рассматривала обнаженного мужа.

— Я тебе должна сказать — ты мне нравишься, — прозвучал в ночи ее голос.

— Это не аргумент, — отозвался муж, не оборачиваясь.

Евгения засмеялась:

— Тебе нужен аргумент?

— Пожалуйста. — Михаил повернулся к ней.

— Так вот скажи, дорогой мой муж: что ты сделаешь, будучи, к примеру, десантником с автоматом в руках, если на тебя направлен другой автомат и этот другой автомат находится в руках десятилетнего ребенка? Ситуация для Чечни вполне реальная, ты это видел по телевизору. Так как насчет слезинки ребенка?

Тирада жены его ошеломила. Он молчал.

— Долго думаешь. Ты убит.

Глава четвертая

На повторном опросе жильцов подъезда настоял следователь прокуратуры Смолянинов. Михаил Анатольевич не мог взять в толк из рапортов оперативников, о чем все-таки говорили свидетели, — какое-то невнятное бормотание о привидениях, перемещениях в пространстве, о стуках. Причем он не только настоял, но и сам напросился участвовать. Поквартирный обход решили начать с пятого этажа. Спускаться всегда легче. Квартира № 40. Как раз над спальней Мокрухтина. Звонок.

— Кто? — сразу же раздался слабый старушечий голос, и Михаил подумал: «Под дверью стояла, что ли?»

— Милиция, — ответил капитан Завадский.

Дверь приоткрылась на цепочке, и в щелочку показалось маленькое сморщенное личико. Оперативник протянул удостоверение. Высунулась ссохшаяся за долгую жизнь рука и цапнула удостоверение. Дверь закрылась. Зашлепали тапочки, удаляясь.

«Пошла в комнату, — догадался следователь. — Очки на нос водрузила. Читает».

По опыту он знал, что с такими дотошными старушками трудно иметь дело, но, бывает, они видят такое, что проходит мимо внимания других. Загремела цепочка, и не успела дверь открыться, как из-за нее послышалась скороговорка:

— Я давно жду, когда милиция разберется со всем этим безобразием. Думала — не дождусь, умру раньше. — Дверь открылась, впуская тех, кого здесь так долго ждали, а старушка без всяких «здрасьте» повернулась и пошла в комнату, как бы приглашая гостей следовать за ней.

«Божьему одуванчику» на вид было лет семьдесят, и от всех остальных старушек она отличалась только тем, что имела привидение.

Гости сами закрыли за собой дверь в квартиру и двинулись за хозяйкой, причитания которой не прекращались ни на секунду.

— У нас проходной двор. Ходят и ходят, и днем и ночью ходят. Жить невозможно, спать невозможно. Ужас какой-то! — Она села на стул за большим обеденным столом, а мужчинам показала на небольшой диванчик с двумя креслами по бокам.

— Вы имеете в виду книжный магазин, Нина Ивановна? — остановил словесный поток старушки капитан Завадский.

— При чем здесь магазин? Магазин подо мной, а ходят надо мной.

Михаил Анатольевич видел, что капитан, так же как и он, соотносит слова «божьего одуванчика» с действительностью и никак не может соотнести.

— Нина Ивановна, — вмешался в процесс Смолянинов, — а кто над вами ходит?

— Мужчина ходит, — без обиняков ответила хозяйка, глядя перед собой в окно и как бы игнорируя присутствующих. — То кругами — в одну сторону, в другую, то остановится и стоит, ждет чего-то или слушает, потом быстро-быстро, почти бегом туда-сюда носится. Иногда на месте топчется. А мне ни сна ни отдыха. В моем возрасте — в этом году семьдесят восемь стукнуло — ночь, другую не поспишь, вот тебе и сердце прихватило, и гипертония о себе напомнила.

Завадский открыл рот, предполагая перебить старушку, но как открыл, так и закрыл. От удивления.

— А теперь этот мужчина по веревке вниз стал лазить. Представляете? Я в наш ЖЭК — или как его там? — ну не важно, — обращалась. К главному инженеру ходила на прием. Требую: проверьте чердак, у вас там черт-те что делается. А он мне: все схвачено, все под контролем. Участковый, говорит, ходил, старший по дому ходил, еще кто-то там ходил, общественность проверяла, замок повесили. А мне от этого легче?

Смолянинов посмотрел на потолок. Весь в трещинах, словно в лучиках, разбегающихся по побелке. Перекрытия деревянные, определил Михаил Анатольевич, как у него в доме. Сколько трещины ни замазывай, сколько ни бели, а потолок все равно идеально смотреться не будет. Хорошо Женечка придумала: обклеить тональными обоями, — ни трещин теперь, ни хлопот. Они тоже на последнем этаже живут, и тоже все слышно. Только у них — голуби воркуют. Ему нравится.

— Когда мужчина первый раз по веревке спускался? — спросил он.

— А когда этого убили, — ткнула пальцем в пол старушка.

— Днем?

— Ночью.

— Ночью — до убийства или после?

— После.

Оперативник и следователь переглянулись.

— Нина Ивановна, ночью после убийства Мокрухтина по веревке с крыши спускались спасатели, — объяснил Смолянинов.

— Три ночи подряд?

— Вы точно это помните? — насторожился Завадский и выжидательно посмотрел на старушку.

— Я еще в своем уме, молодой человек. Прямо перед моим окном лезли. Я на балкон не выходила, с кровати все видела.

— А как вы, Нина Ивановна, могли видеть, если к окну не подходили?

— А я шторы не закрываю.

— Почему?

— Взошло солнышко — я встаю, садится — я ложусь.

— Когда последний раз лазили?

— Сегодня ночью.

Завадский вскочил со стула будто ужаленный и бросился из квартиры. За ним Смолянинов. Старушка как сидела на стуле, так и осталась сидеть, довольная произведенным эффектом.

Вскрыли опечатанную квартиру Мокрухтина. Прямо от дверей как бы вымытая дорожка идет; похоже, вытирали там, где ходили, и такое впечатление, совсем недавно. Неужели ночью?

— Экспертов вызывай! — сказал капитану Смолянинов. — А я в диспетчерскую за ключами от чердака. Действительно ведь чертовщина какая-то!

Диспетчерская располагалась в том же доме, где и ДЭЗ, следователь заглянул и туда. Главного инженера на месте не оказалось, но начальник старушку помнил, она донимала и его.

— Привидение на чердаке появилось, сказала Нина Ивановна. Она его не видела, но слышит каждую ночь. И потребовала от нас решительных действий. Но извините, отвечаю я ей, у меня жилищная контора, а не школа черной и белой магии. Как я буду бороться с привидениями? Инспекторы, бухгалтеры, уборщицы, дворники никакого представления о спиритизме не имеют. Мне она показалась ненормальной, — заключил начальник ДЭЗа.

Следователь изучающе глядел на сидящего перед ним мужчину. Потом как бы встрепенулся. Если говорить по правде, то поначалу она тоже показалась ему ненормальной. Не то чтобы ненормальной… Он работал следователем столько лет, что успел насмотреться на психов любых мастей. Нет, она не псих. Если только старческий маразм? Но при чем здесь маразм, если полы вымыты! Вот у него мать, Антонина Васильевна, вот та точно маразмирует. Как-то звонит ему в прокуратуру и говорит: приезжай скорей — замок вывалился, в двери дырка, кто-то в нее заглядывает. Приехал. Замок на месте, дверь на месте, мать на месте. Где замок вывалился? Вот! — показывает на дверь. Сын у нее на глазах пробует винты, которыми замок крепится. Сидят намертво. Тебе кто-нибудь его чинил до меня? Нет, отвечает. Вот это маразм! А Нина Ивановна вполне нормальная.

Принесли ключи от чердака.

— Спасибо.

— Вы не думайте, — оправдывался начальник, — чердак мы проверяли. Никаких привидений.

— Я не сомневаюсь, — кивнул следователь и вышел из кабинета.

Открывая решетку, Михаил Анатольевич хотел увидеть привидение. Не смейтесь! Да таких вещей не бывает на свете, надеяться не на что — ведь он же взрослый человек! Полтергейст, духи, привидения — глупости какие-то! Но в его положении — уж лучше привидения, чем мужчины, лазающие по веревке каждую ночь и моющие после себя полы дорожкой.

На чердаке пылищ-щ-ща! И вонь! Запах затхлый. Помет. Шорохи. Мыши бегают, вороны недовольны, голуби стали вылетать, хлопая крыльями, в небольшое чердачное окно.

— Михаил Анатольевич, вы где? — Деревянная крышка в полу приподнялась, и под ней появилась голова капитана Завадского.

— Лезьте сюда, — отозвался следователь.

Луч фонаря выхватывал перекрестья деревянных балок, паутину, мелькавшую птицу. Завадский то и дело нагибался, проходя под нависшим бревном, осторожно ступая, высоко поднимал ноги, чтобы не вляпаться во что-нибудь. Луч вниз, под ноги; луч вверх, над головой.

Желтое пятнышко уперлось в ботинки следователя.

— Смотрите!

Завадский осторожно присел на корточки рядом с Михаилом.

На досках отчетливо виднелись небольшие углубления. Словно человек, носивший обувь с металлическими набойками, долго топтался на этом месте. Или Долбил его. Зачем?

— Мы как раз над квартирой Нины Ивановны, — сказал следователь. — Что скажете?

— На мужчину-то и не похоже. Скорее женщина. Туфли на каблуках. Металлические набойки.

— Вот это и Непонятно. Я еле-еле здесь пробрался, вы тоже, а женщина на каблуках туда-сюда разгуливала. К чему бы? Потом, спускался по веревке мужчина. Пошли на крышу.

А крыша-то покатая! Жестяная. Жесть, солнцем нагретая. Ботинки скользят. Того гляди вниз свалишься! Первым встал на четвереньки оперативник. Следователь посмотрел на него и согласился — так надежнее будет. Цепляясь за что придется, задним ходом, мужчины съехали к самому краю, уперлись ногами в водосточный желоб и замерли. Головой крутят. Внизу уже зеваки успели собраться. О том, что в этом доме давеча мужика убили, все знали. Плохие вести разносятся быстро. У злополучного подъезда какой день подряд любители выпить кучкуются. А тут — менты по крыше лазают. Вдруг кто сорвется? Будет кого помянуть.

— Чего ищут-то? — поинтересовался у группы собравшихся «на троих» плюгавый старикашка с помятым и сизым от пьянки лицом.

— На чердаке труп, кажись, нашли.

— Так труп-то в квартире был.

— Эт-та другой.

— А я ведь Огарка-то дня три как не вижу.

Четверо мужиков всполошились.

— Не появлялся вчера, — согласился один.

— Вчера! Он и третьего дня пропустил, — поддержал его второй.

— И лазают в аккурат с его стороны, — заключил плюгавый дед.

А четвертый гаркнул:

— Рекламная пауза!

Все вновь задрали головы.

Завадский что-то углядел и пытался переместиться к тому месту, что над окном квартиры Нины Ивановны.

— Слева от меня, — сказал он следователю, — вмятина. Желобок погнут. Что-то висело, и тяжелое. Я поднимаюсь. А вы сюда тихонько двигайтесь. — И начал карабкаться к трубе, за которую вполне мог цепляться страховочный трос.

Приблизившись к вмятине, Михаил тоже не усомнился, что здесь спускались с крыши.

— Тут интересней, — подал голос капитан и вытянул вниз ногу.

Следователь сразу сообразил, что хвататься надо именно за нее. Схватил и подумал, что работа следователя прокуратуры все же намного спокойнее работы оперативников. Но раз напросился — не ной! Подтянулся.

На грязной трубе было отчетливо видно, как по ней елозила веревка. Но не только у основания. Выше, у следующего выступа, такой же след.

— Может, спасатели сначала вверху закрепили, а потом решили трос перебросить пониже? — предположил Михаил, на что капитан ему резонно возразил:

— Если бы трос опускали, то было бы заметно, как он съезжал. Смотрите, какая грязь. Ан нет! След внизу и след вверху. Крепили и тут и там. Значит, спускались не только спасатели.

— Пожалуй, так и есть. Уходим.

У квартиры Мокрухтина стоял милиционер, посторонившийся при виде капитана Завадского. В комнате, где обнаружили труп, ползали эксперты, в прямом смысле ползали, метр за метром обшаривая комнату.

— Проникновение неизвестно откуда, — сказал один из них. — Ножек нет, ручек тоже. И такое впечатление, что не только полы, но и мебель протирали.

— Скорее всего влезли через балкон. Посмотрите внимательно там, — дал указание следователь прокуратуры.

Эксперт, мужчина лет пятидесяти, с трудом поднялся с колен и возразил:

— Какой балкон? Окна все закрыты. Если бы через окно, пришлось вырезать стекло, — и он показал на балкон, — а стекла целы во всех помещениях квартиры.

— Чертовщина! — брякнул капитан и затеребил мочку правого уха, раздумывая. У Михаила создалось такое впечатление, что он трогает серьгу в ухе. Так женщины иногда делают, когда нервничают, словно проверяют, на месте ли она. У Завадского серьги, естественно, не было, но условный рефлекс был. Пират! — некстати пронеслось в голове Михаила. Если еще черную повязку на один глаз, волосы подлиннее да кинжал за пояс — точно пират с Барбадоса.

Михаил Анатольевич в свободное время читал только про пиратов, черную работорговлю, гонки чайных клиперов и разные географические открытия — в общем, про все, что под парусами. Никакие триллеры, детективы, фантастика его не интересовали. Политика, эзотерика, философия — боже упаси! А вот окунешься в теплые воды Карибского моря — и ты не ты, не мягкий обходительный муж, а кровожадный буканьер с несколькими ножами на кожаном ремне и короткой саблей. Почему он потащился на чердак, на крышу? Потому что Мартиника, Тортуга, Сан-Доминго, Ямайка спать не дают, в спину подталкивают. Но главная причина не в этом. И Михаил Анатольевич это хорошо осознавал. Женя ему сказала, что он долго думает и не способен к действию. Вот он и начал действовать.

— Сергей Берндгардович, — позвал капитана Смолянинов, по слогам выговаривая его отчество.

Капитан Завадский кончил терзать ухо и уставился на следователя.

— Не зовите меня Берндгардович, а то мне сразу же хочется совершить какое-нибудь выдающееся открытие. Сергей, капитан, Завадский — как угодно на ваш выбор, только не Бер-гар-дыч, — передразнил он свое отчество. — Быррр! — И засмеялся. — Какой я немец? Немецкого, кроме отчества, ничего и не осталось. Пью водку, ругаюсь трехэтажным матом, если доведут, сосиски с пивом терпеть не могу и по-немецки ни черта не понимаю.

— Сергей, кто следующий? — спросил Михаил.

— Давайте по порядку.

Они вновь поднялись на пятый этаж. Квартира № 39. Тоже над Мокрухтиным. Звонок. Послышались шаги, быстрые и легкие. Дверь открылась без всяких вопросов: кто? Работников правоохранительной системы бесстыдно разглядывало юное существо, стриженное почти наголо. Короткий мягкий пушок на голове.

«Лет шестнадцать, — прикинул Михаил, — а может, пятнадцать. Кто их теперь разберет? Босиком, шорты, из шорт тонкие ножки торчат, майка, под майкой, как теперь водится, ничего (в смысле одежды), а все равно не разберешь, парень или девушка».

Завадский тоже, видно, засомневался и полез в карман джинсов за записной книжкой.

Смолянинов подумал: «А все-таки немец. Аккуратист. Мне в голову не придет всех жильцов в книжку записывать. На разных листочках — еще куда ни шло. Но чтобы найти в соответствующий момент — ни боже мой!»

— Здравствуйте, Юля! — Завадский нашел нужную страничку.

— Привет!

— А родители дома?

— Не-а.

— Мы со следователем прокуратуры хотели бы задать тебе несколько вопросов.

— Задавайте, — разрешила девушка, засунув руки в карманы шорт. В следующую минуту она развернулась и пошла в глубь квартиры. — На кухню, — скомандовала Юля через плечо, — направо.

Мужчины переглянулись и двинулись за ней.

— А ты не боишься вот так запросто открывать дверь? — спросил Завадский. — В глазок не посмотрела, не спросила: кто? Взрослых дома нет. Спокойно приглашаешь двух мужчин в квартиру, а вдруг…

— Что — вдруг? — Юля уселась на табуретку, положила ногу на ногу, и в глазах ее застыло выражение превосходства над двумя недочеловеками. — Что — вдруг? Обкрадете, что ли? Что тут красть-то? — Она обвела рукой кухню.

В кухне размером метров восемь стояли маленький советский холодильник «Саратов», который натужно гудел, массивный буфет, обклеенный клеенкой в мелкий цветочек, обеденный полированный стол, три стула, на стене над мойкой висела сушка для посуды — вот, собственно, и все.

— Украдут? Это не самое страшное. — Сергей развернул стул к девушке и сел.

— Изнасилуют, что ли? — И она, как показалось Михаилу, выжидательно посмотрела на капитана. — Изнасилование — это секс без согласия одной из сторон.

Надо было так понимать, что согласие с ее стороны последует незамедлительно.

— И как вы такие получаетесь?! — не удержался Завадский.

— Как все остальные, от папы с мамой, — просветила недогадливого капитана девушка Юля.

— А где сейчас папа с мамой? — перевел разговор в безопасное русло Михаил.

— Вкалывают.

— Где вкалывают?

Она пожала плечами:

— А я почем знаю.

— Но место работы ведь как-то называется?

Юля задумалась, нахмурила лобик:

— Не знаю. Они люка отковыривают.

И капитан и следователь соображали: что бы это могло значить? На ум ничего не приходило. Цветные металлы, может, воруют? Михаил перестал думать над сложным идиоматическим выражением, а сосредоточился на том, что у него дочь — золото, и не только по части лексикона, но и во всех других отношениях тоже.

От досады, что не может расшифровать своеобразное словосочетание, Завадский вскочил со стула и бросился к окну — вдохнуть свежего воздуха.

Девушка Юля вскочила вслед за ним. Глянув в окно, она радостно завопила:

— Вон! — и показала на желтую с красными продольными полосами машину аварийной службы Мосводопровода.

Двое мужчин в оранжевых куртках-безрукавках ломом пытались поднять крышку канализационного люка.

— У тебя родители в Мосводопроводе работают? — нашелся капитан.

— Ну а я что говорю.

— А что ты будешь делать, когда школу кончишь?

— Я? — Юля удивилась чрезвычайной непонятливости капитана, вначале ей даже понравившегося. — Моделью буду. Не люка же отковыривать!

— Люки, — поправил девушку Михаил, а потом сообразил, что не прав. Люки открывают, а если уж «отковыривают», то подходит все-таки «люка». Но вслух свои соображения не высказал. Постеснялся.

— Гмм! — прочистил горло опер. — Чтобы моделью стать, надо хотя бы с людьми научиться разговаривать.

— Зачем? — неподдельно удивилось юное создание. — Там говорить не надо — ходи!

Смолянинов про себя усмехнулся: «А ведь, в сущности, она права. Ходить как пава по подиуму, намыливать голову шампунем и на виду у всех пользоваться тампонами «тампакс» ума не требуется. Да и слов тоже».

— А скажи нам, Юля, слышала ли ты в последнее время по ночам топот над вашей квартирой? — спросил следователь.

— Над нами чердак.

— Значит, не слышала? — уточнил Михаил.

— Не-а.

— Может быть, твои родители что-нибудь слышали? Они не говорили?

Юля посмотрела на следователя, как на полоумного:

— Да если наш подъезд взорвут — они не услышат!

— Такой крепкий сон?

— Как в морге.

Мужчины переглянулись.

— А в день убийства?

— Не-а.

— А убитого Мокрухтина ты знала?

— Не-а.

Завадский вышел из терпения:

— Ты живешь с человеком в одном подъезде — и «не-а»? Квартир-то в подъезде всего двадцать.

— Ну?

— Что «ну»?

— Ну как я его должна знать-то? Интимно, что ли?

Железная логика Юленьки повергла их в состояние коллапса.

Первым пришел в себя Смолянинов:

— Спасибо, Юля.

Мужчины встали.

— Может, чайку попьете? — Юля выжидательно смотрела на капитана.

— Не-а, — сморщился Завадский, отворачиваясь.

Юля не проводила их до двери. Обиделась девушка.

— Интересная получается коллизия, — резюмировал капитан, выходя на лестничную площадку. — Мокрухтин занимает две квартиры, под Ниной Ивановной и Юлей. Под комнатой старушки у него спальня, и над «божьим одуванчиком» топали, а над квартирой Юли почему-то никто не топал, в том числе этой ночью, хотя следы на чердаке есть и над ее квартирой. А?

— Согласен, коллизия интересная. Врут?

— Родители вряд ли. После того как люка поотковыриваешь, действительно замертво свалишься. А вот девушка Юленька соврет — глазом не моргнет.

— Зачем? Если только не сообщница?

— Сообщница в чем? Ничего не похищено.

Квартира № 38. Звонок. Тишина. Еще звонок. Опять тишина.

— Кто у нас тут? — Капитан Завадский полистал записную книжку. — А, понятно. Двухкомнатная квартира пустая. За риэлтерской фирмой числится.

— Проверяли?

— Да. Пошли дальше.

Квартира № 37. Дверь железная. В квартире слышны приглушенные голоса. Завадский глянул в свои записи. Звонок. Люди в квартире замолчали и затаились.

Завадский стукнул в дверь кулаком и зычным голосом рявкнул:

— Отрывайте! Милиция!

— Сергей, ты что? — заволновался следователь.

— Я? Ничего, — успокоил его капитан. — Развлекаюсь. — И подмигнул: — Живет здесь одна Солоха…

Дверь открыла молодая женщина в махровом халате, накинутом на голое тело. Странно, она показалась Михаилу чем-то похожей на Евгению. Только лицо раскрасневшееся и длинные волосы в беспорядке всклокочены. Но красивая.

— Старший оперуполномоченный капитан Завадский, — отрекомендовался Сергей. — Следователь прокуратуры Смолянинов, — кивнул он на Михаила. — Прошу любить и жаловать!

Женщина в испуге отпрянула назад, а капитан, не дожидаясь приглашения, шагнул в квартиру. В комнате на разложенном двуспальном диване постель была кувырком, но в ней никого не было. Завадский хитро прищурил глазки, усмотрев под диваном мужские тапочки. Он встал на колени и, словно ревнивый муж, заглянул под любовное ложе. Молодая женщина, одной рукой придерживавшая полы халата, другой прикрывала рот, чтобы не закричать. Михаил взирал и на капитана и на женщину с изумлением.

Вдруг Завадский в коленопреклоненной позе повернул голову к балконной двери — женщина беспомощно всхлипнула и осела на диван.

— Ваши документики! — потребовал капитан у занавеса, поднимаясь с колен и отряхивая джинсы.

Плотная балконная штора, до этого момента полуприкрытая, распахнулась. Мужчина с красным как рак лицом, с незакрытой до конца молнией ширинки и в рубашке, застегнутой не на все пуговицы, а через одну, да и то не по порядку, протянул капитану дрожащей рукой паспорт.

Завадский покрутил головой, ища, куда бы присесть. Обнаружив два кресла, пригласил и себя и Смолянинова:

— Присаживайтесь, товарищ следователь. В ногах правды нет, — и удобно устроился в одном из них.

В массивном мягком кресле, обитом ворсистым материалом, с высокой спинкой, заканчивавшейся валиком в изголовье, Михаил Анатольевич просто утонул. Да и вся остальная обстановка квартиры говорила о том, что женщина не бедствует, перебиваясь с хлеба на квас, скорее с черной икры на красную. Перед ними стоял журнальный столик, тоже какой-то необычный, чересчур высокий. Следователь откинулся в кресле и опустил глаза под стол. Так и есть! На ножках винты, регулирующие высоту. И столешница толстовата, значит, раскладывается. Догадался: стол-трансформер. Надо — обеденный, не надо — журнальный. Однажды видел такой в магазине эксклюзивной мебели. Как он попал в такой магазин? По уголовному делу, естественно. Стоит столик триста долларов. Вот так, товарищ следователь. Это тебе не среднестатистическая зарплата российского гражданина.

Завадский, присев на краешек кресла, на стол положил раскрытый паспорт мужчины.

— Гражданин Полозков, — строго обратился к нему капитан милиции, — как долго вы находитесь в квартире, — Завадский еще раз глянул в записную книжку, — Завьяловой Зинаиды Ивановны?

Гражданин Полозков уже начал приходить в себя, сообразив, что никому не должно быть никакого дела, где и как он проводит свое время. Кроме жены, конечно.

— Простите, но это мое дело, — отрезал он.

— Хорошо. Сколько раз вы посещали гражданку Завьялову? — невозмутимо продолжил Завадский.

— Один раз.

— Каждую неделю? — усмехнулся капитан. — Где вы работаете?

— Я протестую! — заявил осмелевший гражданин Полозков.

— Протестовать вы будете позже, — оборвал его Завадский, — когда следователь прокуратуры предъявит вам обвинение. — И Сергей кивнул на Смолянинова. — Тогда вам и адвокат понадобится! А сейчас прошу отвечать на мои вопросы. Понятно?

— Я буду жаловаться вашему начальству! — завизжал толстый боров в расстегнутой на пузе рубашке, из-под которой выбивались завитки волос.

Смутить капитана, а тем более напугать было непросто.

— Жаловаться? — протянул он. — На что? На то, что вы, будучи женатым человеком, пользуетесь услугами мадам Завьяловой? Мы здесь ни при чем. А вот вы даже очень при чем. Этажом ниже убивают человека…

Завадский не закончил предложение, потому что лицо мужчины побелело. Было видно, гражданин Полозков этого не знал, как не знал и когда убили, и подумал, что убили сей момент или чуть раньше, а потому затрясся.

— Так где вы работаете?

— В министерстве, — почти шепотом простонал пузатый боров, пробуя застегнуться.

— Мало человека убили, так еще сегодня ночью опять лезли! Так в каком министерстве? — прищурился капитан.

— Топлива и энергетики. Я тут ни при чем, — заскулил Полозков.

— А я и не говорил, что вы убивали. Я сказал это безотносительно к личностям. А с господином Мокрухтиным вы, случайно, не знакомы?

От внимания Завадского и Смолянинова не укрылось, что при упоминании Мокрухтина женщина вздрогнула.

Работник же министерства вздохнул посвободнее: его не подозревают — и с готовностью стал помогать следствию:

— Конечно. Знаком.

Похоже, что капитан Завадский не ожидал такого поворота дела, поэтому осторожно, чтобы не спугнуть, спросил:

— Когда вы с ним виделись последний раз?

— В понедельник.

В понедельник Мокрухтина и убили.

— А в какое время?

— Утром.

— Где?

— У себя в министерстве.

Завадский перевернул несколько листочков в записной книжечке. Со слов телохранителей Мокрухтин заходил в церковь Всех Святых на Кулишках, а не в Минтопэнерго.

— По какому делу он заходил к вам?

Гражданина Полозкова начал бить озноб.

— Ну! — подталкивал его капитан. — Не жмитесь! Чистосердечное признание облегчит вашу душу.

Боров выжидательно смотрел на капитана: станет ли тот сообщать кому следует, где был в рабочее время замминистра и муж гражданки Полозковой? Завадский с ходу понял потаенные думы допрашиваемого свидетеля и показал глазами, что зависеть это будет от самого Геннадия Аристарховича. Будет тот сотрудничать со следствием — никто ничего не узнает, а будет выкобениваться — дело примет огласку. Вот такой коленкор.

Полозков склонил голову, мол, все осознал:

— По поводу трубы.

— Какой трубы? — не понял Завадский.

— Нефтепровода, который идет к Новороссийскому терминалу.

Капитан смотрел на Полозкова с недоумением:

— А при чем здесь Мокрухтин?

— При том, что он ждал подхода либерийского танкера под залив. Мы согласовали детали, и все.

— Какой танкер, вы сказали? Либерийский?

Завадский лихорадочно вспоминал государство под названием Либерия и нервно тер мочку уха. Где-то он что-то слышал, но вот что?

Для Смолянинова же все, что лежало между Тихим и Атлантическим океаном, было как на ладони и хорошо знакомо: южное море, палящее солнце, голубое небо над тропиками, корабль под парусами, где «вьется по ветру Веселый Роджер и люди Флинта песенку поют», «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо, и бутылка рому!». А вслух Завадскому сказал:

— Не заостряй на этом внимания. Я потом объясню.

— Ну что ж, Геннадий Аристархович, подпишите вот здесь протокол, и пока вы свободны. Можете идти. А с Зинаидой Ивановной у нас отдельная беседа получится.

Дрожащими руками замминистра стал застегивать пуговицы белой сорочки, застегнул все — рубашка наперекосяк, сквозь ткань просвечивают складки жира, расстегнул — и по-новой; пуговичку в петельку просовывает, а сам на Завадского смотрит, тот в свою очередь на него уставился — нервирует, как кобра.

Смолянинов в дело не встревал, предоставив инициативу оперативнику. Что касается технологии «отжима» информации, то капитан, как успел убедиться следователь, лучше него ориентируется, как такого человечка в стиральную машину засунуть, в какой момент центрифугу включить и когда выключить, чтобы не повредить содержимое.

— До свидания, — буркнул Геннадий Аристархович, дверь хлопнула, щелкнул замок.

Капитан и следователь повернулись к молодой женщине, до сих пор пребывавшей в состоянии шока.

— Ну-с, Зинаида Ивановна, как вы познакомились с господином Мокрухтиным? — последовал первый вопрос капитана. — Только не рассказывайте, что живете с ним в одном подъезде.

Женщина молчала, переводя взгляд с одного мужчины на другого, и покусывала губы. Когда ее взгляд остановился на Смолянинове, тот понял, что говорить она будет с ним.

— Вы раньше с Мокрухтиным познакомились или с Полозковым? — спокойным ровным голосом без игривых интонаций спросил Михаил.

Зинаида Ивановна кивнула, разметав по плечам льняные волосы.

— С Мокрухтиным? — уточнил Михаил.

Еще кивок.

— А с Полозковым как?

Женщина опустила глаза.

— Мокрухтин познакомил? — догадался следователь.

— Да, — подала голос женщина. — Он сказал, что этот человек ему нужен и я должна быть с ним любезна.

— А Полозков знает, что Мокрухтин жил в этом же доме?

— Нет. Мокрухтин представил нас друг другу в ресторане.

Михаила больно резанула фраза, сказанная женщиной. «Представил нас друг другу» — такой оборот обыкновенные проститутки не употребляют. На вид ей лет двадцать шесть, чуть младше Евгении. Черты лица тонкие. Явно образованна. Какой-то институт. И не только у нее, но и у родителей. Второе или даже третье поколение. А зарабатывает своим телом. Мокрухтин подкладывал ее под нужных людей и платил за них. Вот откуда столики за триста долларов, стенка тысяч за пять, мягкие велюровые кресла, диваны двуспальные и полуторные, кушеточки, пуфики, подушечки — все однотонное — гарнитур. Он поднял голову к потолку. Люстра — модерн! — дымчатое стекло, по конструкции напоминает ленту Мёбиуса, такие же бра с двух сторон дивана и торшер в углу у кушетки. Дорого, стильно, со вкусом. Только зачем все это, если такой ценой? И он снова обратился к женщине:

— Я буду вынужден задать вам очень неделикатные вопросы.

Женщина понимающе взмахнула ресницами и уставилась на Завадского. Капитан смекнул, что он в данной ситуации третий лишний, и вышел на кухню под предлогом поставить чайник. В душе Михаил поблагодарил его за чуткость, редко встречающуюся не только у оперативников, но и у следователей в силу специфики их работы. Хотя, может, это не чуткость вовсе, а обыкновенное профессиональное чутье, что сейчас мягкий интеллигентный Смолянинов добьется гораздо большего, чем капитан Завадский с его напором и натиском.

Как только дверь за капитаном закрылась, женщина вздохнула:

— Я слушаю.

— Зинаида Ивановна, эту квартиру вам купил Мокрухтин?

— Да.

— Как давно?

— Четыре года назад.

— Кто был инициатором ваших встреч?

— Он.

— Поэтому и квартира в этом же подъезде?

— Да.

— Кроме Полозкова, у вас были другие объекты пристального интереса Мокрухтина?

Молодая женщина вздрогнула, будто ее ударили по лицу наотмашь, и по щекам потекли слезы.

— Да.

— Кто?

— Кошкин из Минфина, братья Юдины. Один из братьев в налоговой полиции работает, а второй в таможенном комитете, — выдавила она из себя.

Михаил даже не спросил: зараз были или по очереди? — по ее лицу видно, вместе приходили, вместе и уходили. Мерзость какая! Но чувствовал почему-то к ней сострадание. Может быть, потому, что видел перед собой не проститутку (у нее не было на лице характерного для проститутки выражения стервозности), а несчастную молодую женщину, загнанную в угол нашей подлой жизнью, и вдруг снова сравнил ее со своей женой. Хотя сравнение не в пользу Зинаиды Ивановны. Евгении тоже трудно пришлось после института. Представьте на минуту девушку двадцати двух лет с дипломом, в графе «специальность» которого записано: философ. Смешно? Кадровики гоготали, когда она приходила наниматься на работу. Намаялась, прежде чем повезло. Нет, сравнивать нельзя. Но он все равно пожалел сидевшую перед ним женщину с мокрыми от слез глазами. Вообще мужчины не любят, когда женщина плачет, но на Михаила Анатольевича это правило не распространялось.

— Они вам представлялись?

— Нет, конечно. — Женщина смутилась.

— Тогда как вы узнали их фамилии?

Завьялова опустила голову:

— Когда они были в ванной, я карманы проверяла.

— Зачем? — удивился следователь.

— Чтобы знать, с кем имею дело, и запомнить.

Это Смолянинову было непонятно. Запоминают всегда с какой-то целью, чтобы, к примеру шантажировать или отомстить. Зачем она по карманам шарила? Мокрухтин явно не заставлял ее делать такое, он все прекрасно знал и без нее, сама делала. Отомстить? Кому? Кошкину, Юдиным, Полозкову? Сколько еще таких полозковых в ее послужном списке? Бред! Мокрухтину? Да он ее по стенке размажет! Но что-то в нем зашевелилось. «Она давно его знает. Приходит к нему домой. Он открывает», — вспомнились слова Евгении.

— Как вы познакомились с Мокрухтиным?

— Да не по доброй воле уж! — Глаза женщины наполнились влагой, она шмыгнула носом, потом быстро закрыла лицо ладонями, всхлипнула и приглушенно зашептала: — Я сейчас, я сейчас. — Она сделала несколько глубоких вдохов и пришла в себя. — Это было четыре года назад. Отца сократили на работе. Институт в принципе и так давно числился лишь на бумаге — кому теперь нужны специалисты по рентгеноструктурному анализу! — сотрудники не получали зарплату больше года, но каждый день приходили в лаборатории и что-то пытались делать, хотя финансирования никакого не было. Я училась на последнем курсе педагогического, а мама преподавала физику в школе. Денег, естественно, не хватало, и отец вечерами иногда подрабатывал извозом, нечасто и немного, потому что «копейка» была чересчур старая и вся разваливалась.

Так вот в тот день институт отца закрыли, а сотрудников уволили с выходным пособием, на которое только до дому доехать можно. В городской службе занятости заявок на таких специалистов не было и не предвиделось. Отцу предложили переучиться на повара. В каком он находился состоянии, говорить не нужно. На своей «копейке» он врезался в «Мерседес» Мокрухтина. Вот, собственно, и все.

У матери, когда она узнала, случился инфаркт. А отец через день будто умом тронулся. Мокрухтин с телохранителями — не с теми, которые сейчас, эти поприличней, из охранного агентства, а раньше жуткие уголовные морды его сопровождали — заявился к нам домой осматривать квартиру на предмет возможности компенсации понесенного им материального ущерба. Что дальше, вы сами представляете: или отправляться жить на вокзал, или… — Женщина не договорила.

— Как ваши родители сейчас?

— Мама уже на пенсии, а отец как отошел от происшедшего, так сидит дома, клеит какие-то коробочки — надомная работа. На улицу выходить боится.

Смолянинов молчал. Сочувствовал ли он ей? Сочувствовал. Но мотив налицо. За такие мытарства просто убить — мало покажется! Изрезать всего на кусочки захочется! Но нет в ней признаков убийцы, нет комплекса Раскольникова. Что сострадания нет — понятно, но нет в ней маеты. Маяться должна, маяться! А Зинаида Ивановна спокойна; плачет, но спокойна. Про подробности убийства не спрашивает. Своих версий не выдвигает. Не суетится. Глаза не блестят. Ничто не шевелится в ее душе. Нет, нет! Но! «Она приходит к нему домой. Он открывает…»

— Вы к Мокрухтину приходили или он к вам?

— Я.

— Всегда?

— Всегда.

— А кто у него убирал?

— Я. Он уезжал обычно рано утром, а я приходила днем. Не каждый день, а через день.

— А в понедельник?

— Тоже убирала.

— В какое время?

— С двенадцати до часу.

— И полы мыли?

— Мыла.

Ну мерзавец! Ну корабельная крыса! Людоед! Смолянинов потирал ладонью лоб, голова отчетливо начинала болеть. Ему казалось, что вещество головного Мозга волновалось, извилины колебались в широком диапазоне частот. Когда амплитуда зашкаливала, затылок простреливало, и в глазах следователя появлялись искорки.

— Он вам оставлял ключи?

— У меня есть ключи от его квартиры.

Смолянинов вытаращил глаза:

— И вы молчали!

— Я не убивала его. Но ведь вы подумали именно это, — всхлипнула женщина. — Поэтому я и молчала. — Она склонила голову. — Я не убивала, — бормотала она себе под нос.

— Почему я должен ей верить? — незаметно для себя вслух рассуждал Смолянинов, пожимая плечами. — Мотив налицо, в квартиру она могла проникнуть без взлома, застала спящего — и привет. Почему мне в это не поверить? Но ведь что-то не сходится!

Женщина смотрела на следователя широко открытыми глазами. Слезы не капали, а застыли от удивления, сконцентрировавшись в уголках глаз, готовые в любой момент политься с новой силой. Смолянинов спохватился и снова ушел в себя.

«Какое-то противоречие во всем есть. — Обхватив голову руками, Михаил массировал ее, пытаясь таким образом снять спазм сосудов. — Да, противоречие. Так, желательно — доказательно. — Он на мгновение прекратил массаж, закрыв лицо руками. — Полозков! — мысленно воскликнул он. — Полозков!» — И голова в момент перестала болеть. Вот он, ключик!

— Если Полозкова вам представил Мокрухтин, то какой резон после смерти последнего обслуживать работника Минтопэнерго? Квартира — ваша, Мокрухина нет, и пошлите всех куда подальше!

Зинаида Ивановна явно растерялась:

— Я не знаю, как вам объяснить, чтобы вы поверили мне. Мокрухтин… он не один. Он не сам по себе…

— Что вы имеете в виду?

— Еще один был, — вдруг сказала она. — Как его фамилия — не знаю. Зовут то ли Леший, то ли Леха — я не разобрала. Он даже кричал на Мокрухтина.

— Из-за чего они повздорили?

— Этот Леха позвонил, когда я убиралась у Мокрухтина. И так орал в трубку, что даже мне слышно было. Кричал, что Мокрухтин залез не туда. Этот мужик всю колонию держит. Если Мокрухтин не повернет оглобли, то братва его обует в ящик.

— Что ответил Мокрухтин?

— Мокрухтин вообще говорил очень мало и односложно, поэтому понять у него что-либо трудно. Он сказал: «Я… Его…» — и показал кулак. Кому он его показал — мне, Лехе или этому мужику? — не поняла. Это было как раз за две недели до убийства Мокрухтина. Да, еще этот Леха, или как его там, сказал, что приедет.

— Приезжал?

— Приезжал.

— Когда?

— В субботу. А в понедельник…

— Этот Леха приходил к вам в субботу?

— Нет. Я его никогда не видела.

— А как вы узнали о его приезде?

— В субботу где-то в одиннадцать мне позвонил Мокрухтин и сказал не убирать сегодня, а поздно вечером позвал меня к себе, был очень нетерпелив и настойчив, объясняя это тем, что ему надо снять стресс после Лехи.

— Давайте ключи от квартиры Мокрухтина.

Растерев руками слезы, женщина встала с дивана и подошла к серванту в стенке, из вазочки достала связку ключей и протянула их следователю:

— Вы меня арестуете?

Дверь в комнату открылась, и улыбающийся Завадский изрек:

— Наручники забыли.

Оказалось, он стоял под дверью. Зинаида Ивановна смотрела на него, не мигая, боясь поверить в то, что услышала, или боясь неправильно понять услышанное. Но капитан, все так же улыбаясь, сунул руки в карманы пиджака, вывернул их, показав, что там ничего нет, никаких наручников, покрутил ладонями перед собой, и женщина поверила, улыбнувшись в ответ сквозь слезы. Смолянинов встал.

— Но забрать мы вас все-таки заберем, — сказал он. — Есть у вас место, где вы могли бы пока пожить? Подруга или дальняя родственница, к примеру? Подумайте. К родителям нельзя, на них эта банда выйдет. Вечером отвезем вас, куда скажете. А сейчас закройте за нами дверь и никому не открывайте. Мы пока в этом доме. Пойдем, Сергей.

Они спустились на четвертый этаж.

— Ну что там про Либерию? — спросил Завадский.

— Западная Африка, побережье Атлантического океана. Территория сто одиннадцать тысяч квадратных километров, население чуть больше двух миллионов. Кофе, какао, каучук, золото, алмазы. Но это не главное. Главное — мощный торговый флот. По тоннажу судов занимает первое место в мире. Вопрос: откуда такой мощный флот у народа в два миллиона человек? Ответ: все дело в низких налогах. Суда, естественно, не либерийские. Немецкие, французские, российские, американские. Но ходят под либерийским флагом. Это все равно что компанию в офшоре зарегистрировать.

— Это что же, — соображал Завадский, — выходит, у Мокрухтина свой танкер?

— Танкер не танкер, а нефть точно есть.

Перед квартирой Мокрухтина под номером 35–36 готовилась к прорыву группа зрителей с испитыми физиономиями. Милиционер, сдерживая натиск, кричал:

— Разойдись! — и размахивал дубинкой.

Услышав шум, Завадский вышел из квартиры на лестничную площадку. Будучи роста небольшого, среднего женского, он засунул руки в карманы джинсов, привстал на носках, опустился, еще раз привстал-опустился, и кролики затихли, завороженные мерными покачиваниями удава.

— Ну? — строго спросил удав.

Толпа загудела.

— По одному! — приказал капитан.

Приказ был выполнен беспрекословно. Из человеческих тел высвободилось одно и заговорило:

— Гражданин начальник!

— Так! — констатировал Завадский. — Неумывайкин, короче.

Неумывайкин показал пальцем в пол:

— Мы про Огаркова. В магазине его не видели, соседи не слышали, стучим — не открывает.

Завадский обернулся к Смолянинову, показавшемуся на шум:

— Пойду стукну.

Квартира № 32. Звонок. Шевеления никакого. Стукнул кулаком. Тишина. Завадский нагнулся и глянул в замочную скважину. Ключ в замке. Закрыто изнутри. Еще раз для верности позвонил.

— Отойди! — гаркнул он на кроликов. Те врассыпную.

Капитан хоть роста был невысокого, но крепыш, мускулы где надо имеются, вот и вдарил! На оглушительный грохот падающей двери сбежал с лестницы Смолянинов. Кролики было ринулись в квартиру, но Завадский цыкнул:

— Стоп! — И те столпились на лестничной площадке, замерев, как перед пропастью.

В комнате, раскинувшись на диване, лежал Василий Дмитриевич Огарков по кличке Огарок.

— Полюбуйся, Михаил Анатольевич, — позвал Завадский. — Еще один труп. Отличие — не совсем голенький. Да и не свеженький.

Следователь шагнул в квартиру и брезгливо засопел. Отвратительный запах проник ему в ноздри и не давал вздохнуть. Только конец мая, а на улице теплынь, градусов двадцать пять. В таких условиях труп разлагается быстро. Вон какой грязно-зеленый цвет лица, рук, ног. Грудь закрыта майкой, которая натянулась из-за увеличения объема тела вследствие образования под кожей и во внутренних органах гнилостных газов. Шея толстая. Лицо раздуто. Губы вывернулись, как у негра.

— Дня три-четыре, — уверенно заключил Завадский. — Почил приблизительно в то же время, что и Мокрухтин. Что скажете? Убийство?

Смолянинов огляделся. Дверь на балкон была прикрыта, но не заперта.

— Если убийство — убийца проник в квартиру тем же способом: спустился с крыши на балкон.

— Да знаю я его! — цедил Завадский, глядя на раздутый труп. — Ни из прошлых его знакомых, ни из нынешних ни один с крыши не слезет. Они по ровной-то земле с трудом ходят. А то, что он с крыши спустился, — это очевидно: входная дверь заперта на ключ изнутри.

— Родственники у него есть? — спросил Смолянинов.

— Неумывайкин! — крикнул в коридор Завадский. — Родственники у него есть?

— Мать честная! — появился в комнате плюгавый старикашка и зажал пальцами нос, глядя на мертвого собутыльника.

— Стой там! Не топчись! Родственники, спрашиваю, у него есть?

— Говорил — сеструха, а где — леший ее знает, — отвечал Неумывайкин, отступая.

Завадский вопросительно посмотрел на Михаила, но тот махнул рукой: больше, мол, не нужен.

— Иди, Неумывайкин. Понадобится — позовем.

— Квартира здесь, думаю, ни при чем, — сказал Михаил.

— Я тоже так думаю, — кивнул Завадский. — Если бы родственнички на квартиру позарились и заказали бы Огаркова, то не таким головоломным способом. Ночью, по веревке, с крыши на третий этаж? — маловероятно.

— С крыши на третий этаж! — хмыкнул Михаил. — А обратно с третьего на крышу? Веревки-то нет. Значит, он ее снял! И дверь изнутри закрыта. Представьте себе его физическую подготовку. Это тебе не алкаш: пришел с бутылкой, напились — и подушкой задушил. Нет, квартирка здесь ни при чем.

— Значит, при чем Мокрухтин! — уверенно стукнул ладонью по косяку Завадский.

— Не вижу связи.

В квартире Мокрухтина сидели эксперты и, закончив работу, уже пили на кухне чай, но Смолянинов не дал допить, пригласил их спуститься на этаж ниже. Люди привычные, пошли прямо с кружками чая. Тошнотворный запах на них никак не действовал. Прихлебывая чай, они смотрели на лежащего на диване Огаркова, прикидывая, где могут остаться следы, и заедали беседу печеньем.

Смолянинов сел писать протокол осмотра места происшествия.

«27 мая 1999 г. Старший следователь Фрунзенской межрайонной прокуратуры г. Москвы Смолянинов М.А. в соответствии со статьями…»

Номера статей УПК Михаил Анатольевич дописать не успел, так как раздался грохот. Неумывайкин шлепнулся на пол, распластавшись около дивана в позе, повторявшей позу убитого. К нему кинулся судмедэксперт Дмитрий Сергеевич, похлестал по щекам, и глаза у понятого чуть приоткрылись, но свет разума в них так и не зажегся. Неумывайкина оттащили от мертвого собутыльника и посадили на стул, голову прислонили к стене, чтобы не съезжала набок.

— Окна откройте! — крикнул Дмитрий Сергеевич другим экспертам, возившимся с отпечатками пальцев.

Открыли все окна, потянуло легким сквознячком. Дышать стало легче.

Смолянинов продолжил составлять протокол:

«Прибыв на место обнаружения трупа по адресу: г. Москва, Второй Тружеников пер., д. 2/3, кв. № 32, в присутствии понятых Неумывайкина…»

— Ваше имя, отчество? — обернулся следователь к понятому.

Глаза Неумывайкина сначала открылись, потом округлились, и он со стула опрокинулся на пол.

— Лазарь Моисеевич, — подсказал Завадский, вернув его тело на стул, и обратился к врачу: — Дмитрий Сергеевич, спирт есть?

— В чемоданчике.

— Лазарь Моисеевич, — пробормотал Михаил и тихо спросил Завадского: — Еврей?

— Он самый. Колено Виниаминово. Когда трезвый, всегда так представляется: Неумывайкин Лазарь Моисеевич из колена Виниаминова. От слова «вино», а не «Вениамин».

Капитан Завадский намочил ватку спиртом и сунул под нос Неумывайкину.

— И пьет? — дивился следователь.

— В России все пьют: и евреи, и немцы, и чукчи. Все! Одно слово: россияне.

Лазарь Моисеевич вдохнул спирт и пришел в себя.

— Держи! — Капитан поднял руку несчастного понятого, вложил в нее тампон и поднес к лицу.

Неумывайкин еще пару раз глубоко затянулся, и девяносто шесть градусов сделали свое дело. С этого момента он смотрел на все происходящее, не отрывая вату от носа, как бы через легкий флер.

— Адрес? — спросил капитан, хотя и так прекрасно этот адрес знал; спросил, чтобы убедиться — очухался тот или нет? — Второй Тружеников переулок, дом 2/3, квартира… Не расслышал, — наклонился к понятому Завадский, переводивший его невнятное приглушенное бу-бу-бу. Неумывайкин опять что-то буркнул. — Квартира 8. Молодец! В обморок больше не падать! Подпись под протоколом потребуется. Понял?

Неумывайкин кивнул: понял.

— Следующий! — закончил писать Смолянинов.

Капитан выглянул на лестничную площадку:

— Антипкин! Ко мне!

В квартиру протиснулся высокого роста субъект, прихрамывающий на правую ногу из-за ее укорочения, и с дебильным выражением лица.

— Антипкин Анатолий Петрович, — отрекомендовал Завадский.

Следователь склонился над протоколом:

— …и Антипкина А.П., проживающего по адресу… — Не поднимая головы, Михаил ждал, что второй понятой подаст голос.

Гражданин Антипкин молчал, во все глаза разглядывая мертвое тело.

Михаил вскинул на него глаза:

— Антипкин! Адрес!

— А? — встрепенулся тот. И опять уставился на Огаркова. — Рекламная пауза! — вдруг гаркнул он и судорожно открыл рот.

Глаза Анатолия Петровича затуманились, заволоклись прозрачной дымкой, и он начал терять сознание, которого у него и без того было немного.

— Стоп! — подпер его капитан. — Так и дыши пока. — Опять оторвал кусочек ваты, намочил его в спирте и протянул хромоногому, удостоверившись в который раз, что чистый спирт — самое чудодейственное средство на свете. Только нюхнул — и смерть не страшна! Но на всякий случай под понятого Антипкина стул все же подставил. И пригрозил: — Ватку не сосать! Спирт древесный.

Михаил смотрел с сомнением на Анатолия Петровича. Капитан это сомнение по поводу умственных способностей понятого уловил и заверил следователя:

— Дееспособный малый.

Михаил хмыкнул, но продолжил писать:

«…с участием судебно-медицинского эксперта — врача Фролова Д.С. произвел осмотр трупа и места происшествия.

Осмотром установлено: труп мужчины находится в комнате 22 кв. м. Лежит на диване, слева от входа против балконной двери на спине. Голова лицом повернута влево, к стене. Обе руки вытянуты вдоль туловища. Ноги вытянуты. На трупе трикотажная майка белого цвета…»

— Гляньте-ка! — Завадский присел на корточки. К нему подошел эксперт и тоже присел. Из-под тумбочки они вытащили пачку сигарет «Мальборо». — Ничего себе! Огарков — и «Мальборо»! Ну, — повернулся он к двум полуживым кроликам на стульях, — что курил покойный?

— «Бэломоркэнал», — прохрипел Лазарь Моисеевич.

— Стоп! — Завадский ринулся из квартиры.

— Вы куда? — спросил его в спину Михаил, но капитан даже не обернулся. Смолянинов прикинул на глаз расстояние и записал:

«В двух метрах справа от трупа под тумбочкой для постельного белья обнаружена пачка сигарет «Мальборо».

Эксперт пинцетом осторожно открыл пачку:

— В коробке находятся три сигареты «Мальборо». Здесь же три окурка от вышеупомянутых сигарет, один из них выкурен на одну треть, две другие целиком. И зачем он сюда их складывал?

— А как фантики от конфет. Записано. Что еще?

— На стуле рядом с кроватью половина стакана с прозрачной жидкостью. — Эксперт в перчатках взял стакан и понюхал. — Без запаха, возможно, с водой, и упаковка с лекарством, на этикетке надпись: «Антимицин». Упаковка кассетная. В кассете в наличии восемь таблеток. Две ячейки пустые…

Вернулся Завадский, наклонился к уху следователя и зашептал:

— Мокрухтин курил «Мальборо». Только «Мальборо».

Смолянинов догадался, куда бегал капитан. К Зинаиде Ивановне. Она-то уж привычки Мокрухтина знала досконально.

— Дмитрий Сергеевич, — обратился он к врачу, — приступим?

Тот как ждал приглашения: вытянув впереди себя руки в резиновых перчатках, эксперт пошевелил пальцами — и перед понятыми поплыла комната. Даже древесный спирт не помог.

Глава пятая

В вестибюле особняка в кресле перед помещением охраны вновь сидел георгиевский кавалер и редким гребнем расчесывал белую бороду.

Евгения вошла и остановилась от неожиданности. Неужели кто-то из представителей власти почтит их сегодня своим вниманием? Вчера Барсуков не заикался об этом. Значит, маловероятно. О подобных визитах бывает известно заранее.

Дед встал, отложил гребень, склонил седую голову в приветствии и по-военному четко и громко сказал:

— Здравия желаю, Евгения Юрьевна!

— Рада вас видеть, Матвей Иванович, — откликнулась Евгения. — Вы только на сегодня?

— На неделю, а там — в зависимости от диспозиции.

«Что-то случилось!» — пронеслось в ее голове. Пока поднималась на четвертый этаж, перебирала в уме возможные варианты, а перебрав, пришла к заключению, что раз заменили все смены охранников, то дело в них самих. Восемь человек одновременно плохо работать не могут. Дело тут не в работе. Нет, в работе! Находясь на работе, они видели что-то такое, что видеть не должны. Все восемь видели? Может, и не все. А убрали всех. Очень серьезно.

Позвонить она не успела, как металлическая дверь в офис начала открываться.

«Георгиевский кавалер предупредил, — промелькнуло в сознании Евгении. — Его просил Барсуков. Раз ее ждут — проблемы у них».

Таечка молотила по клавишам компьютера и только кивком показала на кабинет президента.

Евгения постучала.

Барсуков открыл сам, секретарше бросил:

— Нас нет. — И дверь за Евгенией закрылась.

Она стояла и глядела на «Черный квадрат» Малевича: все правильно — никаких гостей. Барсуков наедине со своими думами, раз даже не предложил ей сесть, что тоже было нехорошим признаком. Евгения не стала ждать, когда шеф очухается, и направилась к креслу.

— Мокрухтина убили, — прозвучало ей в спину.

Евгения застыла. Барсуков подошел к ней и, заискивающе глядя в глаза, спросил:

— Ты, надеюсь, не думаешь, что убил я?

— Нет, не думаю, — мгновенно ответила Евгения, и Барсуков несколько успокоился, завернул за стол и плюхнулся в кресло.

Отдельные элементы мозаики начинали складываться, Евгении не хватало лишь деталей для полной картины.

— Как вы узнали?

Барсуков ответил без обиняков:

— По своим каналам. Мне позвонил человек, который должен был организовать нашу встречу, и сообщил, что все отменяется. Я так понял, он не знает, что встреча состоялась без его участия. Мокрухтин, видать, решил действовать сам. Я совсем не ожидал, что он придет с деньгами. Чистая импровизация с его стороны. Ну а кто ж от денег откажется? Теперь не знаю, как быть?

— А что вас, собственно, волнует? Судьба Мокрухтина?

— Да черт с ним, с Мокрухтиным! — взвился Барсуков. — Мокрухтин не сам по себе. Ты уверена, что это его деньги? Правильно головой мотаешь — не уверена.

— А чьи? — поинтересовалась Евгения.

Вопрос остался без ответа. Маленькие карие глазки сузились еще больше и впились в молодую женщину. Страх читался в них, животный страх.

— Если деньги не его — вернем, — невозмутимо сказала Евгения, и улыбка едва-едва тронула ее губы.

Барсуков поразился спокойствию своего директора. Ни один мускул не дрогнул на женском лице. Неужели не боится? Он всю ночь не спал и жене спать не давал. А ей хоть бы хны! Не осознает опасности? Такое невозможно. Вообще он заметил, как она изменилась за последнее время. Он и раньше ее не всегда понимал, а сейчас совсем не понимает. Все осталось прежним: лицо, глаза, улыбка, манера говорить. И все изменилось. Изменилось выражение лица. Проскальзывает другое, незнакомое ему. Моментами ребенок исчезает, и на его месте появляется кто-то, кого Барсуков не знает.

Ему до сих пор казалось, что это он вылепил из вчерашней студентки с лицом ангела человека, как он его понимает. Но на него в данный момент смотрел не ангел, не человек, а нечто запредельное. И это нечто не боялось ни его, ни Мокрухтина, ни тех, кто за ним стоит.

«Какая женщина! — восхитился Барсуков. — Плевать она на всех хотела! В том числе и на меня. И не потому, что неадекватно оценивает ситуацию, а потому, что перешагнет — и дальше пойдет. Мне кажется, я ее боюсь!»

Вдруг зеленые глаза потеплели, в них заплясали солнечные блики, и Барсуков решил: «Показалось».

— Вы не пустили деньги в оборот? — перед ним была прежняя Евгения.

— Нет! Как чувствовал. Только конвертировал. В депозитарии Банка развития столицы лежат.

— Тогда какие проблемы, Сергей Павлович?

Барсуков раздумывал и барабанил толстыми пальцами по брюху, как по барабану: бум, бум, бум-бум, бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум. Шопен. Похоронный марш. Думы невеселые.

— Знаешь, как они рассуждают: кто шляпку спер, тот и старушку кокнул.

«Нет, Сергей Павлович, в тех кругах, из которых вышел господин Мокрухтин, так не говорят! Про Бернарда Шоу не слышали, о сленге английских кокни понятия не имеют, по телевизору смотрят лишь порно и боевики. Знакомо им совсем другое слово: замочить!»

— А вы не ждите, когда на вас выйдут, — сказала Евгения. — По своим каналам отыщите хозяина денег.

Шеф молчал, и молчание его было красноречивее всяких слов.

«Вот где камень преткновения, — поняла Евгения. — Боится, что засветится. Или не хочет отдавать? Надеется, что проскочит. Дурак! Не ожидала. Мало сам подставляется, так еще и меня подставляет».

— А зачем охранников сменили?

— Вдруг следствие заинтересуется — где он был перед убийством? И выйдут на наш след.

«Уже заинтересовалось, Сергей Павлович, уже заинтересовалось. Но дед в ливрее — это неплохо, совсем неплохо. Мокрухтина он знать не знает, слышать о таком не слышал».

— Да, вы правы. Георгиевский кавалер его не видел, — согласилась Евгения. — Еще какие-нибудь неприятности?

— Да вроде, кроме грядущего солнечного затмения, никаких.

— Тогда пора подумать о канамицине. Толстолобик наверняка успокоился по поводу поиска адресата его лекарства. А нам нечего тянуть. Сроки на исходе.

— Ты права. — Барсуков потянулся к записной книжке.

На память он не помнил ни одного номера. Книжку открыл — ничего не видит. Очки забыл. Полез в карман пиджака. В кармане нет. Оглядел массивный стол под дуб. Перед ним груда бумаг. Начал руками шарить под листочками. Наткнулся. Водрузил на нос, нашел в книжке номер и указательным пальцем, который был больше кнопки, начал нажимать цифры.

С первого раза набрать нужный номер у шефа никогда не получалось. Пальцы были слишком толстыми. Он нажимал не одну кнопку, а две зараз. Номера высвечивались на экране даже не десятизначные. Иногда экрана не хватало. Президенту надоело мучиться, он взял карандаш и только им смог правильно набрать номер.

Ему ответили:

— Приемная управделами мэрии.

Барсуков сначала надел на лицо улыбку и лишь после этого сказал:

— Здравствуйте, Любовь Аркадьевна. Президент компании «Экотранс» Барсуков вас беспокоит. Могу ли я переговорить с Анатолием Борисовичем?

Секретарша что-то заверещала.

— Я понимаю, понимаю. — Барсуков аж закрыл глаза от понимания момента. — Только два слова. Обещаю.

Поскольку шеф трубку не положил, то продолжение следовало.

— Анатолий Борисович, как здоровье? Это самое главное. Врачи что говорят? Не верите? Да, конечно, на них во всем полагаться нельзя. Если сам себе не поможешь, никто не поможет! Мне очень требуется ваш совет.

В дверь кабинета постучали. На пороге стояла Тая с факсом.

Евгения приложила палец к губам. Секретарша на цыпочках подошла к ней, отдала бумагу и тихонечко вышла.

— Буду, — обрадовался Барсуков и положил трубку прямого телефона. — Евгения Юрьевна, не в службу, а в дружбу, купите коробку конфет для секретарши и что-нибудь эдакое для ее начальника, а то Малиныч на задании. Что за факс?

— Ульяновск. Я звоню Ивану?

Барсуков довольно потирал руки:

— Звони, звони!

Номер пейджера Ивана она помнила наизусть. Казалось, разбуди ее ночью, и она безошибочно его назовет. Хотя, кроме этого номера и имени «Иван», больше о нем Евгения ничего не знала. Впрочем, и имя могло быть ненастоящим.

— Пожалуйста, для абонента 15620. Жду звонка. Евгения.

Через час после короткого телефонного разговора с Иваном в супермаркете на Новом Арбате Евгения выбирала «эдакое» в винно-водочном отделе. Управделами мэрии Анатолий Борисович Брахин потреблял два вида лекарств. Когда доверял врачам — сердечные, а когда не доверял — спиртное. И то и другое ему регулярно поставлял Барсуков. Сердечное — американские таблетки, очень дорогие, поэтому сам управделами на них свои кровные не тратил. Барсуков же имел их про запас, в шкафу вместе с портретами они лежали на полочке и ждали своего часа. Сейчас их час не пробил. Врачи, очевидно, в очередной раз предлагали управделами мэрии «шунтирование сердца вследствие его коронарной недостаточности», а Анатолий Борисович противился, не будучи уверен в результате операции. Выжить-то он выживет, но на кого похож станет? Ни бе ни ме, ни встать ни сесть! Такая перспектива его не устраивала, и он прибегал к испытанному средству.

Евгения познакомилась с ним по воле случая. Случай тривиальный — Барсуков заболел. Шеф лежал дома с температурой под сорок, с ангиной, и жалобно скулил в телефонную трубку, что если она не провернет одну операцию, то сделка сорвется. Евгения провернула с помощью Анатолия Борисовича.

А Барсуков сошелся близко с управделами, потому что сам был не дурак выпить. Но перепить бывшего кагэбэшника ему не удалось. После первой попойки в азербайджанском посольстве Барсуков в офис не явился. И на следующий день не пришел, по телефону промычал нечто невразумительное. Лишь на третий день опухшая физиономия шефа показалась на работе. Но работать он не мог. Евгения непрерывно поила его зеленым чаем для промывания внутренностей, а Таечка пичкала пенталгином от головной боли. Барсуков стонал при каждом резком движении и причитал:

— Чертов кагэбэшник! Бездонная бочка! Он мне хвастался, уговорив две бутылки водки, что в КГБ их учили правильно пить, не хмелея. Ой! Ноги не слушаются, а он все заливает внутрь. Я думал, что больше меня никто выпить не сможет. Какая наивность! У! Представляешь. — Барсуков повернул голову к Евгении и застонал: — Мууууу! Я назавтра в руинах лежу, а этот субчик как ни в чем не бывало в мэрии сидит. Смеется, мерзавец. Хочешь, говорит, я тебе повторю, что ты вчера говорил? Повтори, говорю. И он выдал. Чуть ли не слово в слово. Вот сволочь!

С того дня Барсуков хоть и пил с ним регулярно, но больше не разглагольствовал по поводу жизни, политики и миропорядка. Только водка и женщины — вот две темы, достойные внимания.

Когда Евгения попросила самую большую бутылку водки «Смирнов» размером с бочонок, продавщица растерялась, не зная, как ее поднять, извинилась и пошла за подсобным рабочим. В сопровождении работяги в зеленом фирменном комбинезоне, тащившего покупку, Евгения возвратилась к своей «Оке», отблагодарила грузчика десяткой, тот был премного благодарен, и вернулась в офис.

«Волга» Барсукова въехала во двор мэрии и припарковалась у чугунной решетки особняка градоначальника. Шеф, пыхтя, вылез, захватил коробку шоколадных конфет в пластиковом пакете и вошел, отдуваясь, в подъезд.

— Паспорт, — потребовал охранник, отрываясь от экрана монитора. Не только парадный вход, но и весь двор просматривался.

Барсуков достал потрепанную книжицу уже далеко не красного цвета с обгрызанными углами. Охранник брезгливо начал листать. Фотография была только на первом листе, снятая еще в студенческие годы. Эх, какое было счастливое времечко, когда он учился в инязе на Остоженке! В молодом человеке с эспаньолкой с трудом угадывался разжиревший Сергей Павлович. Листы паспорта пожелтели и были залиты какой-то дрянью. Чернила расползлись, а там, где должна была быть подпись владельца, красовалась большая клякса в виде инфузории-туфельки с ножками. Ножки Барсуков пририсовал уже сам, развлекаясь. Охранник, в надежде обнаружить более позднее изображение хозяина документа, листал странички, которые из паспорта свободно выпадали.

— Паспорт надо менять, — внушительно произнес охранник.

— Меняю, — с готовностью откликнулся владелец. — В понедельник в милицию иду.

Сколько Евгения Барсукова знала, столько он его и менял. Иногда говорил, что уже сфотографировался. Другой раз — завтра идет в паспортный стол за новым. Однажды он попросил Таечку проклеить ему странички, но та это сделала так неумело, что Барсуков разнервничался, раскричался: такой хороший паспорт взяла и испортила! Он его из пасти Рекса вырвал!

— Ничего не может нормально сделать, — жаловался он Евгении. — Ни чай заварить, ни паспорт заклеить. И как она собирается на свете жить? И кто ее замуж возьмет? Ну молодежь! И я ей за это зарплату плачу!

Тая от обиды расплакалась.

— У вас нет фотографии в сорокапятилетнем возрасте, — вернул паспорт охранник. — Я вас не могу пропустить.

— Позвольте мне позвонить.

— Вон телефон. — Страж сухо показал на противоположную стену.

— Любовь Аркадьевна? Я уже приехал и хочу вас поздравить, а меня не хотят к вам пускать. Жду.

Тут же раздался звонок.

— Да. У него паспорт не в порядке. Как? А! Тогда другое дело. Слушаюсь! — И Барсукову, не отрывая трубку от уха: — Проходите!

— Любовь Аркадьевна! Вы спасли мне жизнь! — ворвался Барсуков в приемную секретаря управделами мэрии. — Этот охранник у входа меня чуть не пристрелил.

Он протянул ей непрозрачный пакет, и Любовь Аркадьевна одним глазком заглянула, пальчиком оттопырив пленочку: что там такое? — и радостно заулыбалась:

— Беда с паспортом?

— Это не я, это не я! Это все Рекс! — И он протянул ей паспорт, больше похожий на сальный блин. — Он почти его съел.

Любовь Аркадьевна взяла заточенный карандашик и осторожно, как палочкой лягушку, стала переворачивать странички.

— Ой, какой вы здесь молодой!

— Вот поэтому и не меняю, — подхватил Барсуков. — А то посмотришь сейчас на себя в зеркало и жить не хочется.

— Ну что вы, Сергей Павлович! Вы с Анатолием Борисовичем мужчины хоть куда! — Любовь Аркадьевна встала и разгладила на бедрах юбку. — Он вас ждет. Проходите.

— Ну? — встретил его Анатолий Борисович. — Какие проблемы? Садись. Вот в это кресло.

Барсуков прекрасно осознавал, что у бывшего кагэбэшника не только телефон прослушивается, но и вазочки, и пластмассовые гвоздички в них, и полочки с книжками руководителей государства, и даже кресла проклятые скрипят и записывают. Только не поймите нас неправильно, что кто-то Анатолия Борисовича контролирует, это Анатолий Борисович прослушивает и заносит себе в досье: кто с чем приходил, кто чего принес, потому что если завтра изменится власть, то у него уже сегодня готов на всех компромат.

Когда Барсуков только въехал к себе в офис, Иван прислал ему человека с чемоданчиком. Тот открыл чемоданчик, что-то там покрутил, пощелкал и покачал головой:

— Как в американском посольстве. По стенам одни жучки.

Барсуков поводил его по всем комнатам особняка, и вывод был однозначный:

— Штукатурку сбивать, внутренние перекрытия рушить. Капитальный ремонт делать надо.

Собрались шурины на военный совет в Филях, подсчитали убытки, прослезились. Но, как ни крути, выходило, что лучше рушить, чем сдаваться. И первое время в офисах трех компаний стояла могильная тишина, сотрудники общались друг с другом записочками, только скрипели перья. Евгения этого не застала, но Барсуков, смеясь, рассказывал, предупреждая таким образом, что в других конторах может быть то же самое. Так что молчи! Болтун — находка для врага.

Но вернемся, впрочем, к Барсукову, забытому нами в кресле рядом с искусственными гвоздиками.

— Анатолий Борисович! С чем я пришел? Мы с Евгенией Юрьевной на компьютере подсчитали, что в первом веке третьего тысячелетия Россию ожидает демографический экстремум.

— Так, так, — закивал Анатолий Борисович. — Очень интересно. Продолжай.

— Весь ужас в том, что не экстремум-максимум, а экстремум-минимум. Значительная часть населения постсоветского пространства, включая ближнее зарубежье, заболеет туберкулезом и умрет. И уже в отдельных регионах эта тенденция отчетливо просматривается и фиксируется компетентными органами здравоохранения.

Анатолий Борисович встал из-за стола и пересел за журнальный столик к Барсукову.

— Откуда такие сведения? — спросил он, наклоняясь к гвоздичкам.

— Простой расчет, — отвечал Барсуков, тоже обращаясь в свою очередь к цветочкам. — В одной только России все пенитенциарные органы имеют в наличии сто тысяч инфицированных туберкулезом больных. Поскольку смертная казнь у нас практически отменена, то их когда-нибудь да выпустят. Представляете, что будет, если мы не вмешаемся в этот процесс сейчас? Количество больных будет возрастать лавинообразно, в геометрической прогрессии! И через каких-нибудь десять — пятнадцать лет даже такие здоровые люди, как мы с вами, заболеем открытой формой туберкулеза.

— У тебя есть план?

— Есть. Тактический. Но с перспективой на будущее. Наша фирма разработала проект по предупреждению этой негативной для здоровья нации тенденции. Необходимо в самые ближайшие сроки, не откладывая на завтра, начать борьбу.

— То есть ударить рублем по туберкулезной палочке? — подхватил смышленый Анатолий Борисович.

— Именно! По нашим расчетам, всего восемнадцать миллионов ампул японского канамицина способны решить эту задачу.

— Восемнадцать миллионов? — переспросил собеседник. — А почем ампула?

— Упаковка в двадцать штук стоит сто рублей. Значит, одна ампула — пять. Согласитесь, совсем недорого для кардинального решения государственной проблемы. В Министерстве юстиции деньги такие есть. Надо только доказать им всю выгоду нашего мероприятия. И тогда они решат эту жгучую проблему. И тогда уже не надо будет беспокоиться, что в российских тюрьмах на одном квадратном метре умещается три человека. А в Бутырке или Крестах, может, и больше. Они же будут все здоровыми! Чувствуете, как это выгодно? Решая одну проблему, мы заодно решаем и другие!

Анатолий Борисович вернулся за стол и засел за калькулятор.

— Итак: восемнадцать на пять. Итого девяносто, — забормотал он. — Вычитаем. — Он поднял на Барсукова глаза, и тот услужливо подсказал: — Вычитаем тридцать.

Анатолий Борисович удовлетворенно кивнул, отнял от 90 миллионов 30 и остаток разделил на 3, причем не на калькуляторе, а в уме. Получилось по двадцать миллионов на брата. Нормально. Да, а кто братья? Первый брат — Барсуков, второй брат — управделами мэрии (сам Анатолий Борисович) и третий брат — глава пенитенциарной системы. При таком раскладе все сходится: и три брата, и все сто тысяч заключенных будут крайне довольны.

— Какие-нибудь дополнительные условия есть? — спросил Анатолий Борисович.

— Да! — с жаром подтвердил Барсуков. — Сроки поджимают, а то зараза расползется.

Анатолий Борисович, покосившись на гвоздички, очертил руками в воздухе нечто округлое. Барсуков понял, протянул руку, хозяин кабинета положил ему на ладонь ключи от машины, которые Барсуков с поклоном принял.

— Я сейчас, — и выскользнул из кабинета.

Проскочив через вахту, он сказал:

— Я на минуту, в машину за документами.

Во дворе мэрии он подогнал свою «Волгу» вплотную к хорошо знакомой «Хонде» Анатолия Борисовича, оглянулся на следящую камеру, развернулся к ней спиной, открыл багажник иномарки и установил в нем огромную бутыль с водкой, которую купила Евгения. По расчету, двум братьям этой влаги должно хватить для успешного решения проблемы демографического экстремума.

Всю вторую половину дня, пока Барсуков был в мэрии, Евгения работала на компьютере. Сделка по канамицину, в отличие от пенициллина, не могла быть проведена «вслепую», то есть без документов. Управление исправительных учреждений предполагает некоторую отчетность. А раз отчетность — следует спрятать концы: закупленное у МЧП лекарство реализовать — на бумаге, конечно, — а у другой фирмы это же лекарство закупить — вы правильно понимаете, — закупить тоже на бумаге. Для этого у Барсукова имелась целая сеть фирм с лицензиями на занятие подобного рода деятельностью, а также свой человек в Комитете фармации и в Минздраве, что давало возможность быстренько канамицин переаттестовать в каком-нибудь профильном НИИ и получить новый сертификат на лекарство с продленным еще на год сроком годности, где МЧП уже не фигурировало, а значилась фирма Барсукова, предоставившая лекарство для анализа. В общем, здесь черт ногу сломит, пока доберешься, откуда эти ноги растут.

Закончив с документами, Евгения отдала дискету Таечке на распечатку, а сама спустилась в подвал за ампулами. Хотя для анализа нужно всего-то пять штук, Евгения взяла на всякий случай всю упаковку — двадцать, чтобы шефу не бегать туда-сюда, если вдруг в НИИ одну или две ампулы разобьют.

Когда в офис из мэрии вернулся Барсуков, все уже было готово.

Шеф вошел радостный.

— Ну, как дела? Канамицин у меня на мази, — доложился он.

— У меня тоже все на мази. Осталось подписи поставить. Где Малиныч?

Барсуков мельком глянул на часы.

— Сейчас будет, — уверенно сказал он.

И действительно, ровно в семь Владимир Дмитриевич возник в офисе. В приемной послышалось характерное шуршание целлофана, какая-то возня, недовольный возглас Таечки, и Малиныч собственной персоной ввалился в кабинет Евгении, задом открывая дверь, поскольку обе руки у него были заняты.

— Вот! — услужливо вытянул он впереди себя тяжелые пакеты.

— Молодец! — похвалил его Барсуков, рассматривая содержимое.

Большая серая мышь радостно зафыркала, потом пошмыгала носом и в конце заулыбалась, демонстрируя поразительное сходство с Микки-Маусом.

— Садись, — любезно разрешил ему хозяин, и мышь устроилась в кресле поближе к столу. — Распишешься за директора и бухгалтера. — Барсуков пододвинул к нему накладные и счета.

Вы представили, наверное, что Малиныч расписывается левой рукой, чтобы запутать следы? Ничего подобного. Правой. Но как! В первый раз он вставляет ручку между указательным и средним пальцем — одна подпись. Второй раз между средним и безымянным — другая подпись. И получается — подписывали два разных человека. Вы такое видели? Евгения нет. И Барсуков нет. И правоохранительные органы такого не видели. Малиныч что — рецидивист какой-нибудь? Ничего подобного. До августа 1991 года он работал учителем труда в средней школе города Грозного, а после августа 1991 года по причине отсутствия всякого труда в вышеозначенном районе числился просто родственником, правда, очень дальним, по материнской линии, президента компании «Экотранс» господина Барсукова, жил у него дома и помогал по хозяйству чем мог. А Сергей Павлович Барсуков считал, что самые надежные связи — родственные, потому что провел он свое детство не где-нибудь, а в Грозном, там проходил службу его отец — военврач, хирург. Восток — дело тонкое.

И президент, и генеральный директор с благоговением взирали на витиеватые художества, сотворенные обыкновенным учителем труда, привыкшим иметь дело с лобзиком, стамеской и отверткой. Вот где талант пропадает! Такого жулика ни один графолог не разоблачит.

Теперь очередь за секретаршей. По образованию Таечка — фармацевт, о чем свидетельствует ее диплом о среднем специальном образовании, который регулярно подтверждался на аттестациях в Комитете фармации. Аттестации, естественно, устраивал Барсуков. Так что подпись фармацевта была самая что ни на есть настоящая.

— Вот документы, — Евгения протянула бумажки шефу, — вот ампулы. Завтра с утра пристраивайте канамицин на пересертификацию.

— Задание понял, — хмыкнул Барсуков.

Малиныч будто никак не отреагировал ни на слова Евгении, ни на реакцию шефа; выдавали его всегда усы, нервное подергивание которых указывало на отношение их владельца к происходящему. Будь он на месте Барсукова, он бы не допустил подобного поучающего тона со стороны подчиненного лица — говорили усы Микки-Мауса. А Барсуков не только допускал, но и выполнял указания. Невозможно, но факт!

— Сергей Павлович, — Евгения перевела глаза с Малиныча на шефа, — гроза собирается, да и спиртом заниматься сегодня поздно, на месте все равно никого нет, поэтому, с вашего разрешения, я ухожу.

Усы Малиныча дернулись еще раз.

Часть II

Безумный дождь

Глава первая

Евгения спешила домой, поглядывая снизу на закрывающее Москву небо. Начинало темнеть, и оно заволакивалось грозовыми тучами. Казалось, Евгения шла по дну озера, а над ней висел слой темной, тяжелой воды. И дышит она уже не воздухом, а этой мглой. Во мгле утопают дома и люди, контуры их неотчетливы, размыты, а крыши цепляют клочья туч.

Впервые она вернулась раньше мужа. Готовить ужин необходимости не было. Свекровь у нее — страж порядка, несмотря на вечно недовольное выражение лица. В первый год Евгения еще спрашивала:

— Антонина Васильевна, может, у вас что-нибудь болит? Вы скажите мне, я найду хорошего врача. На томографе вас посмотрим. Это даже лучше, чем рентген.

— Не надо меня рассматривать. Я вам не лягушка, — в сердцах отвечала свекровь и уходила в свою комнату.

— Не приставай к ней, — вразумлял Евгению муж. — Неужели ты не видишь — ей нравится быть вечно недовольной.

Со временем Евгения поняла: лично с ней это чувство недовольства никак не связано. Это, так сказать, вселенское неприятие действительности как таковой.

Сейчас Евгения сидела на кухне, смотрела в окно на Крымский мост, ела оладышки со сметаной и размышляла. Рядом ужинала падчерица — девочка росла и все время хотела есть, а бабушка ее останавливала:

— Растолстеешь, никто замуж не возьмет, — а Евгении, наоборот, подкладывала, но с суровым лицом. Надо так понимать, что ей толстеть можно, она уже замужем.

Относительно ранний приход Евгении с работы давал возможность Сашке легально поужинать второй раз, за компанию с мачехой, и она такую возможность не упускала.

«Именно это чувство неприятия действительности и лежит в основе всякого революционного процесса, — размышляла между тем Евгения. — Оно в ментальности русской нации. — Подцепила вилкой оладышек, макнула его в сметану и продолжала развивать мысль: — Процесс этот начался не вчера, а еще во времена русского раскола, при Никоне. За кого была бы тогда Антонина Васильевна? За патриарха или протопопа? — Она мельком взглянула на угрюмое лицо свекрови и тут же уверилась: — Конечно же, за Аввакума. Она и внешне на боярыню Морозову похожа. Два перста поднимет — вот тебе и ворона на снегу.

А если взять период попозже, конец девятнадцатого, — начало двадцатого века? Снова русский раскол, снова смута. Посмотрим, на кого похожа Антонина Васильевна теперь? На столыпинскую реакцию. Парадоксально, но теперь она за царя-батюшку, за Священный синод, за порядок. Ну не за народовольцев же, которые поют: «Отречемся от старого мира…» — выходит, и от свекрови тоже».

— Да, спасибо, Антонина Васильевна. Оладышки я больше не хочу. — Но тут, перехватив умоляющий взгляд падчерицы, согласилась: — Впрочем, можно еще парочку.

На столе опять появилась полная тарелка с оладышками.

«И наконец, наше время. На кого похожа боярыня Морозова сейчас? На последователей народовольцев — на большевиков! Итак, выстраивается цепочка: Никон — Ленин — Ельцин. Раскол, смута. Чем разрешается смута? Войной. Если судить по лицу Антонины Васильевны, скоро война».

— Бабуля, ты за реформы или нет? — спросила Сашка с полным ртом.

— Я за то, чтобы ты не наедалась на ночь глядя. Хватит! — Боярыня Морозова выхватила тарелку из рук внучки. — Иди спать!

Евгения встала:

— Большое спасибо, Антонина Васильевна. Все было очень вкусно. Саша, пойдем, я тебя уложу. И вы, Антонина Васильевна, Мишу не ждите, идите отдыхать. Я его покормлю.

Квартира была четырехкомнатная. Вернее, две квартиры с маленьким общим холлом. В одной жил Михаил с матерью и дочерью, а из другой соседи Михаила собирались в Израиль, и перед отъездом они с Евгенией обменялись. Им стало уже все равно, где их квартира: в центре или за Садовым кольцом. Им нужны были деньги, и Евгения доплатила. В общем холле сняли только замки с дверей, и получилась очень большая квартира, но странная, причудливая, как лабиринт: два эркера, два балкона, две ванны, две кухни, два коридора. Всем, кто приходил к ним, очень нравилось. Но ощущение все равно оставалось, что это две разные квартиры, слившиеся в одну. Михаил предложил упразднить один туалет, одну ванну и одну кухню, но Евгения его отговорила:

— Не торопись. У тебя дочь растет. Она выйдет замуж, и ей нужна будет квартира. И она уже есть. Нам с тобой двух комнат вполне хватит.

Муж согласился. Правда, Евгения имела в виду еще одну мысль, вслух не высказанную. Что с матерью Михаила, своей свекровью, они будут жить хоть и вместе, но в разных квартирах. Очень удобно: в одной двухкомнатной — бабушка с внучкой, а в другой — Евгения с мужем. Особенно если учитывать негативное отношение свекрови к окружающей ее действительности, а так как невестка является частью этой действительности, значит, неприятие распространяется и на нее.

В детской с полукруглым эркером, выходящим на храм Христа Спасителя, Евгения подошла к окнам, которые окружили ее с трех сторон. Ощущение было такое, что она летит в самолете прямо на купол храма, сверкают во мгле огни, а за ними встает в своей исторической бесконечности Кремль и вечная русская смута — раскол.

— Ма! — позвала ее Сашка. Евгении нравилось, что падчерица называла ее мамой. Хитрая девчонка это очень быстро почувствовала и пользовалась запрещенным оружием при каждом удобном случае. — Ма, иди сюда. Садись, — показала она на постель. — Расскажи мне сказку.

— Сашка! Но ты же взрослая девочка. Может, тебе еще и колыбельную спеть?

— Ну ладно тебе, — скуксилась Сашка. — Как настоящего щенка прошу, так маленькая, мне еще надо научиться обращаться с ним, а как сказку расскажи — большая. Парадокс? Парадокс.

Евгения рассмеялась:

— Откуда ты это слово знаешь?

— Оно же твое любимое. Сейчас за столом шептала.

Евгения поразилась тому, как девочка чутко улавливает все, что происходит вокруг нее. Все чувствует, все видит, все слышит и, наверное, очень многое интуитивно понимает и усваивает. Мало того что слово запомнила, она ведь его еще правильно применила.

— Ну хорошо, ты заслужила сказку. — Она встала и отошла к окну.

— Страшная? — спросила Сашка в спину.

— Страшная.

Девочка натянула одеяло до подбородка.

— В некотором царстве, в некотором государстве, — смотрела Евгения на светящийся вдали Кремль, над которым нависли тучи, — жил беззаботный народ. Однажды Бог обратился к нему с предупреждением: скоро наступит день, когда старая вода исчезнет, а новая вода, которая прольется дождем, сведет всех людей с ума.

В это время раздался первый удар грома, от которого Сашка вздрогнула и приоткрыла рот. Казалось, в окно влетел большой упругий шар и с треском лопнул. Раскат грома наполнил всю комнату. Сверкнула молния.

Евгения обернулась:

— Что, страшно?

Сашка не ответила. Она испугалась. Все окна эркера были открыты, и занавески развевались от первых порывов надвигающейся грозы.

— Этому предупреждению Бога никто не внял, — продолжала Евгения, закрывая окна. В комнате сразу стало уютней и тише. Ей было видно, как внизу по набережной ползли машины и не спеша двигались прохожие. — Кроме одного-единственного человека. Только этот человек внял гласу Бога и принял меры. Он уехал в горы, нашел там пещеру с источником, запрудил его и собрал себе целое озеро старой воды.

И вот настал день, о котором возвещал Бог. Иссякли все реки, высохли колодцы, а все люди от жажды сошли с ума. А тот человек стал пить воду из своих запасов и остался в своем уме.

Первые капли дождя застучали по стеклам эркера.

— Вскоре пошел дождь, — продолжала Евгения, глядя в окно на бегущих прохожих. Мостовая заблестела, а поверхность Москвы-реки подернулась рябью. — Он лил день и ночь, целый месяц. Человек прятался в пещере. Вновь наполнились колодцы, потекли по равнинам реки, разлились озера.

За спиной Евгении заскрипела кровать. Сашка под одеялом встала на четвереньки и, вытянув шею, смотрела, как наполняется водой Москва-река. Евгения улыбнулась.

— А человек спустился к людям посмотреть, что с ними стало.

Сашка в ночной рубашке стояла на кровати во весь рост и с удивлением смотрела, как напротив их дома вокруг недавно построенного особняка, в котором жили какие-то шишки за высоким забором, несмотря на проливной дождь, бегал мужчина в спортивном костюме, промокшем насквозь, а за ним два охранника в одинаковых черных костюмах, держа над собой зонтики. Евгения тоже обратила на них внимание и по достоинству оценила дар небес.

— Да, это были совсем другие люди, — закивала она. — Он не понимал их, они не понимали его. Он не мог смотреть, как люди убивали друг друга, а потом пели песни про чай «липтон» и жвачку «орбит». Их жизнь стала похожа на способ существования белковых тел, потому что Поле чудес бывает только в Стране дураков. И он опять ушел в юры. А назавтра опять спустился, потому что не мог жить один. Вот так и ходил: вечером в горы, утром обратно. А когда ему стало невыносимо одиноко, он зажмурился и выпил новой воды. И забыл, каким он был прежде.

Евгения взяла со стола стакан молока и протянула его Сашке:

— Пей!

Девочка заулыбалась, принимая игру, взяла молоко, зажмурилась и залпом выпила.

— Ну и как?

— Нормально. А чем кончилась сказка? Он не сошел с ума?

— Сошел. — Евгения забрала стакан. — Но кругом были тоже одни сумасшедшие, и поэтому они решили, что он чудом исцелился, раз стал таким, как все.

Сашка рассмеялась, плюхнулась со всего маху на кровать и забилась под одеяло, из-под которого Евгения услышала:

— Все. Я больше ничего не помню.

Евгения потушила ночник и вышла.

В кухне сидел Михаил. Седые волосы были влажными.

— Когда ты пришел? — тихо спросила жена, целуя мужа в темечко.

— Только что. Ну как, уснула?

— Обещала. Ты промок?

— Немножко.

— Пап, привет. — Дверь на кухню открылась. На пороге стояла Сашка.

— Ты почему не спишь? — заворчал отец.

— Я в туалет.

— Так иди в туалет. Здесь, по-моему, кухня.

— Я есть хочу.

— Ты же выпила молока, — упрекнула ее Евгения. — И обещала мне все забыть. В том числе и про оладышки.

— Я же не сумасшедшая. Про оладышки я забыла, а про колбаску вспомнила. — И Сашка полезла в холодильник. Там лежала ее любимая докторская колбаса. Михаил недовольно следил, как она взяла нож, тарелку и уселась за стол так, чтобы мачеха стала буфером между ней и отцом. — Вы разговаривайте, разговаривайте, — разрешила дочь, — я вам мешать не буду, — и отрезала первый кружочек. — Ну как дела у тебя на работе? Расследование продвигается или нет?

— Ешь быстрее свою колбасу и уматывай, — рассердился отец.

— Фу, как грубо ты разговариваешь с ребенком, — нахмурилась Сашка и отрезала себе еще кружок колбасы толщиной с палец. — Ма, последний вопрос: а пища тоже была отравлена?

— Да. И вода, и пища, и деревья, и животные. Все было отравлено. Все сошли с ума.

Сашка согласно кивнула — она так и думала — и демонстративно вышла из кухни.

— Ну что ты злишься? В этом возрасте все дети хотят есть.

— Я устал, раздражен и тоже хочу есть. Вот и злюсь.

Закипел чайник. Евгения налила себе и мужу. Из духовки достала блинчики с мясом, поставила тарелку с оладышками, соусницу со сметаной, отрезала немножко «сашкиной» колбаски.

— Убери ты ее, Христа ради, — замахал руками Михаил. — Утром встанет, начнет кричать: кто ел мою колбасу?

Евгения знала: с голодным мужчиной лучше не спорить. Поэтому колбасу убрала и терпеливо ждала, пока муж выпьет первую чашку сладкого чая, съест несколько блинчиков и заурчит. Она налила ему еще чашечку, пододвинула оладышки, сметанку и осторожно спросила:

— Ну как дела на работе? Как расследование? Продвигается или нет? Ответь дочке: что делал?

Михаил с полным ртом хмыкнул:

— Ходил по квартирам. Нашли еще один труп. Как раз под Мокрухтиным. Некто Огарков, пенсионер.

— Какой еще Огарков? — нахмурилась Евгения и присела к столу.

— Удивлена? Не знаю, убийство это или нет, но входная дверь у него была закрыта изнутри. А балконная — наоборот, открыта. Старушка над Мокрухтиным ночью после убийства видела, как по веревке спускался мужчина. Но Мокрухтина-то убили днем. А мужчина спускался ночью. Причем трижды. Ну один раз понятно — спасатель. А два других раза кто?

— Может, старушка придумала со скуки?

— Мужчину на веревке она придумать могла, но вот вымытый пол в опечатанной квартире Мокрухтина придумать невозможно. Причем вымыт он был странно: полосами — наверное, там, где ходили. Под кроватью, под тумбочкой, под диваном, под столом осталась пыль.

Евгения задумалась:

— Когда, говоришь, Огарков умер?

— Похоже, что ночью перед Мокрухтиным. Есть интересные детали: у пенсионера и алкоголика на кухне полно продуктов. В холодильнике и молоко, и кефир, и кильки в томатном соусе, и буханка «Бородинского» зачем-то там лежит, и полбатончика сервелата, скумбрия копченая, три бутылки пива, бутылка «Пшеничной» и коньяк. Крабы, представляешь? В общем, с голоду он не помирал. А в морозилке — полуфабрикаты фасованные в упаковках: окорочка куриные, индюшачьи грудки, ростбиф, отбивные. Вся камера забита.

— Ничего себе пенсионер! — покачала головой Евгения. — Откуда деньги?

— Вопрос поставлен правильно. Но самое интересное не это: пачка «Мальборо».

— Мокрухтин! — почти про себя заключила Евгения. И тут же осеклась: откуда ей знать, что Мокрухтин курит «Мальборо»?

— С чего ты решила? — тут же встрепенулся Михаил. — Капитан Завадский, с которым я работаю, чтобы это выяснить, бегал к женщине, которая Мокрухтина хорошо знает.

— К какой женщине?

— Нет. Так неинтересно. Сначала ты скажи, а потом скажу я. — Он отодвинул тарелку. После ужина к нему вернулось хорошее настроение, и он с улыбкой смотрел на жену.

— Ты сам сказал — Огарков алкоголик. Что он ел всю жизнь? Хлеб, кильки в томатном соусе, борщ по праздникам, кровяную колбасу.

— Почему кровяную?

— Потому что самая дешевая. И вдруг в холодильнике лежат продукты, нехарактерные для него. Сам он их купил? Нет, конечно. Человек очень консервативен в своих привычках. Он лучше съест пять килограммов кровяной колбасы, чем один килограмм сервелата. Что пьет алкоголик? Водку завода «Кристалл»? Он пьет то, что производят в подпольных цехах: спирт, разбавленный водой из-под крана. И курит он не «Мальборо», а «Дымок» или «Приму».

— «Беломорканал», — поправил Михаил.

— Ну, вот видишь. Значит, все эти продукты ему принесли. Зачем — я пока сказать не могу. Информации слишком мало. А вот на вопрос — кто? — попытаюсь ответить. По характеру продуктов можно судить, кто их купил. В данном случае это были два разных человека.

— Господи, — закурил сигарету Михаил и сквозь дым, прищурившись, с удовольствием смотрел на домашнего философа. — Этому вас тоже в институте учили?

— И этому тоже. Первый набор: то, что в морозилке. Все продукты находятся в целлофановых упаковках. Уровень этих продуктов — средний. Сюда приплюсуем и кристалловскую водку. Второй набор: сервелат, крабы и коньяк. На что здесь надо обратить внимание? Батон колбаски не целый. — Евгения выжидательно посмотрела на мужа.

Михаил, согласился, что на это стоит обратить внимание.

— Баночка с крабами открыта, — предположила Евгения.

Муж вылупил на жену глаза и молча кивнул.

— А бутылка коньяку почата.

Зрачки Михаила расширились от сильного удивления.

— Сюда приложим и пачку «Мальборо». Кто-то приходил к Огаркову в гости и принес это с собой и для себя. Не будет же гость готовить окорочка, жарить ростбиф или индюшачьи грудки. Ты согласен, что эти два набора продуктов от двух разных людей?

— Пожалуй, согласен.

— Отлично. Когда приходят в гости к человеку со своими продуктами? Когда знают, что хозяин ничего готовить не будет. Скорее всего, он болен. Гость навестил, выпил коньячку, закусил крабами с сервелатом, поднялся и пошел, забыв пачку «Мальборо». А хозяин эту пачечку докуривал. А теперь сам сделай вывод: два трупа с незначительной разницей во времени, квартиры одна над другой, мужчина, спускающийся по веревке то ли к Мокрухтину, то ли к Огаркову, и два разных человека, навешавших больного Огаркова незадолго до его смерти.

— Ты права, — хлопнул ладонью по столу Михаил. — Он был болен. На стуле у кровати стакан с водой и какой-то антибиотик.

— Так вот, первый набор продуктов принес охранник Мокрухтина, а второй — врач. — Евгения вздрогнула от сказанного ею же слова. Врач! Она задумалась.

Михаил не торопил ее, полагая, что она пытается выстроить логическую цепочку. А она не выстраивала, она вспоминала.

— Врач! Врач, которого прислал Мокрухтин. Если принять эту гипотезу за основу…

Михаил согласился — можно принять.

— …то надо сделать и следующий шаг. Поскольку Огарков умер вскоре после посещения врача и если учесть, что приходил он не просто как врач, а как знакомый, доверительно приходил, с коньячком, то, следовательно, приходил не первый раз. Что из этого следует? Что этот врач некоторое время лечил Огаркова. Лечение, я думаю, было своеобразным, после которого пациент скончался. Ты спросишь, почему я так уверена, что врач от Мокрухтина, а не участковый терапевт из поликлиники?

— Нет, я этой глупости уже не спрошу. Я спрошу: почему он именно от Мокрухтина?

— Потому что за охранником и врачом должен стоять один и тот же человек. В данной ситуации самое разумное предположить богатого соседа. В чем причина интереса господина Мокрухтина, воспылавшего такой любовью к алкоголику Огаркову, сказать пока трудно. Но что-то за этим стоит. Ведь зачем-то лазали по веревке. Можно предположить: что-то искали. Искали у Мокрухтина.

— На чем основано твое утверждение?

— За Мокрухтиным следили?

— Погоди, — остановил жену Михаил. — А ведь ты права! Мокрухтин действительно прятался — даже от своих охранников. Мне рассказали, что утром он ходил в Минтопэнерго. А охранники клянутся, что хозяин зашел в храм Всех Святых на Кулишках.

— Это рядом, — кивнула Евгения. — Улицу перейти.

— Значит, и шахматный клуб тут ни при чем, — дошло до Михаила. — Искать надо рядом.

— Правильно, — поддержала его Евгения, вспомнив про георгиевского кавалера. Пусть ищет. И вслух: — Но ты меня не дослушал. В квартире Мокрухтина что-то искали, причем дважды после его убийства. Насколько, должно быть, важно это что-то! Представляешь, если бы альпиниста там застукали?

— Дверь была опечатана.

— Да мало ли! — возразила Евгения. — Дверь опечатана, а внутри засада. По твоему хитрому лицу вижу, что это не такая уж необычная практика.

— У меня хитрое лицо потому, что я твой домысел наконец могу опровергнуть. Оперативники с экспертами квартиры Мокрухтина и Огаркова осматривали и ничегошеньки не нашли, из-за чего бы стоило лазать по веревкам.

Евгения подумала, что искали не там, где надо, а вот где — пока она не знает.

— Ну, я тебе рассказала про «Мальборо». Теперь расскажи о женщине.

Михаил отвел глаза, стал смотреть в окно. Дождь кончился, гроза вспыхивала зарницами где-то уже за Москвой.

— Пойдем на балкон покурим, — неожиданно предложил он, и Евгения тут же почувствовала, что муж собирается с мыслями: либо решает, что можно говорить, а что нельзя, либо то, о чем он собирается рассказывать, его очень трогает. Женщина?

— Пойдем. — Евгения легко встала, выключила в кухне свет и вышла с мужем на балкон, прихватив два раскладных стульчика по дороге. «Если он будет еще медлить, значит, дело серьезное».

Михаил затянулся, выдохнул струю дыма и произнес первую фразу:

— Это его рабыня.

«Очень серьезно», — подумала Евгения. Но ничего не сказала. Ждала.

— Она чуть помладше тебя.

«Сравнивает», — отметила Евгения.

— Кончила педагогический институт, — осторожно ронял Михаил. Но чувствовалось — боялся оступиться. Добавил: — Она физик.

Михаил Анатольевич как бы делился с самым близким человеком своей тайной. Евгения незаметно улыбнулась. Все-таки ее муж — прелесть. Настоящий интеллигент. Добрый, отзывчивый, доверчивый, слабый, нуждающийся в сильной женской руке — в качестве опоры. Михаила Анатольевича тянет к женщинам определенного типа. Впрочем, это не странно, а закономерно. Физика, философия — области, нехарактерные для женского ума.

Михаил все молчал.

«Это связано с недостаточно организованным мышлением самого Михаила, со слабой волей и недостатком мужественности. Но зато какой интеллигент!» — Она вздохнула. И зачем Евгении Юрьевне томограф?

А мужа вдруг прорвало:

— У нее вся семья физиков. И мать физик, и отец работал в научно-исследовательском институте.

— Закрыли? — с сочувствием спросила Евгения.

Михаил взглянул на нее с благодарностью:

— Да, с этого дня все и началось. Он ударил «Мерседес» Мокрухтина своей «копейкой».

— Ну, дальше можешь не рассказывать. Мокрухтин явился со своими головорезами к ним домой, а потом увидел там красивую дочку — она красивая?

— Красивая, — прошептал Михаил.

— И сделал ее своей любовницей Ты сказал, что капитан Завадский к ней бегал. Она живет поблизости?

— Этажом выше, — обреченно вздохнул Михаил.

— Квартиру купил Мокрухтин, — констатировала Евгения.

— Женька, я иногда тебя боюсь. Нельзя быть такой беспощадной.

— Не бойся. Тебя я убивать не стану.

Михаил, который смотрел во время всего разговора мимо жены, услышав последнюю фразу, повернулся с вытаращенными глазами.

Евгения засмеялась:

— Я хотела сгладить возникшее напряжение. Не рассказывай мне подробно, чем занималась эта женщина. Я догадываюсь.

— Ну и как ты к этому относишься?

— Мне ее жалко, — просто сказала Евгения.

Михаил испытал облегчение. Все же жена у него — редкое золото.

— От нее, — продолжал Михаил, — мне удалось узнать, что Мокрухтин занимался нефтью.

— Бензоколонки? — уточнила Евгения. Про это она и без него знала.

— Нет. Он ждал танкер в Новороссийске.

— Какой танкер? — быстро спросила Евгения.

— Представляешь — либерийский.

Евгения встала:

— Я могу дать совет старшему следователю прокуратуры?

Михаил кивнул.

— Расследуй убийство Мокрухтина, занимайся Огарковым, охранниками, этой женщиной, но обещай мне одно: к трубе ты приближаться не будешь. Тебя убьют, и не только тебя, — Евгения выразительно посмотрела на мужа, — но и весь наш дом. Шарахнут пару раз из подствольника, и ты испаришься вместе с эркером. Пойдем спать, уже поздно.

Она зашла в комнату, а Михаил остался сидеть, пораженный не опасностью, подстерегающей его, не предупреждением, исходившим из уст жены, а тем, как привычно она назвала подствольный гранатомет подствольником. Если бы это сказала его мать, смотревшая по телевизору боевики, фильмы ужасов, чтобы потом было что ругать, он бы так не удивился. Жена же из фильмов крутила по видику только один «Кабинет доктора Калигари», черно-белый немой немецкий фильм двадцатых годов. То, что называется профессиональными критиками паралитературой, Евгения никогда не читала. Последнее, что он видел в ее руках, — «Единственный и его собственность» Штирнера. Да еще на немецком! При чем здесь гранатомет?

Римляне говорили: «Nil fit ad nihilum» — ничто не превращается в ничто. Во времена Капитолийской волчицы, возможно, так оно и было. Но в наш виртуальный век компьютеров и спутниковых телефонов, сверхзвуковых самолетов и ветеринарных лечебниц все по-другому. Нынче по Марксовой формуле товар — деньги — товар или деньги — товар — деньги прибыль делают только Малинычи. А вот из ничего, из воздуха, из телефонных децибел умеют делать деньги либо доктора физико-математических наук, подавшиеся в коммерцию, либо философы. О чем мы вам и рассказываем.

Получив факс из Ульяновска, что спирт к отправке готов, Евгения засела за компьютер. Прежде всего надо было выработать маршрут.

В эвклидовом пространстве кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая. В пространстве же коммерции все по-другому. И рельсы-то, как водится, у горизонта сходятся, и прямой угол не девяносто градусов, а девяносто шесть, и кратчайшее расстояние между двумя точками не прямая линия, а такая, понимаешь, фуга Баха. В общем, как в геометрии Лобачевского.

Диспетчер файлов. Чего здесь у Евгении только не было! Как у всех: договоры, бланки платежек и накладных, телефонный справочник Москвы, адреса фирм. Но были и файлы необычные. Например, карты. Схемы нефтепроводов, карта единой энергосистемы, морские карты, авиационные, железнодорожные. Сейчас ей потребовалась железнодорожная.

На экране компьютера территория СНГ была испещрена сеткой железных дорог с точным расстоянием между городами. Все дороги имели свою цену. Она пробежала их глазами: Московская, Западно-Сибирская, Уральская, Закавказская… К примеру, Закавказская железная дорога в наше беспокойное время была насколько опасна, настолько и дешева. Переправлять по ней грузы не имело никакого смысла. Даже автоматчики не помогали. Зато дешево в части тарифа. Но зачем этот тариф, если груз бесследно исчезает в горах Кавказа? А ей надо было переправить не просто груз, а спирт. Что такое спирт? Химическое вещество? C_2H_5OH? Но это лишь формула. А на самом деле стратегическое сырье, вызывающее необратимые изменения в умах и сердцах соотечественников. Именно изменения в умах и сердцах сеют смуту, сметают правительства, ввергают державу в хаос. Пробовали с химической формулой бороться — ничего не вышло. Вырубили виноградники — и коммунисты вместе с Горбачевым канули в Лету. Хотели ввести государственную монополию — и Примаков не усидел. Вот и получается: кто контролирует спирт, тот контролирует и страну.

Евгении не нужно было контролировать страну, ей нужно было проследить за движением всего двадцати цистерн со спиртом. Поэтому она и звонила Ивану, назвав ему несколько областей и возможные пути транзита. А тот сообщил, где у него есть связи и где он спокойно проведет груз.

Евгения пометила стеклографом на мониторе города, через которые можно перегнать цистерны. Получилась не совсем чтобы прямая, а такая, понимаешь, загогулина. По этой загогулине ульяновские фээсбэшники (бывшие, конечно; хотя такие люди бывшими не бывают) доведут состав до границы области, а дальше передадут его по эстафете той организации, которая эти цистерны закупила. То есть людям Ивана.

На границе Ульяновской области со спиртом должны произойти чудесные превращения. На цистернах появится надпись: «Опасно! Серная кислота». Железнодорожники будут удивляться: почему серную кислоту надо охранять автоматчикам? Им ответят просто: сама по себе концентрированная серная кислота, или купоросное масло, не опасна, но, разбавленная водой, превращается в страшный окислитель аж с четырьмя атомами кислорода. Вы хоть понимаете, что это значит?

Железнодорожники не понимают.

— Ах нет! — И глава конвоя выдает тираду: — А вы помните, что случилось на энском переезде энской железной дороги по вине путевых обходчиков? Они вручную перевели автоматическую стрелку на заброшенную ветку, цистерны перевернулись, серная кислота вступила в незапланированное взаимодействие с ближайшим населенным пунктом и выжгла его дотла! Железнодорожников судили. И станционное начальство начинает вспоминать, что когда-то по телевизору они что-то подобное видели, какой-то гневный репортаж в программе «Время». Чур меня, чур! Нехай охраняют.

Эту притчу придумала тоже Евгения. Правда, не с Ульяновской веткой, а с Владикавказской. Тогда еще возили спирт из Осетии. Теперь ей предстояло перенести эту схему на новую почву. А это уже сложная задача с несколькими неизвестными. Она переключилась на нужный файл — «тарифы». В компьютер была заложена программа нахождения оптимального тарифа при заданных условиях: вес, километраж, расстояние, время. Есть три варианта, как провести спирт от Ульяновска до Москвы. Оптимальным получался горьковский маршрут. А теперь внимательно следите, за что Барсуков платил ей пятнадцать процентов.

— Таечка, соедини меня с Горьковской железной дорогой.

Через минуту Таечка выходит на Нижний Новгород:

— Алле! Здравствуйте. — И торжественно: — Говорит Москва! Генеральный директор компании «Экотранс» Евгения Юрьевна Смолянинова! Евгения Юрьевна, Нижний. На проводе Алексей Максимович. Соединяю.

— Добрый день, Алексей Максимович!

— Добрый, — отвечает несколько растерянный начальник Управления дороги. — Чем могу быть полезен?

— Вы помните нашу последнюю встречу в МПС? Вы говорили, что у вас проблемы с «Трансмонтажавтоматикой».

Бедный Алексей Максимович напрочь не помнил ни какую-то Евгению Юрьевну, ни как она выглядит, ни о чем они тогда беседовали. Но с «Трансмонтажавтоматикой» проблемы у него действительно были, как у всех нормальных железнодорожников, почти год назад, о чем он и сообщил собеседнице.

— Жаль, — вздохнула Москва. — А у меня как раз появилась возможность вам помочь.

Алексей Максимович прямо-таки вцепился в телефон.

— Подождите, не вешайте трубку! Евгения…

— Юрьевна! — подсказала Москва. — Я слушаю, слушаю.

— А не могли бы вы нам помочь насчет рельсов? У нас сейчас страшный дефицит.

— Да-да, конечно. Изложите ваши беды.

— Понимаете, мы всегда получали рельсы из Челябинска. Они соглашались на частичное погашение векселями. А теперь только деньги давай! Говорят, погасите свои старые долги, тогда обсудим новые контракты. Представляете?

— Представляю, — ответила Евгения. — А какую сумму вы задолжали Челябинску? Ах, сто миллионов. — Она вздохнула и помолчала. Алексей Максимович терпеливо ждал. Еще бы! А вдруг решится его судьба и он еще год просидит в этом кресле? А Евгения смотрела на секундную стрелку. Минута прошла. Достаточно. — Алексей Максимович! Я постараюсь вам помочь. Конечно, на все сто процентов я обещать не могу, но в Челябинске у меня есть свои интересы. Я вам перезвоню.

— Оставьте хоть ваш телефон! — заорал вдогонку Алексей Максимович. Но услышал голос Таечки, похожий на автоответчик:

— С вами говорит секретарь генерального директора компании «Экотранс». Наши телефоны: 925-00-90. И дальше: один, два, три, четыре, пять («вышел зайчик погулять», — Таечка добавляла про себя). Факс: 925-25-25. Москва, разумеется. Всего вам доброго. Пик-пик-пик… Отбой.

— Таечка, соедини меня с Челябинским металлургическим комбинатом. Отдел маркетинга.

— Это Челябинск? Здравствуйте. Меня интересуют долговые обязательства Горьковской железной дороги.

— Где же вы раньше были! — так и запела трубка. — Мы их полгода назад за пятьдесят процентов отдали нашей Южно-Уральской ГРЭС. В зачет погашения долгов по электроэнергии.

— Телефончик не подскажете? У кого, говорите, они сейчас в руках? При чем здесь Приморэнерго? — настала очередь удивляться Евгении.

— А у них свои перерасчеты, — отвечал Челябинск.

— Благодарю вас. — Евгения повесила трубку и задумалась. Владивосток, Владивосток. Приморэнерго. Что она недавно по телевизору слышала? Вспомнила! Во Владике веерное отключение электроэнергии. Потребители задолжали энергетикам деньги. А те, в свою очередь, не могут расплатиться с поставщиками топлива. Приморэнерго почти банкрот, дело передано в Арбитражный суд. Но это было зимой. А что сейчас? Надо звонить во Владивосток.

— Таечка, Приморэнерго. Владивосток.

Во Владивостоке ей сообщили, что дело о банкротстве Приморэнерго находится в Высшем арбитражном суде в Москве.

— А какова сумма долга? — спросила Евгения.

Сумма была огромной. Секунду Евгения думала. И созрело решение. Парадоксально, но то, что сумма огромная, ей было на руку!

— Я предлагаю вам следующую схему, — ринулась она в атаку. — Мы откладываем рассмотрение вашего дела в Высшем арбитражном суде. Взамен вы заключаете с нами договор о переуступке нам векселей Горьковской железной дороги за тридцать процентов их стоимости. Как? Идет?

В трубке недовольно заурчали. Это их, мол, не спасет.

Евгения вздохнула. Естественно, они не понимали. Естественно, в Приморэнерго сидят не Лобачевские. А то, что она предлагает им, это уже даже не Лобачевский, а виртуальное Гильбертово пространство.

— С первого раза вы, конечно, покроете лишь часть долга, — втолковывала Евгения. — Но у нас есть возможность работать с вами на долговременной основе. Если вы и впредь будете принимать векселя Горьковской железной дороги, мы их у вас будем и дальше выкупать. Вы, таким образом, сможете постепенно погасить свой долг перед поставщиками. Теперь понятно?

Лукавство, конечно, здесь было. Не успев расплатиться за один долг, Приморэнерго перманентно впадало в другой. И лукавство состояло в том, что, вытаскивая Приморэнерго из мата (мы, естественно, имеем в виду шахматы), она ввергала их в патовую ситуацию, из которой уже невозможно выбраться. В шахматах при этом заключают ничью. Но в жизни игра продолжается! Люди ходят на работу, вырабатывают киловатты-часы электроэнергии, получают зарплату, на нее кормят семью, играют свадьбы, рожают детей, но без компании «Экотранс» больше обойтись не могут. Они связаны с ней намертво. Только философ может правильно осмыслить экономическое положение в стране как систему, в которой материальные ценности вырабатывают одни, а деньги за это получают другие, оставляя производителю ровно столько, чтобы он не умер с голоду. Вот мы и говорим вам: патовая ситуация. Ну как, теперь поняли, почему Барсуков платил Евгении пятнадцать процентов от сделки?

— Поняли, — ответил Владивосток.

Смотри-ка: даже на таком расстоянии доходит!

— Тогда к вам сегодня вылетит наш человек с подписанным договором. Текст договора мы согласуем с вами по факсу. По этому договору вы передаете ему по доверенности все векселя Горьковской железной дороги под обязательство нашей фирмы. Мы рассчитаемся с вами в течение десяти банковских дней. Устраивает?

— Нам нужно посоветоваться, — вдруг заупрямился осторожный Владивосток. — Мы вам перезвоним.

Евгения поняла, что стоит за словом «посоветоваться». Они надеются сначала получить деньги, а потом отдать векселя.

Нетушки! Она знала, как действовать. Быстро составила договор, распечатала и отправила Таечку с ним к юрисконсульту во «Внешторгобъединение». Когда из Минздрава вернулся Барсуков, договор был готов.

Барсуков вошел радостный:

— Ну, как дела? Сертификат у меня на мази. А как спирт?

— У вас кто-нибудь на Дальнем Востоке есть? — спросила Евгения.

— Есть, — откинувшись в кресле, расслабился радостный Барсуков. — Гусь лапчатый.

— Но это же Сибирь, а не Дальний Восток! — растерялась Евгения.

— А что тебе надо?

— Чтобы Гусь лапчатый позвонил Назаренко. Можно?

— Если ему дать телефон Назаренко, то можно.

— Тогда звоните своему лапчатому. Пусть Назаренко надавит на Приморэнерго и хорошенько постращает их. И тогда мы перевезем наш спирт бесплатно.

Через час Приморэнерго разговаривал с Евгенией как шелковый.

— Где Малиныч? — положила Евгения трубку.

— Малиныч сегодня с собакой. В ветеринарной лечебнице.

— Не вовремя! Опять ваш Рекс паспорт съел? Он мне нужен.

— Зачем? Хочешь послать его еще подальше?

— В Приморэнерго.

Барсуков присвистнул, а Евгения уже говорила с вошедшей в кабинет Таечкой:

— Закажи на Малинина авиабилет на ближайший рейс до Владивостока и обратно. Где он сейчас? — повернулась она к шефу.

— Ветеринарная клиника Российского общества покровительства животным. В Неопалимовском.

Евгения — Таечке:

— Вылови его. С паспортом. И составь доверенность на получение векселей Горьковской железной дороги от Приморэнерго. И тут же пускай улетает!

— А меня ты куда пошлешь? — хохотнул Барсуков, подмигнув Таечке.

— В Высший арбитражный суд. Вы говорили, у вас есть там свой человечек? С ним обязательно нужно договориться.

Глава вторая

А что в это время делал муж Евгении? Звонил в дверь коммунальной квартиры № 34 прямо напротив Мокрухтина. Дверь распахивает старик в валенках. На валенки натянуты еще полиэтиленовые пакеты, схваченные у щиколоток резинками. Пока Смолянинов разглядывал небритого старика с одним выпученным глазом (другой был стеклянный), Завадский уставился на полиэтиленовые пакеты. И пол в коридоре вымыт каким-то странным образом: посередине дорожка чистая, а у стен грязь. Причем старая, засохшая, заскорузлая. Похожим образом выглядел пол в квартире убитого Мокрухтина. Но, конечно, по бокам такого безобразия не было.

— Вам кого? — грозно спросил одноглазый старик, подозрительно оглядывая капитана и следователя в партикулярном.

— Цецулин Михаил Иванович? — заглянув в книжку, широко улыбнулся Завадский, сразу став похожим на хомячка. — Мы из милиции. — И локтем легонько толкнул Смолянинова в бок. Мол, смотри, что сейчас будет!

— Вот и заберите его! — обрадовался одноглазый старик, показав на дверь справа. И пнул в нее валенком: — Выходи, гад, за тобой пришли!

Дверь осторожно приоткрылась. Высунулось лицо другого старика на морщинистой шее, готовою при малейшей опасности втянуть лысую голову вновь под панцирь.

«Тортила», — подумал Смолянинов.

Вдруг старая мудрая черепаха открывает беззубый рот и хрипит одноглазому:

— Пшел вон, камбала-гигант!

Цецулин моргает растерянно одним глазом и внезапно, шурша целлофановыми пакетами, убегает в свою комнату.

— Вы же интеллигентный человек, — качает головой Завадский. — Радиоинженер, конструктор. Сколько вам лет?

— Восемьдесят пять.

— А соседу?

— Восемьдесят один.

— Ну, вот видите. Вы старше его на четыре года. Вы должны быть умнее.

— Товарищи милиционеры, — начинает Самсонов, — в том, что мне восемьдесят пять лет, я не виноват. И вы такими будете. Зачем же отправлять меня в сумасшедший дом?

— Да с чего вы решили? — пожимает плечами Завадский, входя в комнату и садясь на диван. — Мы не за этим пришли.

— Тогда зачем?

— Чтобы вы рассказали нам о Мокрухтине. Да вы присаживайтесь.

Самсонов тяжело опускается на негнущихся ногах на единственный стул и долго молчит, видно, что-то обдумывая. Гости его разглядывают. Голова совершенно лысая, одни брови остались.

— Милиционеры, которые сразу после убийства приходили, тоже просили меня рассказать, что я про него знаю, — старик показывает за спину, на стену квартиры Мокрухтина, — а потом пообещали отправить меня в сумасшедший дом.

Пауза. Следователь и капитан переглядываются.

Самсонов подумал еще немножко, вздохнул и решился:

— Ну хорошо. Вы производите впечатление порядочного человека, — обратился он к Смолянинову. — У вас внимательные глаза. Я видел, вы заметили микроволновую печь. И подумали, наверно, откуда она у меня, старика-пенсионера. Мокрухтин подарил.

Старик улыбнулся беззубым ртом, как улыбаются младенцы.

— Я, конечно, взял. Купил курочку. И в печь. Курица-то в момент сготовилась. А у меня пошла горлом кровь.

Смолянинов качает головой.

Старик внимательно смотрит на него, но следователь серьезен. А качал головой потому, что был не в силах поверить.

— Вы думаете, это брак? — усмехается Самсонов. — Я, молодой человек, в электромагнитных волнах, слава богу кое-что смыслю. Там не брак, там переделка. И на этом осциллографе, — повернулся он всем корпусом и показал на прибор, — Мокрухтин был мне виден, как на рентгене. Микроволновую печь я, конечно, разобрал. Сходил в магазин, где они продаются, схемку посмотрел. Знаете, что он изменил в ней? Защитный экран убрал. Чтобы тот, кто стоит рядом, жарился, как цыпленок.

Завадский откинулся на диване — подальше от печки.

Старик довольно засмеялся:

— Да вы не бойтесь! Во-первых, она не включена. А во-вторых, генератор-то я экранировал. Мокрухтин все ждал, когда я помру. Даже врача присылал осматривать.

— Как вы с ним познакомились? — перебил старика Завадский.

— С Мокрухтиным-то? Я с ним не знакомился. Это камбала-гигант ходил к нему. У него и спросите.

«Товарищи милиционеры» разом поднялись.

Дверь Цецулин открыл мгновенно. Видно, стоял на стреме.

— Заходите. — И, как только гости вошли, плотно закрыл ее за ними.

— Как вы познакомились с Мокрухтиным? — спросил Смолянинов.

— Это которого убили? Я ему свой топор продавал. Хороший топор, николаевский. Купи, прошу. Да зачем он мне? Ну, убьешь кого-нибудь, говорю. Он и купил. А убил он кого или нет этим топором, я не знаю. Хотя лично мне он ничего плохого не сделал. Только хорошее. Врача для жены приводил.

Топор Завадский пропустил мимо ушей, а вот на «жене» остановился. Заглянул в записную книжку. Да, действительно, в квартире еще прописана Марья Дмитриевна Волкова, жена Цецулина.

— А где жена? — заинтересовался капитан.

— Умерла. — Глаза Цецулина мгновенно наполнились слезами.

— Давно?

— После врача. — Из глаз закапало.

Смолянинов и Завадский дружно пошли к Самсонову.

А Цецулин уже с высохшими глазами кричал им вслед:

— Передайте этому гаду, я в санинспекцию буду жаловаться. Пускай бутылки с помоек на кухне не моет!

Самсонов сидел за столом и ел апельсины.

— И что этот верблюд вам наплел? — спросил он, вытирая о тряпочку руки.

— Что Мокрухтин хорошо к нему относился. Марье Дмитриевне даже врача присылал.

Самсонов горько усмехнулся:

— После которого она умерла?

— Сергей Васильевич! — развел руками Смолянинов. — Но это же похоже на…

— Бред? — закончил за следователя Самсонов. — Хорошая женщина была. Камбале этой не пара. Она меня любила.

— Отчего она умерла?

— Холецистит. Вы знаете, что это такое?

— Воспаление желчного пузыря, — кивнул Смолянинов.

— Правильно. И еще пониженный гемоглобин, — продолжал старик. — Так вот этот врач от Мокрухтина посоветовал ей поднимать гемоглобин яичницей с салом. Как вам это нравится?

— Откуда вы знаете?

— Захожу на следующий день на кухню, а она себе глазунью жарит. На сале! Марья Дмитриевна, что вы делаете? Вам нельзя! У вас печень! А она: врач мне, Сереженька, посоветовал! Так вот после этой яичницы она и умерла. Что ж вы теперь не смеетесь, молодой человек? Это тоже, по-вашему, бред?

Следователи поднялись и пошли к Цецулину.

Михаил Иванович в это время на кухне мелко крошил лук, наклонив голову и развернув ее так, что здоровый глаз смотрел на лук, а стеклянный — на следователей.

— Приятного аппетита, Михаил Иванович, — пожелал старику Завадский, доставая записную книжку. — Назовите мне фамилию врача, который осматривал Марью Дмитриевну.

— Сейчас, — забегал одним глазом по кухне Михаил Иванович. Завадский с ручкой стоял наготове. — Как же его фамилия? Его еще по телевизору показывают…

Капитан и Смолянинов насторожились.

— А, вспомнил! — воскликнул Цецулин. — Доктор Мом!

— Понятно, — опустил руки Завадский.

— Молодой? — не сдавался Смолянинов.

— Молодой. Лет пятьдесят. Седой. Волосы прилизанные. Хороший костюм, галстучек. Когда стал осматривать Машу, мы с Мокрухтиным вышли, а он белый халат надел. Давление мерил. Сердце слушал. А потом вот здесь надавил, — показал он как-то неопределенно, — она закричала. Я прибежал — что такое?

— Где именно? — уточнил Смолянинов. — Покажите на себе.

— Вот здесь. — Цецулин приложил ладонь к правому подреберью.

Все точно. Доктор Мом знал, что у нее холецистит.

— А какие лекарства он ей назначал, не помните?

— Он посоветовал делать яичницу с салом, какао со сливками пить и свиную печень жарить. Даже можно немножко водочки, — показал он пальцами размер дозы. — Для давления.

Следователи опять пошли к Самсонову. Тот уже что-то паял в разобранном радиоприемнике, в комнате пахло канифолью.

— Как врача звали?

— Не знаю. — Сергей Васильевич отложил паяльник на подставку. — Новый антибиотик от простуды мне дал. А зачем антибиотиками травиться? На окно положил — и забыл. А как Маша умерла, понял: опять Мокрухтин под меня копал.

Смолянинов взглянул на заросшее зеленью окно.

— У вас здесь целая дача, — сказал он.

— Вы лекарство ищете? — поднялся на больных ногах хозяин. — Где-то там в уголочке.

— Стоп! — остановил его Завадский.

Старик испуганно сел на стул.

Упаковка антимицина лежала на полке с кресс-салатом.

— Оформлю-ка я изъятие, — шептал себе под нос Михаил Анатольевич, пряча лекарство. — Черт его знает, что там за дрянь. — Поднял голову: — Что можете вспомнить еще, Сергей Васильевич?

Сергей Васильевич задумался. Брови поползли вверх, отчего пошла складками не только кожа на лбу, но и вся лысая голова старика вплоть до темечка. Завадский, который стоял за спиной Самсонова, удивился этому обстоятельству настолько, что машинально пощупал и свою голову: нет, у него все в порядке.

Самсонов вдруг застучал костяшками пальцев по столешнице, комментируя при этом:

— Точка-точка-точка-тире. Пауза. Точка-тире. Пауза. Тире-точка-точка-точка. Пауза. Точка-тире. Что получилось, товарищи милиционеры?

— Не знаем, — пожал плечами Смолянинов.

— Мне стучали: жаба.

— Кто стучал?

— Мокрухтин стучал. Вот в эту стену. Азбукой Морзе.

То, что Мокрухтин, просидев столько лет в колониях, в камерах перестукивался и мог знать азбуку Морзе, Михаил Анатольевич допускал. Но при чем здесь «жаба»? Зачем стучать это нелепое слово больному старику?

— Покажите, в какое место стучали.

Сергей Васильевич с трудом поднялся и, выбрасывая ноги в ортопедических ботинках, доковылял до стены и постучал.

Вдруг стена откликнулась.

— Вот! Слышите! — замер Самсонов. — Вот так и стучали.

Капитан выскочил. Смолянинов уговаривал старика.

— Сергей Васильевич! Успокойтесь. Никто через стену проникнуть не может. Чтобы попасть к вам, ее надо разрушить.

— Молодой человек, вы в этом уверены? А радиоволны, чтобы проникнуть сюда, тоже должны разрушить стену?

— Но Мокрухтин — это же не радиоволны!

— Кто знает? — философски заметил старик. — Вы «Жизнь после смерти» американского врача Моуди читали? Может, человек после смерти превращается в какие-нибудь стоячие радиоволны, а радиоприемники их ловят. Потому что на третий день и на девятый душа человека еще здесь, в этом мире, и лишь на сороковой улетает в космос. Вот и Мокрухтин на следующую ночь стучал. Значит, он все еще здесь.

— Как? На следующую ночь после того, как его убили, стучали? Я вас правильно понял?

— Вы меня поняли правильно, — склонил голову старик. — Только я не знаю, как это объяснить. И вы не знаете.

Вернулся Завадский:

— Я ему сделал втык.

— Кому? — испуганно втянул голову в плечи Самсонов.

— Дежурному милиционеру. Пойдем посмотрим.

В квартире Мокрухтина дежурный милиционер, услышав стуки, решил порезвиться.

— Вот за эту самодеятельность я постараюсь, чтобы вам вкатили как следует, — пообещал следователь. — Где вы стучали?

Смущенный дежурный подошел к бару:

— Вот здесь.

— Зовите экспертов, — сказал Завадскому Смолянинов.

Эксперты, во второй раз осматривая квартиру Мокрухтина, обнаружили вмятины не только за баром, но и по всем стенам помещения. Кто-то явно что-то искал. Скорее всего тайник.

Михаил Анатольевич думал о Евгении — все сходилось. Мужчина на веревке, слезающий с крыши в ночь после убийства Мокрухтина, как будто вымытый пол дорожкой, стуки в стену и, наконец, разгадка: никакого отношения к убийству Мокрухтина этот скалолаз не имеет. Иначе убил бы ночью. А убит-то бизнесмен днем.

Евгении звонил перепуганный георгиевский кавалер:

— К вам рвутся два битюга, я не могу их удержать. Что делать?

— Не волнуйтесь, Матвей Иванович, я в курсе. Пропустите.

Таечка заранее открыла дверь, и, сотрясая приемную, в офис вошли боевые слоны персидской армии. Те, что брали Вавилон, Индию и Египет. Прислал их Иван. Облик самого Ивана должного впечатления на окружающих не производил, — если не видеть его в деле, то впечатление обманчивое. Да, тренированный, да, атлет, да, дискобол, да, Пракситель, да, гибкий, как кошка, но вид чересчур уж интеллигентный. А эти еще с лестницы, подняв руки, трубно приветствовали женщин, да так, что отозвался стеклянный шатер, венчавший крышу особняка. Таечка боязливо подняла глаза — не посыплются ли на нее осколки?

Несмотря на жару, оба были в расстегнутых пиджаках, с чуть расставленными в стороны руками. Видно, под мышками им что-то мешало. Впрочем, сейчас вся молодежь так ходит. Руки и ноги растопырены. Что мешает их рукам — понятно, оружие под мышкой, но вот что мешает ногам?

Двое прошли в кабинет Барсукова. Тот был слегка оживлен, суетлив, взволнован, а увидев «крышу», даже просиял. По крайней мере если его убьют, то не сегодня.

Вскоре подъехали и оппоненты. Начинался второй акт драмы «Озеленение», до которого Мокрухтин просто не дошел в силу своей преждевременной кончины.

Итак, акт второй. Условно назовем его «Стрелка».

Сцена первая. Явление первое. Пошел занавес.

В кабинет Барсукова входят два молодых, наглых петушка и барыга, зажатый между ними. У барыги раздраженное лицо. Мизансцена такая: Барсуков, приветствуя гостей, грузно поднимается из-за массивного стола и, улыбаясь, с протянутой рукой идет навстречу посетителям. Боевые слоны в углу играют на компьютере. Оглядев вошедших, едва кивают и снова отворачиваются. Пришли цыплята желторотые, да еще перья топорщат.

Барсуков и барыга пожимают друг другу руки, хозяин указывает гостю на кожаное кресло, петушки садятся на стулья и поджимают лапки, как на насесте.

Сергей Павлович включает селектор:

— Евгения Юрьевна, принесите, пожалуйста, документы по фирме «Барин».

Но Евгения еще с минуту выжидает у себя в кабинете, как будто ищет. Наконец, прижимая папку к груди, входит к шефу.

Явление второе. Те же и генеральный директор.

— Здравствуйте, господа. — Евгения кладет папку на стол перед Барсуковым.

— Присаживайтесь, Евгения Юрьевна. Мне понадобится ваша помощь. У нас с Николаем Гавриловичем возникли некоторые шероховатости. Найдите, пожалуйста, договор.

Евгения опускается в дерматиновое кресло. Барсуков делает вид, что изучает документ. Окружающие слышат только обрывки фраз и огрызки слов.

— На основании барин сморчков пожертвование озеленение безвозмездно юго-восточный округ точка дата подпись сморчков пожертвование Николай Гаврилович два экземпляра печать пожертвование…

— Прошу вас, — Барсуков протягивает бумагу господину Сморчкову. — Я вас слушаю. Изложите ваши претензии.

Николай Гаврилович вертит договор в руках и, не говоря ни слова, передает его петушкам. Петушки любуются бумагой и друг другом. Вчитываются в текст и периодически поднимают глаза на Сморчкова. В голове у них та же каша: пожертвование озеленение безвозмездно подпись печать.

— Разрешите и нам взглянуть, — поворачивается от компьютера боевой слон Барсукова. И, протянув руку, бесцеремонно вытягивает договор из пальцев петушков. Те от такого пренебрежения аж вскинулись. Их честь наконец задели. Но боевой слон в расстегнутом пиджаке, повернувшись, открывает под ребрами отнюдь не кобуру с пистолетом, как у них, а короткоствольный автомат, благо что размеры грудной клетки позволяют, и петушки разом сникают. Боевые слоны, внимательно прочитав, возвращают документ Евгении.

— Ну и какие у вас претензии, господа? — обращаются они к гостям. — Пожертвовали? Спасибо. Чего же вам еще надо?

Сморчков аж взвизгивает:

— Когда я давал деньги, они намекали совсем на другое!

— На что же, позвольте узнать? — понизив голос, удивляется Барсуков. — Евгения Юрьевна, вы на что-нибудь намекали?

Евгения Юрьевна из той же папочки наманикюренными пальчиками достает аудиокассету и вставляет ее в стереосистему. На ней записан первый акт драмы со Сморчковым в главной роли. Повторять текст произведения у нас нет никакой надобности, ибо вы уже слышали его в исполнении дуэта: Евгения — Мокрухтин.

Те же, кто присутствует на спектакле впервые — то есть «крыша» барыги, — прослушивают запись с большим интересом. Петушки смотрят на своего шефа насмешливо. Тот ерзает в кресле, запись превращения его в идиота не доставляет ему радости. А боевые слоны издают хрюкающие звуки, как будто в жаркий день купаются в водах Ганга. Щелчок — и кассета закончилась.

И вдруг глава плодоовощной базы господин Сморчков находит решение. Глупо отрицать очевидное.

— Да, я согласен. Я жертвовал. Но я хочу знать теперь, куда пошли мои пожертвования!

Барсуков вальяжно обращается к своему директору:

— Евгения Юрьевна, покажите, пожалуйста, Николаю Гавриловичу соответствующие документы.

Евгения достает из папки целую пачку:

— Вот договоры с подрядной организацией, вот копии платежек, вот расчеты фонда заработной платы, вот ГСМ…

— Какие еще ГСМ? — взвиваются петушки.

— Горюче-смазочные материалы, — поясняет спокойно Евгения. — Чернозем возить надо? Надо. Щебенку надо? Надо. Саженцы надо? Все надо! За просто так вам никто ничего не сделает. Вот документы об оплате.

Документы ходят по кругу: от Евгении к Барсукову, от Барсукова к Сморчкову, от Сморчкова — к петушкам, которые уже услужливо передают их боевым слонам. А те возвращают Евгении — в папочку. Перпетуум-мобиле первого рода.

Глава плодоовощной базы опять задумывается. Где же их можно прищучить?

— Хорошо, я согласен. Документы у вас в порядке. А теперь мне хотелось бы посмотреть своими глазами, на что пошли мои пожертвования.

— No problem! — весело разводит руками Барсуков и встает. — Поехали.

Поднимаются и остальные. Дружной гурьбой они покидают кабинет. Но Барсуков не может не порезвиться, иначе он не Барсуков:

— Таечка, если будут звонить из мэрии, я на объекте.

Занавес.

Акт второй, сцена вторая.

Те же актеры, но теперь на пленэре. Окраина Кузьминского парка в районе Люблино. Три машины подъезжают к шлагбауму, закрывающему въезд в парк. По ту сторону шлагбаума два милиционера в тенечке под деревом пьют за столиком чай. Рядом пасется лошадь.

— Здравствуйте, товарищи, — говорит Барсуков, солидно вылезая из своей «Волги».

— Кто это? — тихо спрашивает один мильтон другого.

— Не знаю. Может, из префектуры?

А Барсуков продолжает играть.

— Мы сейчас в парк не пойдем, — обращается он к мильтонам, — а проверим пока работу здесь. — Мильтоны, услышав «проверим», пытаются встать, но Барсуков жестом белой и пухлой руки останавливает их. — Сидите, товарищи. — И поворачивается к Сморчкову: — Вот здесь начинается наш объект. Проезд автомобильного транспорта запрещен. Видите — «кирпич», — и показывает на знак. Под знаком вывеска: «Историко-рекреационный комплекс Кузьминки-Люблино». — Люди должны отдыхать, наслаждаться тишиной, чистым воздухом, природой. Даже милиция у нас не на колесах, а на экологически чистом транспорте. — Он обращает внимание гостей на лошадь.

Та поднимает голову и утвердительно трясет головой, звякая сбруей. Все же говорят про нее.

— Умное животное, — заключает Барсуков. — Поэтому машины мы оставим здесь, не волнуйтесь, они под надежной охраной, — многозначительно смотрит он на все еще слегка встревоженных мильтонов. — Пойдемте, господа.

Один из мильтонов спрашивает по-простому у боевого слона, лицо которого ему кажется подобрее:

— Слышь, мужик? Откуда вы?

Тот сверху смотрит на шмакодявку:

— Оттуда.

Мильтон отходит к напарнику и шепотом докладывает:

— Они оттуда, — и показывает головой в сторону центра Москвы.

Группа подходит к распахнутым настежь железным воротам, за которыми виден обширный двор, заставленный вагончиками и разными машинами.

— Вот это наше хозяйство, — дает пояснение Барсуков. — Видите: грейдеры, трактора, самосвалы. Евгения Юрьевна, пригласите сюда кого-нибудь из начальства.

Евгения раз в месяц бывает здесь, поэтому смело подходит к одному из вагончиков и стучит в окно. На крыльцо вылезает мужик, вытирающий ладонью жирные губы. Он в пластмассовой каске и брезентовой робе. Прораб Василий Семенович.

— А? — с трудом узнает он Евгению, потому что все еще находится под впечатлением котлет. — Чего?

— Приехали посмотреть, как идет работа.

— Откуда торф? — кричит Барсуков прорабу, присаживаясь на корточки перед черной горой.

— Это не торф. По документам значится воронежский чернозем, — поправляет Евгения, хотя прекрасно знает, что это и в самом деле торф с ближайших подмосковных торфяников.

— Вы посмотрите, какой жирный, — щупает Барсуков горсть земли и передает ее Сморчкову. Что остается делать Сморчкову? Тоже с многозначительным видом щупать.

А Барсуков разливается соловьем под аккомпанемент настоящих соловьев, ибо дело происходит в начале лета:

— Между прочим, вот этот воронежский чернозем фашисты во время войны увозили эшелонами в Германию. Представляете, на какую сумму они нас ограбили? Это же очень дорогая вещь.

Сморчков стоит рядом, смотрит на черную кучу и думает: «Вот мои денежки».

Барсуков отряхивает ладони и тяжело поднимается с корточек:

— Евгения Юрьевна, где у нас саженцы?

Евгения вопросительно смотрит на прораба. Тот поворачивает голову. Там навес.

— Вон, под навесом, — переводит Евгения с языка жестов.

Группа тянется к навесу. Действительно саженцы. Барсуков подходит к кустам, корни которых обернуты полиэтиленом, и читает бирочку:

— Саженцы облепихи. Мытищинский питомник декоративного садоводства. Цена тридцать рублей. Да, дороговато. Но это же облепиха! — и переходит к другим кустам. — Саженцы яблони. Сорт «антоновка». Акционерное общество Ильинское-Усово. Евгения Юрьевна, у нас есть документы на антоновку?

— Да, конечно. Я в офисе господам показывала. Пожалуйста, можете еще раз посмотреть. — И она с готовностью протягивает листок.

Николай Гаврилович с досадой отмахивается. Он уже понял, что тут ничего не докажешь. Сколько ее, этой антоновки? Тысяча или две? Не станет же он считать. А если недосчитается, скажут: остальное посадили. И поведут тебя на место, и покажут — вот вам, посадили. А что вырастет из этого, никто ведь не знает. Иди доказывай, что ты не верблюд. Эх, Николай Гаврилович, Николай Гаврилович! Лучше бы эти саженцы ты у себя на даче посадил!

Барсуков как слышит его тайные думы:

— Теперь, Николай Гаврилович, я думаю, нам следует пройти и посмотреть, как их сажают, как они растут, как цветут. С рабочими побеседуем, с дизайнерами.

Метрах в пятнадцати от них — не разберешь, рабочий ли, дизайнер ли — стоит парень в одних плавках перед открытым водопроводным люком и трет себя мочалкой. Вода наполняет колодец почти вровень с откинутой чугунной крышкой. Намылившись, «дизайнер» прыгает в шахту, как в прорубь. Вынырнул, отфыркивается.

— Вот наши рабочие, — представляет Барсуков. — У них обеденный перерыв. Вы откуда, товарищ? — обращается он к торчащей из люка голове.

— А с Житомира, — мылит голову «дизайнер».

— Значит, с братской самостийной Украины. — Барсуков отходит. — И таких здесь очень много. Рабочая сила у нас — дешевая. Украина, Молдавия, Казахстан. Одним словом — беженцы. Мы деньги на ветер не бросаем.

Николай Гаврилович чувствует, что над ним глумятся, но возразить ничего не может. Сам смотреть требовал, вот теперь и любуйся.

И он любуется, во что превратились его кровные. А превратились они в клумбы цветов над линией люблинской ветки метро, работы велись здесь открытым способом, потом сверху все засыпали и разровняли, а сейчас компания «Экотранс» территорию облагораживает. А вот и яблоньки в цвету — какое чудо! И еще узнает Николай Гаврилович, что, кроме облагораживания территории над метро, было вычищено русло реки Пономарки, по этой реке любил бродить сам Федор Михайлович Достоевский во время работы над своим знаменитым романом «Преступление и наказание», который писал он как раз в Люблино летом 1866 года. Представляете? Как много интересного узнал в этот день Николай Гаврилович!

Делегация подходит к люблинским родникам. Старушки с пластмассовыми канистрами набирают холодную ключевую воду.

— Между прочим, этот источник — святой, — обращает внимание делегации Барсуков. — Известен народу с середины семнадцатого века. Спросите любую старушку. Бабуль, вода хорошая?

— Хорошая, — с готовностью соглашается старушка с бутылками из-под кока-колы. — Огурцы на ней солить — никогда не зацветут. И ядреные такие, аж хрустят!

— Спасибо, бабушка. Вы нам очень помогли, — отходит Барсуков, увлекая делегацию на деревянный мост через Пономарку. И поясняет Сморчкову: — Вот этот участок в честь Федора Михайловича мы будем благоустраивать. Он любил ходить на источник и заваривать этой целебной водой себе чай. Деревянный мост мы, конечно, снесем. А взамен воздвигнем каменный, горбатый.

Слушают Барсукова с интересом, хотя чувствуют — врет мужик, врет! Но как увлекательно врет! На мосту останавливаются даже прохожие — лектор, что ли? И тоже хотят послушать.

— А на мосту мы решили поставить великому писателю памятник. Он будет выглядеть так: задумчивый Федор Михайлович, опершись о перила, смотрит в воду Пономарки, как в вечность.

Все тоже смотрят в воду. Где там вечность? Радужные нефтяные разводы да зеленые нити водорослей вьются по течению.

Один из охранников смотрел-смотрел — и сплюнул в вечность.

— Проект памятника уже одобрен мэрией. Наш знаменитый скульптор Бивнев, которому близки такие темы, создал замечательный образ Федора Михайловича наедине с вечностью, но пока еще в глине.

Евгения, которая вначале оторопело слушала шефа, неожиданно подхватила:

— К сожалению, у нас пока на этот проект нет средств. Ищем спонсора, — и выжидательно смотрит на Николая Гавриловича. — У вас нет никого на примете?

Барсуков тоже смотрит на Николая Гавриловича.

— Ну что ж? На нет и суда нет. Идем дальше. Перед вами знаменитые кузьминские пруды.

В середине водной глади на якоре стоит плот, на плоту — теремок, в теремке живут лебеди. Как раз в это время из теремка показался один, жирный, с выгнутой, как лира, шеей, прошлепал к краю плота и тяжело плюхнулся в воду.

Николай Гаврилович почувствовал к нему необъяснимую ненависть: «Сволочь этакая! Разъелся на мои деньги!»

— Лебеди тоже на пожертвования куплены? — сквозь зубы процедил он.

— Нет, — возразила Евгения. — Лебеди здесь давно. Их разводили князья Голицыны.

— Но зато мы прикупили уточек, — заглядывая в лицо Сморчкова, радостно сообщил Барсуков.

А Евгения тут же показала накладную:

— Вот, пожалуйста. Документы на уточек.

Уточки неожиданно поднимаются на крыло и в ряд, как ассигнации, улетают прочь.

Где-то за деревьями ударил колокол невидимой церкви.

— Да, здесь у нас храм Влахернской Божьей Матери. Хотите посмотреть?

— Ко мне это какое-нибудь отношение имеет? — угрюмо спросил Сморчков.

— Нет. Просто для общего развития.

— Не хочу. — Сморчков повернулся к своим охранникам. — Поехали домой.

До машин все шли быстро и молча. Сморчков был мрачен, как воронежский чернозем. Никогда еще его так нагло не кидали. Что делать?

Они миновали шлагбаум, милиционеры взяли под козырек, а лошадь все так же паслась и паслась, как прежде.

И тут пошел занавес. Конец второго акта.

Что делать, Сморчков придумал по дороге на базу.

И наступил акт третий, последний, решающий.

Не успели Барсуков с Евгенией вернуться в офис, как раздался телефонный звонок. Трубку подняла Таечка:

— Алле? Компания «Экотранс». Кто его спрашивает? Сморчков? К сожалению, его нет. Он в мэрии. С кем? Соединяю.

— Добрый вечер, Евгения Юрьевна! Это Сморчков.

— А, добрый-добрый. Как поживаете?

— Вы искали спонсора на памятник? Я его нашел.

— Что вы говорите! Как любопытно. И кто же это?

— Мой лучший друг. К вам придет человек по фамилии Кошкин из Минфина. Примите его как можно любезней. Запишите телефон: 298-90-10. Да, рабочий. Не забудьте сказать — от меня.

— А чем он занимается, ваш друг? — ошалела Евгения.

— Всем понемножку. В основном — деньгами. Часто посещает нашу базу. Повторяю: это мой лучший друг. Только не забудьте сказать — от меня.

— Все ясно, — заулыбалась Евгения. — Мы обязательно ему позвоним. Всего вам доброго.

Конец пьесы, занавес.

Она положила трубку. Ай да Николай Гаврилович! Не ожидала от хозяина плодоовощной базы такого изящного и быстрого решения. И она широко улыбнулась прямо в пустой зрительный зал:

— Вы-то, наверно, думали — стрельба будет? Ничего подобного. Конец счастливый.

Затратные проекты типа «озеленение» — любимое детище Евгении. Удивляетесь, как можно на них делать деньги? Ну, это ее маленький секрет. И стрельба в таких «негоциях» никак не предусмотрена. Евгения начисто отвергает драматургию Чехова. Если во втором акте под мышкой висит автомат, то это не значит, что в третьем акте он обязательно выстрелит. Скорее наоборот. Николай Гаврилович найдет еще одного дурака и поставит его на свое место, лишь бы пьеса окончилась не на нем. Вот и вся драматургия. А вы что подумали?

Рабочий день Евгении кончился поздно, и она возвращалась домой как обычно — в десятом часу. Михаил уже был доведен до нужной кондиции. Сказка о новой воде произвела на дочь такое впечатление, что теперь все, что она не только пила, но и ела, сводило ее с ума.

— Пап, а сосиски тоже сумасшедшие?

— Как сумасшедшие? Ты чего болтаешь?

— Ну как же? Сосиски делают из мяса. Мясо делают из коровы. Корова ест траву. А траву поливает отравленный дождь, от которого все сходят с ума. Значит, сосиски тоже сходят с ума?

— Господи, еще один философ растет на мою голову, — схватился за голову отец, вспомнив о притче, которую любила Евгения. — Скоро не сосиски, а я от вас сойду с ума.

— Значит, мы действуем на тебя как отравленный дождь? Так?

— Сашка, перестань! Спятишь действительно.

— А мама говорит, что надо учиться думать. Самостоятельно, без помощи взрослых. А ты говоришь, что не надо думать. Парадокс? Парадокс!

Евгения слушала беседу отца и дочери с улыбкой. Она тихо вошла и не спешила пройти на кухню. Сняла туфли на каблуках, сунула усталые ноги в мягкие тапочки.

— Ма, — встретила ее падчерица, — у нас с папой противоречие.

— Отцы и дети, — кивнула Евгения, целуя мужа в темечко.

— Тургенев, — тут же подсказала Саша.

— Я тебе сейчас такого Достоевского покажу! — пригрозил отец, стуча пальцем по столу.

— Преступление и наказание?

— Ты посмотри! Ее отсюда не выгонишь. Иди спать!

— Зачем кричать? Сосиску доем — и пойду.

Евгения почувствовала, что Михаил ждал ее, чтобы поделиться событиями на работе. Он был весь переполнен впечатлениями. Поэтому и раздражен.

— А где бабушка?

— У нее голова от меня болит. — Падчерица забилась в угол и сидела там тихо как мышь. Черта с два они ее отправят спать. Как же она умнеть-то будет? Нет, надо остаться. Дети так и растут. Нет другого способа научиться думать, как тихо сидя в углу и слушая, о чем говорят взрослые.

Евгения налила себе стакан кефира, присела к столу и, мельком глянув на Сашку, спросила:

— Нашли?

Михаил тоже взглянул на дочь и постарался ответить так, чтобы ребенок не понял:

— Ничего не нашли.

— Это означает, мое предположение неверно? — спросила Евгения.

— Нет, оно верно. Но мы не нашли.

— Место не нашли? Или оно пустое?

— Место, — вздохнул Михаил, посмотрев на дочь.

— А как другие предположения?

— Врач есть. Вполне реальная личность. Твоя догадка верна. И был он не только там, но и напротив, в квартире стариков. Можно предположить, что на его совести одно совершенное дело и одно неудавшееся.

Евгения нахмурилась, силясь понять: ей не хватало подробностей. Видя, что мачеха задумалась, Саша встала и на цыпочках прошла из кухни в ванную комнату, оставив открытой дверь. Там она села на коврик под раковиной и затихла. Родители были так поглощены беседой, что не заметили, как она вышла и куда. Значит, можно еще послушать, ума набраться.

Евгения очнулась от задумчивости, и уставилась в угол, где совсем недавно маячила падчерица. Отец тоже не заметил исчезновения дочери — он смотрел на жену. А сейчас на месте дочери пустая табуретка.

— Слава богу, ушла, — облегченно вздохнул отец. — Напротив Мокрухтина в двухкомнатной квартире живут два старика. Так вот этот доктор убил жену одного из стариков. А другого старика пробовал убить сам Мокрухтин с помощью микроволновой печи.

— Как это? Только подробней.

Михаил стал рассказывать. Евгения слушала не перебивая.

— Как любит повторять твоя дочь, в этой истории есть противоречие. Мокрухтин не мог не знать, что старик — радиоинженер и тут же поймет, что печь неисправна. Из этого следует, что печь предназначалась не Самсонову. Вопрос — кому? Разумней предположить, что Цецулину.

— Почему Цецулину?

— Не самому Цецулину. Кто готовит? Жена. Значит, печка предназначалась ей. Как она оказалась у Самсонова? — вопрос пока без ответа. Но не Мокрухтин же лично приносил печку, скорее его охранники. Может, они перепутали стариков? А когда сорвалось, к ней пришел доктор. Результат — налицо. Надо искать связь между женой Цецулина и Огарковым.

— К Самсонову тоже этот врач приходил.

— Значит, их всех что-то связывало с Мокрухтиным. Ищи что.

— А тайник? — вспомнил Михаил.

— Я так понимаю, тайник тоже есть. И вы и они искали в одном и том же месте. А может, он не там? Например, в церкви Всех Святых на Кулишках. Нет! За Мокрухтиным следили и пришли к нему домой. Тайник у Мокрухтина под рукой. Я не допускаю, что твои эксперты не профессионалы. Но ведь и следившие за Мокрухтиным тоже ничего не нашли.

— Парадокс, — сказал Михаил, улыбаясь.

— Тайник есть, — показала язык жена, — он где-то рядом, но не в квартире Мокрухтина.

— На чердаке? Мы там нашли следы. Кто-то над Ниной Ивановной топал.

— И будет тебе Мокрухтин лазать по чердакам! Окстись! И еще при этом топать.

— Тогда где?

— Из всех людей, — осторожно начала Евгения, — знающих Мокрухтина, у тебя есть только охранники и Зинаида Ивановна. Поскольку от охранников он прятался, то ответ надо искать у нее.

— Ты хочешь сказать — тайник у нее?

— Сомневаюсь. Но обстоятельства, связанные с Зинаидой Ивановной, наводят на мысль, что разгадка тайника у нее.

— Сделать обыск?

— Ты не знаешь, что искать. Может, разгадка лежит прямо на виду, может, ты ее видел, но не обратил внимания.

Михаил перебирал в уме, что он видел у Зинаиды Ивановны. Конечно, Евгении трудно ему помочь. Он ей почти ничего не рассказывал. Душа противилась. Он не хотел, чтобы Евгения знала, кого он застал с Зинаидой Ивановной. А почему он не хочет об этом рассказать? Евгения его жена, а кто ему Зинаида Ивановна? Евгения желает ему помочь, он сам просил ее об этом, даже упрекал в невнимании, устроил сцену с тамагочи. И вот теперь он в нерешительности. С чего бы это? Михаил Анатольевич запутался. А раз запутался, надо рассказать.

— Знаешь, кого мы у нее застали? Замминистра топлива и энергетики. И он у нее не один. Кроме этого Полозкова, еще ходил Кошкин из Минфина, братья Юдины — один из налоговой, другой из таможни, потом какой-то Леший, или Леха, который кричал на Мокрухтина, как на мальчишку.

— Кошкин, говоришь? — бормотала Евгения почти про себя. — А Лехи как фамилия?

— Она не знает. У тех она тихонько проверяла документы, а Леху не видела, слышала по телефону. — Михаил помолчал. — Зинаиду Ивановну мы спрятали у подруги.

— Скажи мне вот что: на пятом этаже ты описал три квартиры. А четвертая?

— В четвертой никто не живет. Она закрыта. Принадлежит риэлтерской фирме.

— И на четвертом этаже, кроме Мокрухтина и стариков, еще должна быть квартира.

— Да, есть однокомнатная. Тоже числится за риэлтерской фирмой, но сдана иностранцу. Он сейчас в Англии.

— А на третьем, где Огарков?

— В одной квартире — муж, жена и ребенок. Они сейчас в Анталье отдыхают. В другой — афганцы. Муж и жена, трое детей. Муж торгует в гостинице «Севастополь». Жена по-русски ни бе ни ме. Соседи утверждают, что у них регулярно ночуют еще семь афганцев. Как они там помещаются в однокомнатной квартире — одному Аллаху известно. Но тихие. Как тени. Поспят — и уходят. А эти соседи, которые про них рассказали, живут во второй двухкомнатной, снимают у той же риэлтерской фирмы.

— Обрати внимание, сколько квартир в этом подъезде принадлежат риэлтерской фирме. Вы ее проверяли?

— Завадский сказал — документы в порядке.

— Ну хорошо. — Евгения про себя уже все решила. — Сегодня у нас что — пятница? Пятница. Завтра с утра ты везешь Сашку и Антонину Васильевну на дачу.

— А ты? — удивился муж.

— У меня работа. Ты приедешь в воскресенье вечером, и к тому времени я твою задачку решу. — Она очнулась, встала. — Ложись. Я еще зубы почищу. — И пошла в ванную. — Ой! — вскрикнула она, наступив на что-то мягкое. — Миша, иди-ка сюда. Посмотри на эту ненормальную.

Михаил Анатольевич заглянул в ванную и увидел на коврике на полу спящую дочь. Она обнимала фаянсовый «тюльпан». Слушала взрослых, ума набиралась — и уснула.

— Сумасшедшая, — засмеялся отец, поднимая дочь на руки. — В следующий раз расскажи ей какую-нибудь безобидную сказку.

Глава третья

В субботу вечером Евгения поехала на Киевский вокзал. Куда она спрятала ключи? Она с трудом вспоминала тот день. Где оставила машину? Справа были какие-то трубы в алюминиевой фольге. Стоп, вот они. Евгения вышла из машины, подошла к трубам. Сработала моторная память. Рука сама потянулась к горячей трубе и оттянула фольгу. Из-под нее, звякнув, выпала связка ключей. Женщина нагнулась, подняла их с травы. Связка была горячая. Странно, дотронувшись до них, она не испытала никаких эмоций: ни сожаления, ни раскаяния, ни страха. Рука говорила ей, что все Евгения сделала правильно. И не надо оборачиваться назад, надо идти вперед.

В машине Евгения внимательно перебрала всю связку. Вот эти ключи — от квартиры Мокрухтина. Тут же ее окатил, как холодной водой из ведра, ужас. По телу высыпали мурашки. Вот она стоит за дверью и не может выйти из квартиры. Она перепробовала так и сяк уже все ключи в связке, а дверь не открывается. Надо бежать. Как она сообразила, что надо поворачивать два ключа одновременно? От отчаяния, наверное. Дверь медленно открывается… Итак, эти два ключа мы отбрасываем.

Вот эта печатка — сенсор от подъезда. Ночью парикмахерская и магазин не работают, устройство будет закрыто. Зачем Мокрухтину парикмахерская в его подъезде? Значит, парикмахерская его. Через подставное лицо, естественно. Но зачем парикмахерская? И какая прибыль от стрижки волос и удлинения ногтей? Место тихое, не бойкое. Выручки никакой. Значит, дело не в выручке? Вот это похоже на Мокрухтина. Там идет отмыв денег. Фактическая стрижка на ноль рублей и хрен копеек, а проводят бешеный доход. И попробуй докажи, что это не так. Да, вы сегодня удачно пришли, народу мало, а вот вчера — ломились. Как вас подстричь? Под бокс? Скорее наголо. Бедный Михаил Анатольевич! Не знает он, что в этом подъезде все схвачено. Риэлтерская фирма, риэлтерская фирма! Документы в порядке, афганцы ночуют, англичане чай с молоком пьют и читают на ночь какого-нибудь Лобсанга Рампу из магазина под ними. Риэлтерская фирма — фантом, как и магазин изотерической литературы — фантом.

А это что за ключ? Она вертела в руках маленький ключик, не похожий на остальные. А вот второй такого же размера. Ну и правильно — оба от машины.

Еще один ключик. А вот он, наверное, от той квартиры рядом с Зинаидой Ивановной.

Уже стемнело. Около двенадцати ночи. Евгения медленно поехала через Бородинский мост. Обгоняя ее, пронесся, шурша, сверкающий черный «Кадиллак» со множеством антенн на крыше. Они качались. Еще один Мокрухтин поехал, хмыкнула Евгения. «Кадиллак» свернул в Седьмой Ростовский переулок, Евгения свернула за ним.

«Кадиллак» остановился у странного дома архитекторов, напоминающего серп. На ходу из него выскочил охранник, влетел в подъезд, и, когда Евгения поравнялась с «Кадиллаком», из него уже вылезал еще один Мокрухтин.

«Этого тоже когда-нибудь убьют, — подумала Евгения. — Иначе — если его совесть чиста — зачем такое количество охранников? Один в дом бежит, другой дверцу машины придерживает, третий услужливо подъезд распахивает. Подумаешь, Лаврентий Павлович!»

И маленькая «Ока» Евгении скользнула мимо.

А вот и ее Мокрухтин. Она объехала пятиэтажный дом с тыла, остановила машину в Большом Саввинском.

Ну, с богом! Первый — сенсор. Женщина держала ключи наготове, подходя к спящей глыбе дома. Горело только одно окно — на пятом этаже. Ах, как не везет! Именно там, куда ей надо. Евгения прошла подъезд, обогнула дом и опять вернулась к подъезду. Как будто гуляет. Народу на улице не было. Все сегодня на дачах. Свет на пятом этаже погас. Она решительно шагнула к подъезду, приложила к сенсору магнит, дверь, как она и ожидала, мягко открылась. Мокрухтин постарался. Вызывать лифт не стала. Слишком он шумный. На ней была удобная резиновая обувь, на плоскую подошву наклеен скотч. Бедный Михаил Анатольевич! Опять никаких следов, и пол вымыт странным образом — посередине.

Четвертый этаж. Она затаила дыхание. Ничего не слышно.

Пятый этаж. Женщина стояла на лестничной площадке у лифта. Вот эта дверь. Она подкралась к железной двери с ключом наготове. Замков — два! А в руках у нее — один ключ! Первая ошибка. Она тут же вернулась к лифту. Здесь ее никто не увидит из глазков. Из-за двери рядом послышался шум: спустили воду в туалете. Кто здесь живет? Старушка, кажется, Нина Ивановна. И чего вам, Нина Ивановна, не спится? Один ключ два замка не откроет. Вернуться назад? Евгения не привыкла отступать. Попробуем еще раз. Итак, если отбросить этот единственный ключ, сенсор, два ключа от машины, что остается? Два ключа от квартиры Мокрухтина. Ну какая же я дура! Все правильно. Очень удобно. Два поворота одновременно, прокручивала она в голове, подходя к двери. Сердце колотилось. Евгения схватила ключи за бородки, чтобы они не звякнули, когда она будет вставлять их в замочные скважины, — матерчатые перчатки поглотят стук. Одновременно всунула. Легкий поворот — и дверь пошла на нее. Как тень скользнула вовнутрь, на ходу успевая отметить, какая дверь массивная, как у сейфа, как мягко открылась и мягко закрылась за ней. Все. Птичка в клетке.

Она стояла в кромешной тьме коридора, прижимаясь спиной к холодному дерматину обивки. Постепенно глаза привыкали к темноте. В конце коридора — слабый свет. Ясно — это из окон на улицу. Там комната. Светит луна. Евгения начинала ощущать пустоту этой квартиры. Даже дыхание гулкое, не гаснет в мебели, в занавесках. Где же здесь может быть тайник? Она сделала несколько шагов по коридору и вошла в комнату, не приближаясь к окну. Свет белой простыней лежал на подоконнике, углом спадая на пол. Стены голые. В углу на паркете стоит черный маленький телевизор и плоский ящик. Евгения наклонилась, рассматривая его. Видеомагнитофон! Она так и думала. К нему тянется кабель из-под плинтуса. Уходит в соседнюю квартиру. Она так и думала. Значит, там — Зинаида Ивановна. Теперь Евгения уверилась в том, что надо искать кассеты. А где кассеты, там и все остальное. Если раньше была только догадка, то сейчас уверенность. Видеокассеты — не такая маленькая вещь. Где их можно спрятать в пустой квартире? Выстукивать стены и пол? Ерунда. Тайник в стене маскировать нечем — мебели нет. Полы она тоже исключила. Паркет старый, ремонтных работ давно не было. Батареи центрального отопления? Смешно. Настоящий чугун, не муляж. Быстро из них ничего не вынешь. Крадучись, женщина подошла к окну и попробовала подоконник. Все намертво. Проверила вторую комнату. То же самое. Незаметно в душе ее стало подниматься отчаяние. Она затравленно оглядывалась. На кухне? Там была только одна раковина, даже подстолья не было. Может быть, в отдушинах? Нет, — она тут же отвергла и эту идею. На что он будет вставать, чтобы дотянуться? Потолки трехметровые, а в квартире даже стула нет. Что осталось? Туалет и ванная. Они совмещенные. Евгения зашла, закрыла дверь и включила свет. Свет ослепил ее. Она зажмурилась и ждала, когда перестанет резать глаза. Ванна не облицована. Под ванной пусто. Женщина легла на пол, протянула руку за ванну, к стене. Матерчатые перчатки, цепляясь, шарили по шероховатому чугуну, но за ванной тоже исключалось. Бачок. Открыла крышку — вода. Теперь унитаз. В сифон унитаза кассеты не пройдут. Она встала на унитаз — сможет ли дотянуться до отдушины? Нужна еще одна такая Евгения, чтобы достать до решетки. Искать больше негде.

Из полиэтиленового пакета, с которым пришла, Евгения вынула чудо-варежку. Замечательная вещь. Одной стороной моешь, другой — полируешь. Унитаз, на который вставала, и пол, на который ложилась, были обработаны в момент. Огляделась. Ничего не забыла? Она выключила свет и вышла в коридор. Это ее первый крупный прокол. Вот тебе и Мокрухтин, лапоть необразованный, семь классов и коридор. Всех объегорил. И ее в том числе. Сколько народу ищет — и никто не нашел.

Вдруг над ней послышался глухой топот. Евгения во тьме коридора подняла голову. На чердаке кто-то был. Ее опять охватил страх, как тогда в машине. Она с ужасом смотрела из черного коридора на окно — вот сейчас, виляя, опустится хвост веревки, по ней заскользит фигура, зависнет перед балконом, откроет его — и ей конец. Она в страхе отступила к двери и опять прижалась к ней спиной. У нормального человека в такой ситуации будет только одна реакция — бежать. Страх не даст думать. Но у Евгении страх порождал усиленную работу мысли. «Дура, — сказала она сама себе. — Головой надо работать».

Евгения быстро обернулась, припала к дверному глазку. На лестничной площадке никого. Два ключа бесшумно были введены в замочные скважины, легкий поворот — и дверь стала открываться наружу. Евгении потребовалось лишь мгновение — и содержимое тайника оказалось у нее в руках. Ее охватила безумная радость. Все в ней пело. Она выскользнула из квартиры. Два оборота ключа — одновременно. Сейфовая дверь мягко закрылась. Теперь пусть лезет. Топот на чердаке продолжался и когда Евгения метнулась к лестнице. Скорее вниз! Вот уже входная дверь подъезда. Она закрыла ее за собой и, не отлипая от стены, перебирая ее руками, под окнами парикмахерской добралась до конца дома. Свернула за угол. Здесь здание отбрасывало тень, и луна не могла высветить ее фигуру. Если даже Нина Ивановна смотрит в окно, ожидая мужчину на веревке, ее она не заметит. Бедный, бедный Михаил Анатольевич!

Прохладный ночной воздух омыл ее, освежил и успокоил. Город сверкал огнями, от Киевского вокзала шел шум. Внизу под обрывом набережной текла Москва-река, безумная вода безумного города.

Не успел Герман зайти в квартиру Зинаиды Ивановны, как над ним затопали. Он удивленно поднял глаза на натяжной потолок и свисающую с него люстру. Главное — это уметь делать из неожиданных обстоятельств столь же неожиданные выводы. Если люстра висит как раз над спальным местом, на котором побывали господа из Минтопэнерго и Минфина, как явствует из материалов следствия, значит, там, возможно, и спрятано следящее устройство. Он посветил фонариком — и объектив камеры отозвался бликом. Вот чем ночь удобнее дня. Днем бы пришлось лезть наверх, чтоб подтвердить догадку.

Куда идет кабель? В квартире Мокрухтина он его не обнаружил. Соседняя квартира пуста. Может, в нее? Став о ней думать, Герман вдруг уловил слабый звук на лестничной площадке. Чьи-то легкие шаги. Он припал к дверному глазку — что-то мелькнуло мимо. Именно из этой квартиры, почувствовал он, кто-то выскользнул и спускается вниз по лестнице. Побежать следом он не мог. Выскочить на балкон — тоже. Впервые Герман пожалел, что работал один, без прикрытия. Он стоял, прижавшись ухом к дерматину, до тех пор пока не хлопнула дверь подъезда.

Тогда Герман вышел от Зинаиды Ивановны, закрыл квартиру и приблизился к тяжелой сейфовой двери рядом. Два замка. Точно такие же, как у Мокрухтина. Тот же механизм — двойной поворот ключей. Тяжелая дверь пошла на него. Он проскользнул вовнутрь и захлопнул ее.

Нежный запах тех же духов незнакомки стоял в темном коридоре.

«Какая приятная неожиданность! — подумал с иронией Герман. — Кто же ходит на дело с таким отличительным признаком? — И сам себе ответил: — Только женщина!»

А запах, казалось, сгустился настолько, что Герман начал различать в темноте некий мерцающий образ феи или эльфа, который манит тебя болотными огнями и затягивает в трясину. Он чувствовал: женщина легкая, порывистая, воздушная, вся небесно-голубая. Эфемерное создание.

«Но это эфемерное создание, — думал Герман дальше, заходя в комнату, — заставило меня стрелять в покойничка. Кому рассказать — обсмеют! И сегодня фея меня опередила. Посмотрим, нашла ли она то, что искала?»

И он пошел по запаху духов. Батареи, унитазы, бачки, ванны, отдушины слились в нем в одно «приятное» ощущение, что его опять надули. Кабель, телевизор, видеомагнитофон и едва начатая кассета в нем однозначно указывали на наличие тайника именно в этой квартире. Герман просмотрел кассету: не то.

А над головой топали и топали. Что у них там — Вальпургиева ночь, что ли? Он пошел по квартире в последний раз — с детектором. Где здесь пустоты? Где? А детектор ему говорил: нет здесь пустот, нет.

Герман уже вышел в коридор, собираясь уходить, когда на лестничной площадке опять послышался шум. Он припал к глазку. По железной лестнице с чердака кто-то слезал, но, спустившись, к лифту не пошел, а стал отряхиваться. Было достаточно темно, лестничная площадка освещалась лишь луной, пробивавшейся сквозь стеклянную шахту лифта. Но вот звякнули ключи, дверь квартиры напротив открылась, из прихожей хлынул свет, и мужчина успел разглядеть подростка, стриженного, как он, — коротко и ежиком. Дверь захлопнулась, и на лестничной площадке опять воцарился мрак.

«Сумасшедший дом, — весело думал Герман. — То посылают в болото, то пляшут на чердаке. Работать невозможно».

Он повернулся, перед уходом мысленно окидывая еще раз пустую квартиру. Все ли предусмотрел? Прижавшись спиной к двери и кляня свою тупость последними словами, Герман вдыхал нежный запах духов: «Дурак! Головой надо работать».

Две отмычки бесшумно введены в замочные скважины, легкий поворот — и дверь стала открываться наружу. Все оказалось так, как он предполагал. За исключением одного: тайник был пуст.

Вернувшись домой, Евгения быстро прошла на кухню и вытряхнула содержимое сумки на стол. Кассеты отложила сразу в сторону — на потом. Она приблизительно знала, что в них. Ее интересовали документы. Бумаги лежали в полиэтиленовых пакетах и были перехвачены резинками.

Евгения разложила по столу все упаковки. По какому принципу Мокрухтин их сортировал? Она не знала. Ей, в сущности, был нужен только один документ — договор на «озеленение». Эта единственная улика. Где, в какой он пачке? Договор составлен на голубоватой бумаге, которую любила Таечка. Лихорадочно рассмотрев с торца все пакеты, Евгения увидела его сквозь прозрачный полиэтилен, высыпала бумаги на стол, вытянула из пачки других документов.

Первым побуждением было — уничтожить. Зажгла уже конфорку на плите, но вдруг одумалась. Почему она хочет избавиться от него? Потому что это улика против нее? А другие бумаги — не улика? А вся пачка — не улика? А ключи — не улика? Откуда они у нее? Допустим, увидит все это Михаил. Что ты ему скажешь? Решила сама найти тайник? А ключи откуда? Ну и что ты, голубушка, на это ответишь?

И тем не менее уничтожать все бумаги Евгения не решалась. Почему? — спросила она сама себя. И вдруг поняла: в них — ее оправдательный приговор.

И тут же усмехнулась: «Какая же ты наивная! Допустим, эти документы попадают следствию. Ну и что? Ах, бумаги подтверждают, что Мокрухин подонок! Тебе пожимают руку и говорят — молодец? Нет. Надевают наручники. Кто надевает? Неужели Михаил?»

И в душе ее обозначилась первая трещинка.

«Сегодня вечером муж приезжает. А я говорю: Миша! Мокрухтина убила я, о чем не жалею. Вот документы, подтверждающие то, что его следовало убить и что наше безвольное государство вовремя не сделало этого. Как в такой ситуации поведет себя мой муж? Он внимательно изучит документы, потом поднимет голову от стола и скажет:

— Хоть ты и преступила закон, но ты права. — И тут же оговорится: — Но мы должны с тобой действовать в правовом поле. Предъявим эти неопровержимые документы суду, и он вынесет справедливое решение».

Трещина увеличивалась.

Сидя на табуретке в кухне, Евгения представила себе это справедливое решение. Статья 105-я, часть первая. От восьми до пятнадцати лет в колонии строгого режима. Но дадут по справедливому минимуму — восемь.

После такого вывода Евгения надежно спрятала архив Мокрухтина и легла спать.

Вечером все возвратились с дачи. Сашка тут же бросилась на кухню, открыла холодильник, села перед ним на корточки и стала внимательно проверять. На полках лежали ее сосиски, ее колбаска — без нее ничего не трогали. Все на месте. Потом стала поднимать крышки кастрюлек и сковородок на плите и нюхать. И только после этого, удовлетворенная, побежала мыть руки.

— Саша, — кричала из комнаты Антонина Васильевна, — переоденься. На тебе все грязное. В таком виде я не дам сесть за стол.

Сашка сделала проще: сняла с себя все грязное и осталась в трусах и в майке. Они чистые. И села за стол.

Ей подавали на сковородках. «Холодное горячее» она терпеть не могла. В первой сковородке перед ней была жареная картошка, нарезанная соломкой, целая горка, она курилась, как вулкан. А на второй — кусок печени, размером со сковородку, еще скворчал. Обычная Сашина порция.

— Ну, — спросил первым делом жену муж, — решила задачку?

— Запросто, — небрежно ответила Евгения, подавая на стол.

— И где же? — принимая из рук жены тарелку с рассольником, требовательно ожидал он ответа. Чем-то неуловимо муж напоминал ей голодную Сашку. Должно быть, нетерпением. Но голод был иной, духовный.

В столовую вышла Антонина Васильевна.

— Это что такое? — замерла она, глядя на внучку. — Ты почему за столом в трусах? А если всем вздумается сесть за стол в трусах?

Сашка захохотала, представив себе такую картину.

— Бабуль, и ты тоже в трусах?

— Сашка, погоди, — отмахнулся Михаил. — Где тайник?

— Ты этот вопрос решишь сам. Я тебе только помогу.

Сашка засунула в рот кусок печени побольше и с полным ртом согласилась:

— Помогай.

— Как ты думаешь, что в этом тайнике лежит?

— Золото, — предположила Сашка.

— Нет, — опровергла Евгения. — Золото — это не самое ценное. Дороже всего информация о чем-либо или о ком-либо, которую можно использовать.

— Видеокассеты, — догадался Михаил и хлопнул ладонью по столу.

— Какие видеокассеты? — встрепенулась Сашка. — Где?

— Там же, где находится камера и записывающее устройство, — подсказала Евгения мужу.

Михаил закивал. Он понял.

— Видеокамера должна быть у нее в квартире. И где-то рядом записывающее устройство.

— У кого? — Сашка даже забыла про жареную печенку.

— У Снегурочки, — вмешалась Антонина Васильевна. — Ешь.

— Рядом со Снегурочкой находится пустая квартира, — размышлял Михаил. — Она принадлежит одной фирме.

— А фирма принадлежит самому Деду Морозу, — подхватила Евгения. — Ну, конечно, через водяных, русалок, леших. Понятно?

— Завтра же произведу обыск!

— И ничего не найдешь.

— Что, пустой?

— Я имела в виду тайник, — улыбнулась Евгения. — А пустой он или нет, я не знаю.

— Ты меня заинтриговала. — Михаил отложил ложку и откинулся на спинку стула. Он перестал слишком серьезно относиться к разговору и принял условия игры Евгении. Сейчас поздний вечер, воскресенье, и раньше завтрашнего утра он все равно ничего не предпримет. Отчего бы не расслабиться и не поиграть? У некоторых мужей жены плавают в бассейне, у других ходят на массаж, у третьих играют в теннис, ну а у него не жена, а сплошная игра ума. Такое своеобразное кокетство. — Ну хорошо. Давай поиграем, — согласился Михаил.

— Давай. Ты карлик. Ты входишь в лифт небоскреба. Живешь ты на двадцатом этаже, но нажимаешь на кнопку пятнадцатого. А с пятнадцатого по двадцатый поднимаешься пешком. У дверей своей квартиры ты вспомнил, что забыл купить хлеб. Ты спускаешься на первый этаж, покупаешь хлеб и опять нажимаешь на кнопку пятнадцатого. А с пятнадцатого по двадцатый опять поднимаешься пешком. Почему ты так делаешь?

В столовой наступила тишина. Все думали. Боярыня Морозова предположила:

— Может, лифт испорчен?

— Нет, Антонина Васильевна, лифт работает нормально.

— Я знаю, — сказала Сашка. — Ты не ездишь в лифте, потому что ты делаешь зарядку. Значит, и карлик делает зарядку.

— Тогда получается, что я — карлик?

— Ну, если «А» равно «Б», то и «Б» равно «А»! Ты же меня сама учила! — не сдавалась Сашка.

Евгения встала из-за стола, демонстрируя рост — метр семьдесят, крутнулась, чтобы ее лучше видели, сарафан разошелся колоколом, и пошла, пританцовывая, на кухню, повторяя при этом:

— Я карлик, я карлик! Парадокс.

Вслед ей смеялись, даже Антонина Васильевна.

Когда Евгения вернулась, Михаил сказал:

— Но он просто не дотягивается до кнопки двадцатого.

— Совершенно верно, — торжественно поставила поднос с голубцами Евгения. — Как ты догадался?

— Но он же маленького роста!

— Нет! Как ты догадался, что маленький рост карлика и есть причина?

— Я поставил себя на его место.

— Вот теперь ты рассуждаешь правильно. Ты применил определенный метод. Назовем его «принципом карлика». Я предлагаю тебе применить этот метод для нахождения тайника. С одной стороны, ты должен поставить себя на место Деда Мороза, который хочет спрятать подарки так, чтобы чужие их не нашли; а с другой стороны, ты тот самый чужой и есть. Попробуй дотянуться до Деда Мороза.

Михаил засмеялся:

— Ну, хорошо. Я прихожу ночью. Тихо открываю дверь. Захожу. Тут же ее закрываю. Чтобы меня никто не видел. И начинаю искать.

— И где же ты будешь искать? Я так понимаю, квартира пустая. Дед Мороз — с седой бородой. И с большим опытом за плечами. Про стены, потолки, отдушины и унитазы он знает лучше тебя. Он знает и психологию человека, который зашел туда тайно. Повтори еще раз, как ты входил?

— Открыл дверь, вошел, закрыл.

Евгения глядела ему в глаза:

— Открыл дверь. Вошел. Закрыл. Так поступит любой, кто заходит в квартиру тайно. Если он не знает «принципа карлика», он никогда не найдет тайник. Тем более если спуститься с крыши по веревке.

Михаил прокручивал в голове: вошел, закрыл дверь — и ты уже не найдешь.

— Не входить? Тайник что — снаружи? На лестничной площадке?

— Нет, холодно.

— В квартире?

— Холодно.

— В дверной раме?

— Теплее.

— В двери! — воскликнула Сашка.

— Жарко. Но ты его все равно не найдешь.

— Потому что закрыл дверь! — догадался Михаил. — Тайник в торце двери. Ну конечно! — воскликнул он. — Толстая сейфовая дверь! Дед Мороз спокойно открывает ее и, когда она открыта, достает. Запирающее устройство там есть?

— Миша, этого я не знаю. Хотя можно подумать. Зачем запирающее устройство, когда запирающим устройством являются обычные замки в двери? Ты их закрыл — и тайник недоступен. Но возможно, что он открывается только под определенным углом. А угол зависит от размеров кассеты. Таким образом, надо медленно открывать дверь, держась за ее торец. И ты сам почувствуешь, как твоя рука начнет проникать в тайник. Естественно, Дед Мороз делал это не таясь. Вот и весь «принцип карлика».

Михаил продолжал рассуждать:

— Значит, одни люди по спецзаказу делали дверь, а другие устанавливали. Что из этого следует? Что тайник в двери совершенно незаметен. Дверь можно сколько угодно рассматривать, но, если не знать секрет, ничего необычного в глаза не бросится. Завтра они у меня поищут!

Герман был обескуражен неудачей с поиском архива. Вернувшись к себе, он сел за компьютер.

Если у следователя Смолянинова в подозреваемых Полозков из Минтопэнерго, Кошкин из Минфина, братья Юдины, то Герман подозревал совсем других людей: следователя Смолянинова, капитана Завадского и прокурора Болотову, главу Фрунзенской межрайонной прокуратуры.

И первое, что он сделал, поднял досье этой троицы: кто такие.

Герман набрал шифр и стал ждать. Через минуту у него запросили еще шифр, он набрал новый. Система ответила первым доступом и затребовала личный пароль контактера. И только после тройной проверки последовала просьба ввести данные. Системой были выданы личные дела, послужные списки с перечнем уголовных дел, которые вела эта троица.

Списки ничем особенным не отличались. Обыкновенная «бытовуха», которая составляет 90 процентов всех современных преступлений: вместе дружили, вместе пили и вместе убили. Людям, занимающимся изо дня в день раскрытием подобных преступлений, просто не на чем изощрять свои интеллектуальные способности. Не на чем и незачем. По мнению Германа, авторы детективных романов очень сильно преувеличивают возможности следственных и оперативных работников. Но с другой стороны, что им, бедным, остается делать, если работа, которую ведут следователи, так рутинна? Горы бумаг, множество версий, которые заводят следователей в никуда, в болото, но которые отрабатывать тем не менее нужно, — отсюда нехватка свободного времени, недовольство близких, — все это очень далеко от романтики и чтению не поддается. А то, что поддается, — чистая литература, имеющая лишь отдаленное сходство с жизнью. И чем дальше от жизни, тем интересней. Ну где вы в жизни видели такого Шерлока Холмса или Эркюля Пуаро? Только в романах Конан Дойла и Агаты Кристи. А Родион Романович? Кто мучится тем, что замочил какую-то там старушку, кроме самого Федора Михайловича? Это Федор Михайлович пытается нас очеловечить, описывая свои чувства. А реальный Родион Романович? Ну замочил он ее, ну отсидит, а выйдет оттуда — Порфирия Петровича замочит, а заодно и судью, который вынес такой несправедливый приговор. И вас в придачу.

Из всех этих рассуждений о жизни и литературе Герман сделал только один вывод, но основополагающий: нет среди этой троицы человека, который мог бы додуматься до места, где находится тайник. Эта троица должна либо знать место, либо получить подсказку со стороны.

Проверяем близких к этой троице.

Запрос: капитан Завадский.

Семейное положение: холост, постоянной женщины нет. («Одноночки, — ухмыльнулся Герман. — Бежала коза через мосточек, ухватила кленовый листочек…») Престарелые родители живут отдельно, да еще в Звенигороде. Завадский отпадает.

Запрос: следователь Смолянинов.

В семье три женщины: мать, жена и дочь. Мать — 77 лет — маразм. Отпадает с большой вероятностью.

Дочь — 9 лет. Отпадает.

Жена. Герман запросил систему об этой особе.

Смолянинова Евгения Юрьевна. Девичья фамилия — Ильина. Год рождения — 1969. 30 лет. Окончила философский факультет МГУ. Генеральный директор компании «Экотранс».

Не состояла, не участвовала, не привлекалась. Между философом Ильиной и уголовником Мокрухтиным — пропасть. Что касается «подсказала» — вопрос открыт.

Прокурор Болотова.

Муж Болотов Валерий Федорович — инженер-строитель, 51 год, всю жизнь прораб. Постоянство занимаемой должности говорит о средних интеллектуальных способностях. Догадаться не мог, а узнать было неоткуда: с Мокрухтиным не сталкивался. Отпадает.

Сыну 14 лет, у Болотовой это поздний ребенок. Отпадает.

Итак, у Германа в руках две женщины: прокурор Болотова и философ Смолянинова. На первое место он поставил Болотову. Шансов, что это она, было больше. Хоть она и не пересекалась с Мокрухтиным, но это только по документам. Сколько из дел Мокрухтина дошло до суда? Герман был уверен — не все. Поэтому вероятность, что эти двое все же сталкивались, оставалась.

Утром вся группа во главе со следователем направилась к подъезду Мокрухтина. Напротив дома за столиком, как обычно, дежурили Неумывайкин и Антипкин сотоварищи. Забивали козла. Как только появилась милиция, Антипкин закричал на весь двор, предупреждая:

— Рекламная пауза!

Завадский остановился и поманил его пальцем:

— Ну-ка иди сюда!

— Кто — он или я?

— Вы оба.

А когда подошли, сказал:

— Понятыми будете.

Антипкин тут же представил себе еще один труп и ватку со спиртом, которую дадут понюхать, и согласился.

И вот в присутствии понятых Антипкина и Неумывайкина, следователя Смолянинова, капитана Завадского и экспертов хозяйка квартиры Завьялова Зинаида Ивановна открыла входную дверь. Неумывайкин тут же зажал себе нос, а Антипкин гаркнул:

— Рекламная пауза! — и бесстрашно шагнул в квартиру, как в прорубь. За ним Неумывайкин.

Зинаида Ивановна распахнула дверь на балкон. В комнату ворвался свежий воздух. Понятые затравленно озирались в поисках трупа.

Михаил Анатольевич, входя, незаметно прощупал торец двери квартиры — так, на всякий случай. Торец как торец. Ничего необычного. А вот в квартире сразу спросил:

— А давно ремонт делали?

— В прошлом году, — отвечала растерянно женщина, уже предчувствуя что-то недоброе. — Я уехала отдыхать, а здесь мастера работали.

«Камера должна быть направлена на диван, — осматривая комнату, думал Михаил Анатольевич. — Ремонт сделан классно». Вместо потолка в трещинах, какой он видел в квартире Огаркова, у Зинаиды Ивановны была ровная матовая поверхность, с которой свисала современная люстра в виде ленты Мёбиуса.

— После ремонта что-нибудь в квартире переставляли? — спросил Михаил Анатольевич, имея в виду диван. Ведь должны снимать то, что происходит на нем.

— Нет. Сделали только натяжной потолок и чуть-чуть передвинули люстру.

Да, действительно, люстра висела не по центру, а ближе к дивану. В ней, должно быть, и скрыта камера. А кабель пустили под натяжным потолком.

Завадский и эксперты стояли молча, ожидая со стороны следователя только сигнала. И когда Михаил Анатольевич кивнул, сразу по стремянке полезли к люстре. Зинаида Ивановна испуганно схватилась за горло, наблюдая за тем, как светильник отцепили от крюка, развели дымчатые стеклянные ленты и вытащили миниатюрную передающую камеру.

Хозяйка мигом сообразила: снималось все, что здесь происходило. Ей стало невыносимо стыдно. Если раньше женщине казалось, что, кроме нее и «гостя», позора ее никто не видит — «гость» уйдет, и все быльем порастет, забудется, душевные раны затянутся, — то теперь поняла: ничего бесследно не проходит. Останутся кассеты, которые будут фигурировать в материалах уголовного дела, голое тело будут рассматривать следователь, капитан, судьи, позор станет наглядным. Одно дело рассказывать об этом, а другое — они сами все увидят. Тело Зинаиды Ивановны затряслось от истерических рыданий, и она повалилась на диван.

«Да! — думал Михаил Анатольевич. — Здесь, видно, такое творилось, что и представить трудно», — и с сочувствием посмотрел на рыдающую хозяйку.

Завадский бросился на кухню, где в предыдущий раз все обшарил, в аптечке нашел флакон валерианы, накапал побольше, из чайника плеснул воды и дал Зинаиде Ивановне выпить.

Михаил Анатольевич не стал выяснять, куда идет проводка, не дал указания снимать дорогой натяжной потолок, попросил только люстру повесить на место и быстрее увлек группу в соседнюю квартиру. Пусть женщина успокоится. Ему опять стало ее жалко.

А Завадский, глядя на Смолянинова, проявил такую чуткость и деликатность, которую Зинаида Ивановна и предположить в нем не могла. Позвонил в дверь к Нине Ивановне и попросил ее поухаживать за соседкой, которой стало плохо. Старушка засуетилась, начала переодеваться и кричала из комнаты на кухню, где ее ожидал Завадский:

— Опять топали надо мной! Но по веревке не спускались!

— Как топали? Когда?

— Ночью в субботу и воскресенье.

Эксперты возились на площадке с тяжелой сейфовой дверью.

— Кажется, нас опередили, — тихо шепнул Завадский, кивнув на квартиру Нины Ивановны. — Этой ночью опять топали.

Вскрыли дверь только через полчаса. Никому не пришло в голову, что в руках у Смолянинова ключи от нее. Завадский первым делом бросился в комнату, эксперты — на кухню и в ванную. Михаил Анатольевич задержался в коридоре, открыл настежь входную дверь, сунул руку в торец и стал медленно ее прикрывать, пока железная шторка торца, пружиня, не ушла вовнутрь. Все было так, как предполагала Евгения. За исключением одного: тайник был пуст. Но она и не говорила, что он полный!

Из ванной выглянул эксперт:

— Здесь уже побывали.

А из комнаты донесся радостный вопль Завадского:

— Нашел!

Там на полу стоял маленький телевизор, под ним — трехскоростной видеомагнитофон «Панасоник», от него шел кабель под плинтус в квартиру Зинаиды Ивановны. В видеомагнитофоне осталась кассета «BASF Е-300». Завадский вынес ее в носовом платке. Если учесть, что на пленку в триста минут такой видеомагнитофон способен писать девятьсот, то за пятнадцать часов непрерывной работы можно пляску чертей подкараулить.

Завадский со Смоляниновым бросили экспертов и бегом спустились в квартиру Мокрухтина. Там стоял точно такой же видеомагнитофон с огромным телевизором и шестью колонками, расставленными по углам.

Два зрителя уселись в креслах. Домашний кинотеатр заработал.

На огромном плоском экране с диагональю в семьдесят два сантиметра они увидели стриптиз в исполнении гражданина Полозкова. Михаил Анатольевич поймал себя на мысли, что он ждет совсем другой стриптиз — женский. Вероятно, Зинаида Ивановна стоит сейчас в коридоре, прислушиваясь к нашим голосам. Так и есть. Не успел Геннадий Аристархович продемонстрировать зрителям свои мужские достоинства, как раздался стук в дверь, и приглушенный голос капитана Завадского потребовал:

— Откройте, милиция!

Замминистра, схватив брюки и рубашку, метнулся за занавеску. Завадский и Смолянинов наблюдали, как в комнату вошли капитан Завадский и следователь Смолянинов. Капитан встал на четвереньки и заглянул под диван, откуда торчали мужские тапочки. Повернул голову к занавеске и сказал:

— Ваши документики!

— Слушай, какой наглый мужик, — нахмурился Завадский, глядя на себя. — Никогда бы не подумал!

А следователь Смолянинов заметил, как следователь Смолянинов бесстыже пялится на Зинаиду Ивановну, одетую в махровый халатик.

«Он наглый! А я не наглый? Раздеваю глазами несчастную женщину. Хорошо, это кино еще Женька не видит! Она бы этому типу сказала: «Мишенька, если женщина красива, это не значит, что ее нужно сразу раздевать и насиловать. Одно из другого не вытекает».

Завадский и Смолянинов прекрасно знали, что произойдет дальше, потому что сами устроили этот спектакль, но на экране он разворачивался как бы помимо их воли, они уже ничего не могли изменить и испытывали теперь чувство неловкости.

Странная штука кино. Стоит вырезать из жизни окно величиной с экран телевизора, и ты оцениваешь себя как бы со стороны: что-то одобряешь, на что-то негодуешь. То, что в жизни казалось естественным, нормальным, на экране — смотреть стыдно. Человек боится, что это останется за ним навечно, как клеймо. Что по этому эпизоду, по этим словам будут о нем судить, когда его уже не будет и когда ничего невозможно исправить.

А как же тогда профессиональные актеры? Если он играет подонка, убийцу, что он испытывает? Какие чувства? Смертный грех? Чувствует, но продолжает играть?

Смолянинов с Завадским стыдились, но продолжали смотреть. Телевизор возвращал им прошедшую жизнь и говорил: вот, полюбуйтесь на себя! Как, нравится вам homo sapiens, человек разумный? Нет? Так это вы и есть! А как уж вы дошли до жизни такой — вам лучше знать.

Они сообразили, что камера включается от низких частот мужского голоса, потому что стоило Антипкину заорать: «Рекламная пауза!», как все задвигалось, группа мужчин зашла в комнату, Смолянинов задрал голову, стал задавать свои дурацкие вопросы, эксперт полез по стремянке, лицо его все увеличивалось и увеличивалось, пока не заняло весь экран, а потом и экрана не хватило, черты лица исказились, это было уже не лицо человека, а морда какого-то чудовища…

Раздался плач женщины, изображение разорвалось на мелкие осколки — на экране «пошел снег».

Глава четвертая

Воскресные дни Малиныч провел на берегу Японского моря в окружении голых морских звезд. Вернулся в Москву довольный и загорелый. Командировка ему понравилась. Он вручил Евгении подписанный Приморэнерго договор и целую пачку векселей Горьковской железной дороги, и усы его дернулись от сознания выполненного долга.

Барсуков показался на работе в половине двенадцатого. С утра у него был теннис с Арбитражным судом, потом бассейн с Министерством путей сообщения и, наконец, массаж с пенитенциарными органами. Утомленный, он приехал в офис.

Евгения тут же сунула ему бумажку, наподобие той, какую вручают мужчинам, отправляя их за покупками.

Барсуков прочитал:

— Первое. Арбитраж.

Евгения пояснила:

— Оттуда по факсу вы сбрасываете бумажку во Владивосток, — мол, суд откладывается на месяц. Номер факса записан.

— Понятно. Второе — МПС.

— У замминистра подписываете погашение векселей. На все сто процентов! С Горьковской дорогой МПС пусть само решает все дела, перерасчеты и все прочее. Деньги перечисляете сразу на Приморэнерго. Вы не уходите оттуда до тех пор, пока не получите платежку.

— Третье — реквизиты. — Барсуков сунул бумажку в карман.

— Вы запомнили алгоритм? — не отставала Евгения.

— Женечка, — сказал слабым голосом Барсуков, — я так наигрался в теннис, что в бассейне чуть не утонул. Меня вытащили из воды и стали массажировать. Поэтому я ничего не запомнил, но действовать буду по инструкции.

— Вот и славненько. Берите Малиныча и езжайте по горячим следам. Вечером жду вас с платежкой.

А сама закрылась в кабинете, предупредив Таечку, что садится работать с документами и просит зря не беспокоить. Она включила видеомагнитофон, вставила кассету, уменьшив звук до минимума.

На экране телевизора появилась комната, снятая сверху. В кресле сидела женщина в легком халатике, светлые волосы были распущены по плечам. Она нервно смеялась, закинув голову и глядя в потолок. Зинаида Ивановна. Очень красива. Евгения понимала и Мокрухтина, и своего мужа.

Они с этой женщиной чем-то похожи, но овал лица, изгиб бровей, линии губ у Зинаиды Ивановны мягче очерчены, более женственны.

«Я резче, — думала она, глядя в телевизор. — Связано ли это с резкостью мышления, а, Евгения Юрьевна? Ответьте самой себе.

— Конечно, — послышался голос из глубин души. — Если Зинаида Ивановна московская болонка, то ты — московская овчарка. Вот и все различие. Но обе собачьей породы, потому что другие виды животных в наше время не жильцы».

Зинаида Ивановна вдруг сбросила халат и нагая легла на разобранную постель. Евгения ревниво изучала ее тело: женщина была прекрасно сложена. А поскольку Михаил Анатольевич застал у нее гражданина Полозкова, то она и тогда была в этом же халатике, с распущенными волосами и так же возбуждена. Не знаю, как на Завадского, но на моего мужа это произвело неизгладимое впечатление, которым он на балконе и делился со своей законной овчаркой. Простим Михаилу Анатольевичу его маленькие мужские слабости и не будем его кусать.

В кадре появился мужчина без брюк, в трусах, но в рубашке с галстуком и с портфелем. Не иначе как Кошкин из Минфина! Даже без брюк чересчур солиден. Чувствуется, человек при больших деньгах. Деньги создают вокруг него светящуюся ауру, которую в сберкассах различают при помощи ультрафиолета. Пока мужчина освобождался от галстука и расстегивал рубашку, Евгения его изучала.

Вот какого клиента рекомендовал нам господин Сморчков для продолжения спектакля! Ну что ж, кандидатура вполне подходящая. Можно сказать, памятник Достоевскому уже отливается в бронзе. У господина Кошкина теперь безвыходное положение. Он просто обязан любить русских классиков!

Мужской стриптиз заканчивался, Зинаида Ивановна прикрыла глаза, а Евгения придвинула к себе первый пакет с документами.

Протокол дорожно-транспортного происшествия. Начиналась драма, в результате которой Зинаида Ивановна стала такой, какой стала. Евгения переворачивала листки оценки материального ущерба, нанесенного «Мерседесу» Мокрухтина, справку, что отец Зинаиды Ивановны безработный, и, наконец, договор, заверенный у нотариуса, что в качестве компенсации ущерба, нанесенного собственности Хфедора Степановича, двухкомнатная квартира жилой площадью в 24 кв. метра, принадлежащая семье Завьяловых, переходит к пострадавшему в том случае, если Завьялова Зинаида Ивановна откажется от возмещения ущерба в размере 10 000 $ США.

А с экрана Евгении слышались возня и сексуальный шепот:

— Сделай так! А теперь так!

Но почему после смерти Мокрухтина Зинаида Ивановна опять вынуждена принимать разных кошкиных?

Ага, вот почему! Договор на вторую квартиру, в которой живет Зинаида Ивановна и которая не может считаться ее собственностью до тех пор, пока не будет выплачен долг ее отца. Вот почему Зинаида Ивановна не может послать всех кошкиных к черту. Она не знает, кому по наследству перейдет этот договор. Может, тому самому Лехе? Тогда у Зинаиды Ивановны должны быть расписки о погашении части долга «пострадавшему» Мокрухтину.

К Зинаиде Ивановне Евгения чувствовала искреннее сострадание, а вот к Мокрухтину — глухую ненависть. Если бы пришлось, она бы убила его вторично. Впрочем, не одна она такая, кто-то сделать подобное уже пытался, если стрелял в труп.

«А если эти документы ей подбросить? Освободить ее, а? Тогда я сижу в колонии строгого режима. Михаил Анатольевич, седой, импозантный мужчина сорока лет, выполняет свой супружеский долг — навещает, отправляет посылки, — а молодая, красивая Зинаида Ивановна, одетая отнюдь не в ватник, живет в однокомнатной квартире в престижном районе Москвы. Она присутствует на суде и перед тем, как Евгению уводят, успевает пожать ей сквозь прутья решетки руку (мужайся!) — за Мокрухтина, за себя, за Михаила Анатольевича, за квартиру.

Соломенный вдовец Михаил Анатольевич чувствует — жизнь проходит мимо. Восемь лет он не выдержит. Да и какой вернется оттуда Евгения? Дряхлой старухой — кхе-кхе! — возможно, с открытой формой туберкулеза, и тогда ей тоже понадобится канамицин. Да еще без зубов! Нет, муж поможет ей вставить зубы, хотя бы из нержавейки».

Евгения прыснула.

«Но отдать ей всего себя он уже не в состоянии. Да и потом, пройдя школу колонии, как она будет жить рядом с ним в одной квартире с открытой формой туберкулеза? А негативное влияние на дочь? А боярыня Морозова, которая вообще не выдержит такого соседства и преждевременно уйдет в историю?»

Евгения увидела на лице Михаила несчастное, затравленное выражение.

«Нет, при таком раскладе их брак не имеет будущего.

А если поменять женщин местами? Сделать небольшую рокировочку? Славянскую, так сказать, защиту?

Итак, Зинаида Ивановна живет уже новой жизнью. Михаил Анатольевич простил ей прошлое. Она переходит в квартиру Евгении, а Евгения — в квартиру Зинаиды Ивановны. Бред? А если копнуть глубже — так это мечта любого порядочного мужчины: верная жена днем и блудница ночью! Нет, он выполнит свой долг перед Евгенией до конца, но любит он уже другую.

И вот в один прекрасный день в колонии на свидании появляются двое: Зинаида Ивановна и Михаил Анатольевич. У них счастливые лица, но они прячут от Евгении глаза и, смущаясь, сообщают, что решили пожениться. Но ее в беде не бросят. Вот такая фантасмагория!»

Евгения взглянула на экран. Мужчины в комнате не было, а Зинаида Ивановна шарила по карманам пиджака. Любопытно, что она ищет? Ах, паспорт! Так и есть — это Кошкин, наш будущий клиент. А Зинаида Ивановна уже теребит портфель — пробует открыть. Но портфель на шифре, и ей это не удается. Интересно, Мокрухтин просматривал этот компромат до конца?

Напрасно Зинаида Ивановна изучает документы. Отомстить она не решится. Не тот человек. Уже сломана.

Пошел «снег» — пленка кончилась.

Евгения поменяла кассету. На экране уже был другой мужчина, и она сразу узнала его: депутат Государственной думы Орехов. Слишком часто мелькает по телевизору и все говорит, говорит… о правах человека. Ей не хотелось на это смотреть, и она отключилась.

Риэлтерская фирма Мокрухтина. Целый ворох бумаг на подставное лицо. А вот документы на парикмахерскую и магазин эзотерической литературы. Хведор Степанович и Карлос Кастанеда! Уму непостижимо!

И что бросается в глаза: одни ксерокопии. Кроме договора на «озеленение», подлинников нет. Значит, где-то есть еще один тайник — с подлинниками. Но ей до него нет никакого дела.

Вопрос: кому же все это хозяйство перейдет по наследству?

Ответ: тому, кто заменит убитого главаря.

Вопрос: почему спускались с крыши трижды?

Один раз понятно — спасатели. Их вызвали охранники Мокрухтина. Входную сейфовую дверь спасатели вскрывать не стали, а проникли в квартиру через открытую балконную дверь с крыши. Разумное решение. Правда, спасать уже было некого.

Вопрос: почему лазили еще дважды?

Потому что на наследство Мокрухтина претендуют две разные группировки.

Вывод: скоро начнется стрельба.

Она подняла глаза на телевизор. В салоне «Мерседеса» сидели двое: Мокрухтин и полная женщина рядом. Хозяин передавал ей пачку долларов. Евгения силилась вспомнить — где она эту даму видела? Ведь знакомое лицо!

На столе замигала лампочка селектора. Евгения отключила магнитофон:

— Что, Таечка?

— Звонит Виктор Петрович Кошкин из Минфина. Я посчитала, что это важно.

«Легок на помине, — подумала Евгения. — Денежный мешок в ультрафиолете».

— Слушаю!

— Здравствуйте, уважаемая Евгения Юрьевна. Я от Сморчкова. Он сказал, что у вас возникли затруднения с памятником Достоевскому. Я преклоняюсь перед талантом Федора Михайловича и хотел бы принять посильное участие в увековечении его памяти.

— Я тоже люблю перечитывать Федора Михайловича, — Евгения улыбалась, — и буду рада встретиться с вами.

Она слушала мужской голос в телефонной трубке и представляла, как Барсуков заставит Виктора Петровича сделать так, потом так… В конечном итоге любитель классики будет стоять на горбатом мосту через речку Пономарку рядом с любимым писателем, и, опершись на перила, смотреть в вечность, в струях которой исчезнет все, в том числе и его денежки.

Князь Кошкин-Мышкин. Роман «Идиот». Современное прочтение.

Вернувшись домой, Евгения застала Антонину Васильевну в слезах. Та сидела на табуретке у ванной комнаты и причитала:

— Сашенька, открой! Это твоя бабушка! Я очень боюсь за тебя.

— В чем дело, Антонина Васильевна? — всполошилась Евгения.

Свекровь подняла на нее заплаканные глаза:

— Она набрала полную ванну воды, заперлась и выключила свет. Сашенька, открой!

— Саша, — сказала Евгения, — я пришла с работы усталая, мне хочется умыться и полежать в ванне. Вылезай!

Сашка тут же откликнулась:

— Я умерла.

Антонина Васильевна зарыдала, а Евгения и глазом не повела:

— А почему тогда отвечаешь, если умерла?

— Я не совсем умерла, я только пробую. Лежу в темноте и думаю, что умерла.

— Открой, и давай думать вместе, — предложила мачеха.

От «думать вместе» Сашка никогда не отказывалась. Тут же раздался щелчок, и дверь открылась. Евгения остановила свекровь, которая ринулась включать свет, и одна вошла в полутемную ванную. Стены ее, отделанные под гранит, действительно напоминали чем-то склеп. Внутри было влажно и жарко. На постаменте стоял белый саркофаг, в котором, сложив руки на груди, плавала Сашка — как в невесомости.

— Пред ней во тьме печальной гроб качается хрустальный.

Послышался слабый всплеск.

— Ну, рассказывай!

— Бабушка говорит, что душа человека держится на тонюсенькой серебряной нити, — начала Сашка. — Когда человек спит, душа вылетает из тела и путешествует, поэтому мы видим сны. Когда человек умирает, душа его еще сорок дней на серебряной нити. А потом нить рвется, и душа уходит в загробный мир. Там темно, сыро и жарко, как у нас в ванной.

— А почему жарко?

— Потому что там варят грешников. И еще бабушка сказала, что скоро умрет. Значит, и я умру.

— Но это же нелогично! — возразила Евгения.

— Очень даже логично! Ты сама говорила: Сократ — человек. Все люди смертны. Значит, и Сократ смертен.

— В том-то и дело, что ты не Сократ, — рассмеялась Евгения. — Вот где твоя логическая ошибка.

— Верно, — обрадовалась Сашка и вылезла из воды. — Я не Сократ.

— Значит, и не человек, — подхватила Евгения. — А если не человек, то…

— А если не человек — то бессмертна! — закричала Сашка. — Урра!

— Поэтому выпускай воду и пошли есть твою колбаску.

Михаил, пришедший вслед за Евгенией, сидя на кухне, подтрунивал над ними:

— Как это у вас, у философов, интересно получается: логика — что дышло, куда повернул, туда и вышло. То Сократ смертен, то он бессмертен. Что же нам, простым смертным, об этом думать? — И он посмотрел на свою мать.

Боярыня Морозова сидела с опухшим от слез лицом и обиженно молчала, потому что она, родная бабушка, справиться с внучкой не может, а чужого человека — ма-че-ху! — внучка слушается. Где справедливость?

Евгения видела муки боярыни — то ли сжигать себя на костре, то ли супостат сам сгинет? — но предпочитала не акцентировать на этом внимания. И, обращаясь к мужу, подмигнула Сашке:

— Вообще говоря, не логика — что дышло, а закон — что дышло. И я уверяю тебя, что ты мыслишь таким же образом. Вот два понятия: полуживой и полумертвый. Это одно и то же?

Михаил воздел очи горе и почесал седой затылок:

— Пожалуй, одно и то же.

— Очень хорошо. Но если равны половины, то равны и целые части, не так ли?

Михаил шевелил губами, сосредоточенно думал и наконец кивнул:

— Да, равны.

— Ну вот, ты и доказал, что живой равен мертвому.

Сашка захохотала, а муж попробовал поддеть жену:

— А тайник-то твой — пуст. Тебя опередили.

— Ну что ж, — смиренно отвечала Евгения, — значит, кто-то оказался умнее меня.

— А мама, между прочим, — заступилась за нее Сашка, — и не говорила, что там что-то лежит. Она просто рассказала, где его искать. Мы хотели всем классом пойти. А потом вернулись: адреса не знаем.

— Все, — сказал Михаил, — в субботу — нет, в пятницу! — переедете с бабушкой на дачу.

— В деревню, в глушь, в Саратов! — Сашка скорчила рожицу.

Дочь повторила любимое выражение Евгении, когда той предлагали отдохнуть на даче. Картошку сажать Евгения не любила, удобства во дворе ей не нравились, а от леса у нее болела голова. «Слишком много озона», — объясняла жена мужу.

Их маленький домик она называла «бочкой Диогена», сидела допоздна на крылечке и смотрела на звездное небо. Что еще делать в глуши, как не думать? И вот теперь то же самое повторяет Сашка, да еще с интонациями Евгении. Это окончательно взорвало отца. Он почувствовал ревность.

— Все! Решено. На дачу до сентября!

Сашка тут же скуксилась, а мачеха, чувствуя в ней родственную душу, утешила:

— Ничего. Чтобы учиться думать, ванна не обязательна.

Когда внучка и бабушка ушли спать, Михаил, ощущая неловкость от своей вспышки, примирительно накрыл руку жены своей ладонью:

— Знаешь, Женька, о чем я думаю? Сидишь ты, перебираешь бумажки у себя на работе, юбку протираешь, кому это все надо? Ты была бы прекрасным следователем.

— Но меня же опередили, — улыбнулась Евгения.

— Это меня опередили, — возразил Михаил. — Я работаю только днем, а они — круглосуточно. Если бы я, как только ты мне рассказала, начал действовать, документы были бы у меня в руках. Их изъяли в ночь с воскресенья на понедельник. У меня в запасе было достаточно времени, а я их проморгал.

— Еще не все потеряно. — Евгения ласково запустила пальцы в седую шевелюру мужа. — Желающих заполучить документы — двое.

— Почему двое? — насторожился муж.

— Ну сам подумай: если человек спускается по веревке и не оставляет после себя никаких следов, то это не хулиган из подворотни, а специалист своего дела. Спускались дважды, исключая спасателей. А если это специалист, будет он дважды лазить в одну и ту же квартиру? Это просто непрофессионально. Отсюда вывод: их двое, два разных человека. Один архив взял, второй придет.

Еще не стемнело, когда Завадский с двумя оперативниками стал осматривать чердак в поисках укромного места для засады. Укромных мест было много, но все заляпано птичьим пометом, пристроиться негде. Тут и толстые трубы центрального отопления, обернутые стекловатой, и перекрестья балок, поддерживающих кровлю, и даже картонный ящик из-под холодильника в углу. В ящике были проделаны дырочки, а стоял он на теплых трубах, внутри лежал матрас. Матрас хороший, не рваный и не засаленный, явно не с помойки; и тут же подушка без наволочки, старое одеяло. Спички. Свеча в пол-литровой банке. На веревке, протянутой между балок, рыбка сушится. В общем, все, что нужно для жизни.

«Антипкин», — догадался Завадский.

Однажды прошлым летом капитан застал его за ловлей рыбы на Ростовской набережной. С утра пораньше, когда Москва еще вся спит и алый свет едва скользит по грязнонефтяным волнам, он убежал к родной реке и стоял там с удочкой у каменного парапета, а Завадский шел домой с дежурства. Рыбак рыбака видит издалека, и капитан остановился поговорить.

— Ну как рыбка, ловится?

— Мелочь, — показал Антипкин на трубу, выступающую над поверхностью воды. Какая-то жижа текла из нее в реку, а вокруг суетилась рыбешка.

«Канализация», — подумал Завадский и брезгливо спросил:

— Жаришь?

— Нет, жарить ее нельзя — нефть выступает. А если посушишь — есть можно. С пивом хороша.

Вот где она у него сушится.

Завадский знал семейное положение Антипкина, которому вот уже год не давали жить в квартире жена и дочь — выгоняли из-за пьянства. Все лето он провел на детской площадке во дворе — спал в бревенчатой избушке на курьих ножках, откуда его утром выгоняли дети, и тогда он орал на весь двор: «Рекламная пауза!» А в холода его видно не было. Вот, оказывается, где он зимовал: в картонном ящике на теплых трубах.

Вокруг валялось множество пустых пакетиков из-под «вискаса». Неподалеку стояла еще одна коробка — из-под обуви. Завадский заглянул и в нее: там был песочек. Антипкин питался «вискасом», ходил на песочек и лапкой закапывал — очень чистоплотный котик. Раз в неделю его пускали в квартиру купаться, а потом опять отправляли на чердак. Завадский огляделся: нет ли бутылок? А то в темноте загремишь, засветишься. Пустых бутылок не было. Антипкин все сдавал. Экономика должна быть экономной.

Четверть первого ночи Завадский, который сидел в ящике, услышал, что по железной лестнице наверх кто-то лезет. В дырочку было видно и слышно, как открыли замок дверцы люка, откинули крышку и показалась голова. Человек скользнул на чердак и прикрыл за собой вход. Привычно перелезая через трубы центрального отопления и ни разу не споткнувшись, фигура направилась к месту, где были следы над квартирой Нины Ивановны. Ни Завадский, ни другие оперативники не понимали, в чем дело: человек-то должен лезть в слуховое окно, потом на железную крышу и оттуда спускаться по веревке на балкон пустой квартиры, а вместо этого фигура стала плясать на месте, подпрыгивая и приговаривая при этом:

— На! На! На! На! Дура старая!

Завадский откинул ящик и одним броском, как кошка, прыгнул на плясуна, повалил его. Тот только успел пискнуть:

— Ой! Кто это?

— Милиция! — рявкнул Завадский. — Лежать!

И в ту же секунду в его плечо впились острые зубки какого-то зверька.

Теперь охнул Завадский, но тут подоспел второй оперативник, и совместными усилиями они скрутили визжащее, дергающееся и брыкающееся существо.

— Гады! Менты поганые! Ненавижу! Пфу! Пфу! Пфу! — плевалось оно в темноту.

— Осторожно, — предупредил Завадский. — Укусит! — И посветил фонариком на зверька: где там у него морда? Зверек тут же показал мелкие ровные зубки.

— Ба! — узнал Завадский. — Какая встреча! Как на подиуме! Зачем старушке топала?

— А она мне в стену может стучать, когда я музыку слушаю?

— Понятно. Ну что, в отделение сама пойдешь?

— Не-а, — отвечал зверек.

— Несите, — приказал Завадский.

Два оперативника подхватили Юленьку и поволокли вниз. Но, спустившись с чердака, Завадский передумал.

— Черт с ней! Некогда. Сдадим родителям. Где у нее тут ключи? — И стал лазить у зверька по карманам.

— Ты че по мне шаришь, ты че по мне шаришь? — зашипела Юленька. — Я несовершеннолетняя!

— Кляп ей в рот засунь, — отозвался Завадский, открывая ключом дверь квартиры.

В коридоре темно, тихо, в первой проходной комнате спят как убитые родители, намаявшись за день на работе, и ничего не слышат, а двое оперативников волокут дочь, открывают дверь во вторую комнату и укладывают чадо на постель.

— И чтоб я тебя больше не слышал! — Завадский поднес к ее носу увесистый кулак, впрочем, не так близко, чтобы его можно было схватить зубами. — М-модель!

Оперативники пошли из комнаты, в коридоре бросили ключи на тумбочку, захлопнули дверь. Родители все так же ровно сопели.

Реплики Юленьки в спину оперативников не последовало: побоялась девушка, что действительно отнесут в отделение и ночь она проведет в «обезьяннике».

Поскольку с топотом наступила полная ясность, то тактику решили изменить, сняли засаду с чердака и переместили ее непосредственно в квартиру, где до этого находились только двое. А тут сразу их стало пятеро. Кто сидел, кто лежал на паркетном полу. Бивак, одним словом. У Завадского ныло прокусанное плечо, хотелось спать, и он в полудреме прикидывал, что делать: противостолбнячные уколы или уколы от бешенства? Луна светила в окно, потом ей надоело это, и она стала светить на балкон. Потом ей надоел и балкон, и она вообще спряталась за тучи. Разбирайтесь там без меня, как хотите. В комнате совсем стемнело.

Наконец около трех часов ночи у двери послышался легкий шорох, дремота тут же слетела, оперативники насторожились: идет! Недолгое копание в замках, дверь открылась и тут же закрылась. И как только она закрылась, как только защелкнулись замки, Завадский спокойно сказал:

— Стоять! Милиция.

И тут же из коридора блеснула вспышка, за его спиной треснуло и посыпалось стекло, а Завадский почувствовал, как тело его дрогнуло, словно пузырь, наполненный водой, гидравлический удар от пули сотряс его. Он не успел сообразить: что это — ранен? убит? — как упал на пол. Последовал второй легкий хлопок со вспышкой — на стук его падающего тела, а потом оглушительный грохот «Макарова» в пустой квартире, потом еще один, и еще один, и еще — это стреляли из-за угла в узкий коридор оперативники, даже не высовываясь, — никто не хотел умирать, поэтому палили в коридор, как в копеечку: ниже, выше, вправо, влево, пули сыпались как горох, — а куда он денется? — все равно зацепят! Так и вышло: у двери тяжело упал человек.

Зажгли свет. Несмотря на два попадания, Завадский был живехонький: ранен первой пулей в плечо и навылет — легко, а второй — непрестижно, в ягодицу.

Неизвестный мужчина лежал в коридоре, глаза его были закрыты, он с хрипом дышал, из ран на груди пенилась кровь. Пистолет с глушителем все еще был зажат в его руке, и один из оперативников наступил на оружие ногой, чтобы тот вдруг не поднял его в горячке. Мужчина дернулся, произвел последний выстрел, не поднимая руки, и замер.

— Готов, — сказал над ним кто-то.

Мужчина хотел возразить, что он жив, но не смог шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни губами.

«Умираю», — подумал он и потерял сознание.

Узнав о ночной перестрелке, Герман поехал с утра в Институт Склифосовского. Неизвестный мужчина находился в реанимации. Прогноз неблагоприятный. Летальный исход весьма вероятен.

А прооперированного Завадского Герман нашел в палате, тот лежал лицом к стене. В таком положении правое плечо и правая ягодица, простреленные ночью, не так болели. Измученный капитан пытался успокоиться, забыться, но только сон слетал на него с потолка и садился на плечо, как рана опять начинала ныть; капитан ерзал, пытаясь сон согнать, — и боль давала о себе знать с новой силой. Рана дергала так, что казалось ходит ходуном вся палата вместе с кроватью. Завадский застонал, и в ответ на его стон раздался голос. Капитану чудилось: разговаривает с ним его собственное плечо.

— Зачем вы стреляли? — спросило плечо.

— Тебя не спросили! — застонал Завадский. — Лежи и не ной! Дай хоть поспать немножко!

— Что, здорово болит? — посочувствовала рана.

— Едрит твою налево! Сама болит и сама спрашивает! У тебя совесть есть?

— Есть! Скажи мне только, кто тебя туда послал, и ты уснешь!

— Кто послал, кто послал! Следователь позвонил.

— А когда? — не отставала рана, продолжая ныть.

— Да какая тебе разница когда? В понедельник. Из прокуратуры. Отстань!

— Спи, — мягко сказал голос. И тут же резко: — Спать! И после моего счета до пяти ты будешь спать! Раз… два… три… четыре… пять!

И сон, который сидел до того на плече и ковырял, сволочь, рану, вдруг стал необыкновенно ласковым, погладил капитана по голове, дунул в затылок и шепнул:

— Выздоравливай! — и тихо вылетел за дверь, оставив Завадского в объятиях Морфея.

Усаживаясь в непрезентабельного вида «Москвич», Герман перебирал в уме сведения, полученные от капитана Завадского: организовать засаду предложил следователь прокуратуры Смолянинов, звонил следователь прямо с работы, звонил в понедельник. Что мы имеем? Что снимать наблюдение с Михаила Анатольевича нельзя. За ним кто-то стоит. Стоит женщина. И опять Герман, выбирая между главой межрайонной прокуратуры и женой следователя, поставил на первое место Болотову.

Евгения отрешалась от сна, как от смерти. Будильник еще не звонил, она только слышала, как он тикает, но глаз открыть не могла, не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни глазами. Тело спало. Она даже не ощущала его. Зато мысли парили легко и свободно. Евгения представила себе, как она лежит в кровати, над ней висят книжные полки, а первая над головой — с полным собранием Достоевского. Как-то она сказала мужу:

— Если мы с тобой умрем, то только одновременно и из-за Достоевского.

Михаил поднял глаза на книжную полку:

— Давай перевесим.

— Зачем? Это будет почетная смерть.

Странно устроен человек. Она даже не может сказать, проснулась она или спит. Тело спит, мозг работает. Днем он живет одной жизнью, ночью творит сны. Даже когда тело отключается, мозг бодрствует. Иногда мозг сам отключает тело за ненадобностью. Если очень сильно сосредоточиться, то забываешь, где ты. Евгения замечала в таких случаях у себя даже нарушение координации: она правша, хочет взять ручку, а тянется к ней левой рукой. Как это объяснить? Голова отключает ненужные в данный момент системы, забрав всю энергию на себя. В сущности, весь организм работает на мозг. Сначала мозг, а потом все остальное. В критической ситуации именно мозг решает, какому органу жить, а какому умереть. Он выстраивает систему приоритетов. Нет никакого равноправия в организме, как нет его вообще на этом свете. А если после смерти умирает только тело, а дух остается, то нет равноправия и на том свете. Впрочем, Евангелие однозначно указывает на это. Свободу, равенство, братство придумали люди себе в утешение. А может, себе на погибель?

Евгения почувствовала, как губы растягиваются в улыбке. Сейчас сойдет онемение, начнется покалывание во всем теле, тело вновь начнет ее слушаться, и она тихо встанет.

Открылись глаза. На часах — половина шестого утра. А солнце уже светит во всю ивановскую — над колокольней Ивана Великого. Пора вставать. Она ищет ногами тапочки, снимает со стула халатик, переводит будильник на четверть восьмого, чтобы не проспал муж, и покидает спальню.

Когда Евгения появляется в офисе, во Владивостоке день уже клонится к вечеру. Россия — большой организм, если ноги устали и хотят спать, то Москва полна бодрости. Что сейчас будет делать голова? Евгения забирает ключи у ночной смены охранников и сама открывает помещения, потому что семь тридцать утра — слишком раннее время для Таечки. А для Евгении не существуют такие понятия, как поздно или рано. Успеваю или не успеваю — вот что определяет ее распорядок дня. И сегодня, если она рассчитала правильно, запущенный ею механизм обращения векселей Горьковской железной дороги должен заработать ровно в восемь утра по московскому времени. Больная голова ногам покоя не дает.

Восемь часов. Евгения сидит в кресле Таечки и ждет звонка.

Междугородняя!

— Алло! — берет она трубку и тянет слова, подражая Таечке. — С вами говорит секретарь генерального директора компании «Экотранс». — Некоторое время слушает, что ей кричат, потом говорит сакраментальное: — Соединяю! Евгения Юрьевна, Владивосток! Приморэнерго, — и переключает звонок на свой телефон.

В кабинет идет не спеша, чтобы не запыхаться, поудобнее устраивается в кресле и только тогда берет трубку, будто не могла раньше оторваться от работы:

— Слушаю вас.

Из Владивостока на нее обрушивается «Ода к радости» из Девятой симфонии Бетховена, дирижер Герберт фон Караян:

— Евгения Юрьевна! Вы себе представить не можете, как мы вам благодарны! — кричит директор. — Лично вам и вашей компании! Вы вернули нас к жизни! Здесь у нас праздник! Люди воспрянули духом в ожидании зарплаты!

— Я очень рада, — прерывает лавину Евгения.

— Мы готовы работать дальше! — кипит котлами Приморэнерго.

— Как только получите новые векселя — звоните. Мы тут же пришлем человека.

— До которого часа вам можно звонить?

— До восьми по московскому времени.

— До четырех утра по нашему?

— По вашему — до четырех. Я буду на месте. — И кладет в кабинете трубку. И бегом в кресло Таечки.

— Аллё! Аллё! — нервничает Владивосток. — Это кто, секретарша?

— Да, это секретарь, — поет Евгения голосом Таечки.

— Девушка, девушка, мы хотели бы сделать ей небольшой презент. Какие духи любит ваш директор? Она молодая, красивая?

— Оч-чень, — говорит Евгения с чувством. — А любит она «Soir de Paris». Всего вам доброго. Первый тайм мы уже отыграли, — поет Евгения, набирая номер Горьковской железной дороги. — Здравствуйте! Говорит Москва, — торжественно декламирует она и выдерживает паузу. В этой паузе у собеседника в голове голосом Левитана должно прозвучать продолжение: «Работают все радиостанции Советского Союза!»

Вот теперь собеседник готов.

— С вами сейчас будет говорить генеральный директор компании «Экотранс» Евгения Юрьевна Смолянинова! — У Таечки это получалось лучше — как объявление о запуске ракеты-носителя «Протон» к орбитальной станции «Мир» с французским космонавтом на борту.

И Евгения бросается в свой кабинет.

Здесь совсем другая тактика.

— Добрый день, Алексей Максимович! — говорит она ласково.

— Добрый! — отвечает Алексей Максимович и сразу выдает: — Челябинский металлургический отгружает нам рельсы. Что от меня требуется?

Какой деловой человек!

— О, самую малость! Перевезти наш груз. Из Ульяновска в Москву. Расплачиваться будем векселями Горьковской железной дороги.

Пауза.

Алексей Максимович лишился на минуту дара речи. Получалось, что вверенная ему дорога не только ни копейки от этой сделки не получит, но за рельсы будет расплачиваться дважды: перед Челябинском и перед Москвой. Где она взяла эти векселя, он не знал, но понимал, что задаром. И еще понимал, что погашены в МПС они наверняка на все сто процентов. Вот оно, неравенство.

А Евгения думала, что, если бы даже он поднял всю цепочку до самого Приморэнерго, все равно ничего бы не смог сделать. У него не было выхода ни на Арбитражный суд, ни на своего же министра. В теннис он с ними не играет, в бассейне не плавает, услугами одной и той же массажистки не пользуется. И за это приходится платить. Да, неравенство.

Евгения ждала, когда Алексей Максимович смирится с неизбежностью.

— Присылайте человека, подпишем договор, — вздохнул он и повесил трубку.

Теперь Евгении оставалось лишь сделать последний шаг. То, что любой груз по территории нашей страны можно перевезти бесплатно, в этом вы только что убедились. А можно ли сделать так, что за перевозку ваших цистерн вам еще и заплатят?

Что мы там говорили о Евклиде, Лобачевском, Гильберте, об искривлении пространства? Ерунда все это! Забудьте! Теперь речь пойдет о вещах вообще запредельных, и названия им наука пока не придумала.

Если в цепочке Горьковская железная дорога — Приморэнерго нет ни одного платежеспособного клиента, то где его взять?

Сложнейшая задача искривляет пространство вашего мозга, оно уплотняется, прогибается, лоб морщится, глаза сужаются, в пространстве образуются черные дыры, они засасывают вас в себя, и вы совершаете квантовый переход из количества в качество, а решение так и не найдено.

Вы проиграли.

А что для этого сделает Евгения?

Она откроет телефонный справочник.

Ну-ка посмотрим, кто здесь богатенький Буратино? Ну конечно же, Московский нефтеперерабатывающий завод в Капотне. Где твои пять золотых монеток? Ну-ка показывай! И звонит:

— Вы получаете серную кислоту из Ульяновска?

— Да, — соглашается богатенький Буратино.

— А сколько вы платите за перевозку? — вкрадчиво спрашивает лиса Алиса.

— Пять золотых монеток, — всхлипывает Буратино.

— А я с вас возьму три монетки. И охрана наша. Ну как, согласны?

Буратино, естественно, рад до смерти. Еще бы ему не радоваться! Аж две золотые монетки он сэкономил! И охрана по Стране дураков обеспечена, чтобы серную кислоту Карабас Барабас не выпил. Конечно, богатенький Буратино не догадывается, что в железнодорожном составе с его грузом будет и двадцать цистерн со спиртом, но какое Буратино до этого дело? Он ведь непьющий! И он говорит:

— Я согласен. Когда поставка?

— Как вам удобно.

— Очень хорошо.

— На днях к вам придет кот Базилио с договором. — Лиса Алиса кладет трубку и тут же звонит в Ульяновск по поводу спирта: — Георгий Константинович!

— Евгения Юрьевна!

— Я присылаю курьера.

— Жду!

Что вам еще непонятно в черных дырах и искривлении пространства? А! Откуда Евгения знает, что в нефтеперегонном процессе используется серная кислота?

Учиться надо было в школе хорошо!

Именно за это ее и не любил Малиныч. За ее пятерки в школе, за неравенство интеллекта, за кота Базилио, в которого она его превратила, за курьера и за многое, многое другое.

Около двенадцати они сидели в махонькой кухоньке офиса и пили чай: Таечка с миндальным пирожным, Малиныч с карамелью, Барсуков с «таком» (худеет), а Евгения с кусочками мацы.

— Это что? — брезгливо спросил Малиныч.

— Маца.

— Ты что, еврейка, что ли?

— Владимир Дмитриевич, какое у вас смелое, оригинальное мышление, — пропела лиса Алиса. — Вы, я вижу, любите чай. Могу ли я на этом основании предположить, что вы китаец?

Барсуков захохотал:

— Малиныч, ты Библию читал?

— Я читаю жировки, — надулся Малиныч. — За квартиру платить нечем.

— Если бы ты читал Библию, — как ни в чем не бывало продолжал Барсуков, — ты бы знал, что Моисей завещал евреям не есть дрожжевого хлеба, он вреден для здоровья. И не только для еврейского. Вот она и ест мацу, понятно?

Евгения посмотрела на часы.

— Без двух минут двенадцать. У меня такое чувство, что с ним что-то произошло, — обратилась она к Барсукову.

— Сколько раз он уже подводил! — возмутился Барсуков. — Помнишь, на Киевский не явился? И теперь вот сидим и как идиоты ждем! Откуда ты ему звонила?

— Из автомата на Арбате.

В это время раздался звонок.

Трубку схватила Евгения.

— Евгению Юрьевну можно?

— Кто ее спрашивает?

— Муж.

Это было так неожиданно, что она сразу даже его не узнала, а он не узнал ее.

— Евгению Юрьевну можно? — повторил голос.

— Миша, это ты?

— Ты не можешь сейчас со мной встретиться? Я стою на бульваре против твоего офиса.

Михаил ходил по аллее Гоголевского бульвара взад-вперед, засунув руки в карманы брюк. Увидев ее, остановился. То, что он не пошел навстречу, выдавало его нервозное состояние.

— Что случилось?

— Меня отстранили от работы.

— От следствия по Мокрухтину?

— От работы вообще. И от следствия по Мокрухтину в частности.

— Причина? — Евгения потянула мужа на лавку, не сводя с него глаз.

— Сегодня ночью оперативники убили того, кто искал тайник.

— Убили? Зачем убили? Его надо было брать живым!

Михаил стал заученно повторять, видно, и повторять надоело:

— Потому что вооружен, потому что стрелял на звук голоса, потому что попал, между прочим, в Завадского, дважды ранил его, а оперативники такого профессионала не ожидали и никто не хотел умирать, вот и открыли беспорядочную стрельбу — и наповал. С Завадского взятки гладки, он в Склифе лежит, а меня вызвала Болотова и предъявила мне обвинение, что свидетель был уничтожен преднамеренно.

— Она что, совсем? — спросила Евгения.

— В этот раз была совсем. Посмотрела бы ты на нее! Только что не позеленела от злости. Да ты ее должна помнить! Однажды мы подвозили ее на Фрунзенскую набережную. Она как в «Оку» твою влезла, машина чуть не на брюхо села.

— Помню-помню, — прошептала Евгения. И про себя уже: «В «Оке» я ее толком и не разглядела. Миша усадил Болотову рядом со мной на переднее сиденье, вероятно боялся, что на заднем она просто не поместится. Я мельком глянула на нее, когда поздоровалась, — и все. Какое-то оплывшее лицо и глаза, не выражающие ничего, кроме злобы. Зато пухленькие ручки прокурорши, намертво вцепившиеся в сумку на коленях, каждый раз бросались в глаза, когда я переключала скорости… Как же, как же… Пухлая женская ручка тянется к пачке долларов в машине Мокрухтина. Вот где я ее видела, и совсем недавно — на пленочке». — У тебя раньше с ней были конфликты?

— Лично со мной — никогда. Ты же знаешь, — усмехнулся Михаил, — я — конформист. А другие ее терпеть не могут. За глаза зовут Гиеной Борисовной.

— Гиена Борисовна, — повторила Евгения. В душе у нее что-то сдвинулось. Только одного человека в своей жизни она так называла, и только одному человеку подходило прозвище данного млекопитающего из отряда хищных. Она представила себе лицо прокурорши, каким могло быть оно шестнадцать лет назад, и, еще не веря себе, Евгения спросила: — Елена Борисовна? А откуда она к вам пришла?

— Из Таганской районной прокуратуры.

«Точно, — подумала Евгения. — Это она. Но как изменилась! Какая стала квашня! Разъелась на взятки Мокрухтина».

— Я все-таки не понимаю, почему она предъявила претензии тебе, а не оперативникам?

— Все очень просто. Сначала она потребовала дело. Просмотрела и вызвала меня. И тут началось! Оказалось, я покрываю преступника.

— Какого преступника? — перебила Евгения.

— Завьялову Зинаиду Ивановну. Теперь она убийца.

— Они ее взяли?

Михаил взглянул на часы:

— Наверно, уже взяли.

— И где она?

— Скорее всего, в изоляторе временного содержания.

— Но какая связь между тем, кто искал тайник, и Зинаидой Ивановной?

— Болотова связь нашла: его наняла Завьялова. И если учесть, что убийцу Мокрухтина я не арестовал, а мужчину застрелили, то просматривается некая закономерность. Доказать, что я взяточник, Болотова вряд ли сможет, но из прокуратуры меня попрут.

— А кто этот мужчина, которого оперативники убили?

— Понятия не имею. Оружие нигде не зарегистрировано, документов при нем нет, один пейджер, и тот на чужое имя. Кстати, — Михаил натянуто пошутил, — на пейджер утром было сообщение: «До двенадцати жду звонка. Евгения». Звонили из автомата на Арбате. Не ты, случайно?

Евгения усмехнулась:

— Я, конечно.

— Вот узнает Болотова, что ты тоже Евгения, и тебя посадит.

«Иван убит! — думала Евгения. — Но при чем здесь Иван и Мокрухтин? Что-то я пропустила в документах. Там должна быть разгадка».

— Что еще? — вернулась она к мужу.

— Болотова не такая уж и дура. После того как она узнала, что Мокрухтин записывал Зинаиду Ивановну на видеомагнитофон, она велела обыскать его джип. И там тоже нашли камеру.

Евгения откинулась на спинку скамейки: «Вот чего испугалась прокурорша Болотова! Она поняла, что такая же пленка существует и на нее. И кто-то эту пленочку уже просмотрел. Тут не только позеленеешь. Тут попадешь не в изолятор временного содержания, а в колонию, и надолго».

Она осторожно повела глазами по сторонам, улыбаясь при этом. Через скамейку от них сидела старушка и кормила голубей. Какая-то парочка шла по аллее, целуясь, — слишком молоды, лет по семнадцать, не больше, — маловероятно. В конце аллеи, у памятника Гоголю, сидел мужчина, читал газету. «Он или не он? — подумала Евгения. Мужчина поднял голову от газеты и встретился с ней глазами, но глаза не спешил отвести, чем и ввел ее в заблуждение, и Евгения решила: — Не он». Но это был именно он. Все остальные люди двигались, проходили, уходили и обращали внимания на Евгению не больше, чем голуби.

— Женька, ты что? — зашептал Михаил. — Ты думаешь, за мной следят?

— Пока нет, — сказала жена, — но принять меры предосторожности не мешает. Ты же сам чувствуешь, что все действия Болотовой не более чем уловка. Она с тебя, случайно, подписку о невыезде не взяла? — Евгения усмехнулась, а Михаил вытаращил глаза. Такого поворота он не ожидал. А Евгения продолжала: — О нашей даче кто-нибудь у тебя на работе знает?

— Никто. Точно никто. Я с ними не в таких близких отношениях.

— Вот и ладушки. Иди домой, собирайтесь и поезжайте на дачу. И чем быстрее, тем лучше.

Она достала из сумочки мобильный телефон и передала мужу.

— Мне не звони. Я сама тебе буду звонить. Берите самое необходимое. Что забудете — я привезу в пятницу вечером. Уезжайте как можно скорее, пока тебе на хвост не сели.

Михаил изумился:

— Но почему?

— Потому что у Болотовой есть все основания предполагать, что владельцем архива Мокрухтина являешься ты. Она пока это не сообразила, но обязательно сообразит. Иди.

Евгения решительно встала и не дожидаясь, пока поднимется муж, быстро пошла к памятнику Гоголю. Но мужчина, который читал газету, уже ушел. Она так и не успела разглядеть его лицо.

Часть III

После дождя

Глава первая

Евгения бесцельно брела по Арбату, как бы не замечая ничего вокруг. Она останавливалась у витрин и бездумно разглядывала их. Герману казалось, что она рассеянна, но он ошибался, Евгения была не рассеянна, а напротив — сосредоточенна. Она не могла предвидеть всех последствий убийства Мокрухтина, как не могла предусмотреть, что оперативники поведут себя так глупо. Но предусмотреть, что Болотова — та самая Елена Борисовна Сенькина, с которой судьба ее столкнула шестнадцать лет назад, она была обязана, и Евгения досадовала на себя, что не вспомнила ее вовремя. Да и Мокрухтин не такой человек, чтобы, поймав на крючок золотую рыбку, отпустить ее.

Она стояла у витрины охотничьего магазина. За стеклом зеленел аквариум, в нем плавали рыбки-прокурорши, а из угла на них скалил клыки кабан Мокрухтин.

«Какая странная женщина! — пытался понять ее Герман. — Что она там высматривает? Любит рыбачить или решила ружье купить?»

Уже с понедельника Герман следил за Михаилом Анатольевичем — как только ему доложили, что тот вышел на тайник. Он предполагал, что устроить засаду приказала Болотова и она же навела Смолянинова на тайник. Герман еще больше укрепился в этой мысли, как только узнал, какой разнос следователю устроила прокурорша после ночной перестрелки. Реакция была настолько неадекватна, что Герман сразу заподозрил личную заинтересованность Болотовой в этом деле. А когда Елена Борисовна дала указание обыскать и джип Мокрухтина, у него отпали последние сомнения. Ведь не пришло же в голову Смолянинову осмотреть машину Мокрухтина даже после того, как он нашел видеокамеру в квартире Зинаиды Ивановны? А почему пришло в голову Болотовой? Откуда у нее сведения, что у Мокрухтина есть джип «Чероки»? В деле-то машины нет! Джип «Чероки» числится не за Мокрухтиным! Следовательно, машина и Болотова были как-то связаны. Естественно предположить, что прокурорша побывала в этой машине и теперь опасалась, что тоже записана на пленку, как Зинаида Ивановна.

«А ларчик просто открывался!» — напевал утром Герман.

Когда же ему сообщили, что на пейджер скончавшегося в Склифе неизвестного пришло сообщение: «До двенадцати жду звонка, Евгения», — Герман петь перестал и решил, что он дурак.

Но после того как отстраненный от работы Михаил Анатольевич побежал жаловаться своей жене, Герман снова запел очень приятным баритоном:

Без женщин жить нельзя на свете, нет,

В них солнце мая, как сказал поэт… —

и поплелся на Арбат за Евгенией, размышляя: если просто не знать, где тайник находится, догадаться об этом очень трудно. Сам Герман вычислил его с большим трудом.

«Сам?» — Он опроверг эту мысль. Он не сам додумался. Он шел по запаху духов. Это духи указали ему место, где тайник. И Михаил Анатольевич не мог сам до этого додуматься. И Болотова не могла до этого додуматься. До этого додумалась женщина, которая смотрит сейчас на кабана.

«Философ — красивая. Высокая, тонкая, на каблуках. Икры ног хорошо очерчены. И все остальное тоже хорошо очерчено», — решил Герман, разглядывая ее в витрину напротив.

Но Евгения в охотничий магазин не зашла, а побрела по Арбату дальше. И Герман за ней. Она ни разу не обернулась, не посмотрела по сторонам, знала, что он за ней идет, видела его уже в нескольких витринах. Школа Ивана не прошла даром. Женщина только не знала, зачем он идет.

Следующая витрина — сыры. Вот такие сыры вот с такими дырками! Евгения стала внимательно изучать их. Разглядывая, наклоняла голову то к одному плечу, то к другому. Непонятно, чего высматривает? Ему не приходило в голову, что его.

И тут у Германа мелькнула мысль: «Да она меня просто дурачит!» И он невольно улыбнулся.

Евгения заметила улыбку мужчины и второй раз за день была введена в заблуждение: «Познакомиться хочет. Сейчас мы поставим его на место», — и зашла в букинистический магазин.

Магазинчик маленький, уютный, домашний, старые книги пахнут горьким запахом гвоздик и пылью. Сзади звякнул колокольчик, он зашел за ней.

Евгения листала книгу. Герман остановился сбоку и скосил глаза. Иммануил Кант. «Критика чистого разума». И как только он прочитал, книжка захлопнулась. Это надо было понимать так: каждый сверчок знай свой шесток! Вот так! Из всех мужчин, когда-либо живших на свете, ее внимания достоин разве что Иммануил Кант. Его подмывало спросить: а как же муж? Но она протянула книгу продавцу и, повернувшись к Герману, улыбнулась.

Ее зеленые безмятежные глаза погружали смотревшего в них в состояние блаженства и прострации; не только отрываться не хотелось, не хотелось и думать, что подобная благодать не на вас нисходит, а уж подумать, что она… Мокрухтина… ножом… Никогда!

Герман впервые в жизни засомневался в своих дедуктивных способностях. И потом, он не ожидал, что глаза у нее будут такие зеленые, как пальмовые листочки, просвеченные солнечными лучиками в оранжерее на его вилле с очаровательным названием «Сюрприз» в… в общем, далеко. Он был настроен на голубые, а потому застигнут врасплох.

«Не она!» — обрадовался Герман.

А Евгения, с удовольствием наблюдая его замешательство, развернулась и пошла к выходу, обдав его запахом тех самых духов.

«Она!» — растерялся Герман.

На этом и закончилось их очередное свидание.

Когда Евгения вернулась в офис, там все еще пили чай. Без нее вся работа стояла.

— Не звонил? — спросила Евгения, прекрасно зная, что Иван уже никогда не позвонит.

Барсуков отрицательно покачал головой.

— Сергей Павлович, надо как-то связаться с ним, — не отставала Евгения. — Он завтра должен быть в Ульяновске для обсуждения технических вопросов. Вы же не хотите неприятностей?

Барсуков тяжело поднялся и засопел:

— Еду.

— И вам, Владимир Дмитриевич, тоже пора в аэропорт.

Разогнав всех, Евгения заперлась в кабинете, наказав напоследок Таечке:

— Меня не тревожить, я работаю с бумагами.

И достала архив Мокрухтина. Прошлый раз звонок Кошкина из Минфина прервал ее, и тщательно просмотреть все до конца она не успела. Оставался еще один большой черный конверт. Евгения вытряхнула на стол какие-то бумаги и две фотографии.

На одной она увидела кладбище. На переднем плане стоял обычный могильный памятник из белого мрамора с овальным портретом умершего. Под овалом надпись: Соколов Олег Юрьевич, 1956–1991.

Эта фотография ей ни о чем не говорила, и она отложила ее в сторону.

Вторая фотография запечатлела группу лиц в стенах какого-то офиса. Они стояли в ряд с фужерами в руках и улыбались. В центре группы Евгения разглядела Барсукова, рядом с ним глава Банка развития столицы Горчаков, а между ними пожилой мужчина. Евгения всмотрелась: ну конечно же — депутат Государственной думы Орехов! Орехов — права человека — Зинаида Ивановна. Дневная и ночная жизнь эфемеры. Из тени в свет перелетая…

«Декабрь 1995 года», — прочла она на обороте снимка. Именно тогда Орехов прошел в Думу, и финансировал его избирательную кампанию банк Горчакова. Евгения это знала доподлинно, от Барсукова.

Фотография была большая, а лица мелкие, как горох. Евгения достала лупу и повела по группе до крайнего справа. Стоп! Она снова пододвинула к себе фотографию могилы и увеличила лупой овал с портретом умершего. Явно одно и то же лицо.

Тот, кто стоял справа в группе, был главой службы безопасности банка, и звали его Михаил Михайлович Соколов. Евгения это прекрасно помнила, потому что сталкивалась с ним по работе. На Гоголевском бульваре располагалось лишь отделение этого банка, а головной офис — на Кутузовском проспекте. Однажды, когда Барсуков был в Англии, ей понадобилась крупная сумма наличными для оборота в течение дня, и директор отделения связался почему-то не с Горчаковым, а с Михаилом Михайловичем Соколовым, и тот разрешил затруднение.

Евгения переводила лупу с одной фотографии на другую. Но как похожи! Конечно, Олег Юрьевич Соколов после своей смерти в 1991 году несколько постарел, но, несомненно, с двух фотографий на нее смотрел один и тот же человек. Слишком уж запоминающееся лицо: острое, как у инквизитора. Не лицо, а какой-то бердыш на палке. Глаза близко посажены, смотрят в переносицу, и оттого кажется, что тебя буравят. Тяжелый взгляд. Святая инквизиция.

Именно эти фотографии могли представлять для Михаила Михайловича Соколова серьезную опасность. Значит, Иван искал их? То, что Иван — человек Соколова, ей стало ясно. Кто такой Соколов?

Она потянулась к пачке бумаг, в которой лежал договор на «озеленение». Кроме ее договора, нет ни одного подлинника, все ксерокопии. «Копии были нужны ему для памяти, поэтому под рукой, — подумала Евгения, — а подлинники — для дела, поэтому спрятаны где-то подальше. Предусмотрительный, — похвалила она Мокрухтина. — Должен быть второй тайник — с подлинниками».

Из черного конверта вместе с фотографиями выпали копии документов: свидетельство о смерти Анны Ивановны Мокрухтиной и завещание Федора Степановича Мокрухтина, который хотел, чтобы похоронили его рядом с матерью на Калитниковском кладбище.

Евгения еще раз перевела лупу на кладбищенскую фотографию. Из-за могилы Олега Юрьевича Соколова был виден угол литой чугунной беседки. Где-то она эту беседку видела? Ну конечно, на том же Калитниковском кладбище, где похоронены дед Евгении, ее бабка и мать. А чугунная беседка высится над усыпальницей какого-то купца.

Евгения убрала архив в сейф, оставив себе только фотографию с могилой и связку ключей Мокрухтина.

И поехала на Калитниковское кладбище.

Какие чувства испытывает человек, когда он входит на кладбище? Прежде всего — настороженность. Тут еще и вороны каркают, своеобразные кладбищенские кукушки. Каркнет она вам пару раз, и настороженность сменяется подавленностью. Черт ее знает, что она этим карканьем хочет сказать. А дальше все зависит от того, зачем вы туда попали, и чувства мелькают самые разнообразные: от горечи, если вы недавно похоронили близких, до любопытства, если у вас там никого нет. Если бы не было любопытства, не было бы и экскурсий, не так ли? А любопытных много. Одним интересны известные имена — как они здесь устроились? — и соответствует ли нынешнее их положение прижизненному? Другим интересно общее устроение загробного царства: так ли там все, как в жизни?

Да, все так, по образу и подобию. Кладбище — это тоже город, но в нем прописаны не люди, а их души. Каждая душа числится по своему адресу: участок, линия, могила. Или: колумбарий, секция, ниша. Но разве это не похоже: улица, дом, квартира? Согласитесь, похоже.

Вот Евгения и ехала по такому адресу: Калитниковское кладбище, участок № 12, линия № 24, могила № 7.

Машину она оставила у ворот, у входа купила цветы, раздала монетки нищим, прошла под аркой, сбоку от которой стояла церквуха, за ней начинались памятники.

У самой стены церкви ее встречал покосившийся камень. Могила давно уже сровнялась с землей, но надпись на камне прочесть было можно:

Тише! Здесь царство покоя.

Тайна здесь вечная.

Спят.

Прямо против него через центральную аллею стоял другой памятник, который как бы вторил первому:

Страшно, Хаим!

И с этим утверждением нельзя было не согласиться.

А подходя к следующему мраморному монументу, она всегда замедляла шаг. Замедлила и на этот раз. К ней обращались с того света:

Прохожий! Бодрыми шагами

И я бродил здесь меж гробами,

Читая надписи вокруг,

Как ты мою теперь читаешь.

Намек ты этот понимаешь?

Самое серьезное отношение к смерти — это несерьезное к ней отношение.

Чуть дальше была еще одна любимая Евгенией надпись. Ей слышался дребезжащий старушечий голос из прошлого века:

Говорила тебе я:

Ты не ешь грибы, Илья!

Не послушался меня,

Так пеняй же на себя!

Такое восприятие жизни и смерти ей нравилось больше, чем меланхолическое обещание на плите:

Там встретимся.

Так шла она к своим близким. Была у них совсем недавно, на Девятое мая. И ограду покрасила, и могилы прибрала, и цветы посадила — анютины глазки. Ходить на День Победы внучку приучила бабушка; ее муж, дед Евгении, прошел всю войну, вернулся живым и невредимым, но вскоре после рождения дочери умер. И внучка деда знала только по фотографии.

Евгения рассыпала по могилам цветы, посидела на лавочке, вспомнила мать, бабку. Все трое молча смотрели на нее с овальных портретов, а она слышала обрывки их разговоров:

— Женя, ты сделала уроки?

— Да, бабушка.

— Тогда пойдем собирать желуди.

Ведя девочку за ручку, бабушка рассказывала ей, как во время войны варили желудевый кофе, и ребенку страстно хотелось попробовать его вкус. Они собрали желуди, высушили их в духовке, размололи в старинной ручной кофемолке и пили горький напиток войны, но ей он казался необыкновенно вкусным. А бабушка пила и приговаривала:

— Ты без меня будешь скучать, но я останусь с тобой как твой ангел-хранитель.

Евгения оглянулась по сторонам и, так как вокруг никого не было, вслух попросила:

— Храни меня.

Встала и решительно пошла на участок Мокрухтина.

Это был старый, почти заброшенный угол кладбища рядом с кирпичной стеной. В стене был колумбарий с нишами, в нишах за плексигласовыми дверцами стояли фаянсовые урны с прахом.

Могила матери Мокрухтина была исключением из общего запустения, царившего вокруг. Рядом захоронения конца прошлого — начала нынешнего века. Родственные связи оборваны, и редко кто посещает этот угол. Неспроста купил Мокрухтин здесь место. В ограде была только одна могила матери, место рядом было свободно.

«Вот куда я его отослала», — подумала Евгения и почувствовала удовлетворение. Странно? Странно. Но Мокрухтин в кошмарных снах к ней не приходил, как будто удовлетворен был и он, удовлетворен после смерти, получив ответ на вопрос — за что? — и приняв приговор как единственно возможный.

Евгения достала из сумочки связку ключей Мокрухтина и выделила тот, который ошибочно приняла за ключ от пустой квартиры рядом с Зинаидой Ивановной. Оглядевшись, она вставила ключ в замочную скважину железного ящика в виде скамейки. Ключ подошел, дверца открылась. Лейка, совок, веник и маленькие грабельки. И больше ничего.

Попытка найти тайник оказалась неудачной, и Евгения пошла искать могилу Соколова.

Чугунная литая беседка купца располагалась на центральной аллее кладбища. Судя по фотографии, могила Соколова где-то с тыла, метрах в тридцати от беседки. Евгения сделала широкий круг и стала подходить к беседке сзади, сверяясь время от времени со снимком. Разобраться в этом частоколе памятников, обелисков, крестов, оград было сложно, и она уже хотела обратиться за помощью к женщине, которая сидела к ней спиной, как вдруг солнечный луч лег на землю у ее ног, прыгнул вперед на крест, на плиту, на памятник — и вспыхнули золотом буквы: Соколов Олег Юрьевич. И сидит женщина перед его могилой, а почему Евгения не обратила внимания на эту могилу сразу — на ней не было фотографии, Кто-то выковырнул ее из гнезда, и пустое гнездо смотрелось теперь как рана. Женщина сидела, склонив голову, а на могильной плите перед ней стояла фотография, обернутая в целлофан. На снимке был изображен Соколов Михаил Михайлович, которого Евгения мельком видела в банке всего месяц назад.

Женщина закачалась на скамеечке взад-вперед, вцепившись руками в сиденье, и всхлипнула.

Евгения, чтобы не испугать ее, тихо сказала:

— Простите, пожалуйста, я была сейчас на могиле матери и иду мимо. Мне показалось, вам плохо. Вам помочь?

Старушка подняла на нее выплаканные ввалившиеся бесцветные глаза. Помотала головой. Потом разлепила губы и произнесла:

— Три раза фотографию ставила сыну, три раза ее сбивали.

— Это он? — спросила Евгения, имея в виду снимок в полиэтилене на плите.

Старушка молча кивнула.

— Я понимаю ваше горе. Такой молодой, тридцать пять лет — и умер.

— Он погиб, — отозвалась старушка, глядя на фотографию.

— Самолет?

— Нет, в машине. Но хуже, чем самолет. Его, бедного, еле оттуда вытащили. Смотреть не на что — головешка! В закрытом гробу хоронили, даже не довелось на прощанье поцеловать.

Старушка заплакала.

— Он жив, — сказала Евгения.

Старушка вздрогнула, но Евгения продолжала:

— Все мы после смерти живы, только по-другому. — Она обвела глазами кладбище. — И я думаю, ваш сын следит за вами и заботится о вас.

— Я пенсию за него повышенную получаю, — сказала старушка.

— Ну вот видите!

— Сослуживцы его иногда приходят, продукты приносят.

— Ну вот видите, — повторила, как эхо, Евгения, — говорю вам, он жив.

— Спасибо тебе, доченька, на добром слове.

— Вспоминайте, что он жив, и вам станет легче. До свидания.

Евгения пошла прочь, исподлобья глядя по сторонам. Очень уж это было рискованно с ее стороны.

Сидя в машине и двигаясь в толчее города по переполненному шоссе Энтузиастов, Евгения уже знала, как Мокрухтин вышел на двойную жизнь Соколова — случайно. Так же проходил по кладбищу от могилы своей матери, из любопытства глазел по сторонам и увидел на памятнике знакомое лицо или старушку с фотографией в целлофане. И мигом сопоставил обстоятельства. А дальше — досье на Соколова. Если Иван — кагэбэшник из «альфа-бета-гаммы», то кто же такой Соколов? Ответ на этот вопрос должен быть в ненайденном тайнике. Не найден он потому, что не хватает деталей, мельчайших подробностей, о которых Михаил не упомянул в силу их незначимости (по его мнению) для дела.

Она свернула на Гоголевский бульвар. Заехала во двор особняка, закрыла машину, скрылась в здании.

Минуту спустя мимо ее офиса проехал Герман на «копейке», озадаченный тем: что делала на Калитниковском кладбище эта странная женщина?

Он чувствовал: опять она его опережает. Только в чем опережает, он не знал.

Войдя в офис, Евгения увидела женскую сумку, валяющуюся на столе рядом с компьютером, компьютер выключен, а под столом кто-то возится. Евгения перегнулась через стол:

— Что с тобой?

— Потеряла, — из-под стола появилось раскрасневшееся лицо Таечки. — Он подарил мне помаду, которую по телевизору рекламируют и которая не оставляет следов, а она прыг — и укатилась!

— Звонил?

— Все нормально, договорился. — Таечка растянула губы и провела по ним ярко-красной помадой — и Таечка исчезла, остались одни губы, губы шевелились, произнося слова, но девушки заметно не было. — Завтра вечером в Ульяновске они встретятся с Малинычем. Барсуков сегодня уже не вернется…

Это Евгения понимала и без слов: раз Таечка красит губы помадой ядовитого цвета, то он точно не вернется.

— …И если я тебе не нужна, то я отчаливаю. — Губы Таечки сложились бантиком, потом расплылись в улыбке, и, даже когда она ушла, Евгения еще некоторое время видела перед собой красные гроздья рябины.

Женщине, оказывается, так легко отвлечь от себя внимание, достаточно изменить привычный спокойный цвет помады на вызывающий, как все будут вспоминать лишь то, на чем задержался их взгляд. А если к тому же женщина незнакомая, то черты лица незнакомки могут вообще нивелироваться из-за одного яркого пятна вместо губ. «Надо взять на вооружение», — подумала Евгения, открывая дверь в свой кабинет.

Первым делом она позвонила домой, к телефону никто не подошел — уехали, потом на вахту:

— Матвей Иванович, в котором часу вы уходите домой?

— В восемь, Евгения Юрьевна.

Она посмотрела на часы — семь.

— У меня к вам будет огромная просьба.

— С превеликим удовольствием.

— Я постараюсь успеть до восьми, но если не успею…

— Я подожду, — охотно согласился георгиевский кавалер, даже не вникая в суть дела. Действительно кавалер! Какое старое и забытое слово! Сейчас так ни одного мужчину не назовешь — кавалеры выродились. Есть мужья, любовники, следователи, прокуроры, космонавты, а кавалеров нет. А жаль!

— Спасибо, Матвей Иванович.

Теперь — к делу. Видеокассета — вещь неудобная, и не только потому, что достаточно объемный предмет, а потому, что с нее никак не сделаешь качественный снимок. В принципе сделать можно: либо с экрана телевизора, либо с Магнитки запись перевести на оптическую пленку — и печатай фотографии. Но в том и другом случае — очень низкое качество. Евгения выбрала третий вариант — перевести на CD. Это тоже время, зато печать снимка на лазерном принтере — секундное дело.

И работа пошла. Неправда, что все женщины с техникой на «вы». Евгения общалась с ней свободно. Без пятнадцати восемь из принтера выскочил листок формата А4 с изображением превосходного качества, которого любителю не достигнуть, если только у него не «NICON»-aвтомат. А без десяти она сканировала могильный обелиск самому себе господина Соколова, увеличила изображение и распечатала.

На чистом конверте без обратного адреса, позаимствованном у секретарши, Евгения на принтере напечатала адрес Банка развития столицы, вложила в конверт два приготовленных листка и заклеила его. Ровно двадцать ноль-ноль.

Весь архив Мокрухтина Евгения сунула в целлофановый пакет и обмотала его скотчем. Закрыла свой кабинет, закрыла офис и с очаровательной улыбкой на губах появилась перед георгиевским кавалером.

— А где смена?

— Переодевается.

Матвей Иванович тоже переоделся, в сером костюме и без орденов, с белой окладистой бородой, он был похож на швейцара дорогого отеля.

— Мне не к кому больше обратиться, — сказала Евгения, глядя прямо в глаза старика. — Этот пакет я не могу оставить в офисе и не могу его взять домой. Но завтра он мне понадобится.

Старик открыл портфель, в котором стоял термос и лежали газеты:

— Кладите. Завтра принесу.

— Спасибо. И еще: опустите, пожалуйста, конверт в почтовый ящик где-нибудь около вашего дома.

— Рад служить. — Кавалер склонил седую голову в почтении.

Евгения возвращалась домой пешком, а за ней по пятам следовал Герман, фиксируя все отклонения от маршрута: мороженое, булочная, молочный магазин, парфюмерия…

За машинами «скорой помощи», в которых везли Завадского и Ивана, ехал синий «Форд-скорпио».

Пока Ивана оперировали, двое из «Форда» бродили в сквере за оградой Склифосовского, ожидая результат. Иван умер.

Сторожем в морге института Склифосовского служил узбек, точнее, каракалпак по имени Джерабай. Название всем известной травы «зверобой» произошло именно от искаженного «джерабай», что значит по-тюркски — «целитель ран». После завоевания Сибири Ермаком зверобой собирали, сушили, терли в муку и присылали в Москву «по пуду на всякий год». Здесь считали его травой от девяноста девяти болезней. Вот кто таков был Джерабай, который приехал в Москву двадцать лет назад.

Когда двое из «Форда» позвонили ему в дверь, было уже темно.

Из морга раздался певучий голос кочевника:

— И кто там?

Один юркнул в сторону, лицо второго округлилось, сплющилось и заблестело, как у Джерабая, глаза превратились в щелочки, и он ответил так же певуче:

— И твой брат.

Братьев у Джерабая было много — половина Каракалпакии, вторая половина — сестры, и, приезжая Москву, все они коротали ночи в морге НИИ Скорой помощи. Поэтому маленькое окошечко в двери тут же открылось. Древняя Русь и Великая степь смотрели друг на друга сквозь мглу веков.

— И не узнаешь? Я от Батыя.

— От какого Батыя? Из Тактакупыр?

Сложная задача встала перед новоявленным братом — повторить Тактакупыр он бы не смог, поэтому только кивнул. Но и этого было достаточно, чтобы двери морга гостеприимно распахнулись. «Степное уложение» Чингисхана сработало и здесь.

— И это кто? — спросил, слегка опешив, Джерабай, отступая и указывая на второго.

Второй поднял баллончик и прыснул «целителю ран» прямо в лицо. Джерабай повалился как куль.

— Готов!

Братья-каракалпаки тут же подхватили сторожа и потащили в зал ожидания, где на оцинкованных столах лежали трупы. Ивана нашли сразу же, потому что он был даже не укрыт. С Джерабая стянули брюки, пиджак, рубашку, голого положили на стол и прикрепили бирочку с номером, под которым значился неизвестный с огнестрельными ранами. А Ивана одели в одежду сторожа, зажали с обеих сторон, и втроем, как подгулявшие друзья-хирурги, качаясь, прошли через проходную Склифа, ворча для правдоподобия:

— Эх ты, Вася! Пить не умеешь!

— Ноги, ноги переставляй! — покрикивал второй.

Но «друг» был настолько пьян, что ноги волоклись, а голова свисала.

Синий «Форд-скорпио» дожидался их за углом.

А Джерабай провел ночь в степи под открытым небом. Ему снилось, что он перепил кумыса, а в юрте душно, кусают блохи и он вышел на свежий воздух подышать. Климат в степи резко континентальный — днем жара, ночью холод. Лежа на земле, Джерабай замерз так, что члены не слушались. А кругом тишина, темнота, звезд не видно. А запах! — так пахнет только степь. Под утро Джерабай совсем закоченел, посинел, как Арал, но от кумыса так и не очнулся.

Утром врач-патологоанатом не мог до сторожа достучаться. Ругаясь, он сходил за запасным ключом и открыл дверь. Джерабая нигде не было.

«Совсем оборзел. Напился и ушел». — Врач заглянул в книгу, — из новых поступлений был только один неизвестный, предстояло определить причину смерти, — потом натянул резиновые перчатки, надел передник, взял в руки скальпель и, примериваясь, кольнул синюю грудь острием.

К изумлению анатома, труп вскочил и побежал прочь, как от магистра черной магии.

Евгения покинула офис налегке. На плече у нее беззаботно болталась миниатюрная дамская сумочка. В такую сумочку даже видеокассета Е-300 не войдет. Стройная женщина в голубом костюме шла по Гоголевскому бульвару, заходя во все магазины по пути. Герман проводил ее до дому, оставил наружку и вернулся в офис.

Евгения поднялась в квартиру, включила свет, переоделась в какой-то немыслимый балахон, ярко, как Таечка, накрасила губы, натянула на голову седой парик свекрови и стала ждать на лестничной площадке между вторым и третьим этажом оказии. Оказия случилась скоро — в виде компьютерщика с четвертого этажа и овчарки, которую он вывел гулять. Евгения тут же вцепилась в него мертвой хваткой, повисла на руке и защебетала что-то там об интернете, о проблеме искусственного интеллекта, об апокалипсисе, который ожидает человечество, и прочей белиберде; компьютерщик только успевал ее успокаивать. Так они вывалились из подъезда.

Мужчина в «копейке» поднял глаза наверх — свет в квартире на шестом этаже горел. И вообще, это беременное пугало в балахоне никак не напоминало ему объект наблюдения.

Во дворе дома Евгения незаметно рассталась с компьютерщиком и вдоль темной замшелой стены Зачатьевского монастыря вышла на набережную. Подняла руку.

— На Спортивную, — сказала она водителю, садясь в машину.

На метро «Спортивная» жил Матвей Иванович. Старик тут же вынес ей пакет и доложил, что письмо отправлено. От метро до дома Мокрухтина она шла пешком. Приложила магнит к сенсору подъезда, поднялась на пятый этаж, вынула ключи, открыла пустую квартиру за сейфовой дверью и вернула архив на место. Все! Теперь скорее домой.

Компьютерщик все еще гулял во дворе с собакой. Так же втроем они зашли в дом. Вот и вся проблема искусственного интеллекта.

А Герман в это время осваивался в кабинете Евгении. Все другие помещения он сразу отверг, потому что к архиву у нее должен быть свободный доступ. Но маленький сейф в углу был пуст, а в письменном столе масса бумаг со странными названиями. Он с удивлением рассматривал «Геополитические последствия стратегических интересов России в районе проливов Босфор и Дарданеллы». Бред какой-то! Но это был не бред, это была статья, предназначенная для журнала «Вопросы философии». Начиналась она с описания военных действий русской армии в этом регионе в период Первой мировой войны, а кончалась анализом косовских событий. Герман отложил статью.

Еще одна рукопись: «Апокалипсис нашего времени». И ниже название в скобочках: «После дождя». Над ней она работала.

Он читал о Всемирном потопе, который помутил разум людей, о Ное, который собрал всякой твари по паре и наивно решил, что спасет таким образом старый мир, но уже его сыновья Сим, Хам и Иафет выбрали каждый свою дорогу и презрели волю отца. Читая, Герман думал, что это еще дальше от Мокрухтина, чем геополитические последствия. Разглядывая пометки на полях, сделанные ее рукой, он видел зеленые безмятежные глаза, и опять ему закрадывалась в голову мысль, что Евгения Юрьевна Смолянинова стоит за его спиной и смеется, как тогда в букинистическом.

«Ну не могли, не могли эти зеленые безмятежные глаза совершить такое банальное преступление! Ну никак не укладывается это в голове! — Герман чувствовал, что он уговаривает сам себя. — Ну если она даже и не убивала, то архив изъяла точно она. Больше некому. Где архив?»

Без особой надежды Герман включил компьютер. Ему почему-то стало интересно все, что с ней связано. Экран загорелся, Герман вошел в «диспетчер файлов». Все рабочие материалы были строго систематизированы. Он заинтересовался теми, с которыми она работала последнее время. Болванка договора о переуступке долговых обязательств, о предоставлении железнодорожного тарифа в обмен на векселя, — с его точки зрения ничего интересного. Герман вернулся в «диспетчер файлов». Где архив?

Евгения тоже сидела за компьютером, но у себя дома, когда вдруг заработал факс. Из аппарата поползла бумага. На ней крупными буквами было написано: «ГДЕ АРХИВ?»

Евгения обомлела. От страха ей показалось, что она слышит из факса грозный окрик:

— Где архив? — так рычит лев, подняв окровавленную морду над разодранной жертвой. И луна светит.

Трясясь, она оторвала бумагу и прочла маленькую шапочку вверху листа: 23.06.99, 22.14, 925-00-89, — это был ее служебный телефон-факс, прямо в кабинете, минуя секретаршу. Она посмотрела на часы: 22.15. И двадцать третье июня! Факс послали только что из ее кабинета.

С гулко бьющимся сердцем она позвонила на вахту:

— Проверьте наш офис, пожалуйста!

Положила трубку и тут же спохватилась: он же сейчас их убьет! — И перезвонила их остановить.

Но охранников уже не было. Они сняли ключи с доски, вооружились пистолетами и поднялись на четвертый этаж. В предбаннике пусто, в кабинете генерального директора тоже пусто. Подергали ящики письменного стола — закрыты. Сейф закрыт. Факс на автомате, как и всегда ночью, работает. Открыли бухгалтерию и кабинет Барсукова. Снова вернулись к Евгении. В это время раздался звонок, и один из охранников поднял трубку.

— Никого, Евгения Юрьевна!

— На кухне смотрели?

— И на кухне смотрели, и туалет проверили — никого.

— Факс работает?

— Работает.

— Нажмите, пожалуйста, кнопку последнего сообщения. Что на экране?

Все сходилось. Звонили из ее кабинета ей домой ровно десять минут назад. Охранник, просмотрев сообщение, пожал плечами:

— Ничего не понимаю.

— Большое спасибо, — поблагодарила Евгения. — Ради бога, извините. Все закройте и отдыхайте. До свидания.

Мелко трясясь, она сидела перед компьютером и смотрела на экран. Она даже забыла, зачем она включила его. Что-то она хотела делать? Руки дрожали. Опять заработал факс. Евгения посмотрела на часы: 22 часа 41 минута. Вылезала та же шапочка: 23.06.99, 22.41, 925-00-89. И крупными буквами рык: «ГДЕ АРХИВ?»

Ей устроили психическую атаку, и зубы ее застучали. Нет больше смысла посылать туда охранников. Все равно они там никого не найдут.

Дрожащие пальцы Евгении сами потянулись к клавишам. И ошарашенный Герман получил набранный такими же крупными буквами ласковый ответ: «НА МЕСТЕ».

На месте? На каком месте? Герман знал только одно место: в двери, — но в этом месте ничего не было.

Теперь отправился к дому Мокрухтина Герман. Только он открыл дверь, как почувствовал: она была здесь только что. Запах духов сразил его наповал. Глупо улыбаясь, он сунул руку в торец двери и нащупал кассеты, бумаги в полиэтиленовом пакете. Действительно на месте. Заполучив архив, Герман на время забыл про Евгению Юрьевну.

А та тряслась и тряслась от страха. Потому что вернула-то она не весь архив — две фотографии с Соколовым Евгения Юрьевна оставила себе. Почему? Очень просто. Если вы знаете, что за архивом охотится не один человек, то как разделить этих людей и узнать, что им нужно? Ответа в телефонном справочнике на это нет. Половину ответа она, впрочем, знает: Соколов охотится за фотографиями. А за чем охотится второй, который следит за ней и посылает факсы? Тоже за фотографиями или нет? И какое отношение он имеет к Соколову? Вот она и решила узнать: изъяла фотографии. Посмотрим, что теперь будет? По ее разумению, второй претендент на архив должен быть в контрах с Соколовым. Но если она ошиблась и они заодно, то ей конец.

Евгения Юрьевна была личностью неординарной во всех отношениях: уж если умна — то очень, а уж если блажила… Но именно в этом и заключалась ее особенная прелесть, почувствовать которую дано немногим. Сейчас она побежала закрывать входную дверь на задвижку. Потом проверила все шпингалеты на окнах — утоплены ли? Захлопнула форточки — вдруг с крыши полезет? Она тогда будет кричать. Кому кричать? Милицию звать? Но тогда милиция ее и посадит. Посадить-то они, может, и посадят, но и тюрьма не спасет. Соколов ее и там достанет. Пошлет какого-нибудь Ивана, тот спустится с крыши и прямо в камере пристрелит. Пристрелит? — это еще хорошо отделалась! А если пытать будут? Перед Евгенией сразу же всплыли кадры криминальной хроники. Лежит бизнесмен, похожий на Барсукова, прикованный наручниками к батарее, а на голом животе его стоит включенный утюг, и дымит, и дымит. А бизнесмен орет, орет.

Евгения почувствовала вдруг запах горелого мяса и побежала на кухню. Обуглился там не Барсуков, а цыпленок табака. Она решила больше не искушать судьбу, отрезала кусочек хлеба, налила стакан кефира и залезла в ванну. Спряталась.

«Все. Я умерла». — Евгения лежала в теплой воде и представляла, как умрет. От жалости к себе из глаз ее полились слезы. Она вспомнила маму, которая лежала в гробу с накрашенными губами, и бабушку, с которой вместе они собирали желуди, и себя, как она ходит по Калитниковскому кладбищу и ищет не могилу Соколова, а уже свою могилу. «Бабушка, ты же обещала хранить меня! Почему ты меня оставила?» Ей стало невыразимо обидно, и слезы хлынули с новой силой.

«Ты сама, ты сама во всем виновата. Ты сама загнала себя в угол. Вот ты сейчас лежишь в ванной и, как Сашка, трясешься. Мало того что один тебя уже вычислил, так ты еще и Соколова шантажировала! Зачем ты послала ему письмо с фотографиями? Чтобы он сделал харакири Болотовой?»

«А что, я должна безучастно смотреть, как эта Гиена Борисовна отправила невинную Зинаиду Ивановну за решетку? Как она обвиняет мужа во взяточничестве? Как шестнадцать лет назад она шантажировала меня, довела до саркомы мать? Так же она действует и сейчас. Да, я хочу ей отомстить».

«Ну хорошо, Болотовой он харакири сделает. Но сделает и тебе, как только вычислит, откуда ветер дует, — один вычислил, вычислит и другой. Поэтому тебе надо со вторым определиться, кто он. Вот ты и затеяла эту рокировку с документами, чтобы расширить поле для маневра. И в случае угрозы от Соколова ты сможешь спрятаться за второго. Но если ты ошиблась, то тебе уже ничего не поможет».

Приятно поговорить с умным человеком, вдвойне приятно, если этот умный человек — ты сам. То ли от кефира с хлебом, то ли от горячей воды, то ли от беседы с самой собой, но страх постепенно оставлял Евгению, и к ней возвращалась способность мыслить: если он ее до сих пор не убил, то это не человек Соколова, а если это не человек Соколова, то есть надежда.

Даже очень умные люди совершают глупости и время от времени бывают похожи на дураков, но отличаются от последних тем, что из временного умопомрачения умеют извлекать пользу.

Евгения вылезла из ванной, накинула махровый халат и мокрая побежала к компьютеру. Надо быть последовательной. Уж если добивать гадину, то добивать ее до конца!

Она вставила в системный блок диск и копировала его. На диск была переведена пленка с Мокрухтиным и Болотовой, снятая в машине. Сюжет криминальный: дача взятки должностному лицу. Эти два диска пойдут на два адреса: в Генеральную прокуратуру и на работу Болотовой. Конечно, после того, как свершится то, что должно свершиться.

Последнее, что сделала Евгения, это сбросила факс себе в офис: «НАШЛИ?» — стараясь придать своему внутреннему голосу участливые интонации.

Но на ее заискивания никто не ответил.

Глава вторая

Ночь Евгения провела в страхе в пустой квартире. Периодически вставала, пила валерьянку, пустырник, чтобы заснуть, опять ложилась и с ужасом смотрела в окно. Вот-вот там появится лицо, прильнет к стеклу, расплющит нос, разглядит ее, лежащую на кровати, и будет потрясать неполным архивом. Забывалась и ненадолго засыпала. Вздрагивала во сне: ей чудилось, что на стуле перед кроватью кто-то сидит, какой-то темный силуэт в капюшоне, как у монаха, а на коленях монаха — неполный архив.

Под утро ее разбудили голуби на чердаке, застонали, захлопали крыльями, как будто их кто-то потревожил.

«Лезет!» — Евгения села в испуге на кровати. А потом спряталась под одеяло и скорчилась: «Если будет стрелять, может, промахнется? Я такая маленькая!»

Потом зашумел лифт.

«Это он едет!» — Босиком она вскочила, побежала в коридор и приложила ухо к входной двери. Из щели тянуло сквозняком. Лифт остановился на четвертом.

«Это он специально, вроде как не ко мне. А сам потихоньку крадется на шестой». — Она уже слышит его тяжелое дыхание на лестнице. Она метнулась на кухню и схватила топорик для отбивных. Пусть только откроет!

Если стукнуть хорошенько по голове, можно выиграть время, перешагнуть через него и бежать вниз, к дому напротив, там всегда охрана, которая бегает под дождем с зонтиками. Нет, я не достану ему до головы. Он чересчур высокий.

Ну хоть куда-нибудь бей! Бей, куда попадешь!»

Тут залаяла собака.

«Это не он. — Она опустила руку с топориком. — Это компьютерщик с четвертого». — Евгения вернулась на кухню, посидела, качаясь на стуле, достала из холодильника отбивные и стала с остервенением молотить по ним топориком. Ошметки полетели в разные стороны. Постепенно Евгения расправилась со своим преследователем. Вот тебе архив, вот, вот! Отбивные молчали и не сопротивлялись. А когда она бросила их на раскаленную тефалевую сковородку, они жалобно зашипели, скорчились и стали мучиться. Вот так она разберется со всеми, кто будет ей угрожать! Вам ясно?

Рассвело. Через силу Евгения позавтракала — надо есть, надо! — чтобы набраться сил, — выпила крепкого чая, оделась и выглянула за дверь. Никого. Пешком спустилась на первый этаж, выглянула из подъезда — никого. Дошла до угла Остоженки. Народу на улице было немного, но все прохожие были подозрительные. Так, короткими перебежками, от угла к углу, от киоска до киоска, от дерева до дерева добралась она до офиса.

Здесь ее встретила еще ночная смена охранников — та, которой она звонила.

— Евгения Юрьевна, мы все обыскали, — оправдывались охранники. — Никого!

— Да я знаю, это просто факс сломался! — успокоила их Евгения, поднимаясь по лестнице. Не успела войти в кабинет, как увидела свое сообщение на факсе: «НАШЛИ?» — оторвала листок, со злостью скомкала и бросила в корзину. Подергала ящики стола — закрыты, проверила сейф — то же самое. Никаких следов ночного посещения не было. Не успела сесть в кресло, как заработал факс. Евгения вскрикнула и с ужасом отпрянула. Из факса, как белая змея, выползал наружу листок: 24.06.99, 07.45, 203-19-25.

Это был номер ее домашнего телефона! Бумага ползла и ползла, змея извивалась и шипела, шипела и извивалась, а хвоста все не было. Она следила за ней, как загипнотизированный кролик. Это уже не кобра, а какая-то анаконда. И на самом конце анаконды, на хвостике, маленькое сообщение петитом: «Спасибо».

Евгения сбросила оцепенение, и все в ней запело. Эксперимент удался! Он не человек Соколова — про фотографии он не знает. Она набрала на компьютере: «Пожалуйста». Подумала и добавила: «В холодильнике отбивные, а на плите — чайник. Чувствуйте себя как дома», — и отправила послание по факс-модему. Сейчас он его получит, а потом найдет дискету.

Герман действительно находился в квартире Евгении. А что ему оставалось делать? Под самым его носом одна очаровательная леди заваливает Мокрухтина. Вы скажете — подумаешь, человека убили! В наше-то время, когда жизнь ничего не стоит, надо ли на это обращать внимание? Все дело в том, что Мокрухтин — это не человек, а вершина айсберга, его, так сказать, надводная часть. Поскольку убитый Мокрухтин теперь потихоньку таял, то айсберг в ближайшее время должен всплыть, и над поверхностью покажутся не видимые ранее части.

Уже начали показываться! Этой ночью из морга института Склифосовского исчез труп неизвестного. В эту же ночь она посетила дом Мокрухтина и положила архив на место. Что все это значит? Что леди идет впереди всех: и впереди следствия, и впереди него, — и после каждого ее шага на свет появляются все новые и новые части айсберга.

Шальная мысль мелькнула у Германа — проверить ее на принадлежность к спецслужбам.

Система ответила: не принадлежит.

Герман потерянно озирался. В квартире было очень много книг. Полки с ними висели везде, даже в коридоре. Проверить такое количество книг немыслимо. Но вот и старый знакомый — Иммануил Кант. Герман вынул тот самый третий том, и книга открылась как раз на вкладыше. Между страниц «Критики чистого разума» лежала дискета. Привет от Евгении Юрьевны.

Герман вставил ее в компьютер. Вот за кем охотилась леди — за прокурором Болотовой! И она мне об этом любезно сообщает.

Включился факс.

«Нашли?» — поинтересовалась Евгения Юрьевна.

Это с одинаковой вероятностью могло относиться и к отбивным, но Герман знал, что она спрашивает его о дискете. Она не оставила ее рядом с компьютером, она специально спрятала ее в Канта, где найти мог только он. Значит, за ней охотится не он один, но и те, которые послали неизвестного, а потом похитили его из морга. Неизвестного она знает — посылала ему сообщение на пейджер, а стоящих за ним — боится. Германа приглашает в союзники. Поэтому и архив отдала ему. Но только копии. Где подлинники? Значит, есть второй тайник? Где он?

«Где он?» — набрал Герман факс.

Евгения пыталась понять, что имеется в виду, когда в кабинет вошел Барсуков. Он увидел в руках Евгении факс, и ее волнение передалось ему.

— Мне охранники сказали — кто-то ночью из вашего кабинета посылал факсы.

Евгения протянула ему бумагу.

— Где он? — прочитал Барсуков и побледнел. — Это они про меня?

Евгения промолчала.

— Откуда факс?

— Из моего дома.

Барсуков рухнул в кресло.

Евгения внимательно посмотрела на шефа:

— Вы что, прячетесь?

Барсуков испугался еще больше. После убийства Мокрухтина он действительно не ночевал дома, а семью отправил в Англию.

— С чего ты взяла?

— Потому что они набросились на меня, а не на вас. Со вчерашнего дня они не отпускают меня ни на шаг. Ночью обыскали офис, теперь обыскивают мою квартиру.

— Откуда ты знаешь? — шепотом спросил Барсуков.

— Посмотрите внимательно факс. Он послан из моей квартиры.

Барсуков посмотрел и отбросил в сторону лист, вскочил и забегал по комнате.

— Женя, что делать? — Он вдруг остановился посредине как вкопанный.

— Вернуть деньги, — нашлась Евгения. — Иначе нам всем конец.

— Хорошо, хорошо, я верну им деньги. Напиши им об этом. Через час деньги будут. Я уже пошел.

Но Барсуков никуда не пошел, а ждал, когда она наберет ответ на компьютере. Евгения подумала и набрала:

«В двенадцать ноль-ноль на третьей скамейке от памятника Гоголю вы получите ответ на ваш запрос».

Подняла голову на шефа:

— Отправляем?

— Отправляй, отправляй, отправляй! — Барсуков опять забегал по комнате, а Евгения нажала на клавишу и сбросила факс.

— Что же вы не идете? В двенадцать нас ждут. С ними шутки плохи.

А Барсуков не уходил, он ждал ответа. Заработал факс:

«Буду».

— Ну идите, идите! — встала Евгения. — Иначе нам не поздоровится.

Барсуков посмотрел еще раз на бумажку: число, время, номер телефона Евгении — и жалобно сказал:

— Постольку поскольку они начали общаться с тобой, тебе, наверное, лучше довести это дело до конца самой. А?

— Вы хотите, чтобы я передала им деньги? — невозмутимо спросила Евгения.

— Да, да, чтобы ты! Женечка, ты не бойся, я тебя прикрою.

Евгения подумала: «Настоящий герой! Интересно, как он меня прикроет? Разве что своей свиной тушей, больше нечем». — Она согласно кивнула.

Барсуков поехал в Банк развития столицы, чтобы из депозитария забрать дипломат с деньгами Мокрухтина.

Пока шеф отсутствовал, Евгения достала из сумочки экземпляр договора на озеленение — из архива Мокрухтина — и переложила в карман костюма.

Что подумает ее визави, когда она передаст ему дипломат с деньгами? И что она ему скажет: на сохранение? в подарок? или это аванс? Скорее всего он решит, что я ненормальная, возьмет денежки, и больше я его не увижу. Ну что ж, таким образом я от него избавлюсь. Это мой калым.

Барсуков вернулся с черным дипломатом, поглядывая на часы:

— Нам уже пора выходить.

— Я готова. — Она действительно была готова отдать сто тысяч долларов, лишь бы ее оставили в покое. Она была уверена, что никакой киллер такую сумму за убийство никому не известной Евгении Юрьевны никогда не получит. А то, что он киллер, у нее сомнений пока не было.

Они вышли из переулка на Гоголевский бульвар; здесь, увидев садовую скамейку, Барсуков остановился и протянул Евгении дипломат:

— Иди. Не бойся. Помни, что я с тобой. Подожди! — вдруг вскрикнул он ей вслед. — Мы же не сказали им, чтобы они вернули нам экземпляр договора.

— Я думаю, — обернулась Евгения, — они сами об этом догадаются.

— Если не вернут, деньги не отдавай!

— Я постараюсь, — сказала Евгения, про себя прыснув со смеху — как она будет стараться не отдавать деньги? Как тигрица бросится на киллера, вцепится ему в горло, а в это время подоспеет Барсуков, и все уладится?

Барсуков забрался в телефонную будку, снял трубку, как будто звонит; оттуда он мог все видеть, правда, в общих чертах, а не в деталях, потому что стоял на достаточно большом расстояния от места встречи, чтобы успеть убежать, ежели что. Евгения «по зебре» перешла на бульвар. Первая, вторая, третья скамейка. Она села спиной к Барсукову, положила ногу на ногу, сняла темные очки, сощурилась на яркое летнее солнце, висящее в листьях старой липы, и стала ждать.

На соседней скамейке сидела старушка, крошила батон, а у ног ее, воркуя, толкались голуби, выхватывая друг у друга белые комочки. Старушка иногда поворачивала голову и одобрительно поглядывала на молодую женщину в голубом костюме, вспоминая о том, как она сидела вот так же на этой самой скамейке и ждала своего будущего мужа. И еще она думала, что современные мужчины всегда опаздывают, а в ее время это было невозможно. Мужчина всегда должен приходить первым и ждать. Неужели современные женщины не понимают, что это неприлично — сидеть одной? Что это провоцирует других мужчин? Старушка взглянула еще раз на соседнюю скамейку. Нет, она все понимает, решила старушка, и нервничает.

Старушка давно уже прожила свою жизнь и теперь жила только жизнью других, подмечая в ней малейшие подробности и прикладывая их к себе. Вот, например, молодая женщина сняла очки и сейчас же опять надела. Зачем это? Чтобы заслониться от окружающих. Значит, она чувствует свое двусмысленное положение и ей это неприятно. Если бы у старушки спросили, что делать в такой ситуации, она бы посоветовала пойти погулять и вернуться через некоторое время, но не подходить, а издали понаблюдать за молодым человеком, довести его до белого каления и, когда он уже соберется уйти, вдруг появиться, запыхавшись:

— Ах, прости! Я так спешила, но опоздала!

Вот как их надо воспитывать.

А теперь все другое. Кто это там стоит за памятником Гоголю? Мужчина в конце аллеи топтался уже довольно долго. Мельком взглянет на женщину в голубом костюме и снова зайдет за памятник. Постоит за ним немного и опять покажется. Посмотрит на часы, посмотрит по сторонам, делая вид, что ждет кого-то. А в руках ничего нет, можно было для приличия гвоздичку купить. Розу, понятно, дорого, хотя, глядя на него, не скажешь, что бедный. Сам видный, крепкий, спортсмен, наверное. Ага, не выдержал, испугался, что она уйдет. Подходит, подходит. Прошел мимо. Она на него и не смотрит.

Какой-то мужчина сел на скамейку с другого края от молодой женщины.

А! Так тот был не он! А этот? А этот просто хочет познакомиться.

Мужчина сидел вполоборота, не отрывая глаз от Евгении, и внимательно ее рассматривал.

— Вы кого-нибудь ждете? — вдруг спросил он.

Евгения вздрогнула, подняла глаза и, к ужасу старушки, ответила:

— Вас.

— Тогда пересядем? — Они разом встали, а когда опустились на скамейку с другой стороны аллеи, добавил: — Слушаю.

Теперь старушка была достаточно далеко и разобрать слов не могла. Она беспомощно вытягивала шею, но голуби гукали и не давали подслушивать. Тогда она встала, голуби прыснули в стороны, крошки посыпались с колен, а голуби опять кинулись к старушке. Старушка перешла аллею и села на соседнюю с ними скамейку.

Евгения перевела взгляд на мужчину. Она внимательно его рассматривала. То, что это был тот человек, который шел за ней по Арбату, сомнений не было. Она узнала его по голубым глазам и по короткой стрижке светлых волос — ежиком; широкий загорелый лоб был в еле заметных морщинках, а глаза веселые.

До этого киллеров она никогда не видела, знала, что есть такие люди, которые убивают за деньги и этим живут. Моральный аспект их деятельности Евгению не волновал. Раз есть такая профессия и люди не протестуют, значит, это по ту сторону добра и зла. Волновал ее частный вопрос, который она не могла для себя решить: откупается она от него или, напротив, покупает?

Герман тоже молчал, не мешая себя разглядывать. Он следил за ее глазами, остановившимися на его губах. Если бы мужчина не знал, зачем его пригласили на Гоголевский бульвар, то мог бы подумать, что он ей нравится. Герман не имел дело с такими странными женщинами и не знал, чего можно от нее ожидать. Однако страха в ее широко раскрытых зеленых глазах не увидел. Может, сумасшедшая? Нет! Глаза были чистые, ясные, взгляд прямой, твердый. У сумасшедших таких глаз не бывает. Быть прекрасным психологом его вынуждали обстоятельства. Тревога и решимость, которые Герман заметил в ней в первый момент, настораживали. Но только в первый. Он ей нравится, если судить по выражению ее глаз, только не в обычном понимании этого слова, никакой сексуальной подоплеки. Придя к такому заключению и желая ей помочь, он повторил:

— Слушаю.

— Сейчас я ничего не смогу вам сказать. За мной наблюдают. Возьмите этот дипломат и передайте мне какую-нибудь бумажку. — Прочтя в его глазах недоумение, пояснила: — У вас есть просто чистый листок бумаги? Передайте его мне.

Герман сначала открыл дипломат и тут же его захлопнул. Полез в карман, вынул оттуда листок, раскрыл его, повертел и со вздохом передал Евгении. Евгения сунула листок в карман. Встала и сказала:

— До понедельника.

— Это тот толстяк? — кивнул на телефонную будку Герман.

— Да, это мой шеф, — подтвердила Евгения, вставая.

А Барсуков, наблюдавший из будки, вдруг выскочил из нее и вприпрыжку побежал в переулок к особняку, трясясь на ходу, как желе, и каждую секунду ожидая пулю в спину. Евгения спокойно пошла за ним следом.

В офисе Барсуков налетел на нее как смерч:

— Что это за тип?

— Я боялась на него смотреть. Один раз глянула — и достаточно.

— Как он выглядит?

— Высокий, седой, немолодой уже. — Евгения врала напропалую. — Одет прилично — в светлый костюм.

— Костюм я и сам видел! Ты подробности говори, подробности!

— Какие подробности? Говорю вам — я на него не смотрела. Да, вот еще что: на левой руке не хватает двух пальцев.

— Отстрелили?

— Этого я у него не спрашивала, — улыбнулась Евгения.

— Ну да. А что он у тебя спрашивал?

— Он спрашивал, — помедлила Евгения, — почему вы за нами наблюдаете?

— И что ты ответила?

— Что вы моя «крыша».

— Правильно! Ты забрала у него договор?

Евгения полезла в карман и вынула какую-то бумажку.

Барсуков побледнел:

— Это не то!

— Да, это не то. — Она порылась еще и достала наконец договор.

Шеф вырвал его из рук.

— А где наш экземпляр? — спохватился он, озираясь.

Евгения достала договор из папочки:

— Вот наш экземпляр, Сергей Павлович.

Барсуков переводил глаза с одной бумаги на другую и никак не мог поверить своему счастью. Поднял листки на свет. И водяные знаки на месте. Неужели все кончилось — и он живой!

Когда Евгения скрылась, Герман еще раз открыл дипломат, хмыкнул, посмотрел по сторонам и как ни в чем не бывало пошел к памятнику Гоголю, за которым маячила его наружка.

Чудно! Соколов вертел в руках письмо, адресованное ему Мокрухтиным Федором Степановичем. Обратный адрес еще чуднее: Москва, 109029, Большой Калитниковский проезд, дом 11, участок 12, линия 24, место 8.

Что это за адрес? Какой-то бред!

Он разорвал письмо. На стол выпали две компьютерные распечатки.

На первой с могильного памятника на него смотрел сам Олег Юрьевич Соколов с овальной фарфоровой фотографии.

Соколов похолодел. Кто-то проник в его тайну.

На второй распечатке — прокурор Болотова, которой Мокрухтин передает взятку. Изображение Болотовой было перечеркнуто крестом. И подпись: «До понедельника».

Только две распечатки. И все. Вот такой пасьянс.

Он посмотрел на штемпель. Почта Г-48. Район метро «Спортивная». Недалеко от дома Мокрухтина. Послано вчера. Потом еще раз — на адрес. А! — здесь есть телефон: 270-50-09. И приписка: звонить круглосуточно.

Он набрал указанный номер. Что это за контора?

— Калитниковское кладбище! — ответил женский голос.

Соколов слегка растерялся.

— Говорите! Я слушаю вас! — раздраженно повторила женщина.

— Вас беспокоит капитан Завадский из седьмого отделения милиции. Вы можете мне сообщить, кто похоронен на участке 12, линия 24, место 8?

— Подождите, товарищ капитан. Я посмотрю по компьютеру. Какая, вы сказали, могила? Восемь? Там еще никто не похоронен. Простите. В седьмой похоронена Мокрухтина Анна Ивановна, а восьмая принадлежит ее сыну — Мокрухтину Федору Степановичу. Но он еще жив.

— Как жив? Ах да, ну да, он жив. Спасибо. — И Соколов повесил трубку. Для них жив, если не похоронен.

Он разглядывал то фотографии, то, щурясь, смотрел в окно на Триумфальную арку, то переводил взгляд на Бородинскую панораму, то снова на фотографии.

«Что означает этот привет с Калитниковского кладбища? Что Мокрухтин проник в мою тайну. Шел по кладбищу и увидел могилу с моим портретом. Сфотографировал. Для чего? Чтобы шантажировать. И человек, который мне послал эту фотографию, изъял архив Мокрухтина, чтобы тоже меня шантажировать. Значит, он меня знает.

Но при чем здесь вторая фотография? Что Мокрухтин давал взятки? Я в этом не сомневаюсь. И какое это имеет значение, если он мертв? Может, меня хотят поставить в известность, что Болотова берет взятки? Я это и так знаю.

А что означает приписка «до понедельника»? Вывести на чистую воду Болотову до понедельника? Тот, кто обладает такими фотографиями, может вывести на чистую воду ее сам. Достаточно послать эту распечатку в вышестоящую прокуратуру. Но он этого не делает. Значит, ему не это надо. Значит, ему надо то, что сам он сделать не может, как и стоящая над Болотовой прокуратура.

Прокуратура может многое. Чего не может прокуратура — это поставить на ней крест. До понедельника. Поэтому и посылают фотографию этой дамочки мне. Кто-то задумал расправиться с ней моими руками. И этот кто-то знает, что я могу это сделать. А чтобы я не отказался, прислали компромат и на меня. Придется заказ выполнить. А потом я найду и заказчика».

Так думал Соколов: медленно, но основательно. И придя наконец к решению, он позвонил:

— Приезжайте.

Пока двое из синего «Форда» ехали к нему, он открыл справочник для специального пользования и отыскал домашний адрес Болотовой.

Ножницами отрезал изображение Мокрухтина, который протягивает прокурорше пачку долларов, и на снимке осталась одна мадам Болотова. Но под ней была маленькая подпись: «До понедельника». Соколов отрезал и ее.

А когда двое из «Форда» вошли, он передал им отредактированное изображение жертвы, перечеркнутое крестом.

На даче царило уныние. Сын не разговаривал с матерью, бабушка обиделась на внучку, а внучка залезла от всех в бочку, лежащую у забора. Сашка затащила туда надувной матрас, вымыла горстку камешков и играла в Диогена и в Демосфена сразу. На чердаке дачи она отыскала сборник речей знаменитого русского адвоката Плевако и с камешками во рту пробовала читать их в бочке. За этим занятием и застала ее Евгения.

Мачеха наклонилась и заглянула в бочку:

— Сашка, что происходит?

— О-ы э-э-у-а-ысь! — гулко раздалось в бочке.

— Ничего не понимаю, — опустилась на траву Евгения.

Из бочки показалась Сашкина голова, она сплюнула камешки в ладонь, прокашлялась и повторила:

— Они переругались. Ну их в баню! — и спрятала камешки в карман шорт.

Действительно, на даче был полный раздрай. Михаил в маленькой кухоньке готовил борщ, а бабушка в дальнем конце дачного участка с остервенением белила яблони.

Евгения положила на стул сумки с продуктами. Сашка, как только увидела батон своей любимой докторской колбасы, взвизгнула и выхватила его из пакета.

Михаил поднял грустные глаза на жену. Он был небрит и неряшлив.

— Приехала? Ну и слава богу.

— Что у вас здесь происходит?

— Ничего не происходит.

— Почему мать белит яблони?

— Странный вопрос. Должен же их кто-то белить.

За всю их совместную жизнь Евгения достаточно хорошо изучила мужа. Если он начинал психовать, первым делом он переставал со всеми разговаривать. С матерью общался только при помощи записочек. Например: «Где ужин?» — напишет и идет мимо матери в спальню.

Мать отрывается от телевизора, провожает его глазами, вскакивает и бежит на кухню. Находит там записку и царапает ответ, благо что карандаш лежит тут же, сын оставил: «В кастрюле грибной суп, в духовке картошка с мясом». И приписка: «Компота нет. На третье чай».

И бежит опять в гостиную к телевизору. Смотрит очередной сериал.

Сын идет обратно, находит записку, ужинает и пишет: «Спасибо».

Возвращается с работы Евгения, читает записки, идет в гостиную и оживленно спрашивает:

— Ну что, граждане, ужинать будем?

Первой откликается Сашка:

— Бууудем!

Появляется из спальни Михаил. Отрывается от телевизора бабушка. И все направляются на кухню ужинать с миротворицей Евгенией.

Сейчас Евгения поискала на столе записки, чтобы понять драматургию событий.

На листочке было написано: «Не приставай ко мне!»

Ответ боярыни Морозовой: «Тогда делай все сам».

«И буду делать».

«Не забудь покормить Сашку».

«Сама поест».

Вот так. Евгения открыла крышку кастрюли. Булькает. Понюхала.

— Сейчас будем есть папин борщ.

Сашка сморщилась, но хватило ума промолчать. Чувствовала: отец вот-вот взорвется. Сейчас его лучше не трогать.

— Накрываю стол на веранде, — сказала Евгения мужу. И Сашке: — А ты бабушку зови.

Они любили обедать на веранде. Было там очень уютно: плетеные стулья, плетеный стол, переплеты окон, через которые виден сад и река за лугом. За рекой начинался лес. Солнце садилось, и желтые косые лучи, освещая веранду, словно резали ее на части.

Евгения достала из сумки бутылку сухого вина, открыла баночку шпрот, нарезала сыр, помыла зелень:

— Где твоя колбаска?

Сашка вернула надкусанную колбаску, Евгения нарезала и ее.

Пришла бабушка, руки у нее были заляпаны известкой; она долго гремела рукомойником, все терла их, терла, а все сидели за столом и ждали, ждали. Свекровь проверяла: позовут или не позовут?

— Антонина Васильевна, ну идите же! А то Сашка не утерпит.

Наконец села и боярыня Морозова. Евгения начала разливать — вино свекрови и мужу, а себе и Сашке пепси-колу.

— За что пьем? — поднял бокал Михаил.

— За то, чтобы все у нас было хорошо. Я думаю, так и будет. — Она многозначительно посмотрела на мужа.

Михаил сразу же почувствовал облегчение. Если Евгения так думает, то так оно и будет. И выпил бокал.

После ужина они пошли гулять к речке. Сашка было увязалась за ними, но отец цыкнул на нее, и та, отстав, прокричала:

— Я в бочке!

— Почему ты думаешь, что все образуется? — спросил Михаил.

— Потому что все, что ни делается, делается к лучшему.

— Знаешь, что мне не дает покоя? — Михаил оглянулся по сторонам. Они сидели на поваленном стволе ивы на берегу маленькой речушки, впадающей в Лопасню. Вокруг рос бурьян и крапива в рост человека. А тут маленький утоптанный пятачок со множеством следов в глине и деревянные мостки. Вода темная; ивы свисали к реке и полоскали в ней свои листья, от них поверхность морщилась, рябь расходилась к берегам, а над водой вились мошки.

Евгения смотрела на редкие всплески рыб, — их сосед по даче умудрялся ловить здесь даже щук. А Михаил смотрел на лицо жены и продолжал, с трудом подбирая слова:

— Вот я здесь сижу на даче, на речку хожу купаться, а Завадский лежит в Склифосовского. И я переживаю, что в этом виноват отчасти и я.

— Почему ты? — пожала плечами Евгения. — Это его работа. Я, конечно, сочувствую, но если они впятером не могли взять одного, то кто в этом виноват?

— Мне надо было предупредить, что это будет не бандит. Но тогда по телефону я посчитал, что говорить оперативнику подобное неудобно. Получается, что я сомневаюсь в его профессионализме. Боялся, что он обидится. Лучше бы он обиделся, тогда не лежал бы сейчас на больничной койке.

Михаил Анатольевич, как истинный интеллигент, мучился.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь.

— Нет, я не преувеличиваю, — повысил голос Михаил, настаивая на своем.

Теперь оглянулась по сторонам Евгения. Она боялась, что их слушают. Впрочем, какая разница? Ежик и так все знает. Его люди, конечно, где-то поблизости, если всю дорогу от Москвы до Чехова ее вели две машины. То одна, то другая забегала вперед. А она остановилась у магазинчика саженцев и пропустила вперед обе. Так они дожидались ее у железнодорожного переезда! Вот конспираторы! Как будто шлагбаум им дорогу перегородил. Но поезда-то не было.

Но послушаем муки Михаила Анатольевича:

— Разве один Завадский на моей совести? А Зинаида Ивановна Завьялова? Ты когда-нибудь бывала в СИЗО?

— Я? Нет, в СИЗО я не бывала. Но от сумы и от тюрьмы не зарекайся, как говорит мудрая русская пословица.

— Ты вот все иронизируешь, а следственный изолятор это не дача. Это даже не в бочке сидеть. Это даже не яблони белить.

Евгения почувствовала раздражение:

— Миша, ты хочешь, чтобы я попала в СИЗО?

— Нет, я этого не говорил. Не передергивай.

— Ты на меня злишься, это я чувствую, но не могу понять почему.

Михаил тоже задумался: а почему, собственно, он злится на свою жену? Вывод был парадоксальный: если бы не она, ни о каком тайнике и речи бы не было. Никому бы и в голову не пришло, чего они все ищут, и ищут ли? Евгения — это горе от ума. Есть поговорка: не родись красивой, а родись счастливой. Это только одна часть правды. А вторая часть: не родись умной — горя не оберешься. Это касается не только самой женщины, но и ее близких.

— Жалко мне Зинаиду Ивановну! — с чувством сказал Михаил Анатольевич.

— А что ты мог сделать? — спросила Евгения.

— Ну, не выдавать места, где она скрывается. — Михаила уже понесло на глупости. — Сказал бы — не знаю!

— Тогда спросили бы у Завадского.

То, что у Евгении на все был ответ, окончательно разозлило мужа. И все-то она помнит, и все-то она знает, и про Завадского, и про то, что они вместе с Завадским отвозили Зинаиду Ивановну к подруге.

«Лучше бы я ей не рассказывал. Постой-постой, но ведь ты сам просил у нее совета, сам упрекал ее в равнодушии к твоим делам». — Михаил Анатольевич окончательно запутался. И в очередной раз признался, что у него на душе.

— Если честно, — повернулся он к жене и перестал тем самым смотреть с раздражением на реку, в которой плескались щуки, — знаешь, что мне хочется? Чтобы эту Гиену Борисовну тюкнули чем-нибудь тяжелым по голове — и дело с концом! Вот что мне хочется!

— Ты знаешь, мне этого тоже хочется, — созналась Евгения. — И даже очень. Миша, я тебе как философ скажу: мысль человеческая — субстанция вполне материальная. А мысль, облаченная в слово, творит чудеса.

— Опять пошла философия. Что ты этим хочешь сказать — непонятно. Я тебе про жизнь, про бедную женщину, которая в камере сейчас сидит с уголовницами, а ты мне про мысль изреченную. Ты лучше скажи, что делать?

— Да я уже боюсь что-либо тебе советовать.

Михаил вздохнул:

— Ну, извини меня, Женька, извини. Видишь, мужик мается? Пожалей, посоветуй. А я поступлю наоборот.

Евгения засмеялась:

— Ну хорошо. Так и быть. Советую. Пока Болотова ведет это дело, ты ничего не сделаешь. Но я думаю, Болотова мешает не только тебе. Иначе чего она так взъелась на тебя? Из-за тайника, конечно. Который пустой. Ну а теперь выводы делай сам.

— Не могу, — признался Михаил. — Ума не хватает.

Евгения встала:

— Пойдем. От реки уже сыростью тянет, да и стемнело почти.

Они шли по лугу, над мокрой травой висел аромат мяты, и Евгения по дороге нагибалась и срывала в темноте душистые побеги.

На даче вскипятили чайник, заварили свежесорванную мяту, пристроились на веранде, где стоял маленький переносной телевизор. Показывали хронику происшествий дня.

К телефону подошел муж Болотовой.

— Это хто? — спросил дребезжащий старушечий голос в трубке. — Алена Борисовна дома?

— Какая Алена Борисовна? Куда вы звоните?

— Прокурорше Болотовой. Я чево, не туда попала, что ли?

— Кто ее спрашивает?

— Мокрухтина Анна Ивановна. Ты ей, милок, скажи, она подойдет.

— Минутку. Я сейчас посмотрю, дома ли.

Муж положил трубку рядом с телефоном и пошел на кухню.

— Тебя спрашивает какая-то кошелка. Мокрухтина Анна Ивановна.

— Кто? — побледнела жена. — Мокрухтина?

— Сказать, что ты спишь?

— Нет, я подойду.

Болотова взяла трубку.

— Здравствуйте, Елена Борисовна, — сказал бодрый женский голос. — Не хотели бы вы приобрести кое-что из архива Мокрухтина Федора Степановича?

У Елены Борисовны пресеклось дыхание. Первый импульс — бросить трубку. Второй импульс — она нажала на клавишу записи. В висках толчками билась кровь. У Болотовой была гипертония.

— Что ж вы молчите, Елена Борисовна?

— Нет-нет, я не молчу. — Болотова наконец справилась с дыханием. — Я думаю.

— Так вы хотите? Или мне передать материал компетентным органам? У меня здесь есть кое-какая пленочка, кое-какие документики. Я прошу за все это совсем немного: пять тысяч долларов. Только не говорите, что вам их надо собирать. Я знаю, они у вас дома.

Если бы ей сказали — десять тысяч, она бы и тогда не отказалась. Болотовой не приходило в голову, что не требуется вообще никакая сумма: с точки зрения прокурорши, отнять у нее жизнь — бессмысленно. Поэтому ее просто шантажируют. Это успокаивало.

— Я согласна, — выдавила из себя Болотова.

— Тогда я жду вас у метро «Спортивная». Знаете там почту? На улице Усачева, дом 29? Встаньте у входа, я к вам подойду. Только без глупостей: я женщина хрупкая, но за себя постоять сумею.

— Я сейчас еду, — выдохнула Болотова и положила трубку.

Муж стоял рядом. Он, конечно, ничего слышал, но видел, что включена запись, и понял, что разговор очень серьезный. Болотова вытащила микрокассету из телефона и пошла в спальню — одеваться. Муж увязался следом:

— Мне поехать с тобой?

Болотова поморщилась:

— Не надо. — Она хотела спрятать кассету и взять деньги, а он ей мешал. — Я быстро.

— Ты ее знаешь?

— Да, знаю.

— Кто она?

— Мокрухтина Анна Ивановна. Не волнуйся, я скоро вернусь.

— На тебе лица нет.

— Я ее много лет не видела. Иди, иди, Валера. Вернусь — будем ужинать.

Муж наконец ушел.

Есть пословица: самый страшный враг — бывший друг. Елена Борисовна перефразировала это по-своему: самый страшный враг — это бывший муж. Сегодня Валерий ее муж, а завтра? Вот то-то и оно! Не первый раз замужем — второй! Поэтому о деньгах ее он ничего не знал. Как только он вышел, она защелкнула дверь в спальню и откинула подушку пуфика, на котором сидела перед трюмо. Пуфик был с двойным дном. Елена Борисовна вынула оттуда необходимую сумму, а туда положила микрокассету, толком не зная, для чего она ей. Ей-то шантажировать будет некого. Представляться эта женщина не будет.

Болотова взяла такси и быстро доехала до улицы Усачева, благо от Фрунзенской набережной недалеко. Вот и почта. Двери закрыты. Перед входом никого. Окна освещены. Болотова проехала еще метров пятьдесят и остановила машину. Расплатилась, такси отпустила.

Прокурорша встала перед освещенным окном — квадратная женщина в широком платье загородила собой половину окна. Прохожие шли мимо, было много молодежи, и она подумала: «В Лужниках футбол».

Болотова прекрасно понимала, что сразу к ней не подойдут, а будут наблюдать — одна пришла или с хвостом? По этому поводу она не особенно нервничала. Больше волновало другое: как определить, что это та самая пленка, а не какая-нибудь туфта? Значит, ее куда-нибудь поведут или повезут отсматривать пленку? Как же раньше-то, госпожа прокурор, вы не сообразили? Вот тут она и заволновалась.

Какой-то мужчина подошел к дверям почты, посмотрел ей в лицо и подергал дверь.

— Закрыто, что ли? — озабоченно спросил он Болотову.

Но та не ответила и отвернулась — всем корпусом. Мужчина пожал плечами и пошел дальше — в сторону Новодевичьего монастыря.

В прицел оптической винтовки с глушителем человек из синего «Форда» видел, как его напарник остановился у почты и обратился к женщине. После подергал дверь. Это был условный сигнал, что это она. И как только мужчина пересек улицу и скрылся между домами, второй поймал голову Болотовой в перекрестие прицела, задержал дыхание и плавно нажал на спусковой крючок.

И ее состав могучий

В прах рассыпался летучий.

Два ангела подхватили ее под белы ручки и потянули ввысь, и где-то вдали уже открылись узкие ворота, одни только ворота, а кругом ничего, причем ворота были окрашены синей краской, краска кое-где облупилась, и Болотова еще подумала, что и здесь непорядок.

В узких воротах она чуть не застряла, и в этот момент ее кто-то схватил за запястье:

— Стой! Я адвокат! За что тебя убили? Ты знаешь, что говорить? — и замахал крылышками, с трудом удерживая крупную душу прокурорши.

Та прекрасно знала, за что ее убили, и ответила:

— По совокупности: шантаж, клевета, получение взятки, доведение до самоубийства, использование служебного положения в корыстных целях. Смягчающие обстоятельства: все так делают.

— Поэтому все здесь и оказываются, — резонно заметил адвокат армянской наружности. — Я буду тебя защищать. Говори на суде, что у тебя была маленькая зарплата, маленькая квартира, сыну предстояла операция, престарелые родители в Тамбове, а с Зинаидой Ивановной ты просто ошиблась. Ври больше, тогда поверят. Они ведь давно на земле не были и забыли, что там творится. Ты готова?

— Готова! — кивнула душа прокурорши, и Болотова преставилась.

Знаете ли вы, что такое время? Это способ материализации мысли. В самом деле, вчера вы задумали что-либо сделать, а сегодня это осуществилось. Вот вам и материализация вашей мысли.

А наступит завтра, и событие канет в Лету, оставив лишь след в вашей памяти. Что произошло? Произошел обратный процесс: событие стало мыслью. Может быть, это не вполне научно, но вполне очевидно. Вот что такое время, вот что пыталась внушить Евгения у реки мужу.

А Михаил Анатольевич, открыв рот, замерев с чашкой мяты у губ, смотрел на материализацию своих мыслей. На экране телевизора выла сирена, на крыше «жигуленка» вращался проблесковый маячок, у почты сновали оперативники, эксперты фотографировали лежащую у входа женщину, а корреспондент уголовной хроники вещал, что в Москве произошло очередное заказное убийство.

— На этот раз жертвой преступников стала глава Фрунзенской прокуратуры Болотова Елена Борисовна. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал, и нет никаких оснований предполагать, что это преступление будет раскрыто. До каких пор? — взывал к зрителям аккуратненький мальчик при галстуке и с микрофоном в руке.

Впрочем, улики были. Знакомый Смолянинову оперативник нашел в сумочке у Болотовой пять тысяч долларов, о чем и сообщил корреспонденту. Тот сразу за это ухватился обеими ручонками:

— Очевидно, это единственная улика, которая может нас вывести на преступника. А сейчас, уважаемые зрители, мы вместе с вами проедем по свежим следам к ней домой.

«Восьмерка» с проблесковым маячком призывно завыла и помчалась по ночным улицам к дому Болотовой, увлекая за собой миллионы зрителей.

— Я потрясен! — шептал Михаил, сидя на плетеном стульчике.

— Вот тебе и материализация мысли. Ты только подумал, а кто-то сделал, — усмехнулась Евгения. — А еще говорят: мысль изреченная есть ложь. Как они не правы!

— Я ничего не понимаю. Что произошло?

— Она хотела выкупить архив.

— Зачем же выкупать? Их надо было брать живьем! — рвался в бой Михаил Анатольевич.

— Миша, — остановила его жена. — Выкупают затем, чтобы скрыть, а не затем, чтобы приобщить архив к делу. Она свой компромат выкупала. Теперь ты понимаешь, почему тебя отстранили, а твою Зинаиду Ивановну посадили в СИЗО? Взятки брал не ты, взятки брала она.

А на экране телевизора муж прокурорши прораб Валерий Федорович Болотов, сидя на кухне, вжавшись в стенку, поведал, что незадолго до ужина жене позвонила какая-то старушка Мокрухтина Анна Ивановна.

— Ну, — посмотрела на мужа Евгения, — теперь ты убедился?

— Какая Анна Ивановна? Она умерла!

— Анна Ивановна, может быть, и умерла, а дело Мокрухтина живет и побеждает.

— А что было дальше? — вопрошал корреспондент.

— Она вытащила из телефона микрокассету и взяла ее с собой, — рассказал муж Болотовой.

— Ага! — подскочил корреспондент. — При ней-то кассеты не найдено! Значит, преступники изъяли ее, не позарившись на деньги. Значит, эта кассета была им важнее денег! Вы точно знаете, что она взяла ее с собой?

Прораб кивнул. Врать всегда легче молча.

— Тогда, уважаемые зрители, мы возвращаемся на место преступления. Вы поедете с нами?

— Нет, — отшатнулся Валерий Федорович. — Я не в силах это перенести.

Тут Михаил уронил:

— Я его понимаю.

И корреспондент подхватил:

— Я вас понимаю!

— Да, — подтвердила Евгения. — А как я его понимаю!

— Что ты этим хочешь сказать? — Михаил уловил в голосе жены иронию.

— Он сам сейчас будет искать эту кассету.

И правда, если бы корреспондент Владимир Бережной не помчался сломя голову назад на улицу Усачева, а остался в квартире дожидаться оперативников, тогда бы действительно он помог следствию, потому что не успели журналист с оператором захлопнуть дверь, как прораб Валерий Федорович кинулся в спальню, открыл пуфик, вынул оттуда микрокассету (он прослушал ее, лишь только жена ушла, и снова положил на место) и забрал ее вместе с деньгами — не будет же он оставлять все это следствию в качестве вещественного доказательства нечистоплотности его жены-прокурора! А так — ну что поделаешь? — жену уже не вернешь, но сын есть, квартира есть, евроремонт есть, дача есть, машина есть, валюта есть. А что еще надо? Женщину? Так женщину всегда найти можно — на такие-то удобства!

Как хорошо знала мужа Елена Борисовна! И все же муж знал жену лучше.

Репортаж кончился. Больше эфирного времени корреспонденту Володе не дали. Прервали его полет.

— Ну и что мне теперь делать? — спросил Михаил Анатольевич.

— Кто будет вести следствие по убийству Болотовой?

— Только не мы. Или Генеральная прокуратура, или Московская.

— А дело Мокрухтина? Оно может вернуться к тебе?

— Маловероятно. С убийством Болотовой оно становится одним целым. Его заберут туда же. Дальше я могу проходить по нему лишь свидетелем.

Евгения молчала. Она только что воочию убедилась, что фотография могильного памятника Олега Юрьевича имеет убойную силу: Соколов получил конверт сегодня, и сегодня же Болотовой не стало. Какой-то очередной Иван убрал ее. Что теперь будет делать Соколов? Естественно, искать автора письма, который и является владельцем архива Мокрухтина. Если в понедельник она разошлет дискеты, то начнется такая вьюга!

— Тебя будут допрашивать, — размышляла Евгения вслух.

Михаил это понял как вопрос и ответил:

— Да, конечно.

— В частности, и про то, как вы нашли тайник, — додумывала Евгения. Встрепенулась и посмотрела лукаво на мужа: — А как вы нашли тайник?

Михаил намек понял. Естественно, разглашать материалы дела он не имел права. Даже жене.

— Мы долго его искали, обшарили всю квартиру и ничего не нашли. Хотя была уверенность, что он здесь. Мы стояли все в большой комнате вокруг магнитофона: я, Завадский, эксперты — и думали: где еще искать? Завадский предложил поставить себя на место Мокрухтина: что бы сделал тот? Я рассказал про карлика, который ездит в лифте. И эксперты ринулись к входной двери. Вот, собственно, и все.

— Отлично, — сказала Евгения. — У вас была мозговая атака, и начал ее Завадский. На этом и стой!

Евгения проснулась неожиданно, словно от какого-то толчка. Внутренний голос ей прошептал:

— Вставай!

Она открывает глаза и ничего не видит. Темнота. Михаил спит сном праведника. Слышно только мерное дыхание рядом. Основные вопросы он решил и поэтому спит спокойно. В доме тишина, мир, покой. А за окном мрак — не видно ни леса, ни реки, ни луга. Куда делся вчерашний день?

Евгения натянула джинсы, темный тонкий свитер, сунула ноги в кроссовки и бесшумно вышла на крыльцо. Ночная прохлада объяла ее. Она поежилась и села. Сама дача была черная, а вокруг нее, над крышей, светились звезды, пошевеливали лучиками, подмигивали и шепотом переговаривались друг с другом:

— Вот она, вышла. Сейчас будет думать. Смотри, смотри, чего будет! — говорила Большая Медведица Малой.

Герман тоже смотрел на Евгению в ночной бинокль: «Какая чуткая женщина. Не успеешь подумать, как она тут как тут».

А чуткая женщина смотрела то во мрак перед собой, то на звезды и чувствовала, что за ней наблюдают, причем отовсюду. Но кто? Звезды? Или сосед в подзорную трубу? Днем ловит щук, а ночью Млечный Путь изучает.

Любая женщина даже спиной ощущает, что на нее смотрят. Евгения отличалась от любой другой женщины тем, что не только чувствовала направленные на нее взгляды, но и без труда могла определить направление, откуда взгляд послан. Бизнес приучил. Практика. Если на переговорах в кабинете присутствовало несколько человек, то она могла смотреть в окно, на постер перед собой, а могла даже прикрыть глаза, но и тогда безошибочно угадывала, кто из клиентов глядит на нее в данный момент и что его взор выражает. Практика. А уж почувствовать за собой наружное наблюдение — мелочи! Ночью, в кромешной тьме — еще проще! А когда этого ожидаешь — совсем ерунда! Сейчас на нее смотрели ОТОВСЮДУ.

Евгения вдруг встала с крылечка и сказала:

— Пойдемте к реке, — и подумала про себя: «Посмотрим, кто на это отзовется».

Герман растерялся. Он не услышал ее предложение, но почувствовал, что она зовет его. А может, она просто так сказала, наобум? Но Евгения Юрьевна смотрела прямо на него, как кошка на мышь. Мужчина опустил бинокль, и ему показалось, что он видит в темноте ее зеленые глазищи. Вот зрачок сузился и превратился в щель. Точно — кошка. И коготочки есть.

Сидеть у куста малины больше не имело смысла, да и не за этим он здесь. Как только узнал об убийстве Болотовой, так сюда и помчался. Но ведущий наружное наблюдение агент клялся и божился, что ее из виду не выпускали ни на секунду. Гуляла с мужем у реки, пила на веранде чай, смотрела телевизор. Потом легла спать. Вот и весь отчет.

И вот он приехал и не успел о ней подумать, как она появилась на крылечке и приглашает его погулять.

Впереди Евгении раздался легкий шорох.

— Вы что, видите в темноте? — спросил, подходя и улыбаясь, Герман.

— Нет, не вижу. Я чувствую. Вы мне сказали: вставай — я встала. Вы же хотите со мной поговорить, не так ли? Вот я и предлагаю вам пройтись к реке. Вас не хватятся?

Герман рассмеялся. Он понял, что она хотела узнать: один он здесь или с кем-то? Но ответил вопросом на вопрос:

— А вас?

— Домашние сладко спят: ничего не слышат, ничего не чувствуют.

Герману пришлось согласиться с этим утверждением, потому что, откровенно говоря, он не понимал, как Михаил Анатольевич живет со своей женой, если только не в бесчувственном состоянии. Евгения Юрьевна убивает, а муж ни о чем не догадывается и расследует, она ему помогает в этом (без нее он до тайника никогда бы не додумался). Но чего совсем не представлял Герман, так это того, чем такое расследование закончится.

Они вышли из калитки, и сразу за ними увязалась гигантская тень, а за этой гигантской тенью — еще силуэт, чуть поменьше.

Евгения привела Германа на то самое место, где вечером она сидела с мужем. Плескалась рыба в реке, но больше всего надрывались лягушки. Вдруг их хор замолкал, тогда стрекотали кузнечики в бурьяне, ныли мошки, и вновь лягушачий концерт обрушивался на них с яростью Ниагарского водопада.

— У вас ко мне накопились вопросы, я знаю, — сказала Евгения, приглашая его сесть на поваленную иву. — Но я думала, вы потерпите до понедельника.

— Я тоже думал, что вы потерпите с Болотовой до понедельника — и ошибся.

— Нас никто не слышит? — боязливо спросила Евгения, что-то чувствуя.

— Никто, — сказал Герман. — Кроме лягушек.

Евгения не поверила, но засмеялась. Ежик ей нравился.

— Можно сказать, — продолжал Герман, — что я знаю о вас все. Где вы родились, где учились, какими языками владеете, кто родители, даже бабушек с дедушками знаю. Анна Петровна, например, работала на Гознаке, где денежки печатают. Член партии ленинского призыва и дворянка к тому же.

Евгения опять рассмеялась.

— И все же, зная о вас все, я вас совсем не знаю. Для меня это слишком непривычное состояние. — И вдруг резко: — На кого вы работаете?

Евгения вздохнула как-то обреченно:

— На самое себя, — и, как почудилось Герману, пожала плечами.

Герман ей не поверил:

— Допустим. Откуда вы узнали об архиве?

— Да я о нем понятия не имела!

— А где архив? — тут же перебил ее Герман.

Она удивилась:

— Но я же сказала вам: на месте. И я так поняла, что вы его нашли.

— Я спрашиваю: где оригиналы?

— А-а-а! — протянула Евгения. — Значит, догадались!

— Догадался, догадался. Я сообразительный. Почему вы отдали мне копии?

— Потому что в тайнике лежали копии.

Герман переваривал услышанное.

— Тогда я повторю вопрос: где оригиналы?

— Вы спрашиваете, где второй тайник? Я понимаю, что он существует, но где — не знаю. И в принципе он был мне не нужен. Я взяла то, что меня интересовало.

— Болотова?

— Нет. Меня интересовал договор на озеленение между Мокрухтиным и моей компанией «Экотранс». Это улика, которую нужно было срочно изъять; в квартире Мокрухтина его не оказалось, хотя после нас он поехал сразу к себе домой. Поэтому я и сообразила, что есть тайник.

— Вы что, его из-за ста тысяч убили? — брякнул Герман.

— Ну, — протянула Евгения, — через мои руки проходили гораздо большие суммы, и мне никогда не приходило в голову из-за них убивать. Мокрухтина я убила потому, что он Мокрухтин. А деньги — это случайность. Что я должна была делать, если во время нашего разговора по факсу в мой кабинет вошел шеф, увидел ваш вопрос и перепугался до смерти? После убийства Мокрухтина он все время боится, что ему отомстят.

— Поэтому не ночует дома? — усмехнулся Герман.

— До этой сцены я не знала такой подробности. Но он вбежал, увидел ваш вопрос — «где он?» — а мой домашний телефон на факсе довел его до невменяемого состояния. Шеф принял все на свой счет и стал уговаривать меня вернуть деньги. Сам он боялся это сделать. Что мне оставалось? Вот я вам их и вернула. А ему отдала экземпляр договора из архива Мокрухтина. А кто не поверит? И он поверил.

Герман рассмеялся:

— И что же мне теперь с этими деньгами делать?

— Не знаю, — честно созналась Евгения. — А вам они разве не нужны? Возьмите их себе.

— За что? За молчание? — хмыкнул Герман.

— Но вы молчали и без денег, — нашлась Евгения. И скороговоркой: — Значит, за что-нибудь другое, я пока не знаю за что, а почему вы не донесли на меня?

Получив этот детский вопрос, Герман не знал, что на него ответить. Эта женщина все больше и больше нравилась ему — не в том привычном понимании этого слова, а в том, что он чувствовал к ней тягу вне зависимости от того, что она сделала, как чувствуют тягу к чему-то неизвестному, необъяснимому, запредельному, просто чувствуют — и все. Чтобы прояснить эту необъяснимую тягу, он спросил:

— А почему вы его убили? — и с нетерпением ждал ответа: разрушит она своим ответом эту тягу или, напротив, укрепит ее?

— Я просто немножко вас опередила. Его следовало убить давно, шестнадцать лет назад, но у меня тогда не было такой возможности, мне было всего четырнадцать лет.

Герман догадался, что речь идет о банальном изнасиловании, хоть она и не сказала об этом прямо, но потому и догадался, что не сказала. Обычно изнасилование не влечет за собой таких последствий, да еще шестнадцать лет спустя. Да и особых эмоций в ее голосе он не уловил. Впрочем, как и фальши.

Он вспоминал биографию Мокрухтина, уставившись на звезды.

— Вы напрасно вспоминаете. Такого уголовного дела там нет. Вернее, оно было, но прокурор Болотова, тогда еще Сенькина Елена Борисовна, уничтожила его. Я так думаю.

Герман опустил голову и посмотрел на темный силуэт Евгении.

— Нет, я не убивала ее. Она сама себя подставила, выдав свою заинтересованность в архиве. А на архив Мокрухтина охотников много.

— Кто?

— Кто? — Евгения раздумывала: «Если Ежик знает про мою бабушку, то про сообщение на пейджер Ивана знает подавно. Значит, говорить надо, но не все, поскольку личность Ивана так и не установили, иначе бы он не спрашивал — кто?»

И она ответила вопросом:

— Вы его видели?

Герман сообразил, о ком речь:

— Да, в реанимации.

— Я знала его как Ивана. Он был представителем нашей «крыши». Что за «крыша» — не знаю и никогда не пыталась узнать. В свете последних событий можно предположить, что с Банком развития столицы у нас одна «крыша». Когда Иван не вышел на связь, мой шеф поехал в головной офис банка, и связь с «крышей» восстановилась. И потом, Барсуков является акционером этого банка. Вот, собственно, и все.

— Иван умер, и его тело выкрали из морга, — проинформировал Герман с целью посмотреть на ее реакцию и не услышал ни вздоха сожаления, ни вздоха облегчения. Она опять думала.

И Герман думал. Что делать? Вопрос не стоял: сдавать или не сдавать ее правоохранительным органам, — этот случай вне их компетенции. Вопрос стоял по-другому.

Вдруг в бурьяне послышалась возня. Фигура Германа на поваленном стволе напряглась. В следующее мгновение его тело сжалось, и он, будто выпущенная из натянутого лука стрела, бросился в темноту.

Евгения слышала борьбу, но ничего не видела. Луна висела далеко над лесом за рекой, похожая на металлический щит какого-нибудь Агамемнона, из-за него летели копья серебристых лучей, но до этого берега реки они не долетали, падали в воду, посеребрив ее поверхность. Евгения, совершенно оцепенев, как бы слившись с ивой в одну тень, различала сдавленные хрипы, рычание, стоны. Ей казалось, что самое главное — не шелохнуться. Но она вздрогнула, когда из бурьяна выскочил какой-то зверь, размахивая длиннющими лапами. Во-первых, Евгения сидела, во-вторых, сидела внизу у реки, а бурьян рос на пригорке, от этого силуэт, сквозь который не просвечивали звезды, напомнил ей своими размерами Большую Медведицу — точно она с ночного небосвода спустилась.

С другой стороны, из крапивы, появился Ежик и бросился наперерез «медведице», встав между ней и рекой. Та была на голову выше и гораздо шире в плечах. Евгения ужаснулась, что такой зверь просто сметет его с пути, а потом примется за нее. Зверина рванулась вперед с диким рыком. Теперь Евгении окончательно поплохело, потому как она представила уже, что «медведица» не просто сметет «ее маленького Ежика» со своего пути, но и опрокинет его в реку, вытащит на другой берег и волоком потащит аж до Млечного Пути. Но вместо того чтобы уйти с дороги, Ежик бросился навстречу зверю, внезапно припал на правое колено, как бы поднырнув под него, ухватился за левую ногу «медведицы» и, рванув ее вперед и вверх, разгибаясь, вдобавок резко толкнул правым плечом назад. Туша вертанула сальто и грохнулась со всего размаху в воду.

Только теперь Евгения почувствовала, что все это время она не дышала. Ей катастрофически не хватало воздуха. Она судорожно открыла рот и со свистом втянула в себя ночную свежесть вместе с комарами.

Тут из крапивы показался еще один силуэт. Евгения снова открыла рот — на этот раз чтобы закричать и предупредить Ежика, но Ежик призывно махнул силуэту рукой, и рот Евгении закрылся.

Две мужские фигуры на мостках лихорадочно раздевались, и, когда одна из них уже приготовилась нырнуть в речку, у Евгении прорезался голос:

— Там по колено! — пропищала она от ивы тонюсеньким голосочком.

Один свесил с мостков ноги, раздался всплеск — и вот он уже в воде.

— Действительно по колено.

— Чуть дальше — по пояс будет, — услужливо подсказала Евгения.

Второй тоже спустился. Теперь оба в воде. В лунном сиянии она четко различала кто есть кто. Первый — неизвестный ей мужчина плотного телосложения, с руками-граблями, которые он опустил в воду, прочесывая речку вдоль и поперек. Периодически он что-то нащупывал, иногда поднимал над поверхностью отшлифованные водой валуны, принимая их, видно, за голову зверя, и снова опускал в реку. Евгении он напоминал Геракла. Вторым был Ежик. В отсутствие «медведицы» он маленьким ей уже не казался. Только светлые волосы превратились в седые — это от луны. А в целом — древнегреческий атлет на Олимпийских играх. Да-да, дискобол Праксителя. Евгения сообразила, в какой мастерской делают такие классические образцы человеческого тела — нет, не в Спарте, конечно.

— Есть, — раздался приглушенный голос, и над водой всплыло тело зверя.

Вдвоем они подтянули тушу к берегу, вытащили на мостки; «Медведица» не шелохнулась. Ей запрокинули голову, надавили на живот, изо рта хлынула вода, но признаков жизни не появилось. В свете фонарика Ежик проверил рефлекс зрачков, пощупал пульс — ни того ни другого. Голова мужчины беспомощно свесилась набок, по затылку стекала струйка крови.

— Мертв, — сказал шепотом Герман. — При падении ударился о камень на дне.

Второй, уже одетый, молча ощупывал одежду трупа. Кроме пистолета Стечкина, ничего не обнаружил. Он сунул его себе в карман брюк. Потом поднялся на взгорок, пошарил в бурьяне и вытащил из зарослей короткоствольный автомат.

Лишь тут Евгения рискнула приблизиться к ним, но только она взглянула на тело, как отшатнулась: ее обдало жаром.

— Боевой слон персидской армии, — забормотала она, трясясь как в ознобе.

— Вы его знаете? — Герман поймал ее руку, отчего Евгению затрясло еще больше, словно труп вцепился в нее холодными влажными ручищами, и она замотала головой, пытаясь отстраниться.

— Как?.. Как вы на меня вышли?

Герман не видел необходимости скрывать это — он дал ей возможность прийти в себя, хотя и не понимал логики ее вопроса.

— По запаху духов. Я шел сразу после вас.

Евгения кивнула. Так найти мог только он. И больше никто. Значит, Соколов не вышел на нее. Что тогда? Соколов следит за мужем? Она решила прояснить этот вопрос:

— Это вы вели меня до дачи?

— А вот это уже интересно. — Герман насторожился. — Что значит — вели?

— Две машины? У переезда? — шептала ему Евгения.

— Нет, — решительно отрицал Герман. — Вы уверены?

— «Жигуленок» — «пятерка» или «семерка». Я их все время путаю. И «Москвич» за ним. Я еще тогда подумала, какое совпадение: «Москвич-412», и в номере те же цифры — 412. Значит, это были не вы… Это «крыша»! — показала она на труп. — Им была нужна не я, а мой муж. — Она подняла на Германа лицо. — Второй должен быть на даче! — она бросилась по тропинке вверх, а двое мужчин — за ней. Перед дачей Герман остановил ее, прижал палец к губам и жестом приказал лечь в траву.

Евгения лежала на лугу, вдыхая запах мяты, и в лунном свете видела два темных силуэта, которые переговаривались руками, как немые. Они отчетливо были видны на фоне бетонных плит соседней дачи рыболова. Потом разделились: одна из фигур исчезла за углом, а вторая, крадучись, скользнула за ее калитку.

Второй боевой слон персидской армии вынес бесчувственное тело Михаила Анатольевича в сад, где днем боярыня Морозова белила яблони, и прислонил к стволу. У того был завязан рот и скручены за спиной руки. Чтобы не перебудить весь дом, боевой слон почел за благо сначала вырубить Михаила Анатольевича, а потом вынести из дома и здесь допросить. Похлопав по щекам, он привел его в чувство:

— Я сейчас тебе открою рот, но если ты пикнешь, то свою жену ты больше не увидишь. Ты меня понял?

Михаил Анатольевич кивнул. Лицо в маске склонилось над ним.

— Смотри, я тебя предупредил. — И гигант вынул из его рта кляп.

Черный как негр. Из прорезей для глаз одни белки сверкают.

— Где моя жена? — сглотнув, тут же тихо спросил Михаил Анатольевич.

— Вначале ты ответишь на мои вопросы. Где архив?

— Я не знаю. Когда мы нашли тайник, он был пустой.

— Правильно, — кивнул гигант. — Это есть в уголовном деле. А теперь расскажи, как было на самом деле. На кого ты работаешь? Только не ври, что на государство.

— На Мокрухтина, — соврал Михаил Анатольевич с отчаяния.

— Молодец. Уже лучше. Может, я и верну тебе жену. А кто тебя вывел на тайник? Не сам же ты допетрил до такой комбинации?

А Михаил Анатольевич «допетрил»: под словом «комбинация» его мучитель имеет в виду, что кто-то из людей Мокрухтина вышел на тайник, изъял документы, а потом дал указание Михаилу Анатольевичу тоже обнаружить этот тайник, но уже пустой, чтобы отвести от него подозрения в сотрудничестве с Мокрухтиным. «Так, так, — завращал глазами следователь Смолянинов, — надо что-то ему подкинуть… Но что?» И тут его осенило: «Болотова-то мертва! И она человек Мокрухтина».

— Болотова! — Михаил Анатольевич сообразил, что его мучитель не знает про ее убийство. — Болотова, — повторил он уже убежденно.

— Прокурор? Она что, с Мокрухтиным была связана?

— Она у него на содержании. — И Михаил Анатольевич начал пересказывать то, что вечером на веранде ему говорила Евгения. Гигант внимательно слушал и одобрительно кивал, не перебивая. — А Болотова отстранила меня от следствия, потому что я не захотел играть в ее игру. У нее архив. Я в этом убежден. У нее ищите.

Гигант в маске потрепал Михаила Анатольевича по щеке и пошел прочь, мелькая меж белыми стволами яблонь. Михаил Анатольевич хотел было крикнуть ему: «А я?» — но вовремя передумал. Гигант перепрыгнул через штакетник и пошел лугом к реке, по дороге чуть не наступив на лежащую в траве Евгению.

— Пахнет-то как хорошо, — весело сказал он себе под нос, когда проходил мимо нее. Та так и обмерла. Дойдя до реки, гигант хлопнул в ладоши, хор лягушек на секунду смолк, и в тишине он негромко сказал:

— Пошли к машинам!

Но не получил ответа, разве что хор лягушек грянул снова с жизнеутверждающей силой. И тут, приглядевшись, он увидел, что напарник его лежит на мостках, свесив к воде голову. Он выхватил короткоствольный автомат и повел им в темноте. Тихий хлопок раздался с той стороны струящейся речки, и гигант рухнул на берег рядом со своим напарником.

Евгения лежала долго. Никаких звуков, никто не возвращался за ней, никто не говорил, вставать ей или нет, и вообще — что делать? Встать Евгения побоялась. Полежала, подумала и поползла. Поползла прямо к саду с белеными яблонями. Как начался сад, так встала. И тут голос мужа ее окликнул:

— Женя!

Она бросилась к мужу, сидящему у ствола с привязанными к дереву руками:

— Что с тобой? Кто это сделал? — как будто не знала кто.

Но муж он и в Африке муж, он и привязанный к яблоне — муж, и первым делом он спросил строго и требовательно:

— Ты где была?

— У реки.

— Что они с тобой сделали?

Евгения все мигом сообразила: если мужа ее связали, значит, ее тоже должны были выкрасть.

— Они меня выкрали и бросили у реки. А с тобой они что сделали? Они тебя пытали? — Евгения кинулась развязывать веревки.

Михаил Анатольевич вздохнул:

— Он интересовался у меня, у кого архив. Я сказал — у Болотовой.

Евгения прыснула, несмотря на серьезность ситуации.

— А куда он пошел?

Михаил кивнул в сторону реки.

«Значит, навсегда, — подумала Евгения. — Сейчас он подойдет к реке, увидит напарника — ну и все…»

И в это самое время у мостков замертво повалился второй боевой слон персидской армии.

— Ты знаешь, где здесь милиция? — спросил Михаил, освобождаясь от веревок.

— О чем ты, Миша? — всплеснула руками Евгения. — Какая милиция? Даже ты не знаешь, кто они. Как на них выйдет местная милиция? Как они тебя защитят?

Михаил замотал головой:

— Я что-то плохо соображаю. Он меня чем-то треснул.

— Вставай и пошли домой. Болотова уже мертва и ничего не скажет. А они пусть ищут.

Герман и его помощник погрузили трупы в машины, брошенные у шлагбаума дачного товарищества, и помчались на них к лесному озеру неподалеку от славного города Чехова. Разогнав машины над обрывом, они выскочили из них перед самым падением с кручи. Всплеск, бульканье, пузырьки, муть — вот и закончился подмосковный поход боевых слонов персидской армии. И концы в воду.

На рассвете Евгения побежала первым делом к реке. Но от вчерашнего эпизода не осталось никаких следов: Ни трупов, ни крови, ни Ежика. Один бурьян стоит.

Глава третья

В понедельник утром, перед тем как уходить Евгении на работу, в московской квартире раздался звонок. Уже одетая, она подняла трубку. Женский голос сказал:

— Михаила Анатольевича, пожалуйста. Здравствуйте.

— Его сейчас нет, — ответила Евгения осторожно. — Что ему передать?

— Это говорит секретарь прокурора. Его просят выйти на работу.

— Хорошо, передам. Он уехал к родственникам в деревню, но обещал позвонить.

И тут же перезвонила мужу на мобильный:

— Миша, звонили из прокуратуры. Тебя просят выйти на работу.

Михаил приехал в прокуратуру еще до обеда. В вестибюле висел на стене портрет Болотовой с траурной ленточкой и кокетливым черным бантиком в правом углу. Под портретом на столике — две сиротливые гвоздички. Сослуживцы не очень-то расщедрились и особо не огорчились. Ни одного скорбного выражения лица. Наоборот, все как-то оживлены, многозначительно подмигивают, проходя мимо Михаила Анатольевича, кое-кто хлопает его по плечу, кое-кто пожимает руку.

«Они что, сдурели все, что ли? Как будто я ее убил, а они меня за это благодарят», — ежился Михаил Анатольевич, стоя у портрета и читая длинный некролог деяний покойной прокурорши:

«…Смерть вырвала из наших рядов несгибаемого борца с организованной преступностью, коррупцией и взяточничеством. Всю свою сознательную жизнь Елена Борисовна Болотова отдала без остатка нашей правоохранительной системе, не останавливаясь ни перед чем. Ее не могли свернуть с избранного пути ни шантаж, ни прямые угрозы, ни давление сверху…

Светлый образ Елены Борисовны навсегда останется в наших сердцах подобно путеводной звезде на юридическом небосклоне. Группа товарищей».

«Да это же просто издевательство! — недоумевал Михаил Анатольевич. — Воистину, о мертвых или ничего, или хорошо. В данном случае — слишком хорошо, и это слишком похоже на издевательство».

Его кто-то дернул за рукав:

— Пойдем помянем.

Но в это самое время его позвали в кабинет зама.

Калмыков Петр Сергеевич пришел к ним из военной прокуратуры. Первым делом, обосновавшись на новом месте, он повесил за своей спиной карту Советского Союза во всю стену. Как только кто-нибудь к нему входил, Калмыков тут же вставал из-за стола и задергивал ее черными шторками — как государственную тайну. Вторая тайна, поменьше государственной, но тоже связанная с ней: на карте флажками был обозначен маршрут передвижений военного прокурора по службе — от Хабаровска до Москвы. Калмыков неуклонно приближался к столице, пока не взял ее штурмом.

Сейчас, встав из-за стола и задернув шторы, Петр Сергеевич даже не пытался скрыть радости, предчувствуя скорое повышение и новый флажок. Он с ходу начал рассказывать Смолянинову, какую огромную работу проделал за эти субботу и воскресенье. Как только увидел по телевидению репортаж, так сразу сюда и прибыл.

— Вы не должны дер-ржать зла на Елену Бор-рисовну, — грассируя, поучал он Михаила Анатольевича, рубя рукой воздух. — Дело пр-рочел и понял стр-ратегию. Отстранив вас от следствия, она вызвала огонь н-на себя. — Привычным движением Калмыков поправил отсутствующую портупею. — Таким образом, Елена Бор-рисовна спровоцировала их на активные действия. А так — вис-сяк! Но вы тоже проделали огр-ромную работу! С тайником — потряс-сающе! Дело з-забирают! В Генпр-рокуратуру! Пусть там читают, какие у нас есть р-работники. — Калмыков с чувством пожал Смолянинову руку — надо же заручиться поддержкой коллектива перед назначением.

— А что мне теперь делать? — спросил Михаил Анатольевич не по уставу.

— Р-расследовать! — рубанул рукой воздух Калмыков. — Только в-вперед! У вас там еще одно уб-бийство? Как его, Свечкин? — нахмурился зампрокурора, вспоминая.

— Огарков.

— Так точно, Огарков! Р-работайте! — рокотал Калмыков. — Нам надо сейчас с-сплотиться! Один з-за всех, все з-за одного!

Михаил Анатольевич вышел от зама слегка ошалевший, но тут же вернулся.

— Петр Сергеевич! — почесал он в затылке. — А как же Завьялова?

— Так! Завьялова! — вскочил зам и оправил на себе пояс. — Вот она! — схватил он со стола бумагу. — Постановление! Об освобождении!

— Давайте я отвезу, — предложил Смолянинов. — Мне все равно надо ее допросить по делу Огаркова.

— Д-действуйте! Вопросы есть? — Он протянул Михаилу Анатольевичу постановление. — Вопросов нет!

Михаил Анатольевич вышел в коридор, глянул на портрет Болотовой и сообразил, что такой некролог с бантиком мог состряпать только Калмыков. Больше здесь некому. Ушла взяточница, пришел дурак.

Бедная, бедная Зинаида Ивановна! Михаилу Анатольевичу было даже боязно теперь ее увидеть. СИЗО — это вам не санаторий в сосновом бору, а тюрьма.

Но Зинаида Ивановна, к его удивлению, ничуть не изменилась. Все так же хороша, свежа, причесана, на ней легкий спортивный костюм, не скрывающий, а подчеркивающий формы. Внутри серых бетонных стен, колючей проволоки и решеток на окнах, среди обслуживающего персонала, одетого, как один, в военную форму, Зинаида Ивановна смотрелась нежней орхидеи под стеклянным колпаком. Но как бы хорошо ни выглядела Зинаида Ивановна, выражение лица было всегда несчастным, ее все время хотелось жалеть.

Пока оформляли документы об освобождении, Михаил Анатольевич сидел с ней рядышком на лавочке в комнате свиданий.

— Я вам купил апельсины, поешьте, — сказал он, доставая их из пакета.

— У меня руки грязные. — На глаза ее навернулись слезы.

— Давайте я почищу. — И Михаил Анатольевич стал чистить.

Зинаида Ивановна осторожно брала двумя пальчиками сладкие сочные дольки, жалобно поглядывая при этом на Михаила Анатольевича и иногда всхлипывая. Тот успокаивающе гладил ее по руке:

— Ну, успокойтесь уже, Зинаида Ивановна. Все позади. Сейчас оформят документы, и я отвезу вас домой.

— Зачем вы меня арестовали? — заплакала Зинаида Ивановна. — Я не убивала Мокрухтина.

— Это не я вас арестовал. Меня отстранили от работы, и я пострадал так же, как и вы.

Впервые Михаил Анатольевич чувствовал себя перед женщиной защитником, сильным мира сего. Испытать это чувство с Евгенией ему никогда не удавалось. Ах, женщины, женщины! Не можете вы потрафить мужчинам, когда они от вас этого ждут. А Зинаида Ивановна — могла. И Михаил Анатольевич тянулся к ней всем сердцем.

— Отныне все будет хорошо! — заявил Михаил Анатольевич решительно.

Она вопросительно подняла на него заплаканные глаза.

— Вы же сказали, вас отстранили? — робко спросила она.

— Да, отстранили, — мстительно заулыбался Смолянинов. — Но тот человек, который отстранил, теперь мертв.

— Мертв? — Зинаида Ивановна побледнела. — Вы… — Она что-то хотела спросить, но вовремя осеклась.

Они вышли на волю. Михаил Анатольевич усадил ее в свою «шестерку», захлопнул дверцу, обошел машину спереди, и они поехали домой.

Войдя в квартиру, она опять заплакала. Все стояло на своих местах, все вещи вокруг словно ждали ее возвращения. Они соскучились, немножко покрылись пылью, но все были на месте, родные, удобные. И столик-трансформер, и коврики, и цветные подушечки на диванах, и глубокие мягкие кресла.

— Михаил Анатольевич, — защебетала Зинаида Ивановна, слегка успокоившись, — я сейчас приму душ, иначе не могу, мне надо смыть с себя эту гадость. — Она скорчила гримасу. — Вы, может, поставите чайник?

— Да-да, Зинаида Ивановна, идите. Я понимаю вас. Кофе будете? — крикнул он, когда она уже принимала душ.

— Что вы, то и я! — кричала она сквозь шум воды. И терлась, терлась с остервенением и становилась все розовей, все краше. То одним шампунем голову намылит, то другим, то бальзамом для волос намажется. Даже через щели ванной комнаты по квартире распространился аромат каких-то трав, розового масла и неизвестных Михаилу Анатольевичу запахов. Он чувствовал себя как в раю.

Стоя с туркой в руках и боясь упустить кофе, он потянул носом воздух. «Все-таки Женька — спартанка, — подумал он. — Быстро скупнулась, раз-два — обтерлась, вылезла — и готово. Она даже волосы не укладывает. Встряхнет ими, как овчарка, и скажет: сами высохнут!»

Михаил Анатольевич вздохнул.

— Кофе готов! — крикнул он.

— И я готова, — появилась из ванной розовенькая, сладко пахнущая, такая домашняя Зинаида Ивановна, завернутая в махровый халат. — Я сейчас. — И побежала в комнату. Там стала одеваться, поглядывая в сторону кухни.

— Может, мы здесь будем пить? — крикнула она, когда была готова.

— Давайте! — Михаил Анатольевич подхватил поднос с двумя чашками кофе и сахарницей и пошел в комнату.

Зинаида Ивановна была так необыкновенно хороша, что он остановился в дверях. Хозяйка виновато улыбнулась. На ней было широкое домашнее платье из сурового полотна, отчего шея и руки, выглядывающие из него, казались еще нежнее. Орхидея. Точно орхидея! Влажные волосы собраны на затылке в узел, из него свисают отдельные непокорные завитушечки, просвеченные солнцем, бьющим с балкона. Михаил Анатольевич опустил глаза на поднос, а поднос — на стол.

Зинаида Ивановна упорхнула на кухню, вернулась с вазочкой печенья и коробкой шоколадных конфет.

Сели пить кофе. Михаил Анатольевич все не знал, как начать допрос. Присутствие красивой молодой женщины не давало ему сосредоточиться. Тогда он стал думать о привычной, хорошо знакомой ему жене.

Женька никогда не побежала бы на кухню за печеньем и конфетами. Она бы сказала так: «Миш, а у нас там чего-нибудь есть? Ну, печенье или какая-нибудь другая белиберда… Поищи, а? Антонина Васильевна наверняка что-нибудь Сашке покупала». Он вздыхает и идет на кухню.

Поскольку Михаил Анатольевич о чем-то задумался, Зинаида Ивановна взяла инициативу в свои руки. Главное — разрядить атмосферу, чтоб не висела над столом такая гнетущая тишина.

— Михаил Анатольевич, попробуйте это печенье. Я его сама пекла. — И пододвинула вазочку с печеньем поближе к гостю. Как мужчина, он ей очень нравился. Он был импозантен, строен, грива седых волос, окаймляя моложавое лицо, будила в женщине древний трепет и чувство надежности одновременно. — В нем миндаль, корица, гвоздика. Вы любите пряности? — «Такой молодой, а уже поседел». — Сливочное масло растирается с желтками и сахаром. — «Сколько же ему, бедному, пришлось в жизни пережить. Сколько таких мокрухтиных он поймал». — А потом все запекается в легком духовом шкафу. — «Наверное, даже стреляли в него. Интересно, у него ранения есть? Если есть, то куда? Бедный!» — вздохнула она. — Этот рецепт я позаимствовала в практических основах кулинарного искусства еще четырнадцатого года. Хотите, я перепишу его вашей жене?

«Да, — думал Михаил Анатольевич, — Женьку заставишь! Скорее она тебя запечет в духовом шкафу. Да еще философское обоснование этому подыщет. Платон сказал то, Сократ это, а Кант вообще рекомендовал…»

— Это называется итальянское печенье. — Зинаида Ивановна, не дожидаясь согласия, взяла ручку и стала писать…

Михаил Анатольевич следил за ней с тоской.

— У вас есть чего-нибудь выпить? — вдруг спросил он.

Она тут же обрадованно встала, достала из бара бутылку коньяку и две рюмки. Налила ему и себе.

— Как хорошо, что вы вспомнили…

— Давайте выпьем за ваше возвращение. — Михаил поднял рюмку, посмотрел янтарную жидкость на свет, и две рюмки сошлись над столом, тихо звякнув.

Они выпили коньяк не маленькими глоточками, а залпом — уж очень хотелось расслабиться, — и Зинаида Ивановна тут же налила еще. Михаил Анатольевич улыбнулся:

— Верно! Давайте еще по одной!

Но после второй рюмки Зинаида Ивановна вдруг расплакалась:

— Я… мне… было так тяжело… Даже не тяжело, а обидно… Простите меня, милый Михаил Анатольевич, но я проклинала вас, думала, что это вы упрятали меня за решетку. Как он мог! Как он мог… он же знает, что это не я убила…

Михаил Анатольевич встал и пересел к ней на диван. Ему очень хотелось защитить и успокоить рыдающую женщину. Он и защитил ее, обнял, притянул ее лицо к себе, отнял от глаз ее ладони. Глаза ее были закрыты, из-под опущенных век катились слезы; прозрачные капельки, расползаясь по еле заметному пушку на щеках, стекали к уголкам губ. Он нагнулся и поцеловал ее. Она тут же ухватила его за шею и зарыдала с новой силой.

Продолжая целоваться, они склонились на диван. Руки Михаила Анатольевича гладили ее тело под тканью льняного платья. Груди у нее были большие, мягкие, не такие, как у Женьки, мелькнуло у него в голове, и Женька никогда не обнимала его так крепко ногами, никогда так крепко не прижимала его к себе… Это было последнее сравнение с женой, а дальше сравнивать ему было не с кем, потому что все его сознание заполнила Зинаида Ивановна, Зина, Зиночка-а… А-а-а!.. Это было как вздох томления по воздуху, по свободе, как будто до этого времени ты задыхался, дышал вполгруди и вдруг вздохнул полными легкими. Вздохнул и замер от счастья — в раю.

Зинаида Ивановна, лежа под ним, улыбалась сквозь слезы и ласково гладила его пониже поясницы: слава богу, он ранен не туда…

А потом, уже стоя под душем, Михаил Анатольевич мучился:

«Ну какая же я свинья! Нашел время для адюльтера! Да еще с кем — со свидетелем! Что сказать Женьке? Ведь она тут же почувствует».

— Михаил Анатольевич! Вы отбивные будете? — спросила из-за двери Зинаида Ивановна, хлопоча на кухне.

— Буду! — буркнул Михаил Анатольевич и выключил душ.

За столом они старались не смотреть друг другу в глаза. Михаил Анатольевич ел отбивные, кстати сказать, очень вкусные:

— С чем это мясо?

— Нравится? — просияла Зинаида Ивановна. — Это кумин, такое пряное растение из Индии. Я люблю ходить по рынкам и всегда покупаю разные специи. Они украшают жизнь.

Михаил Анатольевич обратил внимание на то, что на столе стояли какие-то диковинные деревянные груши, заткнутые пробочками из кожи.

— А это что?

— Ой! Это такие маленькие среднеазиатские тыковки. Вы были в Самарканде? Город такой пышный-пышный. Видели дворец Тимура? Вот перед самым дворцом продают эти тыковки. Когда они высыхают, в них насыпают специи. — Она стала поочередно поднимать тыковки и трясти. — В этой соль, здесь кумин, в этой карри, а сюда я насыпала красный перец, очень жгучий. Хотите попробовать?

Михаил Анатольевич все с удовольствием пробовал. Было очень интересно, очень любопытно жила эта женщина, в свое удовольствие, с тысячью разных мелочей, все собирала в свой дом, как пчелка, и о каждой мелочи с радостью рассказывала ему. Казалось, вся ее жизнь состояла из этих мелочей и все эти мелочи она спешит передать ему, поведать о всех своих привычках, о том, что она любит, чего не любит, как жарит котлеты и лук, а потом все смешивает. Чепуха? Болтовня? А Михаил Анатольевич отдыхал. Ему было с ней необыкновенно легко. Некоторые люди терпеть не могут канареек в клетках, а другие, наоборот, без канареек жить не могут, у них потребность слышать, как те в неволе поют.

Однако пора приниматься за дело. Михаил Анатольевич поел, Зинаида Ивановна, стоя спиной, мыла посуду, часто оборачиваясь и улыбаясь.

— Зина… Зинаида Ивановна…

Она обернулась:

— Лучше Зина.

— Нам пора уходить. К кому тебя еще можно отвезти? Кроме той подруги, у которой ты жила, у тебя есть кто-нибудь?

Через час они вышли из подъезда, и Михаил Анатольевич нес ее чемодан.

Теперь, когда Болотова мертва, Евгении нужно убить ее во всех отношениях, в том числе и в нравственном. В некотором смысле это самая страшная смерть.

Но она передумала посылать дискету в Генпрокуратуру. Те получат, просмотрят и дело замнут — честь мундира дороже. А вот если этот спектакль покажут по центральному телевидению, то будет скандал.

У себя в компьютере она отыскала домашний телефон корреспондента Бережного, репортаж которого об убийстве Болотовой видела по телевизору. Но как передать ему дискету? Отправить бандеролью через Матвея Ивановича? Но Матвей Иванович, сдавая бандероль, запомнится в момент. Одна борода чего стоит! Установить, с какой почты прислали, для Соколова — семечки. Опять с той же самой, Г-48, около метро «Спортивная». И старик приведет Соколова прямо к Евгении: вот, значит, у кого архив!

Вчера Соколов потерял двух боевых слонов. Он понимает, что не Евгения убрала его громил и не ее муж. Соколову нужно узнать — кто? Естественно, он сядет ей на хвост. Но и Ежик не снимал с нее наблюдения, в этом она тоже уверена.

Итак, рассуждала Евгения, что мы имеем? Дано: наружка Ежика знает, что за мной будут следить. Наружка Соколова не знает про наружку Ежика. Я знаю про ту и другую наружку. Что требуется доказать? Доказать ничего не требуется. Требуется отправить дискету.

— Таечка, если меня будут спрашивать, я на объекте. — Евгения взяла сумочку с дискетой и вышла во двор к машине.

— Ну, родненькая, — погладила она «Оку» по крыше, — не подведи.

«Ока» радостно бибикнула и выехала на Гоголевский бульвар. Евгения знала, что за ней должны были следовать сразу две машины. Но какие — разве в этом потоке разберешь? На набережной было тоже битком.

В толпе машин она медленно двигалась по Волгоградскому проспекту, далее по Люблинской улице, и вот наконец Евгения у знакомого шлагбаума перед въездом в Кузьминский парк. Совсем недавно она была здесь с господином Сморчковым, с двумя боевыми слонами, с шефом…

А сейчас за ней два «Москвича». Увидев их в заднее стекло, она удовлетворенно усмехнулась.

Так же, как и тогда, стоят мильтоны, перед будочкой пасется лошадь, шлагбаум закрыт. Два «Москвича» остановились поодаль, делают вид, что они не за ней. Один из них Соколова, а другой Ежика. Теперь они друг друга увидели. Теперь Соколов будет знать, кто убрал его боевых слонов.

Евгения показывает в окошко свой пропуск в рекреационную зону. Мильтон делает под козырек, и шлагбаум поднимается. Едва «Ока» проскальзывает под ним, как две машины тоже трогаются с места и устремляются под шлагбаум, но мильтон рвет его вниз:

— Пропуск!

Первый «Москвич» разворачивается и, ломая кусты, объезжает шлагбаум. Второй — за ним. Мильтон — к лошади. Другой мильтон выскакивает из бытовки, свистит им вслед и бросается к милицейской машине.

Впереди едет Евгения. Слева забор, справа забор. Потом лес. Слева сосны, справа сосны. Сзади один «Москвич», за ним второй «Москвич», потом скачет лошадь, за лошадью милицейская «пятерка» с сиреной. Гуляющие в испуге шарахаются. А Евгения делает вид, что ничего не видит. Ничего такого не происходит, она просто едет по служебным делам. Вот, например, пруд, на нем уточки-ассигнации плавают, лебеди в домике живут. Так она доезжает до выезда из парка — только с другой стороны. Здесь нет шлагбаума, здесь и мильтонов нет, здесь слева пруд и справа пруд, а посередине дорогу преграждают бетонные надолбы. Такие мощные пирамидки стоят, чуть ли не танковые заграждения.

Евгения бросает взгляд в зеркало заднего вида и мурлыкает себе под нос:

Там, где пехота не пройдет

И бронепоезд не промчится,

«Ока» на брюхе проползет

И ничего с ней не случится!

Действительно, притормозив, она осторожно вписывается в узкий проем танковых заграждений. Чуть задела колесом правую пирамидку, но та не в обиде, та даже и не чихнула. А вот два «Москвича», взвизгнув колодками, чуть не влетели капотами в бетонные надолбы. Водители выскочили из машин оценить препятствие, посмотрели друг на друга, а Евгения в стекло заднего вида — на них. Одного Евгения узнала.

Мелькнет в толпе знакомое лицо,

Веселые глаза,

А в них сверкает летняя гроза,

И Ежик бедный жмет на тормоза,

Спасая колесо, —

пела Евгения, делая левый поворот перед церковью Влахернской Божьей Матери. Впереди ее ждал Волгоградский проспект и оперативный простор.

В это время к надолбам подскакал и мильтон на лошади, на ходу соскочил, но поздно, те уже снова в машинах, уже развернулись и помчались вдоль берега пруда, в объезд, — в конце концов он где-нибудь да кончается, проклятый! За ними, воя сиреной, неслась милицейская «пятерка» и, трясясь в седле, поспешал всадник. Германа волновала только Евгения, а наружку Соколова Евгения уже не волновала: ее теперь волновал исключительно первый «Москвич», ее задачей было не упустить этого человека. Куда первый «Москвич», туда и второй, а куда оба «Москвича», туда и мильтоны.

Один пруд кончился, но начался второй, мать его дери! На прудах — масса отдыхающих, а тут три машины и всадник гонку устроили. Лошадь в пене, с морды капает, женщины визжат, велосипедисты бросаются врассыпную, а собаки, вырвав у хозяев поводки, выплюнув любимые палочки, устремляются сворой за лошадью, наскакивают сбоку, стараясь вцепиться мильтону в ногу. Тот поджимает ноги, и кажется, что он сидит уже на корточках на подпрыгивающем крупе лошади — нечто вроде циркового представления. Того и гляди, сейчас встанет в седле.

Лошади надоело шарахаться от обезумевших собак, она свернула в молодой ельник и понеслась сквозь ветки, которые нещадно хлещут всадника по лицу. Мильтон закрыл глаза, чтоб не выколоть их иглами, а потом зацепился за ветку и повис, — лошадь из-под него ускакала.

Осталось трое. Кончился второй пруд, за ним была дамба, а подъем на нее — крутой. Точнее сказать, вертикальный. Вы видели когда-нибудь аттракцион: гонки по вертикальной стене? Мильтон на «пятерке» точно не видел, в его деревне такого не было. А тут два «Москвича», взревев, полезли, как жуки, на склон, и мильтон за ними, но его «пятерка» долезла до середины, да и съехала вниз, да не на дорогу, а в топкое болотце, которым кончался пруд. Здесь и застряла, переполошив лягушек. Так и второй мильтон сошел с дистанции.

Остались «Москвичи». Выскочив на дамбу, Герман сориентировался быстро: впереди продолжение лесопарка, но к нему не дорога ведет, а полоса препятствий, слева Волгоградка виднеется — тоже не подходит, а вот справа — то, что надо. Поворот — и он несется по грунтовой дороге вдоль высоковольтной линии электропередачи. Второй «Москвич» за ним. Вдруг дорога сворачивает в лес. Герман еще раз бросает взгляд в зеркало — «Москвич» у него на хвосте — и сворачивает, резко тормозит и выходит из машины.

Второй «Москвич» тоже на скорости завернул в лесок и чуть не врезался в машину Германа. Взвизгнули тормоза. Герман пальцем поманил сидевшего за рулем мужчину, улыбаясь и глядя прямо ему в глаза. Тот не смог отвести взгляда, его подсознание полностью подпало под контроль человека с голубыми глазами, и мужчина в трансе вышел.

— Стой! — приказал Герман.

Мужчина встал, его рука с пистолетом замерла.

— Оружие спрячь!

Мужчина послушно засунул пистолет под мышку.

— Что ты видишь?

Мужчина видел только голубые глаза незнакомца.

— Незабудки, — промямлил он.

— Тебя кто послал?

— Соколов.

— Какого цвета незабудки?

— Голубые.

— Кто такой Соколов?

— Служба безопасности.

— Незабудки большие?

— Маленькие.

— С каким заданием послали?

— Следить.

— Зачем?

— Наши исчезли.

— Где незабудки растут?

— В лесу.

— Сядь в машину.

Мужчина стал пятиться задом, не отворачиваясь, а Герман не отпускал его глаз.

— Сейчас ты вернешься на Гоголевский бульвар. Ты полностью контролируешь свои действия, но из твоей памяти стерто: парк, милиционеры, погоня и я. Ты весь день караулил ее у офиса.

— Да.

— Если ты захочешь вспомнить, то вспомнишь только незабудки.

— Да.

— Езжай!

Мужчина включил движок, и «Москвич» задним ходом стал выбираться из леса.

Герман не рискнул оставить его одного в дневной толчее и ехал за ним на некотором расстоянии. Но тот вел машину уверенно и без приключений добрался до Гоголевского бульвара, поставив «Москвич» на то самое место, где и стоял, в ближайшем переулке. И тут же заснул.

А где же мы потеряли с вами Евгению? А вон она, движется в потоке машин к Калитниковскому кладбищу. Подъехала к воротам, припарковала машину и бегом к могиле Мокрухтиной Анны Ивановны. Открыла ключиком железный ящик с веником, сунула туда дискету в полиэтиленовом пакете, а ключик повесила на сук. Ключик маленький, серенький, незаметный среди листвы. Если не знаешь, что он здесь, не разглядишь. И опять бегом к машине.

Теперь на другое кладбище: Рогожское. На улице, не доезжая кладбища, она остановилась, квартал прошла пешком, у ворот стала оделять нищих. Те забеспокоились, завозились, окружили щедрую гражданку, а она им кладет в ладони монетки, а сама присматривается: кого выбрать? О! Вот мужичок подходящий: в меру мятый, не в меру испитый, глаза хитрые.

— Выпить хотите? — спросила она его.

— Выручай, сестренка, — с готовностью поднялся нищий.

— Тогда отойдем.

Отошли к телефону-автомату.

Евгения вынула из сумочки сторублевку и показала нищему:

— Я сейчас наберу номер, а вы скажете в трубку вот эти слова. — Она протянула ему листок с текстом. — Читать умеете?

— Обижаешь, сестренка, — приосанился нищий, — я кандидат наук.

Ну времечко! — Евгения покачала головой, зашла в телефонную будку, набрала номер домашнего телефона корреспондента Бережного. Телефон, естественно, был на автоответчике. После сигнала она передала трубку кандидату наук, и тот по бумажке прочел:

— Информация по делу Болотовой находится в ящике у могилы Мокрухтиной Анны Ивановны. Ключик висит рядом на ветке.

Евгения выдернула листочек из рук нищего, а ему отдала сторублевку и пошла прочь. Она не сомневалась, что кандидат наук за ней не побежит, побежит он на Рогожское кладбище искать могилу Мокрухтиной Анны Ивановны, которой там нет, и будет искать до тех пор, пока не посинеет. Потом с горя, что не нашел, напьется, и запой продолжится как минимум неделю. А после такой недели он уже ничего не будет помнить: ни Болотову, ни Мокрухтину, ни Евгению. Что и требовалось доказать.

…Когда мужчина в «Москвиче» проснулся, «Ока» Евгении стояла на прежнем месте во дворе старинного особняка. Он протер глаза, чертыхнулся, потом обрадовался, что ничего не произошло за то время, что вздремнул, а потом удивился: ему снились незабудки в лесу.

Евгения, как обычно, вернулась домой около девяти. Михаил был уже на кухне и самозабвенно готовил ужин. На плите пыхтело картофельное пюре, а муж в переднике за столом чистил селедку от косточек, как жена любит.

Евгения поцеловала его, а он испугался, чуть ли не отшатнулся. Она почувствовала: что-то случилось, и не вообще случилось, а между ними что-то пролегло. Евгения тоже испугалась: неужели вычислил меня? И внутренне собралась, внимательно присматриваясь к мужу. Нервничает, не поцеловал ее в ответ, руки у него, видишь ли, в селедке, даже пальцы растопырил, показал для убедительности, но не улыбнулся, а опустил виновато глаза.

Так! Свою вину чувствует, а не мою. Но не может же человек чувствовать вину оттого, что руки у него в селедке! Нет, здесь что-то другое. Здесь какая-то другая вина, дело не в жирных руках, не в селедке.

Евгения еще раз окинула взглядом стол: в стеклянной кастрюле молоко, а в нем селедочные головы. Понятно. Если селедка вымочена в молоке и без косточек — это за что-то прощения просит.

Евгения села.

— Ты не представляешь, как жене бывает приятно, когда за ней ухаживают. Она чувствует себя не просто женой, а желанной женщиной.

Михаил Анатольевич окончательно смутился. Он знал, что ее очень трудно провести, и вот началось! У него была даже мысль не возвращаться домой, а сбежать на дачу, но следователь прокуратуры ее мужественно отбросил: так он выдаст себя с головой. Вот сейчас самое главное — не паниковать, вычеркнуть из памяти Зинаиду Ивановну. Но Зинаида Ивановна упорно не хотела оттуда уходить, все предлагала ему разные специи.

Впрочем, Михаил Анатольевич не знал, что будет, если Евгения догадается. Как она себя поведет в такой ситуации — совершенно непредсказуемо. Не мог он вообразить ее топающей ногами, визжащей, бьющей посуду. С одинаковой вероятностью жена может рассмеяться и потрепать его, как Зинаида Ивановна, по затылку: «Бедненький!» А может собрать вещи в чемодан, как Зинаида Ивановна, и уйти к какой-нибудь подруге, как Зинаида Ивановна. Опять Зинаида Ивановна! Выкинь ты ее из головы! Михаил Анатольевич нахмурился, сдвинул брови и тяжко вздохнул. То, что Евгения может выгнать его, Михаил Анатольевич не допускал. Почему? Потому что это она несет за него ответственность, а не наоборот.

Евгения прекрасно видела смятение мужа. Какая муха его укусила?

— Ну, что говорят в прокуратуре? — спросила она между прочим, накалывая на вилку кусочек селедки, вымоченной в молоке. Что же все-таки случилось?

— А ничего не говорят. Только пьют. И не поймешь, то ли с горя, то ли с радости, что Гиены Борисовны больше нет.

— А дело Мокрухтина?

— Забирают в Генпрокуратуру, как я и предполагал. На мне остался Огарков.

— А как же Зинаида Ивановна?

Михаил Анатольевич стал усиленно жевать селедку, держа паузу.

«Размышляет, — подумала Евгения. — Как получше мне ответить».

— Неужели ты бросил ее на произвол судьбы?

— Нет, что ты! — сглотнул, чуть не поперхнувшись, Михаил. — Я был в СИЗО, вытащил ее оттуда и допросил…

Теперь это называется «допросил»!

Талейран как-то заметил, что слова нужны для того, чтобы скрывать свои мысли. И чем больше слов, тем большую тайну надо скрыть.

— Ты помнишь, ты мне говорила, что у Огаркова был врач? Врач действительно был! Это тот самый доктор МОМ, который отправил на тот свет старушку из квартиры напротив. Помнишь?

— Помню.

— Очень хорошо, что помнишь! — с энтузиазмом подхватил Михаил Анатольевич, вкладывая в эту фразу чуть ли не все свои эмоции. — Зинаида Ивановна описала мне его. Его зовут Виктор Семенович. На левой руке у него нет двух пальцев. Ездит на белом «Вольво». Представляешь, я нашел его! Да, Мокрухтина он знает.

Тут Михаил Анатольевич перешел на диалог в лицах.

— Ну и что такого? — говорит он мне. — Да, когда-то Мокрухтин был преступником, но свою вину он искупил, сейчас он бизнесмен, а сколько у нас бывших уголовников в Думе сидит? Если вас ко мне только это привело, то извините, мне работать нужно.

— А вы знаете двух старичков напротив Мокрухтина? — спросил я. — Там еще старушка жила, Марья Дмитриевна. Вы у них были, не так ли?

— Да, был. Что из этого следует?

— А то, что после вашего посещения старушка вскорости умерла.

— На то она и старушка, чтобы помирать. Ко мне какие претензии? — И с таким, понимаешь, апломбом!

— Это вы ей назначили поднимать гемоглобин яичницей с салом? При холецистите?

— Откуда вы эту глупость взяли? Неужели вы, здравомыслящий человек, поверили двум полоумным старикам? Да, я действительно ее осматривал и рекомендовал диету, исключающую яйца, сало, жирные сорта мяса, сметану, какао и прочее. А как это поняла она, я не знаю.

Михаил вздохнул:

— Представляешь? Он даже не считал нужным скрывать, он просто издевался надо мной! Я его спрашиваю: а Огаркова вы знали?

— Да, я к нему заходил. У него был грипп с высокой температурой, я принес ему антибиотик, а он мне говорит: чем таблетки глотать, лучше водочки выпить с солью и с перцем. Русское народное средство. Все как рукой снимет. Я сказал, что такие вещи ему просто противопоказаны, потому что у него язва, ему и антибиотик можно пить только после еды и ни в коем случае не на голодный желудок. А он при мне аспирин глотал — натощак. А потом весь скорчился от боли. Вот и все, что я могу сказать.

Михаил посмотрел на жену.

— Представляешь? И под конец так натурально вздыхает:

— Я тогда еще Мокрухтину говорил: Федя, на кой черт тебе эти старики и алкоголики? Отвечает: ну как же, жалко, соседи. А вот теперь вы хотите меня обвинить из-за доброты Мокрухтина. Любое доброе дело не остается безнаказанным.

Михаил Анатольевич вздохнул. Кажется, высказался. Но тут же вздохнул еще раз: на дне души оставалось еще что-то. Евгения ждала.

— Знаю, эта сволочь отправила на тот свет и Марью Дмитриевну, и Огаркова, а доказать ничего не могу. В рот ему он водку с перцем точно не вливал, следов насилия на Огаркове нет, антибиотик нормальный, соответствует этикетке, экспертиза подтвердила. Но! Если водочку хлобыстнуть с этим антибиотиком натощак, да еще при язве, да еще при гриппе, то летальный исход практически гарантирован. Он такой же антибиотик и старику Самсонову принес, только тот ни лекарства, ни водки не пьет, и сердце у него крепкое. Ой, какое подлое время, Женька! — И муж вопросительно посмотрел на жену, ожидая одобрения.

А жена посмотрела на мужа и сказала:

— Твой Виктор Семенович прав в одном: никакое доброе дело не остается безнаказанным.

— Шутишь? Я даже обвинение не могу ему предъявить!

Михаил Анатольевич в очередной раз вздохнул и задумался. Опять оставалось что-то невысказанное. Все время задумывается.

— Что тебя мучит? — послышался голос Евгении.

— Меня? — вздрогнул Михаил Анатольевич и нашелся: — Что эта сволочь уйдет от суда.

Евгения помолчала и вдруг спросила:

— Зинаида Ивановна очень плакала?

— При чем тут Зинаида Ивановна? — встрепенулся Михаил.

— Потому что у тебя очень доброе сердце.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Что ты поступил правильно, пожалев ее.

Это не жена, это святая инквизиция. От неожиданности Михаил Анатольевич уронил вилку. Нагнулся за ней, а когда распрямился, лицо его было пунцовым, как будто давление резко подскочило. Но Михаил Анатольевич гипертонией не страдал, в отличие от Болотовой, и степень его пунцовости говорила о степени жалости, проявленной к Зинаиде Ивановне. Это только у очень примитивных мужчин близость с женщиной выливается в унижение ее, как инстинктивная реакция на матриархат. А у нормальных людей — это радость и жалость. Недаром ведь в народе говорят: он ее жалеет, то есть любит. Все это вихрем пронеслось в голове Евгении.

Михаил Анатольевич со страхом ждал новых вопросов.

— Иди спать, Миша, — устало сказала жена.

— А ты? — испугался муж.

— А мне надо немножко поработать.

Михаил Анатольевич облегченно вздохнул. Самого трудного он избежал. Собирать чемоданы она не будет. А когда ляжет в постель, он сделает вид, что спит. А завтра уже будет легче.

Что делать с Евгенией Юрьевной Смоляниновой, Герман пока не решил. Эта леди не вписывалась ни в какие правила, она была приятным исключением из них. То, что приятным, — вне всякого сомнения. Ее действия Германа обескуражили, но не рассердили, и, ломая голову над тем, что делала Евгения Юрьевна те два часа, на которые она исчезла из его поля зрения, он незаметно для себя улыбнулся.

Герман собирался ночью пожаловать к Евгении Юрьевне домой и, скажем так, побеседовать. Он был уверен, что леди ничуть не испугается, а скажет что-то вроде «я знаю, у вас ко мне много вопросов накопилось» и поведает кое-что, но не все, конечно, поэтому ему придется немножко постращать ее, ну там маска черная, пистолет… Он уже предвкушал удовольствие от общения с Евгенией Юрьевной.

Но тут на экране монитора возникло худое и скуластое лицо инквизитора с глазами в переносицу, и Герман переключил свое внимание на него.

Система выдала: Соколов Михаил Михайлович, год рождения 1946, место рождения — город Новокузнецк. Подполковник. Специальность — связист. В/ч 2437, 1265, 2131. В отставке с 1991 года.

В данных подполковника Германа ничего особо не привлекло, кроме специальности. Если военный работает охранником — дело обычное, но если связист возглавляет службу безопасности крупного банка — это нонсенс. Здесь нужны совсем другие специалисты и другие связи.

— Вот с этого и начнем, — сказал вслух Герман и запросил у Системы места расположения военных частей, где служил Соколов.

Раздался сигнал пейджера.

«Вернулся муж», — прочитал Герман сообщение.

— Не везет! Только соберешься навестить даму — и на тебе, муж! И что ему на даче не сидится? — досадливо пробормотал Герман.

Система заработала: трудовой путь Соколова М.М. пролегал от Забайкалья через Уральский хребет до Коми-Пермяцкого автономного округа.

Как можно из города Кудымкара с населением меньше пятидесяти тысяч жителей попасть в Москву? О таком городе Герман даже не слышал, хотя карту России знал практически наизусть. И не только России. Хотел, когда вырастет, стать путешественником, Миклухо-Маклаем или там Пржевальским. В общем, и стал в некотором роде. Они с отцом играли в такую игру: отец загадывал по огромной карте какой-нибудь географический объект и засекал время:

— Баб-эль-Мандебский пролив. Минута пошла.

И, что самое интересное, уже служа на Тихоокеанском флоте матросом на ТАКРЕ «Минск» (тяжелый авианесущий крейсер), он проходил как раз этот Баб-эль-Мандебский пролив и на траверзе Эритреи бросал якорь. И чем занимались в свободное время там матросы? Опускали в прозрачные воды Красного моря швабру на веревке до самого дна, и мочалка запутывалась в кораллах. Ее дружно дергали и вытаскивали на палубу известковый куст, который хлюпал всеми своими порами. Так, во всяком случае, Герману казалось. Лужица высыхала под палящим солнцем на раскаленной палубе… и Герман возвращался к компьютеру.

Нет, конечно, попасть из Кудымкара в Москву можно, но вот вышел ты из поезда Пермь-Москва, и кому ты здесь нужен? А тут Соколова сразу берут на работу, и куда! Такое впечатление, что в банке его прямо заждались.

Герман запросил Систему перечислить московские адреса Соколова с 1991 года. Адреса два: первый на улице Достоевского, второй — Сиреневый бульвар в Измайлове.

— Очень интересно, — сказал компьютеру Герман. — Не успел подполковник приехать из прекрасного далека, как ему дают квартиру в престижном районе Москвы рядом с Театром Российской армии. Но еще интересней: почему он оттуда переезжает в Измайлово? Может, театр не любит или Достоевского?

Компьютер молчал.

— Впрочем, моя квартирка тоже не в центре, а все почему? Потому что в Бибиреве живет народу больше и там становишься незаметней. Какой странный связист, — мыслит он отнюдь не категориями связи. Опять молчишь? — глядя в компьютер, размышлял Герман. — Совсем как Евгения Юрьевна, слово скажет и думает: говорить дальше или нет?

Герман решил, что пора запросить справочку из Бюро технической инвентаризации на квартиру Соколова. Ответ был такой: живет скромненько, двухкомнатная квартирка маленькая, смежная, санузел совмещенный, кухонька в шесть с половиной метров.

«Ну прямо как у меня. А ведь мы не только квартирками похожи. Я военный пенсионер Сергей Александрович, и он военный пенсионер Михаил Михайлович. Оба живем не в центре и неприметно, хотя оба имеем возможность жить в более престижном районе. Ну вот что мне стоит купить какую-нибудь пяти- или семикомнатную квартиру внутри Бульварного кольца? Ничего не стоит. Но я же этого не делаю. Я скромный!»

— Свет мой, зеркальце, скажи, — вновь застучал Герман по клавишам компьютера, — да всю правду доложи, с кем у нас живет Михаил Михайлович, мужчина еще не старый, спортивного вида, с орлиным взором? Как? Один? Холост? Не может быть! Впрочем, почему не может быть? Я тоже один, и тоже спортивного вида, и тоже холост. Еще поднапряжем зеркальце, — и на экране компьютера появились слова «ближайшие родственники». — Отец с матерью умерли (утонули в Томи), братьев и сестер нет. Женат не был, детей, естественно, тоже нет.

— Дорогой Михаил Михайлович, — сказал Герман фотографии Соколова на экране компьютера, — такое бывает только в одном случае: если вы такой же Михаил Михайлович, как я Сергей Александрович. Ну что ж, коллега, надо познакомиться с вами поближе, проверить на принадлежность к некоторым специфическим службам. А, не принадлежит? Это еще ничего не значит. Евгения Юрьевна тоже не привлекалась, не состояла, не участвовала, а гляди-ка, обошла нас обоих. — Кстати, чем занимается сейчас Евгения Юрьевна? — Он набрал телефон агента, прослушивающего квартиру Смоляниновых. — Что происходит?

— Муж ушел спать, а объект работает на компьютере.

«Работает на компьютере? Очень интересно!»

Мы не будем описывать, как Герман подключился к компьютеру Евгении, а то еще и вы подключитесь куда-нибудь (должны же оставаться у спецслужб хоть какие-то тайны), но, когда Герман подключился, он был изумлен: Евгения Юрьевна пыталась проникнуть в банк данных ГИБДД. Однако ей это не удавалось — отказ в доступе.

«Не такой уж она умелый хакер. Ну что ж, поможем Евгении Юрьевне и на этот раз». — И Герман легко взломал защиту.

У себя дома Евгения подпрыгнула от радости: решила, что это она преодолела барьер. Открылся длинный список машин и их владельцев.

Герман вслед за Евгенией Юрьевной проходил по бесконечному ряду «Вольво», задерживаясь иногда на машинах белого цвета, и опять шел вперед. И вот остановка. «Вольво» белого цвета, владелец Виктор Семенович Авдеев, проживает по улице Марксистская, 34, кв. 12. Судя по тому, что после Виктора Семеновича Евгения вышла из банка данных, Герман заключил, что она нашла то, что искала.

— Ох уж эти дамы! — хмыкнул Герман. — Даже следов взлома не убрала. — И он подчистил за ней хвосты.

Компьютер Евгения Юрьевна выключила.

«Кто такой этот Виктор Семенович?» — заинтересовался Герман.

Система ответила быстро: главврач частного медицинского центра «Медичи», улица Пирогова, 12.

Зачем он ей понадобился? Посмотрим, чем занимается центр с таким интригующим названием?

Депиляция, омоложение, формирование, увеличение и уменьшение (сами понимаете чего). Если к этому прибавить «антитабак» комплексно, алкоголизм безвозвратно, то при чем здесь белый «Вольво»? Стоит ли ради этого ломать защиту банка данных ГИБДД? Евгения Юрьевна, насколько он ее успел узнать, на такие глупости не способна.

А если подойти к Виктору Семеновичу с другой стороны? Не всегда же господин Авдеев возглавлял медицинский центр «Медичи». Чем он занимался до этого?

Герман быстро набрал на компьютере интересующий его вопрос и кивнул:

— Вот теперь совсем другое дело!

Виктор Семенович Авдеев работал в отделе судебно-медицинской экспертизы потерпевших, обвиняемых и других лиц Управления здравоохранения города Москвы по адресу: 13-я Парковая улица, 8/25.

Кем?

Гинекологом!

Вот оно что! Значит, вина господина Авдеева настолько тяжкая, что возмездие наступит неотвратимо.

Глава четвертая

Малиныч, сидя в кресле, смотрел телевизор. Периодически охал, иногда стонал, хлопал себя по коленям и вскакивал.

— Надо бить! Бить! — орал он. — Ты видел? — обращался он к псу, развалившемуся в другом кресле и тоже неотрывно смотревшему телевизор. — Как-кой маз-зила!

Рекс одобрительно рявкал, то бишь соглашался. Пес был в этой квартире хозяином, а Малиныч — прислугой. Но в отсутствие Барсукова Малиныч позволял себе забывать об этом, манкировал своими обязанностями, удобно устроившись в хозяйском кресле, а Рекс себе этого позволить не мог, часто бегал по комнатам, нюхал, проверял, все ли на месте, выключен ли газ, заперта ли входная дверь, и опять возвращался к телевизору. Шел матч «Барселона» — «Спартак» одной четвертой финала Кубка чемпионов.

— Ты не можешь сидеть тихо, как нормальный пес? — возмутился Малиныч. — Ты мне мешаешь смотреть!

Рекс повернул голову к входной двери, оскалил клыки и зарычал. Слуга это понял по-своему.

— А потерпеть нельзя? Десять минут осталось! — показал ему Малиныч на часы. — А потом пойдем гулять.

Пес опять спрыгнул с кресла и побежал нюхать дверь. Он втягивал носом воздух, дующий из щели, и пытался представить: что же там все-таки делается? Встал на задние лапы — здоровая немецкая овчарка — и понюхал — как пахнет сверху? Как сверху, так и снизу воняло отвратительно: мужским потом, табаком и водочным перегаром. Причем запахов было так же много, как в трамвае, на котором он недавно ездил в ветеринарную лечебницу. Пес недовольно фыркнул: сам он пах гораздо нежнее, потому что купали его дважды в день после утренней и вечерней прогулки, и к тому же с шампунем; слуга добавлял в воду разные ароматизаторы, правда, и сам ими пользовался, сволочь. А те, которые в трамвае, не мылись, наверное, уже целый месяц.

Рекс вернулся досматривать футбольный матч. Слуга, развалясь в кресле, курил хозяйскую сигару. Пес недовольно покосился на него, но ничего не сказал.

В это время матч кончился, Малиныч встал и потянулся:

— Ну? Тащи свой поводок. Гулять, понял?

Дрожа, Рекс ждал, когда откроется стальная дверь и он ринется смотреть на людей в трамвае. Малиныч придерживал его за поводок, пока возился с ключами. И вот наконец щель разошлась, пахнуло вонью, пес высунул голову, и тут же раздался хлопок; Рекс вдохнул сладкий запах бездымного пороха и повалился на пороге, не дав Малинычу захлопнуть дверь.

Четверо или пятеро в масках ворвались в квартиру, швырнули Малиныча на пол, тот упал навзничь, прикрывая голову руками. Один из нападавших два-три раза пнул его и заорал:

— Где деньги?

Малиныч сообразил, что это не по его душу, это по душу Барсукова, и сразу заскулил:

— Я не хозяин, я здесь с собакой.

Последовал пинок.

— Я не знаю, где он!

Второй пинок.

— Он где-то снимает квартиру!

Третий пинок.

— У него офис на Гоголевском бульваре.

Еще пинок.

— Не понял? — попытался взглянуть на мучителя Малиныч.

— Телефон! — зарычала маска.

— Прямой?

Маска поставила тяжелый ботинок на шею Малиныча и надавила. Все! Сейчас треснут позвонки! Изо рта Малиныча посыпались цифры и застучали по полу, как горох:

— Девять два пять ноль ноль девять ноль девять один девять два девять три девять четыре девять пять мобильный семь ноль семь два три один пять факс девять два пять два пять два пять. Все.

Маска сняла с шеи ботинок, зато поставила на затылок что-то холодное.

— Кислота, — сказала маска. — Шелохнешься — пеняй на себя.

Малиныч лежал в центре гостиной, боясь вдохнуть полной грудью. Он дышал теперь, как йоги: медленный вдох — пятнадцать секунд, медленный выдох — пятнадцать секунд. Итого за минуту два вдоха, два выдоха. Как утверждают йоги, это необыкновенно просветляет ум. Малиныч слышал, как в квартире творят бедлам: рушатся вещи, разбрасываются книги, отодвигаются шкафы. Ясно, что ищут сейф. Если найдут, ему конец. Но его не найдут, потому что его нет: Малиныч сам проверял, лично. А чего зря сидеть одному в квартире дальнего родственника? А вдруг чего-нибудь найдешь? Тогда можно и слинять — ищи ветра в поле. Вот такие мысли носились в голове Малиныча под влиянием дыхания по системе йогов.

Вдруг наступило затишье. Закрыли входную дверь. Малиныч полежал-полежал, подышал-подышал, и голова его просветлела настолько, что он сообразил: какая кислота? Откуда у Барсукова в квартире кислота? У него даже уксуса нет. А если с собой принесли? Ну да, в одном кармане пистолет, а в другом — серная кислота? Бред! Малиныч осторожно завел руку за спину и нащупал на затылке стакан. Теперь нужно его снять так, чтоб ничего не вылилось. Но стакан опрокинулся, Малиныч зажмурился — и ничего не произошло. Вода.

Он поднялся, отряхнул с себя пыль и огляделся.

«Разгром» Фадеева.

Учитель труда из Грозного читал еще «Молодую гвардию», «Последний из Удэге» и «Алитет уходит в горы», правда, это уже другого автора.

Мертвый пес лежал в прихожей.

«Гулять с ним больше не надо. А вообще, стоит ли жить после этого у Барсукова? Нет, вопрос поставлен неправильно. Стоит ли после этого у Барсукова работать? Ведь пристрелят, как Рекса! Тогда что, так просто взять и уйти, по-английски?»

Малиныч озирался: «Что можно отсюда прихватить по-русски? Ну, два телевизора, это — две подмышки. Видеомагнитофон? Если его упаковать, можно взять в зубы. А позолоченные ложки неужели оставить? Нет уж! Надо найти рюкзак! Откуда у Барсукова рюкзак? Он что, Алитет? Что делать, Малиныч, что делать? Евгения говорила, что у меня смелое и нестандартное мышление».

И Малиныча осенило!

Малиныч посмотрел в окно, за окном была ночь, но на востоке уже брезжил рассвет. Он размазал кровь пса по всей квартире, волоча его за хвост из комнаты в комнату, подобно тому как художник широкими мазками набрасывает картину, а потом зашвырнул пса на хозяйскую кровать. Такое впечатление, что пострадал не только Рекс, но и Малиныч, которого пытали, потом убили, а труп куда-то зачем-то увезли. Волосы встают дыбом от такой картины!

Он достал из хозяйского шкафа белоснежную сорочку — немного великовата, но если лишнее убрать за спину и сверху надеть пиджак, то никто ничего не заметит. Галстук, слава богу, безразмерный. Зато свой костюм надо почистить и выгладить.

И до рассвета Малиныч мылся, терся, брился, чистился, гладился, и, когда наконец все пошли на работу, он тоже пошел. Осторожно переступил через лужу крови в прихожей, чтобы не запачкаться, прикрыл дверь, но не захлопнул ее и спустился вниз. Из нагрудного кармана пиджака торчала антенна детского игрушечного телефона — только кто же знает, что он игрушечный? По антенне-то не определишь, все думают, что мобильный.

С папочкой в руках Малиныч стоял на углу и ловил машину, но не такси, а частника. «Москвичи» и «жигуленки» Малиныч пропускал, махал им — проезжай! — а вот на черной «Волге» он остановился. Солидно, подойдет.

К Банку развития столицы он подъехал с бьющимся сердцем ровно в девять часов утра, к моменту его открытия. В девять часов пять минут Малиныч был уже у менеджера по работе с юридическими лицами.

Барсуков большинство своих сделок проводил через подставные фирмы, в частности, и последнюю сделку с канамицином. Малиныч знал это доподлинно, сам подписывался на документах. А раз сам подписывался, это значит, что деньги упали на счет той фирмы, которая значилась на его имя. Он был главным бухгалтером фирмы, генеральным директором фирмы и единственным ее сотрудником. Что здесь подозрительного, если он решил эти деньги перевести на другой счет? Подозрительного ничего. И Малиныч благополучно провел операцию. Вернее, ее провел менеджер банка, а он только подпись поставил.

Денежки Барсукова перешли на личные счета Малиныча, а Малиныч исчез бесследно, растворившись в теплой летней дымке.

Барсуков иногда заезжал на машине за Малинычем, а заодно проверить квартиру, потрепать по холке пса и расспросить, кто звонил и чего хотел.

Хозяин поднялся на третий этаж, позвонил — никто не открывает. Вынул ключи — может, Малиныч с собакой гуляет? — и стал открывать. Дверь сама пошла на него. Похолодев от страха, он заглянул в коридор. От вида и запаха крови его затошнило. Но Барсуков был смел, если дело касалось его имущества. Поэтому, вынув из кармана газовый пистолет, он перешагнул порог и мелкими шажками, держа обеими руками пистолет, заглянул в одну комнату — пусто, в другую — Рекс мертвый лежит на кровати, а в гостиной на столе записка: «Где деньги?»

Малиныч написал ее собственноручно, только не правой рукой, а левой. На то он и прошел школу в Грозном — поживешь там, не такому научишься. Но про левую руку он никому не рассказывал, это был его резерв.

Барсуков что подумал? Что Малиныча убили, как Рекса, но труп вывезли. Кто это был? Барсуков ответил для себя однозначно: люди Мокрухтина. После смерти пахана идет дележка наследства, и тот, кто забрал деньги у Евгении, не поделился с остальными.

Если бы у Барсукова были на голове волосы, они бы встали дыбом, но лысина дыбом не встает — лысина вспотела и заблестела.

Барсуков опрометью вылетел из квартиры, защелкнул замок и помчался за помощью.

В кабинете Евгении сидел Виктор Петрович Кошкин, и шла неторопливая светская беседа о Достоевском. Кошкин был в очень дорогом костюме, возможно, даже не купленном в магазине, а сшитом на заказ, при галстуке в тон, строгом, но элегантном (не пальма с обезьяной, как у Мокрухтина), и говорит Виктор Петрович свободно, слова льются сами собой, одно из другого вытекает, складываются в мысли, и мысли-то, в общем, правильные. А Евгения не могла отделаться от видения другого Кошкина — в квартире Зинаиды Ивановны: в трусах и с портфелем под мышкой. В общем, она видела Кошкина из Минфина, как охарактеризовал своего лучшего друга господин Сморчков.

Все дело в том, что Евгения не собиралась приглашать Кошкина. Да, она не принадлежала к спецслужбам, о Системе не слышала, но у Евгении была своя система.

Ее система — всего-навсего один человек, всегда улыбающийся и симпатизировавший ей мужчина. Познакомилась она с ним на нефтяных сделках. Сделка у них не вышла, потому что Барсуков не смог его обмануть. А вот с Евгенией они с тех пор поддерживали отношения. И если Евгении было что-то непонятно в нефтяном бизнесе, она звонила ему. Он приходил к ней; тихо, незаметно просачивался в кабинет и начинал всегда с одной и той же фразы:

— Ах, Евгения Юрьевна, Евгения Юрьевна! — и замолкал. Дальше, судя по интонации, должна была следовать реплика: «И почему вы замужем, а я женат?!» — но он ее опускал. И лишь однажды не выдержал и предложил: — И что вы здесь делаете? Переходите ко мне…

Евгения лишь неопределенно улыбнулась и ничего не ответила.

— Я не обиделся, — помолчав, сказал гость, — но если вам что-нибудь понадобится, всегда к вашим услугам.

Вот такой у них был роман.

Схемы нефтепроводов в компьютере, вся таможня (кто, куда, что и сколько вывез, почем продал и почем купил) — все предоставлял он. И не только по нефти. Когда к ней запросился Кошкин из Минфина, Евгения тут же обратилась к своему поклоннику.

Открылась дверь ее кабинета, и появилось улыбающееся лицо человека, который знал больше, чем вся Советская энциклопедия, что и позволяло ее знакомому пребывать всегда в хорошем настроении. Как говорил Монтень? Самым лучшим доказательством мудрости является непрерывно хорошее расположение духа. Но с другой стороны, знание увеличивает скорбь. Что выбрать? Ее гость выбрал Большое Знание.

— Ах, Евгения Юрьевна… Как я рад вас приветствовать!

Без всякого приглашения он сел в кресло и сразу же перешел к делу:

— Вас интересует, кто такой Виктор Петрович Кошкин? — взглянул сквозь очки на Евгению гость. — Виктор Петрович Кошкин обыкновенный бухгалтер, долгое время работал директором картины на «Мосфильме». А вот его бывшая жена — личность приметная, Райская — помните такую?

— Актриса? — уточнила Евгения.

— Да-да, актриса. С нее-то и начался взлет. Виктора Петровича кое-кто кое-куда пригласил и кое-что предложил. — Гость весело блеснул дымчатыми стеклами очков на Евгению: поняла ли она, о чем идет речь? Евгения глаза прикрыла и чуть заметно кивнула. Поняла: кое-кто кое-куда всуе не упоминается. А гость продолжал: — И вроде как у самого Кошкина возникла гениальная идея: организовать акционерное общество «Очарование». Естественно, во главе общества с таким названием должна была маячить отнюдь не физиономия какого-то занюханного Виктора Петровича, а его красавицы жены. Сам он оставался в незаметной роли главного бухгалтера АО.

Сияя ослепительной улыбкой, красавица Райская обещала выстроившимся в очередь драматургам, режиссерам, писателям и артистам огромные дивиденды и райские кущи. Ее муж принимал у них денежки, а те с радостью их отдавали, переговариваясь между собой, что теперь, слава богу, можно будет и фильмы не снимать, и спектакли не ставить, а жить на проценты от капитала, как порядочные рантье.

Райскую все знали, все ей доверяли — естественно, до определенного момента, пока не закрылись двери акционерного общества. Тут очарование кончилось, и все почувствовали себя обманутыми и ринулись вызволять денежки. Толпы московских интеллигентов осаждали особнячок, в котором красавица Райская лежала в джакузи с перерезанными венами. Вокруг бегал муж, театрально заламывал руки, закатывал глаза, причитал, плакал и прилюдно голосил, зачем она его оставила. Но вены себе не резал.

«Точнее, не резали ему», — подумала Евгения.

— Более того, через некоторое время Виктор Петрович был приглашен на работу в Минфин. Он снова женился, только теперь не на красавице, а на незаметной серой мышке, обзавелся детьми… — Гость замолчал, предлагая Евгении Юрьевне додумать все остальное самой.

«И над его головой появился нимб, как от денег под ультрафиолетом, — продолжила про себя Евгения, — но Кошкина по-прежнему тянет к красивым мышкам. Работа на Мосфильме сказывается. Поэтому он иногда и позволяет себе побаловаться с Зинаидой Ивановной».

— Вот, собственно, и все. — Улыбающийся поклонник встал. — Я вам помог?

Евгения тоже встала:

— Спасибо, и даже очень.

И он исчез так же тихо и незаметно, как и появился, в качестве гонорара поцеловав на прощанье ей руку.

Вы, наверное, себе представили круглого, толстенького, лысенького очкарика за пятьдесят — и ошиблись. Ему было около сорока, не больше, был он худ, строен, с седыми волосами (она отметила это странное совпадение), очень порывист и вместе с тем сдержан. Когда только начинался их роман, Евгения рискнула задать ему всего один вопрос, касающийся его самого:

— Откуда вы все это знаете?

Он ответил честно, потому что его взволновал ее интерес к его особе:

— Когда-то я работал в ГРУ…

Больше Евгения лично о нем ничего никогда не спрашивала.

После ухода гостя Евгения, посидев некоторое время в кресле, пришла к выводу, что Виктор Петрович Кошкин не тот человек, которого можно просто кинуть и не оказаться в джакузи с перерезанными венами.

Поэтому Кошкину она не звонила, Кошкин сам позвонил ей и настоял на встрече. Что оставалось Евгении? Не будешь же говорить, что ставить памятник Достоевскому передумали?

— Но почему именно в Люблинском парке? — недоумевал Кошкин. — Не лучше ли где-нибудь в центре, хотя бы на той же Тверской? С одной стороны — поэт, с другой — писатель. За разрешением дело не встанет, хлопоты я беру на себя.

— Мысль интересная, если учесть, что Достоевский принимал самое активное участие в открытии памятника Пушкину. Но все дело в том, что именно в Люблино Федор Михайлович писал знаменитый роман «Преступление и наказание».

— Когда я работал на «Мосфильме», — закатил глаза Кошкин, — мы снимали ленту «Месяц из жизни Достоевского». Это история любви писателя к Сниткиной. — Он усмехнулся. — Чудак женился знаете на ком? На своей стенографистке, которой диктовал роман «Игрок». Впрочем, чего я спрашиваю? Конечно, знаете. Любовь, как видите, зла. — И он засмеялся.

Евгения опустила глаза, почувствовав раздражение. «Интересно, а что он думает про свою красавицу Райскую, которую спокойно сдал, когда настало время? Не мог же он не знать, чем такое «Очарование» кончится? Вероятно, знал, что кончится плохо, но не для него. Любовь зла… Нет, кинуть его сам бог велел. Даже если маячит джакузи. — Евгения улыбнулась и подняла глаза.

— Действительно странно, — полились из нее отравленные слова, — казалось, такой человек, дворянин, гений, а женится на какой-то Сниткиной. Это почти прислуга, не так ли? И современники не понимают, и потомки смеются, а Федору Михайловичу хоть бы хны.

— Да-да, — подхватил Виктор Петрович, — что значит человек не от мира сего! Вот нормальный человек от помощи откажется?

— Нет. Нормальный не откажется, — охотно согласилась Евгения, имея в виду деньги Кошкина на памятник писателю.

— А этот чудак отказался! — обрадовался поддержке господин Кошкин, хотя где-то внутренне он от Евгении ежился. Будто знал, что она говорит не совсем то, что думает, но у нее такие безмятежные глаза… — Ну попал ты в долговую яму, — развивал свою мысль Кошкин. — Но у тебя же есть друзья! И эти друзья предлагают: давай мы скинемся, и каждый напишет по главе. А ты подправь, где надо, отредактируй, и роман готов! Чудак не согласился, представляете? — И Кошкин самодовольно откинулся на спинку кресла, в котором так хорошо сиделось.

— Воистину, каждый сам выбирает свою судьбу, — сказала Евгения.

— Как это понимать? — насторожился Кошкин. И как только он это спросил, джакузи исчезла, он оказался перед Евгенией один на один, беззащитный, почти в трусах, и она поспешила этим воспользоваться.

— Как понимает Ле-цзы. Начинаю с воспитания привычек и взращиваю характер, а в конечном счете получаю судьбу.

Кошкин не понял, что Евгения имела в виду его, а не Достоевского, но на всякий случай четыре раза кивнул:

— Ну да. Конечно. Ле-цзы. Так оно и есть.

Кошкин был в полной уверенности, что, как богатый и обаятельный мужчина, он ей нравится, отсюда и Ле-цзы. А Евгения поняла совсем другое. Если человек не один и не понимает, о чем идет речь, то никогда не спрашивает. Просто в кармане у него включен диктофон, и тот, кто за Кошкиным стоит, смысл слов расшифрует. Значит, Виктор Петрович один и денежки принес свои, а не государственные.

В это время в предбаннике раздался звонок.

— Вы к кому? — зычно крикнула Таечка.

Из-за металлической двери зарычал Барсуков:

— Евгения Юрьевна у себя?

Таечка мигом открыла дверь в офис, и в холл вошли Барсуков и незнакомый ей мужчина с худым и острым, как топор, лицом. При его появлении молодой человек по прозвищу Джомолунгма встал, узнав шефа. Соколов смерил его взглядом, задрав голову под потолок, и махнул рукой — садись.

Барсуков все сообразил: раз молодой человек здесь — значит, деньги принес, а если деньги принес — значит, дело серьезное.

— Кто у нее? — кивнул он на дверь Евгении.

— Господин Кошкин из Минфина, — сказала Таечка. — Сказать, что вы пришли?

— Не надо. Сделай нам лучше кофе. — И, обращаясь к Соколову: — Михаил Михайлович, пройдемте в мой кабинет. Придется немного подождать. — И Таечке: — Он давно у нее?

— Минут сорок.

Значит, пьеса кончается. Скоро будет финал, и неплохо было бы его послушать. Вместе с гостем Барсуков прошел в кабинет и плотно закрыл за собою дверь.

Барсуков был настолько занят своей бедой, что не придал значения тому, что слишком уж часто молодой человек баскетбольного роста сидит у секретарши. Раньше приносил деньги и уходил, а теперь пьет кофе и покупает Таечке ее любимые миндальные пирожные.

Женщина — существо удивительное. Природа ее двойственна, как у электрона: с одной стороны — это частица, а с другой стороны — волна. Вот Таечка, она ведь ничего не знает ни о смерти Мокрухтина, ни о ста тысячах долларов, отданных якобы его людям, ни о том, что Барсуков не живет у себя дома (Таечка с шефом общалась исключительно в массажном кабинете подвала особняка на Гоголевском бульваре, и свидетелями свиданий были только пираньи в аквариуме), ни о том, что случилось с Рексом, ни о Малиныче, но второе «я», жившее где-то внутри ее, все знало и все чувствовало. Таечка как бы просачивалась сквозь все преграды, для нее не существовало барьеров и тайн. Шестое чувство, имевшее явно волновую природу, подсказывало Таечке, что надо делать. А подсказывало оно вот что: с Барсуковым надо кончать, потому что Барсукову скоро будет крышка. Но ведь женщина не уходит в никуда. Она просто переходит из одного качества в другое, как электрон. А электрон, как говорил классик, так же неисчерпаем, как и атом, природа бесконечна.

И вот теперь перед ней возвышалась снежная вершина Джомолунгмы, которую хрупкой девушке предстояло покорить без всякого альпинистского снаряжения.

Барсуков вошел в кабинет, включил селектор, и Соколов услышал женский голос:

— Виктор Петрович, я с вами согласна: с точки зрения здравого смысла Достоевский — человек странный. Конечно, странный — он гений. Это реальность другого, высшего порядка, и здравый человеческий смысл здесь ни при чем. Со стороны друзей это был искренний акт: предложить написать роман скопом. Но Достоевский увидел в этом искушение. Федора Михайловича искушали друзья, и, заметьте, из лучших побуждений. Как Христа в пустыне. Если ты сын Божий, преврати эти камни в хлеба, и миллионы страждущих пойдут за тобой, и возлюбят тебя, и уверуют… но не в тебя, а в падшего ангела, который стоит за тобой. Понимаете? Вот почему он отказался. Он каждый день падал в обморок, но на следующий день опять писал. Двадцать шесть дней. Это как восхождение на Голгофу. Но не было бы этой Голгофы, не было бы и «Братьев Карамазовых», потому что не было бы Великого инквизитора (в образе любящих друзей), которого Христос поцеловал, уходя.

Кошкин завозился, поглядывая на кейс, прикованный наручниками к батарее центрального отопления.

— Вы меня убедили, — сказал он, — Достоевский — это гений. — Виктор Петрович положил на колени свой дипломат и открыл его.

Евгения распечатывала договор на пожертвование.

«Как слаб человек! — жужжал принтер. — Покажи нашей интеллигенции красивую мордашку Райской, посули превращение камней в хлеба без всяких усилий, — и вот тебе миллионы и миллионы сходят с ума, как будто опились сумасшедшей воды. И даже свой собственный опыт ничему не учит. Замени красивую мордашку Райской рассуждениями о Достоевском и Христе — и результат тот же! Тебе выкладывают денежки — безвозмездно и безвозвратно. И пусть пройдет еще пятнадцать веков, Великий инквизитор сможет сказать все ту же фразу: «Зачем ты пришел?»

Кошкин ушел.

И тут же из селектора раздался голос Барсукова:

— Евгения Юрьевна, зайдите, пожалуйста, ко мне.

Евгения открыла дверь — в кабинете Барсукова сидел Великий инквизитор.

Она внутренне похолодела.

Соколов с интересом рассматривал молодую женщину. Его поразило уже то, что деньги людям Мокрухтина передавала она. Она рисовалась ему этаким маленьким капралом в юбке с мужеподобными ухватками — коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. Он никогда не расспрашивал Ивана о Смоляниновой и теперь жалел, считая это своим проколом. Потому что то, что он сейчас слышал по селектору, не имело ничего общего с нарисованным его воображением образом, а резкое мышление совершенно контрастировало с хрупкой конституцией, лицом мадонны и безмятежным взглядом зеленых глаз. Женщина была привлекательна — она выделялась из общего ряда даже внешностью, а мышлением — тем более.

— Женя, Рекса убили. — У Барсукова дрогнул голос. — Малиныч исчез. Может, тоже убили. — И он протянул ей записку, оставленную Малинычем на столе.

«Где деньги?» — прочитала Евгения и сообразила, почему здесь Соколов; и она уже знала, что сделает.

— Евгения Юрьевна, — сказал Соколов, — расскажите подробно, как было дело.

— Я взяла кейс с деньгами и села на ту скамейку, куда он должен был подойти. Он подошел не сразу, я ждала минут двадцать. Он сел, вынул из кармана договор и передал его мне. Я передала ему дипломат. Он его приоткрыл и тут же захлопнул. Все.

— Как он выглядел?

— Среднего роста, лет пятьдесят, седой, желчный субъект, обычный костюм, галстук. Я старалась не смотреть ему в лицо.

— Боялись?

— Боялась. Я смотрела на его руки. На левой нет двух пальцев: мизинца и безымянного.

— Какие еще приметы?

Евгения могла рассказать многое: и про группу крови, и про резус-фактор, и кем работал, и про белую «Вольво», — но не могла. И она сосредоточенно думала: как помочь Соколову безошибочно выйти на господина Авдеева? И придумала:

— Мне тогда показалось, что он врач.

Соколов насторожился. Это было уже сверх!

— На чем основывается ваше предположение?

— Вы не замечали, как от некоторых людей в метро пахнет их профессией? Стоит человек, а от него пахнет карболкой. Это врач. Вот так же пахло и от него: врачом. И руки у него аккуратные, чистые, ухоженные, ногти обстрижены до предела. Так бывает — особенно у хирургов.

— А вы наблюдательны.

Евгения испугалась, но лишь на секунду: не перестаралась ли она? Но тут же нашлась:

— Со страху и не такое бывает.

— Еще что можете сказать?

— Он ждал, когда я уйду. Я встала и краем глаза видела, как он опустил руку в левый карман пиджака. Вот здесь я действительно очень испугалась, подумала, что там оружие и он выстрелит мне в спину. Но, уже отходя, я слышала, что в кармане что-то звякнуло — может, ключи от машины? — Евгения беспомощно взглянула на Соколова. — Но это только мое предположение.

— Покажите договоры, — попросил Соколов. И когда Евгения их принесла, он стал внимательно рассматривать бумаги. Один экземпляр был как новенький, чувствовалось — лежал в папке, а вот второй, сложенный несколько раз, был на сгибах потерт и чуть помят.

— Этот ваш?

Ну, совсем простая задачка для Евгении.

— Нет — этот. — Она показала на аккуратный экземпляр.

Соколов посмотрел на Барсукова, Барсуков кивнул, и сомнений у Великого инквизитора больше не осталось: архив у беспалого врача.

— Спасибо, Евгения Юрьевна. Вы можете идти.

Выходя, Евгения обернулась.

— Сергей Павлович, уже двенадцать, — взглянула она на часы, — я, с вашего разрешения, пройдусь по магазинам, а то дома есть нечего, а потом к бухгалтеру поеду. — Она неторопливо вышла, закрыла за собой дверь, подумав при этом, что навсегда, что никогда уже не увидит Таечку, которая подняла на нее счастливые глаза (Джомолунгмы рядом не было, он на кухне заваривал чай для Таечки, потому что время Барсукова, впрочем, как и ее, кончилось), и спросила шепотом:

— Как твои дела?

Так же шепотом Таечка ответила:

— Он мне сделал предложение.

— И очень вовремя, — кивнула одобрительно Евгения. — Главное — не задерживайся здесь. — И стала спускаться по лестнице вниз.

У георгиевского кавалера остановилась:

— Матвей Иванович!

Старик поднялся со стула.

— Спасибо вам большое за все. — Она поцеловала его на прощанье. — Сохраните нашу маленькую тайну.

Матвей Иванович по-военному отдал честь. Евгения не сомневалась: кто-кто, а уж он останется кавалером до конца.

«В наше время таких мужчин не бывает», — стучали каблучки Евгении, и в такт им в ее руке раскачивался дипломат Кошкина.

За Евгенией шла наружка Соколова, а уже за ними — наружка Германа. Евгения, конечно, помнила про сопровождающих, про то, что их двое, а нужен ей был один — Ежик. Как связаться с человеком, если вы о нем почти ничего не знаете — ни как зовут, ни где живет, ни телефона, — да так, чтобы второй соглядатай не догадался?

Евгения остановилась у витрины охотничьего магазина. Человек Соколова стал покупать мороженое, а человек Германа заволновался, когда взгляд Евгении уперся в ружье, висящее в витрине.

— Остановилась у витрины охотничьего магазина и выбирает оружие, — по мобильному телефону доложил Герману мужчина с руками-граблями.

— На Арбате?

— Так точно. Отошла к молочному. Рассматривает сыры. Подходит к букинистическому.

— Она одна?

— За ней наблюдение.

— Прикрой, если понадобится. Я выезжаю.

Вслед за Евгенией в букинистический магазин зашел человек Соколова, и агент Германа растерялся: а если он ее сейчас там прикончит? И поэтому мужчина с руками-граблями тоже проник в магазинчик, сунув правую ладонь в карман.

Евгения стояла у кассы и выбивала чек на немыслимую сумму. Продавщицы застыли на своих рабочих местах по стойке «смирно», и лишь одна трясущимися от волнения руками пробовала завернуть том в бумагу.

— Благодарю вас, не надо, — остановила ее Евгения, взяла книгу, повернулась к выходу и, встретившись глазами с мужчиной, которого видела ночью на даче с Ежиком, просияла, но человек Соколова, стоящий у другого прилавка к ней спиной, сияния этого не заметил.

Евгения, проходя мимо, гордо показала ему обложку, и мужчина обомлел: «Kant. Kritik der reinen Vernunft. 1781».

«Ну надо же!» — И как только он оказался на улице, тут же связался с Германом:

— Она купила Канта. «Критика чистого разума». Прижизненное издание.

— Я знаю, держи меня в курсе, куда она идет.

Евгения пересекла улицу и, оглядевшись по сторонам, побрела по аллее Гоголевского бульвара. Ее высокие каблуки утопали в острых обломках битого кирпича, которым была усыпана аллея, и женщине было досадно, что она портит обувь.

«А впрочем, какая чепуха лезет в голову! Нужны ей будут эти каблуки уже через несколько дней? Странно устроен человек: даже перед лицом вечности он остается мелочным. Мать умирала от рака и просила дочь, чтобы в гробу она лежала с накрашенными губами».

Об этом думала Евгения, неспешно бредя по красной аллее.

«Красная аллея. Кровавый след». — Она про себя усмехнулась.

Увидев свободную скамейку, села, положила ногу на ногу, сняла темные очки и сощурилась на яркое солнце, висящее в листьях старой липы.

Евгения пришла на то самое место на Гоголевском бульваре, где встретила Германа в первый раз. Открыла том. Птички щебетали над ней, под ногами крутились голуби, но она не читала Канта, а сосредоточенно думала, глядя на первую страницу: поймет ли Ежик, что она зовет его? Должен понять! Ведь нашел он у нее в квартире дискету с Болотовой — догадался! И сейчас догадается. Он же сообразительный. Ей надоело смотреть в книгу, она откинулась на спинку скамейки и стала искать глазами наружку Соколова.

За ней можно наблюдать отовсюду. Евгения сидела спиной к «Пентагону» — и оттуда можно вести наблюдение, из бокового переулочка. А возможно — прямо из домов напротив. Зашел в подъезд — и смотри в окно сколько душе угодно. От метро, пожалуй, далековато будет, а вот из-за памятника Гоголю очень даже удобно.

Из-за памятника, решила Евгения. Да и сам памятник словно поставлен здесь надзирать. Стоит, высматривает что-то. И вообще, он не столько на Гоголя похож, сколько на Отца народов. Когда его поставили? То ли в пятьдесят втором, то ли в пятьдесят третьем году? Все правильно: генералиссимус Гоголь. И пусть он не на нее смотрит, но Евгении казалось, что генералиссимус и затылком, и с того света все видит, что на этом делается.

Стрельнув глазами по сторонам, Евгения приоткрыла дипломат и сунула в него томик Канта. Времени прошло достаточно много, скоро должен появиться Ежик. Тут она занервничала. «Предупредили ли его, что за ней следят?»

«Он сам знает», — успокаивала себя Евгения.

«А если он не приедет? Вдруг с ним что-нибудь случилось в парке?»

«Это ты — дилетант, а он профессионал», — уговаривала саму себя она.

«А если он обиделся за парк?»

«Большей глупости придумать трудно!»

«Как Ежик к ней подойдет на виду у наружки Соколова?»

«Господи! Да он лучше тебя знает как».

Евгения спрашивала, отвечала и незаметно посматривала на часы. Без пятнадцати два.

Герман подъехал через десять минут.

— Где? — спросил он наружку.

— На первой скамейке от памятника Гоголю. Сидит женщина с ребенком, и он рядом, вроде как с ней.

Выйдя из того самого «Москвича», на котором чуть не протаранил бетонные надолбы в парке, Герман направился к первой скамейке.

Евгения заметила Ежика, когда он садился между женщиной и молодым парнем. Слегка наклонившись к нему, Герман сказал:

— Я от Соколова. Пойдем.

Двое встали. Евгения растерянно провожала их глазами, пока они не скрылись в Малом Афанасьевском переулке.

Важнейший раздел базовой техники восточных единоборств — искусство воздействия на болевые точки. Но что может знать об акупунктуре современный молодой человек с накачанными бицепсами, маленькой головкой, как у диплодока, и кулачищами размером с пудовые гири? Черный пояс по карате от двудумности не спасает! Пока его головной мозг соотнесется с его спинным мозгом, пока они посовещаются между собой, пока решат, что делать, — карате уже не нужно.

Из семисот чувствительных точек на теле человека Герману понадобилась всего одна, чтобы незаметно отключить каратиста и запихнуть его в машину, и еще одна, чтобы безошибочным проникающим ударом полностью его парализовать. То есть после второго контакта молодой человек в себя пришел, но сказать что-либо, а тем более сделать — не мог. Полный паралич!

Евгения не отрывала взгляда от дома, за которым скрылись двое мужчин. Прошла всего минута, показавшаяся Евгении вечностью, и из-за угла появилась коротко стриженная голова Ежика. Она с облегчением вздохнула.

Он шел прямо к ней и улыбался; улыбка эта напомнила Евгении изваяние Будды точь-в-точь с такой же гримасой вечности.

— Слушаю. — Он опустился на скамейку рядом с ней.

Евгения сделала вдох поглубже и открыла дипломат.

Герман глянул, хмыкнул и спросил то, что должен был подумать на его месте любой нормальный человек:

— Кого?

Он предположил, что господина Авдеева. И был не прав.

Евгения лишь на секунду прикрыла глаза и ответила так же кратко:

— Меня.

Евгения внутренне сжалась, ожидая его реакцию. Взор ее был устремлен в пространство впереди; она видела лавочку напротив, за ней деревья, за деревьями ограду, проезжую часть, по ней медленно ползли машины, дальше дом — она все видела и ничего не видела. От сильного волнения перед глазами стояла голубоватая пелена, и предметы теряли четкость очертаний. Она напрягала зрение, пытаясь прояснить изображение, от напряжения глаза покалывало, и в них рябило, как от бликов на воде в солнечный день.

Герман с нескрываемым любопытством смотрел на молодую женщину, сидящую рядом, и пока кое-что не понимал.

— Если спрыгнуть с Крымского моста, то получится на-амного дешевле, — вдруг сказал он.

От неожиданности она вздрогнула, но в следующее мгновение Герман заметил, как дернулся уголок ее губ, и Евгения Юрьевна призналась:

— Я хорошо плаваю.

Голова молодой женщины повернулась к нему, на ее лице блуждала улыбка. Не только на губах, отметил про себя Герман, а в целом на лице. Улыбка касалась то глаз, и в них появлялось невозможно лукавое и в то же время детское выражение, то спускалась на щеки, и они розовели, то морщился кончик носа, потом растягивались губы, обнажая стройный ряд ровных белых зубов, и под конец, когда все это исчезало, заострялся подбородок и выгибались брови.

— Я не спрашиваю, что вас интересовало в архиве Мокрухтина. — Евгения торопливо открыла свою сумочку, понимая, что времени у нее немного. Герман внимательно следил за движениями ее рук. — Да это и не важно. Вы, я так думаю, сами не знаете — что. Вернее, вам кажется, что знаете, — тараторила она и копалась в сумочке, пока не нашла то, что искала. — Вот. — И она протянула Герману фотографию могилы Соколова. — Вот что вас должно было интересовать.

Взяв снимок, Герман сузил глаза, вглядываясь в микроскопическое изображение на памятнике.

— Когда копию этого снимка вместе с фотографией Болотовой получил некий Соколов Михаил Михайлович, который возглавляет службу безопасности Банка развития столицы, то прокурора не стало.

Герман только кивнул: все понял.

— Если вы поможете мне, то я помогу вам, — закончила Евгения.

«Очаровательно!» — единственное, что подумал Герман.

— А Авдеев?

Зеленые глаза Евгении округлились настолько, что казалось, заняли пол-лица: как он узнал про Авдеева? Она попыталась вздохнуть — и не получалось, мышцы не слушались ее, и грудная клетка не хотела расширяться.

Герман сжалился, — да и кто бы не сжалился над таким очаровательным созданием! — сначала он ласково, даже любовно, погладил мочку ее ушка, а потом резко надавил — и рефлекторный зажим прошел.

Отдышавшись, Евгения еще некоторое время терла мочку левого уха, но ощущала не свои пальцы, а будто его, и поражалась такому обстоятельству. Потом осторожно покосилась на голубоглазого мужчину. Он смотрел на нее не отрываясь, теперь глаза в глаза. Они еще чуть-чуть побуравили друг друга взглядом.

— Что вы так на меня смотрите? — не удержалась Евгения.

— Гипнотизирую.

— Ну и как?

— Пока никак, — констатировал Герман с сожалением. — Если бы удалось, все было бы намного проще. — Он знал, что определенный тип людей гипнозу не поддается. И надо же такому случиться: Евгения Юрьевна принадлежала как раз к этому типу. — Ну так как все-таки Авдеев?

— Авдеев? — Она опять размышляла, и, поняв, что домой возврата нет, что ее жизнь полностью зависит от мужчины со смеющимися глазами, в которых, кроме властности, иногда мелькает обыкновенная человеческая жалость и сострадание, Евгения сдалась: — Только что я убедила Соколова, что об архиве Мокрухтина лучше всего порасспросить господина Авдеева.

Герман не выдержал и прыснул.

— Вам смешно? А мне страшно. От Авдеева он вернется ко мне. Потому что у Авдеева нет архива и никаких денег он не получал на скамеечке Гоголевского бульвара. И вы об этом знаете. Авдеев будет стоять на своем даже под пыткой, даже на смертном одре. И тогда Соколов поймет, что Авдеев здесь ни при чем, его просто подставили. Кто? Тот, кто ему описал приметы Авдеева, то есть я. И он придет ко мне. И если я даже верну Соколову архив, в живых он меня не оставит, потому что я проникла в его тайну. Помогите мне исчезнуть, понарошку умереть, и я помогу вам найти второй тайник Мокрухтина, пока на него не вышел Соколов. Если вам мало денег, я знаю, где и как взять еще миллион. Надо только найти второй тайник — и деньги ваши. Неужели вам мало миллиона? — Она выжидательно смотрела на Германа, ее взгляд умолял.

Отказываться от ее помощи он и не думал, потому что самонадеянным человеком не был. Кроме того, сутки, потраченные на поиски хоть каких-нибудь зацепок, позволяющих установить настоящую личность «связиста», прошли зря. Документов никаких. А тут раз — и на блюдечке принесли. То, что она отдала эти материалы не сразу, — тоже понятно. Евгения Юрьевна проверяла: не человек ли он Соколова? То, что она может найти второй тайник, — с ее стороны тоже не бахвальство, а уверенность в своих способностях, и такие способности днем с огнем не сыщешь — ни здесь, ни там… Про здесь — все и так ясно, иначе не было бы такого бедлама, а про там… Развитой капитализм — это еще не признак ума.

Ну а потом, Евгения Юрьевна ему нравилась. Конечно, если бы какой-нибудь другой мужчина, например ее муж-следователь, узнал, что она убила человека (прости господи — какого человека? Он — Мокрухтин!), он бы сник и слинял. Но Герман оперировал другими категориями, его нравственный императив располагался в иных координатах, где Мокрухтин был на нуле: по вертикали — ноль и по горизонтали — ноль, и вообще — ноль. А вот то, что Евгения Юрьевна шла к цели шестнадцать лет, для него значило очень много, если не все. В наших спецслужбах не любят неординарных личностей, к их услугам иногда прибегают, но без особой надобности предпочитают не иметь с ними дела. А зря! — Герман считал, что в спецназе подобные люди, может быть, и ни к чему, а вот в разведке…

Сообщать свои мысли Евгении Юрьевне Герман не собирался, но не собирался и оставлять ее одну на скамеечке в обнимку со страхом, а молчал лишь потому, что давал возможность как следует прочувствовать опасность, нависшую над ней, и то, что он, и только он, способен ее спасти, но если она будет его слушаться, чего, впрочем, от нее меньше всего можно было ожидать. Именно последнее обстоятельство заставляло Германа тянуть с ответом.

И только когда мольба во взоре Евгении Юрьевны достигла критической отметки, голубые глаза оттаяли, в них засветился живейший интерес к предложению прекрасной леди.

— Вам разве деньги не нужны, что вы предлагаете их мне?

— У меня немного осталось. На первое время хватит.

— А паспорт?

— Есть, — торопливо созналась Евгения, умолчала только, откуда он; принес тот самый поклонник и даже не спросил для чего.

— Давайте! — Герман протянул ладонь.

Евгения трясущимися руками достала из сумочки паспорт и отдала. А что ей оставалось делать?

— Теперь дипломат.

Отдала и дипломат.

— Пошли.

Герман поддерживал ее под локоток, ощущая, как женщина дрожит всем телом, и улыбался, потому что не очень-то верил, что она так боится. Шел и косился на нее сверху вниз: если бы боялась, уговаривала бы убрать Соколова, а не себя. А раз понимает, что убийство этого субъекта ничего не решает, то голова у нее работает, а раз работает — страх не так велик, как леди хочет показать. Придется еще постращать.

Как только они свернули в Малый Афанасьевский переулок, Евгения увидела знакомый «Москвич». Развалясь на заднем сиденье, в нем, казалось, дремал какой-то молодой человек, не тот, что с руками-граблями, а другой. Тот, который сидел на соседней скамейке и ушел вместе с Германом.

Герман открыл переднюю дверцу, молодой человек разлепил глаза, но не шелохнулся. Герман положил дипломат, но Евгении сесть не предложил, и она в растерянности стояла рядом. Следующее, что сделал Герман, это распахнул заднюю дверцу, и в глазах молодого человека Евгения увидела ужас.

— Ты меня слышишь? Если слышишь — прикрой веки.

Парень прикрыл.

— Хорошо. Я оставлю тебя в живых при одном условии.

Глаза у парня наполнились слезами. Видно, что хорошо понял. Герман нащупал у него за ушами какие-то точки и с силой надавил.

Парень захрипел. У него прорезался голос. Потом по щекам потекли слезы.

— Где ты живешь?

— Вла-ди-мир, — с трудом, по слогам произнес молодой человек.

— Как только я сниму паралич, ты отправишься во Владимир. Кто у тебя там?

— Ро-ди-те-ли.

— Забудь про Соколова. Хочешь жить — забудь! Надеюсь, ты все понял. — И Герман так врезал ему в солнечное сплетение, что паралич мгновенно прошел, парень скорчился, хватая ртом воздух.

Через несколько секунд, впрочем, отдышался.

— Выходи!

Молодой человек богатырской наружности осторожно вылез из машины, затравленно глядя на светловолосого мужчину.

— Деньги есть?

Парень неловким движением пробовал сунуть руку в карман брюк, и не получалось. Наконец вытащил три сотенные купюры. Маловато!

Герман добавил ему еще столько же и напутствовал:

— Женись, заводи детей, Комаров Александр Михайлович, и глупостями больше не занимайся. А то и во Владимире достану!

Парень пошел прочь, качаясь как пьяный.

Герман обогнул машину с другой стороны, открыл дверцу, вернулся к Евгении, которая стояла столбом, стронул ее с места, проводил, галантно помог сесть, пристегнул ремень безопасности, погладил по головке, на что та никак не отреагировала, потому что была в шоке. Вот как раз этого он и добивался.

Часть IV

Метафизика любви

Глава первая

Евгения была настолько занята своими мыслями, что не замечала, куда они едут. Да, у нее был шок. Но состояние, в которое она впала, никак не отражалось на способности мыслить. Руки и ноги слушались с трудом, как после убийства Мокрухтина, но опустошенности не было, и валокордин был не нужен. И шок наступил не оттого, что Герман на ее глазах как следует врезал супермену из Владимира — а Герман-то надеялся! — а потому, что у нее забрали паспорт. Зачем? — вот этого-то Евгения никак не могла взять в толк. Куда она без паспорта денется?

Машина резко снизила скорость, ремень безопасности врезался Евгении в правое плечо, и она очнулась от дум. Впереди метрах в ста виднелось кирпичное сооружение с крупными буквами на крыше: ГИБДД. За постом стояли фуры, вокруг них суетились милиционеры с автоматами и мужчины в шортах, сандалиях на босу ногу и цветастых майках — сразу видно, водители-дальнобойщики. Но это с противоположной стороны дороги, а с той, по которой ехали они, единственный страж порядка разбирался с крутым джипом; на остальных, двигавшихся как черепахи, он не обращал никакого внимания.

На щите Евгения прочитала про аэропорт Быково и сообразила: либо они на Рязанском проспекте, либо на Волгоградском и в данный момент выезжают из Москвы. Куда он ее везет? Как только этот вопрос возник, она опять забыла про дорогу и углубилась в размышления.

Герман иногда поглядывал на молодую женщину рядом, но та не замечала, и он думал, что грешным делом перестарался — слишком сильно застращал ее.

А Евгения смеялась над собой. Напридумывала себе что-то, что будет после ее мнимой гибели, как все хорошо устроится, какая она умная, и о паспорте позаботилась. И впрямь — «Жизнь после смерти»! Ан нет! Паспорт забрали, пригрозили, впихнули в машину и везут куда-то, и неизвестно, что впереди. Такова реальность! А люди — выдумщики. Старец, белые облачка, ангелочки, черти, сковородка с кипящим маслом — это сначала. Позднее — какой-то тоннель, яркий свет, вся жизнь перед тобой, как на кинопленке, и так далее, и тому подобное… А если по правде: что тебя ожидает после смерти? — ведь полнейшая неизвестность! И мается человек от этой самой неизвестности, ни от чего более.

Евгения заерзала на сиденье, потому что в нос ей ударил запах помета. Запах доносился из окна машины, но посмотрела она почему-то на мужчину за рулем. Герман почувствовал на себе ее взгляд и на мгновение повернул к ней голову, оторвавшись от дороги. Зрачки леди были расширены, словно от сильного удивления.

— Это Томилинская птицефабрика, — пояснил Герман.

— Извините, — еле слышно пролепетала Евгения, смущаясь, и отвернулась.

Герман засмеялся.

Его смех разрядил обстановку, и Евгения рискнула спросить:

— Как мне вас называть?

— Я все ждал, спросите вы или как партизанка будете молчать до конца?

— Нет, я не партизанка. Можете сказать — Иваном. Я пойму. Но не могу же я обратиться к вам: эй, мужчина со светлыми волосами, куда едем?

Мужчина со светлыми волосами улыбнулся:

— Меня зовут Герман.

— Простите, Герман, не могли бы вы заодно придумать себе и отчество? Мне было бы так удобнее.

— Отчество? Отчество, отчество… Генрихович.

— Герман Генрихович, не будете ли вы так любезны сообщить мне: куда мы едем и что я там буду делать?

— Мы едем на дачу, — сказал Герман, въезжая в населенный пункт под названием Томилино, — но сначала мы заедем в универмаг. — И «Москвич» остановился у двухэтажного здания близ станции электрички. Герман вышел из машины, жестом остановив Евгению: — Какой у вас размер?

— Размер чего?

— Одежды.

— Сорок четвертый.

— А обуви?

— Тридцать седьмой.

— Эксклюзивных моделей не обещаю. — Герман с серьезным видом оглядел Евгению с ног до головы. — Так, что-нибудь простенькое, сообразно обстоятельствам. Деньги надо экономить, — сказал он назидательно и скрылся за стеклянными дверьми универмага.

Вернулся он подозрительно быстро с большим целлофановым пакетом в руках, и Евгения тут же представила этот простенький нарядец: рабочий комбинезон птичницы с местной птицефабрики — вполне сообразно обстоятельствам.

По асфальтированной дороге они ехали недолго. Как только свернули за угол — асфальт кончился, и грунтовая, но хорошо утрамбованная колея повела их меж высоких деревянных заборов из горбылей, над которыми нависали ветви яблонь, рябин, вишен.

Эта была часть Томилина старой застройки: ни одного кирпичного здания, ни одной спутниковой тарелки над крышей, ни одного бетонного забора. Только собаки лают да куры кудахчут — пастораль! Место приятное, отметила Евгения, поглядывая по сторонам.

Машина затормозила у железных ворот, и они вкатились прямо в гараж. Закрыв ворота на засов, Герман вывел молодую женщину из металлического бокса прямо в сад. Евгения погрузилась в мир птичьего щебета, шелеста листвы, каких-то неясных шорохов в траве и запаха цветов. Впечатление — ты в раю! Никаких тебе грядок, на картошку и намека нет, парников тоже нет — благодать! Кругом трава по колено — крапива, кашка, ромашка, и бронзовые жуки летают. И вдруг, откуда ни возьмись, здоровый, лохматый водолаз. Собачья морда заросла так же, как и сад, даже глаз не видно.

— Привет, Лентяй! — Герман почесал пса за ухом, хотя, по мнению Евгении, где там среди этой поросли ухо — не разберешь. — Знакомься, это моя гостья. Охраняй! Как вы относитесь к животным? — Он обернулся к Евгении, благоразумно спрятавшейся за его спиной.

— Когда Сашка — это моя падчерица — попросила щенка на день рождения, я не обрадовалась.

— Бедный Лентяй, мы тебе не рады.

Евгения осторожно выступила вперед.

— Но в рамках безопасности я понимаю целесообразность.

— Как-как? — удивился Герман. — В рамках безопасности? Целесообразность? — передразнил он ее. — Боже мой! А про любовь, Евгения Юрьевна, вы ничего не слышали?

Евгения не стала распространяться насчет любви к ближнему. Кто бы об этом говорил! Был боевой слон персидской армии — и нет боевого слона персидской армии. Она это видела собственными глазами. Вот и вся любовь. Хотя надо признать, что с Комаровым Александром Михайловичем он был добр. А с ней? Даже очень добр. А мог бы двинуть один раз — и все рассказала бы как миленькая!

— Я его почти люблю, — заявила Евгения и почесала пса там, где считала, что ему будет приятно.

Лентяй как-то странно зафыркал.

— Здесь у него нос, — пояснил, улыбаясь, Герман, — а вы насквозь пропахли Парижем, поэтому он и фыркает. — Герман взял ее руку и направил в нужное место. — Он за правым ухом любит. И еще любит, когда при этом его по имени называют. Лентяй, Лентяй… — Они вместе почесывали пса, а тот повизгивал от удовольствия. — Ну, с первым заданием вы справились, переходим теперь ко второму.

По узенькой тропинке втроем они пошли в глубь сада. За фруктовыми деревьями Евгения не сразу заметила двухэтажный бревенчатый дом. По сравнению с ним ее дача казалась даже не сараем, а просто большой бочкой. Впрочем, Евгения это всегда чувствовала, но, вспомнив, внезапно загрустила по бочке Диогена, по Сашке, по мужу и, что самое удивительное, по боярыне Морозовой. Действительно удивительно! Мужа она видела вчера вечером, и он, в сущности, сам признался, что его больше волнует судьба Зинаиды Ивановны, чем жены; свекровь во время последней встречи на даче лишь дулась, отчего побелила не только все деревья, но и часть забора, а заодно и молоденький дубок, выросший из-под него по своей собственной инициативе; ну а Сашка… по Сашке она в самом деле будет скучать. С падчерицей они чем-то похожи. Евгения всегда недоумевала, как у Михаила Анатольевича появилась такая дочь, вроде неоткуда. Он ее, конечно, любит, но абсолютно не понимает. Впрочем, вся эта грусть оттого, что она, Евгения, умерла и в этом заросшем саду бредет по тропинке, как по тому свету. Для знакомых людей умерла. В этом, и только в этом, кроется причина ее грусти.

Незаметно для себя самой Евгения вздохнула и ступила на крыльцо дома.

— Прошу, — и Герман распахнул перед ней двери рая.

Она оказалась на кухне, которая одновременно была еще и гостиной и прихожей. Так выглядит рай для всех женщин.

— Держите. — Герман протянул ей пакет с обновкой. — Идите наверх и переоденьтесь. Догадываетесь зачем?

— Я сообразительная.

— Ваша комната налево, моя направо, — инструктировал ее хозяин, глядя, как она поднимается по лестнице.

— Налево, направо, — бормотала Евгения, поднимаясь по скрипучим ступенькам. — А удобства где? Или под яблонькой, или под вишенкой… — На втором этаже она посмотрела сначала направо, а уж потом налево, отметила про себя такую последовательность, но объяснения своему поведению не нашла.

Налево в двери замка не было. Тогда на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, она пошла направо. Тоже замка нет. Вернулась. Осторожно потянула за ручку. Дверь легко открылась. Горница светлая, но небольшая, метров двенадцать. Ситцевые занавесочки на окне задернуты. Потолок невысокий, как и во всех деревянных домах. Стены обклеены обоями лет десять назад, если судить по рисунку, но обои очень чистенькие, сразу видно, что хозяин аккуратист. Или это потому, что комната гостевая и не каждый день используется?

Евгения положила пакет на небольшой столик у окна и расстегнула верхнюю пуговицу любимого голубого костюма, скорее не голубого, а цвета морской волны. Герман в саду возился с Лентяем. Она отвела глаза от окна, и взгляд уперся в пакет. Рука замерла. В следующее мгновение она схватила пакет и вытрясла из него содержимое на узкую односпальную кровать.

Что это? Она молча перебирала вещи. Взяла трусы, расправила их — и закусила губу. Что за размер? — сорок четвертый. Не трусы, а сатиновые фонарики, перетянутые резиночками.

А футболка? — Евгения изучала ее на вытянутых руках.

Футболка была тоже финиш! Лет сорок назад в таких футболочках начинала утреннюю гимнастику Страна Советов под руководством инструктора Гордеева при музыкальном сопровождении пианиста Родионова. Ребенком она видела такие в мамином шкафу.

Переодевалась Евгения как сомнамбула. Движения были замедленные, как во сне. Все вроде правильно: юбочка, блузочка, пиджачок, сандалики, белые носочки — кошмар заключался в том, что по лестнице в кухню спускалась не Евгения Юрьевна, а юная пионерка из Артека, только красного галстука не хватало.

Герман придирчиво осматривал свое творение. Костюмчик, конечно, маловат, здесь он дал маху, и юбочка коротковата — не рассчитал, зато по моде — заканчивается там, где начинается. А вот пиджачок совсем неплох — вроде как маленький жилетик; ну а белая блузка так молодит, что гостью не узнать. Чего ж вам больше, Евгения Юрьевна? — говорили его смеющиеся глаза, принимая от нее пакет с голубым костюмом.

Глаза Евгении сверкали, как молнии во время грозы. Понятно: это он ей отомстил за парк. Да бог с ним, с парком-то. Но ведь в таком наряде на улицу не выйдешь! Вот оно в чем дело — не выйдешь! Поэтому и паспорт отнял.

— Герман Генрихович, — Евгения оторвала мужчину от созерцания ее стройных ног, — не будете ли вы так любезны объяснить мне, что я должна делать в этом наряде?

Герман провел ладонью по коротко стриженной светлой голове, будто обдумывая ответ, ухмыльнулся и изрек:

— Все, что хотите. — Он открыл холодильник и показал Евгении содержимое. — Побольше, и на троих, нет, на четверых, — глянул на пса. — Так что работа предстоит очень тяжелая, — подмигнул он Лентяю и вышел с пакетом, явно довольный ходом событий.

Едва он уехал, Евгения быстренько вынула из морозилки мясо, буханку черного хлеба, которая там тоже почему-то лежала, и молоко в пакете, превратившееся в лед. Все предусмотрено так, чтобы продукты не пропали. Она посмотрела на число на пакете молока, оказалось — десятидневной давности. Понятно. На даче бывает не каждый день. А как же Лентяй? Кто его кормит? Значит, Герман живет здесь не один. Кто еще? Может быть, тот, который с руками-граблями?

Евгения отправилась осматривать дом.

Первый этаж. Рядом с кухней — пустая комната, застеленная матами. На одном из матов в углу — свернутая постель. Так и есть — здесь кто-то спит. А на остальных матах кто спит? Отряд спецназа, что ли?

Еще одна дверь — Евгения толкнула. Какая приятная неожиданность: ванная комната. Маленькая, но уютненькая, даже кафель на стеночках есть. А вода, интересно, есть? Из крана полилась красноватая от ржавчины вода, сначала холодная, а потом все горячей и горячей, и цвет воды постепенно стал вполне нормальным.

То, что она нашла рядом с ванной туалет, ее уже не удивило. Ей все это нравилось. О! А за спортивной комнатой обширная стеклянная веранда, правда, без занавесочек. И вид у нее нежилой — на деревянном столе слой пыли, на подоконниках — засохшие мухи. И действительно, зачем ему веранда, раз бывает не каждый день?

Закончив с первым этажом, Евгения поднялась на второй. И сразу — направо. Дверь в комнату хозяина была не заперта, поскольку замка в ней не было.

Ну что можно сказать об ее обитателе? Ничего нельзя сказать. Точно такая же комнатка, как у нее. И так же постель не застелена, никаких вещей на стульях не висит, все спрятано в шифоньер. Все вещи там. Она открыла его створки.

Джинсы. Евгения внимательно осмотрела их. Уж ее-то не проведешь. Не китайский ширпотреб — джинсы фирменные: Левис. Так-так-так: мужские сорочки. Что там на этикеточках написано? Евгения такую фирму даже не знала. Но качество ткани! Хлопковое полотно без единого утолщения, швы, пуговицы — себе-то вещи он покупает не в универмаге рядом со станцией электрички.

Дальше Евгения вынула костюм на вешалке. Он был из льна. Прекрасный костюм! Такой дерюжный-дерюжный и такой дорогой-дорогой! Мешковина от кутюр.

Ооооо! Смокинг! Она погладила ладонью шелковые лацканы. Слов нет.

К смокингу полагаются бабочки. И бабочек столько, сколько в саду. Она взяла горсть и по одной стала ронять их на полку. Потом еще раз подняла — и опять задумчиво уронила. Смокингов не бывает ни у киллеров, ни у спецназовцев, ни у фээсбэшников, ни у гэрэушников. Смокинги им ни к чему. Кто вы, доктор Зорге?

Аккуратная стопочка носовых платков, явно купленных не на оптовом рынке. Нижнее белье Евгения смотреть постеснялась. Зато внимательно изучила обувь.

— Ну, что сказать про вас, Герман Генрихович? Вы явно живете не на одну зарплату. Обувь тоже вся высшего качества, каблуки не стоптаны, размер — сорок четвертый, что вполне соответствует вашему росту.

Почему вы, Герман Генрихович, совершили надо мной такое насилие? — Она бросила короткий взгляд на школьную юбочку. — Вы думаете, я долго буду это терпеть? — стоя перед раскрытым шкафом, рассуждала вслух Евгения Юрьевна, юная пионерка тридцатых годов, как вдруг ее ног коснулось что-то теплое и пушистое. Она от неожиданности вскрикнула и прижала мужские туфли к груди; ей показалось, что Ежик неожиданно вернулся и встал за ней.

Но у ног крутился черный водолаз и, высунув язык, смотрел на нее снизу вверх и улыбался. Услышав, что в комнате хозяина разговаривают, пес, естественно, бесшумно поднялся, а Евгения, занятая расследованием, его не заметила:

— Ах! Как ты меня напугал! Разве так можно подкрадываться?

Лентяй опустил большую лобастую голову и тявкнул: извини, мол, больше не буду.

— Ладно, — сказала Евгения, закрывая шкаф. — На первый раз прощаю. Показывай, что у вас тут еще есть?

Пес оглянулся на дверь, и Евгения вышла из комнаты. Лентяй вылетел за ней стрелой и в два прыжка очутился в конце коридора перед лесенкой на чердак. Наверху тоже замка не было, просто прикрыто крышкой, но лестница была крутая, из толстых железных прутьев, и Евгения на всякий случай спросила:

— А ты сам залезешь? Я ведь тебя не втащу!

Пес завыл, прося его взять с собой. Женщина в своей пионерской юбочке полезла на чердак, а Лентяй — вот что странно! — как ни в чем не бывало лез за ней да еще подталкивал мохнатой головой в сатиновые фонарики. Сгибает лапу там, где у человека запястья, и так подтягивается, цепляясь за железные прутья.

— Это что? — удивилась Евгения. — Тебя Герман так лазить научил?

Услышав имя хозяина, пес зарычал.

— А! — догадалась она. — Значит, его действительно зовут Герман. Вот ты и проговорился!

Лентяй зарычал вторично, рванулся — и оказался на чердаке.

— Тогда, может, он еще и Герман Генрихович? Генрихович? Признавайся!

Пес залаял, как на луну, потом чихнул — на чердаке было пыльно и жарко от раскаленной железной крыши.

Евгения засмеялась:

— С вашей стороны, Герман Генрихович, было опрометчиво оставлять меня наедине с псом. По своей душевной простоте он мне выложит все. Значит, Герман Генрихович, вы точно — доктор Зорге.

Пошли осматривать чердак. Сколько стоял этот дом, можно судить по чердаку. Чего только здесь не было! Чемоданы из фанеры, сундуки, обитые жестью, какие-то старые тумбочки, железные кровати…

А вот патефонные пластинки, лежащие стопкой на этажерке. У бабушки была такая же бамбуковая этажерка на гнутых ножках в палец толщиной.

Рядом — старая швейная машинка, ручной «Зингер». Евгения бросилась к ней, открыла фанерный кожух — все цело! Даже нитки есть! Под лапку подложена тряпочка. Тот, кто здесь жил до Германа Генриховича, был очень бережливым человеком, ничего не выбрасывал, все аккуратно складывал для будущих поколений. Авось пригодится.

Вот и пригодилось. Евгения сдула с машинки пыль и поволокла ее к лестнице. Лентяй в мохнатой шубе посерел от пыли. Где он там лазил, пока она проверяла машинку? За крысами, что ли, гонялся?

— Ну? — сказала Евгения и открыла люк. — Я буду спускаться с машинкой, а ты как? Я ведь тебя не удержу! Ладно! Я сначала спущу машинку, а потом за тобой поднимусь. Как-нибудь вместе слезем.

Евгения спускалась по лестнице, левой рукой держась за прутья, правую руку оттягивала машинка, а сверху из люка на нее, сгорбившись, глазел Лентяй. Уф, слезла! Поставила машинку у подножья лестницы, потом взглянула наверх — как она будет сейчас спускать пса? — машинка будет мешать, — и отставила ее к стене. В это время черная туша Лентяя шмякнулась об пол, да так, что доски спружинили и подбросили Евгению вместе с машинкой.

— Ах! — вскрикнула она. — Опять ты меня напугал!

Пес посмотрел на нее из зарослей шерсти и стал отряхиваться. Евгения замахала руками:

— Что ты делаешь? Давай я тебя лучше пропылесосю! — И она от души рассмеялась то ли над собой, то ли над милой неправильностью великого могучего русского языка, который выдерживает все, в том числе и «пропылесосю».

С утра Михаил Анатольевич занимался делом Огаркова. Если с вопросом — кто убил Василия Дмитриевича? — все было ясно, то вот зачем — абсолютно непонятно. Какая нужда была у Мокрухтина заказывать пьяницу Огаркова?

Смолянинов позвонил в квартиру стариков.

На телефонный звонок из своей комнаты выскочил Цецулин.

Следователь узнал старика и про себя отметил: «Тот самый, который бегал в целлофановых пакетах».

— Очень хорошо, что вы позвонили! — обрадовался Михаил Иванович. — Его как раз нет дома, быстрее приходите. Это одна шайка.

— Какая шайка? — не понял Михаил Анатольевич.

— Мой сосед, другой мой сосед и под нами, которого убили.

— Вы имеете в виду Огаркова?

— А кого же еще! — воскликнул Цецулин. — Вы придете или нет? Я опасаюсь за свою жизнь!

— Еду! — сказал Михаил Анатольевич и бросил трубку.

Цецулин был радостно взволнован. Есть с кем поговорить.

— Пока его нет, я вам все расскажу, — вцепился он в следователя. — Садитесь вот сюда, на этот стул. Если на нем сидишь, ему не слышно.

Смолянинов сел, а старик достал из-под кровати скамеечку и пристроился в ногах следователя, поманил:

— Наклонитесь!

— Зачем, Михаил Иванович? Его же нет дома? — Смолянинову никак не хотелось приближать свое лицо к давно не бритой и седой щетине старика, от кацавейки которого несло потом и луком.

— Говорю вам, наклонитесь! Здесь везде микрофоны, он записывает.

Смолянинов неохотно наклонился, и губы старика, брызгаясь слюной, зашептали ему прямо в ухо:

— У него на балконе тарелка стоит и все слышит. Он ее иногда поворачивает в мою сторону. Я думал, что он в доме напротив молодых женщин разглядывает: сначала купил для них подзорную трубу, а теперь стал подслушивать. Ну, вы понимаете, о чем я говорю? Он не их — он меня подслушивает.

Тут у Цецулина воздух в легких кончился, старик откинулся от Смолянинова и стал дышать со свистом. А Смолянинов протер платком влажное ухо и прочистил его мизинцем. Предстоял второй сеанс связи. Цецулин вздохнул поглубже и опять прилип к следователю:

— Огарков, Мокрухтин, Самсонов и Марья Дмитриевна — это одна шайка!

— Да что вы, Михаил Иванович! — отшатнулся Смолянинов. — Это же ваша жена, — увещевал он старика, вспоминая, как тот натурально всхлипывал прошлый раз, рассказывая о ее смерти.

Старик обнял его за шею и потянулся губами к уху:

— Она мне чужая, чужая! Она больше любила Самсонова, чем меня. А брату своему из нашей пенсии деньги на водку давала.

— Какому брату? — нахмурился Смолянинов.

— Тихо! — зашипел Цецулин. — Огаркову. А почему она Самсонова так любила? Потому что тот устроил того на радиозавод. Понимаете?

— Значит, Огарков — брат Марьи Дмитриевны Волковой? Родной?

— Еще какой родной! Роднее меня.

— Так. Это выяснили. Теперь Самсонов. Кто, кого, куда и зачем устроил?

— Тихо! Этот гад хотел отбить у меня жену, и поэтому он устроил того гада к себе на радиозавод. Этот гад был там главным инженером.

— Подождите, подождите. Ему же восемьдесят пять лет!

— Правильно. А до этого был главным инженером. И когда Огаркова выгнали за пьянство с лампового завода, Маша ходила в комнату этого гада и плакала там два с половиной часа. Я специально засек время — вот по этим часам, — показал Цецулин на стенные часы-ходики с гирями.

Смолянинов пригляделся: часы в виде кошачьей морды, и глаза ходят в такт маятнику: туда-сюда, туда-сюда. И глаза Михаила Анатольевича от всей этой белиберды забегали туда-сюда, туда-сюда.

— Но почему вы все-таки считаете, что это одна шайка?

— А что же еще? Вначале из комнаты этого гада идет дым. Ну такой, как в церкви. И пахнет он… в общем, приятно.

— Канифолью? — Михаил Анатольевич вспомнил, как Самсонов паял.

— Да-да-да-да-да. Канифолью. Именно. Потом музыка играет. — И Цецулин попытался изобразить мелодию, но ничего не вышло. — А потом пришел Мокрухтин. И оба они слушали музыку. Мокрухтин ушел, пришел Огарков. Они опять слушали музыку. А после Огаркова туда моя Маша бегала. Вот я вам и говорю: одна шайка. Маша умерла, Мокрухтина убили, Огаркова убили, и этого гада скоро убьют.

В это время в прихожей стал открываться замок.

В коридоре появился Самсонов, нагруженный гнилыми апельсинами в авоське.

Увидев следователя, смутился.

— Сергей Васильевич, — сказал Смолянинов. — Зачем к вам приходил Мокрухтин и для чего вы с ним слушали музыку?

— Я пытался ему доказать, что музыка — это набор частот.

— Хорошо. Тогда какая связь между запахом канифоли, музыкой и визитом Мокрухтина?

— Он попросил меня отремонтировать плеер. Были посторонние шумы.

— А Огарков зачем после этого приходил?

— Денег просил на выпивку. Узнал от Марьи Дмитриевны, что я получил за ремонт деньги, и пришел.

Смолянинов вздохнул. Теперь старику он не верил.

— Сергей Васильевич, вы в прошлый раз говорили, что боитесь. Ведь убили Марью Дмитриевну, Огаркова и самого Мокрухтина. Не лучше ли будет, если вы мне все расскажете?

Самсонов вздрогнул, лицо и лысина его пошли розовыми пятнами; было видно, старик разволновался. Действительно, мысли его стали путаться, но он сделал над собой усилие и опять собрал их в стройный ряд:

— Молодой человек, если я вам даже и расскажу, вы мне все равно не поверите.

— Почему не поверю? — возразил Смолянинов. — Я даже это запротоколирую. — Он достал из папки бланк и приготовился писать.

— Мокрухтин пришел ко мне и попросил сделать устройство, которое распознавало бы определенную мелодию.

— А Мокрухтин как-нибудь объяснил, зачем ему нужно такое устройство?

— Объяснил.

Михаил Анатольевич аж замер, боясь старика спугнуть.

— Не так давно он купил на Северном флоте списанную подводную лодку. Сейчас он держит ее под водой, чтобы не украли. Но как только он подойдет к набережной и включит плеер, подводная лодка должна всплыть. Для этого ему и нужно такое устройство.

Смолянинов отложил ручку:

— Сергей Васильевич, но это же полный бред!

— Технически это вполне осуществимо. Я ему сделал такое устройство. А Огарков его установил.

— На подводную лодку? — Смолянинов еще раз переспросил, но Самсонов был тверд:

— На подводную лодку.

— И после этого его убили, — подсказал Михаил Анатольевич, пытаясь сбить старика с бреда. — Вы не улавливаете связи?

— Улавливаю. Лодка-то атомная! Он от радиации погиб.

«Тяжелый случай, — подумал Смолянинов. — Как же его вразумить?»

— А где стояла эта лодка?

— В Нагатинском затоне. Утром Огарков уехал, а вечером вернулся. Я его спросил: работает? Он мне ответил: работает!

Старик умолк и опустил голову.

Глаза Михаила Анатольевича забегали, как у кота на ходиках. За что тут зацепиться? Как найти в этой куче навоза жемчужное зерно? И он, как вполне здоровый человек, зацепился за вполне осязаемую вещь: плеер. И глаза остановились.

Из квартиры Мокрухтина он принес старику карманный плеер «Sanyo».

— Его вы чинили?

— Его. Я там заменил конденсатор. — И Сергей Васильевич написал на бумажке его емкость.

Уже легче. Если отправить плеер на техническую экспертизу, там сразу определят: был ремонт или нет. Если был, то выстраивается вполне логическая цепочка, которую Сергей Васильевич изложил с самого начала, пока еще не тронулся: приходил по-соседски Мокрухтин, попросил починить магнитофон, послушали музыку, то есть проверили, как работает, — все понятно.

— Сергей Васильевич, подпишите, пожалуйста, протокол.

«Но при чем здесь подводная лодка? Да ни при чем! Стоило мне упомянуть об убийствах, как старик понес ахинею. Но зато теперь у меня есть веские основания навестить Зинаиду Ивановну и отработать версию до конца, чтобы потом аргументированно эту ахинею отбросить». — И, довольный своим здравым смыслом, Михаил Анатольевич покинул квартиру стариков с твердым намерением больше туда не возвращаться.

Михаил Анатольевич ехал в Чертаново к Зинаиде Ивановне и по дороге мучился угрызениями совести. Уж так устроен интеллигентный человек! Смолянинов не хотел признавать очевидное и искал оправдание своему поступку. Михаил Анатольевич убеждал себя, что к Зинаиде Ивановне мчится на «шестерке» не Михаил Анатольевич, а старший следователь межрайонной прокуратуры Смолянинов, и поэтому впереди его ожидает не свидание, а допрос. Когда он добрался до метро «Южная», то почти убедил себя в этом.

Зинаида Ивановна жила у подруги, а подруга — у мужа. Свою квартиру подруга не сдавала, потому что боялась, что покинула ее ненадолго, так как муж был третьим и она могла не сойтись с ним характером в любой момент. Зинуля могла жить в ней сколь угодно долго, но до этого самого момента. Только цветы пусть не забывает поливать. Зинаида Ивановна не забывала. Лишь горшочки с цветочками переставила, как ей нравится.

Переступив порог квартиры, Михаил Анатольевич попал в настоящий зимний сад. По всем углам в огромных керамических горшках стояли диковинные растения. Некоторые походили на деревья с толстыми сочными маленькими листочками, другие скорее напоминали кактусы, но без иголок, а настоящие кактусы цвели розовыми и белыми граммофончиками. В клетках пели канарейки.

Зинаида Ивановна пригласила следователя присесть в кресло рядом с чем-то типа осоки, с длинными и острыми, как сабли, листьями. Смолянинов оглядывался, не узнавая квартиру, в которую отвозил Зинаиду Ивановну. Все было то же, и все изменилось; все изменила красивая женщина, стоящая перед следователем с подносом в руках.

На журнальном столике появился кофейник, две чашечки, сливки, сахар и его любимое — уже любимое! — печенье.

— Вы хорошо устроились, Зина.

Женщина мимолетно улыбнулась, разливая черную пахучую жидкость.

— Спасибо. Чем я могу вам помочь? — спросила Зинаида Ивановна, опускаясь в кресло напротив.

— Даже не знаю, как сказать. Был у стариков на этаже Мокрухтина и наслушался такого, что голова пухнет.

Зинаида Ивановна вскинула на него глаза. Она испугалась: если мужчина не знает, как сказать, то это что-то неприличное; если не знает, как сказать ей, то ее и касается. У женщины мелко затряслись руки, и она поставила чашку на столик, чтобы не разлить.

— Извините, если я спрошу у вас глупость. — Михаил Анатольевич очень осторожно подбирался к интересующей его теме, боясь, что женщина примет его за ненормального.

Зинаида Ивановна заранее начала краснеть.

Михаил Анатольевич поставил чашку на блюдце.

Зинаида Ивановна вцепилась в подлокотники кресла.

Михаил Анатольевич подыскивал нужные слова и не находил.

Зинаида Ивановна судорожно вздохнула.

Михаил Анатольевич прокашлялся и, не отрывая взгляда от чашки, спросил:

— Вы ничего не слышали про атомную подводную лодку, которую купил Мокрухтин? — сказал он и поднял глаза на женщину.

Кровь отлила от лица Зинаиды Ивановны, она страшно побледнела, а глаза округлились до такой степени, что в ее расширившихся зрачках Смолянинов разглядел себя в кресле, осоку рядом и гобелен за спиной. Потом изображение заколебалось, начало расплываться, и из прекрасных глаз Зинаиды Ивановны, Зиночки, полились слезы.

Смолянинов даже растерялся. Такой реакции он не ожидал. А когда опомнился, все пошло своим чередом: пересел поближе, успокоил, пожалел, приласкал, поцеловал, погладил, обнял, сильнее обнял, еще сильнее…

— Волшебник, — шепнула она, когда все было кончено.

Хорошенькая головка Зиночки лежала на плече Михаила Анатольевича, а теплые губы ее шевелились, щекоча шею:

— Ты не представляешь себе, как я испугалась!

Чмок.

— Атомная подводная лодка!

Чмок.

— Это же государственная тайна!

Чмок.

— Это же ФСБ!

Чмок.

— Меня бы точно тогда отправили в Лефортово!

Чмок, чмок, чмок.

— Эти старики ненормальные!

— Я тоже так думаю, дорогая, — тут же согласился Михаил Анатольевич и опять успокаивающе-возбуждающе погладил Зинаиду Ивановну…

Вставать с кровати и покидать объятия дорогой ему женщины не хотелось, но стрелки часов неумолимо приближались к концу рабочего дня. Но и в этом случае Михаил Анатольевич нашел решение. Дело ведь не в прокуратуре, а в жене. Дотянувшись до радиотелефона, он снял трубку, набрал номер и услышал редкие гудки — дома никого не было, что Смолянинова нисколько не удивило: его жена в такое время приходила крайне редко. Вот и решение: периодически звонить, если свободно — лежать дальше, если пришла — задержался на работе, сейчас выезжает. Он не заметил, что его уже не волновало, о чем подумает жена и что она сделает.

Глава вторая

Как только сожгли «Оку», мужчины разошлись в разные стороны и возвращались на дачу порознь: Герман своим ходом, а Антон поехал сначала в город за «Москвичом» и уже на нем должен был вернуться в Томилино.

Сойдя с электрички, Герман направился знакомой дорогой к дому, пытаясь представить себе, что в данный момент делает его пленница. В том, что Евгения Юрьевна обшарила все вплоть до чердака, он не сомневался.

Эта игра в кошки-мышки его необыкновенно забавляла. Нет, конечно, это была не игра, скорее это был тест на выживание. Он забросил ее на остров в океане, как Робинзона Крузо, оставив черного водолаза в качестве Пятницы. Мало кто может успешно действовать в навязанных ему обстоятельствах. А Евгения Юрьевна могла, в чем он уже успел убедиться. Хлоп зелеными глазищами, хлоп — и Лентяя она почти любит.

А зачем пионерский костюмчик? Герман улыбнулся, вспомнив искры, сыпавшиеся из ее глаз, но на лице при этом было детское игривое выражение.

Он открыл еле заметную калитку в заборе. Мужчина ступал бесшумно, как привык передвигаться, легкой и пружинящей походкой. Шел он сейчас не по тропинке, а по траве, скрадывающей его шаги. Услышав приглушенное рычание водолаза, Герман замер, насторожился. Пес на его появление никогда рычанием не реагирует. Мужчина обратился в слух. С другого конца сада до него долетал негромкий женский голос:

— Ферштейн? — спрашивала Евгения Юрьевна.

Опять рычание.

Герман незаметно приблизился.

В траве, среди кашек и ромашек лежали бок о бок женщина и пес. Евгения Юрьевна, подперев голову руками, читала Лентяю Канта.

— Хорошо. Если ты не понимаешь, я переведу. «Могу ли я эмпирически…»

Водолаз зарычал.

— Ох! — трагически вздохнула Евгения Юрьевна. — Прости. Эмпиризм — это учение в теории познания, считающее чувственный опыт единственным источником знаний. Что такое чувственный опыт? Показываю. — Она почесала пса за ухом. — Ферштейн? А познание связано с твоей башкой. — Евгения ласково взъерошила огромную голову Лентяя.

Герману показалось, что пес прорычал «ферштейн».

— Я могу продолжать?

— Рррр!

— Продолжаю: «Могу ли я эмпирически сознавать многообразное как одновременно существующее или последовательное — это зависит от обстоятельств или эмпирических условий». Здесь, по-моему, тебе уже все понятно. Идем дальше: «Поэтому эмпирическое единство сознания посредством ассоциации представлений само есть явление и совершенно случайно». Что ты на это скажешь?

— Не знаю, что и сказать, Евгения Юрьевна, — подал голос Герман. — Бьюсь об заклад, что в нашей деревне только человек пять-шесть, не больше, способны мыслить подобным образом. — И он засмеялся.

Евгения резко захлопнула книгу и повернулась на бок, из-под ладошки, прищурившись от солнца, глядя на Германа:

— Почему вы один? Что-нибудь случилось?

— Случилось страшное! — приятным баритоном пропел Герман и протянул ей руку. — В Москве траур. Над государственными учреждениями приспущены флаги, на улицах рыдают люди, а по телевизору показывают «Лебединое озеро». Догадываетесь почему? В общем, совершенно случайно посредством ассоциации эмпирическое единство сознания являет свою противоположность. — И он заговорщически улыбнулся.

Последняя фраза поразила Евгению больше, чем его имя-отчество, чем спортивные маты для спецназа, чем даже смокинг с бабочками. Она стояла и хлопала ресницами, неотрывно глядя на мужчину. И было от чего.

Вот вы, могли бы вы выразить мысль, что Евгения Юрьевна Смолянинова погибла, таким образом? Что у всех на глазах совершенно случайно произошло нечто трагическое и у всех возникли некоторые ассоциации, что ее в живых нет? Вряд ли.

«Так может мыслить человек либо имеющий специальную подготовку в виде философского факультета, что в данном случае маловероятно, либо обладающий определенным уровнем культуры мышления», — думала Евгения Юрьевна.

Она так растерялась, что непроизвольно дотронулась до него, словно не доверяла не только своему разуму, но и своим чувствам, а в глазах Евгении Юрьевны появилась просьба ее извинить за все сразу: за парк, за архив, за Соколова…

Герман наблюдал за ней с чувством глубокого удовлетворения. На губах его блуждала улыбка. С третьим заданием она справилась блестяще. С четвертым тоже. Хотя умение шить и философия находятся в разных плоскостях, на очаровательном философе красовалась вполне пристойная юбочка, а жилетки уже и в помине не было.

— У вас столько талантов, Евгения Юрьевна, — закачал головой Герман, — но я надеюсь присоединить к уже известным хотя бы еще один.

— Готовить я умею, — очнулась Евгения. — Если вы это имели в виду. Ужин вас ждет.

— Это, это, — Герман приглашающе повел рукой в направлении дома.

У них за спиной заскрежетали железные ворота гаража. На тропинке появилась фигура мужчины с руками-граблями. Глядя на него, у Евгении поколебалось представление о божественной природе человека; создавалось ощущение, что Дарвин абсолютно прав: человек произошел от обезьяны. Если бы мужчина был чуть пониже ростом, то его растопыренные пальцы касались бы земли; а если бы еще и позвоночник немножко сгорбился, то он мог бы вполне передвигаться на четвереньках.

— Знакомьтесь. Антон, — представил его Герман. — Или Антон Алексеевич, если вам так больше нравится.

Евгения по привычке протянула руку, как в офисе, и ее ладошка оказалась в железном захвате натренированных эспандером пальцев.

— Очень приятно. — Мужчина потряс ее руку и отпустил. В данный момент он говорил действительно то, что думал. Если молодая женщина с ангельским лицом смотрит на него и завораживающе улыбается, то это очень и очень приятно. Но это приятно вдвойне, если Герман сознается, что тоже упустил ее, и таким образом они с Антоном квиты. Антон прошляпил Евгению Юрьевну у ее дома, а Герман в парке.

А Евгения вправду была заворожена человеком, которого она про себя тут же окрестила: «два в одном». Он не походил ни на Ивана, ни на Германа, ни на боевых слонов персидской армии. Дело в том, что верхняя часть туловища была у Антона пятьдесят шестого размера, а нижняя — сорок восьмого.

«Наверное, сразу два костюма покупает, — озабоченно думала Евгения. — Одеть такого мальчика — непросто. — Она шла к дому и улыбалась. — Вот почему надо готовить побольше — Лентяй здесь ни при чем! — их в самом деле за столом будет четверо: она, Герман и два Антона, сорок восьмого и пятьдесят шестого размера».

Лентяй на ужин не претендовал, наевшись до отвала разных косточек и шкурок еще во время готовки, но лежал рядом с плитой — так, на всякий случай: вдруг что со стола упадет. Герману Евгения положила в глубокую тарелку фаршированные мясом перец, баклажан и помидор, для начала по одной штучке; а Антону — сразу по две. Герман как глянул в его тарелку, так и прыснул. Но смутить Антона Алексеевича или вывести его из благодушного настроения за ужином было невозможно, особенно его верхнюю часть. Он лишь довольно хмыкнул и придвинул тарелку поближе.

— Что это? — с любопытством спросил у Евгении простой русский парень, белобрысый, веснушчатый и лопоухий.

— Персидская кухня, — проинформировала Евгения. — Бадымджан долмасы. Голубцы из синеньких, перца и помидоров.

Герман вопросительно поднял на нее глаза от своей тарелки.

— Нет, в Иране я не была. Соседка-армянка научила.

— Армянка? А это что? — Антон взял соусницу со сметаной, в которой виднелись маленькие желтовато-беловатые крошки. Недоверчиво понюхал.

— Чеснок, растертый с солью, а затем залитый сметаной, — объяснила она Антону. — Чтобы не было запаха, ешьте петрушку. — И Герману: — Эта армянка была писательницей. Даже членом Союза. До бакинских событий жила в Азербайджане. И неплохо жила, по ее же словам. В основном переводила с азербайджанского на русский вирши местных литераторов. И сама иногда пописывала и издавалась. В общем, не бедствовала. В Азербайджане образованные армяне и евреи чувствовали себя достаточно комфортно, в отличие от русских. Мне кажется, вы понимаете почему.

Герман только кивнул, отправляя в рот политый сметанным соусом фаршированный помидор.

А вот Антон не понимал и чистосердечно признался в этом:

— А почему?

«Ага! Герман у них — главный, а Антон — в подручных», — подумала Евгения, а вслух спросила:

— Вы в России родились? Или в национальной республике?

«Все ясно: операция называется — заход с тыла», — подумал Герман.

Антон открыл было рот, но ничего не ответил, лишь часто-часто заморгал длиннющими ресницами, тоже белесыми, словно обесцвеченными перекисью водорода.

«Милый, милый, белобрысый Антон Алексеевич! — запела про себя Евгения. — Чистосердечное признание, безусловно, облегчило бы вашу душу, но вы не признались вслух, промолчали, однако можно признаваться и не признаваясь; и в этом смысле вы признались, что родились не в России, и даже не в национальной республике, иначе вы без труда бы назвали ее, милый, милый Антон Алексеевич». — Тут песня кончилась, поскольку все для себя она уже определила.

Герман следил за Евгенией Юрьевной с удовлетворением; его веселило умение леди извлекать информацию из всего и любым способом; скажет фразу или слово, бросит короткий взгляд на собеседника, чтобы поймать его реакцию (нет реакции — тоже реакция), — и ответ получен.

— Конечно, русскому человеку, родившемуся в метрополии, понять проблемы соотечественников на окраинах трудно, — невинно продолжала Евгения. — Если в двух словах…

Что хотелось узнать леди, Герман догадался сразу, как только она спросила, где Антон родился. Антон промолчал — ответ получен: из набора спецслужб она выбрала те, которые работают не здесь, а там.

Евгения перехватила взгляд Германа, но опять переключилась на Антона:

— Так вот, если вернуться к писательнице-армянке, то она удрала из Баку в девяностом году, обозвав всех азербайджанцев пастухами. Приехав в Москву, стала кричать: русские тоже сволочи, из-за них армян бьют! Почему? Потому что русские ввели войска не тогда, когда ей хотелось, и не туда, куда надо. Надо было Нагорный Карабах отрезать от Азербайджана и благородно отдать бедным армянам. У них, кроме розового туфа, ничего нет. А заодно отнять у турок Арарат вместе с ковчегом Ноя. Тогда у них все будет. А поскольку русские этого не сделали, то они просто сволочи и рабы. И грозилась, что сама поедет в Нагорный Карабах увеличивать там народонаселение. И правда, поехала, но быстро вернулась, оправдываясь тем, что ее там никто не понимает и вообще там одни пастухи. Так и живет в Москве в коммуналке у сына. До сих пор недовольна. Негодует, даже когда готовит. Но готовит божественно, как и азербайджанцы, между прочим. На тех и других сказывается пребывание в персидской империи. Впрочем, как и в российской. А вы как думаете? Ваше мнение?

Антон ничего не думал, вернее, думал о том, что неплохо бы ужин повторить. А Герман думал — Евгению Юрьевну близко к Антону подпускать нельзя: она его в качестве закуски съест и не поперхнется. Поэтому он ответил за него:

— Тут, Евгения Юрьевна, я разделяю мнение Канта: сознавать многообразное как одновременно существующее или последовательное — это зависит от обстоятельств или эмпирических условий.

Евгения поперхнулась.

— Ничья, — провозгласил Антон, направляясь к плите за добавкой. — Лучше расскажи ей, как мы все устроили.

— Зачем рассказывать? — Герман посмотрел на часы и включил маленький телевизор на холодильнике: — Пожалуйста. Мы можем даже посмотреть.

Шла криминальная хроника недели. Знакомое изображение: машина, Мокрухтин, Болотова, доллары…

Герман хмурился. Если, удрав от него в парке, она поехала передавать пленку корреспонденту, значит, она засветилась. Поэтому, глядя на экран, он сокрушенно качал головой. Евгения жест поняла и поспешила оправдаться:

— Герман Генрихович, это вы напрасно. Корреспондент меня не видел, о моем существовании не знает, дискету он взял на могиле Мокрухтиной, звонила не я, звонивший меня тоже не знает, как не знает куда и кому звонил.

— Сдаюсь! — поднял вверх руки Герман.

А Михаил Анатольевич лежал в это время с Зинаидой Ивановной в постели и тоже смотрел криминальную хронику.

— Сколько веревочке ни виться, а конец будет, — злорадно цедил он сквозь зубы. — Смерть вырвала из наших рядов…

Он представлял себе, как Калмыков, бледный от страха, мчится сейчас в межрайонную прокуратуру, чтобы сорвать со стены траурную оду на смерть товарища Болотовой, и к утру, когда коллеги придут на работу, их будет ждать уже другой плакат: Фемида с завязанными глазами показывает пальцем на каждого входящего и строго вопрошает:

— ТЫ! Что сделал ТЫ для родной прокуратуры, чтобы в наши честные ряды не затесался ВРАГ?

«Это будет сильно, — думал Калмыков, действительно несясь на всех парах на работу. — Это будет современно! В духе кампании по борьбе с коррупцией. ТАМ должны оценить».

Зинаида Ивановна от счастья плакала и тоже думала о том, что Бог есть! Убрал же он Мокрухтина! Убрал же он Болотову! Мало того что убрал: он даже опозорил их на всю страну. Значит, Бог есть!

Если б Евгения Юрьевна могла проникать в мысли и чувства Зинаиды Ивановны, она бы и вправду почувствовала себя Богом. Ведь если люди в тебе так нуждаются, от этого может и крыша поехать, не так ли? Тут философия не нужна. И Кант не нужен. А он-то, бедный, старался, работу писал: «Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога». Наивно считал, что, кроме приведенных им аргументов, никакие другие доказательства невозможны. Кант был не прав.

А сюжет между тем сменился. В березовой рощице неподалеку от окружной автомобильной дороги в направлении Мытищ Михаил Анатольевич увидел обгоревший корпус «Оки», отчего напрягся, а сердце вдруг гулко забилось в груди. Камера оператора показала лужу крови на водительском сиденье и медленной панорамой остановилась на номере. Михаил Анатольевич вскрикнул: это была машина его жены. Сразу за ней стояла другая сгоревшая машина: кажется, «Москвич».

Михаил Анатольевич почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он пытается вздохнуть, а грудь его не слушается. Стал хвататься за Зинаиду Ивановну, как утопающий за соломинку. Женщина страшно перепугалась и стала хвататься за него:

— Мишенька, что с тобой? Что с тобой?

Он показал на сердце. Зинаида Ивановна метнулась к аптечке, вытрясла на ладонь валидол.

— На! На! Под язык! — Пальцем она засовывала таблетку ему в посиневшие губы. Михаил Анатольевич, не отрываясь, продолжал смотреть.

Корреспондент Володя опрашивал свидетелей. Какая-то бабка говорила, часто вытирая платочком губы:

— Милок! Значится, так. Энти приехали вон оттуда, — кивнула она на Москву, — а убивцы — из энтого лесочка. Энти, значится, остановились, а те выскочили и их раз! Раз! Раз! — и порешили. — Бабка показала, как строчили из автомата. — Как, понимаешь, чеченцы.

Камера оператора переместилась на кузова обгоревших машин, изрешеченных пулями.

Михаил Анатольевич еле прошептал:

— Зина, еще таблетку…

Та сунула ему еще валидол под язык:

— Мишенька, что случилось?

— Женьку убили… Мою жену.

Зинаида Ивановна вскрикнула, но в голове ее тут же молнией пронеслась спасительная мысль: «Он теперь мой!»

Как, впрочем, и в голове Михаила Анатольевича: «Все разрешилось само собой. И ничего объяснять не надо!»

Точнее, это была не мысль, это было ощущение того, что сердце вдруг отпустило. Но зато в голове застучали молоточки: «На что — теперь — твоя — семья — будет — жить? Ведь даже на бензин не хватит».

А бабка с экрана с воодушевлением рассказывала:

— И как только они их порешили, зараз вытащили и побросали себе в машину. И — вжик! — и нету!

— А преступников видели? — спросил корреспондент.

— Да как тебя! — показала в камеру бабка. — Мужики — вот такие! — развела она в стороны руки. — И в масках. Как негры!

Михаил Анатольевич тут же припомнил происшествие на даче: вот такой же негр привязывал его к яблоньке.

— А как выглядели те, которых убили? — не унимался корреспондент.

— Очень хорошо выглядели. Оба — молоденькие. Женщина вот из энтой маленькой машинки — просто красавица. В голубом костюмчике, юбочка у ей немножко задралась, когда энтот через плечо ее перекинул, а мужчина из другой машины — в джинсах и белой футболочке.

— А как же вы все это видели?

— А я в траве схоронилась. Убивцы меня и не приметили.

— А что вы в траве делали?

— Крапиву для хрюшки резала. У ее от ее мясо прибавляется.

— А на какой они были машине?

— Убивцы-то? На большой! Вроде грузовичок, но маленький. Они их в кузов побросали.

— Номер не заметили?

— Где мне, милок! Я ж плохо вижу. А они — вжик! — и нету.

Евгения сидела бледная. На Германа и Антона боялась смотреть. Кого убили вместо нее? Если стреляли из автомата и на водительских креслах кровь — значит, убили.

— Девушку жалко, конечно, — скосил на нее глаза Герман, — но ничего не поделаешь. Операция требует жертв. Да, Антон?

— Да, — кивнул Антон. — Но я получил огромное удовольствие.

— Конечно, нам было трудно, — продолжал Герман. — Ведь требовалось не просто найти молодую женщину, — посмотрел он на притихшую Евгению, — но женщину, похожую на вас, умеющую водить машину, уговорить ее поехать за город на пикник… ну и так далее.

— Конечно, пришлось пригрозить, — добавил Антон. — Подумай, милая, у тебя семья, дети… В твоем положении не стоит упрямиться.

— Но самое сложное было надеть на нее голубой костюм, — делился с Евгенией Герман. — Женщину всегда проще раздеть, чем одеть. Я так измучился.

— Мне-то легче, — сказал Антон. — Я одевал мужчину.

Евгения переводила глаза с одного на другого. По интонациям, с которой они рассказывали, чувствовала, что ее разыгрывают. «Наверное, какие-то их коллеги», — решила она.

Тут репортаж о сгоревших машинах кончился, и корреспондент заявил:

— В заключение, дорогие телезрители, происшествие из разряда курьезов. Сегодня днем из запасников Музея восковых фигур были похищены два персонажа русской истории: выдающийся математик Софья Ковалевская и великий писатель Федор Михайлович Достоевский. Работники музея до сих пор в недоумении: как на глазах у публики могла произойти столь дерзкая кража? А главное — зачем?

Камера в это время показывала невозмутимые лица исторических персонажей и растерянные лица работников музея.

Те молча разводили руками.

— Но самое интересное, — продолжал Владимир Бережной, — конец этой странной истории.

И зрители вместе с ним оказались на перроне Ленинградского вокзала, где корреспондент брал интервью у милиционера.

— Я заступил на дежурство в девять часов утра, — приосанившись, рассказывал тот. — Периодически обхожу участок, выявляю нарушителей общественного порядка. В восьмом часу пополудни мое внимание привлекли мужчина и женщина, сидящие на чемоданах в ожидании поезда.

Тут милиционер сбился с официального языка и перешел на свой собственный:

— Она читает книгу, а мужик сидит рядом и о чем-то думает.

Милиционер, пытаясь придать своей физиономии умное выражение, сдвинул брови:

— Вокруг собака бегает. Подбежит, обнюхает — и облает. Смотрю — вечереет. Псковский поезд пришел и ушел — они сидят. Ленинградский пришел — сидят. А собака лает. Подхожу и говорю:

— Гражданочка, ваша собачка?

Молчит!

— Гражданин! — трогаю мужика за плечо. — Ваши документы! — а он вдруг — хлоп на перрон.

Тут народ загоношился, а я к чемодану кинулся — вдруг взрывчатка? Открываю — барахло! — Милиционер смущенно заулыбался. — Какой-то пиджак, брюки… Там, где вешалка, написано: «Сюртук. Ф.М. Достоевский».

— А женщина? — смеялся корреспондент.

— Какая-то Софья Ковалевская. Вот тут-то меня и прошибло! — заржал милиционер.

Прошибло и Евгению. Она посмотрел на Германа, посмотрела на Антона — и захохотала.

— Но как, как… — Из-за душившего ее смеха Евгении никак не удавалось спросить.

Герман помог:

— При помощи двух инвалидных колясок и группы шахтеров Новокузнецкого угольного бассейна. Они прибыли в столицу на экскурсию. Вместе с ними мы и покинули музей. Никто не усомнился в том, что в колясках — тоже шахтеры.

Она хохотала до слез. Слезы текли по щекам, она вытирала их руками и между всхлипами пыталась спросить:

— Почему… Достоевский… почему Ковалевская?

— Потому что они — в сидячих позах, — объяснил Антон. — В машине же сидеть надо. А Достоевского я люблю.

— А кровь на сиденье? — спохватилась Евгения.

Герман сделал вид, что думает: говорить или нет? — совсем как Евгения Юрьевна: сначала глаза потупил, потом поднял к потолку шмыгнул носом и лишь после этого небрежно сказал, глядя на Антона:

— Так… один доброволец. Группа крови первая, резус-фактор положительный…

Евгения обалдело кивнула — правильно, это значится в ее медицинской карте в поликлинике по месту жительства. В следующее мгновение она ринулась к плите, чтобы милому Антону Алексеевичу положить третью порцию фаршированных овощей в благодарность за донорские услуги.

Двое из синего «Форда» появились в кабинете господина Авдеева незадолго до конца рабочего дня.

В медицинском центре «Медичи» народу было немного, потому что на исходе лета редко кто желает похудеть или омолодиться. Те, кому подобные процедуры по карману, еще весной сбросили лишние килограммы, и шлифовку с подтяжкой сделали, и выпрямили позвоночник. А разные нехорошие зависимости народ в основном начинает лечить с сентября: это как «дети в школу собирайтесь — петушок пропел давно!». Потомки — за знаниями, предки — за реабилитацией.

Поэтому в коридорах было пусто, и лишь в некоторых кабинетах врачи доводили до конца свою экзекуцию. Двое из «Форда» шли по коридору, читая таблички на дверях.

— Ой-ой-ой! — доносилось из кабинета с надписью:

Наркология

(индивидуальный подход)

— Ломка, — безошибочно определил шатен с зелеными глазами и висячими мочками.

— Ага, — согласился второй, русый, с какими-то вылинявшими, словно у рыбы, глазами и выпучил их на следующую табличку:

Вакуумный вибрационный массаж

(без вызова не входить)

Из-за двери доносился женский стон, больше похожий на плач.

— А мне казалось, что массаж — вещь приятная, — сказал в спину шатену второй.

Шатен повернул голову в другую сторону, где на двери блестела медная пластинка:

Главный врач

— Насчет приятно — не знаю, — шатен толкнул дверь, — это будет зависеть от самого господина Авдеева.

— Вы к кому? — встретила их молоденькая секретарша, выглядывая из-за компьютера.

— К Виктору Семеновичу Авдееву. — И зеленоглазый шатен, улыбаясь, показал девушке удостоверение.

— Одну минуточку. — Секретарша подняла трубку. — Виктор Семенович, к вам опять из прокуратуры. — В голосе ее чувствовалось удивление.

— Черт бы его побрал!

— Их двое, — поправила шефа секретарша.

— Пусть пройдут. — Главврач был явно раздражен назойливостью следствия. Он-то решил, что послал Смолянинова так далеко, что тот уже никогда не вернется; но тот вернулся, а раз вернулся — надо послать еще дальше.

Первое, что увидели вошедшие, — это крайне недовольное лицо главврача, не считавшего даже нужным скрывать своего раздражения хотя бы ради приличия, что, однако, нисколько двоих из «Форда» не смутило и не задело. Они имели дело с разным человеческим материалом, и не важно, что этот материал привык считать себя до определенного момента человеком.

— Авдеев Виктор Семенович? — уточнил шатен.

— Да. А вы, собственно, кто такие? — Виктор Семенович видел перед собой совершенно незнакомых людей.

— Следователи по особо важным делам Генеральной прокуратуры Храпцов и Кувалдин. — И оба предъявили удостоверения.

Авдеев внимательно рассмотрел маленькие книжечки, а когда возвращал их, спросил:

— Не понимаю, при чем здесь Генеральная прокуратура?

— Дело об убийстве Мокрухтина передано нам. Поэтому попрошу вас отвечать на наши вопросы, и чем быстрее вы это сделаете, тем быстрее вы нас освободите. — Храпцов посмотрел на Кувалдина, а Кувалдин с пониманием посмотрел на Храпцова.

Сели. Виктор Семенович от раздражения, охватившего всю его сухопарую, желчную фигуру, не обратил внимания на некоторую странность. Странность эта состояла даже не в том, что следователи Генпрокуратуры сами пришли к нему, и не в том, что их было двое, а в том, что «нас» относилось к двум следователям, а Авдеев, кажется, в расчет не принимался.

— Как давно вы знаете Мокрухтина? — начал допрос Храпцов.

— Ну давно, — презрительно скривил губы главврач.

— Я спросил: как давно?

— Не помню, — процедил Авдеев. — Какое это имеет значение? Да, я знаю, он был судим, сидел, но он давно уже законопослушный гражданин. Зря вы теряете время, господа.

Следователи переглянулись.

— Не в ваших интересах, Виктор Семенович, чтобы мы зря теряли наше время, — внушительно остановил его шатен, но по глазам главврача было видно, что предупреждению он не внял.

Раздался стук в дверь, показалась голова секретарши.

— Виктор Семенович, восьмой час. Я могу идти?

— Все закончили? — сухо спросил главврач.

— Все. Кабинеты закрыты, ключи мне сданы.

— Хорошо, идите. — Авдеев буркнул что-то еще, однако девушка слов не разобрала, решила, что он с ней прощается, и упорхнула прочь.

— Господа, — главврач в нетерпении перекладывал с места на место бумаги, — я давно не работаю в отделе судебно-медицинских экспертиз, а Мокрухтин давно не уголовник. Свою вину он искупил. Не вижу ничего зазорного в том, что поддерживал с ним отношения. Других его друзей-приятелей я не знаю, его бизнесом не интересовался. Выпивали иногда вместе, иногда я его лечил — вот, собственно, и все. Кто заказал его убить — не представляю. Еще вопросы есть?

— Есть, — кивнул Храпцов. — Кто забирал деньги у «Экотранса», тоже не представляете?

Авдеев растерялся:

— Какие деньги? Я вас решительно не понимаю!

— Что ты сделал с двумя нашими оперативниками, гнида? — наклонился вперед Кувалдин.

— Что-о? — У Авдеева от неожиданности перехватило дыхание. Он начал подниматься из-за стола.

— Сидеть! — рявкнул шатен. — Кто устраивал обыски в офисе «Экотранса»?

— В каком офисе? — побледнел Авдеев. — Что вы мне шьете?

— Кто заказал убить Болотову, мразь?

— Вы не имеете права! — заорал Авдеев. — В таком тоне… я буду…

Кувалдин со всему маху дал кулаком по красивой ламинированной поверхности рабочего стола главврача, и толстая столешница не выдержала, кулак провалился в дырку.

Вот это удар! Глаза Авдеева выпучились и остекленели. Враз настала тишина. Шатен перегнулся через стол и схватил Авдеева за галстук. Виктор Семенович захрипел.

— Где архив Мокрухтина? — чуть отпустил удавочку Храпцов.

— Вы не следователи! — завизжал от страха Виктор Семенович, едва получив кислород.

— Какой ты догадливый! — хмыкнул Храпцов и вырвал телефон из розетки. — Так где архив?

— Не знаю! — извивался Авдеев, пробуя носком ботинка дотянуться до кнопки сигнализации.

Следователь Кувалдин одним ударом припечатал главврача вместе с креслом на колесиках к стене. Удар получился такой силы, что посыпалась сверху штукатурка, а Виктор Семенович захрипел и согнулся пополам.

— Потише, — предупредил коллегу шатен, — загнется, чего доброго. Сначала из него надо все дерьмо вытрясти.

Соколов слушал происходящее, сидя в машине, и когда понял, что Авдеев может загнуться, решил вмешаться в процесс дознания.

На пороге кабинета главврача появилась худая высокая фигура Великого инквизитора. Он брезгливо улыбался.

Виктор Семенович Авдеев, облитый холодной водой, понемногу приходил в себя, но сознание прояснилось не до конца, а до определенного предела: где-то в укромном уголочке еще жили его любимые Гойя, Эль Греко и «Испанская баллада». И стоило только ему это вспомнить, как перед ним из дали веков возник Великий инквизитор, точь-в-точь с картины гениального испанца, не хватало лишь бороды, усов и круглых очков. В остальном — вылитый ОН. Авдееву почудилась в руках вошедшего хоругвь испанской инквизиции, и его губы зашептали, читая надпись:

EXURGE DOMINE ЕТ JUDICA CAUSAM TUAM.

Шатен наклонился к нему, пробуя разобрать слова, но ничего не понял:

— По-моему, крыша поехала. На иностранном бормочет.

Образ Великого инквизитора расплывался перед Авдеевым в тумане Средневековья, он не видел уже ни лица его, ни сутаны, да разве можно разглядеть сквозь мглу веков, что там в Испании делается? У Великого инквизитора шевелились губы, и Авдеев читал по ним, что ему хотелось.

— Оставьте грешника в покое, — торжественно произнес Великий инквизитор. — Я буду беседовать с ним, как друг. Сын мой, где архив почившего в бозе Мокрухтина?

— Ваше преосвященство! — с готовностью воскликнул Авдеев. — Я знаю, что архив есть, но не знаю, где он.

Заплечных дел мастера рванулись было к грешнику, но Великий инквизитор царственным жестом руки остановил их.

— Говорю это вам как истинный сын Святой Римской церкви, — заторопился Авдеев. — Верую в Бога Отца, Бога Сына, Бога Духа Святого. — И неверной рукой он перекрестился, как и положено в Испании, — слева направо.

— Хорошо, сын мой. — Губы Великого инквизитора растянулись в тонкую, как ниточка, улыбку. — Ты можешь спастись от костра, если поможешь Святой Римской церкви найти архив. Тогда на тебя снизойдет милость Господа. Мы ограничимся лишь санбенито.

Авдеев возвел очи горе. Он вспомнил одеяние, нечто вроде смирительной рубашки, расписанное чертями для устрашения еретиков. Санбенито — это еще не костер. У него есть шанс. Только надо отговориться, запутать трибунал.

— Святой отец! — засуетился он. — Я хочу вам помочь, только не знаю — как? Подскажите!

— Очень хорошо! — Дымка веков несколько рассеялась, и Великий инквизитор стал виден более отчетливо. Он сидел в кресле, а по бокам стояли подручных дел мастера с щипцами в руках. — Начнем по порядку. Состоишь ли ты в законном браке, или живешь во грехе?

Вопрос был несложным; правда, Авдеев не понимал, зачем нужно трибуналу задавать такие, не имеющие никакого отношения к делу, вопросы, но поспешил ответить:

— Состою в законном браке.

— А твой брак освящен Римской церковью?

— Нет, — сознался подсудимый.

— Значит, ты солгал! — Губы Великого инквизитора злорадно улыбались.

Авдеев понял: его уличили, поймали с поличным, — и заерзал, словно уже сидел на раскаленной сковородке.

— Я не солгал, — пробовал он оправдаться, — так получилось.

— Вы верите в это? — обратился председатель трибунала к своим подручным.

— Ни боже мой!

— Любовь Господа нашего Иисуса Христа, конечно, безгранична, но мы не можем позволить пользоваться ею всяким еретикам, прикрывающим свои плотские мерзости словами о Всевышнем.

— Я ничего не прикрываю, я перед вами открыт.

— А не потому ли твой брак не освящен Римской церковью, что ты вожделел и других женщин? Перечисли их имена!

Авдеев побелел, как стены его медицинского кабинета.

— Рита, Лида, Настя, Катя, Женя… Ваше преосвященство, я не помню всех, — взмолился он.

— Женя? — насторожился святой отец. — Евгения Юрьевна Смолянинова? — Губы Великого инквизитора сосредоточенно подобрались.

Такой дамы в Испании Авдеев не знал, но боялся, что если он ответит отрицательно, то за него примутся двое подручных с щипцами, а если скажет неправду, может, удастся выкрутиться. И он солгал себе во спасение:

— Донна Смолянинова принадлежит к высшим кругам испанской знати, — и опустил голову, чтобы его глаза его же и не выдали.

— Вот как! — хмыкнул председатель трибунала. — А кто же тогда Барсуков?

Само собой у Авдеева получилось:

— Дон Барсуков с доном Мокрухтиным собирали пожертвования на реконкисту.

— Где же эти пожертвования? — заинтересовался Великий инквизитор.

Авдеев заволновался, тяжело задышал, на виске вспухла синяя жилка, кровь прилила к лицу, но он смолчал.

Великий инквизитор потянулся и ладонью плашмя несколько раз дал Авдееву по темечку — мол, молчать не надо, надо говорить, — но у того скорее от страха, чем от боли, потемнело в глазах. Авдеев закачался:

— У Гойи.

Уголки губ Великого инквизитора от удивления поползли вверх.

Растерялись и подручные. Грешник испуганным взглядом проследил, как один из палачей со страшными бесцветными глазами направился в угол камеры пыток и сунул раскаленную голову в бочку с водой; в бочке забулькало, зашипело, повалил пар, палач поднял остывшую голову и зафыркал, отплевываясь. Авдеев испустил жалобный стон, предвидя начало экзекуции. Палачи Святой инквизиции всегда демонстрировали перед пыткой орудие и способы дознания; Авдеев об этом знал и представил себя захлебывающимся в грязной вонючей жиже.

— У Гойи, — повторил он с надеждой, сполз со стула на пол и воздел длани к небу.

Взгляд Великого инквизитора пробежал по фигуре грешника вплоть до кончиков рук, поднятых в мольбе, и уперся в картину «Супрема» кисти гениального Гойи, висящую над головой Авдеева. И он указал на нее перстом.

— У Гойи, — радостно закивал Авдеев.

Подручные сняли картину в тяжелой золоченой раме, за нею открылась дверца сейфа. Авдеев с готовностью протянул ключи. В сейфе лежали пачки долларов. Не сто тысяч, как ожидал Великий инквизитор, а несколько меньше.

— Где остальные?

Авдеев поднялся и стал вытаскивать из карманов мелочь и складывать ее на стол.

— Все. — Он вывернул последний карман.

— Хорошо, сын мой. Ты идешь правильной дорогой, — прочитал Авдеев по губам Великого инквизитора и вздохнул с некоторым облегчением.

Подручные сгребли деньги в портфель Авдеева и поставили его рядом с креслом Великого инквизитора.

— А теперь, сын мой, чтобы мы могли удостовериться в искренности твоего раскаяния, скажи, есть ли лица, принадлежащие к вашей секте, которые ищут архив дона Мокрухтина?

— Есть, ваше преосвященство, есть! — обрадовался Авдеев возможности доказать свою приверженность христианской вере и Римской церкви. — Но они не там ищут!

— Почему не там?

— Потому… — Авдеев пытался вспомнить — и не мог. От напряжения он вспотел, но его воображение услужливо подсовывало ему лишь жуткие картины массовых аутодафе где-нибудь в Кастилии или Валенсии.

Великий инквизитор встал. В руках его развернулся свиток:

— Мы, генеральный инквизитор во всех королевствах и владениях, против еретической испорченности назначенный… — звучал в ушах Авдеева ровный монотонный голос председателя трибунала, от которого мурашки поползли по телу и во рту пересохло.

— Я вспомню! — закричал Авдеев. — Я вспомню!

— …и уполномоченный святым апостольским престолом, постановляем…

Грешник, обезумевший от неумолимо надвигающегося на него приговора трибунала, вдруг бессвязно забормотал:

— Его надо похоронить, его надо похоронить… И все откроется…

Подручным надоело слушать подобную ересь, и они выкрутили ему руки за спиной и поволокли к бочке, но один взмах руки Великого инквизитора — и его отпустили.

— Надо похоронить? Все откроется после похорон?

— После похорон, после похорон… Супрема, супрема… — качался Авдеев.

Соколов поднялся с кресла, прихватив портфель с деньгами, и трое исчезли, оставив несчастного безумца наедине с Испанией, Верховным трибуналом и Великим инквизитором.

Так закончилась для Авдеева «Испанская баллада».

Утром следующего дня секретарша, приходившая на работу первой, застала главного врача в невменяемом состоянии. Он ползал по совершенно разгромленному кабинету, периодически воздевал руки к потолку, жалобно скулил при этом, бился головой об стену и голосил:

— Supremo, supremo, supremo!

На прибывших врачей психиатрической помощи господин Авдеев бросился с кулаками, а одного даже попытался укусить, — тогда здоровенные санитары надели на него «санбенито», спеленали, как куклу, и понесли к машине.

Последнее, что услышали от него высыпавшие из кабинетов сотрудники, было:

— Supremo Tribunal de la Santa Inquisicion.

Они сильно удивились, как и врачи-психиатры, — с таким феноменом никто из них раньше не сталкивался. Все указывало на то, что Виктор Семенович Авдеев за одну ночь выучил испанский и от этого сошел с ума.

Глава третья

Евгения стояла у плиты, поджаривая гренки. Мужчины, прихлебывая кофе, просматривали за столом газеты, — только страницы шелестели.

— Вы читали сегодняшний «Коммерсант»? — обратился к Евгении Герман.

— Я вообще не читаю газет, — пожала плечами женщина.

— Напрасно, — хмыкнул Герман. — Здесь на последней странице в нижнем правом углу человек умер.

Евгения удивленно повернулась, глаза Ежика смеялись. Он стал читать:

— Двадцать пятого августа в церкви иконы Божьей Матери «Всех Скорбящих Радости» состоится отпевание тела усопшего Мокрухтина Федора Степановича и погребение его на Калитниковском кладбище. Начало церемонии в десять часов утра.

— Билеты продаются, — добавил Антон, веселясь.

Герман поднял глаза на Евгению:

— Что вы на это скажете?

Евгения присела к столу, пробежала глазами заметку — и начала командовать:

— Так. Мне все ясно. Времени нет. Один из вас срочно достает уголовное дело Мокрухтина. Оно в Генеральной прокуратуре. Второй — дело Огаркова из Фрунзенской прокуратуры. Третий узнает, что с Авдеевым.

Антон взял под козырек, а Герман поинтересовался:

— А кто третий?

— Кто-нибудь из вас.

— Позавтракать можно? — тоскливо спросил Антон.

— А какое сегодня число? — нахмурилась Евгения.

— Двадцать третье.

— Сейчас подам.

Герман смотрел на нее с восхищением. Она мыслила так странно, так непривычно, какими-то прыжками, опуская целые периоды, на ее взгляд не важные, что трудно было уследить за ее логикой, и только заметив, что ее не понимают, иногда останавливалась и по пунктикам объясняла. Казалось, бежит спортсмен, перепрыгивая через препятствия, и вдруг, оглянувшись назад, замечает, что все остальные отстали, сгрудились перед барьером и не знают, как его взять. И тогда он возвращается, берет их за ручку и обводит сбоку.

Но скворчащие гренки, сметана, тосты с сыром, поджаренная ветчина с хреном, яичница с крапивой, несмотря ни на какую логику Евгении Юрьевны, регулярно появлялись на столе к завтраку, и Герман, само собой, перестал ночевать в своей квартире в Бибирево. На даче было намного вкусней и интересней. А Антон, так любивший поесть, вообще смотрел на Евгению с обожанием, как лохматый водолаз. Дача в Томилино постепенно стала превращаться для мужчин в Дом отдыха работников невидимого фронта.

Евгения не знала, сколько придется ей здесь просидеть, — все будет зависеть от операции по уничтожению Соколова, с которым у Германа, как правильно вычислила она, были особые счеты. Какие именно — она пока не знала. «Но всему свое время, — говорила себе Евгения. — Сейчас на повестке дня — архив».

Мужчины завтракали, а Евгения говорила:

— Если собираются хоронить Мокрухтина, то Авдеев им что-то сказал. Я знаю, что он сказал.

Герман перестал есть и удивленно отложил вилку. Евгения это заметила и стала подробно объяснять столпившимся у барьера:

— Как вы считаете, есть ли у умершего воля? Представьте себе: человек умер, лежит бездыханный — может он что-нибудь сделать?

Антон сказал твердо, как специалист:

— Нет!

— А вот и да! — огорчила его Евгения. — У него есть посмертная воля. Вот вы говорили: Достоевский — ваш любимый писатель. А что вы делаете, когда берете его книжку с полки? Вы проникаетесь его волей. Больше ста лет люди, читая его романы, выполняют его волю. Они даже совершают некую механическую работу, подчиняясь ей. Правда, та энергия, которую люди черпают из его книг, гораздо сильней той, которую они затрачивают, беря книжку с полки. Конечно, сто лет под силу только гениальным писателям, и сто лет — это не предел! А Гомер? А Данте? А Шекспир? Разве «Гамлет» — это не посмертная воля Шекспира?

Мужчины от такого неожиданного выверта мысли растерялись, и Евгения смотрела на них, как на бедных Йориков.

— Нет, Мокрухтин, конечно, не Шекспир, — поспешила уточнить она. — Это обыкновенный маленький смертный негодяй. И поскольку он маленький, то и воля у него маленькая, но достаточная, чтобы мы уловили ее. Улавливаете?

И Герман тут же догадался:

— Завещание.

— Совершенно верно: завещаю похоронить меня на Калитниковском кладбище рядом с могилой горячо любимой матушки. Вот об этом и рассказал господин Авдеев господину Соколову; и еще нечто, что подвигло их на быстрые похороны Мокрухтина. Что это может быть? Только одно: что архив может быть найден в результате похорон. На этом и заканчивается воля покойного.

Антон перестал жевать; щеки у него были раздуты, а белесые ресницы моргали. Он что-то хотел спросить, но мешал полный рот.

— Антон Алексеевич, не надо ничего узнавать про Авдеева. Я все уже знаю.

— Теперь второе, — продолжала Евгения, довольная тем, как мужчины внимают ей. Да и какой бы женщине это не понравилось? — Михаил Анатольевич говорил, что тело Мокрухтина хотели забрать и раньше так называемые друзья, но он не давал разрешения в интересах следствия. Какие там были интересы, я понятия не имею, но Генеральная прокуратура вдруг тело выдает. Причем выдает уже после того, как Соколов побывал у Авдеева. Вот интересный факт, — очнулась она и посмотрела на мужчин, — не правда ли? Как вы считаете?

— Мы ничего не считаем, мы слушаем, — сказали столпившиеся у барьера. — Продолжайте, Евгения Юрьевна.

Евгения тряхнула волосами, взяла непонятливых за ручку и обвела вокруг барьера.

— Исходя из вышеизложенного, можно сделать вывод, что у господина Соколова есть рычаги влияния на Генеральную прокуратуру и, следовательно, нам надо быть особенно осторожными.

Евгения опять замолчала, задумалась. Тряхнула аккуратным каре:

— Дело Мокрухтина мне не нужно. А вот дело Огаркова доставьте, хоть ночью! И мы завтра найдем архив!

— Может, архив в могиле матери? — предположил Антон.

Евгения отмахнулась:

— Не делайте из Соколова дурака. Он уже на кладбище все обшарил. И ничего не нашел. Как, впрочем, и я. Если все так просто, он бы не стал хлопотать о выдаче тела Мокрухтина. Значит, решение нетривиальное. Впрочем, как и с дверью.

Михаил Анатольевич закончил писать показания Зинаиды Ивановны, когда уже стемнело, спрятал дело в сейф и опять поехал к ней за утешением.

Герман в машине аж заждался, когда тот уйдет, поэтому доставил дело Огаркова только к ночи.

Евгения листала дело на кухонном столе.

Первый допрос Зинаиды Ивановны.

Второй допрос.

Третий…

Она смотрела на числа: допросы шли непрерывно, каждый божий день. Напоминало ей это сны Веры Павловны.

Первый сон.

Второй сон.

Третий…

Одно и то же, одно и то же… Жизнь есть сон. И почему у Чернышевского возник этот вопрос — что делать? Интеллигентный Михаил Анатольевич сразу на него ответил.

В показаниях Зинаиды Ивановны ничего интересного для них не было, но Евгения Юрьевна внимательно изучала эти страницы. Герман сидел рядом и одним глазком посматривал на нее. Ему была очень интересна ее реакция. Если она вычислила, о чем Авдеев говорил Соколову, то как допрашивал Михаил Анатольевич Зинаиду Ивановну — и подавно вычислила.

На губах у женщины появилась едва уловимая ироническая улыбка: она все понимала, все прощала и была абсолютно спокойна.

«С чем же связано это спокойствие? — спрашивал себя Герман. — С тем, что она как бы умерла для него, а он — для нее, или с их взаимным отчуждением? — Герман решил, что второе. — Отчуждение возникло еще при жизни, когда она убила Мокрухтина и скрыла это от мужа. Нет, еще раньше. Если бы не было отчуждения, она бы мужу Призналась».

Как только он до этого додумался, то понял, что его интерес к Евгении Юрьевне не только профессиональный, а еще и чисто человеческий. За этим открытием последовало и другое: не только чисто человеческий, но и мужской.

«Вот так, Герман Генрихович! — Он опять покосился на Евгению, сосредоточенно изучавшую дело. — Эта женщина тебе нравится».

— Знаете, что я думаю, — оторвалась она от страниц. — Этот старик Самсонов не так безумен, каким хочет показаться Михаилу Анатольевичу. Вот смотрите: сам себе задает вопрос — что такое музыка? Сам себе отвечает: последовательность частот. Все правильно. И тут же атомная подводная лодка в Нагатинском затоне. На полном серьезе… Вам это ничего не напоминает?

Герман усмехнулся:

— Возможно, старик притворяется.

— Правильно! Тогда я спрошу: безумен ли Гамлет?

— Я думаю, нет. Его безумие — способ защиты.

— Вот и Самсонов избрал себе такой же классический способ защиты, — вывела Евгения. — Это и есть ключик к архиву.

— А как найти дверь? — спросил Герман.

— Очень просто, — улыбнулась Евгения. — Кого боится Самсонов?

— Мокрухтина.

— Из-за чего?

— Из-за участия в оборудовании подводной лодки.

— Вот мы с вами решили, как выглядит дверь. Подводной лодки нет, есть некоторое устройство, которое сделал радиоинженер Самсонов. Устройство реагирует на последовательность частот, то есть на определенную мелодию, поскольку они говорили о музыке.

«Музыке, музыке, музыке», — вспоминал Герман. Вспомнилась ночь в квартире Мокрухтина, когда он ищет архив, запах духов и маленький карманный плеер «Sanyo». В нем кассета. Германа тогда поразило, что среди кассет с приблатненными песнями была одна классическая мелодия. И она лежала именно в этом плеере. Как будто Мокрухтин ее недавно слушал или собирался слушать. И Герман вдруг запел:

Ах, где же вы, дни весны,

Сладкие сны,

Юные грезы любви?

Евгения узнала «Элегию» Массне, успев про себя отметить, что у Ежика весьма приятный баритон и слух есть.

— Я все понял, — сказал Герман. — По показаниям охранников Мокрухтин, посещая могилу матери, оставлял их у ворот, садился в ограде на скамеечку и плакал, слушая музыку. И похоронить себя завещал рядом с матерью и играть при погребении «Элегию» Массне, которую любила покойная.

— Абсолютно с вами согласна, — подхватила Евгения. — Но про элегию Соколов не знает, потому что в уголовном деле мелодия не названа, и архив в двери он не нашел, а там как раз и была копия завещания. Подлинник, естественно, находится у людей Мокрухтина, и они, исполнив последнюю волю покойного, должны получить архив. У нас есть время только до похорон. Завтра с утра — на кладбище.

Герман хотел сначала Евгению не брать, но потом передумал, решил, что это неразумно. Мало ли какие сюрпризы там ожидают, а времени у них — только сутки. Еще одна голова не повредит. Поэтому он протянул ей парик:

— Одевайтесь.

Евгения, помня Таечку, ярко накрасила губы, посурьмила брови, ресницы, натянула на голову черный парик — и превратилась в какую-то чумичку. В таком виде не то что Соколов — мать родная не узнает.

На кладбище приехали рано, чтобы поспеть к открытию. У ворот, как обычно, толпились нищие; стояли, смотрели в нетерпении на ворота, ворчали — когда же откроют?

Герман с Антоном были одеты подобающим образом: мешковатые пиджаки не по размеру, неотутюженные, обвисшие брюки. Словом, под стать Евгении. Поэтому в толпе нищих они особенно не выделялись, чем вызвали справедливые подозрения обитателей здешнего региона. Чужие вторглись на их территорию и грозили их потеснить.

— Ты где хочешь сесть? — спросил седой косматый мужик, подступая к Евгении. — Ишь, губы накрасила! Иди отсель!

— Пап-паша! — рявкнул на него Антон и поднял за шиворот.

Нищий заверещал, засучил ногами, и только Антон его опустил, как ноги мужика сами побежали, унося на себе их владельца.

Ворота открылись. Толпа разошлась занимать места у доходных могил, а троица не спеша побрела по кладбищу.

Вот и могила Мокрухтина: уже вырыта, яма зияет, ожидая постояльца.

— Антон, прикрой нас, — огляделся Герман.

Антон встал у стены колумбария и оттуда наблюдал за обстановкой. Вокруг никого пока не было по причине раннего утра.

Герман вынул из кармана плеер, открыл железную калитку ограды, сел на скамейку, нажал клавишу. Полилась мелодия Массне в исполнении Шаляпина. Евгения стояла снаружи у решетки. Оба озирались по сторонам, оглядывали деревья, соседние могилы, кирпичные стены — они здесь сходились углом, — и ничего не происходило. Стихли последние такты элегии, и Герман сказал:

— Вот вам и подводная лодка.

Евгения села рядом с ним, посмотрела на зияющую яму и попросила:

— Дайте-ка плеер мне.

Вновь зазвучала «Элегия». Евгения размышляла под пение Шаляпина.

Со стороны Антону казалось, что двое скорбят. Значит, и посетителям так должно показаться, если таковые появятся. Музыка чуть долетала до него.

Евгения слушала, склонив голову.

«Итак, похороны, — думала она. — Народу много. Весь уголовный бомонд. Окружили могилу. Исполняя волю покойного, и грает духовой оркестр. Вот! Оркестр!» — Евгения встала:

— Пойдемте.

Они вышли из могильной ограды и направились к Антону. Евгения снова включила плеер, поднесла его вплотную к нишам и пошла вдоль стены. Один ряд, второй, третий — мелодия кончилась. Евгения растерялась: неужели она ошиблась?

И вдруг из стены прозвучал аккорд:

— Да-дан!

Дверца ниши прямо напротив могилы Мокрухтина откинулась так неожиданно, что Евгения еле успела отшатнуться, чуть не получив по лицу. Герман бросился к ней, сунул руку в ячейку колумбария и вытащил урну.

Праха в ней не было. В вазе, похожей на греческую амфору с двумя ручками по бокам, лежали документы. Герман вынул их и стал рассовывать бумаги по карманам. Пустую урну вернул на место.

Дверца ячейки защелкнулась; операция по изъятию архива была завершена.

Уже уходя, Евгения оглянулась на нишу, в которой лежали документы; под ней не было эмалированной таблички, как под остальными. Прямо на чугунной литой дверце читалось:

«Беляев Аркадий Николаевич. Член РСДРП(б). 1889–1930»

Мокрухтин выбрал все точно: и нишу рядом со своей будущей могилой, и дверцу, которую не своруют, потому что она именная, и Аркадия Николаевича, который умер так давно, что родственники его рассеялись по стране, если вообще таковые были. Раз кремировали, их могло и не быть. Хоронил профсоюз или партячейка, на заводе отлили чугунную дверцу, закрыли, на том и забыли.

Мокрухтин высыпал прах члена РСДРП(б) на землю, а ветер и дожди довершили дело.

К выходу Евгения повела их другой дорогой — мимо могилы матери и бабушки. Она чуть замедлила шаг, повернула голову к памятнику и одними губами едва прошептала:

— Спасибо.

Никто ничего не услышал, кроме, конечно, Германа. Но он и виду не подал, только про себя отметил: Ильина Вера Васильевна — мать, а Ильина Анна Петровна — бабушка, та самая, которая дворянка. Теперь они будут покоиться на одном кладбище вместе с Мокрухтиным. Такой парадокс!

По дороге на дачу Антон сказал:

— Ну конечно! Как я раньше не догадался! Все зависит от силы звука. Плеер — это вам не оркестр. Поэтому она и не открылась.

Евгения лишь улыбнулась: хорошая мысля приходит опосля.

Евгения долго не могла уснуть, все ворочалась в кровати, переживая события ушедшего дня. Наконец встала, оделась, спустилась по лесенке вниз и села на крылечке.

Антона и Германа целый день не было; забросив ее на дачу, они исчезли до вечера. Евгения догадывалась, чем они занимались: изучали архив Мокрухтина.

Вечером мужчины появились — веселые, радостные, сели за стол на кухне, разрешив Лентяю лечь рядом с ними, по очереди наклонялись и трепали его за холку, всячески выражая ему свое расположение, как будто это он нашел архив. Евгения думала, что это в общем-то правильно — не станут же они ее трепать за холку? Но про архив ей ничего не говорили, а она не спрашивала, хотя и умирала от любопытства.

«Может, от этого и бессонница? — думала она, глядя на темный сад, проколотый светом звезд. — Тогда попробуем проникнуть в архив силой мысли».

Водолаз черным шаром раздвинул, шурша, траву, подкатился к ногам и расплющился — лег. От него резко пахло полынью. Евгения сразу поняла, в каком углу сада он возился. Так неужели она не догадается, что в архиве?

«Ну, во-первых, там все подлинники договоров с различными фирмами. Цена им — миллион. Во-вторых, два договора с Зинаидой Ивановной. Их стоимость, конечно, намного меньше, но для самой Зинаиды Ивановны они бесценны. А вот видеокассет там нет», — это она отметила, когда Герман рассовывал бумаги по карманам.

Но она видела какие-то фотографии.

«На снимках, скорее всего, Соколов — анфас, в профиль и в разные периоды жизни. Неужели это так обрадовало Ежика? В принципе он знает, что Михаил Михайлович — это Олег Юрьевич. Для Ежика установить, кто такой Олег Юрьевич, несложно. Отчего же так много ласки получил Лентяй? Ежик даже косточку из борща вынул и дал ему».

— Лентяй, а Лентяй, — потрепала она пса за холку — ты почувствовал, как тебя сегодня любили?

— Ррр…

— А знаешь почему? Потому что ты нашел нечто, что важнее даже косточки из борща. Не станут же они так сиять только оттого, что убрали Соколова? Нет, Соколов жив. А они сияют. Значит, дело не в Соколове.

— Ррр…

Сдавленный смех раздался за спиной Евгении; Герман слышал, как она вышла из комнаты, выглянул из открытого окна — женщина сидела на крылечке, — как тогда, на ее даче. Он тихо спустился и сел на ступеньку повыше — так тихо, что она, занятая своими мыслями, ничего не услышала, хотя он находился в метре от нее.

— Не спится, Евгения Юрьевна?

— Любопытство замучило, Герман Генрихович.

— Спрашивайте. — Герман пересел на ступеньку рядом с ней.

— Вам очень нужны договоры Завьяловой Зинаиды Ивановны?

— А вам зачем?

— Хочу их вернуть Зинаиде Ивановне.

Герман молчал, а Евгения начала объяснять, боясь, что он ей откажет:

— Нет, я нормальная женщина, и восторга от того, что она уводит у меня мужа, я не испытываю. Но она не отбивала у меня мужа — я сама, убив Мокрухтина, оттолкнула его от себя. Чувствую свою вину, хочу вину искупить, вернуть Зинаиде Ивановне свободу и таким образом снять между ними последние преграды. — Тут она вздохнула.

«Неужели она его любит? — подумал Герман. — Или наоборот, хочет их сближения, потому что не любит его?» — и решил уточнить:

— Вы не признались ему сразу, потому что боялись ненависти?

— Может быть, может быть… — Евгения хотела уклониться от ответа, но вдруг передумала: — Человек слаб, очень слаб, и взваливать на него такой груз — это согнуть его до земли. Кто выдержит?

— Понимаю, — рассмеялся Герман. — Вы взвалили эту ношу на меня. Очень вам признателен за доверие.

Евгения тоже рассмеялась:

— Ну должна же я хоть перед кем-то исповедаться! Почему бы не перед вами? Вы же не упадете в обморок, если я вам скажу, что, убивая Мокрухтина, я не испытывала никакой жалости и что убить человека так же легко, как проткнуть бурдюк с вином? Пропорол шкуру — и вино полилось наружу. Вино красное, пузырится, шипит, а бурдюк хлюпает, когда из него жизнь уходит. — Евгения передернула плечами. — Но не будем об этом говорить. Садистским комплексом я не страдаю.

Герман понял, что дело отнюдь не в том, любит она Михаила Анатольевича или не любит, а в том, что как личность она больше мужа настолько, что боится его раздавить.

— Вот вы — боитесь меня? — озадачила она Германа вопросом.

— Я? — удивился Герман. — Нет. — И Евгения почувствовала его улыбку в темноте по интонации, с которой он сказал «нет».

— А вы ведь знаете еще и про Болотову, и про Авдеева — и не боитесь. А Михаил Анатольевич даже про Мокрухтина не знал, но все равно боялся.

— Я думаю, он боялся не вас.

Евгения прекрасно поняла, что он имеет в виду, и усмехнулась:

— Неужели умение связно думать производит на людей такое устрашающее впечатление?

— Рррр! — откликнулся водолаз.

— Совершенно с ним согласен, — подхватил Герман. — Устрашающее! Но мне нравится.

— Возможно, вам нравится потому, что это качество помогает вам в вашем деле?

Герман ответил уклончиво:

— Возможно.

— Ну раз так, — заключила Евгения, — отдадите договоры?

— Отдам, — засмеялся Герман.

Евгения испытывала удивительное чувство: с одной стороны, она умерла, а с другой — сидит на крылечке и откровенничает с малознакомым человеком, но самое поразительное — откровенничает с необыкновенной легкостью о самых потаенных чувствах. Она поразилась себе самой. Может быть, теплая ночь, звезды на небе или воздух, напоенный ароматом трав, так на нее действуют? Или Лентяй, задирающий голову и тычущий мокрым мягким носом ей в коленку? Чудно — она пса действительно полюбила! С чего бы это?

Днем Евгения всегда была на даче одна; мужчины после завтрака сразу уезжали и появлялись лишь к ужину. И таким образом Лентяй сделался ее товарищем. Она не только читала ему Канта и кормила от души, но и купала, расчесывала; труднее всего ей давался хвост, где шерсть была вперемешку с репейниками.

Опустив руку, Евгения нащупала ухо собаки и почесала за ним. Лентяй как ждал условного сигнала — его огромная башка поднялась с лап и опустилась на колени женщине: «На, чеши сколько хочешь! Мне это нравится».

— А вам в первый раз страшно не было? — доверчиво спросила она Германа.

Сначала он хотел промолчать, но вспомнил ее широко открытые зеленые глаза, наивное их выражение, и понял, откуда оно, — из детства, которое было внезапно прервано, и сейчас у него спрашивает этот самый четырнадцатилетний ребенок, не ответить которому нельзя, поэтому он передумал и ответил:

— Нет. Не страшно было. Я солдат.

— Я так и думала, — а это уже говорила Евгения Юрьевна, с которой надо держаться начеку.

— А еще что вы думали?

— Что вы хотите узнать, почему я убила спустя столько лет? Я угадала?

— Да.

Евгения обратила внимание, что на некоторые вопросы Герман отвечал односложно: «да», «нет», «возможно», — чаще всего на те, которые касались лично его. Но как последний вопрос о ней может касаться его персоны? Евгения повернула к нему голову, но слабый свет звезд не давал возможности разглядеть его лицо, а выражение лица — подавно.

— Если вам трудно, не рассказывайте, — щадя ее, сказал Герман. — Я догадываюсь, что он сделал.

Евгения возразила:

— Нет, вы не догадываетесь. Догадаться невозможно. Он меня ударил бутылкой по голове, вот сюда. — Она взяла его руку, и его пальцы нащупали шрам под ее волосами. Этот жест был настолько непосредственным, что он почувствовал, что перед ним опять ребенок. Взрослая женщина Евгения Юрьевна себе бы этого не позволила. — С тех пор я волосы зачесываю набок.

Она смотрела в темноту перед собой, вспоминая о том, что случилось с ней шестнадцать лет назад.

— Очнулась я в маленькой комнате, потому что в соседней кто-то жутко закричал. Я доползла до двери и в замочную скважину увидела, как мужчина насилует девочку, а потом он вдруг повернулся и сказал кому-то:

— Сдохла!

Это был Мокрухтин.

К нему подошли еще двое, один зажал ей нос. Она не шевельнулась.

— Точно сдохла.

Третий сказал:

— Надо выбросить.

Девочку закатали в одеяло и вынесли из дому. А меня просто заперли.

Я распахнула окно. Второй этаж. Рядом с домом рос старый дуб почти вплотную к стене. Я прыгнула, ветка прогнулась, но не треснула.

Дом был старый, нежилой, стекла кое-где выбиты. На мне был порванный брючный костюм, залитый кровью. Я побежала по улице.

Оперативники выехали быстро, быстро нашли дом, взяли их, как только те вернулись. Бандиты отрицали все. Мне дали подписать протокол, тогда я запомнила не только их лица, но и их фамилии.

Евгения вздохнула.

— Но самое страшное было потом, когда дело попало в Таганскую прокуратуру. Елена Борисовна Сенькина на первом же допросе стала выяснять, сколько лет я занимаюсь этим промыслом. Мама возмутилась, а Сенькина как ни в чем не бывало сказала:

— Хорошо. Мы отправим ее на экспертизу.

Виктор Семенович Авдеев тогда был врачом-гинекологом. Мама сидела в коридоре, а Виктор Семенович интересовался, сколько лет я живу половой жизнью, сколько у меня было мужчин до этого и сколько беременностей.

А меня в это время осматривала женщина, его ассистентка Озерова. Она вдруг сделала мне так больно, что я закричала, а Виктор Семенович сказал:

— Голубушка, а что ж ты хочешь? Любишь кататься, люби и саночки возить. Для тебя это не в первый раз.

Через неделю синяки прошли, голова зажила, и нас с матерью опять вызвали в прокуратуру. От мадам Сенькиной мы узнали, что я не девочка и не надо строить из себя… аленький цветочек.

— Ты туда пришла зарабатывать, и, когда тебе недостаточно заплатили, ты решила оклеветать людей. Акт судебно-медицинской экспертизы это подтверждает. Никаких следов насилия у тебя, голубушка, на теле нет…

— Как и трупа девочки нет, — догадался Герман.

— Да, никаких следов.

— А родители девочки, они что?

— Я ее даже как следует не разглядела. Мне показывали фотографии пропавших детей, но я не смогла ее опознать. Была ночь, я видела все в лунном свете и отчетливо лишь лицо Мокрухтина. Она до сих пор числится в пропавших без вести.

Сенькина дело закрыла за отсутствием состава преступления. А матери на работу прислала письмо, что ее дочь проститутка, оклеветала невинных людей и по ней плачет колония для малолетних преступников.

Мама была совершенно убита. Ее выгнали из партии, понизили в должности, а потом сократили вообще. Мы жили на одну бабушкину пенсию. Все от нас отвернулись. Мама поменяла фамилию, вернула свою девичью — Ильина. Мы переехали в другой район.

Мама прожила с этой ношей один только год. Рак на нервной почве…

Когда ее хоронили, бабушка сказала:

— Она умерла оттого, что ничего не могла изменить. И ты пока не сможешь. Поэтому если хочешь жить — забудь. Живи не чувствами, а разумом. Придет время — вспомнишь.

В шестнадцать лет я получила паспорт, взяла фамилию Ильина. И мы с бабушкой переехали еще раз.

— А где ваш отец?

— Они развелись, когда я была еще маленькой.

Евгения помолчала.

— Мокрухтина я специально не искала. Он явился сам. И я поняла, что время пришло. Посмотрите, какой парадокс: Мокрухтин думал, что это его время пришло, он может теперь не таясь творить все, что хочет, а на деле-то время сработало против него!

— Вы хотите сказать, что в той вакханалии беззакония, которая сейчас творится, есть свой положительный момент?

— Конечно, — сказала она, и Герман почувствовал, что она опять улыбается. — Ведь все эти мокрухтины вылезли сейчас на поверхность, как грибы после дождя, — мухоморы большие, ядовитые, но шляпки красные, с белыми точечками, чтобы никто не спутал, и видны они издалека, и все наперечет…

Евгения не договорила, но Герман понял, что она хотела добавить: отстреливать хорошо…

— Ну, с Мокрухтиным, Болотовой и Авдеевым мне все ясно, — сказал Герман. — А женщина-гинеколог? Что будем делать с ней?

— Судьба уже распорядилась: она умерла своей смертью несколько лет назад. А ей еще и пятидесяти не было.

— А те двое, кроме Мокрухтина, вы их помните?

— Конечно помню.

— И вы ничего не предпримете?

— Все, что надо, уже предпринято. Завтра в десять часов утра отпоют Мокрухтина, и эти двое, проводив его в последний путь до могилы, улягутся рядом. Вы же не сомневаетесь в том, что завтра будет большая перестрелка?

Герман засмеялся:

— Какой сюрприз вы еще мне приготовили, Евгения Юрьевна?

— Я? — удивилась Евгения. — При чем тут я? Это естественный ход вещей. Разве я давала объявление в газету о похоронах бандита Мокрухтина? Это они давали. Разве я собирала архив, которого до смерти боится Соколов? Опять не я! Это время пришло. Со мной или без меня — это должно было случиться. Я только чуть подтолкнула события, и все сразу пришло в движение; и в качестве катализатора мог выступить не кухонный нож, а, скажем, ваша пуля. И было бы все то же самое.

— С вашей логикой, Евгения Юрьевна, трудно не согласиться. Так все же — что меня ожидает?

— Один совет, — повернула к нему голову Евгения.

— Давайте ваш совет.

— Верните архив до утра на место. Тогда у Соколова не появится сомнений, что в его тайну мог кто-то проникнуть. А вы получите несомненные преимущества.

— Архив лежит на месте, — сказал Герман.

— Как? — растерялась Евгения. — А договоры?

— У вас в комнате на столе.

Евгении стало вдруг необыкновенно легко. Ей и раньше нравился Ежик, а сейчас понравился еще больше — именно оттого, что опередил ее. Она подтащила водолаза к себе и поцеловала его прямо в морду.

Лентяй не знал уже что и думать.

К церкви иконы Божьей Матери «Всех Скорбящих Радости», что на Калитниковском кладбище, стали съезжаться загодя, чтобы занять лучшие места. Длинная аллея, ведущая к храму, была плотно забита иномарками, как пулями в обойме, — приткнуться некуда. Весь уголовный бомонд приехал отметиться — это не они пахана замочили, напротив, они скорбят. В черных костюмах, черных ботинках и черных галстуках, одинаковые, как сорок тысяч братьев, они вылезали из черных машин, скорбно потупив очи в асфальт. Вокруг них суетились охранники, здоровые лбы, поверх голов оглядывая толпу, покосившиеся памятники и деревья, нависшие над стеной кладбища. Воробьи, и те притихли.

Отлакированный, как «Мерседес», гроб с телом Мокрухтина стоял посреди церкви. Крышка откинута. Покойный был виден по пояс. Он тоже был в черном костюме, как все. На белой атласной подушке покоилась его характерная голова. Лицо — как при жизни: бугорок, впадинка, вмятинка, шрам, овраг — этакий горный рельеф в миниатюре. Смерть в общем-то облагораживает черты, как будто люди узнают что-то такое, что недоступно им было при жизни, а теперь открылось. Есть от чего поумнеть. Отсюда и строгость черт, и торжественность. Но Мокрухтину, по-видимому, так ничего и не открылось. Как при жизни он был уголовником, так и после смерти остался им. И все усилия батюшки наставить душу Мокрухтина на путь истинный оказались тщетны. Напрасно священник зачем-то ходил вокруг гроба, зачем-то кадил, отгоняя чертей, — те, одетые в черные костюмы, еще плотнее смыкались вокруг него; напрасно батюшка читал молитвы, его никто все равно не слушал; каждый черт был занят собой, каждый черт думал, что кипящая чаша сия хоть и не минует его, но зачем же торопить события?

А батюшка думал, что кадить вокруг гроба надо еще быстрее, тогда образуется светлый круг, который черти не прорвут. Кончил он тем, что повернулся к покойнику спиной и стал кадилом отмахиваться от обступившей его нечистой силы. Та чуть попятилась, и из нее выступила, как сок, творческая интеллигенция.

Народный артист (еще СССР) не таясь плакал. Мокрухтин обещал ему деньги на спектакль. Теперь надежды рухнули.

Один знаменитый певец, зная, что ему предстоит перепеть при погребении самого Шаляпина, делал: гм! гм! — прочищая горло. Ушел Мокрухтин, финансировавший выход его нового диска, придут другие на его место, и сотрудничество продолжится, надо только хорошо спеть.

А выдающийся кинорежиссер современности оправдывал свое присутствие тем, что он якобы тщательно изучает мизансцену для воплощения ее в своем следующем эпическом произведении, не забывая при этом иногда креститься. Ему Мокрухтин ничего не обещал, но кинорежиссер считал, что должен держать руку на пульсе времени.

Их жены демонстрировали наряды: кто от Юдашкина, кто от Славы Зайцева, отдельные, особо знаменитые, от Сен-Лорана. Лица их были занавешены черными вуалями.

Можно сказать, отпеванием Мокрухтин остался доволен. Ему и батюшка понравился, и братва не подкачала, и образованные явились, теперь бы только не уронили его, когда будут нести к могиле.

Потусторонним взором он окинул склоненные головы в черных костюмах, когда плыл мимо них к выходу. В лицо ему ударил солнечный свет, и душа его зажмурилась.

И вдруг на паперти Мокрухтин увидел человека, который стрелял в его труп. Если Евгению Юрьевну он уже где-то понимал и даже отдавал должное ее смелости — молодец девка, отомстила мне! — то этого он вспомнить никак не мог: что он ему сделал? Где их пути пересеклись? Высокий жилистый мужик, по виду какой-то бомж, волосы светлые, стоят торчком, — не помнил он такого, хоть убей!

Мокрухтину хотелось спросить у Лехи Кривого, который шел сбоку от гроба, знает ли он его, но никак не получалось. Мокрухтин подлетит к нему, губы вытянет прямо к уху:

— Кривой, а Кривой! Слышь? Это я, Мокрый. Кто этот мужик, не знаешь?

А Кривой идет себе за гробом как ни в чем не бывало. Ничего не слышит. Оглох, что ли?

Мокрухтин ко второму другу.

— Толян! Ты меня слышишь? — кричит он, как ему кажется, на все кладбище. Покойники все из могил аж повылезли, стоят, шатаются; совсем старые, чтоб не упасть, за памятники держатся; даже тот Илья, что грибов объелся, из земли высунулся, — а Толяну хоть бы хны, ничего не видит, ничего не слышит. А ведь сколько с ним баб поимели, ведь это он с Толяном и Лехой тогда этой девке по голове бутылкой дал. Слава тебе господи, хоть поиметь ее не успели, а то вон Авдеев-то тоже летает рядом. Она его, бедного, надвое разрубила: один Авдеев в психушке сидит, а другой Авдеев по кладбищу летает. Ишь какие виражи выписывает!

— Ах ты боже ж ты мой! Как же я раньше-то не догадался! Толян-то с Лехой живые еще, эта девка их уконтрапупит! — И душа Мокрухтина закачалась над гробом, как дым над костром.

Процессия шла по центральной аллее. Нищие стояли по обе стороны ее, как почетный караул, но не с ружьями, а с вытянутыми для милостыни руками. Мокрухтин их помнил в лицо почти всех. И они его помнили! Как же, бывало, приедет на кладбище, всех одарит. Одному даже долларовую бумажку дал, когда у охранников мелочи не хватило.

А эти лица совсем родные: Антипкин и Неумывайкин тоже пришли проститься. Стоят с протянутыми руками. Мокрухтин привычно подлетел к ним, вынул из кармана две сотни и хочет вложить в их ладони, как он делал у себя во дворе, но тот свет с этим светом не соприкасаются; деньги девальвировались; вложил их в ладошку, а те ничего не видят.

«А вот и моя могилка», — радостно подумал он. Перед могилкой стояла его мать, открыв объятия блудному сыну. При жизни-то он не очень ее жаловал, а померла — сразу нужна стала.

Гроб поставили на холмик земли рядом с могилой. Мокрухтин озирался в поисках незнакомца, который в него стрелял. Но того уже не было. Усопший быстро, на бреющем полете, облетел все кладбище и вот что заметил: какие-то люди, под пиджаками у них автоматы, стоят тут и там в отдалении, прячась за памятниками.

Мокрухтин и при жизни был далеко не глуп, а теперь, сбросив бренное тело, просветлел настолько, что схватывал ситуацию на лету.

— Соколов! Соколов! Соколов! Соколов! — тревожно закричал он вместе с галками и воронами, кружась над толпой.

Соколова он высмотрел сверху в чугунной беседке неподалеку от собственной могилы Соколова. Тот переговаривался по рации со своими людьми.

Траурный митинг начался. Вперед выступил знаменитый писатель, который все собирался описать жизненный путь Мокрухтина и под этим предлогом часто занимал у него деньги. Писатель не раз объяснял ему, что Мокрухтин ни в чем не виноват, виновато общество, социальные условия, которые сделали Мокрухтина таким. Человек есть продукт среды. Мокрухтину эта мысль очень нравилась, он и сам так считал. Кто же после такого елея на душу денег не даст?

— Дамы и господа! — сказал писатель плачущим голосом. — Мы провожаем в последний путь удивительного человека. Он один воплотил в себе всю сложность, всю противоречивость нашей эпохи. Как говорил Маркс, эпоха Возрождения требовала гигантов и породила гигантов. Он не умещается в этом гробу, — показал писатель на тело Мокрухтина, — он гораздо шире, он всеобъемлющ, он в душе каждого из нас. Мы все, как гоголевский Башмачкин, вышли из его шинели.

Мокрухтин, свесив ножки, сидел на плече у писателя, подперев ладонью щеку, и плакал: какого человека хоронят!

Известный кинорежиссер наклонился к известному киноартисту и с иронией сказал:

— Странно, что хоронят здесь, а не у Кремлевской стены.

Киноартист надул щеки, чтобы не прыснуть, и сдержался.

Мокрухтин это усек и подумал: «Ничего в душе святого нет!»

— Придет время, — закончил свою речь знаменитый писатель, — и все встанет на свои места.

Писатель быстро оглядел образованную публику: все ли поняли, что он хотел этим сказать? Наученный долгой советской цензурой, писатель давно научился показывать властям кукиш в кармане, теперь приходилось показывать его уголовникам. Уголовники все равно ничего не поняли, а образованные закивали, как взнузданные лошади, бряцая сбруей.

Но и Мокрухтин понял! Бренное тело не мешало думать. Он тут же слетел с плеча предателя, бросив крылатую фразу:

— Сколько волка ни корми, все равно он в лес смотрит.

Фраза улетела и не вернулась.

На холмик взобрался не менее знаменитый, уголовный авторитет Кривой Леха, преемник Мокрухтина. Того, кто выбил Лехе глаз, давно рыбы съели.

— Мокрый, ты слышишь — мы рыдаем! — рубанул он. — Мы все здесь! А кто не пришел, — заскрежетал он зубами, — мы с ними разберемся! Нет, ты понял? — обратился он к открытому гробу. — Все! Я сказал! — сказал он и слез с холмика.

Эмоциональная речь знаменитого авторитета произвела на публику неизгладимое впечатление. Особенно испугался батюшка, что-то опять зашептал, кадилом замахал, чуть по носу Мокрухтину не заехал. Потом все смолкло.

Музыка начинается там, где кончаются слова. Заиграл оркестр. Вперед выступил знаменитый певец, набрал полную грудь кладбищенского воздуха и вывел, особенно напирая на «где»:

Ах, ГДЕ же вы, дни весны,

Сладкие сны,

Юные грезы любви?

Уголовные авторитеты, как люди непосредственные, впечатлительные, поняли все буквально и стали оглядываться по сторонам: не запутались ли «грезы любви» в проводах?

А знаменитый певец надрывался:

ГДЕ шум лесов,

Пенье птиц,

ГДЕ серп луны,

Блеск зарниц?

ДА, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, ГДЕ?

Все унесла ты с собой,

И солнца свет, и любовь…

Певец привставал на цыпочки, и ему казалось, что здесь он поет проникновеннее, чем сам Шаляпин. И по его щекам покатились слезы.

Мокрухтин, сидевший теперь у него на плече, решил, что этот лабух единственный из всей образованной шушеры, который не предал его.

Крышка гроба закрылась, в замочке повернулся ключ, и Мокрухтин перестал себя видеть. Гроб на стропах закачался над зияющей ямой. Лег на дно чуть боком. Его подправили, подтянув стропы. Мокрухтин в душе поблагодарил могильщиков, работают не за страх, а за совесть. Хотя кто их знает! Что им пообещал Кривой Леха, когда заказывал могилку вырыть? Деньги или безымянный холмик? Мокрухтин решил, что и то и другое, поэтому тяжело вздохнул: такова жизнь.

Публика зашевелилась, каждый протискивался к могиле, чтобы взять горсть земли и кинуть ее на крышку.

Дун, дун, дун — застучали камни: это уже стали сбрасывать землю лопатами.

Оркестр смолк. «Элегия» Массне кончилась. Все еще были под впечатлением прощания, в углу кладбища стояла могильная тишина: И вдруг раздался громкий аккорд: да-дан! — чугунная дверца партийной ячейки члена РСДРП(б) Аркадия Николаевича Беляева откинулась так резко, что наотмашь шарахнула кого-то по затылку, да так, что тот свалился, издав пронзительный вопль.

Все головы собравшихся повернулись к колумбарию.

Минута молчания.

Никто ничего не понял. Кроме Мокрухтина, конечно, — но в праве голоса ему было отказано Всевышним. Все, демократия кончилась. Там, наверху, строгая иерархия.

Впрочем, и в уголовной среде тоже. Кривой Леха на правах преемника, раздвигая толпу, прошел с суровым лицом к стене, заглянул в нишу и сказал:

— Мокрый, мы нашли твой архив!

Прозвучал первый выстрел.

Кривой Леха замертво свалился под стену рядом с тем, который получил по затылку. Образованная публика сразу залегла, а кинорежиссер, как наиболее сообразительный, скатился в не до конца засыпанную могилу Мокрухтина, сверху на него упал киноартист. А писатель, уползая прочь, думал о том, как он был прав, как он был прозорлив: эпоха Вырождения требовала гигантов и породила гигантов, и они вступили между собой в смертельную схватку. Здесь он даже прыснул, несмотря на трагизм ситуации.

Мокрухтин, барражируя над кладбищем, обозревал битву гигантов сверху. Душа убитого Лехи поднялась над его мертвым телом, удивленно озираясь, и вдруг увидела Мокрухтина:

— Мокрый! Ты? Живой!

— Кривой! — обрадовался Мокрухин, раскрывая объятия.

Друзья на лету расцеловались под треск автоматных очередей.

— Мокрый, где я? — спросил Леха.

Мокрухтин потянул его на ветку липы.

— Кривой, мы на том свете. Не бзди!

— Туфта! — не поверил Леха и свесился вниз: там Толян из-за ствола липы, на которой они сидели, отстреливался от нападающих, борясь за архив.

Образованная часть общества расползалась от могилы Мокрухтина в разные стороны, змеилась между другими могилами, как стоглавая гидра.

Оркестр прикрывался медными трубами, пули отскакивали от них, как от касок, издавая при этом щемящие звуки гражданской войны: дзинь по тарелочке, дзинь!

А труба в ответ: бух-бух!

А саксофон выводил непрерывную трель: ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту!

Обезумевший батюшка с развевающейся белой бородой кадил направо и налево, крестил тех и других, — ни одна живая душа не отправилась на тот свет без его благословения. Только чуть перекрестит кого, как тот — шлеп! — и спекся.

На ветке рядом с Мокрым и Лехой образовался уже целый ряд, ветка была заполнена до отказа, а новые все прибывали и прибывали. Старожилы в двух словах объясняли им ситуацию, и те сразу успокаивались, становясь простыми зрителями.

Люди Соколова постепенно загоняли черные костюмы в угол; все в масках, с короткоствольными «калашами», они поливали свинцом все, что двигалось.

И как только последняя душа упорхнула на липу и уселась вместе с остальными, перестрелка закончилась. Соколов вышел из чугунной беседки, как полководец из военного шатра.

Перешагивая через трупы, он осмотрел поле битвы.

Особенно понравились ему работники кино, профессионально изображающие трупы.

— Вот достойная смерть, — засмеялся он, заглядывая в могилу Мокрухтина.

Режиссер и актер наблюдали за ним сквозь неплотно прикрытые ресницы. Так в образ вошли, что даже дышать перестали.

Соколов подошел к партийной ячейке и забрал документы. Все было кончено, цель достигнута, архив изъят.

Герман с Антоном не участвовали в перестрелке, они просто наблюдали, как работает Соколов: его сильные стороны, слабые, его характерный почерк. В них никто не стрелял, их никто не трогал, их приняли за нищих. Вместе с другими они стояли на главной аллее у могилок, когда похоронная процессия проходила мимо. Когда началась пальба — залегли, когда она кончилась — незаметно покинули кладбище через другие ворота.

А Антипкин с Неумывайкиным решили, что хоронить Огаркова они ни за что не пойдут. Жизнь дороже.

Глава четвертая

После событий на кладбище Евгения пребывала в расстроенных чувствах. Она перестала себя понимать.

Зачем она рассказала Ежику о том, что произошло с ней шестнадцать лет назад? Это его не касается!

Зачем она дала ему совет вернуть архив на место? Да, он ей помог, даже очень помог, но ведь и она рассчиталась с ним сполна! Да вдобавок миллион подарила!

Как и предполагала Евгения, забрать деньги Мокрухтина из организаций типа «Экотранса» оказалось пустяком. После перестрелки на Калитниковском кладбище все держатели денежек были просто счастливы от них избавиться. Один звонок — и разные там барсуковы, трясясь, выносили доллары, получали в обмен договор и облегченно крестились.

Так зачем она дала Ежику такой совет? Не важно, что он сам догадался, важно, почему она вылезла со своим советом?

В последнее время мужчины бывали на даче редко. То продукты ей завезут, то одежду. Евгения раскладывала в шифоньере купленные для нее джинсы, свитеры, куртки, пуховики… Они что, до зимы собираются ее здесь держать? Вопросов накапливалось все больше и больше.

— А когда вы вернете мне паспорт? — рискнула она спросить в одно из таких посещений.

Ежик как-то растерянно посмотрел на нее; его глаза, напоминавшие обычно безоблачное небо, вдруг потемнели и стали похожи на васильки.

— Я вас чем-то огорчила? — смутилась она.

— Вам придется подождать, Евгения Юрьевна, — не очень охотно ответил Герман.

— Сколько?

Он неопределенно пожал плечами:

— Возможно, месяц, возможно, два. Сейчас сказать сложно. Как пойдут дела, — и он неожиданно улыбнулся.

Евгения перевела взгляд на Антона; тот сидел за столом, уткнувшись носом в тарелку, чтобы не засмеяться.

Нет, она не испытывала никакого дискомфорта от пребывания в доме с двумя мужчинами — по отношению к ней они вели себя безукоризненно. Евгения диву давалась: ни с кем она не чувствовала себя так спокойно и уверенно, как с ними; знала: если надо, они защитят от кого угодно. Защищаться от них — повода не было. Но на душе у нее все равно было тревожно, она не понимала отчего, поэтому волновалась. А если Евгения чего-то не понимала, то старалась постичь ситуацию любыми возможными способами, в первую очередь — разумом.

— Вы не подумайте, что я предъявляю вам какие-то претензии, но согласитесь… — запнулась она, не договорив: «Мое пребывание здесь уж очень похоже на плен».

— Чего бы вы хотели? — смиренно спросил Герман.

— Заняться чем-нибудь полезным.

Тут Евгения удивилась себе еще больше. Ей это надо? Не надо. Ей надо как можно скорее отсюда выбраться и начать новую жизнь. Жизнь после смерти.

— Я не собираюсь мешать вашим планам, — осторожно сказал Герман, — но чем бы вы хотели заняться?

— Хочу уехать в Питер. Что там буду делать — не знаю. Возможно, устроюсь переводчиком, но в бизнес больше не пойду.

— А я могу вам дать один совет?

Зеленые глазищи уставились на Германа.

— Давайте.

— Вам лучше уехать за границу. Ведь вас здесь уже ничего не держит, не так ли?

— За границу? — удивилась Евгения. — А куда?

— В Германию.

Глаза женщины расширились еще больше.

— Я никогда не думала об этом.

— Странно. Словарный запас у вас шире, чем у многих немцев. Если вы Канта читаете в оригинале, то Гете и Шиллера — уж подавно. Разве это не достаточное основание выехать за границу?

«Он что, издевается, что ли?» — Евгения молчала, не отрывая взгляда от смеющихся глаз мужчины, перевела взгляд на Антона и подумала: «Это не ГРУ и не СВР. Там таких нет, не было и быть не может. Там люди серьезные, а это что?» — И осторожно спросила:

— А что я буду там делать?

— Ну, как что? Вы еще молодая женщина, устроите там свою жизнь, выйдете замуж…

— За кого? — встрепенулась Евгения. — Я там никого не знаю.

— Ну, хотя бы за меня. Или за Антона. У вас есть выбор. Мы же вас не неволим. Наконец, вы можете пойти работать. В Германии бизнес не так криминален, как здесь. Я могу вам составить протекцию в очень приличный банк.

Евгения захлопала глазами, и выражение их стало опять детским.

Герман смотрел на нее, улыбался и думал: «Совершеннейший ребенок. Правда, только в некотором роде. Все, что касается чувств. А в остальном — палец в рот не клади, руку по локоть откусит!»

— Я бы… пожалуй… подумала над ваши предложением… но мне непонятно… Вы предлагаете мне деловое сотрудничество?

Герман кивнул. Слов у него не было.

— Фиктивный брак? — уточняла Евгения.

Герман опять закивал. Он очень боялся ее спугнуть.

Евгения подняла глаза к потолку и быстро-быстро что-то стала в уме просчитывать. Мужчины следили за ней с изумлением.

Наконец она опустила голову и внимательно осмотрела их лица: изучила вначале лицо одного, затем лицо другого.

— По поводу банка — вы это серьезно?

— Вполне.

Евгения опять задумалась, уставившись в потолок: «Так. Банк. Предложение заманчивое. Финансы — не проблема. Ежик, банк, Ежик — угу! Понятно, чем этот банк занимается».

— В принципе я согласна, но… есть одно обстоятельство.

— Какое? — разом спросили мужчины.

— Я не могу решить, за кого мне выйти замуж: за вас или за Антона Алексеевича? Я слишком мало вас обоих знаю. Но по идее, мне выгодней выйти за вас, Герман Генрихович. Если вы, конечно, не против.

— Я не против.

— Тогда с чего мы начнем?

— С изучения нижнерейнского диалекта. Я принесу вам кассеты.

— Отлично. С этим я справлюсь.

А Герман и не сомневался.

— Что еще? — деловито спрашивала Евгения.

— Приемы самообороны.

— Я там драться должна? — насторожилась Евгения, но потом поняла: «Он прав. Мало ли в какой критической ситуации я могу оказаться? Надо уметь за себя постоять».

И она согласно кивнула.

— Когда начнем?

— С вами работать, Евгения Юрьевна, одно удовольствие. Завтра с утра и начнем. Я вам купил карате-ги.

— А это еще что такое?

— Форменный костюм для занятий карате. — Герман сиял как именинник после своей первой маленькой победы, которая далась ему с таким трудом. Можно сказать, что Евгению Юрьевну он почти завербовал, и она догадывалась об этом, только не догадывалась — для чего?

Наутро они встретились в комнате на первом этаже, застеленной матами. Евгении было очень непривычно: грубая куртка из парусины, широкие коротковатые штаны и вдобавок босиком. Впрочем, Герман выглядел точно так же, только неудобства не испытывал: как мячик подпрыгивал на матах, размахивал руками — разогревался.

Свернутой постели Антона в углу уже не было, как и самого Антона: куда-то с утра уехал.

— Начнем с разминки: руки в стороны, вверх, поворот корпуса налево, направо, — командовал учитель.

Евгения покорно выполняла.

«Ты смотри, подчиняется», — дивился Герман, скача по кругу; Евгения прыгала за ним.

Женщина раскраснелась; на скаку выпячивала нижнюю губу, дуя себе на лоб, — сгоняла челку. Герман вдруг остановился, она с налета уткнулась ему в спину.

— Ой! Извините.

Ежик достал из сумки эластичную повязку, собственноручно натянул ее, как обруч, на голову Евгении.

— Как ваши мышцы?

— Пока ничего.

Он взял ее за руку, пощупал выше локтя и, как ей показалось, сокрушенно вздохнул.

Евгения обиделась:

— У меня разряд по плаванию!

— Что вы говорите! Тогда переходим к первому упражнению. Как бы вы хорошо ни владели приемами боя, падать вам все равно придется. Поэтому важно научиться при падении расслабляться. Смотрите!

Герман обмяк, как мешок повалился на маты, кувыркнулся и тут же вскочил опять.

Евгения восхищенно ахнула: ловко это у него получается. Прямо ванька-встанька.

— Сможете сделать так?

Евгения шлепнулась на пол, охнула и стала по частям подниматься. Герман, пряча улыбку, отвернулся, роясь в сумке; следил краем глаза, когда она встанет.

— Еще раз смотрите! Чтобы было легче, представьте, что вы пьяны.

Герман качнулся, упал и резко вскочил.

Евгения вдруг рассердилась:

— Я вообще не пью!

— Ну хорошо. Вы не пьяны, вы теряете сознание. Пойдет?

«Черт с ним! Сделаю так, как он хочет». — Евгения закатила глаза, как она видела в кино, растопырила руки и приготовилась падать. Герман испугался, что она сейчас рухнет на спину, рванулся и поддержал. Она обвисла на его руках, расслабилась; он разжал объятия, она плавно выскользнула вниз; растеклась по полу как лужа.

— Ну как? — Она открыла глаза. — Вам нравится?

— Уже лучше. Теперь кувырок, и вы на ногах!

Евгения бодро вскочила.

— Неплохо. А сейчас то же самое, но я буду вас бросать. Не бойтесь, пока никаких приемов.

Герман чуть приподнял ее и отбросил в сторону. Евгения снова обмякла, упала на мат и тут же вскочила. Он повторил это несколько раз, добиваясь четкости.

— Ну как? Живы?

— Жива.

— Теперь будем падать с приема. Я кидаю вас на пол и бросаюсь сверху. Вы должны увернуться и тут же вскочить. Раньше, чем я упаду.

Герман перехватил ее за руку и бросил через плечо. Она не успела даже охнуть, как он оказался на ней верхом.

Она затихла. Его сильные ноги сжимали ей бедра, а руки припечатали кисти к холодному мату.

— Вы опоздали; Теперь на месте Соколова я наношу удар. — Герман чиркнул ладонью над ее лицом. — Вот так, снизу вверх, по носу. Чтобы кость прошла в мозг. И вам конец.

— Я уже умерла? — Евгения чуть пошевелилась.

— Нет.

— Тогда слезайте.

Герман смутился, вскочил и поднял рывком ее. Евгении тоже было неловко, она смотрела в сторону.

— Ну как, на сегодня хватит? — бросил через плечо Герман.

— Это вам решать.

— Примите горячую ванну. А то будут синяки. — И вышел.

После ванны Евгения лежала пластом в своей комнате и тихо стонала, не открывая рта. Герман прислушался и постучал.

— Войдите, — жалобно мяукнула она.

— Что, очень плохо? — Герман подошел к кровати.

— Лучше бы вы меня сразу убили. Без этих приемов нельзя обойтись?

Герман смотрел на нее с сочувствием, прекрасно зная, как все тело у нее сейчас ноет.

— Если позволите, я вам помогу.

— Позволю, — простонала Евгения.

Герман сбоку присел на кровать, взял ее за руку, вначале поглаживал, потом все сильнее стал мять. Евгения почувствовала облегчение.

— Как?

— Эта рука уже лучше.

— Давайте другую.

— Возьмите сами. Мне даже лежать трудно.

Герман улыбнулся и проделал то же самое со второй рукой.

— Перевернитесь на живот.

Он задрал ей футболку.

— Вы очень счастливая женщина. — Герман оглядел ее спину и пальцем стал считать родинки: — Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять, — и начал массировать мышцы спины.

Голова Евгении была повернута набок, щекой она лежала на подушке, губы приоткрылись; она улыбалась. Герман гладил ее и приговаривал:

Вдруг охотник выбегает,

Прямо в зайчика стреляет,

Пиф-паф, ой-ёй-ёй,

Умирает зайчик мой!

Евгении сделалось так хорошо, что она перестала соображать: удобно это или неудобно? Ежик водил пальцами по ее позвонкам, иногда останавливался, нащупывал какую-то косточку, нажимал посильнее, как будто играл на флейте, заговаривая боль; боль уходила. Он нажимал не на косточки, а на точки акупунктуры; Евгения блаженствовала.

Она, как кошка, выгибалась и большим пальцем показывала ему на свою спину:

— Вот тут. Тут очень больно.

Герман улыбался и передвигал горячие ладони туда, куда она указывала. Резкий нажим пальцем — и тело становится мягким как воск.

«Если он после каждой тренировки будет так за мной ухаживать, может быть, я и освою карате, — жмурилась Евгения от удовольствия. — А лучше всего — до карате и после карате. Как бы ему намекнуть?»

— Герман Генрихович, а перед тренировками массаж делают?

— Иногда.

— А мне можно?

Герман просиял. Вторая маленькая победа. Все шло по плану.

— Если вы будете звать меня Герман, то можно.

— Ой! — застонала Евгения. — Герман. Большое спасибо. Вот еще здесь, пожалуйста. Зовите меня Евгения.

— Нет, не Евгения. Мы регистрируем с вами брак в Германии. Значит, Женни! К примеру: Женни фон Вестфален. Звучит?

— А вы кто — Карл Маркс?

— Нет, слава богу.

— Тогда можно пока — Женя?

— Можно. — Герман натянул ей на спину футболку.

Евгения перевернулась и благодарными глазами смотрела на Ежика. От греха подальше Герман пересел на стул и потупился. Теперь на его лице она ничего не прочтет. А прочесть можно было многое. Что массаж, как и ей, ему нравится и что он не прочь перейти к более тесным взаимоотношениям. И еще он скрывал неловкость: от того, что пришлось швырять ее на маты, дергать за руки, рявкать: вставай! Самое неловкое заключалось в том, что вся эта самооборона, которой он ее учил, была чистейшим блефом. Он просто не знал, как подступиться к женщине, которая вместо любовных романов читает Канта. Еще со времен букинистического магазина, когда она показала ему «Критику чистого разума», он никак не мог опомниться. Как за ней ухаживать? Не приглашать же ее в кино! Она удивленно спросит:

— В кино? А что вы хотите мне предложить?

У нее дома он видел лишь несколько кассет, в основном это были мультфильмы, как он понял, для падчерицы, и только одна была с классической лентой: «Кабинет доктора Калигари». Даже если в «Иллюзионе» идет этот «Кабинет», то целоваться на последнем ряду под «сумрачный германский гений» будет как-то неловко.

А если в театр? Допустим, он скажет:

— Женя, у меня случайно два билета в «Современник».

— А что там?

— Шоу. «Пигмалион».

— Вы знаете, Герман, признаюсь откровенно: Шоу я люблю, но не нуждаюсь в посредниках. Поэтому предпочитаю его читать. — И добавит: — На английском, а не смотреть режиссерскую интерпретацию.

Прокрутив все в уме, Герман вздохнул и поднялся со стула:

— Да, — сказал он, — впереди у нас, Женя, тяжелые дни. Отдыхайте.

Весь этот день Евгения провела в лежачем положении. Иногда забывалась, как будто спала, но тут же вздрагивала, открывала глаза — и вроде бы не спала.

«Надо встать, приготовить обед», — уговаривала она себя и опять забывалась. Ей казалось, что она уже спустилась, стоит у плиты, на плите большая кастрюля, в ней булькает суп, а она открывает какие-то баночки и что-то туда добавляет. А баночки носит Лентяй в зубах — прямо из магазина. Но это же невероятно! Она опять спит!

Вдруг внизу под ней раздался грохот. Она окончательно проснулась. Опять глухой удар, даже кровать тряхнуло, потом резкий выкрик, еще удар — деревянный дом заходил ходуном.

Евгения испугалась: первая мысль — их нашел Соколов, а она еще не умеет драться! Скорей вставай! — заставляла она себя, опуская ноги и нащупывая тапочки, набросила халат и на цыпочках спустилась вниз.

На кухне спокойно лежал Лентяй. Грохот доносился из комнаты с матами. Она подкралась к двери и приоткрыла щелочку.

Герман с Антоном кидали друг друга на маты, катались по ним, расходились и снова сходились, с гортанным криком бросаясь навстречу. Борьба шла с переменным успехом: то Герман одерживал верх, то Антон. Когда Герман падал на Антона и прижимал его к полу, то Антон стучал рукой по матам и Герман его отпускал. Опять вскакивали и прыгали на месте, как мячики.

«Это у них тренировка», — облегченно вздохнула Евгения, возвращаясь на кухню.

Но это была отнюдь не тренировка. Это Герман снимал стресс. Не успел бедный Антон приехать, как Герман затащил его в спортзал и стал швырять по углам. А вы как думали? Если мужчина укладывает женщину на пол, усаживается сверху, а дальше ничего интересного не происходит — то вот вам и стресс! Хорошо, подвернулся под руку Антон. А то бы дрова рубить пришлось. А где здесь дрова? Один деревянный дом и отопление в нем — центральное.

И все же Евгения была не настолько бесчувственна, чтобы этого не понять. Виновата во всем она. А если теперь он Ежика покалечит? Вон какой Антон здоровый: пятьдесят шестой размер не лезет. А Ежик маленький — метр восемьдесят пять, и смокинг максимум пятидесятого размера. Евгения, еще когда подсматривала за ними, отметила, что если Ежик бросает Антона на маты, то ей все равно, а вот когда наоборот, у нее замирает сердце. «Вот такие пироги, Евгения Юрьевна», — думала Евгения, засовывая в духовку противень с капустным пирогом.

Мужчины вышли из спортзала на запах выпечки. Лентяй, который лежал и млел, встал и потянулся: наконец-таки кончили! Сейчас будем ужинать.

Тренировки, к счастью, были не каждое утро. Мужчины иногда исчезали на день, на два, а то и больше. Но Евгения продолжала заниматься в спортзале сама и постепенно втянулась. Теперь физическая нагрузка приносила ей радость. Появились подвижность, выносливость, гибкость. Правда, с Германом все повторялось из раза в раз с завидным постоянством: его бросок, она на полу, он сверху — и никакие тренировки тут не помогали. Евгения сначала злилась, а потом махнула на сей прискорбный факт рукой.

Однажды мужчины вернулись ночью. Евгения проснулась от их голосов на кухне, они что-то громко обсуждали или спорили. А с утречка пораньше в ее дверь постучали.

— Женя, вы спите? — осторожно поинтересовался Герман.

— Я сплю, но уже встаю. — Евгения потянулась за халатом. Если бы было не срочно, он бы не постучал. — Входите.

Она стояла у окна, завязывая пояс. На Германа смотрели зеленющие глаза, которые хоть и были открыты, но еще видели сны, поэтому женщина в комнате вроде была и вроде ее здесь не было — она витала в облаках. «Так просыпаются дети», — подумал Герман. Рядом с кроватью на стуле лежал плеер. «Вот почему она не может проснуться! Допоздна изучала диалект. Значит, для нее это все серьезно. Прекрасно. Не женщина, а клад!»

— Мне нужна ваша помощь.

Евгения радостно откликнулась:

— Да. Какая?

— Нужно разобраться в финансовых потоках. Сможете?

— Если меня напоить крепким чаем, смогу.

Нет, Евгения Юрьевна не просто клад, сокровище!

— Переоденьтесь; я жду вас у себя.

В комнату Германа Евгения зашла впервые с того дня, как попала на дачу и облазила весь дом. У себя Герман убирал всегда сам. Первым ей бросился в глаза не литровый керамический чайник на столе, а мощный ноутбук с большим экраном.

— Что это? — Евгения провела пальцем по устройству сбоку.

— Спутниковый телефон. — Герман встал и пододвинул ей стул. — Садитесь.

— Красивая игрушка, — сказала Евгения, глядя на экран, и вдруг ее глаза наткнулись на слова: Банк развития столицы.

— Соколов?

— Да.

— Понятно. Вы хотите, чтобы я изучила их финансовую деятельность? На это потребуется время, я ведь не профессиональный финансист, хотя ничего невозможного нет. Что вас интересует?

Евгении показалось, что Ежик огорчен, однако он был просто в затруднении:

— Если бы я знал, что меня интересует…

Он просто думал, что если у «Экотранса», где работала Евгения, и у Банка развития столицы одна «крыша», то естественно предположить, что это части одной организации, только Евгения об этом понятия не имеет. Показывая ей документы банка, он и надеялся это выяснить. Но что ей конкретно откроется, он не знал.

— Давайте так, — улыбнулась Евгения, видя, что Герман колеблется. — Забудьте о финансах и сформулируйте задачу в общем. Главное — правильно поставить передо мной задачу, и тогда я ее решу.

«Запомним!» — усмехнулся про себя Герман.

— Мне нужно знать: Банк развития столицы — конечная инстанция или начальная?

— Я поняла, — закивала Евгения. — Им так же пользоваться, как обычным компьютером?

— Так же.

Не отрываясь от текста, она нащупала тяжелый чайник, Герман его подхватил, боясь, что она уронит. Уже ничего не видя, кроме экрана, она попросила:

— Налейте, пожалуйста, мне чайку. Может, и какие-нибудь бутербродики есть?

Герман пододвинул ей тарелку с пирожками, налил чашку чая, а себе зеленовато-желтую жидкость, пахнущую мятой.

Она пошарила рукой по столу, нашла чай, отхлебнула — понравилось! — и отключилась от мужчины рядом, от дачи, от всего, что ее отвлекало.

«Все, ушла», — подумал Герман, посидел некоторое время с этой удивительной женщиной, а потом потихоньку исчез; она даже не заметила.

В полдень он принес ей баночки с йогуртом, на полдник — пирожное с чаем; его подмывало спросить: как дела? Но Евгения, откинувшись на спинку стула, казалось, дремала; глаза ее были закрыты, и только подрагивающие ресницы выдавали работу мысли.

На кухню она спустилась вечером. Лицо ее осунулось после напряженной работы, но Евгения была в приподнятом настроении и сияла.

— А поесть что-нибудь в этом доме есть? — Евгения сунула нос в кастрюлю на плите. — Зеленые щи с крапивой! Ой! Да кто же такое мог сотворить? — Она посмотрела на мужчин.

Антон глазами показал на Германа.

Она начала разливать первое по тарелкам. Герман стал быстро есть, что было на него не похоже. Куда он торопится? Евгения угадала его нетерпение и отложила ложку:

— Банк развития столицы — это не начало и не конец. Это лишь часть преступной организации. Самое удивительное то, что я работала внутри нее, но никогда бы не узнала об этом, если бы не ваш компьютер.

Она глянула мельком на лицо Ежика:

— Для этого вы и усадили меня за него?

Правая бровь Германа еле заметно приподнялась, что должно было означать: возможно. Бровь опустилась — разрешили продолжить.

А коли разрешили — Евгения продолжила:

— Среди множества финансовых документов банка я обнаружила хорошо мне знакомые: на подставную фирму моего шефа Барсукова. Название фирмы, ее реквизиты — все совпадает. Через нее перекачивались деньги в офшор, в Лихтенштейн.

— Кто этим занимался? — перебил ее Герман.

— Вы не поверите — даже не Барсуков! У нас был такой Малиныч, учитель труда из Грозного. Я уверена, он даже не знает, где этот Лихтенштейн находится. Но это не мешало ему переводить туда деньги.

— Значит, это делал не он?

— Конечно. Потому что деньги шли в Лихтенштейн и после его загадочного исчезновения.

— Тогда Барсуков?

— Вряд ли. По образованию он переводчик, в финансах ничего не смыслит. Вы спросите, как же он занимается бизнесом? Очень просто. Бизнесом занималась я, а Барсуков был просто свояком Банка развития столицы.

— Вы хотите сказать, свояком Горчакова? — засмеялся Герман.

— Да, такая у него была должность! И этого было достаточно, чтобы Барсуков мог стричь купоны. Более того, у самого Горчакова было еще два шурина: с одной стороны, глава АО «Внешторгобъединение», а с другой — некий Анатолий Борисович Брахин, управделами Московской мэрии.

— Брахин, Брахин, — забормотал Антон. — Это не тот Брахин, который возглавлял сектор «В» третьего управления КГБ?

— Про управление я ничего не знаю, но то, что он бывший кагэбэшник, мне говорил Барсуков. И по всему получается — следы Соколова надо искать у Брахина.

— Расскажите подробнее про Лихтенштейн, — попросил Герман. — Почему вы уверены, что это перекачка денег, а не простая финансовая операция?

— Так думать у меня есть все основания. Эта фирма была создана для проведения одной-единственной операции под названием «Спирт». Эту операцию я сама разрабатывала и проводила. Поэтому и могу судить, где здесь правда, а где ложь. Последнее время мы получали спирт из Ульяновска. По документам — десять цистерн, а фактически — двадцать. Мы гнали эти двадцать цистерн на винно-водочный завод во Ржев.

— Ржев? — переспросил Герман.

— С Подмосковьем работать невыгодно, — объяснила Евгения, — налоговая полиция наседает. А во Ржеве какая полиция? Надеюсь, вы понимаете, почему водочный завод не работал напрямую с Ульяновском?

— Ульяновску нужен был гарант, — кивнул Герман.

— Этим гарантом и был Барсуков, — подхватила Евгения. — Вернее, даже не Барсуков, а Банк развития столицы. Поэтому Ульяновск был уверен, что через некоторое время деньги за левый спирт ему вернут. Вы когда-нибудь пробовали такое вино — «Советское бургундское»?

— Что? — поперхнулся Антон. — Как вы сказали? «Советское бургундское»?

— Это вино по просьбе Барсукова изобрела я. Он мне поставил задачу: выдумать нечто, что не потребует никакой рекламной раскрутки, а сразу, попав на рынок, привлечет к себе внимание и будет приносить прибыль. Причем это должна быть не водка, а нечто совершенно оригинальное. Барсуков зарегистрирует это как новую марку вина, специалисты разработают технологию его получения из спирта и оформят лицензию на право выпуска продукции. Так появилось «Советское бургундское». Вы понимаете, по аналогии с «Советским шампанским».

Мужчины захохотали. Антон хохотал над «Советским бургундским», а Герман хохотал над Евгенией: «Главное — правильно поставить перед ней задачу, и тогда она ее выполнит».

А Евгения увлеченно продолжала:

— Я, конечно, не знаю всех компонентов напитка, но, как рассказывал мне Барсуков, там были травы, прежде всего зверобой, он давал цвет, листья малины давали неповторимый аромат, добавляли туда еще виноградный уксус, сахар, всего не перечислишь, — в общем, все, что попадалось во Ржеве под руку. И конечно, газировали. Так же как и шампанское, бургундское было нескольких видов: очень сухое, сухое, полусухое, полусладкое и сладкое.

— Вы забыли еще про брют, — подсказал Герман.

— Ну, значит, был и брют. Это меня не касается.

— А как же с брожением специальных сортов винограда?

— Я уверена, в голове у Барсукова что-то бродило, потому что на этикетке отмечали высококачественные сорта винограда: Шардоне, Пино и Совиньон. Вот такой букет. Естественно, продавали бургундское не в Москве, а в провинции. Барсуков даже угощал им своих гостей.

— Ну и как?

— Хвалили. Отмечали гармоничный вкус, своеобразный аромат, удивительный цвет — от светло-соломенного с оттенками до красновато-золотистого. Барсуков пробовал даже экспортировать его; переговоры с Турцией уже начались.

— Но вернемся к нашим баранам, — напомнил Герман.

— То бишь к финансам, — согласилась Евгения. — «Советское бургундское» производилось на заводе во Ржеве, но я обнаружила документы о перечислении денег фирмой Барсукова в Лихтенштейн по контракту якобы на закупку бургундского у какой-то французской фирмы. Фирма находится в Дижоне; насколько я помню, это и есть Бургундия! А вот теперь подумайте: если «Советское бургундское» производится во Ржеве, а деньги за него уходят не во Ржев, а в Дижон, да еще через Лихтенштейн, то как это называется? Правильно, это называется «перекачкой денег». И кто эти деньги перекачивает? Если не я, если не Барсуков и не учитель труда Малиныч, то кто? Ответ однозначен: Банк развития столицы. Другой вариант просто невозможен. Но кто конкретно этим занимается, сказать не могу.

— Может быть, сам Горчаков? — предположил Герман.

— Если он этим занимается, то не один. В его отсутствие деньгами свободно распоряжался Соколов. Но понимает ли Соколов что-либо в финансах? — Евгения пожала плечами. — Вряд ли.

— Может быть, за спиной Соколова стоит еще кто-то? — осторожно спросил Герман.

— И это возможно. Сколько у нас в стране банков, которыми манипулируют преступные группировки? Во главе банка стоит какой-нибудь Петров, а за ним прячется Мокрухтин или Гаджиев. Конечно, можно по определенным каналам навести справки, но в этом случае вы обнаружите свой интерес. Если же вы не хотите свой интерес афишировать… — Она хитро посмотрела на Германа и поняла, что он не хочет. — Тогда мы призовем на помощь классический немецкий идеализм. Как учил Гегель, отрок, бросая в воду камень, нарушает поверхность воды и тем самым определяет, что перед ним — озеро. Вам точно так же надо бросить в них камень, то есть порвать цепочку, и по тому, как тараканы забегают, вы определите, как у них там все устроено. И одно звено в цепи я вам нашла — спирт.

Евгения увидела на лице Германа ту самую невозмутимую улыбку Будды — улыбку вечности — и поняла, что действия последуют незамедлительно.

С какого-то момента Антон вообще перестал появляться на даче. Как объяснил кратко Герман: «Он занят».

Что самое странное, за неделю до того, как пропасть, Антон попросил готовить для него только макароны, съедал две тарелки, запивая их пивом, тяжело пыхтел и ложился спать; выспавшись, возвращался на кухню с идиотской улыбкой на губах и просил повторить. И опять пил при этом пиво.

К концу макаронной недели Антон словно опух. Прекрасная мускулатура как-то сгладилась, тело оплыло и обмякло, и милый Антон Алексеевич стал похож на стеариновую свечку. Еще он перестал бриться, начал мазать волосы репейным маслом и расчесывать их посредине — бог знает, где он это репейное масло достал, — а его лицо просто-таки залоснилось от удовольствия: ни дать ни взять вылитый поп. И вот как только с ним случилось эдакое превращение, он вдруг исчез.

Просто Антон готовился стать монахом в монастыре Иоанна Богослова, что в Борке подо Ржевом. Из монастыря было удобно наблюдать за возможным копошением вокруг банка «Марина».

А копошения начались сразу же, как спирт пропал.

Где-то в муромских лесах двадцать цистерн со спиртом вдруг отцепились от состава и покатились по старым, заржавленным рельсам, ведущим в проклятое прошлое. На пути цистерн возникли деревянные ворота, высокий забор, обвитый колючей проволокой, вышки по углам… Цистерны с налету протаранили ворота и оказались на территории Гулага. Перед полусгнившими бараками рельсы кончились; цистерны доехали до конца и перевернулись. Муромская земля жадно всосала спирт, но никто не пострадал, в том числе и проклятое прошлое.

А эшелон с серной кислотой ушел вперед, но последний вагон, в котором сидели охранники Соколова, почему-то поехал без остановки в другую сторону.

Утром проснулись охранники и смотрят в окно:

— Это что за остановка? Удалое иль Сосновка?

А с платформы говорят:

— Пить надо меньше! Это Кукмор.

— Какой еще Кукмор?

Оказалось, на границе Татарстана и Кировской области. Как они туда попали, понять невозможно. Состав пассажирский скорый, цистерн нет. Где спирт? Где кислота?

Горчаков звонил Буланову чуть ли не каждый день. Оно и понятно: именно в банке «Марина» был расчетный счет винно-водочного завода, на который из Ульяновска шел спирт. Причем как бы случайно получилось так, что перевод денег в Москву Буланов тоже задерживал.

— Спирт уже пошел, — доказывал Горчаков по телефону. — Ждите днями.

— Так и наш перевод пошел, — убеждал Буланов. — Ждите днями.

— Нет перевода!

— Гримасы связи.

Горчаков шлет Буланову документ об отправке спирта, а Буланов Горчакову — копию платежки. Началась война нервов.

Тут вдруг Герману докладывает брат Петр, в миру Антон, прямо из монастыря в Борке, так сказать, с места событий:

— К Буланову приехал депутат Государственной думы Орехов. Угрожает.

«Настоящие тараканьи бега начались», — подумал Герман и поехал во Ржев.

Евгения как включила телевизор после его отъезда, так больше его и не выключала.

Через два дня пошел репортаж о трагической гибели депутата Государственной думы Орехова. Он погиб от шальной пули местных бандитов, промышлявших оружием времен войны из ржевских лесов. Но в отличие от миллионов телезрителей Евгения в это не верила, потому что название банка «Марина» говорило ей о многом.

Проходит еще три дня, и на даче появляется Ежик: радостный, довольный — то ли оттого, что Орехова убрал, то ли оттого, что Лентяя увидел. Треплет пса за холку и улыбается.

А вечером вдруг пропадает, возвращается под утро. На следующий день уголовная хроника: убит председатель правления Банка развития столицы Горчаков.

Евгения решила, что телевизор выключать нельзя даже на ночь. С последним выпуском новостей ложилась, с первым вставала. Когда выходила в сад, увеличивала громкость, чтобы чего-нибудь не пропустить. На сообщение об убийстве главного бухгалтера Банка развития столицы выскочила из ванной в мыльной пене. Лентяй испугался и тяфкнул.

Еще через несколько дней Герман дарит ей вечернее платье. Евгения открыла коробку и вынула оттуда черный струящийся шелк от Кензо. Платье было до пола, спина открыта. Очень элегантное платье. К нему прилагалось и меховое манто из норки. Евгения гладила мех и вертелась перед зеркалом, заглядывая себе за спину.

Герман осмотрел свою даму и остался доволен.

— Тренировки пока отменяются, я приглашаю вас завтра в ресторан. Почистите перышки, приведите себя в порядок — вы должны быть неотразимы. Едем в «Метрополь».

Евгения не спросила: зачем? — хотя как женщина умирала от любопытства. Просто так в ресторан он не ходит. После этого что-то должно случиться.

Осенним вечером, ежась от холодного ветра, Евгения шла по саду в длинном платье, в накинутом на плечи меховом манто, одной рукой приподняв подол, а другой держась за Германа, который был в смокинге и при бабочке — строен, высок, в лаковых туфлях, но по колена в жухлой крапиве. Евгения искоса на него поглядывала и думала, что определяющим в его облике является не приятность черт, не мужская красота, а порода. Явно за ним стоят несколько поколений родовитых предков. И в смокинге эта порода настолько бросалась в глаза, что Евгения притихла.

Впервые ее посетили мысли, что в Москве у него может быть семья: жена, дети. Наверное, он иногда с ними видится, когда бывает здесь. Евгения представила себе, как раздается звонок в дверь, женщина смотрит в глазок, ахает, дверь открывается, на пороге стоит Ежик. Жена бросается ему на шею.

Евгения опустила глаза на Лентяя, который провожал их, и подумала: он-то точно знает, есть ли у него жена или нет, он бы ее унюхал…

А если жена вообще не в курсе, что он бывает здесь? Если ей знать это не положено? Как тогда? Евгения вдруг улыбнулась и прыснула. Герман повернул голову и всмотрелся в ее лицо: о чем она мечтает?

А она просто вспомнила эпизод из фильма «Семнадцать мгновений весны», когда Штирлицу показывают в кафе его жену. Осталось только Штирлица заменить на Германа. Ежик мужественно, с непроницаемым выражением лица пьет у стойки бара спиртные напитки, а жена на него любуется: красивый, высокий, породистый, но, можно сказать, не ее. Вот здесь Евгения и прыснула, а Ежик так и не догадался почему.

Он открыл гараж; Евгения увидела старый, облупленный «Москвич» и прыснула вторично.

— Мы на нем поедем в «Метрополь»?

— Да, остановимся прямо у столика. Я помогу вам выйти.

Евгения ехала молча до тех пор, пока они не пересели в «Линкольн». Она озиралась в салоне шикарной машины, нажимала какие-то кнопочки, на панели мигали какие-то лампочки; Герман с трудом сдерживал улыбку. Ну ничем его не прошибешь! А Евгению вдруг прорвало:

— Хорошо, я была не права. «Линкольн» для «Метрополя» вполне подходит. Но все-таки объясните мне, что я должна в ресторане делать? Четко поставьте передо мной задачу.

— Странная вы все-таки женщина: не можете жить без четко поставленной задачи. От вас требуется только одно: непрерывно говорить, глядя на меня влюбленными глазами. Сможете?

— О чем говорить?

— Ну представьте себе: зал, огромные зеркала, хрусталь, шампанское, музыка, танцуют пары. О чем еще могут говорить мужчина и женщина в такой обстановке? О любви, конечно. Только не называйте меня по имени. Например, дорогой, любимый, единственный или что-нибудь в этом роде. Что вам подсказывает сердце.

Евгения закусила губу и задумалась.

— Вас устроит «Метафизика любви» Артура Шопенгауэра?

— Безусловно! Там такого еще не слышали.

Они остановились у гостиницы. Сердце Евгении трепетно билось, когда швейцар открывал перед ними стеклянные двери, билось, когда Герман снимал с ее плеч меховое манто; она смотрела на себя в зеркало, сзади стоял высокий мужчина в смокинге, и руки его лежали на ее плечах, он улыбался ей, а она думала, что Михаил Анатольевич никогда не вызывал в ней таких эмоций: восхищения, трепета и желания нравиться. С восхищением и трепетом Евгении все более или менее было ясно, да и как такой человек мог вызвать другие чувства, если он защищает тебя, спасает от смерти да еще предлагает услуги по устройству новой жизни? Как тут не восхищаться и не трепетать? От Михаила Анатольевича такого ждать по крайней мере странно; это за пределами его возможностей.

А вот как быть с желанием нравиться? Евгения решила, что это связано с той задачей, которую Герман перед ней только что поставил, и к мужчине, отражающемуся в зеркале за ее спиной, никакого отношения не имеет.

Когда она поднималась по лестнице, а Герман поддерживал ее за локоть, когда усаживал ее за столик в сверкающем зале, когда делал заказ официанту, называя какие-то блюда, ей незнакомые, а смотрел при этом на Евгению, она больше и больше утверждалась в том, что это лишь проявления той игры, которую он здесь ведет. А когда он попросил, глядя куда-то ей за спину: «Дорогая, подвиньтесь, пожалуйста, чуть левее. Свет люстры чудесно золотит ваши прекрасные волосы, но мне бы хотелось видеть и восхитительные изгибы ваших плеч», — она еще больше уверилась в этом.

И хоть все это было не всерьез, а все равно приятно. Евгения вздохнула и подвинулась. Весь вечер он будет смотреть не на нее, а скорее всего, на какого-то члена преступной организации, а потом этим членом станет меньше. Ее, конечно, подмывало оглянуться, но она понимала, что ни в коем случае этого делать нельзя.

За дальним столиком у окна во всю стену сидели двое мужчин: один, похожий на хорька с мелкими чертами лица и суетливыми движениями, и другой, уже в возрасте, при бородке клинышком, усах и баках; он сидел лицом к Герману, а хорек отражался в зеркале. Вокруг них за соседними столиками расположились охранники; перед тем как состояться этой встрече, они внимательно осмотрели столы и, естественно, никаких подслушивающих устройств под ними не обнаружили. Герман расшифровывал беседу мужчин по их артикуляции и, чтобы это было незаметно, делал вид, что беседует с дамой.

Принесли серебряное ведерко с шампанским, официант наполнил вином бокалы. Герман поднял фужер за прозрачную длинную ножку, хрустальные грани сошлись, раздался тихий звон.

— За нашу любовь, дорогая.

Евгения порозовела и необыкновенно похорошела; официант понимающе улыбнулся и отошел.

Она выпила для храбрости шампанское и слегка воспарила над столом.

«Теперь, мне кажется, я готова, — сказала она про себя. — Начнем».

— На первый взгляд наши чувства не поддаются анализу, — ее голова закружилась под вальс Штрауса, — однако это не так, любимый, — выдала она первую фразу.

Герман бросил на нее быстрый взгляд.

— Те быстрые взгляды, которыми обмениваются мужчина и женщина, таят в себе один-единственный смысл: преодолеть недостатки своей природы, исправив их в потомстве. Так говорит Шопенгауэр. Каждый человек в чем-то несовершенен: один слишком слаб, другой слишком глуп. Вы не замечали, что худым нравятся полные, а высоким — маленькие?

Герман смотрел поверх ее плеч, рассеянно кивая. На его лице опять блуждала улыбка Будды. Он был полностью погружен в созерцание и, казалось, Евгению не слышал. Тогда она хлебнула еще шампанского и перешла на конкретику:

— Вот возьмем вас, любимый. Исходя из вашей конституции, какие женщины, по Шопенгауэру, должны вам нравиться? Вы высокого роста, значит, женщина, которая вам подойдет, должна чуть возвышаться над этим столом, чтобы поверх нее было удобно смотреть.

На лице Германа не дрогнул ни один мускул. Евгения осмелела окончательно:

— Вы стройны, прекрасно физически развиты, у вас нет ни унции лишнего веса. Следовательно, женщина, которая может привлечь ваш взгляд, должна сойти с полотен Рубенса или Кустодиева. Я имею в виду «Чаепитие в Мытищах». Прямо с самоваром.

Никакой реакции.

— Теперь мы коснемся отдельных деталей. Вы должны подыскать себе круглолицую, черноокую, кривоногую и необыкновенно глупую женщину. С ней, и только с ней, вы будете абсолютно счастливы. Надеюсь, вы ничего не имеете против Шопенгауэра, любимый? Помните, как писала Шоу одна актриса, начитавшись, вероятно, «Метафизики любви»: моя красота и ваш ум дадут такое необыкновенное потомство, что нам надо срочно пожениться.

Евгения была настолько увлечена игрой, что не замечала никого вокруг, кроме Германа, — а между тем мужчина с повадками хорька поднялся и пошел к выходу, за ним покинула ресторан его охрана; через некоторое время ушел и его собеседник. И тут Герман полностью переключил свое внимание на Евгению.

— Поженились? — вдруг спросил он.

Евгения смутилась, но тут же пришла в себя.

— Нет, Шоу слегка испугался. Он ей ответил так: сударыня, а если в наших детях сойдутся моя красота и ваш ум, что тогда?

— А что бы ответили вы, если бы я написал вам такое письмо? — Герман коварно подлил ей еще шампанского.

— А что вы хотите исправить? — Сейчас она смотрела на него во все глаза, как женщина смотрит на мужчину, а не философ на объект познания.

— Может быть, глаза? — спросил Герман. — Что-то я им не верю.

Такими глазами Евгения действительно смотрела на него впервые.

— Глаза? — удивилась она и пригубила шампанское, отчего голова ее совершила еще один виток над столом. — Ни в коем случае! Редко у кого бывают такие глаза! Обычно глаза только называют голубыми, а на самом деле они какие-то блеклые, выцветшие. А у вас — другое дело. Если голубые, то как небо, а если синие, то как васильки.

Герман дотронулся до мочки уха и вопросительно поднял бровь.

— Нет, и с ушами у вас все в порядке! Мочка неприросшая — значит, признаков вырождения тоже нет.

— Дорогая, вы меня обескуражили. По Шопенгауэру выходит — жениться мне просто противопоказано, чтобы не испортить свои очевидные достоинства, которые вы так любезно отметили. Что же мне делать? Оставаться всю жизнь холостым?

«Вот оно что! Значит, Ежик не женат. — Она мгновенно протрезвела: — Сколько же ему лет? Тридцать, как ей? Нет, он, конечно, старше. Но ненамного».

— Тридцать семь, — сказал Герман и пожал плечами. — Увы! Чтобы вы мне посоветовали?

— Безусловно, ваш случай в чем-то уникален. Но у Шопенгауэра есть еще одна замечательная работа: «Мир как воля и представление». Любовь — это тоже волевой акт. Дайте себе приказ — и вы влюбитесь!

— В купчиху из Мытищ? — спросил Герман. — В круглолицую, черноокую, кривоногую и необыкновенно глупую женщину, как вы мне напророчили?

— Я думаю, — трезво сказала Евгения, — при вашей воле вы можете влюбиться в кого угодно. Или не влюбляться вообще.

А Герман-то думал, что она опьянела! Как на человека непьющего, шампанское должно было подействовать на нее слишком сильно, и оно подействовало, и это было видно: по замедленным, осторожным движениям, когда она поднимала фужер, по ее расширившимся зрачкам, по повышенной говорливости и по тому, что голова у нее кружилась, — но способность мыслить не покидала Евгению Юрьевну ни в какой ситуации. Небольшое усилие — и она опять трезва, хотя все вокруг кружится под «Венский вальс» Штрауса, и она, выгнув спину, скользит вместе с ним по паркету.

Герман крепко прижимал ее к себе. Голова у нее и вправду кружилась, только в другую сторону от вальса. Щеки Евгении горели; ей нравилось обниматься с Ежиком. Его горячая ладонь снова лежала на ее голой спине, и его пальцы неторопливо считали родинки — раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять, — ей было невыразимо приятно, и она благодарно подняла на него сияющие глаза. Герман вдруг наклонился и поцеловал ее.

— Что вы делаете? — продолжала кружиться Евгения, закрыв от удовольствия глаза.

— Думаю.

— О чем? — беспечно поинтересовалась она, пребывая в расслабленном состоянии.

— О том, что при вашей воле вы тоже могли бы влюбиться в кого угодно. Почему бы не в меня?

От удивления глаза Евгении открылись:

— Я об этом не думала.

— Что вам мешает об этом подумать?

Глава пятая

Евгения думала всю дорогу домой: от ресторана до дачи.

«Нравится ли мне Ежик? Да, конечно. Как человек очень нравится. Но я не позволяла себе смотреть на него глазами женщины.

После того что случилось, я была уверена, что новую жизнь буду строить в одиночестве. В самом деле, кому можно признаться и кто выдержит подобное признание и не сломается, если я скрыла это даже от мужа?»

Из всех, кого она знала, выдержать мог только Герман, и без всяких усилий. Более того, еще месяц назад он предложил ей фиктивный брак.

«А почему, собственно говоря, фиктивный? Это я подумала, что фиктивный, а он просто говорил тогда о браке.

Вот почему я ошиблась: он предлагал мне на выбор Антона или себя. И я решила, что таким образом он предлагает мне работу. Работу он мне предлагал действительно: «Банк в Германии — это серьезно», — сказал тогда он.

Банк — это настолько серьезно, что я и помыслить не могла об обычном браке. Догадываюсь, чем этот банк занимается. Брак я приняла за предложение работать в разведывательной структуре. При чем же здесь муж, жена, дети?

И Германа я выбрала тогда по здравому смыслу, а не по принципу симпатии, поскольку главная роль принадлежала ему, а не Антону. Герман главный, банк его. Промежуточное звено в виде Антона я просто исключила.

Выходит, я ничего не поняла? Господи, какая же я дура! Он за мной ухаживает и ухаживает, гладит, родинки считает, а я с умным видом принимаю это за тренировки. При чем здесь самооборона? Но с другой стороны, какой странный способ ухаживать он выбрал!

А что ему еще оставалось делать с этой дурочкой из Зачатьевского переулочка? Мужчина ей, можно сказать, признается в своих чувствах, а она ему в ответ сует Канта или Шопенгауэра. «Метафизика любви», видишь ли! Есть от чего сойти с ума! Вот он и сошел, стал кидать меня на маты и садиться сверху, а я и тут ничего не поняла!»

И она вслух проговорилась:

— Бедный Ежик!

Но Герману почему-то послышалось: «Бедный Йорик». И он действительно перестал что-либо понимать, хотя до этого вел машину спокойно: раз она думает, значит, это очень хорошо, мысль у нее всегда конструктивна и движется в правильном направлении. Только Йорик в нужное направление не вписывался.

За думами Евгения даже не заметила, как они пересели из «Линкольна» в старенький «Москвич», как приехали в Томилино, как вошли в дом, как Герман снимал с нее манто; она перестала думать, только когда Герман опять ее поцеловал — и ради удовольствия, и ради проверки: что она там надумала? — классический немецкий идеализм в действии.

Ее руки взметнулись и обняли его за шею…

На односпальной кровати лежать вдвоем можно лишь тесно прижавшись друг к другу. Герман устроился на спине, а она на боку, спиной ощущая стену, но ей так было даже удобней. Евгения разглядывала Ежика не стесняясь, потому что он прикрыл веки; она смотрела на него глазами влюбленной женщины и недоумевала, почему он до сих пор не женат.

Если рассуждать так: разведка наша, а родился он там. Что из этого можно извлечь? Что родители его тоже там? Похоже. Но он не немец. Или немец? Не немец, решила Евгения, у него другой характер мышления, уж здесь ее провести трудно, почти невозможно. Но внешне на немца похож, даже очень, ярко выраженный нордический тип белой расы: Ежик не только высокий и голубоглазый, но и нос у него узкий, и голова удлиненной формы, и здоровье дай бог каждому, и зубы свои, а ему тридцать семь, хотя выглядит моложе. Выходит, фенотип подбирали специально, и не у него, а у его родителей. Бывает ли такое? Евгения колебалась с ответом. Разведывательная структура по родственному принципу? Такая структура должна быть более законспирирована, чем любая другая. Какой самый секретный отдел в спецслужбах? Евгения была уверена, что отдел кадров. А таким кадрам цены нет!

Она смотрела на Германа, и ее разбирало любопытство и жалость. Любопытство — понятно, а жалость… А как не пожалеть человека, если даже жену ему подбирают сверху по принципу: подходит или не подходит?

— Бедный Ежик! — прошептала Евгения, полностью поглощенная своими мыслями.

Герман открыл глаза.

— Который раз вы называете меня бедным Йориком. Неужели я так похож на череп?

Евгения растерялась:

— Какой Йорик?

— Вы только что назвали меня Йориком.

— Ежиком, — поправила она. — У вас стрижка ежиком. Мне казалось, я говорила не вслух, а про себя.

— Вы, моя любовь, говорите про себя, но выводы делаете всегда вслух.

В темноте он не видел, как она зарделась от смущения, но почувствовал и притянул ее голову к себе:

— Скажите мне шепотом на ушко, почему я бедный?

Что оставалось Евгении делать? Рассказывать.

Герман захохотал как сумасшедший и хохотал до тех пор, пока челюсти у него не свело.

Евгении сначала хотелось обидеться, но обидеться на такой открытый, заливистый смех не получилось, и она сама рассмеялась.

— О удивительная из женщин! Нет, о самая удивительная из всех удивительных женщин! Хочу вас успокоить. Предложение я вам сделал по той простой причине, что вы мне нравитесь, и никакой другой. Выбор я сделал сам, мне его никто не навязывал.

— А все остальное правильно?

Герман издал звук скорее похожий на всхлип:

— Что вы еще хотите узнать?

Нагнувшись к его уху, Евгения опять зашептала:

— Это СВР?

Тишина.

— Если ГРУ, то у меня к вам вопросов еще больше.

Герман перевернулся на бок, обхватил ее покрепче, подмял под себя и поцеловал:

— Нет. Это ГМН.

Евгения затихла только потому, что он целовал ее губы. Но стоило ему оторваться, как она тут же сказала:

— Странная аббревиатура. Хм! Что-то гуманитарное?

— Некоторым образом. — Герман осторожно вошел в нее, она засмеялась. — Разве это смешно? — опешил Герман.

— А по-вашему, это трагедия? — И тут же вцепилась в него: — Ой! Так это Герман!

Герман замер, а затем прыснул:

— Я, конечно, польщен, что в такой момент вы думаете только обо мне. Но…

— Нет? Ой!

— Я умоляю, наслаждайтесь молча…

На Евгению накатилось такое же блаженное состояние, как бывало после массажа; она полностью расслабилась, глаза ее сами собой закрылись, а по всему телу разлилась такая истома, что все вокруг замерло: ночь, ветер за окном, деревья… Она боялась шевельнуться, чтобы не спугнуть очарования момента, которое тут же унесет быстротечное время.

«Вот если бы он меня сейчас сбросил с кровати, — подумала Евгения, — то я упала бы на пол по всем правилам, как пьяная, и не зашиблась — и никаких синяков. Лежишь в полубессознательном состоянии и падаешь в полубессознательном состоянии; ни удивления, ни страха, поэтому и не концентрируешься, не сжимаешься вся, а плюх — и сливаешься с вечностью! Вот это тренировка!» — Мысль Евгению развеселила.

Герман повернул к ней голову.

— Если вы не скажете, что такое ГМН, — взмолилась Евгения, — я не смогу заснуть. Буду думать, думать…

Герман застонал от ее настойчивости:

— Группа МН.

— Неужто это так секретно, что вы будете выдавать мне по буквам? Хорошо, что такое «М»?

— Спи! Узнаешь в Германии.

Через пять минут она уснула.

Герман осторожно, чтобы не потревожить Евгению, поднялся с постели, бережно накрыл ее одеялом и вышел из комнаты. Ему предстояло работать. Включая компьютер, он еще продолжал думать о женщине в комнате рядом; о том, что она догадалась обо всем совершенно правильно, кроме его чувств к ней, что его отец вздохнет наконец с облегчением (ГМН уже вздохнула), а бабка — та просто возрадуется. Разведка разведкой, а внуки внуками. Одно другому не помеха, скорее даже наоборот — помощь.

«Что же касается Германии, — Герман улыбнулся, — про Канта, Гегеля и Шопенгауэра там уже практически забыли. Когда она им заявит, что понятие разума суть только идеи и для них нет предмета ни в каком опыте, однако отсюда вовсе не следует, что они обозначают предметы вымышленные и вместе с тем признаваемые возможными, то Германия вздрогнет. Потому что из того, что какое-то событие в жизни не происходило, для Евгении Юрьевны еще не следует, что оно не могло бы произойти. Скучным добропорядочным немцам вымышленное ею покажется невозможным. А для нее ничего невозможного нет. Бедные, бедные немцы!» — закачал головою Герман и опять улыбнулся.

Когда экран засветился и Система потребовала пароль, он отбросил все посторонние мысли.

В тот день Евгения проснулась поздно. Пошарила рукой по подушке — никого. Открыла глаза — одна. Спустилась вниз: чайник на плите стоял еле теплый, а Германа и след простыл.

— Вот и вся любовь! — хмыкнула Евгения, зажигая конфорку, и тут же спохватилась: раз исчез — надо включить телевизор.

Связав свою судьбу с Германом, она, естественно, хотела знать все: и чем занимается он, и чем придется заниматься ей самой. А если не знать, то хотя бы догадываться.

На экране телевизора возник Владимир Бережной. Журналист, стоя перед особняком, где Евгения когда-то работала, нагонял на зрителей страх:

— В центре Москвы! на Гоголевском бульваре!! Средь бела дня!!! в своем кабинете выстрелом в упор убит известный предприниматель и акционер Банка развития столицы Сергей Павлович Барсуков. — Журналист втянул голову в плечи, затравленно оглядываясь по сторонам.

Евгения вздрогнула. «Ах, Сергей Павлович, Сергей Павлович! — покачала она головой. — Вы слишком много знали. Хоть и были большим негодяем, все равно вас немножко жаль…»

— Остается загадкой, кто его убил, — перебил ее мысли голос журналиста.

— Тоже мне загадка, — фыркнула Евгения. — О Таечке не сказано ни слова. Значит, там ее не было. Барсуков сам открывал дверь. Дверь мог открыть только своим, потому что трус он большой. Кто свои? Люди Соколова. Вот и вся загадка.

— Но загадка даже не в том, кто его убил, — не унимался Бережной, — а в том, кому нужно, чтобы Банк развития столицы перестал существовать? В самом деле, уничтожена вся верхушка, а активы банка оказались за границей.

— Этого и добивался Ежик, — пожала плечами Евгения, прихлебывая чай. — Герман Генрихович, я не ошибаюсь, активы перевели вы? — спросила она вслух в пустой кухне.

И тут же представила себе его ответ. Левая бровь, нет, правая бровь выгнется, приподнимется правый уголок рта, и Ежик уронит:

— Возможно.

— Интуиция мне подсказывает, — подхватил корреспондент, — что укрупнение, о котором так долго говорили в Центробанке, началось.

— Да ерунда все это! — отмахнулась Евгения, посыпая бутерброд зеленым сыром. — Тогда при чем тут Мокрухтин? Федор Степанович, что вы на это ответите?

И вообразила: покойный, «с ее легкой руки», садится в углу кухни и криво улыбается, показывая Евгении золотую фиксу.

— За что вас пытался убить Герман Генрихович?

— Да обычное дело, — осклабился Мокрухтин. — Узнал. От братвы. О Буланове. «Крыши» нет. Предложил помощь. Он отказался. А этот. Меня застрелил.

— Но вас же предупреждали, — напомнила Евгения, — что вы залезли не туда, Буланов всю колонию держит, и если вы не повернете оглобли, то братва вас обует в ящик.

— Не понял, — сказал Мокрухтин.

— А что тут не понять? Буланов построил мужской монастырь и помогает бывшим уголовникам устроиться в новой жизнь. По воровским законом он неприкосновенен. А вы на него наехали. О чем вам кричал Леха по телефону? Вспомнили?

— Поздно, — вздохнул Мокрухтин.

— Тогда следующий свидетель: Орехов Сергей Борисович. Прошу.

И в кухне у холодильника возникла фигура депутата Государственной думы, каким его запомнила Евгения в квартире Зинаиды Ивановны: в широких трусах, дебелым, с пузом и подагрой.

— А вас, Сергей Борисович, за что убил Герман Генрихович?

Депутат нахмурился.

— Шантажировал Буланова.

— Расскажите подробней.

— Что рассказывать? С пятидесяти метров, из ТТ, в середину лба… — И Орехов ткнул пальцем в телевизор. — Этот стервятник вам все показал!

Бережной с экрана отозвался:

— …Естественно, начался отстрел. Судя по почерку, работал профессионал…

Евгения усмехнулась: как странно устроен мир! Бережной говорит совершенно о другом, а все совпадает с ее мыслями. Может, это не случайно, а закономерно? Ведь случайность — это язык Бога.

— Итак, господа, — встрепенулась она, — что мы имеем? Как только над Булановым сгущаются тучи — появляется Герман Генрихович, — Евгения представила себе его смеющиеся глаза. — Вас, любимый, недаром заинтересовали финансовые операции Банка развития столицы через Лихтенштейн. Почему? Потому что между банком Буланова и вашим банком в Германии есть промежуточное звено — тот же Лихтенштейн.

«Брови Германа на этом месте должны поползти вверх, — подумала Евгения, — а сам он превратится в изваяние. Такая гранитная глыба».

— Соколов проверял банк Буланова, — вмешался Орехов, — но выхода на офшор не обнаружил.

— Наличка, — безошибочно определил Мокрухтин.

— Правильно, — пропела лиса Алиса. — Границ для вас, Герман Генрихович, конечно, нет. Деньги в Лихтенштейн переправлялись в чемоданах. В офшоре они отмывались, а потом попадали в ваш банк в Германии.

Тут Евгения задумалась и прикрыла глаза:

— Но при чем здесь разведка? — спросила она вслух.

В кухне висела тишина. Пел только чайник на плите. Женщина не заметила, как Лентяй, до этого спокойно лежавший под столом, выполз, к чему-то прислушался, направился к двери и исчез.

— Через банк в Германии, — догадалась Евгения, — осуществляется финансирование всей нашей разведывательной сети за рубежом. Структура зовется ГМН и строится по родственному принципу. То есть банк частный и переходит по наследству.

— Допустим, — послышался голос, который Евгения приняла за собственные мысли. — Но вот со мной ничего не понятно.

— А, это вы, любимый. Не знаю, как это правильно назвать, но вы руководите службой безопасности в Группе мобилизационного назначения. Или ГМН. Абракадабра, конечно, но точно. — Евгения открыла глаза и обомлела: перед ней сидел Герман.

Как он вошел, когда? — она не слышала, не видела и не почувствовала. Но в его глазах прочла свой приговор: слишком много знает.

Евгения вздохнула.

— Значит, в деревню, в глушь, в Германию?

— Увы!

— Хорошо, любимый. Но у меня к вам последняя просьба…

Герман остановил машину у заросшей плющом стены Зачатьевского монастыря. Было около трех часов ночи. Где-то над монастырем висела полная луна, от стены на дорогу падала густая тень, и в этой тени Герман спрятал машину.

— У нас час, не больше, — сказал он, поцеловав Евгению.

На шестой этаж она поднялась пешком, как когда-то, вынула из кармана ключи, осторожно открыла входную дверь и прислушалась.

В квартире ее встретила мертвая тишина. Неужели все на даче? Не может быть. У Сашки школа, свекровь не допустит пропуска занятий.

Глаза Евгении привыкли к темноте, и она разглядела, что кожаной куртки Михаила Анатольевича в прихожей нет, как и его ботинок. На вешалке сиротливо висело лишь Сашкино коротенькое пальтишко с капюшоном и плащ боярыни Морозовой.

На кухне включился холодильник, и Евгения под этот шум прошла в детскую, хотя и знала, что свекровь всегда спит крепко, ибо совесть ее чиста: Ельцина она не выбирала, Советский Союз не разваливала, народ не обворовывала, сына с женой не разводила (невестка сама себе шею сломала) — отчего же не спать спокойно?

А Сашка спала тревожно: часто металась во сне, что-то бормотала, иногда садилась в кровати, хлопая глазами и ничего не видя, снова падала на подушку и засыпала, — что ей снилось в этот момент, утром внятно рассказать не могла.

Евгения присела к ней на постель. Некоторое время смотрела на спящую падчерицу, которая стала ей ближе мужа. Во тьме из широкого эркера лился лунный свет, и Евгения глазами обвела комнату.

В детской стало много книжных полок. У нее мелькнула догадка, она поднялась, чтобы ее проверить. Да, это были ее книги по философии, социологии и психологии. Вот ее любимый Кант. Евгения протянула руку и нежно погладила золоченый корешок.

В это мгновение Сашка вдруг дернулась и села в кровати. Бессмысленно хлопая глазами, она смотрела прямо на мачеху.

Евгения замерла, а потом быстро подошла к девочке:

— Спи. Я пришла попрощаться с тобой.

Сашка в изнеможении откинулась на подушку, но продолжала во все глаза глядеть на темный силуэт.

— А если я проснусь?

— Тогда я исчезну. Спи.

— А можно тебя обнять?

Они обнялись. Евгения почувствовала, как падчерица сначала робко, потом все смелее и смелее стала ее гладить и наконец воскликнула:

— Ты живая! Я знала, что ты живая! Они все плакали, а я говорила, что ты умереть не можешь. Ты хитрая!

Евгения улыбнулась:

— Я живая, но только по-другому.

— А как ты пришла?

— По лунному лучику.

Сашка повернула голову к эркеру. Маленькие пылинки, попавшие в серебристые лучики, переливались и как бы звенели, только перезвона слышно не было, он стоял не в комнате, а у Сашки в ушах, и она замотала головой от их какофонии. Вдруг тучка набежала на луну, лучики поблекли, почти исчезнув; Сашка испугалась, что вместе с ними исчезнет и Евгения, и в страхе обернулась.

— Тебя надолго отпустили с того света?

— На час. Утром я улетаю.

— Куда?

— В Германию.

— Все мертвецы живут там?

— В некотором роде.

— А на том свете хорошо кормят? Что дают?

— В основном сосиски с тушеной капустой.

— В Германии жить можно, — вздохнула Сашка.

Евгения только усмехнулась, падчерица же ласково погладила ее руку и вкрадчиво спросила:

— А умирать было страшно?

Евгения успокаивающе похлопала ее по маленькой ладошке:

— Это не смерть, это тайна. Помнишь, я читала тебе Евангелие: не все мы умрем, все изменимся.

— Но ты же не изменилась! — живо возразила Сашка. — Я тебя щупала.

Евгения переключила внимание падчерицы с того света на этот:

— Как ты живешь?

— Скучно. — Девочка зевнула. — Бабушка все рассказывает про чертей, а папа носится с Зинаидой Ивановной.

— Ты ее видела?

— Приводил, — хмыкнула Сашка. — Бабушка закрылась у себя в комнате и кричала из-за двери, что у нее давление. А я вышла посмотреть: ничего особенного.

— Но она же красивая!

— Знаешь что? — И Сашка выдала любимую фразу боярыни Морозовой: — Мне от ее красоты ни жарко ни холодно!

Евгения чуть не засмеялась:

— Я думаю, она добрая и хорошо готовит.

— Мне-то это зачем? — взвилась Сашка. — Она мне: Сашенька, Сашенька! Что тебе сделать на завтрак? Может быть, сырнички? Противно слушать.

— Сашка, но ты не права! Если ты не любишь сырники, это не значит еще, что и папа их не любит!

Но Сашка как будто не слышала и продолжала гнуть свою линию:

— Он ей: «Зиночка, Зиночка!», а она ему: «Мишенька, Мишенька!» — и по головке друг друга гладят. Смотреть противно!

— Сашка! — строго сказала Евгения. — Ты папу любишь?

— Ну люблю.

— А меня ты любишь?

— Люблю! — загорелась Сашка.

— Тогда я тебя прошу полюбить Зинаиду Ивановну. И тебе будет легче, и папа будет счастлив, и мне на том свете тоже спокойней станет.

— Папа и так счастлив. Он твои деньги нашел. Бабушка тут же сказала, что ты хорошая.

«Слава богу! — вздохнула Евгения. — Теперь они обеспечены». — Но тут же ее посетили иные, и горькие, мысли: «Но если бы я вернулась, — живая, здоровая, — они бы спросили: «Зачем ты пришла?» Одна Сашка была бы рада. Поэтому я к ней и пришла».

— Как у папы дела на работе?

— В прокуратуре, что ли? Он как деньги нашел, так из прокуратуры ушел. Они теперь вместе с Завадским женщин ищут.

— Каких еще женщин?

— Неверных жен. А мужья им за это платят.

— Частное сыскное агентство? — уточнила Евгения.

— Ну да! Ему твои деньги, а мне твои книги достались. Папа хотел их продать, а я как заплакала, как закричала! Он испугался и отдал их мне. И даже полочки повесил. Я хочу читать Канта. Мне рано?

— Я начала в четырнадцать.

— А мне только девять, — вздохнула Сашка. — Мало, да?

Евгения посмотрела на светящийся циферблат наручных часов.

— Возьми меня с собой на тот свет! — вцепилась в нее Сашка.

Евгения в первый момент опешила, а в следующий момент глубоко задумалась. Ей пришла в голову простая мысль: забрать. Когда Сашка вырастет, ей нечего будет здесь делать, такая жизнь не для нее: натура другая, другой темперамент, да и тип мышления другой. А поскольку ГМН строится по родственному принципу, то и о кадрах следует заботиться заранее. А ее Сашка — именно тот человек.

«Вот еще зачем я пришла!» — озарило Евгению, и она потянулась к девочке:

— Ты должна вырасти, выучить немецкий, и тогда я за тобой приеду.

— Когда?

— Когда кончишь школу.

Евгения поцеловала ее, поднялась и пошла к окну — точно по звенящему лунному лучику.

— Я буду тебя ждать! — прошептала с кровати Сашка.

Евгения кивнула в ответ и задернула шторы; лунный лучик исчез — и силуэт пропал. Сашка закрыла глаза…

Но она слышала, как открылась дверь квартиры и даже шаги Евгении по лестнице, когда она спускалась, последней хлопнула дверь подъезда. Потом все смолкло.

Сашка заснула со счастливой улыбкой на губах. И даже во сне она знала, что ничего ей это не приснилось, все было на самом Деле. И что через девять лет за ней обязательно приедет Евгения и заберет ее на тот свет. Надо только хорошо учиться. А пока можно полюбить и Зинаиду Ивановну. Прямо с завтрашнего дня она это и начнет.

На следующий день Сашка проснулась и побежала рассказывать о ночном визите бабушке — та только перекрестилась. Вечером пришел отец — она рассказала и ему. Отец отмахнулся. Так ей никто и не поверил.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Елена и Валерий Гордеевы
Не все мы умрем

Пролог

Часть I Евгения Юрьевна

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть II Безумный дождь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть III После дождя

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть IV Метафизика любви

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая