ИСКАТЕЛЬ 2014

Выпуск № 1

Анатолий Галкин

ДЕЛО АГЕНТА «БАРС»

В деревне Сосенки было всего три петуха. На ночь хозяева запирали их в курятниках. Но на рассвете птицы все равно голосили. Правда, не громко и назойливо, а как-то приглушенно и ласково.

За многие годы Ирина Багрова привыкла к этим утренним звукам. А вот для Вадика Хилькевича вся деревенская жизнь была непривычной, странной, но приятной.

Приятной потому, что сбылась мечта холостяка. И пусть в шесть утра в воскресный день его будит петух из соседского сарая. Пусть так! Но он просыпается, чувствуя рядом тепло женского тела. А это уже такое счастье, что ни в сказке сказать, ни пером описать. От этой радости в душе наступают идеальная гармония и полный кайф. Хочется улыбаться, петь романсы и скакать козликом.

Они стали жить вместе всего три недели назад. Но пока еще не считали себя мужем и женой. Как офицеры и сотрудники подразделения «Икар», они были юристами, а значит, формалистами. Пока нет печати в паспорте, это не супружество, а приятное сожительство. В крайнем случае, это гражданский брак.

Так получилось, что недавно на вечернем совещании у начальника «Икара» полковника Потемкина они намекнули о предстоящей свадьбе. И все сотрудники сразу засуетились, заулыбались и засыпали их советами. Все намекали на банкет. Поэтому будущим молодоженам пришлось даже огласить дату регистрации — двадцатое мая.

Влюбленный Вадим попытался выскользнуть из-под одеяла, не разбудив Багрову. Он выполз на край кровати и спустил ноги на холодный пол.

Обстановка в избе была вполне городская. Если бы не огромная русская печь и низкие окна, то комната вполне была бы похожа на гостиничный номер. Особенно тем, что в центре расположился не стол, а кровать на две персоны.

Вадик встал и оглянулся. Его Ирочка еще не проснулась, но уже зашевелилась. Ее левая рука обнимала опустевшую подушку. Это было приятно. Казалось, она и во сне тянется к нему.

И от этого Вадиму очень захотелось порадовать невесту чем-нибудь грандиозным. Не стандартным образом, типа «кофе в постель», а чем-то необычным, чем-то сногсшибательным.

И это случилось! Но не по его вине.

Одновременно зазвонили два сотовых телефона. Сначала играли тихо, а потом сразу начали усиливать громкость мелодий. Они гремели во всю мощь, а его любимая безмятежно спала.

Вадим бросился к обоим аппаратам, но ни одного не успел выключить. Ирина вскочила, как по тревоге, рванулась к своей сумке и первой услышала это неприятное слово «Тайфун».

Звонивший ей Кузькин мог бы ничего больше не говорить, но он уточнил:

— Ты поняла, Багрова, что я сказал?

— Поняла. Ты сказал что-то про «Тайфун».

— Вот именно! Я понимаю, что звонить в шесть утра это свинство, но начальство так приказало. Кстати, Муромцев рядом со мной. И он никак не может дозвониться Хилькевичу.

— Вадим сейчас возьмет трубку.

— Так он у тебя? Еще свадьбы не было, а вы уже того? Просто тихий ужас, Ирина. Вы подрываете моральный облик российского сыщика.

После этих фраз Кузькин сам окончательно проснулся. Он стал засыпать Багрову шутками на самую острую тему. Что взять с этого простого парня? У юмориста Льва Кузькина никогда не хватало чуткости и деликатности.

Итак, руководством объявлен «Тайфун». Это такое кодовое слово, по которому все сотрудники Службы особого назначения должны бежать на виллу «Икар», в свой особняк на северной границе Южного Бутова. «Тайфун» — это сигнал тревоги. Не надо думать, а надо хватать вещи и спешить к месту сбора.

У каждого офицера должен быть «тревожный чемоданчик», но ни у кого его нет. Поэтому Ирина разложила на кровати две сумки. Они одевались и одновременно собирали все необходимое по списку: полотенце, миску, ложку, фонарик, мыло, консервы и перочинный ножик.

Через сорок минут они уже были в Бутово.

Вот правый поворот, за которым тупик и стена болотного цвета. А еще дальше серо-буро-зеленые ворота. Это и есть въезд в виллу спецслужбы «Икар».

Как и всегда, тревога была учебной. Но впервые за результатами следил куратор «Икара» генерал Вершков.

Тимур Аркадьевич стоял на крыльце с секундомером и фиксировал результаты:

— Молодцы, товарищи офицеры! По времени все уложились в норматив. А теперь мы посмотрим содержимое ваших «тревожных чемоданов».

Это был очень веселый аттракцион. Список необходимых вещей содержал двадцать четыре пункта. Его составляли еще в стародавние послевоенные времена. Тут значилась экзотика типа портянок и зубного порошка. Никто не знал, зачем все это сыщику. Но все знали, что приказы и инструкции надо не обсуждать, а исполнять.

Получалось это не у всех!

Въедливый Вершков каждую вещь сверял со списком:

— У вас, Хилькевич, почти порядок. Сразу видна женская рука. Но это не портянки, а шарфик в три обхвата. И он один, а ног у нас две. А у вас, Кузькин, шести пунктов не хватает. Ни консервов нет, ни офицерской линейки. А где у вас трусы?

Генерал был нормальным мужиком. Он и сам понимал, что эта проверка напоминает цирк. Но он улыбался и давал людям повеселиться. Тем более что в конце сбора по тревоге Тимур Аркадьевич решил всех порадовать:

— По результатам учения ставлю вам почти отлично. Пять, но с минусом. Теперь о самом главном.

Вершков встал, и моментально встали все остальные. Генерал увлек народ к окну и соорудил маленький хоровод. На самое видное место он поставил Ирину с Хилькевичем. Уже поэтому все поняли, о чем будет идти речь.

— Вся ваша бригада заслужила праздник. Но до меня дошли слухи, что наметился прямой и явный повод для торжества. Одним словом, я заказал наш пансионат «Дубки» на три дня. Двадцатого мая там отмечаем свадьбу, а потом гуляем по полной программе. Все расходы оплачивает контора. Кроме спиртного и обручальных колец. Считаю, что это премия всем вам. И, конечно, подарок нашим молодым. Нет возражений?

Удивительно, но возражений не было. Все были за банкет и отдых на природе.

* * *

Антон Петрович Маслов считал себя артистом. Не только ведущим на телевидении, не только актером и журналистом.

В слове «артист» ему представлялось что-то волшебное и благозвучное. Это как академик, фокусник или просто самородок. Артист — это всегда мастер высшей пробы.

До сих пор судьба улыбалась артисту Маслову. Но в последние дни у него появилась тревога. Он так надеялся, что его старые грехи утонут в бумажной пыли. Не получилось!

Это началось почти тридцать лет назад. Студента Антона Маслова менты взяли на продаже «травки». Сатрапы сработали честно, они не подсунули наркотик, не подложили и не подбросили. У Антоши действительно была с собой партия средних размеров.

В камере он сидел один.

Его долго не допрашивали, а к вечеру пришел молодой человек в аккуратном костюме с бордовым галстуком. Этот пижон был явно из другой конторы. Таких ребят в МВД не бывает.

По своим убеждениям Антон был либералом, демократом и вообще противником всех стукачей, начиная с Павлика Морозова. Поэтому «Бордовый галстук» долго старался, но никак не мог его завербовать.

Маслов держался больше часа. Он согласился только под страхом суда, пяти лет лагерей и последующей ссылки в Туруханск.

Антон собственноручно написал заявление о сотрудничестве, дал подписку о неразглашении и представил детальную анкету. Его моральные принципы сразу скукожились, и он быстро сочинил свое первое агентурное сообщение. На первый раз он заложил распространителей наркотиков.

А к ночи он уже был дома. И ни СИЗО, ни лагерей, ни избы в Туруханском крае.

Засыпая на свободе, Антон с чистой совестью радовался, что он не паршивый милицейский информатор, не «сексот», а уважаемый агент КГБ с псевдонимом «Барс».

Эта кличка очень нравилась Маслову. В ней слышались уверенная сила, красота и благородство.

В студенческие годы Барс встречался со своим куратором один раз в месяц. Около часа они трепались о разных разностях, а потом Антон писал сообщение, закладывая потихоньку друзей, подруг, преподавателей.

Все эти сообщения были мелочи. О взятках за экзамены, об анекдотах про Горбачева, о пачке непристойных фото, кочующих по общежитию. Было ясно, что за такие «антисоветские» проступки в тюрьму не посадят, но карьеру кому-то могут притормозить.

После учебы журналист Маслов попал в издательство крупной газеты. И одновременно перешел на связь к другому оперработнику, который был старше и опытнее прежнего.

Через два года новый куратор намекнул Антону, что пора ему становиться начальником отдела, поскольку к теперешнему шефу молодежной редакции есть какие-то вопросы.

Как-то на встречу оперработник принес пачку «самиздата».

— Ты, Маслов, даже не читай антисоветчину. Ты подумай, а не можетли твой шеф Игорь Бильман размножать эту гадость и хранить ее в рабочем столе? Когда все будет готово, сообщишь мне. А пока пиши сообщение о том, что твой начальник морально разложился, что он клевещет на власть и ночами копирует бумаги на ксероксе. И не волнуйся, я позабочусь, чтобы ты занял его место.

Маслов намек понял. Его начали терзать упреки совести, но они очень быстро заткнулись. В эту же ночь агент «Барс» позвонил своему оперу: «Вы были правы. Копии всех этих документов у него в столе. Оригиналы надо вам возвращать? Если нет, то я положу их на полку, за Большую энциклопедию.

А утром был обыск с криминалистами и понятыми.

Для Игоря Бильмана все обошлось удачно. Его не посадили, а только выгнали из партии и уволили с журналистской работы. С назначением нового главного в молодежный отдел долго тянули. Только через месяц Антон Маслов занял свое законное место.

Это было очень давно. Но все эти годы судьба не позволяла Барсу забыть о своей подлости. В начале девяностых Вильман всплыл и стал одним из лидеров российского ТВ, академиком и лауреатом всяких премий и званий.

Именно Игорь Игоревич вытащил Маслова на экран и сделал своего бывшего подчиненного знаменитым обозревателем. Антон периодически виделся с тем, кого предал. Вначале это было острым укором для его совести. Потом все замылилось, затупилось и забылось.

И так было до последней субботы, когда в судьбе Маслова наметилась страшная катастрофа.

В тот вечер Антон Петрович сам вывел на прогулку своего старого пса. Они не любили людные места и ушли в глубину парка, где прячутся редкие парочки и почти не горят тусклые фонари.

Маслов услышал шаги и даже немного испугался. Человек не гулял, а явно шел за ним. И вид у этого типа был бандитский: серый плащ и фетровая шляпа. Вся одежда из прошлого века. Так сейчас никто не ходит.

В потемках Антон Петрович не видел лица незнакомца, а по голосу и фигуре этому типу было под шестьдесят.

— Вы Маслов?

— Да. А вы кто такой?

— Зовите меня Андреем.

— Что вы хотите?

— Хочу вам на ночь рассказать сказочку про информатора «Барса». Про то, как он намеренно подставил Игоря Бильмана. И не сомневайтесь, у меня все документы в подлинниках.

— Это шантаж?

— Да, Маслов, это шантаж. Если я покажу документы Бильману, то он взорвется. Он ославит вас на весь мир. Вы станете символом предательства, как новый русский Яго. Хотите вы этого?

— Не хочу. А какой у меня выбор?

— Выбор есть. Я просчитал ваши доходы и понял, что они не так велики. К тому же я не хочу оставлять вас нищим. Срочно продайте коттедж, одну машину и лишнее золотишко. Снимите половину с зарубежных счетов.

— Сколько всего?

— Мне, Маслов, нужен один миллион баксов. Вы передаете его мне, а я возвращаю вам сочинения агента «Барса». Все, включая первую расписку о сотрудничестве.

Они шли в метре друг от друга и беседовали, как добрые приятели. Справа от Антона Петровича плелась добрая черная овчарка. Если бы пес понял, как обижают сейчас его хозяина, он бы загрыз вымогателя. Но разговор шел без эмоций, а сложных человеческих слов собаки не понимают.

— Я попытаюсь, Андрей, собрать вам эту сумму, но мне нужно время. За два-три дня коттедж не продашь.

— Его и за месяц не продашь! Придется тебе, Маслов, брать в долг под залог. Или еще как-нибудь выкручиваться. Крайний срок — двадцатое мая.

— Куда мне позвонить, когда я соберу деньги?

— Я сам буду тебе звонить, Маслов.

— А где мы встретимся?

— Я назову место в последний момент. И не думай, Барс, о глупостях. Если будешь дергаться — проиграешь. Я хоть и бывший, но профессионал в таких делах. Мне по аллее направо, а ты возвращайся. Собачке твоей домой пора. Смотри, как устала.

На следующее утро Маслов позвонил в детективное агентство. Этих контор оказалось много, и Антон выбрал самую дорогую фирму.

Он не ошибся.

* * *

В это воскресенье начальник оперативной группы «Икара» Паша Муромцев решил выспаться. Накануне он предупредил всех подчиненных, что не будет отключать телефон. Но он убьет любого, кто позвонит ему до десяти утра.

В восемь раздался звонок в дверь.

Паша сполз с кровати и в одних трусах пошел открывать. А что такое? Он у себя дома, он отдыхает, а эти сволочи будят его. Пусть готовятся к худшему. Обещал убить, и надо держать слово!

Муромцев открыл замок, распахнул дверь и мгновенно принял боксерскую стойку, раскачиваясь и играя полным комплектом мышц.

На пороге стояли два чемодана, а между ними тоненькая девушка с огромными испуганными глазами. От страха она даже вскрикнула, но легко и почти беззвучно.

За две секунды противостояния Павел окончательно проснулся и понял, что дико испугал это нежное создание, этого ангелочка с двумя чемоданами. Он юркнул за дверь спальни и оттуда начал знакомиться с гостьей, натягивая брюки и все остальное.

К моменту совместного завтрака Паша понял, что девицу зовут Надежда, что она приехала из Пскова и хочет поступать в институт.

— Мне кажется, Павел, что вы меня не помните?

— Вспоминаю, Надя, но очень смутно. Как из кино: здесь помню, а вот тут абсолютный мрак. Я просто еще не проснулся. Вы мне подскажите, и я сразу все соображу.

Муромцев шутил, и обычно все девушки его шутки понимали. Они сразу хихикали и начинали строить глазки. А Надежда замерла и даже не улыбнулась.

Паша в этот момент наливал кофе. Он наклонился и заглянул в лицо девушке. Ее огромные глаза были полны слез. Вот тебе и Юрьев день! Что называется, нескладно пошутил.

— Ты почему это так, Надежда? Ты зря расстроилась. Со мной это бывает. У меня сила есть, а память слабенькая.

— Мне мама говорила, что вы меня забыли, а я ей не верила. Вы не беспокойтесь. Сейчас я кофе допью и поеду назад. Думала в Москве в институт поступать, но зачем мне это надо, если вы меня не помните.

— Да все я помню! Ты только скажи, где мы с тобой познакомились?

— Как где? В самом Пскове. У нас свой дом на окраине города. Пять лет назад вы приезжали и жили у нас целую неделю.

— Все вспомнил, Надюша! Так мы с тобой родственники?

— Дальние родственники. Так, десятая вода на киселе. Мама считала, что если вы мой брат, то всего лишь пятиюрод-ный. А это не считается. Таким родственникам вполне разрешается жениться.

— Не понял, Надежда! Это в каком смысле — жениться?

— В прямом. Только я зря это сразу сказала. Вы подумаете, что я вам навязываюсь, а это совсем не так. А вы хоть помните, как мы три вечера в парке гуляли?

— Конечно, помню! Такое не забывается. Мы с тобой на берегу реки сидели и на закат смотрели. Верно?

— Верно. Мы еще обнимались, и я сказала, что мне недавно восемнадцать исполнилось. А тогда вы стали меня целовать. А я вас обманула. Мне тогда всего шестнадцать было.

— Надежда, это плохо, когда молодые девушки обманывают.

— Плохо. Но я тогда сразу решила, что вы мой единственный. Раз и навсегда! А когда вы уехали, я все пять лет вас ждала. И я за это время ни с кем, ничего, ни чуть-чуть. Даже в щечку.

— Ну, ты, Надежда, огорошила! У нас с тобой прямо мыльная опера получается. И что же теперь делать?

— А ничего. Вот поживу у вас месяц или чуть побольше. Буду поступать. Если провалюсь в институт, то сразу вернусь к себе в Псков.

— А если вдруг поступишь, у меня жить останешься?

* * *

Маслов не ошибся, нанимая частных детективов. За три дня до крайнего срока они представили полный отчет об объекте.

Вымогателем оказался военный пенсионер Ларченко. Звали его Андрей Юрьевич. Он был одиноким и жил в частном доме в поселке Дубки. По званию он всего лишь майор, а по возрасту ему пятьдесят пять лет.

Кроме установочных данных сыщики представили распечатку разговоров объекта по сотовому телефону и видеозапись, сделанную внутри хаты.

По всей информации получалось, что все не так плохо. Вероятно, этот Ларченко одиночка. Допустим, работал когда-то майор в архиве ФСБ, выкрал там старое дело осведомителя «Барса» и теперь шантажирует уважаемого человека.

Не так сложно справиться с этим вымогателем, но нельзя никого привлекать. Действовать придется самому.

По сводкам сыщиков выходило, что Ларченко ежедневно с четырех до семи пьет пиво в забегаловке у пансионата «Дубки».

Маслов поставил себе простую задачу — двадцатого мая в «пивное» время скрытно проникнуть в избу «оборотня» и конфисковать документы. Тем более что долго искать компромат не пришлось бы. Видеосъемка в доме майора показала, как он прячет чемодан под половыми досками.

Все складывалось очень удачно. Ларченко жил на самом краю поселка. Пройти к нему можно было со стороны огородов, не привлекая внимания.

Антон Петрович бросил машину в роще на берегу ручья. До дома вымогателя было сто пятьдесят метров. Надо только спуститься вниз, пройти по самодельным мосткам, подняться вдоль картофельных гряд и проскочить через старый сад.

Очень важно не попадать на глаза соседям и вообще не оставлять следов.

В последние годы Маслов работал в театральной среде. Конечно, телеведущий это не совсем артист, но у него тоже есть понятие о гриме, костюме и накладных усах.

Он использовал все приемы маскировки сразу. Антон нацепил еще и парик, темные очки и шляпу. Он сгорбился, скособочился и хромал на обе ноги. Теперь если даже из-за забора какая-нибудь соседка увидит его, то ей запомнится чистый Квазимодо.

Подойдя к заднему крыльцу, Маслов обнаружил, что путь свободен. На двери висел амбарный замок со сломанной дужкой.

Он вошел в сени. И справа, и слева были нагорожены полки, заставленные старым барахлом. Тут были и открытые банки с соленьями, и влажный тулуп, и ящик с прошлогодним луком. Все эти запахи соединялись в невообразимый аромат. А из комнаты несло самогоном и запахом переполненной пепельницы.

Маслов проскочил туда, где под половицами затаился чемодан с компроматом. Надо было вынуть две доски. Хорошо, что у Антона был с собой мощный охотничий нож.

Он открыл тайник, вытащил чемодан, встал и развернулся к выходу. Его победное настроение улетучилось в момент. На пороге стоял сумрачный пенсионер Андрей Ларченко, который сейчас должен был пить пиво у пансионата «Дубки».

— Вы чего так рано, Андрей Юрьевич? Я вас не ждал.

— Так пивная не работает. У них там свадьба в «Дубках».

— Понятно. А я вот зашел в гости. Поговорить хотел.

— Давай поговорим, агент «Барс». Ты зачем, гад, чемодан взял?

— Совершенно случайно.

Они мило беседовали, а их тела были напряжены, как у бе-унов на старте стометровки. Антон все еще сжимал в правой руке охотничий нож, а Ларченко сделал шаг вправо и потянулся за топором.

Маслов не выдержал первым. Он заорал, как каратист, и, не выпуская из рук чемодана, бросился на таран. Ударом головы в грудь он сбил пенсионера, но и сам свалился на пол. Они крутились, меняли позы и страстно урчали, как неумелые любовники.

В какой-то момент Ларченко дотянулся до топорика. Он даже успел взмахнуть им, но Антон чуть раньше ударил охотничьим ножом.

«Ударил первым он тогда, так было надо!» Тесак попал плоскостью между ребер. Он вошел в грудь, как в арбузную мякоть.

Хозяин дома вскрикнул, вздрогнул, как от удара током, и выронил топор. Изо рта вытекла струйка крови, но умирать Ларченко пока не собирался.

Маслов вскочил и бросился к выходу. Пробегая по мостику над ручьем, он понял, что не все так плохо. Он же не убийца в чистом виде! Защищаясь, он лишь ранил нападавшего противника. А если тот и умрет, то это его личное дело.

Чемодан был очень тяжелый, и, подбегая к машине, Антон Петрович запыхался. Странная тяжесть. Возможно, что там не только дело агента «Барса». Там могут быть десятки подобных дел.

Выехав на основное шоссе, Маслов успокоился и стал думать о завтрашнем эфире. А что такого произошло? Гадкий рэкетир получил по заслугам! И думать об этом нечего. Как говорили раньше — собаке собачья смерть.

А вот рассмотреть содержимое чемодана надо. И как можно скорее. Любопытно, что там.

* * *

За эти дни жизнь Павла Муромцева круто изменилась. В его квартире и раньше бывали девушки, но они никогда не занимались уютом. Они предпочитали совсем другие развлечения.

А вот с Надеждой из Пскова все наоборот.

Спали они в разных комнатах, и ничего такого между ними не было. Но вот за бытовые вопросы девушка взялась плотно. С утра до вечера Надя Патрикеева мыла, чистила, стирала, гладила…

Она очень стеснялась своей фамилии. Ей казалось, что все сразу вспоминают лису из народных сказок. Но ироничный Павел все реже называл ее Надюшей — и все чаще Патрикеевой.

— Ты ничего не забыла? Учти, Патрикеева, мы едем в эти «Дубки» на три дня. Будем гулять свадьбу по полной программе!

— А может быть, я не поеду. Я, Павел, очень стесняюсь. Я там никого не знаю.

— Вот и будет хороший повод со всеми познакомиться.

— Но они спрашивать будут. И что мне говорить?

— Правду. Скажешь, что приехала из Пскова в институт поступать. Скажешь, что ты моя дальняя родственница и поэтому живешь у меня.

— Я-то скажу. Но они не поверят. Они подумают совсем другое.

Паша хотел возразить, но быстро понял, что Надежда права. Он бы и сам не поверил такому рассказу. Придется выдумывать новую версию.

Поскольку торжество в «Дубках» заказывал генерал Вершков, то и отношение к свадьбе было как к кремлевскому мероприятию. От автомобильной стоянки к дверям пансионата проложили ковровую дорожку, а гостей должен был встречать сам директор Олег Утехин.

Должен был, но не сложилось!

Олег Вячеславович давно был пенсионером, но здесь, в «Дубках», он продолжал свой «незримый бой». Дело в том, что Утехин когда-то вел дело об утрате партии агентурных дел. Они исчезли из архива так хитро, что виновных найти было трудно. Тогда только завершалось смутное время. В стране десятками пропадали заводы, танкеры и военные училища. А тут такой пустяк — охапка личных дел.

Высокое начальство повелело замять дело и уволить без разбора всех причастных к этой истории. Полковник Утехин был против этого, но хозяин — барин.

У Олега Вячеславовича был на примете основной подозреваемый. Это майор Ларченко, который жил в поселке Дубки.

И вот после увольнения старший следователь Утехин напросился в директора этого пансионата. Ему надо было сбросить с души камень и довести до конца справедливое дело.

За десять лет удалось обложить Ларченко со всех сторон. Утехин завербовал соседей майора, он контролировал его телефоны, а недавно внедрил в его избу видеокамеру.

Эта камера была и удачей, и провалом полковника. Он вмонтировал ее в березовое полено и подложил к другим дровам, лежащим горкой у печи Ларченко. Это была сложная комбинация, а через три дня случились холода, и майор растопил очаг.

Знал бы он, что швыряет в огонь не деревяшку, а чудо техники ценой три тысячи баксов.

Однако за дни работы камера успела сообщить главное. В углу под половицами у Ларченко есть тайник. А в тайнике хранится чемодан с чем-то тяжелым. Понятно, что там не кирпичи и не консервы на черный день.

Утехин готовил капитальный обыск на двадцатое мая. Но помешала предстоящая свадьба в «Дубках». А за час до начала торжества позвонила соседка Ларченко, агент «Огородник».

Эта баба сработала как Штирлиц! После визита к майору подозрительной личности в очках она на всю улицу заорала, что у нее кончились соль и спички. Под этим предлогом она ломанулась к Ларченко.

Мадам «Огородник» ворвалась в избу и застала хозяина с ножом в груди и со слабыми признаками жизни.

Через полчаса майор в отставке Ларченко умирал на руках Утехина. И именно тот услышал его последние слова Андрея Юрьевича:

— Этот гад украл у меня агентурный архив.

— Кто это сделал?

— Сволочь поганая.

— Ясно, что он сволочь. Ты, Ларченко, фамилию его назови. Покайся напоследок.

— Гад он ползучий, змеюка очкастая. Ты скажи, полковник, ты вызвал «скорую»?

— Вызвал!

— Это хорошо. Но не успеет она приехать. Я раньше уйду.

Вот это и были его последние слова военного пенсионера.

С одной стороны Утехин подтвердил свою старую версию о том, что виноват в краже архива покойный Ларченко.

А что толку? Где теперь искать чемодан с секретными бумагами? В этих бумагах такая бомба заложена, что пострашнее птичьего гриппа!

Сначала на труп пенсионера приехала вялая бригада ментов. А через час спасать больного прикатила «скорая». Но лечить уже было некого.

Утехин вернулся в «Дубки», когда вся свадьба пела и плясала. Он смог утащить Вершкова в свой кабинет и коротко доложить обстановку. Генерал, по понятным причинам, уже немного принял на грудь, но голова еще работала четко:

— Значит, так, Утехин. Ты все сделал правильно. Хвалю, полковник. Но сегодня торжество портить не будем. А завтра в полдень начнем работать по делу о чемодане. У нас уже есть масса информации. Соседка же видела убийцу?

— Да, видела. Она сказала, что он был в очках и в шляпе. А еще, что он кособокий и хромой. Причем этот хитрец хромал сразу на обе ноги. Мозги нам запудривал.

* * *

Этого момента Антон Маслов ждал двадцать пять лет.

Он сосредоточенно стоял перед мангалом, в котором дышали жаром угли, остатки сухих березовых чурок. Под легким ветерком они краснели и взрывались синим пламенем.

Все это было за высоким забором коттеджа. Никто не мог видеть, как известный журналист вырывает листы из дела агента «Барс», как он комкает их и бросает в мангал. Через две-три секунды бумажный «колобок» вспыхивает, разваливается и улетает в небо струйками пепла.

Маслов жег только свое дело, свои расписки, свои агентурные сообщения, оперативные записки и прочие сочинения стукача Барса.

По сегодняшним временам из тех, кого он заложил, почти половина вырвалась на ведущие позиции. Кто-то богатый бизнесмен, кто-то депутат Думы, высокий чиновник или деятель ТВ.

В те времена эти люди просто мешали Маслову двигаться вверх, и он их убирал. Это были молодые придирчивые начальники, талантливые конкуренты или случайные свидетели его грехов.

При виде горящей бумаги Антон Петрович ощущал восторг. Он освобождался от дамоклова меча, который висел над ним все эти годы.

Вот говорят, что человек страдает, когда у него камень на душе. А у Маслова был завал, целая груда камней. И с каждым листком бумаги он снимал их с себя и сжигал в жаровне.

Вчера вечером Антон просмотрел другие дела из чемодана.

Там были собраны грехи очень известных людей. Перед сном он решил все бумаги сжечь. Это будет честно и благородно! Все эти люди случайно попали в переплет. Их закладывали другие агенты с красивыми псевдонимами «Орфей», «Джигит», «Сокол», «Клеопатра», «Червонец».

Да, он освободит несчастных людей, не требуя выкупа.

Утром он опять вспомнил о выкупе и иронически усмехнулся своему вчерашнему великодушию. Откуда такая щедрость на старости лет? Он что, Дон Кихот с благородной придурью или нормальный человек?

Жечь весь чемодан было действительно глупостью.

Покойный Ларченко умело отбирал жертвы. Очевидно, он нюхом чуял, кто в ближайшие годы станет министром или олигархом.

Вот как, например, бросить в огонь дело Наума Злотника? Эта акула капитализма украла миллиарды народных денег!

Ладно, пусть ему повезло. Но тогда подфартило Науму Яковлевичу, а сейчас фортуна улыбнулась Антону Петровичу.

Надо делиться, господин Злотник. Чистое имя очень дорого стоит. Вы бывший агент «Червонец», и в ваших сообщениях, столько грязи, столько яда, что трудно будет отмыться…

Сегодня Маслов один приехал на дачу. И жена, и дети предпочли городские заботы, а он устроил себе праздник у мангала. И, кроме того, предстояло продумать, как общаться со Злотником. Как сделать так, чтоб у него все было, но чтоб за это ему ничего не было!

Можно было всячески скрываться, придумывать тайники, пароли, явки, но Антон Петрович не был полным идиотом. Он понимал, что для охраны Злотника вычислить вымогателя — это как два пальца об асфальт.

И в конце концов будет только хуже.

Нет, надо подстраховаться, но идти к олигарху с открытым забралом. Надо продавать дело агента «Червонца», как дорогую реликвию. Надо идти к Науму Злотнику так, как в свое время сватались на Руси: «У нас товар, а у вас купец…»

* * *

В «Дубках» отмечали второй день свадьбы, а Льва Кузькина отправили в Москву. Лев Львович не обиделся. Он привык к такому повороту. Как информацию добывать, так это он, а как осетрину с шампанским трескать, так это другие.

Правда, если быть честным, генерал Вершков пожалел лишь молодоженов. Он ехидно подмигнул и пошутил, что после брачной ночи от этих сыщиков толка не будет.

Все остальные подключились к следствию.

Удалось повторно осмотреть место убийства и еще раз опросить свидетелей. Кое-какие сведения были, но уж очень невнятные и несуразные. Не станешь же давать ориентировку на убийцу: «Хромой на обе ноги, усатый, в очках и шляпе»? За такой словесный портрет нормальные оперативники на смех поднимут.

Осмотр дома Ларченко ничего не дал. Тайник был пуст, а лишних бумаг бывший майор в избе не держал. Ни писем его нет, ни записочек.

Самая большая надежда оставалась на распечатки по мобильнику убитого. Кто и когда звонил ему, и наоборот. Добыть эту информацию можно, но лишь в Москве. Вот с этим заданием Кузькин и укатил в столицу, постоянно чувствуя, что оставляет за спиной шикарный свадебный стол и танцы с фейерверком.

Лев быстро получил нужную информацию и сразу уехал от офиса сотовой компании. Он вырулил на Лесную улицу и спрятал свой голубой «Форд» во дворе рядом с Миусской площадью.

В распечатке телефонных связей Ларченко оказалась до неприличия знакомая фамилия Антон Маслов. Этот красавец-мужчина уже пять лет мозолил телезрителям глаза, терзал уши и пудрил мозги. Этот деятель вел свою передачу «Честное слово» и имел большой рейтинг.

И хотя Кузькину не нравилась эта «говорильня», но и он при случае смотрел шоу Маслова.

Теперь придется встречаться со звездой экрана и задавать неприятные вопросы: «Почему вам звонил убитый? Кто он вам? Кум, сват или брат?».

Впрочем, для начала стоит пройтись по связям Маслова. Телевидение — это крутая богема. Тут люди скользкие и пронырливые. Тут все завидуют друг другу и всегда рады заложить ближнего.

Кузькин включил двигатель и переулками вывел «Форд» на Сущевский вал. Вот левый поворот на Шереметьевскую улицу и впереди всесильное «Останкино».

Для любого нормального сыщика это самое простое дело, если надо проникнуть внутрь Телецентра и найти студию, где снимается «Честное слово». Все остальные свои действия Кузькин вообще не планировал. Он любил импровизацию.

Лев всегда завидовал своему начальнику Павлу Муромцеву. Завидовал не во всем, а только по одному пункту.

Паша умел нравиться всем женщинам. Совершенно непонятным способом он влюблял в себя и девушек, и старушек, и особ среднего возраста. Соревноваться с ним в этом деле было бесполезно, но можно пытаться приблизиться.

Кузькин уже несколько лет изучал мастерство шефа. Он запоминал манеру общения. Как и с какой дамой можно пошутить, улыбнуться и сверкнуть глазами. И он не только изучал, но иногда в гараже или в лесу репетировал загадочные взгляды Муромцева и его интонации.

Перед кабинетом, где сидел Маслов, кипела работа. Только что закончилась запись очередной передачи, и сотня взволнованных личностей толпилась в зале, похожем на школьную столовую.

Кузькин сразу понял, что те, кто стоит или бегает между столами, — это статисты, изображающие зрителей. Они получают денежки за просиженное время, пересказывают друг другу сплетни и ищут новых приключений.

А вот те, кто сидит за столами, — это сотрудницы «Честного слова». Эти дамочки могут многое сообщить о Маслове. Надо только влюбить их в себя, как это делает Паша Муромцев.

Лев долго ходил между столами, выбирая жертву. Постепенно статисты расходились, а сотрудники начинали пить кофе и расслабляться.

Лишь три женщины спешно убирали все со столов и явно собирались завершить рабочий день. Одна была слишком монада и длиннонога. Вторая, которая в очках, напоминала учительницу на пенсии. Больше всего Кузькину понравилась третья. По возрасту она ближе к сорока годам, а по внешнему виду — наивная и незамужняя неудачница.

Неправильно, когда тренируешь свою интуицию на живом человеке, но Кузькин так часто делал. Где-нибудь в поезде или просто на улице он по внешности составлял целые биографии на незнакомцев. А потом проверял. И многое совпадало.

По длинному коридору Лев шел вслед за сорокалетней девушкой. Он шел, придумывая повод для знакомства. Или спросить у нее дорогу в библиотеку, или узнать который час, или сказать, что они где-то раньше встречались. Всё это старо и банально, но действует безотказно.

Шедшая впереди женщина была совсем не похожа на современных Барби. Она была несколько полновата. Но Кузькину, как и многим мужчинам, нравились именно такие формы.

К концу первого перехода он окрестил незнакомку «мышкой». Она юркнула в лифт, ведущий на первый этаж, а он чуть не опоздал на него.

Перед зданием Телецентра Лев Львович понял, что он не опер, а размазня и тряпка. Простое дело, это умение установить контакт с объектом. А он превратил это мероприятие в фарс, в сватовство с ужимками и реверансами.

Пока Кузькин размышлял о своей неудаче, «мышка» села в весьма приличный «Опель». Она начала выруливать со стоянки на улицу Академика Королева.

Лев еле догнал ее на Звездном бульваре. Он бы не успел, но «мышку» подрезал и прижал к обочине серебристый «БМВ», из которого вышли трое плечистых ребят.

— Ну, коза, ты на большие бабки попала! Ты где свои права покупала? Посмотри, что ты с нашим «Бумером» сотворила. Тут ремонта на две штуки баксов. Гони бабки сразу или давай свою машину в залог.

Кузькин не слышал весь текст, но и так все было ясно. Когда Лев подскочил к месту разборки, братки уже вытащили «мышку» на асфальт и обступили с трех сторон. А тот, что был в центре, он вообще вел себя как хам. Он взял испуганную женщину за плечи и начал трясти.

— Стоп, ребята. Руки прочь. Все спокойно и мирно отошли от «Опеля».

— Что такое? Иди, дядя, гуляй. Или тебе твой «Форд» надоел? Беги, старичок, пока мы тебе ноги не поломали.

Последнего высказывания Кузькин не смог выдержать. Он полез за телефоном, намереваясь перед задержанием вызвать ГИБДД.

Но он не успел!

Тот, кто стоял спиной ко Льву и казался самым тихим, вдруг подпрыгнул, развернулся в воздухе, издал японский крик и врезал правой ногой по мобильнику. К сожалению, досталось и уху Кузькина, и его щеке, и носу, из которого тонкой струйкой потекла кровь.

Это был финиш!

Кузькин выхватил пистолет, передернул затвор, дико сверкнул глазами и заорал:

— Ложись, гады! Я чокнутый на голову. Сейчас всем отстрелю лишние части.

Лев звонко вскрикнул, как японский самурай, и направил стол на ближайшего парня. Целился он сначала в грудь, а потом в область пониже живота.

Никто не хотел рисковать! Все трое присели, развернулись и легли мордой в асфальт.

Мимо неслись машины, а Кузькин аккуратно вязал братков, промышлявших подставами на дорогах. Надо бы сдать их ментам, но это такая морока! А потом пойдет разбирательство, следствие, суд. Суд да пересуд.

«Мышка» стояла рядом и подавала веревки. Она впервые заговорила, и голос у нее оказался нежный, такой девичий:

— Спасибо вам. Я всегда теряюсь в таких ситуациях. Я просто не знала, что мне делать. Спасибо вам!

— Пустяки.

— Нет, совсем не пустяки. У вас нос разбит, рубашка в крови и брюки порваны.

— Ничего страшного. Это не смертельно.

— Согласна, что от этого не умирают, но все надо поправить, залечить, застирать, зашить. Я недалеко живу, прямо за Рижским вокзалом, на Трифоновской улице. Поехали ко мне, и я приведу вас в порядок.

— А ваш муж?

— Нет у меня мужа.

— А как же эти трое?

— Полежат час-другой. Кто-нибудь развяжет.

— Но мы даже не знакомы.

— Давайте знакомиться. Меня Надей зовут.

Надежда Котова имела много достоинств. Но кроме всего прочего, она оказалась ценным источником информации.

Надя была героиней. До тридцати шести лет прожить без мужа — это для женщины подвиг и смертельная мука. Не в смысле отсутствия секса, а просто дома не с кем поговорить. Не стенам же сообщать об обновках и сплетничать о подружках, о соседях, о начальниках.

Пока Надя зашивала брюки Кузькина и делала другие полезные вещи, она говорила, говорила, говорила.

— Со зрителями просто справиться. А вот хуже участники передачи. И особенно те, кто за эфир свои денежки платит. С ними просто беда. С ними только Маслов может работать. У Антона Петровича талант уговаривать людей.

— Он и женщин умеет уговаривать?

— И вы, Лев, об этом слышали? В этом смысле Маслов просто мартовский кот. Он ни одной фифочки не пропустит.

— Он и вас соблазнял.

— Да, если честно, то он и меня уламывал. И не потому, что я такая неотразимая. Просто так получилось, что Антон всех наших перепробовал, а меня нет.

— Я так понимаю, Надежда, что он вас не уломал?

— Нет! Я даже пыталась вчера поставить вопрос ребром. Или он прекращает домогательства, или я увольняюсь с программы.

— Удалось поставить ребром?

— Нет. Я догнала его на стоянке, а Маслов сказал, что может поговорить в дороге. Сказал, что ему срочно надо ехать на Калужское шоссе.

— А место не назвал?

— Назвал. Точно не помню, но поселок с каким-то деревянным именем. Или Березки, или Сосенки, или Дубки.

— Отлично! Значит, вчера Маслов ездил к Ларченко. А это для него убийственная улика. Вы только, Надежда, не увольняйтесь со студии. Маслов никогда больше вас не тронет. И вообще, скоро у вас будет новый начальник.

* * *

Маслов вдруг понял, что после убийства Ларченко он стал совершенно другим человеком. Его втянуло в какой-то водоворот, где все перевернулось и перемешалось.

Вот раньше Антон Петрович считал майора из Дубков сволочью и шантажистом. Поганый вымогатель!

А сейчас Маслов был готов и сам у кого-нибудь что-нибудь повымогать. И не из-за денег, а так, из спортивного интереса.

Первую жертву он определил еще вчера. Это Наум Злотник, олигарх из сотни самых богатых людей России. Трудно переиграть такого монстра, но удовольствие от победы будет огромное. Это вам не в рулетку выиграть.

Утром в киоске возле метро Маслов купил несколько подключенных мобильников и сразу же позвонил Науму Яковлевичу. Для конспирации он начал говорить с восточным акцентом.

Маслов быстренько сообщил олигарху о его старых грехах, о досье на агента «Червонца» и о сумме выкупа этих бумаг. В конце он дал три дня на сбор денег и прервал разговор.

Телеведущий разговаривал из машины, и выбросил первый сотовый телефон на асфальт Садового кольца. Едущие сзади машины в минуту расплющили аппарат, смешав все кнопочки с жидкими кристаллами экрана.

Наум Яковлевич Злотник не сразу вызвал своего зама по безопасности. За пятнадцать лет в работы в бизнесе он встречался с рэкетом самого разного уровня. Но позвонивший сейчас был очень странным вымогателем. В его голосе не слышалось злой бандитской угрозы. Он сам боялся!

Но он не врач. У него действительно его досье. Дело удачливого агента ФСБ под псевдонимом «Червонец».

Злотник улыбнулся, вспоминая молодые годы. И зачем для агентурного псевдонима он выбрал эту блатную кличку? Майор Климентьев предлагал при вербовке массу патриотических имен, типа «Ударник» или «Одессит». А Наум заупрямился! Нашла коса на камень. Или, сказал, называйте меня «Червонец», или не буду сотрудничать.

Наум Яковлевич и раньше понимал, что эта старая история может всплыть. Но больших грехов за ним не было. В студенческие годы он закладывал Климентьеву доцентов, бравших взятки, мелких фарцовщиков, сокурсниц, ложившихся под иностранцев.

Но однажды он ошибся. Из-за дурацкой любовной истории Наум очень обиделся на студента из солнечного Кавказа, красавчика Аслана Камаева.

На следующий день Климентьев получил от агента «Червонца» сообщение, что Аслан торгует наркотиками. Потом Злотник сочинил еще три кляузы. А в день обыска сам подбросил Камаеву пакет с дурной травой.

Парня ни за что осудили на семь лет. Но он так и не вышел из лагерей. Или он своей смертью умер, или его пришили за гордый нрав.

Этого эпизода Наум Яковлевич боялся больше всего. У чеченцев нет срока давности на кровную месть. А младшие братья Аслана и теперь очень крепкие ребята. Если информация о доносах «Червонца» станет известна им, то Злотника не спасут его миллиарды. Его не защитит даже первоклассная личная охрана и ее руководитель Игорь Дудкин.

Наум отошел к окну, посмотрел на березу с игривыми сережками, вытащил трубку мобильника и нажал кнопку номер один:

— Игорь Анатольевич, ты не очень занят? Загляни ко мне, дорогой. Дело очень срочное и серьезное! На меня крепко наехали. Надо поймать злодея и решить вопрос кардинально. Заходи, Дудкин, обсудим подробности.

* * *

Паша проснулся от странного чувства. Ему показалось, что кто-то следит за ним. Он приоткрыл правый глаз и сразу заметил яркий свет в коридоре. Там мелькала тень и слышались легкие шаги.

Это могла быть только она, Надежда из города Пскова, его очень дальняя родственница, восьмая вода на киселе.

Странно, но уж очень быстро он к ней привык. Ему было приятно, что после работы его ждет знакомый дом, накрытый стол и нежный взгляд.

Приятно, что в квартире все убрано и разложено по полочкам. Красиво, когда на подоконниках появились цветы. Уютно, если в шкафах терпкий запах лаванды.

Павел понимал, что без нее через неделю от этого уюта не останется и следа.

Конечно, Надя Патрикеева принесла с собой и неудобства. Раньше он мог познакомиться с девушкой и пригласить ее к себе хоть до утра. А гостья из Пскова превратила его жизнь в монастырь. И с ней пока нельзя, и других к себе не води.

Муромцев никак не мог понять, почему нельзя с ней? Ведь Надежде уже далеко не шестнадцать! А родственная связь такая дальняя, что ее не разглядеть без бинокля. И он сам в такой форме, что не может ей не нравиться. Он всем женщинам нравится! Так в чем дело?

Павел чувствовал, что он боится Надежды. С ней приятно говорить, шутить, общаться. Но дотронуться до нее страшно. Она — как тонкий хрустальный кубок, который от неловкого движения может разбиться на сотни мелких осколков.

Это было впервые в жизни, чтоб Павел Муромцев робел перед девушкой.

Кузькин заехал за начальником и по дороге в Останкино красочно описал ситуацию.

Я понимаю, Паша, что улик мало. Но думаю, что Маслова надо задержать и допрашивать в каком-нибудь мрачном подвале. Такие красавчики привыкли к славе и женскому восторгу. Если с ним говорить на студии, то он нам устроит концерт-шапито. Будет не допрос, а тихий ужас!

Согласен с тобой, Лев, но теоретически. А на практике я против подвала. Антон Маслов — это фигура из гламурных журналов. Его задержишь, а их тусовка на уши встанет. За твоим голубым «Фордом» вся Москва будет гоняться. Одни заморочки вместо работы! И виллу «Икар» в Бутово сразу рассекретим, и вообще хлебнем горя.

— Жаль, Паша. В Останкино мы будем у него как в гостях. Он нам сочинит сказку, даст автограф и укажет на дверь. Ты бывал когда-нибудь внутри Телецентра?

— Был два раза, но только там, где аппаратуры много и где технари работают.

— Это, Паша, совсем не то. Здесь, где студии, — рассадник женщин. Просто толпы девушек ходят в разных направлениях. Каждая сверкает и считает себя звездой. Ты сейчас еще смотришь на женщин или кроме своей Надежды никого не видишь?

Муромцев сразу не ответил, и в салоне голубого «Форда» повисла тишина. Кузькин ожидал, что Павел пошутит на тему женского пола, а тут парень замолк и загрустил. Неужели эта Патрикеева так его присушила? Не может быть.

— Ты, Паша, не обращай внимания, если я глупость сморозил. Я по доброте душевной могу любую чушь выдать. Га кую, что самому потом стыдно. А мне совсем непонятно, где и твоей Надежде привлекательность. Трудно понять, где в ней что.

— Вот тут ты прав! Она очень загадочная девушка. Я смотрю и ее глаза и робею.

— Ты робеешь? Я могу точно сказать, Муромцев, что это и есть любовь. Со мной такое было. У меня тоже был страх, озноб и сухость в горле. Три недели я перед ней робел и не заметил, как она меня в загс завела. Это любовь, Паша. Точно тебе говорю…

Съемок в этот день не было.

Кузькин хорошо помнил, как шумно было в прошлый раз. Тогда студия гудела от сотен голосов. И зрители, и сотрудники тихо переговаривались, а все вместе напоминало огромный пчелиный улей или трансформатор очень высокого напряжения.

Сегодня здесь было почти тихо. Вот только из кабинета самого Маслова изредка слышались его крики. Начальник песочил кого-то из сотрудников.

Муромцев и Кузькин пересекли пустую тусклую студию и без стука вломились в кабинет.

Антон Петрович не просто сидел в кресле. Он в нем восседал! Это значит, что в его позе и в чертах лица было что-то от всесильного монарха. Что-то от царя Гороха или от Кощея Бессмертного.

А на ковре перед его столом стояла удивительно нежная девушка. Стройная, курносая и робкая. Именно таких красавиц спасают в сказках.

Маслов ругал сотрудницу грубо и даже непристойно.

Кузькин подскочил к столу и со всего размаха хлопнул кулаком по его дубовой поверхности.

— Молчать! Простите, девушка, этого прохвоста. Ваш начальник обязательно извинится за свое хамство. Идите, работайте. А вас, Маслов, я попрошу остаться!

Кроткая девушка попятилась к выходу, а Антон Петрович вскочил и на всякий случай встал по стойке «смирно». Он сразу понял, что Муромцев старший, и обращался только к нему.

— Кто вы такие? Вы из милиции?

— Мы следователи. Мы активно работаем по делу об убийстве Ларченко.

— Я его не убивал!

— Уже хорошо, Маслов, что вы не спрашиваете, кто такой Ларченко. Вы хорошо знали убитого?

— Нет! Я его вообще не знал. Я даже не знаю, что он убитый. Этот Ларченко позвонил мне и стал вымогать деньги. Я обещал дать. Мы договорились о встрече. Я поехал в Дубки, ждал его целый час, а он не пришел. Я и уехал. Это все, что я могу сообщить.

Это было действительно все, что сообщил Маслов.

Он еще долго рассказывал, как в молодости героически сотрудничал со спецслужбами, как собирал деньги для вымогателя, как ехал в сторону Дубков. К убийству все это не имело никакого отношения.

А в конце Антон Петрович гордо заявил, что его невозможно обвинить в убийстве. Почему? Потому что за него вступится вся либеральная общественность, все адвокаты, все правозащитники из России и США.

Разговаривать дальше было бессмысленно. Улучив момент, Паша взял со стола гладкий стакан, который перед этим крутил в руках Маслов.

Это было сделано очень демонстративно. Стакан был взят двумя пальцами за края и сразу упакован в кейс. Ясно, что Муромцеву понадобился не сосуд для питья, а отпечатки пальчиков испуганного Антона Петровича.

Пока хозяин кабинета собирался дать отпор нахалам, Кузькин изловчился и отправил в пакет мраморный брусок, на который Маслов оперся ладонью.

— Вы не волнуйтесь так, Антон Петрович. На вас смотреть, так просто тихий ужас. Цирк-шапито! Мы вернем вам и стакан, и кирпич. Вот сопоставим отпечатки с места убийства и вернем. Или вам отдадим, или тому, кто сядет на ваше место.

Они уходили неторопливо. Во время допроса они почувствовали, что у Маслова все рыло в пуху. Но интуицию к делу не пришьешь. Зато им удалось испугать клиента. Надо думать, что теперь он начнет делать глупости и выдаст себя.

* * *

Игорь Дудкин совсем недавно ушел из милиции. И ушел не из-за денег, а по идейным соображениям.

К сорока годам он успел получить высокую должность, звание полковника и кабинет с тремя окнами. Это, конечно, не предел мечтаний, но очень достойно для такого возраста.

При всем при этом молодой полковник чувствовал себя белой вороной. Ему казалось, что он честнее всех, а потому беднее всех. Ему казалось, что в этой конторе он единственный, кто не крышует, не шельмует и не берет взяток.

Его подчиненные ездили на «мерседесах» и катались как куски сыра в масле, а Дудкин упорно ловил маньяков и грабителей.

Кстати, сыщиком он был превосходным. И однажды слух о его успехах дошел до самого Злотника. А Наум Яковлевич никогда не скупился, переманивая первоклассных специалистов. Через месяц после первой беседы с олигархом Игорь Анатольевич уволился и возглавил охрану фирмы «Фокс».

Дудкин думал, что шеф поручил ему сложное дело о вымогателе. Но ему сразу повезло. Он быстро узнал, где могло храниться архивное агентурное дело Злотника. Но все сотрудники того отдела оказались заняты. Они хоронили бывшего сослуживца, майора Ларченко, которого натурально зарезали в поселке Дубки.

Уже на кладбище Игорь Анатольевич узнал про пропажу в архиве многих документов, про странное увольнение Ларченко и про тайник под половицами его дома.

С оперативной точки зрения очень удобно выведывать секреты на похоронах. Все люди испытывают шок от близости смерти. Даже действующие сотрудники ФСБ. Перед мраком могилы всё кажется пустяком и мелким вздором. А окружающие живые люди внушают полное доверие.

Возвращаясь с кладбища, Дудкин был уверен, что Науму Яковлевичу звонил именно тот, кто зарезал майора Ларченко.

Элементарно! Убийца выкрал из тайника чемодан с архивом, прочитал про агента «Червонца» и стал шантажировать богатого Наума Злотника.

Задача упростилась. Теперь надо найти этого злодея.

Это стоило очень дорого, но уже на следующее утро Дудкин имел распечатку с сотового телефона Ларченко. А после анализа последних звонков сама собой нарисовалась фигура Маслова. Ну зачем это тихий майор из Дубков за день до смерти звонил известному телеведущему? А затем, что тот его шантажировал!

К середине дня Дудкин знал, что в день убийства машину Маслова видели в районе Дубков.

Все! Круг замкнулся. Надо брать Антона Петровича за жабры, пока это не сделали менты или другие спецслужбы.

Дудкин решил действовать ночью, когда все кошки серы.

Он вел Маслова от самого Останкина до коттеджа на Можайском шоссе.

Это хорошо, что телевизионная знаменитость жила не в новом поселке, где три ряда охраны. Антон Петрович перестроил родительскую дачу, огородив ее забором из красного кирпича. А вокруг были разнокалиберные дома бывших ученых и чиновников.

С одного края коттедж Маслова примыкал к лесу. Очевидно, эта территория использовалась для массовых пикников. С участка сюда вела калитка, под березами были сооружены столы с лавками, а рядом на полянке красовался ка ленный мангал с трубой.

Дудкин оставил машину в лесу, в ста метрах от калитки Когда совсем стемнело, он полез на дерево у забора. Это бы. не дуб и не ясень, а что-то среднее. Ствол бугристый, шершавый и толстый. Уже с первой толстой ветки был виден весь дом. В окнах мелькала только фигура самого Антона Маслова.

Через час сидения на дереве Дудкин убедился, что в кирпичном замке никого нет, кроме хозяина. Нет ни жены, ни детей, ни прислуги, ни какой-нибудь подружки.

В первый момент наблюдателю очень мешали комары. К полуночи они исчезли. Вероятно, заснули.

В это же время и Маслов решил, что пора спать. Он выключил свет во всех комнатах и отправился в спальню, в комнату с я довито-красными обоями.

Там он разделся, разобрал кровать и лег.

Спускаться с дуба-ясеня Дудкину было намного сложнее, чем подниматься. Игорь в клочья разорвал рубашку и напрочь испортил новые брюки. На земле пришлось активно приседать, разминая затекшие руки.

Замок у калитки он взломал фомкой. Но тихо, без грохота, шума и пыли. Дудкин зацепил дужку около петель и ласково, с легким звоном вывернул наружу все железяки.

Дверь в дом пришлось отпирать отмычками.

В любом деле нужна сноровка. Для каждого специалиста нужны ежедневные тренировки. А Дудкин вскрывал замки от случая к случаю. Вот и пришлось возиться не менее получаса.

В холле коттеджа было темней, чем на крыльце. На природе и луна, и звездочки, и отсвет фонаря на соседней улице. А внутри дома просто кромешная темнота, ни зги не видно.

И тут Игоря потянуло на философские рассуждения.

Вот зачем Маслову все это надо? Зачем ему одному столько комнат, ковров и кресел? Почему богатые люди такие жадные м такие глупые? Знал бы Маслов, сколько ему жить осталось, к) не коттедж бы строил, а церковь.

Вот и сейчас он спит, а ему бы молиться и о душе думать.

Дудкин не стал включать фонарик. В темноте он пробирался наверх, на второй этаж, в комнату, где красные обои. Туда, где беспокойным сном злодея спит несчастный Антон Маслов.

Самым сложным оказалось дотащить усыпленную жертву но машины. На первый взгляд Маслов был невысокий и худой.

Но при этом он оказался очень плотным и увесистым.

Дудкин тащил телевизионную звезду, как огромный мешок с картошкой. При этом звезда пыталась проснуться, что-то ворчала и непристойно ругалась.

Из одежды на Маслове были лишь трусы, но Игорь умудрился завернуть спящего в одеяло, которое по дороге цеплялось за все препятствия, лохматилось и рвалось.

Подтащив «звезду» к машине, Дудкин вернулся в дом и при свете фонарика нашел пиджак Маслова и его галстук. И все это пришлось надевать на голое тело, которое потом было посажено на заднее сиденье и пристегнуто ремнем безопасности: Предстоял неблизкий путь на север Москвы. А потом еще дальше, к Пироговскому водохранилищу.

В три часа ночи наркоз отошел, и Маслов проснулся от холода. Он с удивлением обнаружил, что лежит под открытым небом, а вокруг плещет и дрожит вода.

Он приподнял голову, отчего в висках возникла дикая боль. Было очень трудно соображать, но ему удалось зафиксировав внимание на двух вещах. Они казались чистой правдой.

Первое — полная уверенность, что это не сон.

И второе — смутное ощущение, что он лежит на небольшой яхте, а рядом сидят трое недружелюбных людей.

Вскоре все прояснилось, и от этого Маслову стало немного легче. Он понял, что это люди Наума Злотника. Они похитили его и, возможно, хотят убить. Или утопить.

Маслов был весь мокрый. Уже почти час Дудкин лично поливал его холодной водой, пытаясь привести в чувство. И поливал не из чайника, не из шланга. Он опускал за борт ведре на канате и щедрой струей лил воду на голову телевизионное звезды.

Яхта была устроена так, что с берега этой экзекуции не было видно. Маслов лежал на корме, в углублении между двух высоких бортов. И вода не застаивалась на палубе, а после каждого полива по наклонным желобкам она весело стекала родное Пироговское водохранилище.

Когда Маслов очухался, он получил стакан водки и ломти: сыра на закуску. После чего его приподняли и усадили, прислонив к борту. После этого Дудкин начал допрос.

Его интересовали всего две вещи: где чемодан с документами и кто еще об этом знает?

Антон Петрович совсем не был Зоей Космодемьянской. О быстро понял, что если он будет молчать, то его начнут очень больно бить. А этого не хотелось…

На первый вопрос Маслов ответил быстро. Чемодан с агентурными делами спрятан на даче, в бане, за стойкой с запасом березовых дров. Но второй вопрос был сложнее. Кто еще знает о чемодане? А кто его знает?

Маслов и сам не знал ответа на этот вопрос, но и молчать нельзя. Была реальная опасность, что тогда его начнут бить.

А этого ему совсем не хотелось.

Пришлось Маслову проявить себя творческим человеком. Ему удалось выдумать вполне правдоподобную версию, и он выложил ее Дудкину.

— Я сознаюсь! Есть еще один человек, который что-то знает об этих документах.

— Кто это?

— Его зовут Муромцев Павел Ильич. Он сыщик.

— Мент, что ли?

— Нет, он не мент, но из какой-то родственной конторы. Сегодня днем он приходил ко мне в Останкино. Этот тип все больше спрашивал про Ларченко, но я по глазам понял, что его интересует чемодан. Муромцев — это страшный человек! Кстати, в моем бумажнике есть его визитная карточка.

Дудкин задал еще десяток вопросов, но потом ему стало скучно. Он понял, что Маслов не скажет ничего нового.

А время шло. Скоро солнышко встанет, и тогда работать будет сложнее.

Двое крепких ребят стояли над мокрой и дрожащей звездой юл убого экрана. Они ждали указаний от шефа, что делать с клиентом. Они не знали, тащить его в подвал особняка или сразу топить.

Дудкин велел завести мотор на малых оборотах и причалить в том месте, где он оставил машину. И только перед тем, как соскочить на берег, он распорядился по поводу Маслова:

— Найдите на берегу обрезки труб или несколько кирпичей и запакуйте клиента в черную пленку. Но так, чтоб он пока дышал. А яхту поставьте в районе омута. И боком к берегу — так не будет видно, когда вы его в воду опустите.

— А когда опускать?

— Только тогда, когда я позвоню. Если он не соврал про чемодан, то спускайте его на воду. Пусть плывет вниз. Какая там глубина?

— Семь метров до ила. И там еще метра два до дна.

— Нормально! Ждите звонка.

Дудкин мчался по свободным ночным дорогам, понимая, н о вопрос с Масловым желательно решить до рассвета. Так меньше риска. Да и жалко мужика. Он третий час лежит в мокрой одежде на холодной палубе. Так недолго и простудиться.

Уже начало светать, когда Игорь вошел в баню на даче Маслова. Ориентир был очень точный. Слева вдоль стены стоял стеллаж, похожий на книжные полки. И бревна на нем лежали ровные и аккуратные, как корешки многотомной энциклопедии.

Дудкин рванул на себя всю эту красоту. Сухие поленья с грохотом разлетелись по паркету предбанника. А у стеночки сиротливо стоял чемоданчик.

Игорь вскрыл хилые замочки, пролистал одно из дел и быстро нашел документы агента «Червонец». Он сразу же позвонил на яхту:

— Полный порядок, ребята. Дело сделано! Груз можно опускать в воду.

Маслов продрог. Он уже час лежал неподвижно, уткнувшись лицом в палубу. Он давно хотел поговорить с кем-нибудь и попросить водки или горячего чая. Но он не мог произнести ни звука. Они заклеили его рот пластырем. Просто тихий ужас! Они ведут себя совсем как в криминальных фильмах. А мы, слава богу, живем в правовом государстве.

В какой-то момент на палубе зашевелились. Маслов даже подумал, что все разрешилось и его сейчас развяжут, накормят и уложат спать.

Но нет! Его потащили по ребристому полу, чуть развернули яхту, и он на миг увидел солнце, всходящее над горизонтом. Потом раздался всплеск, и опять всё стало темно.

Погружался он быстро, но удара о дно не ощутил. Двухметровый слой ила затягивал Маслова мягко и ласково.

* * *

Человек никогда не может быть счастлив в полной мере.

Счастье — это когда у тебя все в полном ажуре. Это когда тебя все понимают, когда ты всех понимаешь и когда у тебя все есть. И не только деньги, но и любовь.

Это когда ты всех любишь и тебя все любят.

У Надежды сбылись многие желания, но далеко не все. И сбылись не самые главные.

С семнадцати лет она начала мечтать о поездке в Москву. И не вообще в столицу, а в конкретную квартиру, где проживает некто Павел Муромцев.

Ей представлялось, что он откроет дверь и заорет: «Наконец-то ты приехала из своего затрапезного Пскова! Я так ждал тебя. Я жить без тебя не могу. Я прошу тебя, Надежда, выходи та меня замуж».

На самом деле ничего такого не произошло. Паша относился к ней хорошо, но точно как к дальней родственнице. Исключительно приятельские отношения и даже без намеков на всякое такое.

Надежда очень злилась на своих псковских подруг. Те в один голос уверяли, что все парни одним миром мазаны. Ну, в том смысле, что при первом удобном случае они лезут обниматься, целоваться и даже стремятся еще дальше.

Врали подруги! Она уже десять дней живет в одной квартире с Муромцевым. И когда они на свадьбу ездили, то в «Дубках» жили в одном номере и ложились спать не совсем трезвые.

Куда как удобный случай для мужика!

Но никаких поползновений с его стороны не было. Или это она совсем не привлекательная как женщина? Или его вообще не привлекает женский пол? Или здесь что-то другое, чего она не могла понять. Не самой же тащить его в свою постель…

От этих вопросов становилось тревожно, руки дрожали, а глаза сами начинали плакать. С каждым днем Надежда все яснее понимала, что не хочет возвращаться в родной тихий Псков. Не может она туда вернуться и оставить Павла одного. Не может!

Иначе опять вся его квартира превратится в сарай. Опять в углах скопится мусор, на полках ляжет пыль, а на стульях возникнут горы одежды.

Еще в школе все отмечали, что в характере Нади Патрикеевой есть настойчивость, упорство и упрямство. Она любыми способами добивалась своей цели.

Но здесь был другой случай. Прямая настырность с ее стороны могла навредить. Здесь мало только ее желания. Тут надо чтоб и он ее захотел.

От постоянных раздумий к Надежде приходили иногда мудрые мысли. Вот сегодня утром она вспомнила присказку, что «путь к сердцу мужчины лежит через желудок».

А готовила Патрикеева отлично. Паша всегда хвалил ее щи, борщи и котлеты с пышным пюре. Все было вкусно, добротно, сытно, но как-то просто, без ресторанного шика и лоска.

В книжных шкафах Муромцева нашлась кулинарная книга народов мира. Это странно, но Надежде больше всего понравилась еврейская кухня. Она выбрала рецепт фаршированного карпа под красивым названием «рыба-Фиш».

Надя решила, что теперь каждый день будет кормить Пашу чем-то вкусненьким и необычным. И после этого пусть он только попробует не полюбить ее!

Надя выскочила из подъезда и побежала в ближайший супермаркет. Она не сомневалась, что найдет там крупных зеркальных карпов. Теперь такое время, когда можно купить все что хочешь.

Всё, кроме любви.

* * *

Дудкин подъехал к дому Паши Муромцева час назад. Машина с его ребятами стояла здесь уже со вчерашнего дня. Они провели полную разведку, доложили обстановку и с вечеру скучали, ожидая дела.

Игорь Дудкин понимал, что это он сам во всем виноват. Нельзя было так дословно передавать Злотнику последний допрос Маслова.

Увидев чемодан, Наум Яковлевич вяло обрадовался. Но когда он перелистал дела, то начал светиться от удовольствия. Прямо как ребенок, получивший все игрушки и еще кило мороженого.

И вот тут Дудкин сообщил, что, по словам безвременно ушедшего тележурналиста, об этих документах не знает никто, кроме сыщика Павла Муромцева.

И тут началось!

Злотник бегал по кабинету и орал. Это была почти истерика. Он опять напоминал малолетку, у которого собираются отнять любимые игрушки.

Короче говоря, Дудкин получил строгое указание нейтрализовать Муромцева любым путем. Злотник заявил об этом таким тоном, что возражать было бесполезно. Более того, этот момент возражать было бы опасно.

Уже вчера вечером Дудкин понял, как выполнить приказ шефа. Покушаться на представителя власти — это самоубийство. A вот прижать Муромцева через его любимую женщину — это можно.

Вчера вечером местные старушки сообщили, что этот самый Паша живет с невестой, влюблен в нее по самую макушку, глаз с нее не сводит и души в ней не чает.

Исходя из этой оперативной информации, у Игоря Дудкина созрел мудрый план действий. Его гениальность была в его простоте. Люди делали так и вчера, и двести лет назад, и две тысячи…

Обе машины проводили Надежду до супермаркета. В одном месте девушка срезала путь и шла по тропинке через рощу местного значения. Очень удобный вариант для захвата. Но это в том случае, если она будет возвращаться этим же путем.

Надежда с полными сумками возвращалась через рощу и шла по опасной тропинке.

Она шла беззаботно, задорно и вприпрыжку. Ну совсем как Красная Шапочка. Ее легкое платье развевалось на ветру, а глаза светились радостью. Надя представляла, как перед приходом Павла она накроет стол белой скатертью, поставит в центр цветные свечи. Потом разложит салатики и в последний момент на большом блюде принесет ту самую фаршированную «рыбу-Фиш».

Муромцев не сможет не понять, что она для него старалась. Он поймет это, полюбит ее и даже заговорит о свадьбе.

О том, что будет дальше, Надя не успела помечтать. К ней подошли четверо. Один преградил путь, двое, которые зашли сбоку, схватили девушку за руки, а четвертый страховал сзади.

Ее зажали в коробочку, приподняли вместе с сумками и быстренько понесли к серому джипу. И все это так быстро, что она даже пискнуть не успела.

Только в просторном салоне иномарки Патрикеева поняла, что ее нагло похитили. И это ей очень не понравилось!

А кому такое понравится?

Джип еще не успел тронуться, как Надежда нанесла первый ответный удар. Она выдернула руку с самой тяжелой сумкой и прямо в машине попыталась раскрутить ее над головой.

В первый момент конвоиры засмеялись. Они даже гнусно заржали, потешаясь над тем, как трепещет и барахтается пойманная ими птичка.

Но когда на их головы посыпались отборные, скользкие и зеркальные карпы, то им стало не до смеха.

Рыбки были еще живые, и, упав на плечи или колени, они резво дергались, прыгали и хлопали хвостами. Усмирить Патрикееву удалось лишь крепкой порцией слезоточивого газа.

Правда, часть дозы получили и сами конвоиры.

По дороге к Пироговскому водохранилищу серый джип останавливался не менее пяти раз. Водитель выходил и пытался минеральной водой промыть красные слезящиеся глаза.

А перед деревней Осташково он свернул в лес и выкатил на берег ручья. Здесь Надежду капитально связали и выбросили в кусты ее сумки. Сами братки попытались отмыть костюмы и нутро джипа от стойкого рыбьего запаха, который на жаре становился все противней.

Это был уже не аромат свежего карпа, а вонь от несбывшейся «рыбы-Фиш».

* * *

Муромцев удивился, когда не застал Надежду дома. Он уже привык, что она радостно встречает его, заставляет сразу переодеться в удобную домашнюю одежду, кормит и сообщает обо всех своих новостях.

На кухне он нашел кулинарную книгу, раскрытую на страницах еврейской кухни. Рядом лежал черновик списка для похода в магазин: «пять крупных карпов, кило лука, три морковки, лавровый лист».

Паша понял, что Надежда захотела приготовить нечто удивительное и убежала в магазин. Непонятно только, почему она пошла не днем, а сейчас, перед самым его приходом.

Муромцев не стал переодеваться и не полез в холодильник за бутербродом. Ему захотелось покапризничать. Вот пусть Надежда придет и увидит, что без нее все рушится. Пусть поймет, что не надо ей уходить, когда ей не надо уходить.

От этих мыслей он еще больше на нее обиделся, плюхнулся в кресло и замер в ожидании. Он ждал ее звонка в дверь, но затрезвонил телефон:

— Алло?

— Это Муромцев?

— Да, это я. А с кем я разговариваю?

— Не важно. Слушайте внимательно, Павел Ильич. Ваша невеста сейчас у нас. Надежда очень красивая девушка, хотя и излишне энергичная. Любит швырять карпами направо и налево.

— Где она?

— Я же сказал, Павел Ильич, она у нас. И мы вернем ее целиком, если вы будете послушным мальчиком.

— Что вы хотите?

— Вполне уместный вопрос. Вы должны спустить на тормозах дело об убийстве Ларченко. Придумайте как, но его надо срочно развалить.

— Сейчас это трудно сделать.

— Что вы говорите, Паша? Найдите местного алкаша и спишите все на пьяную драку. Или еще что-нибудь придумайте. И тогда сразу получите девушку в неиспорченном состоянии.

Если утром прикроете дело, то днем получаете Надежду. Вам все понятно?

— Все ясно. Но мне понадобится около недели.

— А мы, Павел Ильич, не очень спешим. Нам приятно находиться в обществе гражданки Патрикеевой. Это вам надо спешить.

— Как я сообщу вам о готовности.

— Мы сами догадаемся. У нас, Муромцев, везде есть свои люди. Я сочувствую вам, Павел. Как жаль, что у вас на ужин не будет зеркальных карпов. Такой облом случился. Но я буду звонить вам. Вы не пропадайте далеко.

Паша хотел еще что-то спросить, но злодей отключился. Этот тип был очень самоуверенный и нахальный. Казалось, он даже не пытался изменить голос, не косил под робота или лицо кавказской национальности.

Но и Муромцев тоже хорош. Он ни одного слова не успел записать из этого важнейшего разговора.

Пока диалог держался в памяти, Павел схватил кулинарную книгу и на ее обложке попытался записать весь разговор с похитителем. Слово в слово.

Потом он наудачу набрал городской номер Потемкина. Был уже восьмой час, а у полковника семья на даче. Но Петр Петрович был в своем кабинете. Он без дела сидел в кресле и нервничал, ожидая звонка генерала. Тот мог и не объявиться, но днем он бросил фразу: «Я позвоню тебе попозже». Теперь вот сиди и жди!

Муромцев обратился к полковнику чуть дрожащим и очень низким голосом. Примерно, как диктор Левитан, читающий военные сводки.

— У меня очень важное дело. Я срочно приеду к вам, Петр Петрович. И еще, я вызову по тревоге всю свою бригаду. Нам надо срочно действовать. Промедление смерти подобно!

Через час собрались все, и Муромцев быстро доложил обстановку. Про кулинарную книгу, про «рыбу-Фиш», а главное про телефонный звонок. В конце Паша собирался даже сформулировать версии, но с этим было туго.

— Я думаю, похищение мог организовать Маслов. Или кто-нибудь еще.

Все молчали, понимая, что других вариантов не придумать.

Первым оживился Потемкин. Он попросил все телефоны подозреваемого Антона Маслова и начал названивать. Квартирный телефон молчал. Дачный молчал. И сотовый не отвечал.

А на студии сообщили, что сегодня Антон Петрович не вышел на работу. Но такое иногда бывало. А вот завтра день съемок, и если шеф не появится, то его все начнут искать.

Потёмкин от удовольствия хлопнул ладонью по столу:

— Теперь вы поняли? Версия однозначно прояснилась. Маслов понял, что его подозревают, скрылся и организовал похищение Надежды, надеясь повлиять на следствие. Верно Павел?

— Похоже, что так, товарищ полковник. Но и самого Маслова могли похитить вместе с его чемоданом. И вот тогда Надю мог украсть кто-то другой. И тоже в надежде повлиять на следствие.

— И так может быть. Короче, ребята, я даю вам полный карт-бланш. Надю надо найти срочно! Ройте землю, но доставьте ее целую и невредимую. Ишь, взяли моду — наших невест воровать. Это вам не кавказский аул.

Пламенную речь Потемкина прервал звонок сотового телефона. Того, который лежал перед Муромцевым. Паша вскочил и красиво взмахнул рукой. И все однозначно поняли этот жест. Звонить мог похититель.

Все замерли. И не зря!

Муромцев взял трубку и медленно поднес ее к уху.

— Слушаю вас!

— Это Муромцев?

— Да, это я.

— А это новый друг Надежды. Двух часов не прошло, а я; соскучился. Более того, я мечтаю о личной встрече.

— Когда? Прямо сейчас? Я готов.

— Какой ты прыткий, Паша. Сейчас уже поздно. Давай-ка завтра в полдень. Как раз успеешь заехать на работу и захватит все документы по убийству Ларченко. Вместе подумаем, как закрыть это дело. У тебя есть под рукой лист бумаги и чем писать?

— Да, я готов.

— Тогда диктую дорогу к месту встречи… Едешь из Москвы на север по Ярославке. Прямо на Мытищи…

Похититель долго и подробно описывал Муромцеву дорогу. У кафе с игривым названием «Пончик» будет левый поворот с основного шоссе. Потом два километра по узкой дороге и за ржавым покосившимся столбом выход на проселок, постепенно уходящий в лесной массив. Через триста метров нужная точка. Это поляна с огромным пнем посередине.

Место встречи изменить нельзя.

* * *

В подвале было чисто, светло и прохладно. В маленькое окошко под потолком заглядывала газонная трава и ромашки с васильками. Это было даже не окошко, а амбразура с толстым стеклом и тюремной решеткой из арматуры. И сама комната была похожа на одиночную тюремную камеру, но после евроремонта.

Надежда еще раз огляделась. Вокруг ничего лишнего. Один стол, один стул, одна кровать, привинченная к полу и простой умывальник с куском полосатого турецкого мыла.

И никаких других удобств. Тот, который привел ее сюда, предупредил, что в случае необходимости надо стучать в дверь, и тогда охранник проводит в конец коридора.

В старые времена было проще бежать из тюрем. Они были сырые, мрачные и грязные. Можно было незаметно рыть подкопы, вынимать камни из стен и пилить решетки на окнах. А в такой светлой и чистой камере просто невозможно что-то копать.

И молоденький охранник где-то рядом сидит у двери и ждет, когда она попросится пройти в конец коридора.

Надя хорошо рассмотрела этого парнишку. Особенно запомнились голубые глаза и блондинистые волосы, которые вихрами торчали во все стороны. Они с охранником почти ровесники. Ему чуть больше двадцати. И взгляд у него какой-то наивный и стеснительный. Надежде сразу показалось, что этот вихрастый блондин, очевидно, случайно попал к бандитам.

Она подошла к двери и робко постучала. Лязгнула задвижка, и в щель просунулась голова с голубыми глазами.

— Вам чего?

— Мне надо туда.

— Куда?

— Ну, туда. В конец коридора.

— Да, извините, я понял. Вы идите вперед, а я за вами.

— Мне как туда идти?

— В каком смысле?

— В смысле, мне руки за спину или руки вверх?

— Нет, нет. Идите обычным образом. Прогулочным шагом.

Надежда любила читать детективы и смотреть сериалы.

Во многих романах и фильмах преступники бегут через окна в туалетах. Она очень надеялась, что и ей в этом смысле повезет.

И повезло! В комнатке, отделанной розоватой кафельной плиткой, прямо над умывальником было окно без решеток. Тоже высоко под потолком, тоже маленькое, но пролезть вполне можно. Главное, что оно без прутьев арматуры и без колючей проволоки.

Теперь надо не спешить. Следует все продумать и выбрать подходящий момент. А еще требуется усыпить бдительность конвоира.

На пути из конца коридора в свою камеру Надежда попыталась разговорить вихрастого охранника.

— Как-то даже неудобно. Мы с вами гуляем туда-сюда, а пока еще даже и не познакомились. Вас как зовут?

— Меня? Я Володя. Владимир Пронин. Вообще-то я студент. Учусь в юридическом. А здесь подрабатываю. Очень неплохо платят.

— Понятно, Вова. За такую собачью работу и должны хорошо платить. А меня зовут Надежда Патрикеева. Приехала из Пскова и хотела в институт поступать. Тоже, кстати, думала в юридический.

— Здорово! Мы с вами почти коллеги.

— Володя, а вам не скучно одному в коридоре? Вы же можете приоткрыть дверь, и мы поговорим с вами о чем-нибудь интересном. Или давайте в шахматы поиграем.

— Давайте в шашки. У меня наверху есть доска. Я сейчас принесу. Надежда, а почему вы со мной на «вы» говорите?

— Так ты, Вова, первый начал. А я очень боялась тебя. Я думала — раз ты конвоир, то и общаться с тобой надо очень уважительно.

* * *

Кузькин ходил по комнате и скрипел новенькими кожаными изделиями. Кроме ремня и портупеи на нем была кобура, планшетка и высокие блестящие сапоги. А вообще-то Лев был в форме капитана милиции. Китель сидел на нем чуть мешковато, но вполне натурально.

А Муромцев выкладывал из сумки всяческую амуницию, оружие и спецприборы. Тут были и пистолет в корпусе сотового телефона, и метательные ножи, и тонкий бронежилет, напоминающий футболку, и «жучки» всех видов.

Павел начал надевать все на себя. Это происходило в суровой тишине и напоминало сцену из голливудского боевика. И даже Кузькин замер и перестал скрипеть ремнями. Он смотрел на действия Муромцева неодобрительно, с каким-то сарказмом и ироническим восторгом.

— Красиво, Паша! Просто тихий ужас. Но зря ты все это задумал.

— Почему?

— Потому! Вот встретишь ты этого типа, а Надежды при нем нет. Ты что, сразу будешь его упаковывать и к нам в подвал везти? Нет, конечно! Ты будешь терпеливо качать его во все стороны.

— Правильно. Если его сразу вязать, то это будет мыльная опера с печальным концом. Сначала надо узнать, где Надежда, что с ней.

— Нам, Паша, нужен момент истины. И если тип начнет тебя обыскивать и все эти цацки отбирать, то ты даже и не пикнешь. А тут вещи казенные, секретные и дорогие. Ты потом три месяца будешь рапорта писать и на всяких комиссиях отчитываться.

— А что делать?

— Ты, Паша, поставь один маяк на машину, а я со всем этим буду тебя страховать. Бери дубликат дела Ларченко и вперед! Уже десять часов, нам пора ехать.

Только на Ярославском шоссе полицейские «Жигули» с капитаном Кузькиным за рулем стали отставать от красного «Рено» Муромцева. Так все и было задумано.

По всем картам эта лесная дорога должна была быть тупиковой. Впереди изгиб водохранилища, слева овраг, а справа карьер.

Последние три сотни метров Муромцев пробирался по колдобинам и корягам из перепутанных березовых корней. Было даже странно, что в ближайшем Подмосковье сохранился такой девственный лес.

Ближе к поляне все встало на свои места. Появились кучи мусора, срубленные деревья и черные круги от кострищ.

Лужайка посреди леса была удобным местом для пикников. Добираться сюда сложно, но похоже, в выходные дни здесь шло бурное веселье.

А сегодня был будний день.

На дальнем краю поляны замерла неприметная серая «Волга» с номером три-три-семь. Муромцев объехал пень, развернулся и встал в десяти метрах от машины, возле которой приветливо улыбался невзрачный сорокалетний мужчина.

Чутье сразу подсказало Паше, что похититель в гриме. И усы ему не шли, и черные гладкие волосы сидели на нем, как парик. Сразу стало ясно, что и «Волга» ему не родная, и номера фальшивые.

Муромцев вышел из своего «Рено» и тоже попытался приветливо улыбнуться. Не дружески, но без злобы.

Начали сходиться. Когда приблизились, то даже пожали друг другу руки.

— Я вижу, Павел, что вы захватили с собой дело Ларченко?

— Да, как вы и просили. Но как мне к вам обращаться?

— Зовите меня Игорем. Так, но я вижу, что это дубликат дела?

— Естественно! Я не стал пока уносить подлинник. Я просто переснял все странички.

— Все, Павел?

— Все, Игорь. Клянусь, чем хочешь. Где Надежда?

— Она в полном порядке. Хорошее питание, почти гостиничный номер и никакого физического насилия. Мне надо, Муромцев, спустить это дело на тормозах. Вот ты зачем-то приходил к Маслову, зачем-то искал чемодан в доме Ларченко. Надо обо всем этом забыть. Надо подобрать на роль убийцы бомжа безродного и на том закрыть дело.

— Игорь, ты когда отпустишь Надежду?

— Как только ты сажаешь бомжа, так я сразу отпускаю девушку. И еще, Муромцев, напиши мне сейчас расписку.

— О Чем?

— О том, что ты добровольно передаешь дубликат дела, о том, что ты согласен сотрудничать и снабжать меня любой информацией. Я понимаю, что это филькина бумажка. Но это лишняя гарантия, что ты не соскочишь и не наделаешь глупостей. А если ты будешь шалить, то будет плохо мне и будет плохо тебе. А уж как будет плохо Надежде! Даже страшно подумать…

Павел первым уехал с поляны.

Выезжая с проселочной дороги на узкую асфальтовую дорогу, он притормозил у полицейских «Жигулей», возле которых стоял капитан в мешковатом кителе.

— Встречай его, Кузькин. Если он не поедет через поле, то другой дороги здесь нет. Серая «Волга» номер 337. Один сорокалетний мужик. Назвался Игорем.

Муромцев торопился. Он не знал, где сейчас этот самый Игорь. Возможно, что все еще на поляне, а может быть, из развалин у леса просматривает в бинокль всю дорогу.

Вообще-то по жизни Игорь Дудкин всегда был очень осторожным человеком. В школе его вообще считали трусом. И основания для этого были. В девятом классе на летние каникулы школа организовала трудовую практику. Около сотни ребят выехали в лагерь под Коломной для сбора клубники в каком-то ягодном совхозе. Было вкусно, жарко и весело.

В те годы в парке Коломны еще сохранилась парашютная вышка. Игорь купил билет потому, что все ребята купили билеты.

Потом долго по металлической лестнице все поднимались на высоту десятого этажа. Потом на верхней площадке инструктор пристегивал ребят к парашютным лямкам. Купол наверху был маленький и не внушал доверия. Но лямки ремней смотрелись как настоящие. Они были толстые, брезентовые, с тяжелыми лязгающими замками.

Ребята начали прыгать вниз. При этом они орали дикими голосами. В их криках был восторг полета, но был и ужас падения.

На каждый прыжок уходило не менее трех минут. Сначала внизу отстегивали героя, поднимали сбрую наверх, пристегивали очередного школьника, инструктировали его. Сам же полет занимал десять секунд.

Игорек был пятнадцатым в этой группе. А это означало, что он ждал около часа.

Около часа ходил по краю площадки и заставлял себя смотреть вниз. Он хотел унять дрожь в коленках. Это частично удалось. Но ноги стали ватными и непослушными.

Когда пришел его черед, Игорь с трудом приблизился к открытой калитке. Девушка в летной форме облепляла его ремнями и пристегивала их, проверяя натяжение. А инструктор монотонно говорил о том, что надо лететь ногами вниз, что нельзя кувыркаться, не стоит в воздухе разбрасывать свои вещи и плевать на встречающих.

Игорек Дудкин вцепился в поручни и не мог сделать шаг вперед. Инструктор повторял команду, подталкивал его в спину и ругался. Сначала прилично, а затем началась ненормативная лексика.

Ребята внизу улюлюкали и звали к себе. Девушка в летной форме хохотала над ним и хлопала Игорька по мягкому месту.

Все напрасно!

Он стоял как памятник, как железный Феликс на Лубянке. Игорь врос ногами в металл площадки. Оторвать его можно было только подъемным краном. Инструктор закрыл калитку и оттащил Игоря подальше от края. Девица отцепила сбрую и презрительно указала на лестницу, ведущую вниз.

Игорь спускался под радостный свист товарищей. Всем было приятно, что есть тот, кто не прыгнул. На его фоне остальные выглядели еще большими героями.

Весь следующий учебный год над ним издевались и обзывали обидными словами, из которых «трус» было самым ласковым.

В апреле он с одноклассницей Маришкой уехал на день в Коломну. С ней и с фотоаппаратом.

Девушка снимала все этапы его подвига. Он прыгнул три раза подряд. Не сфотографировала Маринка только самые главные эпизоды. Это то, как она целовала его при приземлении.

Только ради этого стоило прыгать!

Вот с этого момента Дудкин и перестал бояться. Он больше никогда не опасался ни высоты, ни темноты, ни змей, ни пуль.

Вот и сейчас он не тревожился, что Муромцев сорвется с крючка, начнет паниковать, вызовет на помощь ОМОН, МЧС или народных дружинников из движения «Наши».

Не испугала Дудкина и полицейская машина на узком пустом шоссе. Обычный передвижной пост ГИБДД. Он может находиться где угодно.

Полицейский капитан взмахнул жезлом, как шпагой, и указал «Волге» на обочину. Дудкин подчинился, притормозил и даже вышел навстречу Кузькину. Далее начался обычный в таких случаях разговор.

— Попрошу ваши документы.

— Пожалуйста, капитан.

— Значит, вы Чуркин Игорь Анатольевич?

— Да, это я.

— А аптечка у вас есть?

— А как же! В самом лучшем виде.

— А аспирин не просрочен?

— Вот он! Еще два месяца срок годности.

— Скоро закончится. Вы не забудьте купить новые таблетки. Откройте багажник, гражданин Чуркин. Где тут у вас домкрат? Вот он, я и сам вижу. А почему лампочка горит, когда светло. Это у вас все от включенного двигателя. Выключите мотор.

Дудкин машинально подчинился и пошел на водительское кресло. Десяти секунд Кузькину хватило, чтоб надежно вмонтировать маячок. После этого осталось извиниться перед водителем и срочно его отпустить.

Когда «Волга» скрылась из виду, Лев позвонил в Бутово. Там на вилле «Икар» у большого монитора сидел Вадик Хилькевич и отслеживал ситуацию.

— Все в порядке, Кузькин! Ты стоишь на дороге, а маяк движется в сторону Ярославки. Я его веду. Странно, но он в лес сворачивает.

Понятно, что Кузькин не бросился в погоню. Зачем это надо? Хилькевич следит и в любом случае доведет «Волгу» до ее ночной стоянки. А почему машина свернула в лес? Так может быть масса причин, начиная с самой распространенной.

На самом деле Игорь менял камуфляж. Он переставил номера на машине. Он переоделся, снял парик, усы и прочий грим. Потом спрятал документы на Чуркина и достал свои родные водительские права Дудкина Игоря Анатольевича.

* * *

Надежда обрадовалась, когда поняла, что и здесь, в этой ее тюрьме, есть своя дедовщина.

Володя Пронин был самым молодым из здешней охраны. И самым безответным. Вот поэтому братки поручили ему навечно самый нудный пост. В подвале, без солнца и телевизора, без поющих птичек и молоденьких девиц из обслуги.

Если ты салага, то сиди всю смену в тесном коридоре на узком табурете. Сиди и сторожи девицу за стеной.

И самым неприятным для братков было то, что Дудкин не только запретил ее бить, а и вообще не велел к ней прикасаться. Никакого физического контакта во всех смыслах.

Но Надежда уже в первый вечер сама нашла подход к вихрастому блондину. А весь следующий день они играли в шашки и общались, беседуя на самые секретные темы.

Это Надя придумала. Она сказала Володе, что они встретились не по своей воле и скоро разбегутся навсегда. Это как случайное знакомство в дальнем поезде СВ. Попутчиков всегда тянет на откровенные разговоры. Они понимают, что никто никому ничем не обязан. Люди спешат излить душу, как на исповеди. Они как временные друзья, не навсегда, а лишь до пункта назначения.

Вот Надежда и пыталась откровенным разговором превратить охранника Пронина в такого верного друга.

— Скажи, Володя, а ты любил когда-нибудь?

— Нет. Ни разу. Я считаю, что если любовь, то это раз и навсегда. А так у меня не было.

— А как у тебя было? Расскажи, Володя.

— Я тогда очень стеснялся и поэтому плохо помню. Все произошло само собой. Катя была немного старше меня, и она сама начала обниматься. А потом все было как-то суетливо, суматошно и несерьезно.

— И много раз ты был с ней близок?

— В каком смысле?

— В прямом.

— Нет, Надежда, до этого у нас не дошло. Просто мы целовались и руками делали всякое такое. Сейчас мне кажется, что Катя и хотела, чтоб дальше, но я опасался ее обидеть. Вдруг у нее в первый раз.

— Ты прав, Володя. Это очень страшно для нас, девушек. Ты знаешь, что для девушки значит первый поцелуй? Сначала чувствуешь ужас, а потом дикий взрыв эмоций, и ты летишь куда-то в космос. Приятно, но голова ничего не соображает.

— А ты откуда знаешь?

— Со мной такое было. Один парень меня поцеловал пять лет назад, а я до сих пор вся дрожу. Ты, Вова, коварный соблазнитель. Мне жаль твою Катю. Ты наговорил ей с три короба, зацеловал, а она теперь только о тебе и думает.

— Да я ее не соблазнял. Она сама ко мне клеилась. Она села ко мне на колени и стала приближать губы. Прямо как удав на кролика.

— Сам ты удав. Девушек соблазняют, Володя, не только словами, а всем своим обликом. Ты даже не знаешь, какой ты привлекательный. Ты очень красивый, Володя. Ты умный, гордый, мужественный. Ты настоящий сексуальный символ.

Эту галиматью Надежда несла очень искренне.

Молоденький охранник Вова Пронин интересовал ее только как средство предстоящего побега. Но в ней, очевидно, были актерские задатки, она вошла в роль. Надежда говорила проникновенно, ярко и от души.

* * *

Полковник Потемкин не ходил по своему кабинету и даже не бегал. Он быстро двигался, подпрыгивая на каждом шагу. Так скачут дети, получив долгожданный подарок.

За совещательным столом сидела бригада Муромцева, а эксперт Хилькевич докладывал результаты. Вообще-то, Вадим был не только криминалистом, а и специалистом на все руки. Это технарь общего профиля.

И вот сейчас он говорил о том, как маленький жучок, приклеенный Кузькиным, посылает сигнал в космос, который отражается от спутника и с точными координатами объекта попадает на нужный компьютер на вилле «Икар».

— В лесу объект стоял двадцать три минуты. Потом он выехал на шоссе и направился к Пироговскому водохранилищу. В деревне он остановился и стоял три минуты. Потом двинулся в сторону элитного коттеджного поселка. По внутренней улице он двигался на предельно малой скорости и свернул на участок, выходящий к кромке воды. Затем он въехал в гараж, находящийся под домом.

— Ты, Вадим Иванович, установил, чей это особняк?

— Этим Муромцев занимался, товарищ полковник.

— Отлично! Садись, капитан. Теперь докладывай ты, Павел. Установил, чьи это хоромы?

— Установил.

— Ну и что? Почему резину тянешь, Муромцев?

— Потому и тяну, что намечаются трудности. Это логово самого Наума Злотника. Того, который миллиардер, который глава фирмы «Фокс» и так далее. Я, конечно, понимаю, товарищ полковник, что ОМОН к нему не пошлешь. Но очень большая вероятность, что Надежда в его подвалах.

Потемкин перестал скакать по кабинету, подошел к своему креслу, плюхнулся в него и обхватил руками голову, изображая глубокую задумчивость.

Ему было о чем подумать.

Оно, конечно, закон у нас един для всех. Неприкасаемых у нас нет, и мы живем в правовом государстве. Но все же есть такие личности, которых лучше не трогать.

Чем человек богаче, тем у него более высокие связи, более хитрые адвокаты и мощные источники информации. Про ОМОН магнат Злотник узнает первым. И он сразу позвонит в прокуратуру, в Думу, в Белый дом или, что еще хуже, в Кремль.

Полковник понимал, что там, наверху, мыслят прямолинейно. Если олигарх пожалуется на полковника Потемкина, то последний виноват по определению. Он будет виновен независимо от обстоятельств.

Виноват потому, что виноват!

Петр Петрович с тоской посмотрел на телефон. Тот почувствовал это и зазвонил.

В трубке клокотал голос рассерженного генерала Вершкова. Такое бывало редко. Обычно кремлевский куратор был спокоен, как потомственный сотрудник МИДа.

А сейчас Тимур Аркадьевич был зол.

— Срочно приезжайте ко мне, полковник. Я чувствую, что вы совсем работать разучились. Дело Ларченко вы ведете? Нет, не вы. А дело Маслова ваше? Тоже нет. Так по какому праву Муромцев вмешивается в ход следствия? Он всем путает карты и ставит всем палки в колеса.

— Это не совсем так, товарищ генерал. Муромцев делает полезную работу.

— Немедленно приезжайте ко мне, полковник. Я вас научу, как надо Родину любить!

Сидящие за столом понимали все по выражению лица полковника. Потемкин положил трубку и не стал ничего объяснять.

— Значит, так, ребята. Продолжайте работать по Злотнику, но очень осторожно. Это та еще штучка! Если ты, Паша, поймешь, что Патрикеева в подвале олигарха, то действуй по обстановке. Перед законом у нас все равны.

* * *

Злотник во всем любил императорский наполеоновский стиль ампир. Это не так изящно, как модерн, и не так ярко, как барокко. Это не подавляет так, как в готике или классицизме.

Ампир — это как раз стиль королей и олигархов.

В кабинете были мраморные колонны, арки, портики, много бронзы и дубовой мебели. В центре на массивном столе были разложены дела, пахнущие архивной пылью. Около стола на огромном иранском ковре лежал неказистый чемодан, весь обшарпанный и помятый.

А за столом уже четвертый час безвылазно сидел сам Наум Злотник.

Есть вещи, которые и миллиардеры должны делать самостоятельно. Это не только еда и семейные радости. Кому еще олигарх мог поручить разборку этого архива? Никому.

Вчитываясь в документы, Наум Яковлевич испытывал восторг и предвкушение победы. Он чувствовал, как кровь наполняется адреналином, сердце сладко трепещет, а все тело жаждет активных действий.

Убитый Ларченко совсем не был дураком, хоть и дослужился всего до майора. Правда, он не был оперативником, а сидел в архиве. Там не давали больших наград и высоких званий. Но покойный архивист чувствовал перспективу.

Смышленый был мужик. В его чемодане совсем нет барахла. Здесь только элита общества.

Злотник раскладывал дела по профессиональным подборкам. Вот кучка политиков, вот силовиков. Правее — чиновники, олигархи, звезды эстрады и прочие артисты.

Странно, что нет никого из СМИ. Был один, Маслов, но они его успешно утопили.

Надо вызвать Игоря Дудкина. Это единственный человек, который вообще знает о чемодане.

Это так бывает. Когда чувства переполняют, тебе обязательно нужен собеседник. Если ни с кем не поделиться своим восторгом, то можно лопнуть от радости.

Дудкин приехал только через двадцать минут. За это время Наум отобрал пять дел для первого броска, для рывка наверх.

Многим, которые тихо сидят внизу, живут в квартирах и получают зарплату, кажется, что Злотник забрался так высоко, что выше некуда.

Чушь это собачья! Даже всесильный американский президент стремится подмять под себя все другие страны. А потом нацелится на Луну, Марс и Венеру.

Полная власть есть только у Бога. И значит, как бы высоко ты ни забрался, у тебя всегда будет соперник наверху.

Просматривая отобранные пять дел, Наум еще раз похвалил покойного Ларченко. Он отбирал только крутых грешников.

Быть агентом ФСБ — это не грех. Сообщить своему оперу о настоящем шпионе — так это вообще подвиг. Но закладывать своих друзей — это подло. Сочинять про ближних небылицы — это мерзко. Лезть наверх по головам хороших людей — это гнусно и грешно.

Дудкин постучал, прежде чем войти. Молодец, парень. Он был человеком из «ближнего круга» и имел право войти в кабинет запросто, но тут он почуял особую ситуацию.

— Ты не стесняйся, Игорь. Я тебе настолько благодарен за эти документы, что считаю себя должником. С одним я не согласен. Маслова ты убрал слишком грубо.

— Так вы же сами намекнули, чтоб его решительно устранить и чтоб концы в воду.

— Это я про воду фигурально выразился. Мог бы взорвать его подальше от этих мест. У меня под окнами водохранилище. Что ж мне всю жизнь смотреть на воду и вспоминать убиенного тобой журналюгу?

— Это, Наум Яковлевич, на первых порах. Через неделю все затуманится, а через месяц вы забудете, кто такой этот Маслов. По себе знаю.

— Возможно, ты и прав. Ты говорил, Игорь, что силовики излишне копают по делу Ларченко. Так я позвонил в Кремль своему человеку. Думаю, что их уже притормозили.

— Это хорошо, Наум Яковлевич. Но зря вы сами светились. Не надо было проявлять интерес к этому делу. Я уже принял меры. Самые решительные!

— Какие?

— Главный опер, кто реально работает по этому делу, — майор Муромцев. Так вот он на все согласен. Потому что его невеста у нас в подвале сидит.

— У нас?

— Ну, у вас. В подвале, прямо здесь, под кабинетом.

— Рисковый ты парень, Дудкин. За это тебя и люблю. Но у меня к тебе есть два дела.

— Слушаю, Наум Яковлевич.

— Разожги-ка, брат, камин и давай сожжем вот это дело. Видишь, это агент «Червонец». Это мой псевдоним. Грехи молодости, хотя ничего особо страшного здесь нет. Вот второе дело сложнее, чем жечь документы. Посмотри вот эту подборку. Очень нужная личность. Нам надо его подмять.

— Так это же Майковский! Он же в руководство Думы входит, каким-то комитетом руководит. Это же политик высшего эшелона.

— Именно так. Поэтому он с тобой нам и нужен.

* * *

Они мчались по Кольцевой дороге, огибая Москву с северо-запада. Первую часть пути молчали, и Кузькину это очень не нравилось.

В работе сыщика всегда много непонятного и неожиданного. Даже он, опытный «зубр» Лев Кузькин, не может всего предусмотреть. Но когда в дело вмешиваются личные эмоции по женской части, то это полный капут. Или, как говорит его дочка, это чистый каюк и кирдык!

Лев понимал, что ему, как старшему по возрасту, надо успокоить влюбленного Муромцева и призвать к трезвым решениям.

— Я, Павел, очень волнуюсь за Надежду. Но чувствую, что это зря. Женщины часто попадают в переделки, но всегда выпутываются.

— Так уж и всегда?

— Всегда, Паша. Вот я помню, в детстве слышал сказку. Там богатый мужик остался один с взрослой дочкой. Ну и сдуру женился на какой-то злой фифочке. А та решила убрать наследницу, а потом и мужа грохнуть.

— Это Пушкин, что ли?

— Не знаю, Паша. Лично мне это рассказывала бабушка. Так вот, злодейка завела девицу в лес и оставила там на съедение волкам. А дальше совсем прикольно! Молодая девица, как Копперфильд, сама развязалась, убежала и прибилась к пограничной заставе. А мачеха с помощью навигатора зеркальца установила за ней слежку.

— Там у нее волшебное зеркальце было.

— Может быть. Но по функциям это чистый планшетник с навигатором. Так вот, увидела она девицу, определила ее координаты, надела камуфляж и пошла. Но заранее вколола цианид в яблоко.

— Я читал это, Лев. Там у этой молодой девушки был жених, королевич Елисей.

— Точно. И вот этот Елисеев начал розыск, но сперва без результатов. Все как у тебя с Надеждой.

— Да, результаты есть, но мало.

— А в это время мачеха отравила девицу. Пограничники пришли на заставу, а там труп. Они положили девицу в гроб…

На этих словах красный «Рено» резко затормозил, ушел на правую полосу и прижался к кромке. Муромцев развернулся к Кузькину, сверкнул глазами и начал подбирать соответствующие слова. Но Лев его опередил.

— Так ты слушай дальше. Жених находит подвал, где спит девица. Целует ее, и та сразу оживает. Потом, конечно, свадьба и все такое. И у тебя с Надеждой так будет.

— Я надеюсь, Лев.

— Я уверен, что все будет хорошо. А ты знаешь, Паша, что с той мачехой произошло?

— Знаю, читал. «Тут ее тоска взяла, и царица умерла».

— Точно, Муромцев. Она от злости сразу копыта откинула. Мы куда сейчас едем? Будем штурмовать особняк прямо в лоб или проведем разведку?

— Сначала осмотримся. Я думаю заехать с южной стороны водохранилища. Посмотрим, можно ли проникнуть со стороны воды.

— Мудро, Павел! Если там свободно, то ночью берем акваланги — и вперед.

Большая часть берега была застроена санаториями и всякими пансионатами непонятной принадлежности. Но как раз напротив коттеджа Наума Злотника располагалась стоянка яхт, а слева старая общенародная пристань.

Политическая направленность смотрителя не вызывала сомнений. Над причалом реял красный флаг с серпом и молотом.

Муромцев осмотрел внешность Льва. Вид у того вполне пролетарский. Как в старой песне — «Вышли мы все из народа»…

А вот себя Павел не одобрил. Стильный галстук, модный пиджачок и дорогие часы. Пришлось переодеться. Хорошо, что в багажнике нашлась рабочая куртка в грязи и пятнах машинного масла.

Они спустились на пристань по деревянной лестнице. Постучались в дверь домика над водой.

Навстречу вышел хмурый хозяин. Он был типично морского вида. И дело не в тельняшке под бушлатом, не в фуражке с крабом и не в недельной щетине на щеках.

Все дело было в глубоких глазах моряка, в их прищуре, защищающем от ветров и штормов. А еще в широкой походке, устойчивой при любой качке.

Моряк оценил гостей и признал людей, близких по духу. В том смысле, что ни Кузькин, ни Муромцев не были похожи на буржуев. Паша вообще вышел вперед, сжал правую руку в кулак и поднял ее чуть выше плеча. Было очень похоже на старое приветствие «Рот-фронт».

Муромцев начал переговоры:

— Мы к вам за помощью, капитан. Меня зовут Павлом, а это товарищ Кузькин.

— Что надо?

— У нас к вам очень секретный разговор. Народу нужна ваша помощь. Мы с товарищем на олигархов бочку катим. Хотим под них мину подложить.

— Под всех сразу? Революцию готовите?

— Тише. У тебя, отец, никакой конспирации нет. Не могу я о таких вещах на воздухе говорить. Пригласил бы нас в кубрик, папаша.

— Заходите, сынки, если не шутите. Начали вы очень весело. Мне даже любопытно, что дальше будете петь.

Сторожка смотрителя пристани была и впрямь похожа на кубрик. Внутри на четырех небольших окошках висели спасательные круги, заменяя иллюминаторы. На плите стояла надраенная до блеска посуда, на полках сверкали спортивные кубки и статуэтки девушек с веслом. А на стенах висели штурвал, барометр и пять портретов в рамках. Четверо на них — неизвестные личности в морской форме, а пятый знаком, хотя стал забываться. Симпатичный тип с бородкой, усами, лысиной и хитрым прищуром глаз.

В центре этой кают-компании стоял стол на четверых.

Гости сели и немножко помолчали. Потом познакомились. Боцмана звали соответственно, Владимир Ильич Ушаков. Смесь революции с историей флота.

Почти сразу Муромцев начал нести околесицу про идеалы красного знамени, про тайное общество, про месть за несчастных пенсионеров, за развал армии и державы. Кузькин тоже успевал вставлять междометия и отдельные фразы, типа: «Нас не запугаешь! Скоро мы покажем себя во всей красе. А от них полетят только пух и перья…»

Было видно, что адмирал Ушаков доволен текстом. Подобное он слышал на больших митингах, но там толкотня и гул от мегафонов. А здесь пришли персонально к нему и говорят долго, красиво и громко.

В какой-то момент Муромцев начал притормаживать, сбавил пафос и плавно перешел к конкретному делу:

— Вот ты знаешь, Ильич, кто напротив тебя живет? Кто на народной земле отгрохал свой дворец?

— Знаю! Это Злотник. Олигарх, ворюга и мурло!

— Именно, что мурло! Недорезанная буржуйская рожа. Но вот ты скажи, Ильич, какую ты ему пакость сотворил? Что ты полезного для народа сделал?

— Ничего.

— Вот поэтому они нас и душат! Это же как в мыльной опере. Там только на словах мы смелые, а как до дела, так в кусты. Значит, ты готов помогать нам, Ильич?

— Для доброго дела я всегда готов.

— Итак, отец, мы будем базироваться в твоем кубрике. Считай, что это боевая задача! А еще нам нужна подзорная труба и катер для переброски десанта на сторону противника.

— Это как на Малой земле?

— Именно так, Ильич. Мы идем в бой, а ты будешь здесь тылы обеспечивать.

* * *

С учетом обстоятельств Вадим Хилькевич остался на ночное дежурство. А его молодая жена, Ирина Багрова, поехала домой одна.

Она еще не знала, что совершенно не может расставаться с мужем. Она не успела это узнать. После свадьбы не прошло и месяца.

Домашние дела Ира сделала очень быстро и села у телевизора. Но она решительно не смогла смотреть в этот ящик. Багрова нажимала кнопки пульта, но все программы ее только раздражали. Не радовала даже «Кавказская пленница».

В девять вечера она расстелила кровать, разделась и легла. Но спать не хотелось. Мешала тоска, ноющая боль. Такая, как зубная, но еще неприятней.

Ирина попыталась не думать о муже, но он никак не выходил из головы.

Это даже странно! Если за месяц она так привыкла к Вадиму, то что будет через год?

Багрова лежала одна в пустой полутемной комнате и злилась на эту дурацкую ситуацию. Нет, надо собрать волю в кулак и непременно заснуть.

И тут к ней пришла спасительная мысль о верблюдах, которых надо считать равномерно и монотонно. Она представила пустыню и вялую арабскую скотину, печально проходящую мимо, как очередь в мавзолей. Но уже на пятом верблюде между горбов сидел Вадим и ехидно улыбался: «Ничего ты без мужа не можешь. Даже заснуть не получается».

Ирина натянула на голову одеяло, разогнала всех кораблей пустыни и перенеслась на зеленый лужок, где мерно шли маленькие, чистенькие бараны. Первый, второй, пятый…

Шли они так послушно, что пастух ни разу на них не прикрикнул и не взмахнул кнутом. Поравнявшись с Багровой, джигит повернулся к ней знакомым лицом. Потом пастух смахнул с себя шапку, скинул бурку и остался в одних трусах. Это был, понятное дело, Вадим Хилькевич…

Уже через четверть часа Ирина выводила свою серенькую девятку на Калужское шоссе. А еще через двадцать минут она въезжала во дворик виллы «Икар».

Свет горел в двух кабинетах. На месте был начальник — полковник Потемкин, и он, ее Вадим. Багрова бросилась наверх и в коридоре столкнулась с мужем. Он держал в руке папку с документами и весь сиял от радости. И оттого, что увидел жену, и от чувства исполненного долга.

— Ты что пришла, Иришка?

— Соскучилась!

— Я тоже о тебе думал, только изредка. Было очень много работы. Я добыл кое-что важное. Пойдем вместе к Петру Петровичу.

И они пошли, обнявшись и замедляя шаг. Перед поворотом в широкий холл они на минуту остановились и повернулись лицом друг к другу.

Лицо полковника выражало и злость, и печаль, и упорство. Он очень обрадовался, когда вошли Хилькевич с Багровой. После визита к генералу Вершкову очень хотелось общения с нормальными людьми. Потемкину хотелось выговориться, и тут появились свои. Те люди, кому он безоговорочно доверяет.

— Садитесь, ребята. Это хорошо, что вы пришли.

— У меня срочная информация, Петр Петрович.

— Подожди, Вадим! Сначала я вам расскажу о Вершкове. Вот ты как думаешь, Ирина, этот генерал, он хороший человек?

— Я думаю, что как начальник он нормальный. Могло быть и хуже. Все они, кто пробился наверх, как ужи. Такие юркие, гладкие и гибкие.

— В самую точку попала, Ирина! Только они не гибкие, а прогибающиеся. Я, ребята, Вершкова в таком состоянии первый раз в жизни видел. Глазки у него бегали, губы дрожали, а ручки дергались.

— С чего это он так?

— Испугался! Вероятно, Наум Злотник пожаловался на нас кому-то в Администрацию. Этот кто-то вызвал нашего Тимура Аркадьевича и вставил ему дыню. Ты извини, Ирина, за натурализм.

— Ничего, я и не такое слышала. Так что было дальше? Вершков совсем нам руки скрутил или оставил лазейку для маневра?

— Оставил. Человек — это сложная конструкция. А наш Тимур трус, но все-таки не полная сволочь. Ему сейчас и за себя страшно, и Надежду жаль, и немного за Державу обидно. Вершков велел по Злотнику работать, но очень осторожно. И беспокоить олигарха можно только тогда, когда есть стопудовые улики. И в любом случае не задерживать, а только под домашний арест.

Хилькевич сидел далеко от начальника. Ему пришлось вскочить и обежать длинный стол для совещаний. Приблизившись к Потемкину, Вадим жестом факира раскрыл свою папку и выложил перед полковником три листочка.

— Вот они, Петр Петрович!

— Что это?

— Это те самые тяжелые улики против Злотника. Это улики высшей пробы!

— Что это, Вадик?

— Это перехват разговора Злотника с Майковским.

— Отлично, Хилькевич. Это называется «слезай, приехали»! Мало бабе олигарха, так ей подавай депутата высшего уровня. У вас, ребята, санкция на прослушку есть?

— Конечно, нет. Это я по собственной инициативе. Но все сделано чисто. Об этих бумагах ни одна собака не узнает, включая Вершкова.

— Ты осторожней в выражениях, капитан. Я и сам о нем не очень лестно отзывался. Но называть генерала собакой, это слишком.

— Виноват. Но вы почитайте бумажки.

Потемкин начал читать вслух.

Инициатором разговора был Наум Яковлевич. Он говорил долго и витиевато. Вначале было много намеков, и только к финишу пошел открытый текст. Злотник говорил Майковскому, что владеет документами, которые могут сбросить того с пьедестала и смешать с нечистотами. Затем олигарх предлагал встретиться и поговорить. Он так и сказал: «Надо обсудить, чем Дума может помочь моему бизнесу».

Потом расшифровку беседы прочла вслух Ирина. Она делала это с выражением, как в театре, представляя диалог по ролям. После такой читки стало ясно, что Злотник припер Майковского к стенке. Это был шантаж чистой воды! Наум не просил помощи, а вымогал ее гнусно и беспардонно.

У Потемкина проснулся азарт сыщика.

— Что будем делать, ребята? Ну ты, Хилькевич, криминалист. А что нам скажет оперативник? Слушаю тебя, Ирина.

— Я думаю, товарищ полковник, надо напрямую поговорить с Майковским и предложить тайную защиту от вымогателя. Я сама могу на него выйти под видом частного сыщика или бывшей журналистки. Скажу, что мне случайно попал текст его беседы со Злотником. Предложу помощь по захвату вымогателя и уничтожению документов.

— А если он не согласится и шум поднимет?

— Не поднимет! Он испугается, что я была журналисткой и могу все это в прессу вывалить. Ему не выгодна огласка. Единственное, что он может потребовать, это гарантий по уничтожению порочащих его документов.

— Гарантируй, не задумываясь! Нам его грязное белье не нужно. И Майковский нам не нужен с его неприкосновенностью. Нам надо скорее Надежду спасти и Злотнику по лбу дать.

* * *

Уже днем Надя знала, что ночью попытается бежать.

Ее вихрастый охранник Володя Пронин совсем размяк от интимных бесед и совсем не воспринимал ее как пленницу.

Патрикеева заметила, что он не запирал камеру, если сам сидел в коридоре. И если уходил на две минуты, то тоже не запирал.

Возможно, боялся обидеть ее лязгом замка. А эту его стеснительность вполне можно использовать.

Когда стемнело, Надежда собралась спать, выключила свет, но попросила Владимира не прикрывать дверь в коридор. Пусть оттуда струится свет, вроде ночника.

Двадцать минут она лежала тихо, а затем позвала стражника. Она крикнула, но не очень громко и ласковым, нежным, вкрадчивым голосом.

Пронин сразу пришел.

Нет, он даже прибежал, как пудель на зов хозяина.

— Не могу заснуть, Володя. Ты садись сюда на кровать. А теперь дай руку.

Она обеими руками схватила его ладонь, стала гладить ее и прижимать к себе. Мысли у Пронина сразу затуманились. Сердце застучало, как «Калашников», выпускающий обойму за обоймой.

Охранник поплыл.

А Надя говорила что-то милое, вкусное, ласковое.

— Ты знаешь, Вова, отчего я заснуть не могла?

— Нет.

— Мне приснилась гора конфет. Я такая сластена, что не могу без них. А у тебя нет конфет?

— Нет.

— А где-нибудь в доме?

— Кажется, наверху в столовой стоит ваза со всякими «Мишками на Севере».

— Володя, а ты можешь для меня достать штук десять конфет? Прямо сейчас! Ну, пожалуйста…

— Я постараюсь.

— Ты только не закрывай дверь. И еще, если я усну, то не буди, а положи конфеты рядом на стул. Я утром проснусь, увижу и обрадуюсь. Мне будет приятно вспомнить, что ты сделал для меня. А потом и я для тебя что-нибудь сделаю.

На последней фразе Пронин вздрогнул, вскочил и попятился к двери. Уходя, он чуть прикрыл дверь. Так, чтоб из коридора в ее комнату проникала полоса света.

Потом Володя направился быстрым шагом к лестнице и поднялся наверх. На втором этаже в гостиной или в столовой он видел вазу с конфетами. Вот только искать ее придется в темноте.

Пронин знал, что шеф сегодня не уедет ночевать в московскую квартиру. Это значит, что он где-то рядом, на втором этаже, но только в правом крыле. А еще начальник смены предупредил, что сегодня в коттедже останется главный охранник. Где-то рядом спит Игорь Анатольевич Дудкин.

Володя шел быстро, но осторожно. Окна гостиной выходили к въездным воротам, а там, у площадки для гостевых автомобилей, возвышались два столба с мощными фонарями. Так что даже без света он мог все рассмотреть в этой огромной комнате с коврами, диванами и голландскими натюрмортами.

Особенно Пронину нравилась картина, где на красивом столе справа лежал огромный окорок на серебряном подносе, в центре стоял высокий графин с вином, а слева сидела живая лохматая собачка. Понятно, что она была нарисована, но выглядела совсем как настоящая. Володя даже пожалел, что это очень старое полотно. Значит, собачка, которая позировала, уже давно умерла.

Пронин мельком взглянул на ту стену. На картине в полумраке бронзовыми боками сверкал кувшин с вином, аппетитно блестела на срезе ветчина, а собачки совсем не было видно. Он проскочил в угол гостиной, где стояли серванты и сервировочный столик.

Вот они, конфеты!

Они здесь, за стеклянной дверцей, но почему-то запертой на замок. Что это за манера в своем доме запирать шкафы? От кого он их прячет?

Пальцами отогнуть замок не удалось.

И тогда Володя вытащил пистолет и краем рукоятки подцепил медную завитушку в стиле Людовика. Испанская мебель заскрипела, звякнула, и дверца открылась.

Пронин начал набивать карманы конфетами. Она просила всего десять штук, а он принесет тридцать. Или даже пятьдесят!

Когда он спустился и тихо вошел в подвальную комнату, его Надежда уже спала. При тусклом свете, проникающем из коридора через приоткрытую дверь, Володя видел ее плечи, прикрытые одеялом, ее спину, талию и все, что ниже. Очень захотелось дотронуться до нее, погладить или даже крепко обнять, сжав в своих руках. Но тогда она проснется и обидится. И тогда, возможно, исчезнет сказка их нежного общения.

Пронин положил конфеты на стул, стоявший рядом с кроватью, задержался на минутку у двери, тихо вышел и занял свой пост в коридоре…

А минут пять назад Надежда сформировала на кровати куклу из запасных одеял, выскочила за дверь и побежала направо. Там, где кончался коридор, было две двери. Одна налево к лестнице, ведущей наверх. И напротив дверь в туалет.

Надя юркнула направо. Она хорошо знала, что там на уровне плеч есть окно, ведущее в парк, к пляжу и к какому-то озеру.

Надя подтащила под окно тумбочку, взобралась повыше и распахнула небольшие створки. И сразу в лицо дохнул тяжелый сырой воздух. А еще в комнатку, где умывальник, зеркала и чистые хрустящие полотенца, ворвался крутой мат вперемешку с техническими терминами.

За окном двое работяг чинили мотор японского грузовичка…

Это была не просто неудача. Это был провал всего ее плана. Можно, конечно, рискнуть и рвануться наверх в надежде на рабочую солидарность. Но современный рабочий отвык ненавидеть буржуев. Особенно если те платят хорошую зарплату.

Надежда прикрыла окно и отошла назад. Стоя около двери, она услышала, как, перепрыгивая через ступени, спустился вниз ее охранник, как он прошел мимо, направляясь к ее камере.

Надо выждать пять-семь секунд — и можно выходить в коридор. Володя наверняка стоит возле ее кровати и выкладывает на стул конфеты. Хорошо, что он скромный. Такой мальчик ни за что не дотронется до спящей девушки.

Пора. Патрикеева распахнула дверь и вылетела к лестнице, ведущей наверх.

Она поднялась на один пролет. Это был, понятно, первый этаж. Здесь должна быть дверь, за которой свобода. Надя сделала три шага и замерла.

Впереди был холл, а там кто-то разговаривал. Как минимум два человека. Они говорили и направлялись в ее сторону.

Ей оставалось только одно — вперед и вверх! А там?

Она могла подняться на третий этаж или попытаться проникнуть на чердак. Но зачем это делать?

Надя добралась до второго этажа и сразу юркнула в темный зал, где много ковров, диванов и картин на стенах.

Ей повезло. Гостиную оформлял любитель мексиканских сериалов. Это там мягкую мебель ставят в центр съемочной площадки, чтоб артисты могли обходить ее со всех сторон. Вот и здесь диваны стояли на метр от стены.

Понимая, что идущие сзади люди могут повернуть сюда, Надежда бросилась за самый дальний диван. А те двое действительно зашли в гостиную.

Они зашли и первым делом включили свет — шикарную люстру, от которой все стало красиво.

Все стало вокруг голубым и зеленым! И сразу ожили картины. Все их Патрикеева не видела, но прямо над местом, где она лежала, висел натюрморт с ветчиной, вином и живой собачкой. Так и казалось, что эта болонка сейчас залает и прыгнет на незваную гостью.

А двое солидных мужчин, чьи голоса преследовали Надежду из холла, подошли к ее дивану, сели под ее картину и заговорили о ней.

— Мне не нравится, Игорь, что ты эту девку держишь в моем подвале. У тебя грубые методы работы. Прямо как в средние века. Схватил девицу, и в темницу.

— Вы не правы, Наум Яковлевич. Но темница у этой Патрикеевой с телевизором и евроремонтом. Только и название, что подвал. И далее. Охраняет ее не вертухай с зоны, а Вова Пронин, очень милый и интеллигентный мальчик с незаконченным высшим образованием. А главное не в этом. По моим сведениям, Муромцев перестает дергаться и искать чемодан.

— Но ему надо как-то работать по убийствам Ларченко и Маслова.

— Не обязательно. Они не по его ведомству. Он подключился к следствию случайно. По Маслову у него вообще одни догадки. Он и предположить не может, что это мы его утопили в Пироговке.

— Не мы с тобой утопили, а ты со своими головорезами. А что решим по убийству Ларченко?

— Муромцев найдет подходящего бомжа, сформирует против него улики и сдаст дело областным ментам. И вот если он это сделает, то мы, Наум Яковлевич, с извинениями выпустим Патрикееву и дадим ей большую денежку, вроде подарка на свадьбу. А с него возьмем несколько расписок о сотрудничестве. И будет у нас свой человек в таком серьезном ведомстве.

— На первый взгляд, Игорь, все очень красиво. Даже слишком все складно. Ты бы пока убрал лишних свидетелей. А мне надо чемодан Ларченко хранить в тайнике. Да, возможно, этот Муромцев перестал за ним охотиться. Или не перестал. Одно из двух.

Надежда поняла, что мужчины встали с дивана и разошлись. Тот, который Игорь, пошел вниз по знакомой лестнице, а Наум Яковлевич пересек гостиную и пошел по коридору в правую часть коттеджа.

Когда шаги стихли, Надя выползла из-за дивана и в полусогнутом состоянии мелкими перебежками понеслась за личностью, ушедшей в правое крыло.

Зачем она это сделала? Она и сама не знала…

* * *

Они сделали большой круг и сбросили скорость, медленно проплывая мимо особняка Злотника.

Оказалось, что олигарх ловко устроился. Вода окружала его дом с трех сторон. Этого не было видно с пристани Ушакова потому, что коттедж стоял на мысе, на маленьком полуострове. Слева был пляж с навесами в африканском стиле, вроде как бунгало у зулусов. А дальше от основного водохранилища в берег врезался залив, довольно широкая заводь, уходящая в лесной массив. Она-то и огораживала участок Злотника с востока и, частично, с севера.

Капитан Ушаков вырубил мотор своего дряхлого катера и лег в дрейф. Это длилось всего три минуты, но Муромцев рассмотрел детали и оценил ситуацию на неприятельском берегу.

У Наума Яковлевича была построена в заливе своя пристань, небольшая стоянка для катеров и яхт.

Сравнительно небольшая пристань — на двадцать маломерных судов. Сейчас у берега стояло не больше десяти плавсредств. Значит, есть где пристать маленькому катеру. И ночью можно спокойно затеряться в нагромождении мачт, кубриков и моторов.

От пристани и до замка Злотника шел молодой парк в английском стиле, это когда лужайки, кусты и деревья разбросаны в естественном беспорядке. Дорожки есть, но они из крупного камня и извиваются в лесу, огибая группы дубов или вязов.

Дольше стоять в этом месте было опасно. Охрана олигарха могла заметить и начать нервничать. Ильич включил двигатель и на малых оборотах начал разворачиваться.

В этом месте водохранилище было широким, от берега до берега не меньше километра.

Уже начало темнеть, и Кузькин надеялся, что Паша отложит активные действия до утра. И тогда к полуночи он успеет приехать домой. Жена, конечно, уже ляжет в кровать, но, возможно, еще не заснет. И тогда он быстро разденется, устроится рядом и скажет ей что-нибудь ласковое. Она только сначала будет злиться, но потом размякнет. И тогда начнется самое хорошее…

Лев не успел помечтать о любви. Катер ударился бортом о причал, и старик Ушаков выскочил на помост своей пристани. Он начал очень ловко заводить носовой конец за кнехты. Сразу же из катера выпрыгнул Муромцев и начал помогать капитану. Пришлось и Кузькину выбираться на сушу.

— Так что, Павел, отложим все до завтрашнего дня? Как правильно заметил народ — утро вечера мудренее. Как, Паша? По машинам и по домам?

— Погоди, Лев. Я иногда удивляюсь твоему бессердечию. Вот у тебя жена есть?

— Есть, конечно.

— А ты, Кузькин, когда-нибудь о ней думаешь?

— Думаю. Я, кстати, только что о ней думал.

— Не о том ты думал. Вот ты представь, если бы твоя Нина Викторовна попала в плен, ты бы и тогда спокойно отдыхал, развлекался и плюшки кушал?

Кузькин не нашел что ответить. Он и вправду стал представлять, что его Нинку схватили и заперли в погреб. А могли бы пытать или того хуже.

У Льва заскрипели зубы, задергались скулы, напряглись мышцы, и вообще у него появился бойцовский настрой. Руки зачесались, и ему захотелось кому-нибудь сильно врезать.

А Муромцев стоял рядом и общался с Ильичом.

— В полночь я с товарищем Кузькиным поплыву на тот берег. Не хочу подводить тебя, Ушаков. У тебя не катер, а старая приметная развалюха. На ней нам плыть нельзя…

— Это точно. Мое корыто все знают.

— Значит, нам нужна другая посудина. Хорошо бы, чтоб это была небольшая тихая моторная яхта с каютой.

— Есть такая! И даже не одна. У меня от половины судов ключи есть. Буржуи знают, что я коммунист, и поэтому доверяют. Мы старой закалки и красть не привыкли.

— Понятное дело, Ильич. В данном случае мы проводим временную конфискацию. Исключительно для пользы общего дела. И не позже чем в полдень мы тебе яхту вернем. Как называется наш корабль?

— Красиво называется, но как-то странно и на заграничный манер. Яхта «Глория».

* * *

В коридоре Надежда Патрикеева прижалась спиной к стене. Она двигалась вперед боком и мелкими шажками. Это хорошо, что она заметила ту дверь, куда зашел Наум Яковлевич.

Впрочем, это и так было ясно. Все двери в полутемном коридоре заперты, а открыта лишь одна, самая дальняя и самая шикарная. Там внутри свет горел ярко, и на пороге Надежда легла на пол, думая, что будет менее заметна.

Это был кабинет, чем-то похожий на императорские апартаменты. Все блестело, но не золотом и мишурой, а благородной бронзой, тусклым мрамором и корешками книг в десяти старинных шкафах.

Именно эти шкафы и привлекали внимание. И не все, а один, тот, около которого спиной стоял мужчина с благородной сединой.

Фишка была в том, что «седой» стоял у шкафчика с потрепанным чемоданом в руках. Прямо как бомж на вокзале.

За несколько секунд Патрикеева смогла сделать два полезных дела. Первое — она вползла в кабинет и заняла привычное место, спрятавшись за одним из диванов. И второе — во время своего рейда она заметила, что «седой» положил левую руку на бронзовое блюдце, украшавшее стену. И не просто положил руку, а повернул этот медальон, как крышку на банке с огурцами.

Это был замок! Или ключ от замка.

Сразу после манипуляций с блюдцем на стене книжный шкаф вздрогнул и развернулся, как дверь в чулане.

За ним, за этим шкафом, могла быть и винтовая лестница в подземелье. Но тут у нас не замки долины Луары! Здесь все проще. За шкафом была ниша с небольшим сейфом и тремя полками из светлых струганых досок.

«Седой» взгромоздил на нижнюю полку чемодан и вернул шкаф на место, подталкивая его плечом. А потом он выключил свет, вышел и запер дверь своего кабинета.

Надежда боялась встать. Она лежала за диваном и рассуждала.

Понятно, что «седого» звали Наум Яковлевич. И вероятно, этот деятель здесь главный. А значит, он дал приказ украсть ее. Вот только зачем?

Пришлось Патрикеевой вспомнить все, сопоставить версии и сделать единственно правильный вывод.

Наум очень бережно относился к этому чемодану, а ее любимый Паша охотился именно за ним. Если «седой» думает, что она дорога Муромцеву, то следующие действия понятны. Надо украсть ее и этим повязать Павла.

После таких рассуждений на душе стало приятно и радостно. Хорошо, если бандит прав и она Паше совсем не безразлична. Хорошо, если он готов сделать все ради нее.

А на что она готова ради него?

Надежде хотелось сотворить что-то грандиозное, но все мысли крутились вокруг чемодана. Допустим, она принесет его домой и скажет Муромцеву: «Он тебе очень нужен? Возьми. Я его для тебя добыла».

Ей пришлось проползти вперед по ворсистому ковру. Потом Патрикеева ухватилась за первый книжный шкаф и поднялась. Это был не тот шкафчик. Не тот, который открывается, как дверь в чуланчик.

Со двора от фонарей на центральной аллее в кабинет проникал свет. Но он был какой-то сумрачный, искристый и синеватый. От него в зале с письменным столом, диванами и шкафами призрачно колыхались тени. Надежда легкими шагами двигалась к медному медальону, который подмигивал ей, поблескивая на стене.

Она взялась за холодную бляху двумя руками и развернула ее против часовой стрелки — так, как вскрывают консервные банки.

Сезам скрипнул и открылся.

На ощупь Патрикеева нашла чемодан, схватила и отставила в сторону. Теперь ей предстояло закрыть хранилище.

Она крепко нажала на шкаф рукой, но он не двигался. Навалилась плечом, но он только шелохнулся.

Тогда Надежда прислонилась к шкафу спиной и стала упираться в ковер каблуками. Деревянный ящик начал двигаться к стене, сжимая невидимую пружину.

Последние сантиметры давались мучительно. Силы кончались, а шкаф сопротивлялся, превращаясь из фанерной коробки в гранитный блок, на метр вросший в землю.

Наконец замок лязгнул знакомым звуком, и шкаф замер, накрепко прислонясь к стене.

Надя передохнула пять секунд, схватила чемодан и вспомнила, что дверь в кабинет заперта.

Бежать было некуда!

Но и оставаться здесь тем более нельзя.

Патрикеева знала свой характер. В спокойном состоянии она соображала хило, почти как средняя блондинка из анекдотов. А при стрессе ее головка начинала работать за роту спецназа.

Вот и теперь решение пришло само собой…

По центру кабинета над спинкой главного кресла висел какой-то герб, а чуть пониже две перекрещенные сабли и четыре кинжала. Патрикеева подошла и попробовала заточку стали.

Два кинжала были тупыми. Еще один так себе. Но четвертый был острый, как казачий клинок. Им можно было резать и хлеб, и арбуз, и настоящую сырокопченую колбасу.

Надя подошла к балконной двери, схватилась за штору из плотной ткани и потянула ее вниз. Карниз наверху заскрипел, но не поддался… Тогда Патрикеева повисла на занавеске, раскачалась и стала дергаться, как щука на леске. Помогло! Карниз не выдержал и почти без шума и пыли оторвался от стены. Кольца начали соскакивать со штанги, и штора заструилась на пол.

Потом Надежда резала крепкую ткань на полосы, скручивала их в канат и связывала между собой.

Последняя полоса была оставлена для чемодана. Его Патрикеева хотела прикрепить к спине на манер рюкзака.

Теперь осталась последняя преграда. Это балконная дверь.

Но с этим как раз проблем не было. Огромная лоджия закрывалась изнутри. Поверни ручку — дверка и откроется.

Балкон чем-то напоминал открытую прогулочную палубу океанского лайнера. Надя с канатом из шторы и с чемоданом за спиной пошла направо, за угол дома. Здесь балкон кончался, но именно здесь ее спуск никому не будет виден.

Она привязала конец первого жгута, сбросила вниз тряпичные ленты с узлами и перелезла через перила.

Патрикеева не могла подумать, что так трудно спускаться с грузом. Ей казалось, что в любую секунду руки совсем ослабеют, оторвутся от тряпок и она упадет навзничь, прямо на чемодан.

Руки оторвались, но в полуметре от земли. Она совершила мягкую посадку и твердо встала на ноги, примяв куст пиона.

А в следующую секунду она уже бежала к роще, за которой мерцал водоем.

Чемодан на спине дергался и перекашивался во все стороны. Пришлось в глубине парка остановиться, отвязать груз и нести его за ручку. Правда, в таком положении было сложнее бежать, но и бежать-то ей было некуда!

Сзади был особняк и примятый пион. Справа — огромный забор, уходящий в болотистую часть заливчика. Прямо — вода, темная заводь шириной как три Яузы. Слева — редеющий парк, площадка с фонарями, лавками и клумбами, а у водохранилища пристань с десятком яхт.

Патрикеева повернула налево. Но не через цветник, а вдоль берега, под прикрытием двухметровых кустов.

Она поставила чемодан на причал и порадовалась удаче. Даже трем удачам. Первой — что вокруг было безлюдно. Второй — что год назад на Чудском озере она сама управляла яхтой. Понятно, что под присмотром хозяина, но как-то разобралась со штурвалом, рычагами и кнопками. И третья удача заключалась в том, что у нее с собой был кинжал. Тот самый, который она сняла со стены кабинета.

Еще перед выходом на балкон она подпоясалась шнурком от штор и на него нацепила ножны с холодным оружием.

Серебро кинжала блестело под луной. Надежда неторопливо шла по причальному настилу и чем-то напоминала чеченского абрека. Она была решительна, вооружена и очень опасна.

Надя искала яхту, причаленную обычным пеньковым канатом. Но везде были цепи или стальные тросы, пристегнутые солидными замками. А такую конструкцию кинжал не возьмет. Даже очень острый.

Неожиданно в полуночной тиши застучал мотор. Какая-то яхточка отошла от далекого противоположного берега и стала пересекать водохранилище.

На всякий случай Надя вернулась к чемодану. И не зря! Звук двигателя приближался, но вдруг затих. Водитель яхты сбросил обороты до самых малых. И почти беззвучно свернул в заливчик у особняка Наума.

Патрикеева схватила чемодан и бросилась на палубу ближайшей яхты.

Дверь в каюту была закрыта. Пришлось залечь между лавками и прикрыться брезентом…

Через минуту она похвалила себя за находчивость. Та самая ночная яхта тихо причалила рядом. На берег выскочили двое. Один стоял и оглядывался, а второй простым пеньковым канатиком привязывал судно к причальному столбику.

Надежду смущало только странное поведение этих мужчин. Они не пошли туда, где фонари, клумбы и охрана. Они согнулись, как сыщики, и побежали налево вдоль берега. А потом в рощу, в парк и в кусты. Туда, где темно и незаметно.

Но это их личное дело. У каждого в голове свои тараканы.

Патрикеева перенесла чемодан в прибывшую яхту, одним взмахом кинжала отсекла причальный конец, оттолкнулась от помоста и запрыгнула на палубу.

Легкая белоснежная «Глория» потихоньку отошла от берега и продолжала скользить, разворачиваясь носом к выходу из залива.

А Надежда включила свет в рубке и стала судорожно вспоминать уроки на Чудском озере. Если бы тогда хозяин яхты только учил ее судовождению, то она бы все запомнила. А он, гад, постоянно отвлекал и рассказывал анекдоты «про это». Он прикасался к ней, прижимался и всячески намекал на близость.

Он суетился до тех пор, пока не получил по морде. Возможно, что из-за этой суматохи она многое пропустила. Придется учиться на ходу.

Учеба методом тыка!

Она завела двигатель через минуту. Он работал на малых оборотах тихо и ритмично.

До другого берега она дойдет через десять минут. У нее есть время, чтоб вспомнить, как остановить корабль и причалить к пирсу.

* * *

В рубке за штурвалом стоял Кузькин. Он настолько ювелирно причалил, что позволил себе прикрикнуть на Муромцева:

— Что стоишь, как салага? Бери конец и прыгай на причал.

— Что брать?

— Конец бери! Это такой канат на носу яхты. Вот ты возьми эту веревочку, прыгни с ней на берег и привяжи к ближайшему столбику. Только морским узлом привяжи.

— Есть, капитан.

— Просто тихий ужас с этими сухопутнымй.

Паша воспринял речь подчиненного как шутку и не обиделся. Более того, перед тем как выскочить из рубки, Муромцев козырнул, приложив ладонь к козырьку бейсболки.

Нос яхты казался слишком выпуклым и шатким. Паша сразу понял, почему у моряков походка широкая и вразвалочку. Но ему удалось добраться до причального каната, спрыгнуть на настил причала и пришвартовать судно.

И сразу же из рубки вышел Кузькин и тоже сошел на берег.

Была сумрачная полночь. Луна скрылась за плотной тучкой, а звезды светили слабенько. Все вокруг было тихо и безлюдно. Но вот это и настораживало. В этом тихом омуте вполне могли водиться черти. В том смысле, что у Злотника и в парке, и на берегу вполне могли быть секретные посты охраны.

Сыщики пригнулись и побежали вдоль берега к кустам и зарослям. Через сто метров они уперлись в капитальный забор, чем-то похожий на крепостную стену.

Стена на два метра уходила в залив, а по верхней ее части тускло сверкала колючая проволока. Пришлось идти направо вдоль забора, огибая заросли шиповника.

Муромцев понимал, что они находятся на вражеской территории. Почти как разведчики в фильме «Звезда». И по всем законам военной тактики им полагалось взять «языка».

Иначе никак нельзя! Без информации им кранты.

Допустим, что Надежду прячут в этом особняке. И что тогда? Брать коттедж штурмом? А ведь замок господина Злотника не шалаш, не вигвам и даже не острог атамана Ермака.

По надежности и размерам он отдаленно напоминает афганский дворец Амина. Но крепость в Кабуле брала целая Альфа». А тут всего двое. Причем один из них удалой капитан Кузькин.

Нет, без «языка» им не обойтись. Лучше даже два «языка».

Они шли, пробираясь сквозь темный лес, натыкаясь на стволы дубов и ясеней. Внезапно на их пути возникла черная стена. Это было одноэтажное кирпичное сооружение размером шесть на восемь метров с чердаком и двумя гаражными въездами. На фасаде горел яркий фонарь.

Очень не хотелось заходить на светлую сторону сооружения, где никого не было, но кто знает, а не спрятана ли в кустах видеокамера охраны.

Кирпичный сарай примыкал к высокому забору. Там в углу было совсем темно. Кузькин вслепую пошарил по стене и нащупал боковую дверь. Пришлось включить маленький фонарик. А что делать? Иначе совсем невозможно подобрать отмычки.

Через минуту замок лязгнул, а дверь скрипнула и открылась. Внутри можно было осмотреться, включив фонарь на полную катушку.

Это был не гараж и не мастерская. Скорее, склад запасных частей к коттеджу. На полках и массивных стеллажах хранились унитазы и прочая сантехника, люстры, запасные двери, стекла, посуда, ковры.

В углу луч фонаря выхватил широкую винтовую лестницу, ведущую наверх. Они поднялись по ней. На чердаке было уютно, тепло и чисто. Вполне жилое помещение, если бы не низкая покатая крыша. Только в центральной части можно было выпрямиться, да и то не в полный рост.

Здесь тоже был склад. Кругом стояли торшеры, напольные вазы, тумбочки и всякая малоразмерная мебель. Из крупных предметов здесь только была кровать в дальнем углу.

Это двуспальное сооружение выглядело очень подозрительно.

Кровать стояла на огромном персидском ковре. На ней были подушки и покрывало с японскими драконами. А у изголовья примостились две тумбочки со свечами в бронзовых канделябрах. Завершали композицию два более крупных объекта: восточная ваза с ворохом искусственных цветов и мраморная фигура молодого Амура в натуральную величину.

Все вместе это напоминало действующий будуар из квартала «Красных фонарей».

Муромцев собрался пошутить на эту тему, но не успел. Внизу стукнула дверь, и раздался веселый мужской голос: «Ты смотри, Лариса, дверь не заперта. Мы в прошлый раз не могли оставить ее открытой. Хотя после нас здесь уже Игорь с Кристиной были. А потом еще кто-то».

Хлопнула дверь, звякнул замок, и через пять секунд заскрипела винтовая лестница.

Паша схватил Кузькина и потащил его в дальний угол. Сразу было ясно, что поднимающаяся наверх парочка тоже пойдет сюда. Куда им еще идти, если здесь кровать?

Рядом у ската крыши стояла мебель типа буфетных столиков. За одним из них засел Кузькин, а за соседним Муромцев. В последний момент он успел прошептать ключевую фразу: «По моей команде берем двоих языков».

Вскоре на тумбочке зажглись свечи, начался суетливый любовный разговор.

Сыщикам почти ничего не было видно, но по характерным звукам и по жизненному опыту они четко понимали ситуацию.

Парня, вероятно местного охранника, звали Аркадий. Он хорохорился и торопил Ларису. Девушка, судя по всему, была горничной или поварихой.

Охраннику-нравилось быть веселым, напористым и активным. Он вообще вел себя как хозяин положения. А девушка вяло сопротивлялась и изображала чистую невинность. И это было непонятно. Если ты здесь не в первый раз и если ты сама полезла с парнем на чердак, то чего хорохориться?

Но Лариса еще долго изображала «честную девушку», и Аркаша чуть не насильно снимал с нее каждую вещь.

На потолке плясали тени, но из-за множества свечей изображение было размытым и мерцающим.

Кузькин нетерпеливо ждал отмашки, но не зря Муромцев изучал теорию допроса. «Языка» легче разболтать, если взять его тепленьким в состоянии полного шока и обалдения. Тогда можно запросто качать маятник и добывать момент истины.

А на персидском ковре продолжались интимные игрища. Наконец исчезла последняя преграда, и впервые скрипнула кровать.

Кузькин сидел за тумбой с открытым ртом. Он напрягся, как бегун на старте и круглыми ждущими глазами смотрел на шефа. И вот тут Муромцев дал отмашку.

Лев прыгнул первым. Он не заорал, как это делает ОМОН. Он зарычал:» Всем лечь мордой в ковер! Ноги шире плеч. Руки на голову. И лежать мне тихо».

Муромцев вышел на поле битвы тремя секундами позже и презрительно произнес фразу: «В наручники их. Шутки в сторону, закончилась ваша мыльная опера».

Потом он обыскал одежду задержанных. У девушки не было ничего, кроме ключа и носового платка.

А в одежде Аркадия было множество карманов и куча всяких вещей. Среди них и служебное удостоверение.

— Значит, вы гражданин Сошин Аркадий Юрьевич?

— Да, это я. А в чем дело?

— Вы не дергайтесь. Вам было приказано «мордой в ковер», вот так и лежите. Значит, вы не просто охранник, а старший смены?

— Да, это так.

— Получается, что ты не рядовой в этой банде, а мелкий пахан. Вот что, Кузькин, я этого типа буду допрашивать в дальнем углу. А ты опроси девицу. Только накинь на нее что-нибудь. Смотреть противно. Стыдоба, да и только.

Муромцев поднял Аркадия и заставил идти голым в темный угол. И понятно зачем. Все мрачное вызывает ужас и панику.

Аркадий шлепал босыми ногами и дрожал всем телом. Он думал о том, что такой дерзкий налет вполне мог завершиться летальным исходом.

Павел пихнул охранника на гору из сваленных в угол ковров. Аркадий взвизгнул, как обиженный щенок и скорчился на жестком колючем ложе. Его даже стало жалко. Из одежды на парне были одни наручники.

— Значит, так, гражданин Сошин. Пришел конец вашей банде. Мы — это только передовой отряд. Завтра основные силы разнесут это логово.

— Почему же «логово»? Наум Яковлевич легальный бизнесмен, а мы его охрана.

— Нет, Аркаша, вы — бандиты. И убийства на вас висят, и похищения людей.

— Какие похищения?

— Какие? А вот недавно в Ясенево была украдена двадцатилетняя Надежда Патрикеева.

— Ах, это? Так она не украдена. Просто мы ей предложили проехать с нами. Если мы слишком настойчиво предложили, то можем перед ней извиниться.

— Сосредоточься, Аркаша, и отвечай четко. Где она сейчас?

— Здесь она. Живет в нашей гостинице под присмотром. В лучшем номере с видом на залив.

— Большая охрана?

— Нет. Всего один человек, да и то Вова Пронин. Очень хороший мальчик из интеллигентной семьи.

— Где ваша гостиница?

— В подвале.

— С тобой все ясно, Аркаша. Ты, брат, можешь на рассвете позвонить своему Пронину и вызвать его сюда? Так мне будет легче, и вам с Ларисой веселее.

— Конечно, могу. Я его прямой начальник.

— Вот и хорошо. Тогда пойдем поближе к свету. Будешь план дома рисовать.

В канделябрах догорали последние свечи.

А Кузькин стоял как триумфатор. Плачущая Лариса рассказала ему все, что знала. Она сидела ни краешке кровати в очень живописной позе. На ней была наброшена простыня, которая постоянно распахивалась.

Одним словом, общая мизансцена напоминала полотно «Возвращение блудной дочери».

Паша остановил разговорчивого Аркадия и предложил полюбоваться картинкой.

— У тебя, Кузькин, не допрос, а исповедь. Разговор с кающейся Ларисой. Дельную информацию добыл?

— А как же, Павел. Я здесь не только Ларискины слезки утирал. Лара сообщила, что случайно подслушала важный разговор. Злотник позвонил Майковскому и угрожал разоблачением. Сегодня днем Наум едет на встречу к депутату. И еще, в кабинете ее хозяина есть тайник зи шкафом. Ты представь, Паша, что именно там стоит чемодан Ларченко.

— Очень может быть.

* * *

Двигатель «Глории» работал тихо и ритмично.

Надежда могла, конечно, вырулить на пляж какого-нибудь санатория. Но как бы она тащилась по территории с чемоданом?

Впереди, на другом берегу, была видна цепочка фонарей, белые рубки катеров и высокие мачты яхт. Пристань была огромная, и Патрикеева рискнула. В час ночи можно незаметно причалить с краю и выйти на шоссе. Там девушка с чемоданом не вызовет большого подозрения.

Справа от пристани находился домик, в котором еще горел свет. Возможно, это сторожка смотрителя причала, и он следит за каждым, кто пристает на его территории.

Надя держалась по центру водохранилища. Если сторож смотрит из окна, он должен думать, что яхта плывет вдоль и не собирается швартоваться.

«Глория» проскочила яхт-клуб и растворилась в ночи. И вот тогда Патрикеева повернула вправо, потом развернулась и выключила двигатель.

По инерции вдоль берега она скользила до крайнего причального кармана. Он был свободен, и Надя крутанула штурвал влево. Из последних сил яхта вплыла в свое стойло.

Патрикеева схватила чемодан и выволокла его на причал. Она подошла к носу яхты, дотянулась до швартовочного каната и привязала его к столбику. И только потом бросилась к левой лестнице, к той, которая дальше всего от домика смотрителя…

Через полтора часа она подходила к Дмитровскому шоссе. Было около трех ночи. До рассвета еще далеко.

У Патрикеевой не было документов. Она несла чужой чемодан. Пояс стягивала лента от штор, а на поясе болтался серебряный кинжал в ножнах.

На перекрестке ярко горели окна поста ГИБДД. А много левее светились витрины ночного магазинчика.

Зверски хотелось пить. Надежда сошла с дороги и через кусты поплелась туда, где продают и, возможно, покупают.

Она не сомневалась, что магазином владеет восточный человек с черными усами. Но за прилавком в ночную смену могла стоять какая-нибудь молдаванка или дородная хохлушка.

Но Патрикеевой повезло. Внутри придорожной торговой точки стоял он, сын Кавказских гор. Красивый, как джигит Зельдин в фильме «Свинарка и пастух».

Надя бросила у порога чемодан и рванулась к кавказцу.

— Как хорошо, что здесь именно вы. Я только вам могу довериться.

— Это приятно, барышня. Люблю, когда мне доверяют красавицы. Но только я не совсем понял, что ты хочешь?

— А вот что.

Патрикеева начала развязывать свой пояс из штор. Узел оказался крутой, а прилавок высокий. Джигит никак не мог понять ее манипуляции ниже пояса. Но все движения девушки выглядели очень соблазнительно.

Наконец узел сдался. Надежда размотала пояс и бросила ножны на прилавок. Потом осторожно подняла оружие, вытащила кинжал на половину длины и поцеловала клинок.

— Это, уважаемый, реликвия. Мой прадедушка воевал на Кавказе. И у него тоже был дедушка.

— Давно это было?

— Очень давно, и кто-то из моих предков встречался с самим Шамилем.

— Аллах акбар.

— И вот этот кинжал подарок от имама Шамиля. Он велел беречь вещь и продать ее только в самом крайнем случае. Вот в таком, как у меня сейчас. Деньги нужны позарез.

Джигит произнес несколько кавказских междометий, а потом бережно взял в руки кинжал и ножны.

Любой мужчина любит оружие, если он настоящий мужик. Но этот клинок — произведение искусства. Возможно, он и не от Шамиля, но серебро в нем есть натуральное, а чеканка старинная.

— И сколько ты, любезная, просишь за эту игрушку.

— Ей нет цены. А я прошу всего штуку баксов.

— Это много. Даю триста.

— Девятьсот!

— Не пойдет, красавица. Максимум, даю четыреста.

— Это так вы цените священную реликвию? Шамиль бы на час обиделся. Ладно, восемьсот, и точка.

— Хорошо. Не могу торговаться с красивой женщиной. Мое последнее слово это пятьсот долларов.

— Семьсот и бутылка «Колы».

— Согласен, красавица. Шестьсот и две «Колы». А с тебя поцелуй.

— Согласна. Шестьсот пятьдесят плюс все, что ты сказал.

— Договорились. Слушай, дорогая, иди ко мне работать. Мне такие бойкие нужны.

Торговалась Патрикеева так, из спортивного интереса. Отсюда до Ясенево сто баксов. И это выше крыши. Даже ночью. Даже с обшарпанным чемоданом.

Она свободно успевала к восьми утра. Или Муромцев будет дома, или соседка Нина Марченко, у которой есть ключ от их квартиры…

* * *

Ровно в четыре утра пленный Аркадий Сошин позвонил с чердака в подвал коттеджа и вызвал вихрастого блондина Пронина.

Володя запер дверь комнаты, где, по его мнению, спала его любимая Надя. Он поднялся на первый этаж и вышел на вольный воздух.

Уже когда он пробирался по парку, в голову ему пришли неприятные предчувствия. Это почему старший смены назначил встречу в рассветных сумерках и в каком-то каменном сарае, на дальнем складе, куда, по слухам, другие охранники водили послушных девочек.

Володя знал, что Аркаша Сошин совсем не голубой. Но он мог внезапно перекраситься.

От страха Владимир с каждым шагом шел все медленнее.

У него было хорошее воображение. Он живо представил, что с ним может произойти в ближайшие минуты. После этого Володя расстегнул кобуру, вытащил табельное оружие и передернул затвор.

Он знал, что стрельбу расценят как превышение пределов самообороны. Убивать можно только тех, кто тебя собирается убить. А если хотят позабавиться, то это совсем другое дело. По закону этих шалунов нельзя убивать. Даже если очень надо.

Но Владимир решил, что он все равно будет стрелять.

Кузькин ждал. Он пристроился у винтовой лестницы, присев за новеньким германским холодильником. Давно закончен допрос, и погасли свечи. В маленькое слуховое окошко чердака проникали лишь слабенькие предрассветные лучи.

Вот внизу хлопнула дверь, и кто-то окликнул старшего охранника: «Аркадий Юрьевич, где вы? Я уже пришел. Это Володя Пронин».

Аркаша Сошин лежал на кровати связанный и в наручниках. Муромцев взмахнул пистолетом, и пленник подал голос: «Поднимайся наверх, Володя. Там в углу винтовая лестница. Вот ты по ней и топай».

Ступеньки заскрипели, но как-то странно. От одного скрипа и до другого проходило двадцать секунд.

Вот первый шаг, второй, пятый, десятый.

Первым делом над поверхностью пола появился пистолет, а затем рука, которая его держала. Потом начала появляться вихрастая голова.

Кузькин решил не ждать стрельбы. В первую секунду он ловко прыгнул, схватился за ствол «Макарова» и нажал флажок предохранителя.

Во вторую секунду Лев схватил блондина за руку и рванул на себя. Если кто открывал тугую пробку штопором, тот представляет эффект. Вова Пронин влетел на чердак со свистом и приземлился в центре помещения, недалеко от кровати, на которой лежали задержанные «языки».

Допрос Владимира проводили не по классической схеме. Не было двух следователей — доброго и наоборот. Оба мужика были сонные и злые.

Правда, так было только в первые две минуты.

Пронин почти сразу начал говорить быстро и искренне. При этом он добродушно и глупо улыбался, как первоклассник, налетевший в коридоре на директора.

Из всего этого детского лепета было ясно, что Володя неравнодушен к Надежде. В том смысле, что она не просто ему симпатична, а он в нее напрочь влюбился. Втюрился по самые вихры.

Последнее обстоятельство очень развеселило Кузькина и несколько разозлило Муромцева, который схватил парня за грудки и стал трясти его. При этом он говорил громко, отрывисто и высокопарно. Примерно так, как в плохой шекспировской постановке.

— Как ты мог, Пронин? Ты, который понял ее. Ты, который увидел ее доброту, красоту и ум. И при этом ты, как Кощей, держал ее в мрачном подвале.

— Там очень симпатичное помещение.

— Молчи, подлый человек. Ты предал Надежду, и нет тебе оправдания. Хочешь снять с души камень?

— Хочу!

— Помоги освободить ее.

— Я согласен. Если что, то я готов и умереть за нее.

После этих слов у всех присутствующих навернулось по слезе. А Лариса даже в голос всхлипнула. Все выглядело очень трогательно.

Муромцев пожал охраннику руку, и они начали обсуждать план рейда в подвал.

Уже совсем рассвело, но в пять утра еще можно передвигаться без опаски. Все, кто может спать, — спят. А кто не может спать, тот тоже спит или находится в глубокой дреме.

Они бежали по парку вдвоем, Муромцев и Пронин.

Кузькин остался в резерве, как сторож взятых «языков».

Охрана коттеджа сидела в холле у центрального входа. А Пронин сам отключил сигнализацию и час назад вышел через подвальную дверь под задним крыльцом.

И вот теперь в эту дверь можно было войти.

Они быстро проскользнули по пустынным подвальным коридорам и подошли к той самой камере.

Пронин звякнул ключами и открыл помещение. Муромцев включил свет и окликнул Надежду, Он подошел к койке и нежно сдвинул одеяло. Потом сдернул его, обнажив лежащую фигуру — куклу из покрывала и груды тряпок.

— Как это понимать, Володя? Ты кого охранял?

— Не знаю. Похоже, она сбежала.

— Это я и сам вижу. Где кабинет Злотника? Пойдем, Пронин, наверх. Будем искать тайник. Лариса точно указала его место.

— А кто такая Лариса?

— Это девушка с чердака. Когда ты наверх поднялся, она на кровати с кляпом лежала.

— Не заметил. Пойдемте наверх, Павел Ильич. Кабинет Злотника на втором этаже. Это в правом крыле коттеджа.

Они обрадовались, как дети, когда шкаф скрипнул, отодвинулся и обнажил нишу.

Но это было лишь в первую минуту. Потом они быстро поняли, что чуланчик пуст. Только маленький сейф был вмонтирован сбоку. Но такой маленький, что в него не вместился бы ни сам чемодан, ни его содержимое.

Дальнейших планов у Муромцева не было, и он машинально обратился к вихрастому блондину Пронину:

— Что будем делать, Володя?

— Сегодня здесь Дудкин заночевал. Может быть, его захватить?

— Зачем?

— Захватить прямо в спальне и допросить по делу журналиста.

— Какого журналиста?

— Которого он в водохранилище утопил. Маслов его фамилия. Он еще вел программу «Честное слово». Так вот, Дудкин привез журналиста к нам, всю ночь катал его на яхте, а потом приказал утопить в самом глубоком месте. Теперь я даже раков здесь ловить не буду!

— Ты сам, Володя, топил журналиста?

— Нет. У меня чистые руки и горячее сердце. Я в тот момент у штурвала стоял.

Дудкин спал на животе, уткнувшись в подушку.

Очевидно, эта комната была одновременно и его кабинетом. Игорь Анатольевич лежал не на кровати, а на обычном офисном диване с деревянными подлокотниками. Кругом были столы с резными ножками, на столах лежали папки с цветными обложками, а у стен стояли шкафы с яркими книжками. Похоже не на бандитское логово, а на рабочее место академика.

От двери до дивана простирался ворсистый зеленый ковер с бордовым орнаментом. Это очень хорошо с точки зрения тишины и конспирации. Муромцев подошел к спящему, как кошка к мышке.

Пронин шел сзади и ждал команды.

Это очень часто так бывает. Иногда человек перерождается за минуту. Еще недавно Володя был сотрудником Злотника, а Дудкин являлся его прямым начальником. А теперь Пронин воюет против них обоих.

Это потому, что в здешней компании он и так был белой вороной. Ведь именно его отправили в подвал сидеть у запертой двери. А другие охранники развлекались на чердаке кирпичного сарая.

И еще Володя не одобрял то, что они сделали с Масловым. Незачем было его топить. Пронин вообще был против мокрых дел.

И в других вопросах имелись идейные разногласия со своим руководством. Одним словом, они его достали. И вот теперь Пронин с обрывком шнура шел на захват самого Дудкина.

Муромцев оглянулся, одобряюще улыбнулся и указал Володе на ноги спящего. А значит, сам он займется головой и руками.

Подошли вплотную.

Паша выждал пять секунд и махнул рукой.

Скручивать спящего человека намного сподручней. Он еще видит сны, думает, что это все понарошку, и потому сопротивляется вяло. Дудкин проснулся уже спеленатый и с кляпом во рту. Оставалось только упаковать его в небольшой ворсистый ковер.

Дудкина свалили с дивана, а потом с двух сторон начали сворачивать ковер в трубочку. Скорее, в трубу большого диаметра.

Даже если бы их заметили, то это не могло вызвать подозрений.

Шесть утра. Двое работяг вышли из подвальной двери и понесли очередной ковер в парк, туда, где кирпичный склад.

Нормальное дело! Злотник, он почти олигарх и поэтому любит менять ковры по три раза в год. Они такие. Им лишь бы деньги народные зря тратить.

* * *

Во время телефонного разговора Майковский всячески уходил от встречи. Он не отказывался, но говорил как-то неопределенно: «Обязательно, полковник. Я приглашу вас, как только будет свободная минутка. Через недельку, а если честно, так через месяц. Когда завершим работу с бюджетом и вообще…»

Потемкину пришлось проявить твердость и говорить почти открытым текстом: «Нет, Станислав Адамович. Встреча нужна сегодня утром. Минимум за час до вашего рандеву с Наумом Злотником. Мы действуем в ваших интересах. Если вы откажетесь, то последствия могут быть непредсказуемы».

После такой фразы Майковский не мог не согласиться.

Из Бутова до особняка на Рублевке они добирались час. Потемкин не стал беспокоить ОМОН. Зачем эти грубияны в элитном поселке, где живут очень важные деликатные персоны? От них только лишний шум.

Полковник взял с собой Вадима Хилькевича с набором всякой техники и Ирину Багрову с наручниками.

Оказалось, что проехать в центр поселка значительно сложнее, чем на режимный объект. Дважды их останавливали вежливые ребята в светлых костюмах и проверяли документы. При этом они связывались с соседними постами и по открытому эфиру сообщали, что к господину Майковскому едет полковник Потемкин.

Вроде бы профессионалы, а никакой конспирации!

Кабинет в особняке Майковского был похож на сотни подобных апартаментов. Понятно, что везде обстановка разная, но их объединяет одинаковое и безудержное стремление к роскоши.

Чему можно было удивиться, так это горящему камину. Редко кто разжигает огонь в летнюю жару.

Сразу показалось, что Майковский не дурак. И это нормально. Вообще, люди достигшие высот власти бывают жуликами, лгунами, прохвостами, но про них никогда не скажешь, что они глупы как пробки.

Станислав Адамович явно продумал все возможные варианты и на вопросы Потемкина отвечал четко, как отличник на экзамене.

— Да, полковник. Я все знаю. Господин Злотник действительно приедет ко мне и будет шантажировать.

— На каком основании? Вы, Станислав Адамович, когда-то были агентом КГБ?

— Да, был. И очень этим горжусь. Я помогал стране выявлять шпионов и прочих врагов. Правда, случались и ошибки. Одним словом, я как-то сообщил не совсем правильную информацию на лиц, которые сейчас близки к президенту. Я очень не хочу, полковник, чтоб они на меня обиделись.

— Это правильно. Мы можем вам помочь. А вы готовы воевать против Злотника?

— Да, полковник. Но с одним условием.

— Слушаю, Станислав Адамович?

— Злотник принесет на продажу мое агентурное дело. После захвата шантажиста я просмотрю документы и сожгу пять страниц. Договорились?

Теперь сразу стало понятно, зачем Майковский зажег камин.

До приезда Наума Яковлевича оставался час.

Хилькевич не жалел микрофонов. Он размещал их везде, добиваясь идеального звука и полной стереофонии.

Они все успели. Потемкин со своей командой расположился в соседней комнате с высоким и узким окном в готическом стиле. Наушники были у всех троих. Они услышали радостные приветствия, когда вошел Злотник.

Как они и договаривались, Майковский попросил гостя удалить свою охрану. Пусть ребята погуляют у пруда и поворкуют с девочками, которые уже собрались в беседке.

Оставшись наедине с депутатом, Наум Яковлевич расслабился. Он издевательским тоном начал зачитывать цитаты из доносов молодого Станислава Адамовича.

Потом Злотник начал грубо угрожать и плавно перешел к вербовке политика. Он не продавал агентурное дело. Не в деньгах счастье, а в информации и поддержке.

Майковский согласился сразу. И не только быстро, но и с каким-то удовольствием.

В первый момент Наум опешил, но быстро справился с волнением. Для тестовой проверки он сразу предложил депутату провести через свой комитет некий хитрый закон.

Майковский и тут быстро согласился.

И тогда со Злотником случился синдром старухи у разбитого корыта. Той, что долго жила у самого синего моря.

Жадный Наум начал высказывать новые просьбы и претензии. И все более масштабные и грандиозные. Казалось, еще немного, и он потребует протащить его кандидатуру в президенты.

Потемкин дал отмашку, и группа захвата ворвалась в кабинет с пистолетами наголо.

На Злотника надвигались три богатыря. Полковник с суровым взглядом шел в центре. Слева Ирина в брюках и кожанке. Справа Хилькевич с диктофоном под мышкой.

Подойдя к Науму Яковлевичу на два метра, Потемкин переложил пистолет в левую руку, а правую засунул в карман и вытащил наручники.

— Гражданин Злотник, вы задержаны!

— За что?

— Как минимум, за вымогательство. Причем — в отношении государственного деятеля. Доказательств у нас много. Вот и господин Майковский сейчас напишет показания.

— Я могу вызвать своего адвоката?

— Не стоит, Наум Яковлевич. Тогда сразу шум начнется и не будет пути назад.

— А сейчас есть путь назад?

— Есть. Но вначале три условия. Первое: вы немедленно возвращаете похищенную Надежду Патрикееву.

— Согласен, берите. Нужна она мне. Но учтите, что это Дудкин ее украл.

— Учтем. Теперь второе: вы подробно сообщаете об убийстве Антона Маслова.

— Сообщу, но только то, что я слышал. Это Дудкин утопил его в пруду. Точнее, в центре Пироговского водохранилища.

— И третье: надо вернуть чемодан с агентурными делами. Тот чемодан, который похитили у убитого Ларченко.

— Про Ларченко вообще ничего не знаю. А чемодан опять-таки Дудкин похитил. Во всей этой истории я вообще сбоку припека. Меня любой адвокат отмажет.

Следующий час велась кропотливая следственная работа.

Майковский написал свои показания, после чего получил право сжечь в камине самые опасные из своих доносов.

Злотник писал свое сочинение намного дольше. По его заявлению получалось, что Наум Яковлевич случайно узнал об этих преступлениях. Он искренне возмущен и гневно клеймит позором оборотня и врага народа Дудкина.

Получив всю информацию, Потемкин позвонил Муромцеву:

— Привет, Павел. Кузькин с тобой? Тогда ждите нас. Я сейчас вызываю ОМОН, и мы едем выручать Надежду, забирать чемодан и задерживать Дудкина. Почему не надо? Как так исчезла в неизвестном направлении? Я не понял, кто в ковер завернут?

Все с напряжением смотрели на обалдевшее лицо Потемкина. А он долго не решался сообщить информацию от Муромцева.

Наконец полковник начал говорить:

— Значит, так. Майковский остается дома, а все остальные едут к вам, Наум Яковлевич. Но ОМОН при этом отменяется. Он не едет потому, что он там уже не нужен. Мои ребята Дудкина задержали и завернули в ковер.

— Красиво работаете!

— Да, Злотник, у меня ловкие ребята. А вот чемодана в вашем тайнике нет. И Патрикеева куда-то исчезла. Ладно, хватит разговаривать. По машинам, и вперед!

* * *

Возвращались они под вечер.

Муромцев думал только о Надежде. Мысли были тревожные, хотя ничего такого угрожающего не наблюдалось. По всем данным, она успешно сбежала и могла пешком через всю Москву идти в Ясенево. А это более тридцати километров.

А Кузькин, как старый сыщик, думал о другом. О том, каким образом сбежала Патрикеева.

— Я полагаю, Паша, что только она могла яхту «Глорию» угнать. Это в ее характере. Твоя Надежда весьма боевая девушка. Наш человек! Другая бы села у воды и грустила, как Аленушка на камне. А эта шустрая девица. Прыг в яхту — и вперед!

— Ты прав, Кузькин, она молодец. Только бы не утонула.

— Вот и я об этом. Если она «Глорию» утопит, то мы потом не расплатимся. Да и старика Ушакова жалко. Он нормальный мужик, хоть и Владимир Ильич.

— А позвоню я ему на всякий случай.

— Позвони, Лев.

Машину вел Муромцев, и Кузькин мог свободно копаться в своих записях, выискивая телефон смотрителя причала.

Ушаков ответил сразу:

— Узнал тебя, Лев Львович! Спасибо, что «Глорию» быстро вернули. Сегодня вечером ее хозяин приедет.

— Мы, Ильич, люди слова. Сказали, как отрезали. Ты напомни, капитан, на каком причале мы ее оставили? Темно было, и я не разглядел.

— Так на крайнем, на левом. Я еще удивился, какого черта вас туда занесло. Но причалили вы ювелирно.

— Был сильный попутный ветер, Ильич. Слушай, капитан, а ты яхту осмотрел?

— А как же, Лев Львович. Мне ее вечером хозяину сдавать.

— Ты не заметил, там на борту никакой девушки не было?

Понятно, что вопрос был дурацкий, но Кузькин задал его машинально, не надеясь на серьезный ответ.

Но моряк ответил:

— Нет, Лев, самой девушки не было, но грязные следы она оставила. Примерно тридцать пятого размера. И на палубе, и у штурвала. Я потом час яхту драил.

После звонка Ушакову ситуация немного прояснилась. Надежда оказалась не просто умницей, а очень большой умницей. Она не тупо села в яхту и оттолкнулась от берега, а осторожно довела «Глорию» до тихого причала.

Но на связь не выходила, а телефон в квартире Муромцева выдавал короткие гудки.

На последних километрах у Паши начали дрожать от волнения руки. И дыхание стало частым и громким. Кузькин подумал, что с таким водителем они запросто могут угодить в аварию. И он попытался успокоить Муромцева:

— Ты, Паша, не волнуйся. Надежда обязательно вернется. Я тебе по опыту скажу, что девушки сами никуда не исчезают. Даже если ты сам этого хочешь.

— Ты философ, Кузькин.

— Да. Вот у меня в молодости был случай. Я с одной рыжей бестией познакомился, день погулял, а вечером случилась любовь. Как обычно, наутро я решил отвалить. Дал ей липовый адрес, напутал номер в домашнем телефоне и сказал, что моя фамилия Иванов. И что ты думаешь? Через день она меня нашла. Просто тихий ужас. Нашла меня и сразу потащила с родителями знакомиться.

— Постой, Лев. А у твоей жены Нины тоже волосы рыжеватые. Это ты не про нее рассказывал?

— Про нее. Вот я тебе и говорю, что они никуда не исчезают. И Надежда твоя вернется. Ей даже легче, чем Нинке. Она и адрес твой знает, и телефон.

Открывая дверь в квартиру, Муромцев ощутил запах уюта. В доме был аромат яблочного пирога, стираного белья и жареной картошки. А еще пахло простенькими духами. Ее духами!

Надежда была в домашнем халате. Она услышала шаги, обернулась и бросилась навстречу.

И он раскинул руки и рванулся вперед.

Они долго и молча стояли, обнявшись, в узком коридоре. И Паше казалось, что все вокруг преобразилось. Все стало как в сказке. Вокруг витают яркие цветные блики, сами по себе возникают ароматы свадебных цветов, и кто-то тихо играет им вальс Мендельсона.

Им не хотелось ничего говорить. Потому, что любовь — это милые нежные чувства, а слова — это всегда грубые и корявые мысли.

Но он все-таки спросил:

— Ты где была все это время?

— Я, Паша, на два дня к подруге заехала. Все думала тебе позвонить, но замоталась.

— Понятно. Подругу твою зовут Наум Злотник? И поселила тебя подруга в подвале. А уехала ты от нее на яхте «Глория». Мы все время искали тебя. Ты зачем мне врешь?

— Не хотела тебя волновать. Думала, что ты даже не очень заметил мое отсутствие. Кстати, Паша, я узнала, что ты искал какой-то чемодан с бумагами.

— Искал!

— Я его принесла. Он в твоей комнате стоит. Открой его и проверь!

Муромцев с трудом оторвался от Надежды, взял ее за руку, и они вместе пошли в гостиную.

Открывая замки обшарпанного чемодана, Павел вдруг понял, что его это не очень волнует. И вообще, теперь в его жизни Надежда навсегда заняла первое место, а работа и все другие удовольствия отошли на пятый-десятый план.

Крышка чемодана открылась. Муромцев ковырнул бумаги и отшвырнул коричневый ящик к стене.

— Знаешь что, Надя, я двое суток не спал. Да и ты, насколько я понимаю, только к рассвету сюда добралась. Давай-ка расстелем и спать завалимся.

— Хорошо! Я тоже устала.

— Только раньше мы ложились в разных комнатах, а я предлагаю этот диван разложить и спать вместе. Навсегда вместе.

— Я не поняла, Муромцев. Ты что, делаешь мне предложение?

— Да, вроде того. Предлагаю руку и сердце.

— А я, вроде того, что согласна. И даже с большим удовольствием!

Только на следующий день Паша сообщил Потемкину о найденном чемодане.

А через три часа его с Надеждой вызвали в Бутово на виллу «Икар». Они оделись, взяли чемодан и поехали. Пути до виллы было всего двадцать минут.

За воротами болотного цвета их встречал сам генерал Вершков. Он сиял как начищенный самовар.

А во дворе пахло шашлыком и прекрасным молдавским вином «Мерло». Кузькин копошился у большого мангала, Ирина с Вадимом накрывали на стол, а Потемкин везде сопровождал генерала.

Тимур Аркадьевич просто светился от радости. Он сначала обнял Муромцева, потом Надежду, затем их обоих. И это продолжалось до тех пор, пока Кузькин не крикнул, что шашлык готов и можно наливать.

Первый тост взял себе генерал.

В короткой речи он похвалил полковника Потемкина и всю бригаду Муромцева. Вершков сообщил, что и Майковский очень доволен исходом дела. И Злотник уже наказан. Ему из Кремля погрозили пальчиком и сделали крепкое внушение. А вот Дудкин и его головорезы сядут на пятнадцать лет.

В конце выступления Тимур Аркадьевич перешел к приятным сообщениям.

— Обещаю, что скоро последуют награды. За мной не заржавеет. Ордена всем, включая уважаемую Надежду Патрикееву. Кстати, товарищ Кузькин мне намекнул, что скоро придется организовывать еще одну свадьбу. Готов для торжества заказать пансионат «Дубки». Как, молодые, вы не против?

— Мы еще не обсуждали, товарищ генерал.

— Значит, не против. Тогда начинаем репетировать. Что-то у молдаван «Мерло» какое-то горькое. Горько!

Дальше веселье пошло по известному свадебному сценарию. И только в конце Кузькин задал серьезный вопрос:

— А что нам делать с чемоданом, товарищ генерал?

— Какой чемодан? Нет никакого чемодана. Все, кроме присутствующих, знают, что документы были, но они таинственно исчезли. Пусть так и будет!

Вершков выбрался из-за стола, взял чемодан, не очень уверенной походкой подошел к мангалу и начал швырять дела в жаркие угли.

— Жаль, что здесь уже нет дела агента «Барс». Если я помню, с него все началось. Жаль Маслова, но он сам нарвался. У каждого своя судьба.

Генерал разворошил плотные папки кочергой, и почти сразу вспыхнуло пламя. После этого Вершков призвал народ к огню.

— Я слышал, друзья, что есть народный обычай. Перед свадьбой надо водить хороводы вокруг огня. Давайте все вместе. Взялись за руки, идем по часовой стрелке и поем. Гори, гори ясно, чтобы не погасло…

Екатерина Чурикова

ПОСЛЕДНИЙ ШЕДЕВР ДА ВИНЧИ

1

Генрих быстро забросил две майки в бежевый рюкзак. Туда же полетели рубашки-поло, широкие капри защитного цвета. Откинув назад мокрую светлую челку, он расстегнул ворот на широкой груди. Жара. А там, куда едет он, будет еще хуже. Самый юг Италии. Пыльные дороги, холмы, виноград, серые уютные крыши и всепоглощающий зной, который окончательно вынесет остатки мыслей. Тра-ла-ла… Генрих напел какой-то мотив, игривый, залихватский. На лице появилась улыбка. Всемирное потепление, это оно. А что же еще? Он вдруг представил уходящие льды Антарктиды, снега сползают в океан, скукоживаются, белые медведи бьются на черном настиле, точно рыбы об лед. Бедные мишки.

Тра-ла… Зазвонил телефон. Генрих сказал куда-то вверх, стараясь сделать тон легким и небрежным:

— Анна, слушаю тебя.

Девичий голос прервали рыдания.

— Генрих… Ты… Ты…

Подавленный влажным прерывистым бульканьем, звук исчез.

— Анна.

Он закинул в рюкзак последние причиндалы. Закрыл окно, через которое входила жара. Солнечный блик разгорелся, отражаясь на стене.

Да, да, конечно. Абсолютный гений всех времен и народов. Нигде другого такого в мире и не сыскать. Двухметровый странник, с пышной копной длинных вьющихся волос и густой рыжеватой бородой, исходивший своими огромными ногами всю пыльную Италию.

Так о чем вчера говорил профессор? На экране позади него, мчавшегося в петлевой капсуле, зеленели луга, разноцветными пластами разбегались равнины, белели конструкции зданий. Леонардо — сегодня выжженная поляна для историков, протоптанная полоса, его рукописи расшифрованы, реестры составлены, все неизвестные миру шедевры живописи найдены в подвалах старинных вилл и закутках архивов, блюда с изысканной гравировкой, выполненной божественной рукой, куплены за бесценок у морщинистых итальянских старух, живущих на этом свете лет пятьсот.

Что бы ты сам сказал на этот счет, а, Леонардо?

Генри задумался.

На земле не оставалось ни одного неисследованного рисунка, отпечатка пальца, иероглифа, теперь о нем знали все. Он, да Винчи, изобрел первый мобильник, создал сияющую голографическую матрицу, большинство собственных картин не нарисовал, а сфотографировал, еще тогда, в 16 веке, нанеся поверх красочный слой. И не говорите о прообразе скафандра и космического аппарата, машине времени, которую он также пытался придумать и, возможно, даже создал, к ней прилагался прибор преодоления временного парадокса. Не упоминайте об аэромобилях с нейро-интерфейсами, — которые прямо сейчас, перед глазами Генриха, прорезали серебристыми точками мыльное небо, созданные по его чертежам («Я хочу летать, как птица»). Молчите о черно-белом и цветном кино, которое миланский чародей снимал уже тогда («Лучи позволят тебе делать удивительные вещи»), об электронных вычислителях желаний, материализаторе на основе принципа оптических повторений, капсуле мгновенных перемещений, которые в последнее время стали особенно популярны. Такая ОХ-1713, последней серии, стояла у Генриха возле шкафа и горшками с геранью, пылилась, из-за нехватки времени он еще ни разу не воспользовался ею.

Сколько же этот гений всего напридумывал! Генриху и десяти жизней не хватило бы, чтобы…

Возможно, последний в мире набросок Леонардо лежал в подвалах полуразрушенной часовни базилики Санта-Кроче, в Лукании. И Генрих, перспективный инженер-шрифтограф незамедлительно отправлялся в путь, чтобы открыть людям новое послание Учителя и Мастера.

Генрих снова посмотрел в потолок. Экран был пуст, но в солнечных завитках он словно увидел исчезающие черты Анны. Бедняжка, она, конечно, будет сильно переживать внезапный отъезд. Она винила его в том, что слишком поздно сказал, и Анна не успела осознать весь ужас и мрак, как она выразилась, и подготовиться. Но он ехал, ехал! На встречу с Ним, загадочным, волнующим, всегда новым и непредсказуемым. Старинный свиток, испещренный неровным, зеркально-трепетным шрифтом, уже ждал его где-то, на мрачной плите капеллы при заброшенной больнице. Ему казалось, он почти видел этот пожелтевший бесценный клочок-пергамент, неровный смелый почерк, таинственные загогулины. Почему в больнице? Возможно, Леонардо, вопреки строгим запретам, спускался туда, в холодный больничный склеп, чтобы проводить свои эксперименты, зарисовывать, анатомировать, извлекать.

Стенная панель окрасилась синим. На полотне он видел проекцию — осунувшееся, все в красных припухлостях лицо Анны. Девушка ворвалась, и звонкая пощечина отпечаталась на белом, не успевшем принять мину озабоченности лице Генриха. Светлая челка взметнулась. Он перехватил руку, но Анна была словно разъяренная тигрица.

— Ты…

Помимо гнева в ее глазах Генрих увидел отчаяние. Обнял, прижал.

— Детка. Девочка моя. Всего две недели. Потерпи.

Анна подняла покорное лицо.

— Я с тобой.

— Нельзя, малышка.

— Нет, нет.

Упав на пол, она вцепилась ему в колени.

Он еще десять минут утешал ее. А потом отправился на аэроэкспресс. Сел в магнитную капсулу вакуумной пневмотрубы, также построенной по чертежам Леонардо.

2

Генриху еще не было и тридцати. Все семь минут полета, скользя в прозрачной кабине пневмопоезда мимо мчащихся полей, деревенской и городской пестроты, он думал, как ему повезло. Работая шрифтографом в крупной корпорации, специалистом по. изобретениям Ренессанса, он столько всего узнал! Генрих был одним из тех, кто, так сказать, переводил открытия да Винчи в материальную плоскость. Впереди была большая прекрасная жизнь, еще лет сто пятьдесят, если не все сто восемьдесят. Скоро они поженятся с Анной, а потом, потом можно ожидать и повышения статуса, а значит, гарантию скидок, более дешевого и качественного обслуживания во всех сферах бытия. Вот только… Что-то его настораживало. Этот пергамент, вдруг он не прочтет его, не сможет. И тогда все насмарку. Репутация, Анна. Сердце неприятно ухнуло, закололо. Разочарование в нем, она найдет себе другого…

Ок. Леонардо поможет мне. Лео. Генрих всегда чувствовал с ним какую-то необъяснимую связь. Расшифровав несколько рукописей, стал думать, что проник наконец в самую суть помыслов, постиг его дух — свободный и мятущийся, парадоксальный, изобретательный, доходящий до совершенства со всем.

Генрих отхлебнул газировки. Вдали, в уходящих красных лучах, блеснул гигантский серебряный шпиль вокзала. Экспресс встал.

Тихие улочки окраины были увиты ярко-изумрудным плющом.

Он пробирался сюда почти час, ненадолго зависнув в трущобах, заблудившись в комплексе-колодце. Он понял это, когда над ним нависли темные плиты двойного города' Генрих уперся взглядом в тяжелые слепые окна над головой. От нехватки жилых пространств город был превращен в гигантский туннель, небо перекрывали серые галереи этажей и бетонных конструкций. Они пульсировали негромкой жизнью, люди метались за окнами. Квартал бедноты, все без света, зелени, поскорей бы отсюда.

Генрих стряхнул с себя тяжелую пыль города и вышел к травам. Как он и предполагал, окраину распирало от зноя. Жители городка попрятались; он на секунду представил утомленный жарой облик профессора Эйхенбаума, который должен встречать его. Увидел даже капли пота, бисером выступившие на лбу.

Белый костюм махнул рукой. Маленький профессор был единственным живым человеком на улице. Он сидел во все еще душной тени, под навесом маленького кафе. Высокий лоб покрывала парусиновая шляпа. Благодушный старичок Эйхенбаум обрадовался ему, как сыну, протянув морщинистые, в коричневых пятнах руки.

Генрих тяжело опустился в плетеное кресло, заказал ром. Услужливый официант принес и тут же скрылся. Генриху не хотелось спрашивать про свиток. Он чувствовал, как устал. Кашлянув, профессор заговорил первым:

— Мы ничего не трогали, оставили все как есть.

Генрих глотнул.

— Отлично.

Он увидит это завтра… А сегодня…

Ему снился город-муравейник. Сквозь слепые окна пробивался неяркий свет. Но вот огромная полоса закрыла небо. Она росла, росла, и вот, из самой середины черной тучи осколками посыпались оранжевые блики, бирюзовые, пурпурные. Они заслоняли собой пространство, заползали в окна, дома, ноздри, рты спящих.

Генрих очнулся. Внезапно он понял, что любит весь мир. Белесый сумрак за окном, начало нового дня. Анну.

Это чувство не покинуло его, когда они с профессором вместе спустились в мрачную пещеру, подземелье базилики, плавно переходящее в катакомбы полуразрушенной больницы.

Оказавшись внутри, профессор включил фонарик. Он высветил углы, тяжелые низкие своды. Некоторые каменные плиты были перевернуты. Бесценная рукопись лежала на полу. Генрих осторожно приподнял пергамент. Да, это, несомненно, Леонардо. Его четкий загадочный почерк, иероглифы слегка едут вниз, будто по наклонной. Он сразу понял, что шрифт простой. День-два работы, и он раскроет тайну свитка.

Он опустил взгляд. Манускрипт был весь испещрен чертежами. Он такого еще не видел. На первый взгляд устройство напоминало скафандр, подобные красовались на других рисунках гения, испещренных сангиной. Внимательно вглядевшись, Генрих понял, что тяжелый каркас представлял собой сплетения железных волокон, имитирующих человеческие мышцы. Как будто знаменитый витрувианский человек вдруг опустил веками расставленные, застывшие в божественной геометрии руки и ноги.

Вместо головы был шлем, передняя стенка которого являлась конструкцией сразу из нескольких линз. Рядом был подробный рисунок оптического устройства, чертежи, формулы, описания.

В руке профессора дрогнул фонарик. Генрих вдруг ощутил, как здесь промозгло и сыро. Ему показалось, отголоски того, древнего, смрада проникли в его легкие. Сюда свозили мертвецов. Леонардо работал здесь. Генриха передернуло.

— Что думаешь? — Световое пятно в руке Эйхенбаума проделало круг.

— Это Он, без сомнения.

— Слава Богу.

Захватив пергамент, Генрих направился по высоким ступенькам вверх, на выход.

3

Обнаженная Анна лежала на постели. Нежный цвет ее кожи оттеняла шелковая ванильная простыня. Анна смотрела в окно, где по стеклянным трубам на фоне домов плавно скользили матово-медные капсулы. По соседству с их небоскребом притаилась небольшая церковь. Она отбрасывала густую тень на дворик. Вдалеке жались другу к другу крыши жителей среднего статуса. Они были такими же серыми, как и скучная жизнь. Анна подумала, как ей хорошо здесь, среди всех этих красивых вещей и полупрозрачных стен, инкрустированных хрусталем. Генрих провел рукой по бордовому покрывалу, ища ее тело.

— Ты что-то сказала, дорогая?

— Мне просто хорошо с тобой. Я всегда мечтала… чтобы было именно так, как сейчас.

— Чем ты занималась? — он бросил, чтобы что-то сказать.

— Когда?

Он секунду подумал.

— Вчера вечером.

— Я надела платье, помнишь, которое тебе так нравилось, с розовыми стразами, поехала в Миллениум-центр, на представление. Потом зашла в кафе.

— Что ты заказала?

— Подожди, сейчас вспомню. Коричневые устрицы. После принесли мятный суп. Салат с маринованными фигами, цикады. И коктейль.

— Какой?

Он хотел услышать, какой коктейль она выбрала.

— Простой, молочный. С каплей рома.

Анна соблазнительно потянулась, развернулась к нему всем телом.

Поднявшись, Генрих начал одеваться.

— Извини, малышка. У меня сегодня, помнишь… Ты едешь?

Анна провела прохладным пальцем по его плечу. Нежно коснулась затылка.

— У тебя все получится.

Как она умеет всегда сделать и сказать то, что нужно?

Бесшумно падая в лифте с двухсот пятнадцатого этажа, Генрих представлял себе полный зал, вечно озабоченные лица коллег. Конференция посвящалась найденной рукописи да Винчи. Чтобы финансировать дальнейшие исследования, нужен был отчет, его и должен был представить Генрих. Как он и предполагал, вскрыть код шрифта Леонардо не представило большой трудности. Текст был написан двойным зеркальным письмом, на древнем месопотамском наречии, справа налево. Как обычно, Лео писал как бы от второго лица, обращаясь к самому себе на «ты». Генрих быстро пробежался глазами, впитывая каждый иероглиф. Внизу стояла дата. Холодок скользнул по спине, похожий на тот, в катакомбах.

Леонардо написал это ровно за месяц до своей смерти.

В мозгу огоньками вспыхнули буквы, стилизованные под шрифт гения. Завещание?

Генрих снова углубился в текст. Как всегда у да Винчи, в письме было много недосказанностей и намеков. Любое слово могло стать кодом, ключом. А могло оказаться пустышкой, коридором, ведущим в пустоту. Но Генрих ощутил главное — общий тон, настрой, так сказать. Художник будто раскаивался.

«Сожаление пронзает твое сердце, — писал он, по привычке обращаясь к себе, словно к постороннему. — Сожаление по ушедшим годам, потраченным впустую. Признаться, ты шел не по той дороге. Вместо поляны, полной ярких цветов, ягод и птиц, воля и умения привели тебя в темный лес с призраками и обманными пещерами. Ты шел в никуда».

Генрих не поверил собственным глазам. Как мог подобные странные мысли высказывать человек, гений, рождавший одни лишь шедевры, невероятные устройства, механизмы, извлекавший из своей головы решения, одно гениальней другого? Вот же они, преобразованные, воплощенные, воссозданные по его проектам, летающие машины, капсулы для перемещения, другие, мелькающие за окном, наполняющие собой пространство.

У Генриха все перевернулось с ног на голову. Он продолжал вникать в тайные строки гения.

«Ты понял это только теперь, — писал он себе, — когда ледяные крылья касаются твоих рук и груди, когда ты чувствуешь на лице отвратительное дыхание. Ты увидел путь. Поэтому твое сердце переполняет радость, но и печаль. Тебе не сделать и шага. Надежда лишь на того, кто осмелится пройти путь до конца. Ищущий да увидит. Будут глаза смотрящего открыты. Тебя же ждет бездна».

Это были последние слова послания. О чем это он?

Вплотную к записи примыкал чертеж. Механический человек с линзами вместо глаз.

Неожиданно перед глазами Генриха мелькнул маленький замок в соснах. Рядом был пруд, а вдалеке белела эстакада. Он вдруг остановился. Представил душный зал, экспертов, ждущих его с докладом. Он развернулся. Через минуту Генрих уже шел к западной магистрали.

4

Тяжелая дверь скрипнула. Сквозь щели на крыше падали блики солнца. Моток толстой железной проволоки, алюминиевые детали, штук пятнадцать разных линз. Разложив все это добро в подвале небольшого особняка, оборудованного под лабораторию, Генрих ощущал себя владельцем несметных богатств. Протрудившись всю ночь, под утро он еле-еле добрел до кровати. До полудня ему снились недовольные желчные лица ученых, так и не дождавшихся его выступления, грустный профиль профессора Эйхенбаума. Вдруг он увидел нежный лик Анны, сумрак сделал его печальным. Он знал, чувствовал, как она ворочалась всю ночь, одна в постели, а утром принялась обзванивать друзей и знакомых. Не обнаружив даже его следа, истерично, дрожащим голосом прокричала вверх названия больниц и моргов, произнося его имя. Голоса спокойно и методично ответили, что таких к ним не поступало. Никаких Генрихов Каминских. Нет. Всего хорошего и успокойтесь.

Сразу после обеда он вновь направился в местную лавку и прикупил там много чего еще. Когда вечером, поднимаясь по скрипучим ступенькам, Генрих обернулся, на уходящем солнце он увидел половину туловища. Каркас правильной анатомической формы стоял посреди разбросанных деталей, мотков проволоки и шестеренок, сверкал металлическим блеском рядом с рисунком Леонардо.

Ночью Генрих проснулся и, не выдержав, спустился вниз. Он чувствовал вдохновение, ему казалось, что за руку его ведет сам Мастер.

Через три дня, которые Генрих безвылазно провел в подвале, механический человек был почти готов. В грудной клетке вращались шестеренки. Колесики поскрипывали и слегка дрожали. Генрих оглядел творение. Сзади и спереди прутья-ребра железной грудной клетки размыкались, словно приглашая забраться внутрь, в кокон. Да это костюм! Генрих сделал шаг, довольно легко пролез в решетчатую основу. Он понял: видимо, да Винчи рассчитывал конструкцию для себя, а он, как известно, был отнюдь не хрупкого сложения. Ноги легко вместились в искусственные икроножные сплетения, руки попали в «рукава». Генрих осторожно замкнул створы на груди й сделал шаг. Что теперь? Ходить в железном костюме было не так трудно, как казалось. Он снял с себя «доспехи». Теперь дело было за «начинкой».

На разбор леонардовских схем и набросков ушло еще два дня. Макс придирчиво перебирал конструкции, сравнивал линзы, примерял крохотные зеркала, располагая их как на рисунке, под углом в 45 градусов. Всю следующую неделю он обзванивал торговые центры, научные базы и лаборатории. Без передышки искал, заказывал химические соединения и редкие металлы, минералы, специальные матовые дымчатые пластины, определенной величины стеклянный шар.

Последняя посылка пришла в субботу. А уже в понедельник конечная линза — и вслед за ней мерцающий неровными гранями кристалл — встали на свое законное место. Туда, где в проеме металлического шлема зиял провал, в углубление для глаз смотрящего. Генрих поправил и слегка развернул рычаг управления возле бедра, услышав механический хруст шестеренок. Странный аппарат, витрувианский человек из железа и стекла, готов был сделать первый шаг или что-то еще, что ему полагалось.

Макс последний раз взглянул в чертеж. Да, он все сделал как надо. Не пропустил ни одного пункта, чертежа или инструкции, зашифрованной старинной арабской вязью, ни одной линии, пропорции или фигуры.

Ищущий да увидит. Будут глаза смотрящего открыты.

Но Генрих до сих пор не понимал значения этих слов и самого устройства. Этот выступ, похожий на рычаг, зачем, для чего? Странные окуляры впереди, каково их предназначение?

В зеленой долине белели крохотные крыши, кузнечики прыгали в траве. Сидя на крыльце, рядом с чертежом да Винчи, потрепанным, дрожащим на ветру, Генрих вдруг подумал об Анне.

Он совсем забыл про свою девочку. Она там, наверное, сошла с ума от горя, разыскивая его. А другие? Коллеги, профессор Эйхенбаум? Генриха охватили раскаяние и стыд. Войдя, он не спеша собрал вещи. Еще раз кинул взгляд на железный «костюм». Сверкающий миллионами граней, медным, железным сиянием, блеском минералов и полудрагоценных камней, зеркальными бликами, он казался настоящим произведением искусства. Замер в позе ожидания, готовый сделать шаг, поднять металлическую мускулистую руку. Сотворенный по чертежам да Винчи, он был прекрасен.

5

Облокотившись о парапет на стеклянной террасе, Генрих из своего пентхауса на крыше смотрел вниз, где мелькали силуэты, копошились, перебегали улицу, шагали по своим делам. На кровати спала Анна. Ее глаза были закрыты, но он словно чувствовал ее взгляд. Он вдруг напомнил ему другой, тот, что был известен всему миру.

Достав альбом репродукций, Генрих открыл заветную страницу. Из темноты выступила она — та, что была вторым я великого Мастера, которую он называл своей душой и сделал живой для всех и которая, по слухам, умерла сразу после окончания портрета. Она смотрела из глубины веков, покорно сложив на коленях канонические руки, на фоне матового пейзажа, неся свою полуулыбку, таинственный взгляд, который сливался когда-то с угасающим взглядом Леонардо на смертном одре. Она, последняя, видела его глаза, усталые и мудрые, глядящие куда-то в иное, ей он что-то прошептал перед смертью.

Ищущий да увидит. Будут глаза смотрящего открыты.

Почему он раньше не замечал такого сходства?

Оно — в терпении, всепрощении и бесконечном принятии того, что должно случиться. В заботе и покорности.

Когда Генрих появился на пороге после двухмесячного отсутствия, Анна тихонько вскрикнула, губы без конца шептали его имя, а глаза были как два черных провала. Но она простила все, без вопросов и лишних слов.

На следующий день рабочие привезли железного человека, так почему-то про себя называл конструкцию Генрих. Профессор Эйхенбаум, которого он пригласил, долго цокал языком, строго смотрел поверх очков, оглядывая агрегат. Он стоял посреди комнаты, холодный, блестящий и готовый действовать. Во взгляде маленького ученого мелькнуло восхищение.

Генрих вернулся с балкона и неожиданно дотронулся до механической руки. Что ты такое? С момента, когда последний винтик закрепил деталь и выпуклая линза встала в проем, он еще ни разу не опробовал механизм, не приблизился к последней тайне Леонардо. Сколько их было? Загадок, слухов о том, что он продал душу дьяволу за божественную геометрию картин, дававшую им жизнь, что ученый, математик поработил в нем живописца, а расчетливый ум — вдохновение. Что в конце жизни он отсек холодным скальпелем от себя художника, окончательно растворился в вычислениях и расчетах, в поисках всеобщего закона совершенства, некой формулы, и, вконец обособившись, прослыл отшельником и безумцем. Что он был проклят за вечный спор с Творцом за право создавать свой собственный мир. Неужели эта последняя истина нашла отражение здесь, в этом железе, странном изобретении Мастера?

Генрих открутил шлем, открыл створы-ребра, просунул руки и ноги между переплетениями, имитирующими мышцы. Оказавшись словно в клетке, осторожно прикрутил все обратно. Сделал шаг, еще и еще. Вышел на террасу. Сквозь прозрачный кварц просвечивали серебристые монорельсы и шпили небоскребов, стеклянные трубы опоясывали город, летящие сенс-мобили чертили небо на квадраты. Через волшебные окуляры все выглядело более сочным и ярким. Шестеренки зашелестели, Генрих опустил взгляд. Внизу, возле лавки старьевщика, выстроилась группа туристов. Они фотографировали древнюю церковь и блестящий стеклянный монолит, на вершине которого стоял Генрих, одетый в сверкавшие на солнце «доспехи».

Ищущий да увидит.

Рукой в железной перчатке он нащупал рычаг у бедра. Повернул, тот поддался со скрипом. Генрих не поверил собственным глазам.

На месте, где только что стояли суетливые, копошащиеся в раритетах туристы, зияла пустота. Люди исчезли, испарилась сама лавка и все, что в ней было. Откололся и пропал кусок здания, розоватого, старинного, но с новой крышей и мчащимися вверх-вниз пневматическими лифтами. Словно острым резцом кто-то отмахнул кусок пространства; зазвенев брызгами, оно распалось на миллион частей и просыпалось в проем. Там, куда только что смотрел сквозь стекло Генрих, не было ни дороги, ни машин, ничего. Только линии и точки, белесые отрезки, которые с неистовой быстротой бежали куда-то за грань обрыва, словно по своим делам. Одни летели, другие плавно покачивались в сероватой плазме, которая струилась теперь на месте квартала. Вакуум резко переходил в полуразрушенное здание и продолжавшуюся часть проспекта, так неожиданно разрушенного внезапным обрывом в пространстве. Это было похоже на то, как если бы кто-то вырывал кусок бумажной декорации, с нарисованными на ней людьми и зданиями, и проступило то, что было за ней. Фрагмент жизни, обыденности, яркой суетливой пестроты превратился в бездну, «суп», в котором барахтались невиданные загогулины, мчались вихреватые потоки.

Генрих почувствовал, как по спине сбегают холодные струи.

Со стороны улицы раздались крики. Он отпустил рычаг и посмотрел вновь.

Начиналась паника. Люди падали на колени и простирали руки к небу, решив, что начался апокалипсис. Машины вставали, некоторые, не успев притормозить, падали в проем и тут же исчезали. Некоторые из любопытных, преодолев страх, с трепетом заглядывали в пропасть, не в силах оторваться от зрелища. Завыла сирена полиции. Разрыв не расширялся, нет. Он по-прежнему был таким, как в тот, первый, момент после вспышки. Пошатываясь, Генрих вернулся в комнату.

Снял с себя «костюм» и сел на кровать. Господи, что я сделал… Господи… Анна встрепенулась, услышав визги, вышла на балкон. Когда она вернулась, ее глаза были расширены от ужаса, а голос заплетался.

— Милый, это конец, да?

6

Генрих стоял перед фреской в трапезной монастыря Санта-Мария-делле-Грацие, рассматривая фигуры Тайной Вечери. Он специально приехал сюда ровно на час. Ему, уставшему от новостей и собственного груза, захотелось еще раз увидеть шедевр. Леонардо делал роспись так долго, что монахи уже ненавидели того, кто первым предложил заказать ее миланскому «кудеснику».

Вдруг мысленно Генрих попросил простить его за то, что сделал, и тут же покраснел.

Разглядывая фреску, он вдруг вспомнил, как работал Мастер. Иногда, сделав два-три мазка, он срывался, убегал куда-то, чаще всего на голубятню неподалеку, поглазеть на птиц. Иногда он покупал их, сидящих в клетках, при этом отдавал торговцам почти все деньги. Затем открывал дверки одну задругой и выпускал птиц на волю. Леонардо говорил, что для него нет больше наслаждения, чем видеть, как они вырываются из тесных клетушек, парят в небе.

Небо за спинами апостолов было изумительного светло-синего цвета. Христос уже шесть веков сообщал апостолам о предательстве, а они все, кроме одного, не верили. Из нарисованных окон лился удивительный свет, первичный, начальный, как в первый день творения. Будто его источник только-только родился и едва дошел до беседки, где вечерял Иисус с учениками. Все было здесь и сейчас. Первый и седьмой день создания, рождение младенца Христа, весть о предательстве, казнь, воскресение. Все люди и все эпохи, и даже Генрих, он тоже где-то был здесь, в этом трехмерном пространстве, отражался в нем, присутствовал, наблюдал. Со своими взглядами, мыслями, восхищением и робостью, надеждами и страхами, со всеми секундами бытия от его начала до заката. От зарождения до конца… Генрих вдруг очнулся. Конца мира, который породил он сам. Трещина была его предвестником, а он — виновником ее появления.

Уже два дня все новостные ленты пестрели информацией об удивительном феномене. На экранах продолжалась истерика, бушующая в городе. Таинственному разлому предрекали разрастание, что неминуемо должно привести к гибели всего живого.

Вернувшись, Генрих отправился к таинственному разлому в пространстве, его туда тянуло, как правонарушителя — к месту преступления. Все было оцеплено в двух километрах от провала, который был шириной метров в тридцать. Внутри дыры, в серо-вязкой плоской пустоте, по-прежнему барахтались точки, странные запятые и линии разной длины, напоминая простейшие организмы под микроскопом. Превозмогая страх, делавший ладони потными и влажными, Генрих вгляделся. Одна линия была длиннее и жирнее других. Прочная, никуда не ускользающая, она уходила вбок, за грань разрыва, где ей преграждала путь уцелевшая половина дома.

В их квартире Анна металась в истерике.

— Мне страшно.

— Анна, девочка моя. Все будет хорошо.

— Мы все умрем. Ты не понимаешь. Это — апокалипсис, его начало. Так сказали в новостях.

С трудом успокоив Анну, Генрих задумался. Что все это могло значить? Какого монстра он породил? При чем здесь чертежи Леонардо?

И та линия, будто нарисованная кем-то… Бред.

Перед глазами снова пронеслась Тайная Вечеря, необыкновенный свет, пейзаж за окнами. Предгорья, долина, облака.

Он будто увидел перед собой строки. Да будут глаза зрячего открыты.

7

В линии была тайна. Он смутно это понимал, подспудно догадывался о чем-то. Уходящая в неизвестность, она манила, звала. Очевидно являлась частью пазла, фрагментом чего-то целого. Чего? Он должен был узнать.

Утром следующею дня Генрих с невероятной осторожностью погрузился в железный панцирь и вышел из квартиры. На ею странный наряд никто не обращал внимания, на улицах было предостаточно симулякров, роботов различных модификаций и систем.

Через полчаса он стоял перед желтой полицейской лентой, напротив аномалии. Жители были эвакуированы, обрушенная стена обнажила лестницы, глазницы опустевших квартир грустно смотрели. На секунду зажмурившись, Генрих нажал на рычаг. Его глаза были направлены на угол здания, туда, где он жаждал видеть продолжение рисунка.

Целого дома не стало, исчезли рабочие, чинившие дорогу возле провала, пропали полицейские, охранявшие ею. Вновь пространство окунулось в пустоту, вакуум окутал его, с мелькающими внутри точками, бегущими наперегонки вихрями. Внезапно Генрих увидел отражение линии, понял, что он дал ей жизнь. Она шла вверх, в самое небо и заканчивалась там, на самом взлете.

Покидая впадину, он услышал длинный женский вопль и новые крики.

Вечером на экране, в обнимку с Анной, он смотрел фильм со стрельбой и погоней.

Она уже почти успокоилась после нового кошмара, он при-дожил все усилия. Тихонько жалась к нему, напоминая испуганную девочку. Повернула к нему свое милое лицо.

— Трещина, там… что будет, когда она вырастет совсем? Мы упадем в нее, да?

— Она больше не увеличится, милая.

— Почему?

— Не знаю.

Анна была такая беспомощная.

— Ты обещаешь?

— Конечно, дорогая.

Генрих чувствовал, как вместе с увеличившейся бездной рушится ее мир, привычный и надежный.

«Хватит, — подумал он, — довольно. Больше этого не будет. Я не позволю себе. Хотя бы ради Анны».

Проснувшись наутро, Генрих понял, что не пойдет на работу. Ни сейчас, ни завтра. Больше никогда. И путь они звонят, задают свои вопросы, возмущаются. Нет — и точка. Зачем?

Он вышел на их прекрасную террасу, всю в цветах, солнечных утренних бликах и стал наблюдать за провалом. Благодаря Генриху тот стал шире раза в два. Исчезли сквер и прилегавшие к нему оживленные улочки. Зато линия, часть пазла, такого необходимого для Генриха, парила, летела вверх и вбок, мчалась вверх, великолепная, стремительная. Она была ярче, белей, чем окружавшее ее нечто.

Рядом с ней люди казались жалкими крохами. Они испуганно жались к домам, стараясь как можно быстрей проскользнуть мимо удивительной, вызывающей шок аномалии.

Но что такого, что случилось, в конце концов, подумал он? Снесено каких-то несколько строений, исчезло, как сообщали в новостях, около восьмидесяти человек. Пора бы привыкнуть, в мире много всякого, что и не снилось нашим мудрецам.

С высоты балкона Генриха город слегка вибрировал в летнем зное, здания казались сделанными из воска или хрусталя. Были такими хрупкими, невесомыми.

Вечер был хорош. Жара ушла, наступила благостная прохлада. После ужина он снова надел на себя «доспехи», погрузился в аппарат, объяснив Анне, что испытывает новое устройство. Но ведь так и было, верно? Поверх Генрих накинул широкий плащ. Выйдя из квартиры, он столкнулся с Марией, соседской девочкой лет десяти, которой помогал иногда готовить к школе уроки.

— Привет, Генрих, — девчонка звонко бросила ему, даже не взглянув.

— Привет.

Сквозь линзы ее алый комбинезон светился, будто рубиновый. Через волшебные стекла Леонардо все казалось таким, чистым, ясным и… свободным.

Не спеша Генрих отправился на другой конец города.

Чудный парк. Он здесь еще никогда не был. На посыпанных красной кирпичной крошкой дорожках ворковали голуби. В едином ритме прогуливались мамаши с детьми. Сухонькие старушки кормили птиц, девицы в коротких юбках смеялись, ели мороженое. Молодая стильная дама не спеша пролистывала журнал. Сквер казался оазисом, огороженным невидимой стеной от всего дурного, ужасных новостей и мрачных предчувствий. Шесть часов. Вечерний сумрак еще не упал, все было в преддверии его и теплой сиреневой ночи. А если…

Генрих почему-то улыбнулся. Если он сделает, в конце концов разрозненные куски соединятся и появится картина. Так будет, должно быть.

Рука непроизвольно потянулась к рычагу. Взгляд устремился на скамейки, в сад, вдоль темно-синей поверхности озера. Полыхнуло белым. Панорамы не стало, на этом месте появилась знакомая картина — белесая пустота, плазма, наполненная мчащимися потоками. Генрих глянул вниз, почти себе под ноги. Вместо твердыни, земли на месте провала бурлил темный, из плотного газообразного вещества, клубок пара.

Анна готовила ужин, когда он вернулся с прогулки. Какая она нежная и хрупкая, просто маленькая худышка, подумал Генрих. В прозрачном вечернем свете ее лицо напомнило ему другой лик — таинственный и всезнающий, с вечно ускользающей улыбкой. Джоконда. Покрытая свето-теневой магией, древней пеленой, доносящая звуки из прошлого, вбирающая в себя оттенки иных эпох, людей, вещей. Больше скрывающая, чем говорящая. Он только сейчас заметил, как они похожи. В Анне тоже была какая-то загадочная недомолвка. Он вспомнил, что они были уже год вместе и…

— Анна?

— Да, милый?

— Нет, ничего.

Он упал в кресло перед экраном. Там снова были новости. Город погрузился в страх. То, что поначалу казалось случайностью, редким феноменом и потихоньку стало забываться, теперь приняло вид разрастающегося кошмара, чудовищного и неминуемого. Со всех сторон, из всех окон люди с тревогой вглядывались в провал. Особо любопытные стекались к месту странного обрыва, силясь понять, что все это означает. И главное — что ждет их впереди. Где-то в груди Генриха затрепетал холодок и, страшно сказать, восторг. Ему хотелось выкрикнуть: «Смотрите, это я. Я один сделал это». С трудом подавив желание выйти на широкий балкон, он перевел взгляд на экран. Бледный, старающийся держать себя в руках диктор объявил чрезвычайное положение.

8

На следующий день Генрих стер с лица земли две улицы и кинотеатр. Когда их любовь с Анной только начиналась, они бегали сюда, сидели на заднем ряду, ели попкорн в уютном сумраке и целовались на фоне великой иллюзии. На экране, словно их гигантские воплощения, объяснялись в любви герои случайной киноленты.

Теперь Генрих жаждал увидеть иное продолжение. Линия странно скруглялась, убегала за горизонт, ее перекрывало все еще видимое городское пространство. Декорация, подумал Генрих об оставшейся части города и жителях, всего лишь декорация, скрывающая настоящее, живое. Линия казалась незаконченной, неясной, она требовала продолжения, роста. Камнем преткновения для ее жизни было красное кирпичное здание, возле которого мелькала детвора. Сегодня последний учебный день. Завтра все школы закроют, Генрих слышал это в новостях.

Он окинул взглядом школу, вспомнил, что именно здесь училась его соседка, маленькая Мария. Наверное, она и сейчас там, сидит в классе. Но идет не урок, детям рассказывают о правилах поведения в новой сложившейся ситуации. Учителя озабочены и напуганы, у кого-то пропали знакомые, и неизвестно, чего ждать дальше. Пока никакого разумного объяснения случившейся метаморфозе было не найти. Мария где-то там, смотрит на часы и чертит карандашом по парте, желая поскорее убежать домой…

Генрих вздохнул и посмотрел через окуляры на школу из красного кирпича.

Ее вмиг не стало.

А линия превратилась в рисунок. Теперь он точно знал: рисунок — часть чего-то большего. И он должен был увидеть это.

То, что целый мир перед ним исчезал, Генриха не смущало. Это последнее изобретение Мастера — вот что было сейчас важно. Открыть его секрет, загадку иного пространства, а в итоге подобрать шифр к великой тайне самого да Винчи.

Генрих спешил домой, навстречу ему мчались перепуганные люди. Рты были открыты, глаза выпучены, он чувствовал запах^1 пота и страха.

Перед его глазами легко пронеслись иные силуэты, те, что были изображены на Тайной Вечере. Двенадцать апостолов, Иисус. Свет, бьющий в распахнутые окна, и природа. Небо, холмы, такие прекрасные, как в Раю. Как в первый день творения. Как…

Его вдруг осенило.

Первый день сотворения, когда еще не было человека. Мир глазами Творца, Такой, как он есть. Без иллюзий, субъективного, искажающего взгляда живущих. Объективная реальность. Абсолют.

Внезапно поняв, Генрих мысленно обратился к Леонардо. Так вот что ты искал, бессмертный гений всех времен. Такой была твоя мечта — увидеть мир глазами Всевышнего, оказавшись на его месте. Ощутить себя им. Но взгляд человека примитивен, ты знал это. Выйти за рамки, границы. Быть над… Ты надеялся, что мир вне нашего восприятия прекрасен, чист и идеален. Ты хотел увидеть все эти цвета, эти краски. Генрих вспомнил один из рисунков Леонардо — препарированный глаз человека, а рядом, в разрезе, — глазное «яблоко» быка. Ты догадывался, знал, как по-разному глядят на мир богатые и бедные, люди и животные. А значит, то, что видим мы, — не есть истина. Так каков же настоящий мир? Мир глазами Бога? И тогда ты изобрел прибор, позволяющий видеть все таким, как оно есть. Тебе это удалось. Но на месте божественной красоты оказались лишь сгустки странной материи, плывущие в густой плазме, в неизвестном направлении.

Генрих вдруг понял, что это и есть настоящая жизнь, такая, как если бы все разом отвернулись, забыли все, что они видели, выключили мозг. Мы с помощью собственного ума и памяти делаем мир застывшим и постоянным, замедленным и объемным, ощутимым, а значит, конечным. Превращаем каждое ускользающее мгновение в плоть предметов, вещей, конструкций. Ничего этого нет. Люди — это кучка атомов, линии, бегущие в пустоте, земля — клубок плазмы, переливающийся, меняющийся ежесекундно. Существует лишь энергия, ее потоки, стремящиеся куда-то во времени. Наш гениальный мозг преобразует их, делая все разумным и иногда прекрасным.

Леонардовский преобразователь возвращал видимому истину.

Ищущий да увидит.

На самом деле ничего не исчезло, деревья, дома, люди, машины. Все было на своих местах. Только по-другому.

Да будут глаза зрячего открыты.

Вот и разгадка. Генрих надеялся, что она верна. Но линия, что означала она, как вписывалась в новую концепцию восприятия?

Генрих уже приблизился к своему дому. Тот был почти пуст. Жильцы сбежали, обнаружив, что половина города превратилась в ничто. Началась массовая эвакуация.

Генрих вошел в квартиру. Дрожащая Анна сидела на кровати. Ее лицо было бледным, кулаки нервно сжимали простыню. На полу стояла наспех собранная сумка.

— Милый, я взяла лишь самое нужное. Надо уходить.

— Зачем?

— Посмотри за окно. Там совсем ничего не осталось.

Она заплакала.

Прямо перед ним простиралась безбрежная серая плазма, в ее центре висел загадочный силуэт — рисунок. Линии, которые освободил Генрих, наконец собрались в один общий пазл, который представлял собой картину. Она была огромна, занимала все видимое пространство. Генрих уже в принципе понял, что она изображала, но версия требовала подтверждения. Мир впереди был пуст, но вдали, за спиной Генриха, еще оставался клочок незатронутой разломом реальности. Там еще шумела обреченная жизнь, были слышны возгласы ужаса, видны спины бегущих людей, спасавшихся от новой, вступавшей в свои права реальности.

Генрих вцепился пальцами в рычаг. Он видел, как вмиг растаяли последние островки привычного и родного. Смертоносный луч доходил ровно туда, куда проникал его взгляд. Вот и все. Абсолютная пустота. Он один стоял на вершине. Генрих обернулся. На другом крошечном выступе, последнем холме реальности, перед ним плакала Анна. Стен не было, они тоже были съедены великим ничто. Девушка сидела на перекрестье линий, словно висела над пропастью, заслоняя собой последний фрагмент. Линии гигантского рисунка смыкались над ней, сходились в одной-единственной точке над головой. Глаза Анны были широко открыты. Она боялась ступить, сделать шаг, чтобы не скатиться в вязкую серую бездну, протягивала к Генриху трясущиеся руки.

Секундная вспышка, и вот Анна испарилась, как и все остальное.

Генрих балансировал на единственно уцелевшем кусочке пола, который обрывался и летел метров на триста вниз. Он рассматривал то, что наконец сложилось в единую картину. Лик, возникнувший, очистившийся из-под привычной, но навсегда уже сгинувшей реальности.

Перед ним в абсолютно пустом пространстве, не считая мчавшихся и исчезающих потоков, сидела та, которую великий Леонардо называл своей душой и с которой не хотел расставаться даже перед лицом смерти. Единственная, от работы над которой не уклонялся — как это было с другими картинами, а, наоборот, отдавался с какой-то невиданной страстью. Ее знаменитая улыбка, ее поза, скрещенные на коленях руки, были известны всем и каждому. Немного прищурив глаза, она глядела вдаль и одновременно на Генриха. В тысячный раз она поразила своей неразрешимой загадкой.

Почему-то Генрих вдруг вспомнил о любимой забаве Леонардо, как тому нравилось, прервав самые важные дела, выпускать птиц из неволи.

Вдруг Генриха охватило чувство неизвестной раньше радости и полета. Он вдруг понял, как Великий Гений освободил сейчас ту, что веками, живая, пребывала в оковах чужих восторгов, трактовок и истолкований. Но это еще было не все. Он дал сейчас свободу всему миру, уничтожив тесную клетушку, скорлупу восприятия, выпустил реальность, как тех голубей, на волю.

Ну что же, остался последний шаг.

Генрих разомкнул створы своего железного костюма, достал из кармана небольшое зеркало. Поднял его, нащупал рычаг. Улыбнувшись робкой леонардовской улыбкой, посмотрел себе в глаза.

Владимир Муллагалеев

КНЯЗЬ

К импровизированной стоянке на краю арендованного поля подъехал последний автомобиль — на этот раз черный Range Rover, — и теперь все гости были в сборе. Под лазурью неба и ненавязчивой пеной облаков стояли длинные сосновые столы, облепленные толпами приглашенных, словно свиноматки поросятами.

Стас взял в руки оттягивающий шею фотоаппарат и направил объектив на собравшихся. Снимок запечатлел довольные лица, расслабленные галстуки, накрашенные губы, виртуозные прически, декольте разных форм, поднятые бокалы и рюмки. Будучи студентом, Стас не смог обойти вниманием накрытые столы, и фотоаппарат щелкал напротив сочащихся жиром и исходящих паром молочных поросят, покоящихся в черносливе медальонов из телятины, подносов с обложенными кружевами ананаса утиными грудками. Испортив очередной кадр, промелькнул официант в белой рубахе и красном кушаке, в каждой руке он держал по тарелке: старый добрый борщ со сметаной и жульен из белых грибов.

Аудиоколонки в человеческий рост издавали упругие звуки и звонкое «тыц-тыц». Рядом со звукоаппаратурой расположились представители приглашенного фольклорного ансамбля. Стас безразлично щелкнул усатых и бородатых музыкантов, одетых в длинные славянские рубахи с красной каемкой на вороте и манжетах. Своего времени ждали гармошка, гусли и балалайка, но пока пространство наполняли только электронные басы.

Три стола стояли параллельно друг другу и смотрели торцами на четвертый, так называемый VIP-стол, где расположились виновники торжества. Стас быстрым шагом прошел через ряды «соратников» и остановился напротив «бояр». «Горько!» — гаркнули сотни глоток. В середине стола слились в поцелуе две фигуры. Он — в коротком багровом кафтане с золотой вышивкой на груди; черные с тоненькой проседью волосы аккуратно зачесаны за уши, руки в перчатках с раструбами обнимают плечи суженой. Она — в инкрустированном жемчугом сарафане цвета сливок; васильковые ленточки в золотых кудрях развеваются на теплом летнем ветерке. Молодожены замерли пикселями на дисплее фотоаппарата, и Стас отметил, что невеста моложе жениха лет на двадцать. Мало кто назвал бы женщину красавицей, но Стас, как дизайнер, уловил изюминку в жестких чертах удлиненного лица, чрезмерно изогнутых бровях и бледно-голубых глазах, контрастирующих с бордовыми губами.

Плавное нажатие на кнопку спуска — еще один снимок: невеста в центре, скучающий взор направлен на лес далеко за столами, справа локоть будущего мужа, слева — отца. Еще один: жених увековечен в насаживании на вилку соленого рыжика. Еще: отец невесты разговаривает по сотовому, открытый в хохоте рот норовит проглотить мобильник. Еще: ряды столов пестреют яствами на фоне изумрудных лугов и далекой речки. Еще: высоко над головами гостей ветер выгибает закрепленную на двух столбах растяжку со стилизованной под старину надписью «Ресторан Красный Терем».

Стас нежно погладил рельефный пластик фотокамеры Canon EOS 60D Kit. Пользуясь обновкой, он ощущал себя не фотографом, а настоящим киборгом с матрицей девятнадцать мегапикселей и возможностью съемки видео в режиме «фул аш-ди». «Теперь мы с Иваном профессионалы…» — подумал студент. Ремешок фотокамеры натер шею — даже без объектива фотоаппарат весил почти килограмм, а сегодня Стас подключил еще и батарейный блок для продления автономной работы, — но снимать ремешок студент не спешил: вдруг уронит и поцарапает. Откуда ему было знать, что через полчаса фотоаппаратом разобьют ему лицо и лишат зуба, а саму камеру сломают о столешницу?

Между столами красным пятном слонялся Иван. В залихватски распахнутой алой рубашке он напоминал трубадура из бременских музыкантов, стройная фигура и цыплячьи желтые волосы подкрепляли сходство. На животе болталась балалайка: играть к дню свадьбы Иван так и не выучился и прикосновения к струнам старался минимизировать. Неумение музицировать компенсировали богатая мимика и способность к импровизации. В руке Иван сжимал беспроводной микрофон, точно такой же торчал за ремнем.

— Кушайте, гости дорогие, не щадя живота своего! — прокатился из колонок голос Ивана.

Среди гостей прошелся сдержанный смех. Текли беседы, бурлили обсуждения антуража праздника, сливаясь в монотонный ропот. Приборы методично звякали о посуду, журчали наливаемые напитки. Иван подошел к Стасу и передвинул рычажок микрофона на «off».

— Ну что, готов к появлению Черномора? — спросил он вполголоса.

— Ага, — сказал Стас, листая получившиеся снимки. — Дай высказаться молодым — и переодевайся.

— Хорошо.

— И еще, Вань, — Стас поднял голову от фотоаппарата, — напомни Руслану Сергеевичу сценарий номера. Я уже на пятой фотке его с рюмкой вижу.

— Обязательно, — рассмеялся Иван. — Да он мужик с виду крепкий…

— Давай-давай, водка тоже крепкая.

Иван включил микрофон и провозгласил:

— А теперь слово предоставляется виновнику праздника — генеральному директору компании «Электрический трейдинг» Руслану Сергеевичу Давыдову, который нашел достойную спутницу жизни! Просим!

Гости послушно захлопали, вилки с ложками застыли на тарелках, и лица повернулись в сторону молодоженов. Иван сделал знак фольклорному ансамблю убавить громкость музыки до едва слышимого фона и направился к «вип-столу». Когда он проходил мимо аудиоаппаратуры, динамики колонок зашлись в пронзительном писке, присутствующие капризно поморщились. Иван спохватился и обрубил помехи частот, выключив микрофон. «Мы еще не совсем профессионалы…» — вздохнул Стас и поймал молодоженов в объектив.

Руслан Сергеевич поднялся из-за стола и с авторитарной улыбкой взял протянутый микрофон. Одетый в багровый, расшитый золотом атлас, он выглядел настоящим князем, соблаговолившим держать речь перед подданными. Мощная рука сжимала ставший крохотным микрофон, на пальцах поверх перчаток блестели перстни. Стас сделал снимок крупным планом и пришел к выводу, что частью реквизита кольца не являются. Вот буржуй.

Зычный голос вырвался из аудиоколонок и, словно цунами, обрушился на гостей:

— Приветствую всех собравшихся на моей свадьбе. Надеюсь, никого не стесняет отдых на природе, никто не боится клещей и комаров? Ха-ха! Прошу не волноваться, поле от них обработали. Но речь не о том. У меня есть целых четыре «спасибо» для собравшихся. — Руслан Сергеевич поднял заблаговременно приготовленный стакан воды и сделал глоток. — Во-первых, спасибо всем, кто пришел. Пиршество организовано главным образом для вас, и мне приятно, что за соседними столами собрались и мои родственники, и друзья, и менеджеры «Электрического трейдинга»…

Стас щелкнул затвором, и оратор отобразился на дисплее. Высокая и ширококостная фигура возвышалась над сидящими, словно мощный дуб среди чахлого лесочка берез и осинок. Лишь будущий тесть мог составить конкуренцию в роли приземистого баобаба.

— Во-вторых, хотелось бы поблагодарить Люду. — Руслан Сергеевич повернулся к невесте и встретился с чуточку смущенной улыбкой. — Удивительно, как такая молодая и красивая женщина решилась пойти за такого старого толстяка, как я! — Жених сделал паузу и улыбнулся. Гости послушно захохотали.

«Ох уж это бахвальство крутых пожилых мужичков, — подумал Стас, — говоря так, Руслан Сергеевич как будто бьет себя пяткой в грудь и кричит: «А я еще ничего! Посмотрите: я моложавый, и живота почти нет! Иронизирую, товарищи!» Легко смеяться над своими несуществующими недостатками. А жена… не такая уж молодая, а красивой и вовсе никогда не была, но есть в ней что-то притягательное, благородное…»

— В-третьих, — жених оборотился к отцу невесты, — спасибо, Жора, что отдал свое сокровище в мои лапы. Безусловно, наш союз многое обещает и в плане профессионального сотрудничества.

Георгий Викторович величественно кивнул. Если жених разрушал стереотипы внешности больших директоров, то тесть — подтверждал и развивал: лицо словно покусано пчелами, пальцы уже не «сосиски», а «сардельки», роскошный галстук вздымается над холмом живота. «Интересно, — подумал Стас, — Руслан Сергеевич поблагодарил за дочь или за слияние «Электрического трейдинга» с гидроэлектростанцией тестя?»

— В-четвертых, отдельное спасибо хочется сказать талантливым молодым людям, выигравшим тендер на лучшую программу свадьбы, — прогрохотал Руслан Сергеевич. — Именно нашему тамаде Ивану и фотографу э-э… Стасу принадлежит идея провести свадьбу в стиле пушкинского пира Руслана и Людмилы. Ну, что сказать… молодцы! Последний раз я чувствовал себя князем в девяностые, когда мы с Жорой… в общем, ладно… спасибо!

Среди столов прокатилась овация, гости зааплодировали и, оживленно переговариваясь, вернулись к забытым блюдам. Кто-то, не дожидаясь официантов, наполнял бокалы, кто-то тащил в тарелку новые порции закусок, а кое-кто не прекращал есть и во время речи. Бородатый музыкант из ансамбля прибавил громкости электронных басов.

Стас зафиксировал на фото хлопающих гостей и глубоко вдохнул коктейль из свежего воздуха, запахов цветущего поля и праздничных блюд. Солнце шаг за шагом отступало к западу, жар лучей смывался тихим ветерком. Открытое пространство с деревенским воздухом разряжали обстановку, и Стас не тушевался, как бывало на скромных корпоративах «молодых динамично развивающихся» компаний, проводимых в душных ресторанчиках.

Победа на тендере действительно много значила для них с Иваном: с одного лишь аванса студенты заплатили за аренду квартиры и купили фотокамеру, а Иван сдал видавшую виды «Волгу» в многократно откладывавшийся ремонт. Жить стало лучше, жить стало веселей.

Тем временем Иван склонился к Руслану Сергеевичу:

— Через пять минут после слова Людмилы Георгиевны мы организуем похищение. Позвольте Черномору немного оттащить невесту, а потом хватайте за бороду и дергайте — без бороды он потеряет силу.

— Ну, вы, парни, и напридумывали, — дыхнул водочными парами жених. — Лады, только пусть ваш Черномор с Людой обращается поаккуратней.

— Само собой, Руслан Сергеевич.

Выискивая удачные для съемки моменты, Стас прогуливался вдоль столов, взгляд волей-неволей скользил по яствам. Потерянная среди деликатесов квашеная капуста была скорее антуражем, чем полноценной закуской, однако оказалась весьма популярной среди топ-менеджмента. Гости же, чей достаток не позволял часто злоупотреблять изысками, предпочитали закусывать красной и черной икрой или на худой конец осетриной в сливочном соусе. Взгляд Стаса споткнулся об… — о ужас, Иван все-таки утвердил это в меню! — сало в шоколаде. Чопорный мужчина, используя нож и вилку, отрезал себе ломтик экзотичного лакомства и теперь сосредоточенно жевал. Стас сфотографировал выражение его лица й пожалел, что не включил видеосъемку — гамма чувств на лице мужчины переливалась, словно радуга.

Фотограф мельком глянул на небо — проверить, не портится ли погода, — и замер. Бывает, что облака принимают причудливые формы зверей, замков и башен, иногда пытливый взор богатого на ассоциации мечтателя различает целые сюжеты, развернутые на небесных картинах безымянным художником. Сейчас на бурлящий праздник смотрело лицо. Не нужно было иметь даже капельку воображения, чтобы различить в громадном облаке сузившиеся глаза, длинный, загнувшийся когтем нос, сжатые в изогнутую черту губы. Каемки облаков буровили гримасу старческими морщинами. По спине Стаса пробежали мурашки, откуда-то из глубины желудка по телу стал расползаться сотней пауков детский ужас. По лопаткам словно провели сосулькой, и студента передернуло.

Стас поднял фотокамеру и поймал чудовищный старческий лик в объектив. Щелк! Щелк! Щелк! Сделав по меньшей мере десяток снимков, он оторвал глаза от неба, негнущиеся пальцы перевели фотоаппарат в режим просмотра. Студент нахмурился и заморгал: на снимках в небесной синеве взбитыми сливками клубились облака. Никаких злобных стариков. Стас поднял голову — взбитые сливки. От того что видение пропало, стало еще тревожнее. Теперь на праздник будто легла тень, улыбки гостей казались Стасу весельем обреченных. Так должен себя чувствовать заглянувший в будущее пассажир «Титаника», стоящий в бальной зале среди пляшущих фокстрот парочек.

Рюмка сама собой оказалась в руке. Водка вскипела под кадыком, но про закуску Стас и не вспомнил. Отвлек от гнетущих мыслей лишь торжественный голос Ивана:

— Что ж, пора послушать и вторую половинку образовавшейся четы Давыдовых! Итак, Людмила Георгиевна!

Она поднялась, руки оправили сливочный сарафан. Голос оказался куда более выдающимся, чем внешность, из колонок будто полилось звучание колокольчика. Гости замерли, разглядывая тоненькую фигурку.

— Я не буду утомлять вас долгой речью, — сказал Людмила. — Да и нечего мне добавить к словам моего жениха… Я хотела бы произнести тост за всех присутствующих, за то, чтобы мы всегда делали правильный выбор. Спасибо, что собрались.

С этими словами она пригубила фужер с соком и улыбнулась. Стас запечатлел момент улыбки и понял, что это лучший кадр за сегодня. В.который раз довелось убедиться, что улыбка скрашивает любые недостатки внешности. С дисплея на него смотрела настоящая красавица. «И почему такие женщины достаются всяким буржуям? — подумал Стас. — Со мной она и разговаривать бы не стала. Оно и понятно, мы для них — второй сорт… Хм! Тост за то, чтобы делали правильный выбор.

Например, выходили замуж за ровесника своего отца? Ей что, мало денег в своей семье? Или папа заставил? Принужденной она вроде бы не выглядела. Тоже мне!» Стас яростно щелкнул по кнопке удаления, и счастливая невеста исчезла. На дисплее высветилось облачное небо предыдущего снимка.

— Я пошел переодеваться, — сказал незаметно подошедший Иван.

— Да иди, иди!

* * *

Руслан посмотрел на циферблат золотых часов. Минутная стрелка подкрадывалась к цифре двенадцать — до шести часов вечера оставалось еще семь-восемь сегментов, — с минуты на минуту можно ожидать Черномора. Бивис с Баттхедом придумали неплохую сценку с вмешательством колдуна, Люде должно понравиться. Обидными кличками Руслан окрестил парней не за интеллектуальные способности (парни были вполне смышленые и эрудированные), а за внешность: один белобрысый, другой — который фотограф — шатен. Руслан как-то раз ляпнул, и теперь сложно было перестать их так про себя называть. Что поделаешь, стереотип. Впрочем, Стас-фотограф иногда впадает в ступор, достойный прозвища… но это, наверное, от застенчивости.

Погода на ровном месте начала портиться, уподобившись капризной даме: ее улыбка пропала солнечные лучи сменились тенью, она надула губы — небо нахмурилось тучами цвета кобальта, в ее глазах появились слезы — ветер заметно посвежел. «Странно, прогноз на всех сайтах был обнадеживающим, — подумал Руслан, — как бы не пришлось ставить шатры над столами, хорошо хоть ветра нет». Словно титанический кузнец набрал полные мехи воздуха и принялся раздувать пламя в горне: настойчивые порывы ветра задрали на сосновых столах скатерти, где-то брякнула опрокинутая бутылка, среди гостей прокатился возглас удивления и тревоги.

— Чу! — раздался голос Ивана из колонок, — должно быть, темные силы услышали звуки нашего праздника и спешат нарушить его! Никак сам Черномор исполнился зависти к князю Руслану и покусился на царевну Людмилу!

Набрякшая плоть потемневших туч содрогнулась электрическим разрядом, в темных недрах раздался треск, словно переломился пополам столетний дуб, тут же в небесный гонг ударила исполинская кувалда — ухнул гром, да так, что аудиоколонки сбились с ритма, а машины на стоянке панически завопили.

Дородная женщина в бежевой тунике залила грудь вином, менеджер-очкарик перепугано дернулся и перевернул блюдо с солеными огурчиками, коротконогий сноб в очках с золотой оправой засеменил в сторону стоянки унимать сигнализацию, его примеру последовали еще несколько десятков гостей. Ветер, словно похотливый гусар, задрал женщинам юбки, не побрезговал и столами — взвив края скатерти, обнажил свежеструганые, пахнущие смолой ножки.

Перед «вип-столом» мелькнул белый сполох. Слева вскрикнула Людмила, фужер выскользнул у нее из рук, вишневый сок намочил Руслану манжет кафтана. Проморгав-шись, жених увидел напротив перед столом клубящееся облако черного дыма диаметром около трех метров. Бесформенная масса клубилась, будто живая, гостей парализовал шок. Из бурлящего сгустка вырвалось и метнулось через стол сотканное из дыма щупальце. Людмила завизжала — раскидывая деликатесы и бутылки, щупальце потащило невесту к черному облаку.

Руслан подорвался со стула, кулаки сжались, способные выдавить из камня воду. Бивис и Баттхед явно перегнули палку со своими шутками — не видят, что ли, что Люде больно?! Обойдутся лишь авансом, если не судом. Одним прыжком Руслан перемахнул через столешницу и рванул за невестой, что как раз скрылась в черном тумане.

С размаху влетев в недра темного облака, Руслан опешил: внутри воздух был чист, а в центре дымовой сферы стоял низенький старичок: вокруг тела кольцами змеилась нечеловечески длинная борода, черный дым струился изо рта и трансформировался в щупальца, словно гротескный язык. Струи дыма спеленали Людмилу и бросили к ногам старика. Руслан не стал задумываться, как Бивис с Баттхедом организовали подобную феерию, и кинулся на обидчика.

Старик расхохотался и взмыл в воздух. Обескураженный невероятным трюком Руслан судорожно вцепился в ускользающую бороду и почувствовал, как ноги отрываются от земли, а руки цепенеют в напряжении, будто он вернулся в школьные годы и раскачивается на гимнастическом канате. Жених затравленно глянул вниз: столы уменьшились, уподобившись букве «Ш», между ними суетились люди — маленькие бестолковые лилипуты.

* * *

Хлестко ударили крупные капли дождя, ветер завыл с удвоенной силой, растяжка с надписью «Ресторан Красный Терем» натужно выгнулась на фоне темно-серого неба и зловеще загудела. Ветер вывернул из земли держащие ее столбы и швырнул конструкцию на праздничные столы. Поднялась паника, гости засуетились и забегали, словно муравьи в растревоженном муравейнике. Свадьба закончилась.

Стас лежал в мокрой траве, голова трещала. Фотограф провел рукой по затылку — набухла внушительная шишка, на пальцах остались капельки крови. Здорово треснулся. Он приподнялся на локтях и попытался восстановить череду событий.

Кажется, тогда испортилась погода. Точно. Иван еще побежал переодеваться в Черномора. Гости суетились перед грозой, получились неплохие снимки… А потом появилось нечто экстраординарное, что-то вроде НЛО. Схватило Людмилу, схватило Руслана. И улетело. А снимки — это будет сенсация…

Стас вздохнул и прижал к груди фотоаппарат, словно старатель — мешок с золотыми самородками. Над студентом раскинулось холодное небо, сверху падали редкие, но крупные капли, со всех сторон доносились звуки ругани, беготни, обрывочных криков. И тут над фотографом возникло лицо Георгия Викторовича, отца украденной невесты: глаза превратились в щелочки, губы набухли от напряжения, подперев нос, массивная шея побагровела, как кафтан исчезнувшего жениха. Несостоявшийся тесть нервно растянул узел галстука и проорал в лицо Стасу:

— Где моя дочка, полудурок?

— Я н-не… н-не зна… — Стасу показалось, что язык завязался узлом.

— Что ты блеешь, козлище, куда дел Людочку, спрашиваю?! — Георгий Викторович обернулся и крикнул кому-то через плечо: — Ментов вызывай, чего встал!

Стас попытался встать, но массивная рука пригвоздила его к влажной траве. Отец невесты схватил фотокамеру и рывком снял — ремешок ожег фотографу шею и больно дернул волосы на затылке.

— Фоткаешь, будто вы с дружком ни при чем! Алиби себе наскрести решил, ну-ну!

Фотоаппарат с размаху саданул Стаса по щеке, затем объектив впечатался в лоб. «Если этот псих перехватит фотоаппарат за ремешок, то наверняка проломит мне голову», — успел подумать Стас, когда удар разбил ему губы.

Вместо нанесения очередного удара, Георгий Викторович отвалился в сторону — какой-то старик подоспел на помощь и сшиб обезумевшего директора пинком. Через секунду Стас узнал Ивана, наполовину облачившегося в наряд Черномора: черный балахон развевался на ветру, два метра спутанной бороды из искусственного волоса волочились по земле. Тут же подоспели подручные Георгия Викторовича и заломили тамаде руки за спину, уткнули головой в столешницу.

Стас сплюнул кровью в траву и обнаружил в красном сгустке белеющий камушек. Язык подтвердил догадку — зуба не хватало.

Отец невесты медленно поднялся, громадные ручищи неторопливо отряхнули пиджак. Брови нахмурились; по лицу, смешиваясь с каплями выступившего пота, струился дождь. Тяжело сопя, Георгий Викторович подобрал фотоаппарат и перехватил за ремешок.

— Куда Руслана-то дели? Может быть, ты разговорчивее, пугало? — Директор навис над прижатым к столешнице Иваном, словно взбесившийся холодильник. — А?!

Иван заорал. Описав широкую дугу, фотоаппарат ударил в цель. Раздался мерзкий хруст. «Господи, он сломал Ване череп, — подумал Стас. — Во что мы ввязались…» Через несколько секунд студент понял, что с проломленной головой люди не могут продолжать орать и материться. Приподнявшись на локтях, Стас увидел, как директор ухмыляется, а белую скатерть покрывают крупные обломки фотоаппарата. Удар пришелся в нескольких сантиметрах от лица тамады.

— Ты мне ничего не хочешь сказать? — ласково спросил Георгий Викторович, наклоняясь к уху Ивана.

— Мы вправду ни при чем! — выдохнул тот. — Пусть ваши жлобы перестанут мне руки ломать, я сейчас сдохну.

Отец невесты удовлетворенно хмыкнул и сделал знак отпустить. Подручные — видимо, из состава охраны — разжали хватку и невозмутимо встали рядом.

— Ладно, ребятки, я вам верю, — сказал отец невесты. — Это, знаете ли, была проверка на искренность. Безотказное средство.

Он сел за стол и угрюмо закурил. Охранники ненавязчиво, но бескомпромиссно предложили студентам присесть рядом и встали за их спинами. Стас, чуть не плача, начал собирать обломки фотоаппарата. Ветер умерил порывы, темные тучи потихоньку светлели, дождь перешел в мелкую морось.

Недавнее пиршество походило на остывающее поле брани. Среди столов валялись перевернутые стулья; на перекрученных ветром скатертях громоздилась перемешанная посуда; в немногих оставшихся стоять бокалах алкоголь разбавила дождевая вода. Поперек двух столов застыла конструкция растяжки — вывернутые столбы блестели от грязи, в распластанном плашмя баннере образовалась лужица. Аудиоколонки лежали на земле, словно сшибленные кегли, мужички из фольклорного ансамбля суетились и пытались их поднять. Воздух загустел, наполнился запахами травы и озона. Треть гостей разъехалась, часть сидела в машинах и мрачно наблюдала за происходящим. Рядом с «вип-столом», словно оставшиеся верными во время дворцового переворота вассалы, столпились кучки родственников и близких друзей молодоженов, выжидающе поглядывали на Георгия Викторовича.

Сигарета в мясистых пальцах отца невесты казалась крохотной зубочисткой. Он стряхнул пепел на скатерть и, повысив голос, сказал:

— Скоро приедет следственно-оперативная группа, оформят протокол. Настоятельно прошу всех не расходиться и остаться для дачи показаний.

Руслан чувствовал себя настоящим богатырем, преследующим нечистую силу. Земля внизу исчезла, уступив место туманным слоям облаков, а старик уносился ввысь, прямиком в недра грозовой тучи. В лицо били хлесткие капли дождя, уши заложило от свистящего ветра. Людмила парила рядом, укутанная черным туманом. Жених подтянулся по бороде вверх и намотал один из локонов на запястье. Хватка усилилась, но что делать дальше — Руслан не знал.

Кобальтовые тучи вокруг стали сжиматься, образуя подобие освещенного молниями туннеля. Старик направил полет прямиком в жерло, и вокруг замелькали дрожащие энергетическим маревом «стены». Туннель извивался крутыми изгибами, старик на безумной скорости лавировал в пространстве и сосредоточенно сопел.

За очередным лихим поворотом туннель оборвался, раздался оглушительный грохот, будто перевернулся самосвал, яркая вспышка резанула глаза, — и перед Русланом раскинулся живописный вид, поражающий воображение. Чистое, без намеков на грозовые тучи небо широким куполом выгнулось над зеленой долиной. Громадное солнце, которому место лишь в фильмах и на картинах, величественно подступало к горизонту, затевая грандиозный закат; золотистые лучи измазали медом кремовые облака, и те замерли на небосклоне волнистыми узорами. С высоты птичьего полета Руслан увидел темные лесные массивы и зеленые холмы, испещренные голубыми змейками рек, вдоль которых сгрудились деревянные избы. На границе возможностей зрения щерилась острыми клыками изломанная черта гор.

Руслан задрал голову, и глаза встретились с раздраженным взглядом старика. Похититель что-то прокричал, и плавная траектория полета сменилась зигзагообразной. Резкие движения швыряли Руслана из стороны в сторону, руки онемели от напряжения, белая лоснящаяся борода норовила выскользнуть из отчаянной хватки. Но и старику приходилось несладко — при каждом рывке лицо болезненно морщилось, пальцы беспокойно теребили основание бороды.

Тут полет выровнялся, и рука старика метнулась к поясу. Руслан с запоздалым пониманием увидел блеск изогнутого кинжала. Старик взмахнул клинком, и жених ощутил, как напряжение в руках пропало. Похититель взмыл вверх и вбок, а вокруг Руслана завертелся стремительный калейдоскоп из двух картинок: земля — небо, небо — земля. Подобное он испытал однажды, попробовав прыжок с парашютом: до тех пор пока стабилизирующий купол не наполнился, Руслан кувыркался в воздушном пространстве, и уже потом, поймав поток и распустив основной купол, перешел на плавное снижение. Сейчас вместо парашютного кольца в кулаке трепыхался длинный клок бороды, и земля рванулась навстречу.

Через несколько долгих и страшных секунд Руслан заметил, что внизу ждет не только земля, но и серо-зеленые волны. В сознании мелькнула надежда — и свистящий воздух сменился холодной водой. Жених удачно погрузился «солдатиком», вокруг вскипели миллионы пузырьков. Ноги ткнулись в скользкое илистое дно, над головой сомкнулась двадцатиметровая толща воды. Судорожно взмахивая ногами и руками, словно осьминог щупальцами, Руслан поспешил к брезжащей солнечными пятнами поверхности.

В тот момент, когда легкие скрутила резкая боль и тело против воли собралось сделать глубокий вдох, Руслан вырвался на поверхность. Рот жадно распахнулся, в грудь хлынул поток воздуха. Отдышавшись, жених отыскал край берега и вспенил воду размашистым кролем.

Через десять минут Руслан вывалился на берег. Грудь тяжело вздымалась, обожженная водой и воздухом носоглотка свербела, руки-ноги безвольно раскинулись на траве. Сладкая истома густым медом наполнила тело. «Везет, как утопленнику», — подумал Руслан и хохотнул. Смех сменился кашлем, из горла брызнула вода.

За отдыхом Руслан не заметил, как уснул. Когда пришел в себя и поднялся, солнце уже растворилось в пунцовом закате, на берег вышел белесый туман. Посвежело. Руслан содрогнулся от озноба. Пора бы найти укрытие на ночь, хотя надолго задерживаться в этом странном месте, конечно, не следует. Теперь уже было понятно, что Бивис и Баттхед ни при чем. Абсурд, но, видимо, сказки ожили.

Руслан оглядел местность и возликовал — метрах в трехстах на опушке леса мерцал свет огонька. «Хотя мало ли кто населяет эти края», — подумал Руслан и спохватился: рука хлопнула по поясу, и несостоявшийся жених облегченно вздохнул. Самое время вспомнить о полезной вещичке. Он задрал кафтан и извлек из поясной кобуры «Осу». Травматический пистолет мягко лег в ладонь, четыре дула воинственно уставились в пространство. «Первый патрон — светозвуковой, остальные три — травматические», — вспомнил Руслан и довольно крякнул. Неплохо для начала.

* * *

Домой Стас с Иваном приехали глубокой ночью. Обессиленные, голодные, раздраженные, злобные. Наскоро нарезали бутерброды, молча перекусили и, не раздеваясь, попадали по кроватям.

Полиция «развлекала» участников свадьбы до полуночи, пока не собрали показания с каждого. В конце недели студентам предписали явиться к следователю снова. Избиение фотографа и порча фотокамеры никого не заинтересовали (об этом позаботился отец невесты, дав полицейскому несколько крупных купюр). Руслан Сергеевич унесся в небеса, не подписав, естественно, акт выполненных работ, и бухгалтерия «Электрического трейдинга» вместо денег за мероприятие показала кукиш. Жить стало хуже, жить стало грустней.

Ночью Стас мучился бредом, уставший мозг посещали кошмарные сны: чудовищное старческое лицо в небе обрело живую плоть и, разверзая бездонную пасть, где ветвились молнии, злорадно смеялось. Стас стоял голый среди праздничных столов, а гости улюлюкали и показывали на него пальцами. Громче всех хохотала Людмила. Улыбка делала ее лицо красивым. Иван бегал вокруг и дергал струны балалайки, стараясь отвлечь присутствующих на себя, в него бросали пельменями и квашеной капустой. Под конец сна Георгий Викторович все-таки перехватил фотоаппарат за ремешок, улыбнулся, сказал: «Я вам не верю» — и размозжил Стасу голову. Чопорный мужчина, покончив с салом в шоколаде, поднял над проломленной головой нож с вилкой и причмокнул.

Утро пришло серым хмурым странником. Тусклое солнце, кое-как пробиваясь сквозь заслоны туч, светило в крохотную кухоньку и путалось в нестираном тюле. Посреди раковины укоризненно стояли тарелки с размывами жира и кетчупа, из смесителя капала вода. На газовой конфорке бодро кипела кастрюлька, крышка подпрыгивала над струями пара.

Студенты сидели за столиком и молчали. Иван вскрывал банку шпрот, Стас грел руки на кружке с черным кофе. За ночь лицо опухло, лишенная зуба десна воспалилась и пульсировала болью, под мокрой после душа темной челкой проступил круглый, словно вожделенная печать на акте выполненных работ, отпечаток объектива. На щеке размашистой росписью бурели царапины.

Иван встал, брякнул у плиты дуршлагом. «Вчера был самый дерьмовый день в моей жизни, — подумал Стас, — и сегодняшний не намного лучше». Друг поставил на стол две исходящие паром тарелки и объявил:

— Макароны.

— Угу.

Хлопнула дверца холодильника, Иван извлек исхудавший пакет кетчупа «Татарский». Стас подцепил из консервной банки золотистую шпротину, блестящую маслом, и переложил в тарелку. Молчание продолжилось. Иван поглощал нехитрый завтрак с аппетитом, Стас же пережевывал медленно, прислушиваясь к оттенкам ощущений — опасения насчет перелома челюсти не давали покоя.

Серый дождь заплевал окно, столбик термометра опустился и замер на плюс шестнадцати, не думая ползти вверх, как будто лето решило сдать позиции осени прямо посреди июля.

— Ну и что ты думаешь насчет слов Георгия Викторовича — спросил Стас, терпя жжение кетчупа на разбитых губах.

— Повезет кому-то, — пожал плечами Иван, — что я могу еще думать? По-любому деньги достанутся ментам, они умеют вести розыск.

Когда приехала оперативно-следственная группа, отец невесты в сердцах заявил, что любому, кто вернет Людмилу, выплатит награду в три миллиона рублей. Вне зависимости, кто это сделает — полицейский, сторонний человек или сам похититель. Георгий Викторович попросил гостей и прибывших полицейских стать свидетелями обещания и посулил составить письменное обязательство.

— Хочешь сказать, ты не думал заняться поисками?

— Думал, — ответил Иван, отставив пустую тарелку, — но после того, что ты рассказал про дым, щупальца и полеты, я как-то потерял кураж. Слишком крутыми технологиями владеют похитители — видимо, директора-буржуи нажили больших врагов.

— Жалко, что даже снимков не осталось, — вздохнул Стас. Георгий Викторович — идиот.

— Ну, может, менты смогут восстановить карточку памяти, — сказал Иван, принимаясь за кофе.

— Вряд ли…

ЙО-ХО-ХО! — раздалось по всей квартире.

— Кого-то ждем? — спросил Иван.

— Может, менты? — предположил Стас. — Или Георгий Викторович спешит извиниться и подарить мне новый зуб.

ЙО-ХО-ХО! — повторил дверной звонок.

На цыпочках — мало ли кого принесло? — студенты пересекли тесный коридорчик однокомнатной квартиры. Иван приник к дверному глазку и нахмурился. Ни слова не говоря, предложил посмотреть Стасу. Фотограф несколько секунд рассматривал гостя и пожал плечами.

На лестничной площадке переминался с ноги на ногу чрезвычайно толстый и вместе с тем низенький человечек. Двубортный серый плащ нелепо висел на нескладной фигуре и был явно велик незнакомцу: кисти рук потерялись в манжетах, полы плаща подметали подъезд. Незнакомец низко держал край зонта, и лицо скрывалось под черной полиэстеровой перепонкой, — так человечек походил на гигантский гриб с толстой ножкой и нахлобученной шляпкой.

— Вам кого? — спросил Иван.

— Я пришел к двум незадачливым отрокам, — ответил незнакомец. Голос был мягким, как у многих полных людей, и неторопливым. — Открывай, Иванушка.

Студенты переглянулись.

— Поднимите зонт, вас не видно, — сказал Стас.

— Коли вы меня увидите, то уж точно не впустите, — сказал человечек, и по интонациям чувствовалось, что он улыбается.

— С чего нам вообще открывать? — спросил Иван.

— Никто не знает о вчерашнем похищении больше меня.

После непродолжительного перешептывания друзья приняли решение впустить таинственную личность. Иван отодвинул стальной засов, и дверь отворилась. Незнакомец сделал вперед несколько поспешных шагов — спицы зонта царапнули по косякам с гадким скрежетом металла по металлу — и захлопнул за собой дверь.

Незнакомец убрал зонт, и друзья отпрянули. За прожитую жизнь ничего подобного видеть им не доводилось. Сознание свернулось в шарик и заметалось между удивлением и ужасом, словно в партии пинг-понга. Студенты замерли с открытыми ртами и широко распахнутыми глазами. Пришедший молча улыбался. Впрочем, факт улыбки являлся лишь предположением — лица незнакомец не имел. Да и человеком не был.

Над воротом мокрого от дождя двубортного плаща возвышалась круглая и лобастая кошачья голова. Зеленые глаза насмешливо щурились, зрачки в тусклом свете коридорного бра расширились и превратились в космически-черные ямы. Шикарные белые усы топорщились в стороны и контрастировали на черной морде. Пасть изгибалась в улыбке, что должна была выражать дружелюбие, но приоткрывшиеся зубы — острые и белые — делали ее жутковатой.

Матерные слова запутались во рту Стаса — заикание оказалось тут как тут. Ивану же разрядить ситуацию парой крепких ругательств ничего не помешало. Кот поморщился, усы брезгливо дернулись. Массивные лапы неловкими движениями расстегнули плащ, гость повесил одежду на вешалку, оставшись, как и все нормальные животные, только в собственной шкуре. Встав на четыре лапы (в таком положении его габариты сравнялись с величиной рослого сенбернара), кот взмахнул пушистым хвостом и сказал:

— Человеческое сознание такое хрупкое, что я диву даюсь. Увидели крупного кота — шок, услышали человеческую речь — шок! Все, что выходит за рамки вашей пресной жизни, тут же оказывается в разряде мистики и фантастики. Уйди я сейчас восвояси, и через пару часов вы убедите друг друга, что меня не было!

Студенты молчали и разглядывали гостя, разум лихорадочно искал рациональное объяснение и старался выявить подвох.

— Ты хаджит! — вырвалось у Ивана.

Кот закатил глаза.

— Ч-чеширский кот? — сказал Стас и тут же воскликнул без тени заикания: — Кот ученый! Ходишь по цепи кругом!

Кусочки пазла, сколь бы абсурдным он ни казался, сложились в единую мозаику. Все сходилось воедино: Руслан и Людмила, Черномор, ученый кот, волшебные сказки.

Кот одобрительно муркнул и прошел в комнату, мягко ступая огромными лапами по линолеуму.

— Можете звать просто Ученым, — сказал он. — А теперь, когда вы меня признали, я расскажу, что за кашу вы заварили и как ее теперь хлебать.

Ученый запрыгнул на кровать — железные пружины, далекие от ортопедического комфорта, глубоко прогнулись и жалобно скрипнули. Студенты, словно в пьяном бреду, прошагали за ним и сели на софу напротив. Кот внимательно их оглядел — зеленые тарелки глаз чуть задержались на побитом лице Стаса — и сказал:

— Черномор похитил Людмилу, и произошло это по вашей вине.

— А при чем здесь мы?! — воскликнул Иван. — Мы в охрану к Руслану Сергеевичу не нанимались!

— Да и к-какой н-на фиг Черномор, — сказал Стас.

— Вы провокаторы, — произнес Кот. — Устроив подобное пиршество, вы привлекли внимание Черномора. В Людмиле чародей нашел надежду на спасение.

— С-спасение ч-чего?

— Лукоморья, конечно. Тысячелетняя спячка Горыныча подходит к концу, и некому остановить чудовище: не осталось богатырей да витязей-змееборцев. Метод Черномора не отличается гуманностью, но принесенная в жертву Людмила угомонит чудовище еще на несколько веков.

Кот замолчал, зеленые глаза наполнились грустью, треугольные черные уши поникли.

— То есть ты пришел из Лукоморья? — уточнил Иван, косясь на мохнатого гостя.

— А откуда же еще? Из Припяти? — невесело усмехнулся Кот.

— Но если Горыныч не получит Людмилу, что будет с вашей (I раной? — спросил Стас, справившись с заиканием.

Кот долго на него смотрел, усы тихонько шевелились. Наконец он сказал, старательно выбирая слова:

— Нельзя сажей нарисовать небо — темное средство нико-да не приведет к светлой цели. Может статься, Горыныч истребит народы Лукоморья, но мы не будем приносить в жертву невинную девушку.

Некоторое время друзья осмысливали тяжелые слова гостя, 1атем Стас спросил снова:

— А что случилось с Русланом Сергеевичем?

— Хороший вопрос.

— Разве Черномор тебе не сказал? — спросил Иван.

— Черномор? Мне? — Кот ощерился клыкастой улыбкой. — Этот чародей слишком высокомерен, чтобы якшаться с котами.

— А как ты узнал о похищении?

— У-о-о, — Кот издал утробный урчащий звук, — весть о княжне из Пресного Мира разносится среди наших, как пожар. Кстати говоря, плохая новость: многие оказались не против утихомирить Горыныча вашей княжной — за одну лишь ночь на сторону Черномора перешли Яга, Лихо, болотные кикиморы и русалки. Не могу не подметить: все поддержавшие Черномора оказались бабами. Видно, правду молвят, что сердце бабье лишь к мужику нежное, а к другим бабам жестокое да холодное.

— А теперь самый главный вопрос, — нахмурился Иван, — зачем ты к нам пожаловал? У нас тут примуса нет!

— Судя по недовольному тону, — сказал Ученый, — ты уже понял. Я пришел проводить вас в Лукоморье, чтобы вернуть Людмилу обратно.

Вспыхнуло бурное обсуждение. Когда друзья определились, Стас посмотрел на дисплей мобильника: спор длился до полудня. Студенты долго метались между долгом помочь жителям Лукоморья и риском отправиться неизвестно куда, непонятно с кем, но в конечном итоге сумма в три миллиона рублей, обещанная за спасение Людмилы, перевесила прочие доводы. Ученый терпеливо выслушал окончательное решение, черная морда озарилась зубастой улыбкой, и он сказал:

— Храброе решение, красны молодцы. Предлагаю собрать необходимые вещи и отправляться. Возьмите побольше еды.

— А у вас там поесть, что ли, нечего? — спросил Иван.

— Попотчевать-то все горазды, но есть нюанс. В вашем Пресном Мире нет чар, поэтому и в Лукоморье вы будете неуязвимы перед ними. Но если отведаете нашей пищи, то станете частью Лукоморья и чары будут на вас действовать. Тогда Черномор сможет обратить вас в пепел мановением пальца. Согласитесь, глупо терять преимущество.

По спине Стаса пробежал холодок, и студента передернуло.

* * *

Огоньком оказалось светлое окошко миниатюрной избушки. Руслан пересек плотные заросли крапивы и встал напротив. Глаза тщетно искали дверь: слабо протоптанная тропинка обрывалась прямо перед стеной. Внезапное осознание насмешило Руслана.

— Избушка-избушка! — сказал он. — Повернись к лесу задом, а ко мне передом.

Избушка вздрогнула и действительно стала поворачиваться вокруг своей оси, словно башня танка. Покосившаяся дверь застыла аккурат напротив тропинки. Руслан подошел и осторожно постучал. С отвратительным скрипом дверь отворилась.

— Фу-фу-фу! — закричала из глубины домика горбатая старуха. — Пресным Миром пахнет.

— Привет, бабушка, — сказал Руслан, прекрасно понимая, с кем столкнулся, — можно на огонек заглянуть?

Старуха подслеповато сощурилась и проковыляла к двери. Левая нога, совершенно лишенная плоти, зловеще постукивала по полу костяной пяткой. Яга шумно втянула воздух громадным носом и осклабилась беззубым ртом:

— Милости просим, добрый молодец.

Голос оказался еще менее мелодичным, чем дверные петли. Наклонившись над низким косяком, Руслан втиснулся в дверной проем. Избушка, маленькая даже для хозяйки, для него была словно гроб. Крохотная печка стояла в углу, на стенах висели пучки трав, полки прогибались под котелками и баночками с подозрительным содержимым. Под низеньким столиком притаился сундук. «Если пришедшего угостят хлебом да солью, — вспомнил Руслан извечные традиции, — то он станет гостем и вреда ему не причинят».

— Бабушка, — ласково сказал он, присаживаясь за стол, — будь добра, угости с дороги.

— А откуда и куда ты путь держишь, странный такой? — сощурилась Яга, но тем не менее села напротив.

— Не поверишь, бабушка, колдун Черномор у меня невесту похитил, вот я и…

— Как! Уже?! — воскликнула старуха и тут же зажала себе рот морщинистой рукой.

— Двинулся в погоню, — медленно договорил Руслан.

Повисла пауза. Глаза у старухи заметались, рот растянулся и подрагивающей улыбке. Руслан поерзал на стуле, делая вид, что устраивается поудобнее, левая рука скользнула под стол и пынула из кобуры «Осу».

— Стало быть, ты, добрый молодец, из Пресного Мира пришел?

— То, что молодец, — вряд ли, — вздохнул Руслан. — А вот насчет того, добрый я или нет, это вопрос открытый…

Видимо, скрытая угроза дошла до старухи, она суетливо вскочила, морщинистые руки с длинными серыми ногтями в мгновение ока поставили на стол горшочек с кашей и кружку молока. В горшочек старуха воткнула расписную деревянную ложку (Руслан обратил внимание, что вместо традиционных ягодок и цветочков на посуде изображены репьи и чертополохи), на центр стола постелила чистое полотенце и выложила полковриги ржаного хлеба.

— Кушай, дорогой гость из Пресного Мира, — улыбнулась Яга.

— Благодарствую, — сказал Руслан и отломил кусочек хлеба.

Как только он положил хлеб в рот, старуха потерла ладонями друг о дружку, словно муха лапками. На губах заиграла улыбка, в глазах промелькнула искорка. «Уж не отравлена ли пища», — подумал Руслан и сказал:

— Ты, бабушка, тоже кушай.

— Отчего же не покушать, — прошамкала Яга, и морщинистые пальцы ухватили хлеб.

Руслан облегченно вздохнул и накинулся на угощение. День выдался чрезвычайно тяжелым, мышцы болели — следовало дать телу возможность восполнить силы.

Тут он встретился взглядом с Ягой. Старуха смотрела на него в упор: мутные, с красными прожилками глаза застыли, словно куски холодца, в уголках шепчущих губ скопилась слюна. Руслан почувствовал внезапное омерзение, ложка замерла на пути ко рту, и комок каши шлепнулся обратно в тарелку. Старуха подняла руки над столешницей, узловатые пальцы сжались в кулаки.

Руслан поперхнулся и ощутил давление, рука метнулась к горлу, тщетно тиская кадык. Словно печной ухват уперся в шею, рывком пригвоздил гостя к стене — голова с глухим стуком врезалась в бревна. Руслан ощерился и зашипел от боли, вены вздулись на побагровевшей шее.

— То-то Черномор обрадуется, — хихикнула старуха. — Видать и я, старая, кой на что годна, не забыла еще, как человеков губить! Жаль, что объел ты меня, детина жадноротый, ну да восполним утрату похлебкой мясной да наваристой, вон ты какой вымахал… а это что такое любопы…

Руслан зажмурился и вдавил спусковой крючок «Осы» — избушка вздрогнула от оглушительного хлопка, яркая вспышка вырвалась сквозь окна и щели, осветив край леса. С веток сорвалась стая ворон и черным вихрем взвилась над деревьями, рассерженно каркая.

Невидимый ухват отцепился от горла, Руслан судорожно вздохнул и тут же вскочил на ноги. Старуха сидела в противоположном углу избы, глаза хлопали, рот в ужасе округлился. Костяная нога, словно живя собственной жизнью, судорожно дергалась и скребла по полу, отчего старуха походила на обожженного огнем скорпиона. Руслан схватил Ягу за шкирку, рывком поднял и усадил на стул.

— Доигралась, красавица, — гаркнул он ей в ухо.

Конечно, старуха ничего не услышала, как и сам Руслан, — в замкнутом помещении светозвуковой патрон сработал с утроенным эффектом, и временная глухота была неизбежной.

Когда к Яге вернулось зрение, она уже была привязана к стулу веревкой, найденной Русланом в сундуке под столом. Гость как раз выволок сундук на середину комнатки и копался в содержимом.

— Злодей, — простонала старуха, — погубил старую… никак разрыв-траву швырнул?

— И у меня еще полный урожай с собой! — Руслан помахал пистолетом перед носом Яги.

— Ой, не стращай! — отпрянула та. — Что же ты хочешь от меня, богатырь?

— До Черномора мне добраться надо — разрыв-травой угостить. Вот, кое-что я уже нашел… — Руслан извлек из сундука ветхую тряпичную карту, указал пальцем на изображение избушки с куриными ногами рядом с речкой. — Мы здесь?

Яга сощурилась, всматриваясь в карту, и кивнула. Руслан отыскал на полотне надпись «Полнощные горы», вспомнил грозный хребет гор за лесами. Увиденная при полете панорама легла на карту, и местность словно ожила в его сознании. Вот только путь предстоял неблизкий — километров пятьдесят, если по прямой… Руслан свернул карту трубочкой и заткнул за ремень.

— А со мной что? — всполошилась старуха.

— Пленных не берем! — сказал Руслан и подмигнул. — Сейчас веточками избушку обложу и баньку тебе устрою. По-чер-ному, разумеется, по старинке.

Ничего подобного Руслан делать не собирался, но следовало надавить на старуху — когда сам не знаешь, что тебе нужно и как дальше действовать, такие уловки помогают получить от прессуемого подсказку.

— Чур тебя, изувера, чур! — старуха дернулась на стуле, веревки врезались в старческую плоть. — Не изводи старую, прямо скажи, чего хочешь, ведь я и помочь могу, зачем губить меня?

— Ну-у-у… — Руслан неопределенно развел руками, словно раздумывая, — как бы мне к Черномору добраться поскорее?

Яга нахмурилась, взгляд уткнулся в пол. Через несколько секунд патлатая голова вскинулась, на лице проступила трещина улыбки.

— Помогу тебе, богатырь, коли отпустишь. Есть у меня конь быстроногий, арконскими ковалями подкованный, вперед как ветер летит, грива на солнце блестит. Каково?

— Звучит неплохо. Только откуда конь у тебя, бабульки лесной? Да и где он?

— Под землей прячу. Как свистну, так и появляется. Пойдем, покажу. Только развязать меня надобно.

— Не боись, не надобно, — сказал Руслан и поднял стул вместе с Ягой. — Айда, прогуляемся.

Наступила глубокая ночь. Деревья оделись в черные балахоны, словно толпа великанов-сатанистов, трава влажно блестела в скупом свете месяца. Из глубины леса что-то горестно подвывало — Руслан решил для себя, что это сова и ничего больше. Со стороны речки доносилось утробное кваканье.

Руслан поставил стул посреди ведущей к избушке тропинки, строго посмотрел на старуху:

— Зови коня!

* * *

Пока студенты искали подходящую «походную» одежду, Кот нетерпеливо хлестал по ковру пушистым хвостом, порой вскакивал и в волнении кружил по комнате. Когда. Стас замешкался и крепко задумался над двумя парами кроссовок — надеть старые, которые не жалко, или новые, но удобные? — Ученый огрел студента хвостом по мягкому месту.

Иван запихал в рюкзак последнюю упаковку сникерсов и стянул тесемки — ненасытная пасть рюкзака попыталась сомкнуться, но так и осталась полуоткрытой. Иван накинул верхний клапан и щелкнул застежками.

— С этим не пропадем, — объявил он.

— И сколько весит? — спросил Стас.

Иван ухватился за лямки, потянул вверх. Лицо исказилось в гримасе напряжения, студент запыхтел, из горла вырвался натужный вздох, но рюкзак не сдвинулся с места. Еще секунду студент дико выпучивал глаза, потом рассмеялся:

— Ты бы видел свое лицо, Станислав! — Иван поднял рюкзак и закинул за спину. — Нагрузили нехило, но нести по очереди будет легко.

— Шутник, — буркнул Стас, зашнуровывая кроссовки.

Для минимально допустимого оснащения пришлось сбегать в гастроном и ближайший хозяйственный. Помимо воды и пищи (как шоколадных батончиков с пакетами сгущенки, так и хлеба с мясными консервами) друзья купили топорик, охотничьи ножи и жидкость для розжига. На случай ночевки студенты свернули и прицепили к рюкзаку пару одеял. Серьезный туристический инвентарь оказался не по карману — о палатке и спальных мешках оставалось только мечтать, не говоря уж о полноценном вооружении. Впрочем, Кот уверял, что вояж не затянется.

Сейчас пушистый гость безмятежно смотрел в окно, словно медитировал, зеленые глазищи жмурились под блеклыми солнечными лучами. Тем не менее хвост беспокойно дергался.

«И что он там увидел? — подумалось Стасу. — Более банального зрелища не найти во всем городе». Сохнущие после дождя четырехэтажные дома ржавого цвета окружали унылый дворик: в середине вырос гриб песочницы (покрашенный в мухомор), правее застыли элементы детской площадки, по сути — арматура, раскрашенная в веселые цвета. В дальнем углу разбросанный мусор выдавал притаившуюся помойку. Чахлые саженцы содрогались на ветру, словно туберкулезники в приступах кашля. «Обыкновенная дыра, где мы вынуждены снимать квартиру, когда всякие Русланы закатывают пиры на несколько миллионов…»

— У нас не так много времени, — сказал Кот, — вы готовы наконец?

Иван, как разведчик перед вылазкой, легонько попрыгал — в рюкзаке ничего не бряцало, лишь берцы глухо топнули по линолеуму.

— Готовы, — сказал Стас, выныривая из мрачных мыслей. — Открой тайну: как мы попадем в твой мир?

— Нужно только видеть.

Кот отвернулся от окна, зеленые глаза уставились на студентов.

— Что видеть? — спросил Стас. — Мы вроде не слепые.

— Если увидишь Мировое Древо, то забраться на его ветви даже для человека не составит труда. Я принес вам дубовиды, они в плаще, возьмите.

Действительно, в кармане плаща, который Кот оставил на вешалке, нашлись два странных предмета. Стас повертел в пальцах короткий цилиндр, похожий на металлическую шайбу. С обеих сторон содержимое предмета скрывала металлическая диафрагма, вроде той, что на объективе фотоаппарата.

— Откройте, — сказал Кот.

Стас повернул часть «дубовида» вокруг оси, как если бы открывал крышку на резьбе, — прибор легко подался, и диафрагма развернулась. Внутри оказался белый полупрозрачный кристалл, напоминающий выпуклую увеличительную линзу, но не такой гладкий.

— И что теперь? — спросил Иван, повторивший нехитрую манипуляцию.

— Идите сюда и взгляните через камень.

Кот прошествовал к окну и сделал широкий жест передней лапой. Студенты приложили странные приборы к глазам и вгляделись, как в монокли. Мир изменился.

Скучный двор остался на месте, но теперь все пространство наполнилось теплым сиянием. Вертикальные лучи опускались с неба струями меда, золотистые искорки кружились в воздухе, будто снежинки. Сверхъестественную картину можно было принять за оптическую иллюзию или причудливые эффекты калейдоскопа, если бы не Древо. Исполинские бордовые ветви оплетали все вокруг: ныряли в асфальт и снова выныривали, словно извивающиеся тела морских змеев, вонзались в дома и высовывались из окон, умопомрачительными изгибами американских горок устремлялись к небесам и опускались где-то за горизонтом. Толстые сучья ветвились на более мелкие, сочные изумрудные листья размером с автомобили тихонько шевелились — то ли под неведомым ветром иного мира, то ли сами по себе.

— Что же это… такое? — выдохнул Иван.

— Мировое Древо упоминается во всех религиозных концепциях, — сказал Кот, — наиболее ярко его описали древние исландцы в Старшей Эдце. Иггдрасиль, говорили они, Мировой Ясень. Мы в Лукоморье называем его Карколистом или Мировым Дубом, хотя ни дубом, ни ясенем оно не является…

Студенты смотрели, затаив дыхание, на открывшийся вид и потрясенно моргали. Стас то опускал, то поднимал странный кристалл, сравнивая две реальности, Иван же словно прилип к своему дубовиду, губы бесшумно шептали слова восторга.

— А ч-что это за к-кристал такой?

— В дубовид вставлен осколок Алатырь-камня, в который уходит корнями Карколист. Первый камень позволяет видеть истинную суть вещей… в постижимой для смертных мере, конечно.

— Его п-получится соединить с фотоаппарат-т-том? — Стас дрожал от волнения.

— Думаю, это невозможно.

Иван нехотя оторвался от дубовида и внимательно посмотрел на Кота.

— Ты не пользуешься этой штукой… — сказал студент.

— Верно, — отозвался Ученый, — мы, Коты, изначально видим Карколист и имеем доступ к иным мирам и пространствам. Даже наши маленькие братья, которых вы приручили, видят больше вас. — Морда Кота осветилась дружелюбной улыбкой.

— А почему люди не врезаются в ветви?

— Карколист осязаем только для видящих. Посмотрите, что у вас над диваном.

Студенты обернулись и туг же неосознанно присели. Над головами проходила одна из ветвей, вырастая из одной стены и исчезая в другой. Стас протянул руку и коснулся бордовой коры. Древо оказалось шершавым и теплым, будто нагретое солнцем. Комнату также пронзали и золотистые лучи, струящиеся с неба; в пространстве плавали искорки.

— И к-как мы отправимся в Л-лукоморье?

— Думаю, лучше объяснить на практике, сказал Ученый. — Видите, здесь Карколист проходит вровень с полом?

Действительно, в углу комнаты сквозь ковер проступала одна из ветвей, бордовая древесина возвышалась над полом широким горбылем сантиметров на двадцать.

— Ага, — ответили студенты.

— Вставайте на Древо, — скомандовал Кот и подал пример: громадным прыжком скакнул на выступающую ветку и… растаял в воздухе.

Стас осторожно подошел и поставил одну ногу на Карколист. Ничего не случилось. Как только студент оторвал вторую ногу от домашнего ковра, произошел очередной переворот реальности. Сознание, как и при первой встрече с Котом, снова свернулось в шарик и заметалось между удивлением и ужасом, словно в партии пинг-понга.

Перед выходом в космос космонавтов тренируют многие годы, уделяя внимание не только физической подготовке, но и психической устойчивости — шутка ли, покинуть планету и выйти в открытый космос? Остается только догадываться, какими эмоциями наполняется космонавт при взгляде на Землю со стороны.

Наверное, Гарри Поттер тоже оказался весьма удивлен и обескуражен, пройдя на вокзале «Кингс Кросс» сквозь барьер и попав на платформу номер девять и три четверти.

Стас чувствовал смесь эмоций космонавта, парящего на орбите, и Гарри Поттера, прошедшего сквозь стену. Комната, квартира, весь дом и захолустный дворик, начали стремительно удаляться, как будто падать. Реальными остались только громадные бордовые ветви Мирового Древа. Привычный двор отлетел вниз и остался «висеть» на одной из веток, словно желудь. Зрение казалось безграничным, студент разглядел не только пресловутый двор, но и свой институт, очертания города. Стас заметил и другие «желуди», покачивающиеся среди изумрудных листьев. Стоило глазам задержаться на любом из них, как содержимое «желудя» начинало наделяться все более подробными деталями. Так Стас успел увидеть и Кремль, и Статую Свободы, и Великую Китайскую стену… Понятия величины и расстояния потеряли смысл, студент потерял остатки координации и распластался на бордовой коре. Иван уже лежал рядом и обалдело хлопал глазами.

За час студенты более-менее освоились. Ученый неторопливо вел их по ветвям, словно по тропам дремучего леса. Ветви переплетались и строились ярусами, но логика в хитросплетениях не прослеживалась. Как объяснил Кот, «желуди» являлись своеобразными точками входа в пространство того или иного мира. Приблизившись к одному из входов, можно скоординировать место, в которое нужно попасть. Лукоморье, по его словам, являлось одним из спутников привычного мира, чем-то вроде Луны для Земли.

Теперь источниками света служили вертикальные лучи, ставшие еще ярче, и летающие искорки. При попытке рассмотреть, что же кроется за ветвями вверху, внизу или по бокам, взгляд увязал в изумрудной кроне Карколиста. На вопросы о природе этого пространства Кот отвечать отказался, назвав студентов котятами. Проводник вообще стал неразговорчивым, хвост вытянулся в напряженную струну, зеленые, словно листья Древа, глаза сосредоточенно оглядывали ветви. Ученый осторожно ступал по бордовой коре, периодически останавливался, нос дергался, усы шевелились.

— Не нравится мне этот запах, — сказал Кот наконец, — надо бы поспешить.

— А мы кого-то можем здесь встретить? — спросил Иван.

— Надеюсь, не встретим.

Так прошел еще час пути. Стас по настойчивому совету!

Кота чертил в тетрадке траекторию маршрута; время от времени проводник останавливался и указывал на ориентиры — темные руны или иероглифы на коре Древа. Студент как мог копировал странные символы, тетрадь стала похожа на сборник чертежей сумасшедшего оккультиста. На логичный вопрос, собирается ли Кот провожать их обратно, тот задумчиво повел плечами и промолчал.

Крона Карколиста тихонько шумела, воздух струился свежими душистыми потоками. Обстановка навевала одновременно тихий восторг и вселенскую грусть, побуждала к философским размышлениям. Мирские заботы отдалялись от сердца, словно не смогли вскарабкаться на ветви Древа и остались дома.

Мимо путников проплывали целые грозди «желудей», больше похожие на колыхающиеся мыльные пузыри с радужными оболочками, внутри которых дрожали очертания городов или природных просторов. Стас старался не останавливать на них взгляд, чтобы не сбиться в тетрадных заметках. «Неплохо бы камушки за собой бросать или крошки, птиц здесь все равно нет», — подумал Стас и озвучил мысль вслух.

— Съедят, — ответил Кот.

— Крошки или камни? — хихикнул Иван.

— И то и другое, — ответил проводник, и больше к этому не возвращались.

Когда тетрадка начала подходить к концу, Кот остановился перед очередной руной — намного крупнее предыдущих, в человеческий рост, — и сказал:

— Здесь ветви Карколиста начинают проходить через Лукоморье.

Действительно, цвет оболочки «желудей», видневшихся дальше, немного отличался; казалось, в радужных боках добавилось зеленого цвета.

— Одна из ветвей проходит через Полнощные горы и задевает замок Черномора, туда-то мы и наведаемся.

— Отлично, — сказал Стас, снимая рюкзак. — Ваня, твоя очередь!

Иван принял ношу и спросил:

— Какой у нас план?

— Мы выйдем в одном из коридоров замка. Поскольку чары Черномора вам не страшны, застанете его врасплох и лишите бороды. Затем…

— А в замке никого больше нет? — спросил Стас. — Ну, там, злобные рыцари, стражники с копьями и алебардами…

— Для могущественного чародея подобное без надобности. Он живет отшельником, лишь чары служат ему.

— Извини, что он тебя перебил, — сказал Иван. — Что нам делать после?

Ученый осклабился.

— Найти Людмилу и возвращаться на ветви. Я буду ждать вас здесь.

— А Руслан Сергеевич? — спросил Иван.

— Это по вашему усмотрению, — ответил Кот и вперил глазищи в Стаса. — Пойдете за ним?

— Неизвестно, где он, — сказал Стас и отвернулся.

— Стас, но ведь Давыдов все-таки «наш» и оказался в Лукоморье по нашей вине, — возразил Иван.

— А где он? Жив ли вообще? — сказал Стас, резко обернувшись. — Давай пока что ограничимся Людмилой. Кто знает, что с нами Руслан теперь сделает. Да и награда… Людмила Георгиевна может решить, что это Руслан ее спас, и денег мы не получим!

— Хм, — согласился Иван, — ладно.

Кот некоторое время переводил глаза с одного студента на другого, словно дожидаясь следующей реплики, затем поднялся и как ни в чем не бывало продолжил путь.

— Следуйте за мной, — бросил он через плечо.

Не прошли путники и полусотни шагов, как Ученый подпрыгнул на месте. Шерсть вдоль позвоночника вздыбилась гребнем, хвост бешено заметался. Студенты никогда бы не подумали, что ироничный и вальяжный Кот способен превратиться в дикого зверя меньше чем за секунду.

— Что такое?! — всполошился Иван.

Некоторое время Кот лишь урчал и переступал с лапы на лапу, затем немного успокоился и проговорил низким тяжелым голосом:

— Нас встречают.

— Кто? — спросил Стас, но вскоре увидел и сам.

С верхнего яруса ветвей спрыгнуло черное тело и приземлилось на четыре лапы. Это был тоже Кот, но отличался от их проводника, как дикий манул от домашнего питомца. Котяра выгнул спину колесом, густая шерсть вздыбилась шипами, чудовищное шипение кипятком обожгло студентам уши. Плоская широкая морда скалилась алой пастью, клыки влажно блестели, короткие усы топорщились иглами.

Студенты поначалу опешили, но руки сами скользнули к недавно купленным охотничьим ножам на поясах. Клинки оказались не крупнее клыков чудовища и спокойствия не прибавили. Стас стиснул кулак на рукояти, чувствуя, как ладонь потеет, а рука подрагивает.

— Баюн, — спокойно сказал Ученый и присел, готовясь к прыжку.

Баюн презрительно ухмыльнулся, горящие оранжевым костром глаза сощурились.

— Уж не закуску ли нам с Ягой ты привел? — прошипел он.

— Грустно, когда один из Котов служит на побегушках, — ответил Ученый.

— Грустно, когда один из Котов якшается со смертными!

Баюн прыгнул. Прыжок превратил громадное тело в черную молнию. Ученый метнулся навстречу. Коты сцепились с яростным шипением, когтистые лапы впились в шкуры. Несколько секунд враги катались клубком по коре Древа, затем расцепились и разошлись, буравя друг друга взглядами. Уши прижаты, глаза сощурены, спины выгнуты коромыслами. Стас заметил, что на когтях у обоих блестит кровь.

Студенты выставили перед собой ножи и, пятясь, отошли к краю ветки, чтобы обезопасить себя со спины и дать Котам больше пространства. Открывшаяся сзади пропасть из переплетенных ветвей и мерцающей листвы, как ни странно, придавала спокойствия.

Коты кружили, Ученый старался прикрыть собой студентов. Проходя мимо них, он шепнул: «Дальше идите сами, я разберусь» — и прыгнул на Баюна. Тот не ожидал атаки, отскочил, но не стал кидаться навстречу, а метнулся к студентам. Мгновение — и черное тело сшибло Ивана с ног! Баюн прижал студента когтистой лапой к ветви, словно мышь, загнутые когти впились в грудную клетку, оскаленная пасть приблизилась к лицу. Иван с размаху пырнул Баюна ножом в морду, кот отпрянул, но тут же другой лапой выбил нож.

Ученый прыгнул сзади — Баюн потерял равновесие и перевернулся через голову. Громадные черные лапы сгребли Ивана и Ученого, загнутые когти вцепились в соперников, словно крючья, и все трое сорвались с ветви Карколиста в изумрудную пропасть.

* * *

Коллеги по бизнесу скептически относились к хобби Руслана и частенько недоумевали, когда директор вместо очередной посиделки в элитной сауне отправлялся на ипподром. Скачки как игра или спорт не интересовали его, но еще в юности Руслан открыл для себя душевную необходимость дважды в месяц садиться в седло и лететь галопом через поля, упиваясь диким куражом. Испробованные с появлением денег джипы, спортивные машины и мотоциклы подобной радости почему-то не доставляли.

Теперь Руслан огненным метеором несся вперед; ветер разметал его волосы и вытянул параллельно земле, словно черный флаг. Лесная дорога дрожала от огненных копыт дивного коня; казалось, черные деревья в панике шарахаются от неистового всадника. Директор ОАО «Электрический трейдинг» хохотал.

Подарок Яги оказался сверхъестественным существом, изрыгающим пламя. Когда Руслан увидел обещанного коня, решил, что старуха вызвала инфернального монстра для расправы, но скакун стоял смирно, подняв вверх голову, будто образцовый солдат, а при попытке оседлать показал себя удивительно чутким и послушным.

Руслан не стал развязывать Ягу (кто знает, не наведет ли старуха какую-нибудь порчу, как только гость скроется за деревьями), лишь занес стул обратно в избушку. Напоследок посулил вернуться и отвинтить старухе голову, если та вздумает строить козни. Яга молчала и казалась безобидной, но Руслан не мог не заметить маленькую гадкую искорку в ее глазах. Подобную он уже видел, когда начал есть угощение старухи. Руслану казалось, будь у Яги свободны руки, она потерла бы ладони друг о дружку, словно хищная муха. Снова он не знал чего-то важного. Но чего? Ложная карта местности? Заколдованный конь? Предупрежденный Черномор? В последнем Руслан не сомневался, но Яга радовалась чему-то иному, будто Руслан совершает абсурдную глупость. Так можно потешаться над дураком, рубящим ветку дерева, на которой сам же сидит.

Лесная дорога летела навстречу, ветер теребил волосы и сушил глаза. Копыта взбивали густой стелющийся туман, словно сметану. Звезды одна за другой тушили огоньки и устало расходились по домам, будто дозорные после ночного бдения. Угрюмые ели в широких колючих юбках стали сменяться стройными осинами и березами, лес редел.

Руслан выехал на опушку, руки легонько натянули поводья — конь перешел с рыси на шаг и замер. В утренней прохладе бока скакуна цвета вулканической лавы исходили паром, ноздри раздувались. Дорога встретилась с широким трактом, проходящим мимо леса, и дальше тянулась едва заметной тропинкой. Справа небосклон посветлел, солнце уже стучалось в линию горизонта, и утренние пташки призывали рассвет бодрым чириканьем.

Судя по карте, тракт проходил практически точно с востока на запад, а тропа устремлялась на северо-восток, к Полнощным горам. Там рука картографа нарисовала фигурку маленького старичка, обвитого кольцами несоразмерно длинной бороды, и замок с тремя высокими башнями. Человеческих поселений на этой стороне реки не наблюдалось, деревеньки и, если верить карте, целые города остались на южной стороне, за рекой, в которую угодил Руслан. «Смородина», — поясняла надпись вдоль извилистой линии. Северная же сторона по большей части была покрыта лесами и равнинами, слева и вверху вздымались горные хребты.

Помимо обиталищ Яги и Черномора, картограф обозначил еще одно место — замок на западе. Подпись под изображением скрыли неровные почеркушки, принадлежавшие, видимо, Яге. Картинку замка явно жгли угольком. «Да уж, кто бы там ни жил, старуха тамошнего обитателя не переносит», — отметил Руслан.

Под каракулями Яги упрямо проступал какой-то символ. Руслан поднял карту напротив первых лучей солнца, и глаза различили круг с вписанным внутрь треугольником. Символ показался знакомым. Причем видел его Руслан уже после похищения… На одеждах Черномора? Нет, знак ассоциировался с чем-то более приятным. Может быть, это…

Конь коротко ржанул, подставляя морду лучам солнца, круглые глаза блаженно сощурились. «Сбил меня!» — высказал Руслан коню и осекся. Медленно высвободив ногу из стремени, жених спрыгнул на землю и окинул взглядом подарок Яги: угольно-черное седло застыло на рыжей спине, стремена и заклепки на уздечке блестели тусклым золотистым металлом. Они-то его и заинтересовали. Руслан склонился к стременам и хмыкнул — точно! — на металле красовался увиденный ранее знак: окружность с вписанным треугольником.

Руслан почувствовал, как вплотную приблизился к разгадке злорадной искорки в глазах Яги. Пришедшее на ум предположение показалось вполне логичным. «Коварная бабка!» — проворчал Руслан и запрыгнул в седло. Руки уверенно развернули коня на запад, жених помчался в сторону вымаранного с карты замка.

Карта обещала не больше двадцати километров пути, и действительно, не прошло и полутора часов, как впереди встал частокол западных гор.

Здесь же к одной из гор примостился и миниатюрный замок. Впрочем, замком строение не являлось, скорее это был не приспособленный к осаде трехэтажный особняк с башенкой по центру. Строение окружала двухметровая ограда из заостренных металлических прутьев, образуя двор величиной с футбольное поле. Изнутри по периметру забора росла живая изгородь.

Руслан подъехал к ограде и спешился. Показывать коня раньше времени не следовало, и жених привязал скакуна к одному из столбов поодаль от входа.

Ворота во двор стояли открытыми, к особняку устремлялась вымощенная серыми камнями идеально прямая дорожка. По левую и правую руку выстроились в ряд строгие кипарисы.

Руслан проследовал до дверей особняка, потянул за медное кольцо. Двери не шелохнулись, и тогда жених этим же кольцом постучал. Обитатели не отозвались, лишь ветер тихонько завывал среди близлежащих гор. Руслан сложил ладони рупором и прокричал, шаря взглядом по окнам: «Э-ге-гей!»

С заднего двора как будто раздался шорох. Руслан прислушался — звук повторился. Обогнув угол особняка, жених вышел на залитый утренним солнцем дворик.

На открывшейся взору площадке трава не росла, сухая земля была утоптана до состояния асфальта. По краям стройными шеренгами друг за другом следовали конструкции атлетических тренажеров вроде брусьев и турников.

В центре упражнялся человек, оголенный торс блестел от пота. В руках мелькал изящный двуручный меч, движения напоминали замысловатый танец: повинуясь неведомому ритму, человек переступал с места на место, кружился в пируэтах, резко приседал и делал стремительные выпады. Плавные, но сильные движения сопровождались свистом клинка. После очередного цикла упражнений человек резко выдохнул и вскинул меч к небу. Взгляд сосредоточился на острие клинка, тело замерло в напряжении.

Руслан на всякий случай открыл кобуру, рука легла на рукоять «Осы». Казалось, увлеченный тренировкой хозяин не замечал гостя, но через минуту сосредоточенного разглядывания неба он опустил меч и обернулся к Руслану.

— Доброе утро, молодец, — сказал он. Дыхание после интенсивной тренировки было ровным и спокойным, будто незнакомец только что проснулся.

Клинок с тихим шипением погрузился в ножны. Руслан немного расслабился и поприветствовал в ответ. Незнакомец приблизился. Вблизи он оказался на голову выше Руслана, но намного худее: бледная кожа обтягивала мослы, грудная клетка бугрилась ребрами, словно стиральная доска. Гладкий, лишенный волос череп блестел на солнце. Взгляд Руслана скользнул по эфесу меча — тусклый золотистый металл подтверждал догадки.

— Мне очень жаль, но я не знаю вашего имени, — сказал Руслан. — Меня зовут Руслан.

— Я — Кощей.

Кощей. Может быть, действительно бессмертный. Руслан припомнил один из эпизодов сериала «Горец», где Эдриан Пол в роли Дункана Маклауда столкнулся с хитрым бессмертным, который избегал традиционных схваток на мечах, предпочитая расстреливать себе подобных и уже потом отсекать головы. Возможно, если Руслан сделал неверные предположения, через несколько минут этот трюк придется испробовать на практике.

— И с какой же целью ты отрываешь меня от утренних ритуалов? — спросил Кощей.

— Мою невесту похитил Черномор, — сказал Руслан и выжидательно посмотрел на собеседника.

Тот в свою очередь ответил тем же!

— Я хотел спросить здесь совета.

— Я что, похож на искателя женщин? — Кощей смотрел сверху вниз, лицо не выражало эмоций.

Руслан покачал головой.

Тогда вот мой совет: повернись ко мне задом, а к лесу передом и иди куда глаза глядят. Пока жив.

Кощей отвернулся от гостя и медленно пошел на площадку, явно намереваясь продолжить экзерсисы. Пришло время доставать единственный козырь. Руслан, не убирая руки с рукоятки пистолета, сказал:

— Кощей, а не терял ли ты в последнее время коня?

Кощей остановился и обернулся. Взгляд холодных цепких глаз впился в лицо Руслана. Взгляд мог бы приморозить теплую плоть не хуже металла на морозе — Руслану показалось, что, сделай он сейчас попытку отвернуться, кожа лица оторвется лохмотьями, примороженная лютым взглядом.

— Говори, — сказал Кощей, и голос его зазвенел в пространстве колоколом.

Руслан имел опыт жестких и неформальных переговоров с не самыми приятными собеседниками, но сейчас по телу пробежали мурашки.

— Я получил в дар коня и решил, что он краденый. Возвращаю хозяину.

Некоторое время Кощей морозил Руслана взглядом, затем холодный пресс пропал. Кощей вытянул губы трубочкой, свист перешел в странную мелодию, какую не сыграть и на флейте. Донеслось отдаленное ржание, раздался треск лопнувшей веревки и топот копыт. Через несколько секунд из-за угла выскочил конь. Пламенный окрас сверкал в утреннем солнце, грива струилась раскаленной лавой.

Кощей раскинул руки, конь радостно всхрапнул и бросился навстречу. Рыжая голова легла на плечо хозяина, глазищи блаженно прищурились. Кощей погладил вытянутую морду и оборотился к Руслану — эмоций на лице не отразилось, но взгляд потеплел.

— Ты, наверное, и не знал, что, когда увели Огнегрива, и поклялся убить любого, кого увижу на своем коне.

— Предполагал, — ответил Руслан, улыбаясь.

Коварность Яги обернулась пользой, что не могло не радовать. Руслан чувствовал себя сорвавшим куш в русской рулетке. Теперь следовало не растерять выигранное преимущество.

— Конечно, я сторонник справедливости, но не без корысти… — начал Руслан.

— Я тебя прекрасно понял. Прошу быть гостем.

Они сидели в креслах посреди небольшой светлой гостиной. Лучи солнца проникали сквозь разноцветную мозаику витражей и падали на отполированный мраморный пол желтыми, красными и зелеными зайчиками. Из угла гостиной на них смотрел манекен — рыцарь в полном доспехе: выпуклый нагрудник сиял кривым зеркалом, темные щели забрала оставляли простор для воображения — не таится ли внутри жизнь? Кощей облачился после упражнений в просторный темный плащ и теперь слушал историю Руслана, время от времени вставляя поясняющие комментарии.

Когда речь зашла о Яге, Кощей поднял ладонь и сказал:

— Если принимаешь пищу в чужом мире, то начинаешь жить по его правилам. На твоей родине чар не существует — во всяком случае, в таком виде, как здесь, — и, когда ты отведал пищи, Яга смогла на тебя воздействовать. Досадный промах.

Руслан согласился и продолжил. Дослушав рассказ о Яге, Кощей покачал головой.

— Твоя невеста красива?

— Хм. Конечно.

— Я говорю о непропорциональной красоте, когда тело ослепительно, а душа мерзостна.

— Людмила хороший человек… а внешность, если уж на то пошло, достаточно скромная.

— Рад за тебя. — Кощей помолчал. — А Яга была прекрасна… Любой мужчина терял мысли, растворяясь в сказочной ночи ее глаз, а сочные вишни губ навечно клеймили сердца грезами о поцелуях. Тело воплощало абсолют изящества, а движения были насыщены грацией, словно наполненный до краев кубок вина. И вино это пьянило, воспламеняло кровь, испаряло разум. Вино разжигало жажду, но не утоляло ее. Оно было сладким ядом, но казалось единственным противоядием от лихорадки влечения и вратами в обитель наслаждения.

Кощей умолк, глядя перед собой, тонкая улыбка коснулась губ и тотчас растворилась, словно капля меда в колодце с ключевой водой.

— Я, заморский барон, держал тогда в своих кулаках власть, золото и чародейские знания. Конечно, она стала моей. Хотелось бы сказать, что я был молод и глуп, но юность тогда уже прошла. Я посвятил время своих дней высоким наукам и тайным искусствам, не научившись разбираться в людях. Яга оказалась в моих руках…

Руслан не прерывал очередную паузу. Кощей поднял взгляд и сказал:

— Не стану утомлять тебя подробностями несчастного брака. Скажу только, что годы пролетели, красота Яги улетучилась, как зеленые листья по осени, и в моих руках осталась только грязь — такой была сущность Яги. Содержимым сосуда ее тела являлась темная личность, покрытая наростами пороков и бурлящая чирьями злобы. Я отрекся от нее, и теперь проклятья не сходят с ее уст.

— Соболезную, — сказал Руслан.

— Благодарю. Кстати, именно с моей подачи слово «брак» стало означать не только супружество, но и дефект изделия, несоответствие норме, — относится это к моей супруге и таким, как она.

— Ага, «хорошее дело браком не назовут». А я все думал, почему так… теперь ясно.

— Возможно, именно Яга подсказала Черномору идею с похищением Людмилы…

— Зачем вообще похищать у меня невесту? — спросил Руслан. — При чем тут я?

— Здесь двойное дно. Черномор решил примерить роль спасителя Лукоморья от Горыныча. План гладок и хорош: Змей просыпается, Черномор отдает Людмилу ему на съедение, Змей засыпает, а Лукоморье признает Черномора спасителем. Это будет очередным шагом к мечте Черномора — правлению народами Лукоморья.

— Так он у вас вроде кандидата в президенты?

— Можно и так сказать.

— И кого ты поддерживаешь в этой игре престолов?

— Никого. Пропуская через Себя сотни лет жизни, я не могу оставаться в душевном равновесии, реагируя на все события мира. Я нашел спокойствие сердца и целостность разума в позиции нейтралитета.

— Это радует. Но почему понадобилась именно моя Людмила? Она что, какая-то принцесса?

— Люди раздают друг другу титулы, вешают ярлычки, но это ничего не значит. Создателем определены человеческие касты, и сущность каждого человека принадлежит одной из них.

— Не понял…

— Очень просто. Ты, наверное, замечал различие между дворником и бизнесменом?

— Замечал. Особенно запах.

Кощей чуть улыбнулся.

— А между бизнесменом и офицером?

Руслан задумался.

— У одного деньги, у другого — честь?

— Неплохое наблюдение. Бизнесмен бы так не сказал. Чем, позволь узнать, ты занимался на родине?

— Ну, так-то, бизнесом, — улыбнулся Руслан, будто говоря: «Ты промахнулся».

— Так-то? — улыбнулся в свою очередь Кощей. Улыбка говорила: «Не спеши с выводами».

— Хм… Если честно, строил долгосрочные планы — собирался баллотироваться в мэры.

— Зачем же? Я так понимаю, денежные перспективы у тебя имелись и без этого.

— Хотелось взять наш городок за шкирку и хорошенько встряхнуть. Вытрясти все дерьмо. Вытащить из прозябания, облагородить. Я и так стараюсь способствовать развитию города, но отсутствие регалий сковывает руки.

— Вот видишь, ты не бизнесмен. Ты — из правителей. Такова твоя сущность, и к этому влекут глубинные инстинкты. Согласен?

— Может быть…

— И так с каждым человеком. Принадлежность к определенной касте пропечатана в сердце. Отними у бизнесмена все и брось в трущобы — он станет богатым. Заставь офицера трудиться среди рабов — он поднимет военное восстание. Но если ты дашь крестьянину книгу — он не станет ученым, дашь меч — не станет воином. В каждом случае он продолжит копать землю. Понимаешь?

— Да… Я давно замечал подобное, но не мог найти рационального объяснения — почему так, от чего это зависит?

— О-о, я буду рад побеседовать об этом в будущем, но вернемся к теме. Людмила тоже принадлежит к касте правителей.

Действительно, ее можно назвать принцессой. В Лукоморье подобных ей не осталось: лишь орды псеглавцев-воинов да поселения прирожденных земледельцев. Потому Черномор и наведался в Пресный Мир.

— Понятно. Я намереваюсь дать ему по рогам и вернуть свою принцессу. Я слышал, что, если отсечь ему бороду, он потеряет силу.

— Насчет бороды — правда, но, приняв пищу, ты стал уязвим для чар. С Черномором тебе не совладать.

— С Ягой фокус удался, — улыбнулся Руслан. — Неужели Черномор увернется от пули?

— Боюсь тебя разочаровать, но ты обратишься в пепел по щелчку его пальцев.

— Как так? — не поверил Руслан.

Кощей взмахнул рукой — манекен, одетый в полный рыцарский доспех, воспламенился. Руслан прикрыл глаза от яркого света, кожу согрела волна жара. Пламя затухло, рыцарь превратился в оплавившуюся металлическую свечку. Запахло сваркой и душными испарениями, металл покрылся толстым слоем копоти.

— Понятно, — угрюмо сказал Руслан.

Кощей снова сделал жест рукой, на этот раз распахивая оконную раму, — разноцветные солнечные зайчики на полу дернулись и отскочили на несколько метров, в гостиную хлынули потоки свежего воздуха и разметали запах гари.

— Есть и другой способ справиться с чародеем, — сказал Кощей.

— Ты говорил о двойном дне его планов…

— Именно. Но это знание имеет свою цену.

— А я думал, мы подружились, — сказал Руслан.

— Все немного сложнее. Мои знания о законах Лукоморья уходят в глубь веков, и я вижу замысел Черномора насквозь. Его ложь похожа на карточный домик, выстроенный на обложке книги: открой я страницу правды, и его замысел рухнет. Никто из обитателей Лукоморья не помнит тщательно скрываемой Черномором правды о Горыныче, даже Коты.

— Коты?

— Внешние хранители нашего мира, не о них речь, — отмахнулся Кощей. — Черномор боится правды и нашел способ заставить меня молчать.

— Тебя? Ты же бессмертный.

— Почти. Видишь этот символ? — Кощей поднял подбородок, сухощавый палец указал на пряжку черного плаща. На бледном золотистом металле виднелось знакомое изображение: треугольник в круге.

— Да.

— Это символ бессмертной души, заключенной в теле. Иглы в яйце. Потеря души — смерть как в прямом, так и в переносном смысле. Это касается всех людей. В молодости я прибег к некоторым ритуалам, создав для себя материальное воплощение метафоры. Я создал Яйцо с Иглой внутри и навечно связал свою жизнь с этим предметом.

Руслан вспомнил утреннюю тренировку-ритуал Кощея, как тот сосредоточенно смотрел на острие устремленного в небо меча. Уж не иглу ли он представлял при этом?

— Это как кукла Вуду на самого себя, только покруче? Типа портрета Дориана Грея?

Кощей задумался, обращаясь к своим познаниям культур других миров, и кивнул.

— Похоже. Но «покруче». Хорошее слово. Так или иначе, Яга предала меня и раскрыла Черномору мои секреты и тайники. Он завладел Яйцом.

— Некрасиво получилось. Яга все знала?

— Да. Чрезмерный для женщины ум в числе ее пороков… Она вызнала мои тайны и втихую упивалась ощущением власти над сильнейшим чародеем Лукоморья, это я о себе. А позже продала секрет Черномору.

— Шерше ля фам.

— Да. Но в своих ошибках я виню только себя. Заполучив Яйцо, Черномор принудил меня поклясться не разглашать тайну Горыныча. Если я преступлю клятву, он волен разбить Яйцо и сломать Иглу.

— Ты простишь мне шутку? Фигурально выражаясь, Черномор держит тебя за яйца?

Кощей тонко улыбнулся и погрозил пальцем.

— Шутка гадкая, но метафора меткая. Впрочем, формулируя текст клятвы, я перехитрил Черномора, создав логическую лазейку.

— Ты стал бы хорошим юристом.

— Я стал хорошим чародеем, а это покруче. Ох, и нравится мне это слово. В клятве сказано, что я не поведаю о Горыныче никому из жителей Лукоморья. Понимаешь? Я ждал такого, как ты, пришельца из Пресного Мира.

— Хм.

— Я расскажу тебе, как спасти Людмилу и одолеть Черномора. Взамен я прошу вернуть Яйцо.

— Это справедливая сделка. Я готов.

— Как видишь, я тоже сторонник справедливости, но не без корысти, — улыбнулся Кощей и приступил к рассказу.

* * *

Стас ошибся: самый дерьмовый день в жизни был не вчера. Фотограф стоял среди дремучих елей в чаще неведомого лукоморского леса. Один. Иван и Кот скорее всего погибли, сгинув в изумрудной пропасти среди ветвей и листьев Мирового Древа.

Иван. Испытанный всевозможными жизненными неурядицами лучший друг. Веселый и неунывающий идиот — на фига он собрал один рюкзак, а не два? Да и Стас тоже хорош — на фига передал рюкзак в конце перехода, перед тем как напал Баюн? Впрочем, здесь тоже вина Ивана. Нагрузил тяжеленный ранец — как его было вообще нести? Неудивительно, что Стас так вымотался за сотню метров с этим рюкзаком. А теперь и рюкзак, и Иван ухнули в пропасть. Забавно: Руслан Сергеевич взмыл вверх, лишив его акта выполненных работ, а Иван устремился вниз, лишив припасов и снаряжения.

Фотограф яростно пнул бурый лесной ковер — взлетели комья влажной земли и трухи, истлевшие прошлогодние листья вылезли наружу серыми скелетами. Белая кроссовка безнадежно испачкалась грязью.

Все у Стаса что-то да отбирали. Еще более яркий пример — Георгий Викторович. Это вообще сумасшедший кретин, избивший его ни за что, выбивший зуб! Разломал фотоаппарат за тридцать тысяч, уничтожил бесценные эксклюзивные снимки со свадьбы. Жирный кретин.

Кот. Странное существо пришло из другого мира и отправило их на погибель. Постоянно чего-то недоговаривал. Не сказал и о здоровенном Коте-людоеде (убеждал, что путешествие будет безопасным). Теперь затея провалились, из-за Кота погиб лучший друг. Впрочем, сгинул и страшный Баюн. Поначалу Стас каждую секунду боялся встретиться с Котом-людоедом вновь, потому и прыгнул в ближайший «желудь» Карколиста. Теперь логические рассуждения поубавили страх, но вот лес… В этом странном месте не росло ветвей Мирового Древа — единственный отросток проходил высоко над деревьями, с него-то и свалился Стас. Теперь, как никогда, требовалась помощь проводника.

Стас повернулся вправо, влево. Черные ели кругом, колючие иглы сжимаются со всех сторон, словно объятья желез девы. Солнца практически не видно, темные макушки деревьев поддели небо на штыки. Запах тления и плесени проникает в нос, сворачивается в горле мокрым клубком. В чаще что-то завыло и заухало, донеслось шуршание крыльев, вновь эта выжидающая тишина, притаившаяся вокруг.

Но с другой стороны… Конечно, так нехорошо думать, три миллиона, обещанные за Людмилу, не нужно теперь делить на двоих. Это значит, что можно купить неплохую квартиру… и уже не платить ежемесячную дань хозяйке, а самому сдавать одну из комнат, например, какой-нибудь симпатичной однокурснице… Правда, неизвестно, где замок Черномора и как теперь спасать Людмилу, но надо это сделать. Любой ценой!

И еще одно. Кота теперь не стало, и не придется отдавать дубовид. А это вещь куда более ценная, чем деньги, пусть даже три миллиона. Можно все-таки попытаться совместить кристалл с фотоаппаратом и получить эксклюзивные снимки, которые потрясут весь мир. Слава и деньги польются рекой…

Внезапная мысль, тлевшая до этого маленькой искоркой вспыхнула горячим пожаром и потрясла воображение. От волнения Стас принялся ходить кругами по миниатюрной полянке-проплешине и прищелкивать пальцами. Да ведь хождение по ветвям Карколиста может доставить практически в любую точку планеты. Это телепортация, прохождение сквозь стены! «Скажите, это, стало быть, любую стенку можно так убрать?» Стас захихикал. Но сначала — Людмила. Это будут честные деньги.

И не только деньги. Если Руслан погиб (в этом Стас практически не сомневался), то Людмила Сергеевна остается без жениха. А Стас теперь не нищий студент, не второй сорт! С дубовидом он поднимется на такие вершины, о которых ее бывший жених мог только мечтать. Да и Людмила будет благодарна своему спасителю, рыцарю. Стас задумался о Людмиле, мысли перетекли в мечты и грезы.

Что-то заурчало под лапами елей. Стас рывком обернулся, рука схватила рукоять ножа. Из тьмы уставились два глаза. Стас попятился, а еловые ветви вздыбились, пропуская вперед объемное бурое тело. Когтистые лапы сбуровили лесной ковер, на фотографа уставилась морда неизвестного зверя. «Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей…» Кто бы мог подумать, что строки стихов из школьной программы вызовут такой панический ужас. Ноги стали ватными, как во сне, но рефлексы остались в норме — тело скомандовало мозгу: «бежать!» — и Стас ринулся через лес.

Деревья мелькали, зверь с треском ломился сзади. Минут через десять тяжелые прыжки стали умолкать. Стас бежал еще метров сто, потом остановился и уперся руками в колени. Пот струился по лицу крупными солеными каплями. Затхлый лесной воздух казался теперь слаще меда, фотограф жадно дышал, словно вынырнул из воды.

Воздух действительно посвежел. Стас ощутил легкое дуновение ветерка и — о, боже! — увидел между деревьями просветы. Зверь вывел его к опушке!

Вместе с вожделенными лучами солнца Стас увидел избушку. Она стояла дверью в сторону леса, что показалось Стасу логичным. Кто прорубает окно и дверь в сторону леса, когда с опушки светит солнце и наверняка есть дорога в соседнюю деревню?

Стас постучался и распахнул дверь. В центре миниатюрной комнатки на стуле сидела сухощавая старуха и, кажется, дремала. Седая голова склонилась на грудь, длинный нос торчал, словно у безнадежно завравшегося Пиноккио.

— Здравствуйте! — сказал Стас.

— А?! — старуха вскинула голову. Теперь Стас увидел, что она связана.

— Кто вы?

— Яга, конечно. А ты кто?

Так-так-так. Теперь ошибаться нельзя. Надо стать хитрым и расчетливым. Ни одного лишнего словечка. Кот говорил, что Яга встала на сторону Черномора, значит, она враг. Баюн, спрыгнув с ветвей Древа, спросил, не закуску ли ведет Кот им с Ягой. Значит, Яга враг опасный, и ей служит Баюн. Но кто ее связал? Враг врага?

— Чего молчишь? Кто таков, спрашиваю! Пресным миром пахнешь, повадились тут!

Ага! Офигенно ценная оговорка — «повадились». Значит, здесь побывал кто-то из их мира. Он же и связал старушенцию. Хорошо.

— Меня зовут Рогдай, — сказал Стас. — Я преследую Руслана. Не проходил такой?

— У-у-у! — взвыла старуха. — Так он же меня и связал, злодей и супостат!

Уловка удалась, Яга подтвердила предположение. Теперь надо следовать сценарию. Глядишь, язык и до Киева доведет.

— Ай-ай-ай! — воскликнул Стас, почувствовав, что переигрывает и изображает Людвига Аристарховича из «Нашей Раши». Добавив в голос серьезности, студент продолжил: — Руслан тот еще вредитель. Я освобожу тебя, бабушка!

Охотничий нож легко рассек веревки, стягивавшие руки и ноги Яги. Одна нога была костяной и чрезвычайно мерзкой ни вид, но Стас постарался не обращать внимания. Яга недоверчиво на него посмотрела и сказала:

— Перекусить с дороги не желаешь, добрый молодец?

В животе Стаса что-то требовательно булькнуло, но нарушить «диету» значило обречь затею на провал.

— Спасибо, бабушка, но не хочется.

Взгляд старухи стал лукавым.

— Понимаю, понимаю… — Она размяла запястья и принялась наводить в комнатке порядок. — Ты присаживайся, рассказывай, откуды да куды путь держишь.

— Дело-то простое, — сказал Стас, садясь, — Руслан, негодяй, мою подругу под венец увел, а теперь и сам ее потерял. Так я его удавить хочу.

Старуха смерила хилого студента недоверчивым взглядом.

— Непросто тебе побороть Руслана будет.

— Потому и пришел за помощью. Прошу путь указать, оружие дать. А то я все равно что голый.

Яга села напротив, задумчиво наклонила голову.

— Верно говоришь, помочь тебе надобно в добром деле. Карту он у меня забрал, но есть у меня и похитрее вещички.

Яга вскочила, выдвинула из-под стола сундук. Прохудившаяся деревянная крышка откинулась, узловатые пальцы нырнули в содержимое. Минуту старуха сосредоточенно рылась, потом извлекла красный клубок. Мохнатая нить топорщилась колючими волосками, словно бесконечная сороконожка.

— Клубок приведет тебя к Руслану. Сейчас, я ему след дам… где же… — Старуха продолжила копаться и через минуту достала деревянную ложку с засохшими остатками каши. — Ею ужинал Руслан, — довольно пояснила Яга и поднесла клубок к ложке.

Красная нить дернулась и словно ожила, став еще больше похожей на сороконожку. Яга тыкнула извивающуюся нить в ножку и по красным ворсинкам пробежала дрожь.

— Теперь приведет прямиком к врагу твоему. Конный, он далече ускакал, но я тебе ступу одолжу самоходную. Удачи тебе, внучок, в благородном деле!

— Спасибо, — пробормотал Стас.

Все складывалось как по маслу — неужели старуха настолько доверчивая и наивная?

— Еще одно, добрый молодец. Напутствиями моими тебе не одолеть негодяя, есть у меня кое-что повесомее!

Яга извлекла из-под потайной половицы меч. Стас сделал инстинктивное движение к груди — нащупать фотоаппарат и запечатлеть дивное оружие. Не нашедшие фотокамеры пальцы сомкнулись на черных ножнах, украшенных яхонтами. Стас ощутил приятную тяжесть клинка, ладонь осторожно легла на рукоять, и студент почувствовал, как в груди от сердца по всему телу разливается сила и уверенность. Теперь заикания оставят его навсегда.

Ступа летела через лес, петляя между удивленными деревьями, срывая листья с неосторожно протянутых веток. Стас спрятался внутри, осторожно выглядывая, — перспектива быть сшибленным одним из сучьев нисколько не прельщала. Странные, в какой-то мере живые предметы, предоставленные Ягой, отлично друг с другом ладили: мохнатый клубок катился по следу Руслана, а ступа спешила за ним.

Стас задумчиво поглаживал рукоять меча, размышления насчет предстоящей встречи не давали покоя. Он лихо назвался Рогдаем и убедил старушенцию оказать содействие. Замысел удался, даже более чем… но как вести себя с Русланом, студент решить не мог. Раз директор «Электрического трейдинга» остался жив, победил Ягу, значит, и Людмилу не ровен час вызволит. Тогда Стас уж точно не получит ни награды, ни возможности познакомиться с Людмилой поближе. Это при том, что друга он уже в этой авантюре потерял…

Ступа вильнула на очередном повороте, Стас навалился на другой борт, голова ударилась о деревянный край. Снаружи царапнули ветви, на голову посыпались сосновые иголки, упала шишка. Ступа выровняла полет и устремилась дальше.

Новая мысль стукнула в голову, словно еще одна шишка: а почему бы не реализовать придуманную для Яги байку на практике? Стас посмотрел на сжатый в руках меч, будто видел впервые. Устранить, так сказать, конкурента. По-любому Руслан Сергеевич сам не раз так поступал в девяностые, да и сейчас, возможно, не брезгует криминалом. Безусловно, он плохой человек, и его гибель не станет трагедией. Обыкновенный буржуй, протирающий штаны в директорском кресле, хапающий откаты и завышающий для потребителей тарифы на электроэнергию. Закатывающий грандиозные пиры-попойки, когда другие перебиваются с хлеба на воду. Кроме того, Людмила младше его лет на двадцать, ну разве это счастливый брак?

Остаток пути Стас подыскивал все новые и новые доводы против существования таких людей, как Руслан. Когда лес кончился, студент обнаружил, что сидит, скукожившись, на дне ступы, а руки, словно сведенные судорогой, сжимают ножны меча. Взгляд непроизвольно упал на новые кроссовки — белоснежная подошва потемнела от грязи, даже шнурки стали серые. «Любой ценой» — припомнил Стас свои слова о спасении Людмилы и растоптал последние сомнения.

* * *

Как только Руслан вошел под широкий и низкий свод пещеры, похожий на приоткрытый во сне рот, температура вокруг упала до состояния холодильника. Сырой от пота кафтан (скачка по полуденному солнцу заставила взмокнуть) приник к телу холодными объятьями вампирши. Руслан зажег факел на длинном черенке и двинулся вперед и вниз — в гости к чудовищу.

Как и было оговорено, Огнегрива Руслан отпустил обратно к Кощею — если все пойдет по плану, конь больше не понадобится. Кроме любимого коня, чародей предоставил гостю запас пищи и несколько факелов. Но главным подарком Кощея являлась информация: знание заменило Руслану и меч, и щит. Впрочем, и «Оса» оставалась под рукой.

Тьма бежала от пламени в глубь пещеры, дрожала сгустками под сводом, но тут же смыкалась за спиной. Под ногами шуршали обломки камней, факел разрисовывал их красными и оранжевыми красками. Тень Руслана шаталась по стенам то великаном, то карликом.

Внутри Руслан ощущал себя примерно также. С одной стороны — идущий на подвиг бравый и уверенный директор (будущий, кстати говоря, мэр, да и вообще крупная по жизни задница). Это он рванул за невестой в невиданный мир, настучал по голове Яге, подружился с Кощеем и теперь штурмует следующую планку. С другой — не опрометчиво ли довериться сказочному персонажу и отправиться в логово не кого-то там, а самого Змея Горыныча?! Это же дракон с тремя головами, огнедышащий и закованный в чешую. А то, что Змей, по уверению Кощея, разумный, как утешало, так и настораживало. От динозавра можно сбежать или укрыться (судя — ха-ха! — по фильму «Парк юрского периода»), а от разумного дракона…

Несмотря на подземный холод, пот продолжал струиться по спине.

Расстояние до логова с каждым шагом сокращалось, и воздух потеплел. Вместе с этим стало душно, как в солдатском кубрике после отбоя, кислорода поубавилось. Надышал, значит.

Извилистый ход закончился утесом посреди громадной, словно театральный зал, пещеры. По центру свода зияла пробоина, откуда опускалась колонна солнечного света. Разрушенные сталактиты и сталагмиты щерились обломанными пнями, их осколки усыпали пол. Среди кучи обломков лежал и сам разрушитель.

Чешуя исполинского тела мерцала в отсветах солнца глубоким зеленым цветом, каемки чешуек оставались черными, из-за чего змей казался малахитовым. Плавные узоры вдоль алого гребня добавляли сходства. Хвост свился тугими кольцами, крылья прижались к спине. Одно крыло топорщилось, под ним исчезали изгибы трех шей — Горыныч спал, сунув головы под крыло, как гусь. В другой ситуации сходство позабавило бы Руслана, но каждая шея чудовища была с вековую сосну, и чувство юмора приугасло. Огромное тело в неспешном ритме поднималось и опускалось, на каждый вдох Горыныч тратил по меньшей мере минуты две.

Руслан оставил факел у входа в пещеру и спустился с утеса. Выбрав подходящее место рядом с валуном выше своего роста (хоть какое-то укрытие), Руслан закричал:

— Рота, подъем!

Горыныч не отреагировал, медленные вздохи не нарушили размеренного ритма. Чего и следовало ожидать. Голос Руслана, прогремевший по пещере эхом, был для чудовища чем-то вроде комариного писка. Но иной комар может и разбудить — если укус достаточно болезненный. Руслан извлек из кобуры «Осу». Четыре дула уставились бездушным взглядом на зеленую перепонку крыла, скрывавшую головы. Правда, комара обычно ожидает участь быть прихлопнутым… Руслан выстрелил.

На секунду показалось, что скромный травматический пистолет выстрелил с грохотом противотанкового гранатомета. По телу Горыныча пробежала судорога, крылья резко распахнулись — поднявшийся ветер чуть не сбил Руслана с ног, и он укрылся за камнем. Захрустели обломки сталактитов, сверху посыпалась каменная пыль. Три исполинские шеи взвились к своду пещеры, из ярко-алых пастей вырвался низкий рык. В полумраке пещеры попарно зажглись шесть пронзительно желтых глаз.

— КТО-О-О?! ГДЕ-Е-Е?! — раздался нечеловеческий голом разом из трех глоток. Воздух завибрировал от резонанса, многократно отраженное эхо навалилось шумом металлургического цеха.

Увенчанный алым шипом хвост метнулся в сторону — несколько толстых сталагмитов разлетелись на осколки, будто кегли, пришибленные бревном. Горыныч поворочался, высвобождая из-под брюха лапы. Взметнулась каменная крошка, черные когти взбороздили каменистую землю, словно ковш экскаватора.

Руслан, дважды сбившись, досчитал-таки до десяти и вышел из-за камня. Дрожь голоса он объяснил акустическими особенностями пещеры, а тремор в коленях — пошатывающимся полом.

— Я — Руслан! Я разбудил тебя! Твое наказание окончено! — прокричал он.

Шеи согнулись книзу, словно радуги, знающие только оттенки зеленого, три клыкастые морды оказались перед Русланом, дыхание растрепало волосы. Ожидаемого смрада не последовало, дыхание Змея напоминало ветер со стороны мангала: горячий, пахнущий углем, золой и огнем.

— НИКАК САМ КНЯЗЬ ПОЖАЛОВАЛ? — хором вопросили головы.

Руслан пытливо разглядывал желтые прожекторы глаз. Нечеловеческий взгляд казался вполне осмысленным.

— Князь. Вот только замок мой захвачен, а княжна похищена. Пока ты спал, в наших краях образовался нехилый раскардаш!

— ОБИДНО, — Горыныч покачал тремя головами одновременно. — А СКОЛЬКО Я ПОЧИВАЛ?

— Без малого тысячу лет! — припомнил Руслан рассказ Кощея. — С тех пор, как ты сожрал княжеского отпрыска…

— ЭТО ПРОИЗОШЛО СЛУЧАЙНО! МЕНЯ ОДУРМАНИЛИ!

Горыныч рассерженно затопал исполинскими лапами, пол трясся, солнечные лучи потускнели в осыпающейся сверху пыли и каменной крошке.

— Ну, прекрати, — крикнул Руслан, отряхивая голову, — сейчас все разломаешь. Никто тебя не винит. Я тебе больше скажу: тебя одурманил Черномор и сейчас опять хочет угостить княжеской кровью, чтобы ты впал в карательную спячку!

— НЕСЛЫХАННО! — воскликнули малахитовые головы.

В этот раз Горыныч послушно сдержался от топанья, но задышал чаще, из ноздрей заструился голубоватый дым.

— Вот-вот! Больше того, он распустил вранье, что ты — подобное чудище, губитель народов, а не их защитник, что ты не служишь княжескому роду. Твое наказание в виде сна за причинение вреда княжеской семье он представил как твое удовольствие, что ты успокаиваешься и перестаешь бесчинствовать, лишь сожрав принцессу!

Теперь Горыныч казался обиженным, воинственно трепетавшие крылья поникли, головы опустились еще ниже, громоподобный голос поутих.

— Но как же так, княже? — проговорил Змей. — Люди забыли, что я хранитель людского рода? Что я — княжеский герб, что княжеский замок выстроен с тремя башнями по моему подобию?..

— Об этом позаботился Черномор, не одно поколение он плетет свою ложь. Теперь Черномор сам занял княжеский замок, а людские поселения оттеснены далеко за реку. Он собирается править.

— НЕ БЫВАТЬ ЭТОМУ! — взревел Горыныч. — КНЯЖЕ, ПОЗВОЛЬ СПАЛИТЬ ЧАРОДЕЯ!

— Этим мы и займемся, дружище.

* * *

Клубок привел к входу в пещеру: узкая и короткая трещина у подножия одной из скал походила на приоткрывшийся рот олигофрена.

Ступа бесцеремонно перевернулась вверх дном, Стас вывалился на каменистую землю. Клубок подпрыгнул, словно каучуковый шарик, и нырнул в ступу, что тут же направилась в обратный путь.

«И куда занесло этого буржуя?» — задумался студент, оглядывая кромку гор. Трехглавый замок Черномора виднелся среди скал намного западнее, а здесь горы застыли безжизненным ландшафтом.

В животе урчало, горло пересохло на жаре. Стас чувствовал, как усталость теперь наваливается намного быстрее, а стоять на солнце просто невыносимо. Руки крепко сжимали подаренный меч, красно-розовые яхонты блестели на солнце кусками сырого мяса.

Спускаться в пещеру на поиски Руслана совсем не хотелось, мало ли что и кто может поджидать путника среди горных туннелей. Стас отошел в тень, ютившуюся под кромкой серых камней, и опустился на землю. Возникло желание прокричать в зев пещеры имя Руслана, но студент сдержался, рассудив, что потеряет преимущество внезапного появления и, может быть, привлечет других обитателей пещеры. Рано или поздно Руслан выйдет сам, тогда-то Стас его и встретит… подобающим образом. Студент погладил кожаные ножны.

Далеко в горах что-то заворочалось, словно заблудившийся далекий гром. Стас насторожился, но никакого продолжения не последовало. Должно быть, небольшой обвал. Как только студент успокоился и вернулся на свое место, шум повторился, на этот раз более четкий, раздался далекий хруст камня. Стас вскочил и принялся ходить кругами. Ничего хорошего звуки не сулили.

Когда налетели ритмичные порывы ветра и скрылось солнце, Стас поднял голову и примерз к земле. Исполинские крылья кожистыми парусами распахнулись в небе — трехголовое чудовище стремительно снижалось к кромке гор, где притаился студент. Через несколько секунд дракон снизился, когтистые лапы сбуровили землю.

Стас закричал, ноги вросли в землю, словно корни дерева. Ужас сотрясал сердце, оно было готово выскочить из груди и станцевать брейк-данс. Тут глаза студента округлились, а крик оборвался. Не почудилось? На центральной голове Змея, среди высоких костяных наростов, стоял — быть того не может! — Руслан Сергеевич!

Директор легко соскочил с исполинской зеленой головы чудовища и бодро воскликнул:

— Вот так встреча! Стас, верно? Горыныч увидел тебя, когда мы взлетали. Вот уж не ожидал, что это окажется свадебный фотофаф! Да ты не бойся Горыныча, он наш человек. Ха-ха! — Голос его посерьезнел, ухмылка исчезла. — Тебя тоже затащило в этот мир?

— Не совсем, — ответил Стас, косясь на зеленое чудовище. Центральная голова наблюдала за студентом, две другие смотрели в разные стороны, будто дозорные. — Нас с Иваном отправил Кот Ученый на поиски Людмилы Георгиевны.

— А где же Иван с Котом?

— Погибли. Долгая история.

— Соболезную, — покачал головой Руслан. — В принципе, ч справляюсь, но любая помощь будет полезна, спасибо, что пришли. Вижу, у тебя и меч есть, неплохая штука!

— Вам не одолеть Черномора без меня, у меня перед ним преимущество, — сказал Стас. — Я не ел в Лукоморье, и чары на меня не действуют.

Кто за язык потянул? Откуда он может знать, что Руслан ел и Лукоморье, как не от Яги. А Руслану незачем знать о сговоре с Ягой (пусть и фиктивном).

— Ну, это как нельзя кстати, — вместе мы настучим Черномору по рогам, это уж точно. Запрыгивай на Горыныча — и айда к засранцу в гости!

Пропустил мимо ушей. Хорошо. Похоже, Руслан немного охмелел от самоуверенности и полета на Горыныче. Кстати, какого фига — Горыныч? Неужели он уже проснулся, а Руслан его приручил? В общем, покушение на буржуя откладывается. Стас был уверен — замахнись он на Руслана мечом, Горыныч тут же кинется защищать хозяина. Монстр смешал все карты и разрушил планы. Что ж, во всяком случае Руслан не винит студентов в похищении.

— Ну, чего встал? Он не кусается, залезай! — прокричал Руслан со своего места на средней голове Горыныча.

Стас опасливо взобрался на соседнюю голову, и Руслан дал команду взлетать. Змей резко оттолкнулся всеми четырьмя лапами и расправил крылья. Первый взмах крыльев окончился хлопком по земле, но следующий поднял исполинское тело в воздух. Студент приготовился к волнообразной качке в такт взмахам крыльев, но головы смотрели ровно — видимо, Змей обладал внутренней стабилизацией. Стас вспомнил многочисленные ролики на «YouTube», где курицу или петуха поворачивают в разные стороны, а птица сохраняет голову без движения. С «куриной стабилизацией» студент впервые столкнулся в характеристиках видеокамер. Да, красочные кадры с Горынычем обеспечили бы определенные лавры… ничего, все еще впереди.

Переговариваться во время полета не представлялось возможным, и каждый углубился в свои мысли. Стас отстраивал карточный домик разрушенных планов. Покушение теперь стало практически невозможным, но в замке Черномора, мало ли что может случиться, правда?

Словно иллюстрация к мыслям, из-за очередной горы вынырнул замок. Строгие архитектурные формы блестели тусклым серым гранитом, три мощные башни тянулись к небу зубчатыми вершинами. Замок обнимали внешние стены, вы дающиеся вперед, словно клешни краба, между которыми зеленела лужайка внутреннего двора.

Руслан велел Горынычу приземлиться поодаль, на небольшом каменистом плато, чтобы из замка не был заметен готовящийся сюрприз.

Они оставили Змея ждать команды и отправились по горной тропе к логову чародея. По дороге Руслан вкратце рассказал о своих приключениях после похищения и о лжи Черномора по поводу Горыныча. Когда настал черед Стаса, студент не стал включать в свой рассказ эпизод с Ягой и не объяснил способ путешествия между мирами. Руслан слушал внимательно, но вопросов не задавал — то ли не хотел выказывать невежество, то ли устремился мыслями к Людмиле.

Перед путниками выросли гранитные стены замка, выпуклые неровные кирпичи поблескивали на солнце серо-коричневой мозаикой. Кот сказал правду о затворничестве Черномора — кругом не было ни воинов, ни слуг.

— Руслан Сергеевич…

— А?

— Я неуязвим для чар и пойду первым. Я отсеку Черномору бороду, и путь будет свободным, тогда мы сможем искать Людмилу Георгиевну.

Руслан некоторое время не отвечал. Видимо, хотел отомстить похитителю лично, но здравый смысл и инстинкт самосохранения противились идее сражаться с чародеем.

— Придется так и поступить. Только не задерживайся… как только справишься с Черномором, выглядывай в окно — я буду ждать твоего знака. Если понадобится помощь, тоже зови.

— Хорошо.

Стас юркнул в приоткрытую створку ворот.

Наконец-то один. Присутствие Руслана беспрестанно капало на нервы, давило своим авторитетом. Теперь можно действовать самостоятельно, не стараясь корчить из себя верного компаньона.

Первым делом Стас достал дубовид и рассмотрел замок через белесый кристалл. Превосходно: ветви Карколиста сновали телами морских змеев здесь и там. Оставалось найти Людмилу и по-тихому ретироваться, оставив на долю Руслана разъяренного чародея.

Плутание по коридорам затянулось минут на двадцать. Бесконечные комнаты и залы оказались заброшенными, всюду лежал толстый слой пыли, углы сглаживали серебряные зонтики паутины. На одиннадцатом пролете ковер пыли истончился, кое-где проступили свежие следы. Стас пошел по одной из цепочек следов и вышел на верхний этаж башни. В небольшом коридоре-прихожей выбор сузился до двух дверей. Одна пыла приоткрыта, и узкая полоска дневного света струилась в коридор. Другая — тяжелая и окованная металлическими поносами — стояла, словно вплавленная в дверной проем. Выбор пал на последнюю.

Стас склонился к замочной скважине. Все верно! Среди разбросанных на полу подушек сидела, подтянув колени к груди, Людмила Сергеевна. Изящный сарафан цвета сливок измят, жемчужная вышивка поредела. Золотистые кудри спутались, голубые ленточки опускались к плечам повядшими васильками. Изогнутые коромыслами брови опустились, бледно-голубые глаза меланхолично смотрели в пол, губы плаксиво вытянулись. «Как в поцелуе, — отметил Руслан, — какая милая!»

Но запертая дверь стала серьезным препятствием. Стас готов был запустить дубовидом в стену, когда выяснилось, что через комнату с Людмилой не проходит ни одна из ветвей Карколиста. Должно быть, не случайно Черномор поместил пленницу в такую комнату. Может быть, опасался происков Котов?

«Сам напросился!» — подумал Стас и достал из ножен меч. Отполированный до зеркального блеска клинок сверкнул в скупом свете замковых бойниц.

Как он и предполагал, приоткрытая дверь оказалась кабинетом Черномора. Стас распахнул дверь и вошел внутрь, выставив вперед меч.

Чародей сидел за широченным письменным столом. Роскошная двухметровая борода покоилась на столешнице и свешивалась через край, загнутый когтем нос заставил вспомнить видение в облаках. Черномор был всецело поглощен чтением какого-то свитка, глаза воткнулись в текст, словно дротики. В пальцах старик сжимал пышное оранжевое перо неизвестной птицы, неторопливо делал пометки на листе пергамента.

Черномор поднял голову, цепкий взгляд впился в незваного гостя двумя липучками, нос возмущенно сморщился. Унизанные перстнями пальцы сложились в замысловатую фигуру, и из них метнулся луч света.

Стас почувствовал на груди легкое жжение, и луч иссяк Глаза чародея округлились, старик рывком вскочил со стула, уронив ворох свитков, и попятился к стене.

— Чего тебе надо, иномирец?! — вскричал он.

Стас поводил перед собой мечом. Ощущения собственного могущества туманили сознание. Сильнейший чародей Лукоморья трепещет перед ним, загадочным иномирцем! Между тем Стас не чувствовал злости к жалкому старику, нужен был только ключ от тюремной комнаты. Новый план родился сам собой.

— Черномор, — сказал Стас, улыбаясь, — знаешь ли ты, что Руслан, жених Людмилы, разбудил Горыныча?

— О-о-о, — Черномор схватился за голову, словно в приступе головной боли, — пропал я, несчастный, гореть мне теперь в пламени…

— Руслан стоит сейчас во дворе замка.

Черномор отнял руки от головы, глаза подозрительно уставились на студента.

— Зачем ты мне это говоришь, иномирец?

— Руслан ждет, что я отсеку тебе бороду, и он вызволит Людмилу. Но я решил по-другому. Теперь Людмила тебе без надобности, отдай мне ключ от ее комнаты, и останешься жив!

Черномор, все так же недоверчиво глядя на гостя, достал из кармана халата медный ключ и бросил Стасу под ноги.

— Забирай!

— Теперь слушай внимательно, — сказал Стас, поднимая ключ. — Горыныч припаркован под соседней горой и ждет команды Руслана. Сам же Руслан, безоружный, ждет во дворе. Разбирайся с ними как пожелаешь, а мне пора. Привет от Яги!

Вот так! Пусть теперь буржуй сражается с чародеем. Пора прекращать свое участие в этой заварушке и идти спасать заслуженную принцессу. Вряд ли Руслан одолеет старикашку, а если и победит, то уж точно не выберется из Лукоморья.

Ключ легко повернулся в замочной скважине. Людмила подняла голову на звук, голубые глаза расширились в удивлении и, как показалось Стасу, восторге. Она поднялась с подушки и спросила:

— Кто ты?

— Я Стас, фотограф с вашей свадьбы! Я пришел спасти вас!

— А где Руслан?

— Он… — Стас почувствовал скользкость момента, словно наступил на банановую кожуру. — Он погиб, Людмила Георгиевна. Пойдемте, я верну вас домой.

— Как? Как погиб? — Людмила отпрянула от протянутой руки Стаса.

— Он сорвался, когда Черномор летел с вами.

— Но я видела, как он упал в речку, а он хороший пловец… неужели?

Придумывать подробности несуществующей смерти жениха на скорую руку было рискованно, и Стас попытался сменить тему:

— Скорее, Черномор может вернуться в любую секунду!

— Да-да. — Людмила последовала за студентом в раскрытую дверь.

Стас извлек дубовид и чертыхнулся — ближайшая ветвь проходила этажом ниже. Он взял Людмилу за руку и побежал вниз по лестнице.

— Можно помедленней, мне больно! — сказала Людмила, пытаясь вырваться из хватки Стаса.

— Не время отдыхать, — отрезал Стас, — скоро мы будем в безопасности.

— Хорошо-хорошо. Но все-таки как ты узнал, что Руслан погиб? Может быть, он выжил?

— Нет! — рявкнул Стас.

Не стоило, конечно, так кричать, но слишком уж она много болтает, не дает спокойно отыскать подходящую ветку Карколиста. Строгое мужское поведение должно ее вразумить и утихомирить. Больно уж беспокоится она о бывшем женихе, с чего бы?

— Он на двадцать лет старше вас, — мягко сказал Стас, — что из этого могло получиться?

Людмила резко остановилась, Стас чуть не потерял равновесие.

— Ты чего? — воскликнул он.

— Я тебе не верю, — сказала Людмила. — Куда ты меня тащишь?

— Домой, к Георгию Викторовичу.

— Я никуда не пойду без Руслана.

— Он мертв!

Секунду она смотрела в его глаза, силясь разглядеть намерения. Потом опустила взгляд и всхлипнула. Стас посмотрел по сторонам и тихонько обнял вздрагивающее тело. Наконец-то смирилась, бестолковая…

— Люда! — раздался голос Руслана из соседнего коридора, а вместе с ним и гулкие поспешные шаги. — Люда, где ты?

Людмила вскинула голову, глаза расширились, ненависть испарила слезы. Она яростно скинула с себя руки Стаса и отпрянула.

Стас среагировал мгновенно. Руки, словно живя собственной жизнью, взмахнули мечом, клинок замер на плече Людмилы. Несколько золотистых локонов упали на каменные плиты.

— Молчи, или прирежу, — сказал Стас, пятясь вместе с заложницей к коридору, откуда доносился голос Руслана.

Конечно, он не мог дойти до такого… или мог? Мысли улетучились, Стас сосредоточился на происходящем.

Перед поворотом он застыл и стал ждать появления неугомонного буржуя.

— Люда! — раздалось совсем близко за углом.

— Руслан! — закричала Людмила. — Он здесь, у него меч!

Стас предполагал, что она все-таки завизжит, но ее возглас сыграл на руку и лишь обескуражил Руслана, добавив эффекта к внезапной атаке. Стас занес меч и выскочил из-за угла.

Он увидел Руслана: достаточно близко, чтобы тот не смог увернуться или отпрянуть, а отразить удар — нечем. Вот разве что…

Короткая вспышка и грохот. От удара пули студент согнулся, меч выскользнул из его руки, звякнул о гранит.

* * *

Руслан заломил Стасу руку за спину и вел перед собой; широкие шаги гулко отдавались в полутемных коридорах замка. Студент согнулся и шипел от боли — судя по всему, пуля повредила ребра. Людмила спешила следом, заглядывала в лицо жениха, то и дело тревожно озиралась на эхо шагов.

— Разумеется, я подметил твое странное поведение, дружок, — говорил Руслан, спускаясь по широким лестницам. — Не мог ты знать, что меня угораздило пообедать здесь, если только ты не побывал у Яги. Белые пятна в твоем рассказе добавили подозрений. Ты пытался казаться сбивчивым и как будто случайно терял подробности, но я-то помню, что при волнении ты не можешь не заикаться. Да и меч — кто бы им не похвастался! Но нет — меч тебе вручила злобная старуха, и ты не больно-то хотел заострять на нем внимание… В общем, не на того ты зуб наточил, парень. Видно, не выдержала у тебя психика таких приключений. Но ничего, и тебя вылечат.

Стас глухо пробормотал что-то и заворочался, пытаясь вытянуться из хватки директора.

— Ну-ну! — прикрикнул Руслан. — Поздно уже кулаками махать. Конечно, я не остался стоять как дурак во дворе у всех на виду. Как только ты углубился в замок, я дал команду Горынычу ждать нападения и пошел за тобой. Попутно я решил кое-какие дела. — Руслан похлопал по своему оттопыренному карману. — Прости, Люда, что я так долго. Я еще никогда не спасал принцесс.

Людмила прильнула к жениху, на отросшую щетину лег нежный поцелуй.

— Я знала, что ты придешь и заберешь меня из этого страшного замка.

— Ага. Кстати говоря, этот страшный замок формально принадлежит нам с тобой.

— Как?

— Ну, мы все-таки с тобой князья. И да, помнишь, я говорил, что против домашних питомцев?

— Да…

— Ну так я подобрал тут одного в горах. Мне он нравится.

Они вышли во двор. Солнце кольнуло привыкшие к полумраку глаза, свежий ветер разметал всем волосы. Небо выгнулось лазурным куполом, зеленая лужайка искрилась в солнечных лучах. Половину двора закрывала крылатая тень.

На крепостной стене, вцепившись камнями в гранит, восседал малахитовым исполином Горыныч. Головы сотрясались от рокочущего хохота. По двору бегал зигзагами, не находя себе места, скрюченный старичок. Остатки некогда роскошной и непомерно длинной бороды тлели и дымились, черные одеяния зияли обожженными по краям дырами. Центральная голова Горыныча наблюдала за Черномором, остальные периодически осматривали окрестности на предмет угроз. Ни дать ни взять — трехголовый секьюрити.

— Это… этого питомца ты подобрал?! — воскликнула Людмила, вцепившись в плечо Руслана.

— Трепещешь, женщина? — довольно спросил он. — Нравится?

— Очень! Весьма… импозантный зверь, в твоем стиле.

Горыныч выдул из ноздрей синие струи дыма и унял смех.

Центральная голова свесилась со стены, и Змей сказал:

— Княже, все исполнено, как ты велел. Чародей обезврежен.

— Хорошая работа!

— Сюда скачет всадник. Пропустить?

— Пропускай.

Топот копыт донесся из-за прикрытых внешних ворот, вскоре появился и сам всадник. Переливающийся языками красно-рыжего пламени скакун пулей вылетел на зеленую лужайку, взвился на дыбы. Руслан узнал и коня, и наездника. С седла спрыгнул высокий худой человек, широкими шагами приблизился. Из-за правого плеча виднелась рукоять меча, на лице играла сдержанная улыбка.

— Кощей! — прокричал Черномор. — Это все твои козни?!

Кощей не удостоил чародея ответом и подошел к Руслану.

— Поздравляю, князь Руслан, с победой.

— Спасибо. А вот и для тебя подарочек, — Руслан достал из кармана миниатюрную шкатулку черного дерева. — Как договаривались.

Затаившийся до этого момента Стас резко дернулся вперед и вбок. Зафиксированная Русланом рука выскользнула из хватки, и студент ринулся к стене, прижимая к глазам какой-то прибор вроде крупного монокля или калейдоскопа. Раненный, он не мог быстро бежать, и Руслан в два прыжка настиг беглеца. Руслан приготовился схватить строптивого фотографа, как тот вдруг подпрыгнул, ухватился за что-то невидимое и — растаял в пространстве. Руки Руслана сграбастали воздух.

— Что за фокусы? — обернулся он к Кощею. — Как он это сделал?

— Видимо… у него есть дубовид, — ответил Кощей, — средство для перемещения между мирами.

— Как его теперь изловить?

— Я передам весточку Котам. Рано или поздно они его поймают и наведут справедливость.

— Ну и ладно. Я так и не решил, как с ним поступить.

Руслан подошел к Людмиле и обнял ее.

— Кощей. У вас тут, конечно, весело, свежий воздух и красиво очень… но ты говорил, что можешь помочь нам вернуться домой.

— Могу. Но у меня есть одно предложение. Лукоморье долгие годы прозябает без правителя. Ты сам видел состояние княжеского замка и какая нечисть в нем водится. — Кощей зыркнул на Черномора, тот сидел у стены и молчал, время от времени нервно поглядывая на Горыныча. — Лукоморью нужен способный князь, который восстановит централизованное княжество, поднимет народы и наладит жизнь. Теперь Горыныч вернулся, нечисть будет потеснена и народ перестанет жить во лжи. У меня в подвалах лежат тонны золота и драгоценных камней, и я готов безвозмездно наполнить казну княжества. Мы с тобой оба знаем, ты — прирожденный правитель, как и твоя жена. Ты показал себя доблестным и отважным витязем. Я предлагаю тебе остаться в Лукоморье и взойти на трон.

Людмила широко распахнула глаза и обернулась к мужу, тубы дрогнули в недоверчивой и восторженной улыбке, как если бы в ее руках оказался лотерейный билет с числами миллиардного джек-пота. Руслан не отвечал, стоял задумчиво, словно могучий дуб с приникшей к нему березкой. Кощей застыл высоким и стройным кипарисом, Черномор притих обгорелым кустиком.

— Я всегда мечтал обзавестись к пенсии хорошей дачей. Свежий воздух, красивые пейзажи… Стать при этом великим князем тоже, конечно, недурно. Нарожать наследников, — Руслан улыбнулся Людмиле. — Но, как я уже говорил, меня ждет кресло мэра — куда более скромное, чем княжеский трон Лукоморья, но… Кощей, в нашем, как вы говорите «пресном» мире не так уж и пресно, а в некоторых местах и вовсе — горько. У нас такие Черноморы водятся в каждой администрации, и чтобы их приструнить — недостаточно отсечь бороду. Не обижайся, но я предпочитаю поднять родной город, а не княжество иного мира. Вы и без меня не пропадаете.

— Слова мудрого человека, — ответил Кощей. — Я рад, что такие, как ты, есть в вашем мире. Так тому и быть!

Владимир Лебедев

СУДЬБА ИСЧЕЗНУВШИХ ШЕДЕВРОВ

Эти криминальные истории случились не так давно в российские лихие девяностые годы. Мне их поведал замначальника федеральной службы «Росохранкультуры» Анатолии Иванович Вилков, собравший большой материал о судьбе исчезнувших шедевров, реликвиях, уникальных документах, украденных в России и переправленных за рубеж, лично участвовавший в их розыске.

Похитители

Михаил Селиванов, находясь в отпуске, всю неделю отдыхал на даче в Подмосковье. В столицу приезжал только на субботу и воскресенье для посещения клуба фалеристов и нумизматов, членом которого состоял.

Как обычно, открыв входную дверь и ничего не подозревая, он прошел в свою комнату и не узнал ее. Комната, некогда плотно увешанная планшетами с орденами и старинными миниатюрами, выглядела пустой и унылой. Распахнутые дверцы шкафа, обнажили опустевшие полки.

В соседней комнате валялись веревки и крючья, напоминавшие альпинистское снаряжение, а также осколки разбитого стекла балконной двери, через которую пробрались похитители.

Коллекция, которую он собирал более сорока лет, пропала.

По вызову приехала дежурная группа следственной части МВД. Молодые ребята быстро осмотрели место происшествия, составили протокол, сняли отпечатки пальцев и зафиксировали следы, возможно, принадлежавшие преступникам.

Трехкомнатная квартира Селивановых находилась на пятом этаже старого кирпичного дома. Входную дверь воры не открывали — вероятно, боясь потревожить соседей по лестничной площадке, — и проникли в квартиру со стороны двора, через балконную дверь, выдавив стекло. На балкон прошли по карнизу на уровне пятого этажа, используя специальное снаряжение.

Действовали преступники по отработанному плану, видимо, имея точную схему размещения предметов. Работали спокойно, не торопясь, словно зная — помешать будет некому.

Следователи провели осмотр поверхностно, даже не обратили внимания на альпинистское снаряжение, оказавшееся в квартире и ставшее в дальнейшем важнейшей уликой. Его изъятие было произведено только через неделю.

Собственных следов пребывания районные сыщики оставили значительно больше, чем злоумышленники. При этом не придали никакого значения уникальности самой коллекции. Хотя такое богатое собрание раритетов Российской империи могло поразить воображение любого специалиста.

Коллекция насчитывала более двух тысяч предметов фалеристики. Прежде всего, это российские орденские знаки всевозможных типов — от ордена Святого апостола Андрея Первозванного до ордена Святой Великомученицы Екатерины, среди которых особенно выделялись звезды и кресты орденов Святого Георгия и Святого Владимира 1-й степени, выполненные в мастерской Карла Фаберже.

Золотые и серебряные медали конца XVII — начала XX веков, которыми награждали за азовские походы, времен правительницы Софьи, за Полтавское сражение, за победы в Северной войне, за суворовские походы и сражения с Наполеоном, за Крымскую, русско-турецкие и русско-японскую войны.

Обширное собрание знаков императорской России было гордостью Селиванова. В нем были представлены всевозможного типа знаки, выполненные в золоте и серебре, практически всех полков русской армии, академий, военных училищ и кадетских корпусов.

Удивительной ювелирной работой и тонким художественным вкусом поражали знаки гвардейских полков и памятные офицерские жетоны.

Имелось большое количество наград периода Первой мировой войны, и особенно выделялся знак отличия Святой Ольги 2-й степени. Подобный знак получила Вера Николаевна Панаева, мать троих офицеров — георгиевских кавалеров, погибших в сражениях.

Редчайшая подборка камергерских ключей времен императрицы Елизаветы Петровны, императоров Александра I, Николая I, Александра II, Александра III и Николая II.

Особое место в коллекции занимал наградной серебряный ковш, пожалованный боярину Федору Годунову в 1696 году царями Иваном и Петром Алексеевичами.

На дне ковша был изображен герб России, вокруг которого выгравирована надпись: «Божией милостью великие государи и царь и великие князи пожаловали сим ковшом гостиной сотни Федора Годунова».

По своей уникальности коллекция была бесценна, и все же сам коллекционер оценил ее всего в один миллион долларов.

Собрать такую коллекцию можно было только в результате упорного труда, благодаря знаниям и самопожертвованию.

Несмотря на глубокое потрясение от потери, Михаил Селиванов уже на следующий день в воскресенье был в клубе нумизматов. Видя его удрученное состояние, многие коллекционеры подходили и, узнав о краже, выражали свое сочувствие.

Одним из первых к Михаилу подошел его давний знакомый Дмитрий Петерс. Это был человек среднего роста, слегка сутулый, с маленькой птичьей головой. На смуглом продолговатом лице выделялись хищный с горбинкой нос, похожий на клюв, и глубоко посаженные буравчики близоруких глаз. Он напоминал грифа-стервятника, который в ожидании своего часа внимательно высматривает добычу.

— Что случилось? — участливо осведомился он.

Услышав в ответ рассказ о краже, он разволновался и с возмущением стал осуждать совершенное преступление.

Чувствовалось, что факт кражи воспринят им необычайно близко к сердцу.

Следует сказать, что Петерс имел авторитет среди коллекционеров.

— А как ты думаешь, Михаил, — продолжал он интересоваться у Селиванова, — можно ли будет опознать твои медали, ведь они все тиражированы одним штампом? Наверное, отличить их будет трудно?

Михаил отвечал ему, что хорошо помнит и знает свои предметы и, конечно, сможет их опознать.

Михаил Селиванов был личностью уникальной, он мог опознать практически любой предмет из своей коллекции — помнил каждую вмятину, скол эмали, любой дефект, присущий предмету, когда-либо проходившему через его руки. К роме того, он точно знал вес медалей и монет, изготовленных Государственным монетным двором, и отлично разбирался в именных и пробирных клеймах.

Именно эти его способности помогли выйти на след преступников.

К работе по розыску коллекции приступили сотрудники Московского уголовного розыска. Но проходил день за днем, и результатов все не было.

Но примерно через месяц в клубе нумизматов появились медали и знаки, похожие на те, что были похищены.

Самым удивительным было то, что предлагал их на продажу Дмитрий Петерс. Несколько человек эти предметы все же приобрели и показали Селиванову. Тот узнал среди них свои украденные раритеты.

Об этом сообщили сыщикам МУРа и с помощью одного из коллекционеров была назначена встреча с Петерсом у магазина «Нумизмат» на Таганке с целью возможного приобретения у него оставшихся вещей.

В результате намеченной операции Петерс был задержан по подозрению в сбыте краденого. У него было изъято 38 медалей. Позднее в ходе опознания, проведенного следователями, эти предметы были опознаны как похищенные и возвращены Селиванову.

Но буквально через три дня Петерса освободили из-под стражи, а в деле возникла фамилия рецидивиста Александра Белолипецкого.

Петерс и Белолипецкий дружили с детства. Оба туляки, учились в одном классе, затем в одном институте на историческом факультете. Правда, Белолипецкий так и не доучился — увлекся криминалом.

В преступном мире Тулы Александр Белолипецкий был фигурой примечательной. Имел круглое лицо, широкий лоб с большими залысинами и короткие волосы. Вся его наружность выдавала в нем крепкого крестьянского парня. Но этот крепыш не был лишен любви к «прекрасному».

Из своих сорока двух лет он успел отсидеть больше десяти и почти четыре года провел на исправительных работах. Все сроки получал за кражи антиквариата. В перерывах между отсидками зарабатывал на хлеб реставрацией и оценкой икон. Работу свою любил, знал тонкости письма, с легкостью мог определить возраст иконы, авторство и, главное, ее стоимость.

Особенно большим авторитетом он пользовался на антикварном вернисаже в Измайлово в Москве.

Предложение о краже частной коллекции исходило от Петерса, причем рассматривались варианты ограбления ряда других известных коллекционеров. Остановились на более безопасном. Петерс прекрасно знал подробности семейного быта Селивановых, расположение комнат, предметов коллекции и точные дни отсутствия хозяев, то есть обладал всеми качествами классического наводчика.

Проникновение в квартиру организовали двое — Фридман и Белолипецкий. Для перевозки награбленного использовали «Жигули» Михаила Фридмана, которого подбил на кражу Белолипецкий. Знакомы они были по совместному пребыванию на зоне.

Несостоявшемуся спортсмену Фридману хронически не везло. Он постоянно был в долгах. Чтобы хоть как-то рассчитаться, согласен был на все. Смешно сказать, но Фридману Белолипецкий обещал только двести долларов, да и то после реализации предметов.

В краже принимал участие еще один человек, но тогда ему удалось скрыться. Задержали его только в 2000 году.

Разделив добычу, подельники договорились не засвечивать предметы по крайней мере полгода. Петерс, забрав свои десять процентов, не выдержал первым и засыпался.

После опознания все изъятые у Белолипецкого предметы были возвращены Селиванову. Не удалось только вернуть около двухсот предметов, среди которых особую ценность представлял наградной серебряный ковш XVII века.

Накануне передачи этих вещей Селиванова посетил некий майор из «антикварного» отдела МУРа, участвовавший в изъятии ценностей у Белолипецкого. В довольно наглой форме он предложил выкупить этот ковш за пять тысяч долларов, а еще тридцать тысяч выплатить за старания и героические усилия оперативников. Селиванов выставил майора за дверь.

И хотя все обстоятельства кражи были следователям известны, привлечь преступников к ответственности не удалось. А может быть, не хотели? Поговаривали, что Петерс откупился и свалил все на Белолипецкого, а тот перевел стрелку на убитого в своей квартире Попова.

Как говорится, вещи сдал, но кражу не совершал.

В результате еще в течение почти двух лет банда Белолипецкого продолжала безнаказанно совершать преступления.

Арестовали их в ходе операции тульского уголовного розыска. Несколько ранее бандиты ограбили две церкви в Тульской области, а накануне обворовали квартиру одинокой старушки, где взяли двенадцать икон, стоимостью в несколько тысяч долларов.

Через год дело передали в суд. Судебный процесс над бандой Белолипецкого проходил в Туле на открытом заседании. Чтение приговора заняло почти пять часов. Список похищенного составил более тридцати страниц. Кража коллекции Селиванова была самым крупным эпизодом.

Выступая на суде, Михаил Селиванов просил строго не наказывать воров.

Суд приговорил Александра Белолипецкого к семи годам лишения свободы с конфискацией имущества. Его подельники получили от шести до восьми лет.

Дмитрию Петерсу удалось избежать наказания. За сотрудничество со следствием он проходил по делу как свидетель.

На судебном процессе он выглядел крайне испуганным и часто не мог подобрать нужные слова. С одной стороны, его страшил реальный срок за соучастие, а с другой — жестокая месть подельников.

Петерс еще изредка появлялся в клубе нумизматов, а затем и вовсе тихо исчез. Пользуясь тем, что его участие в краже не получило широкой огласки, он пытался устроиться в один из московских музеев, но и там его быстро раскусили. Коллекционеры не желали с ним больше общаться.

Ночная кража

Кража в Сочинском художественном музее произошла в ночь с 12 на 13 мая 1992 года. Преступники проникли в музей через окно второго этажа по веревке, привязанной к пожарной лестнице. Охранная сигнализация была выведена из строя.

Из экспозиционного зала было похищено четырнадцать произведений русских художников второй половины XIX — начала XX веков.

Информация о краже с приложением фотографий похищенных картин была направлена в Интерпол и размещена в розыскном листе.

Через три года в Москве по подозрению в совершении этого преступления были задержаны житель города Сочи и москвич, бывший сотрудник милиции, уволенный за пьянство. При себе они имели одну украденную картину, а при обыске в квартире были изъяты еще три картины, опознанные как похищенные из Сочинского художественного музея.

В ходе дознания житель Сочи скоропостижно скончался. Доказать причастность к краже бывшего капитана милиции не удалось даже в результате выездного следственного эксперимента, проведенного сочинским следователем.

Обнаруженные произведения художников Васнецова, Кончаловского, Орловского и Сверчкова были возвращены в музей. Однако еще десять картин оставались в международном розыске.

Но уже в июле 1996 года английская фирма выявила в Лондоне картины Айвазовского «Восход солнца» и Поленова «Лошадь с телегой», выставленные на торги Сотбис и Кристис.

В начале 1997 года на аукционе Кристис обнаружилась еще и картина Светославского «Украинский базар».

По сообщению Интерпола в Великобритании, картины эти были похищены из Сочинского музея, сняты с торгов и задержаны лондонской полицией.

Однако вернуть картины по линии международного следственного поручения не удалось.

Из информации детектива Ричарда Эллиса, сержанта отдела по расследованию преступлений в сфере искусства и антиквариата лондонской полиции, следовало, что все десять картин на аукцион в Хельсинки сдал гражданин Финляндии Тармо Макконен ещё в ноябре 1995 года.

В дальнейшем работы Поленова, Айвазовского и Светославского были приобретены гражданами Финляндии и Турции на законных основаниях.

Сержант Эллис также сообщал, что ситуация с возвратом картин может разрешиться только после прояснения позиции их нынешних владельцев. Если они будут настаивать на своих правах добросовестного приобретателя, то решение о праве собственности может быть перенесено в гражданский суд в Лондоне по заявлению российской стороны.

Следует сказать, что на основании материалов следственных органов Российской Федерации Тармо Макконен был осужден финским судом и приговорен к двум годам лишения свободы за торговлю крадеными произведениями искусства.

Обнаруженные у Макконена и у финских антикваров картины Дубовского, Зарубина, Каменева и Петрова-Водкина были возвращены в Россию. Кроме того, финская полиция вернула картину Айвазовского «Вид на Константинополь», ранее снятую с торгов Сотбис в Лондоне.

Предстояло заниматься возвращением задержанных в Лондоне картин Айвазовского, Поленова, Светославского, а также картины Николая Фешина «Ранняя весна», которая, как установила финская полиция, оказалась в США.

Первым был решен вопрос с картиной Светославского «Украинский базар». Картина была сдана на торги в Лондоне в отделение Кристис в Южном Кенсингтоне. Начальник отдела по работе с клиентами госпожа Волкова довольно быстро уладила с владельцем картины все спорные вопросы, касающиеся права собственности.

Она прекрасно разбиралась в русской живописи и была знакома с творчеством С. И. Светославского, учившегося в Московском училище живописи, ваяния и зодчества у А. К. Саврасова и прочно утвердившего за собой место выдающегося мастера русской пейзажной живописи конца XIX века.

Оставалось решить вопрос с произведениями Айвазовского «Восход солнца», Поленова «Лошадь с телегой» и Фешина «Ранняя весна».

Через четыре месяца после возвращения картины Светославского пришли письма от владельцев картин Айвазовского и Поленова, которые сообщали, что, принимая во внимание все обстоятельства, связанные с кражей, незаконным вывозом и сбытом картин, они передают их безвозмездно российскому государству.

На основании этих ответов лондонская полиция приняла решение вернуть картины в Россию.

В Москве, в Центральном Доме журналиста, картины Айвазовского «Восход солнца» и Поленова «Лошадь с телегой» были торжественно переданы хранителю сочинского музея.

Теперь оставалось вернуть картину Николая Фешина «Ранняя весна», которая была приобретена в галерее «Старый Петербург», в Хельсинки, американским профессором Грегори Флинном и оказалась в США.

Переговоры о возвращении картины заняли почти год. Мистер Флинн, как добросовестный приобретатель, попросил компенсировать его затраты или обменять картину на равноценную.

После соответствующих консультаций Флинн выразил готовность поменять картину Фешина на равноценную картину другого русского художника с аналогичным сюжетом.

2 декабря 1999 года в доме Флиннов в Фэйрфаксе, в присутствии сотрудников ФБР, был проведен обмен этих произведений, а затем картину Фешина доставили в Москву.

Из четырнадцати картин, украденных в Сочинском художественном музее, в розыске остается только картина Бориса Кустодиева «Крыши».

Куда улетели «Птицы Америки»

В августе 1995 года в отделение аукционного дома Кристис в Берлине поступил для продажи полный комплект гравюр четырёхтомного атласа «Птицы Америки», изданного американским орнитологом и художником Д. Одюбоном в 1827–1838 годах.

Джон Джеймс Одюбон родился в 1785 году на Гаити. В 1794 году отец увез мальчика во Францию, а в 1803 — отправил его в Америку в качестве управляющего свинцовыми рудниками в Пенсильвании.

Вскоре Одюбоном овладела страсть к рисованию птиц, из-за которой он забросил дела и в конце концов оказался в долговой тюрьме. Выйдя из тюрьмы, Джон стал уличным художником.

Постепенно им овладела идея издания полного атласа американских птиц. Он долго искал хороших граверов, а потом безуспешно пытался собрать деньги на издание своего труда. В конце концов Одюбону пришлось издать его на собственные средства.

Первый из четырех томов альбома «Птицы Америки» Одюбон опубликовал в Англии в 1827 году.

Каждая гравюра раскрашивалась вручную в соответствии с рисунком-оригиналом. Автор добивался наиболее точной передачи расцветки оперения живых птиц. Все гравюры имели большие размеры, что позволило художнику нарисовать в натуральную величину даже самых крупных птиц; кроме того, на гравюрах были изображены их гнезда, животные, растения и, конечно, пейзажи.

По подписке было распространено 165 экземпляров. Когда первый тираж альбома уже допечатывался, все оригинальные гравюрные доски сгорели во время пожара. Полный комплект из 435 листов в четырех папках стоил немыслимую по тем временам сумму в одну тысячу долларов США.

Эта замечательная работа, потребовавшая огромных усилий, получила заслуженное признание. Рисунками до сих пор иллюстрируют научные и популярные энциклопедии.

Сегодня во всем мире сохранилось лишь 122 полных комплекта этого уникального издания. Цена только одной гравюры может доходить до десяти тысяч долларов, а их полные комплекты, содержащие 435 листов, чрезвычайно редки и дороги.

В России имеется три полных комплекта этого альбома, хранящиеся в Дарвиновском музее в Москве, в библиотеке Российской Академии наук и в Российской национальной библиотеке Санкт-Петербурга.

Учитывая редкость этого издания, а также тот факт, что гравюры были не в стандартных переплетах, сотрудники отделения Кристис в Берлине переслали альбом в книжный отдел центрального офиса в Лондоне для более подробного изучения происхождения данного экземпляра.

Питер Колинридж, эксперт книжного отдела, установил, что ранее профессор нью-йоркского университета Вольдемар Фриз составил подробнейшие описания первых десяти страниц всех известных экземпляров «Птиц Америки». Архив был сохранен его вдовой и находился в Корнельском университете.

Копии материалов с описанием страниц альбома были запрошены в Лондон. Согласно запискам профессора, экземпляр петербургской библиотеки имел характерный красный крап по краю листов, что совпадало с крапом экземпляра, сданного на продажу.

Колинридж попросил представителя Кристис в России Анну Белорусову поинтересоваться, по возможности; некоторыми особенностями изданий, находящихся в российских хранилищах.

Выбрав удобное время, Анна приступила к исполнению этой просьбы. Первым в списке оказался московский Музей Дарвина. По телефону Анне сообщили, что сотрудник, который все знает про «Птиц», в отпуске, остальные не в курсе. В библиотеке Академии наук по телефону справок не давали.

Дозвонившись до отдела редких книг Российской национальной библиотеки в Петербурге, Анна изложила свою просьбу относительно альбома Одюбона, осмотреть который она хотела в научных целях. Минут через пятнадцать встревоженная сотрудница попросила Анну оставить свои координаты.

Вечером в квартире Анны раздался телефонный звонок из милиции. Следователь поинтересовался, была ли она сегодня в библиотеке и для каких целей спрашивала альбом «Птицы Америки»?

Анна рассказала о цели своего визита, связанного с просьбой книжного отдела Кристис.

Тем временем из репортажа по телевидению она узнала, что гравюры из альбома «Птицы Америки» похищены. Их вырезали из переплетов и заменили подшивками старых газет.

Теперь руководство библиотеки забило тревогу. Под подозрение прежде всего попадали ее сотрудники. На основании заявления дирекции библиотеки, по факту хищения гравюр из альбома «Птицы Америки» было возбуждено уголовное дело, а украденные гравюры заявлены в международный розыск.

Никто не мог установить точного времени кражи. К тому же таинственным образом исчезли учетные карточки, по которым читатели библиотеки заказывали это издание.

А в это время в Лондоне внимательно изучали дополнительные документальные свидетельства, подтверждавшие право собственности сдатчика альбома. Он представил их по просьбе службы безопасности Кристис.

Оказывается, сдатчик предъявил в Кристис нотариально заверенные документы, согласно которым он получил фамильную библиотеку в дар от матери. В прилагаемом к дарственной списке значились «Птицы Америки» и другие книги на русском, английском, немецком, голландском языках XVI–XX веков.

В Кристис дарственной не поверили и передали дело в отдел по борьбе с преступностью в сфере искусства лондонской полиции. К расследованию приступил сержант Ричард Эллис.

Для решения вопроса о возвращении собственнику похищенного предмета необходимо было, по крайней мере, идентифицировать задержанный предмет.

Следовало изучить доводы российской стороны, подтверждавшие право собственности на этот альбом. Но российская сторона молчала. Оказывается, следователи даже не знали о том, что украденные гравюры находятся в Кристис.

Так прошел год. И опять вмешательство Анны Белорусовой помогло сдвинуть дело с мертвой точки.

Находясь в Лондоне, она узнала от Колина Рива, руководителя службы безопасности Кристис, что гравюры по-прежнему находятся в лондонской полиции, а из России ими никто не интересуется, и только владелец требует объяснений или их возврата.

Анна по телефону связалась с сотрудником уголовного розыска в Санкт-Петербурге и сообщила о сложившейся ситуации. Только после этого питерские следователи направили в Скотланд-Ярд поручение о задержании альбома и установлении личности владельца.

Однако прямого подтверждения права собственности петербургской библиотеки на гравюры, сданные в Кристис, российская милиция представить не смогла. В библиотеке никаких описаний, а тем более отличительных особенностей, похищенного альбома не было.

Вместе с тем следствию удалось установить личность владельца сданных на Кристис гравюр. Им оказался тридцатисемилетний капитан в отставке Александр Мамонтов, известный в Петербурге библиофил. Однако арестовать его не представлялось возможным, требовались явные доказательства того, что сданные им на торги гравюры являются собственностью российской библиотеки.

Мамонтов продолжал беспрепятственно ездить из России в Германию и США, где проживал его брат. При этом все настойчивее требовал возвращения гравюр, сданных им в Кристис для продажи.

Сержант Эллис предложил организовать идентификацию обложек альбома «Птицы Америки», оставшихся в библиотеке, и самих гравюр, находящихся в Кристис.

В марте 1998 года в Лондон вылетел представитель библиотеки, захвативший с собой четыре массивные обложки альбома «Птицы Америки».

Эксперты Скотланд-Ярда сразу же приступили к работе. Следует отметить, что альбом Российской национальной библиотеки поступил туда из Эрмитажа в XIX веке, уже переплетенный в четыре увесистых тома. Только этот экземпляр имел красно-бордовый крап по обрезу. Кроме того, в корешках обложек оставались края вырезанных рисунков. И хотя позже Мамонтов, изготавливая новые обложки, подровнял края, листы удалось очень точно соединить.

Экспертиза полностью подтвердила, что гравюры, сданные Александром Мамонтовым на Кристис, идентичны рисункам, похищенным из библиотеки в Санкт-Петербурге.

В Департаменте сохранения культурного наследия Великобритании было оформлено разрешение на вывоз переданных России культурных ценностей.

В отделе по борьбе с преступлениями в сфере искусства лондонской полиции состоялась пресс-конференция, в ходе которой похищенные ценности были переданы представителям России.

Альбом Одюбона отправили грузовым багажом в Санкт Петербург, где он был передан в следственный отдел в качестве вещественного доказательства.

Тем временем благодаря совместным усилиям МВД и ФБР удалось вынудить Мамонтова покинуть США и вернуться и Россию. В начале 1998 года он был арестован в Петербурге.

Его смогли задержать только за незаконный вывоз культурных ценностей.

Причастность его к хищению альбома еще требовалось доказать. Мамонтов оказался не таким простаком, каким представлялся. Он еще долго запутывал следствие, придумывая свои версии, одну за другой, по которым он якобы выступал жертвой, а не похитителем.

Все же следователям удалось доказать, что в течение длительного времени Мамонтов вырезал листы альбома из переплетов и тайком выносил из библиотеки, причем никто из хранителей даже не заметил, что вместо уникальных изображений птиц в переплетах находятся старые газеты.

За содеянное преступление Мамонтов был приговорен к шести годам лишения свободы с конфискацией имущества.

Пропавшие указы:

от Петра I до Николая II

В конце 1997 году в Министерство культуры Российской Федерации обратилась госпожа Грот, сотрудница криминальной полиции Берлина, с просьбой оказать содействие в опознании задержанных полицией архивных документов, предположительно российского происхождения.

Речь шла о документах Российского государственного исторического архива в Санкт-Петербурге, похищенных ещё в 1994 году. Это была весьма нашумевшая кража императорских указов, а история их поиска и возвращения напоминала настоящий детектив.

Организатором кражи являлся Владимир Файнберг, личность в Петербурге в сфере совершения подобного рода преступлений достаточно известная.

Ранее он воровал из читальных залов архивов и библиотек письма, редкие почтовые марки, вынимал одни открытки, подкладывал другие. Тогда он получил шесть лет с конфискацией, но, не отсидев и половины срока, был освобожден как вставший на путь исправления.

Вскоре Файнберг приобрел антикварный магазин «ФАЗА» в Петербурге, где его партнером по бизнесу стал некто Зайцев, впоследствии подельник по краже архивов. Кстати, «ФАЗА» расшифровывается как Файнберг — Зайцев.

Занимались они в том числе скупкой и продажей архивных материалов.

Однажды, подкупив одного из сотрудников вневедомственной охраны Российского государственного исторического архива, Файнберг и Зайцев организовали хищение ценных архивных материалов с целью их сбыта.

Охранник, купившись на возможность приобретения квартиры, во время своих ночных дежурств отключал сигнализацию, открывал хранилища и впускал сообщников в архив. Под утро они уходили из архива с полными сумками ценных бумаг. В течение месяца воры смогли беспрепятственно украсть свыше десяти тысяч документов.

Преступников задержали, но перед судом предстали лишь двое. Зайцев получил одиннадцать лет лишения свободы, а охранник — девять. Главному организатору кражи Файнбергу, которого отпустили под залог в 50 миллионов рублей, удалось скрыться. Ныне он благополучно пребывает в Израиле.

Примерно через год после кражи в исторический архив пришло письмо от владельца берлинского букинистического магазина Вольфганга Макленбурга, в котором сообщалось, что ему предложили на продажу 63 документа с автографами российских императоров. Он их принял, а 13 документов выставил на аукцион «Штаргарт».

Однако позже антиквара смутило столь огромное количество раритетов. Он сверился с каталогом, сделал копии с некоторых документов и сообщил о них в Россию.

Так, благодаря информации немецкого антиквара, украденные в России документы, были выявлены в Германии.

В дальнейшем, в результате совместных действий берлинской полиции и питерской милиции, удалось выявить и задержать еще более двухсот исторических документов. Они были обнаружены в июне 1995 года у некой Беттин Келлер, знакомой Файнберга, проживавшей в Берлине.

Изучение ксерокопий документов, проведенное следствием, установило, что 231 документ имеет отношение к фондам Российского исторического архива.

Полиция Берлина запросила подробное описание похищенных материалов для подготовки судебного решения об изъятии задержанных архивных документов из незаконного владения.

Предстояло доказать их принадлежность к российскому архивному фонду. Любая из этих, казалось бы, неказистых бумаг являлась бесценным и невосполнимым историческим источником.

Наибольшее значение представляли 248 указов и повелений российских императоров, от Петра I до Николая II, содержавшие свидетельства по различным аспектам культурной и экономической жизни России, документы Министерства императорского двора и Капитула российских императорских орденов.

Например, за все время царствования Петром Первым было издано около четырех тысяч указов. Причем их содержание касалось самых различных областей деятельности: от решения крупных международных или государственных вопросов до проявления личной заботы императора о нуждах солдат.

Это нашло свое подтверждение, например, в указе Петра «о содействии доктору Шуберту в изыскании в царстве места, где есть руды, а также в указе «об отпуске для команды 2-ой армии по шестнадцати фунтов рыбы соленой, хлебов, вина, овсяной и яшной круп».

А вот собственноручное письмо Петра II от 22 июня 1727 года, только что ставшего императором в результате придворных интриг Меншикова и правившего не полных три года. Или всеподданнейший доклад от 9 июня 1762 года с резолюцией Петра III «Быть по сему» — яркое подтверждение стремления внука походить на своего великого деда.

Весьма интересны указы императрицы Елизаветы Петровны от 20 июня 1745 года «о пожаловании нашего камер-юнкера графа Разумовского в действительные камергеры с жалованьем по тысячи пятисот рублей на год» и Екатерины II о пожаловании лейб-гвардии Преображенского полка майору графу Алексею Орлову села Остров. Это ведь конкретные примеры поощрения императрицами своих фаворитов.

Экспертиза архивных документов проводилась в полицейском управлении.

На основании проведенной экспертизы удалось доказать безусловную принадлежность изъятых в Берлине документов к российскому архивному фонду. Это позволило берлинской полиции принять решение о передаче архивов российской стороне.

В ноябре 2001 года уникальные архивные материалы, похищенные и незаконно вывезенные из России, были возвращены. На торжественной церемонии архивы передал лично бургомистр Берлина.

Среди возвращенных документов был и указ императора Александра II Капитулу российских императорских и царских орденов от 13 мая 1863 года о пожаловании ордена Святой Анны 2-й степени с короной президенту берлинской полиции Бернуту.

Сколько стоит орден?

В США есть несколько интернет-аукционов постоянно торгующих архивными документами и наградами, имеющими отношение к российской истории, в том числе истории советского периода.

Особенно часто на них мелькал некто Марков, выходец из советской Украины. Этот делец не брезговал ничем. Открыто торговал советскими наградами и наградными документами, вывоз которых из Российской Федерации невозможен.

На его сайте предлагались на продажу звезды Героев Советского Союза, ордена Ленина, редкие полководческие ордена, полученные за боевые подвиги в Великой Отечественной войне, и даже отдельные документы, связанные с попыткой государственного переворота в августе 1991 года.

Этот торговец иногда появлялся в России. Под видом члена некой частной международной ассоциации коллекционеров он посещал российские музеи, знакомился с частными собраниями.

В конце 1990 — начале 2000-х годов в России прошла волна преступлений, связанных с кражами советских орденов. Все они имели широкий резонанс в обществе и средствах массовой информации. В розыске находятся более двадцати тысяч государственных наград, похищенных у наших ветеранов насильственным или мошенническим путем. Значительное количество этих наград оказалось на международном антикварном рынке.

В 2005 году Следственный комитет при МВД РФ завершил уголовные дела в отношении двух граждан: России — Карманова и Белоруссии — Тихонова. Оба они были осуждены и отбывали наказание за мошенничество и сбыт государственных наград и документов. Причем в результате насильственных действий, совершенных Тихоновым, умер известный российский ученый.

В ноябре 2006 года на русских торгах Сотбис в Лондоне были выставлены 17 государственных наград СССР. Это были высшие полководческие ордена, стартовая стоимость которых обозначалась от 150 до 300 тысяч долларов.

По российскому законодательству, незаконное приобретение и сбыт официальных государственных наград запрещен. Их вывоз из России возможен либо самим награжденным, либо на основании специального разрешения, выдаваемого Службой по сохранению культурных ценностей.

Удалось установить, что тринадцать орденов из числа предлагаемых к продаже были вывезены из России. В том числе три ордена украдены в период распада СССР. Орден Ушакова 1-й степени за № 125 был похищен из отдела наград Президиума Верховного Совета Союза ССР, ордена Суворова 1-й степени № 169 и Ленина № 94689 пропали из отделов кадров Минобороны и штаба военно-морского флота Советского Союза.

Десять орденов принадлежали гражданам, проживавшим и умершим на территории Российской Федерации. Причем никто из их наследников или родственников разрешения на право вывоза этих наград не получал.

После установления этих фактов было направлено письмо в юридический отдел Сотбис с просьбой снять эти ордена с торгов до выяснения всех обстоятельств. При этом было подчеркнуто, что априори их владелец считается добросовестным приобретателем.

Сообщение это было направлено по каналам Интерпола. Конечно, были приняты меры к снятию орденов с продажи.

Вместе с тем лондонская полиция ответила, что готова оказать помощь по задержанию орденов, но только в случае открытого уголовного дела и международного следственного поручения.

Вскоре пришло письмо и от адвоката владельца орденов. Это был господин Бус, довольно известный в Штатах защитник в подобных делах. Он представлял интересы жителя Калифорнии.

В связи с этим у Буса были запрошены документы о легальности приобретения орденов его клиентом. Такие бумаги были получены.

Среди них имелась квитанция о покупке орденов у Маркова. Однако все запросы с требованием подтвердить право собственности на продаваемые ордена и объяснить, каким образом у него оказались награды, вывоз которых невозможен по закону, Марков оставил без ответа.

Вместе с тем наследники, проживающие в России, показали, что ордена пропадали после того, как к ним приходили люди, представлявшиеся журналистами или сотрудниками музеев. Упоминалась и фамилия Карманова, осужденного за незаконную торговлю государственными наградами и документами.

Таким образом, ордена Суворова, Ушакова, Кутузова, Нахимова, Богдана Хмельницкого, Ленина и Красного Знамени попали в Соединенные Штаты исключительно нелегальным путем. Более того, три из них были похищены в государственных ведомствах.

Генеральная прокуратура направила лондонской полиции международное следственное поручение по задержанию орденов и установлению преступной цепочки их вывоза из России, а также незаконной передачи права собственности на них гражданам США.

Совместная работа с американскими правоохранительными органами дала свои результаты. В 2001 году таможенная служба США передала в российское посольство более сотни православных икон, незаконно вывезенных из России и задержанных в штате Южная Каролина.

В 2003 году управление таможенных расследований Министерства безопасности США начало расследование четырех дел о продаже через интернет документов, похищенных из государственных архивов России.

В результате из незаконного владения удалось изъять около восьмидесяти архивных документов российского и советского правительства с автографами Александра I, Николая И, Владимира Ленина, Иосифа Сталина, Льва Троцкого, Георгия Жукова, Никиты Хрущева и многих других политических деятелей.

Как выяснилось, хищения совершали сотрудники архивных учреждений в целях наживы. Позднее эти архивные материалы оказались во владении американских граждан, проживающих в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе.

Были среди них и документы, украденные Владимиром Файнбергом из Государственного исторического архива в Санкт-Петербурге. Тогда ему удалось избежать наказания. От российского правосудия он укрылся в Израиле, получив гражданство. Трижды делались попытки его экстрадиции, но безуспешно. За это время он и там совершил преступление, отбыл наказание и продолжает спокойно проживать в Израиле.

В июле 2007 года в посольстве США в Москве состоялась церемония возвращения похищенных архивов.

В декабре 2010 года руководитель миграционной и таможенной службы при американском Министерстве внутренней безопасности Джон Мортон передал российскому послу в США еще 20 архивных документов, похищенных в России.

Эти документы готовились к продаже через интернет-сайты в штатах Нью-Гэмпшир, Коннектикут, Калифорния и Нью-Йорк. Цены на них были назначены от 300 до 15 тысяч долларов. Среди них указы императоров Николая I, Александра III, Николая II, цариц Анны Иоановны, Елизаветы Петровны, Екатерины II, а также приказы и документы, подписанные советскими военачальниками Василием Блюхером и Георгием Жуковым.

Рисунки Филонова,

доставленные из Парижа

В российском Министерстве культуры проходило официальное представление рисунков русского художника Павла Филонова, доставленных накануне из Парижа. Они считались гордостью коллекции Центра искусства и культуры имени Жоржа Помпиду.

Однако летом 2000 года министр культуры Франции подписала акт о возвращении рисунков в Россию. Почему же было принято такое решение?

Ответ на этот вопрос переносит нас в 1983 год, когда в одиннадцатом номере французского журнала «Тетради Национального музея современного искусства Центра имени Жоржа Помпиду» была опубликована статья о новых поступлениях.

Там же приводились фотографии рисунков Павла Филонова: «Рынок», «Май», «Пропагандист», «Голова на фоне города», «Женщина с цветами», «Голова», «Человек с кулаком», которые музей приобрел в парижской галерее русского эмигранта Лаврова.

Павел Николаевич Филонов, русский художник, теоретик искусства и поэт, родился в Москве 8 января 1883 года. После переезда в Петербург в 1897 году поступил в живописно-малярные мастерские.

В 1908 году он был принят вольнослушателем в школу при Академии художеств. К 1910 году Филонов активно участвует в выставках й пишет статьи, в которых формулирует свои принципы аналитического искусства.

После революции Филонов участвовал в Первой свободной выставке произведений художников всех направлений, проходившей в Зимнем дворце, безуспешно пытался реорганизовать живописный и скульптурный факультеты Академии художеств в Петрограде.

Но идеи художника, несмотря на революционно-пролетарскую направленность, не нашли официальной поддержки. Павел Филонов так и не обрел подлинного признания при жизни. В полной нищете и безвестности он скончался от голода в 1941 году в блокадном Ленинграде.

Свои работы он завещал России. Долгое время они хранились у его сестры Евдокии Глебовой. Она составила подробный каталог, описала и сфотографировала произведения брата.

В 1977 году, выполняя волю брата, Глебова передала собрание картин и рисунков Филонова Русскому музею.

После чего 56 живописных работ и 244 графических листа поступили в Русский музей. Казалось, что отныне бесценному собранию ничто не угрожает. Однако тогдашний директор Русского музея Лариса Новожилова распорядилась оставить филоновскую графику на временном хранении.

Почти три года никто из ученых и экспертов к коллекции не допускался. Делалось это под предлогом, что директор сама пишет научную работу по Филонову и хочет оставить за собой эксклюзивные права на публикацию.

Шли годы. То, что не нашло признания на Родине, начало вызывать неслыханный интерес за ее пределами. На Западе развернулась подлинная погоня за русским авангардом, ярчайшим представителем которого был Павел Филонов.

Выставка «Москва — Париж», состоявшаяся в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в 1981 году, на пике перестройки, обострила интерес к русскому авангарду.

Незадолго до этого в Центре имени Жоржа Помпиду искали возможности пополнить свою коллекцию произведениями Павла Филонова. Эта миссия была поручена сотруднику Центра Станисласу Задоре.

Задора несколько раз побывал в Ленинграде, познакомился с Глебовой и заместителем директора Русского музея Губаревым. Тогда же он попытался купить несколько рисунков, но получил решительный отказ.

Все же ему удалось вступить в доверительные отношения с Губаревым, мечтавшим перебраться на постоянное жительство во Францию. Задора обещал обеспечить его видом на жительство и деньгами, но взамен просил достать работы Филонова.

Губарев был единственным из сотрудников музея, кто имел свободный доступ к наследию Филонова. С его помощью Задора проник в закрытое филоновское собрание и отобрал восемь приглянувшихся работ.

Вскоре, заменив в музее оригиналы на копии, Губарев вылетел в служебную командировку в Париж, там же оказались и подлинные рисунки. Оставалось их легализовать. Сделали они это через галерею Лаврова, где рисунки были приобретены сотрудниками Центра имени Жоржа Помпиду за смешную сумму в 62 500 франков.

По самым скромным оценкам, эти рисунки могли быть проданы на аукционе не менее чем за 250 тысяч долларов.

Публикация в журнале в 1983 году была попыткой закрепить право собственности Центра имени Жоржа Помпиду на украденные рисунки.

Уголовное дело по факту хищения рисунков Павла Филонова было возбуждено только в 1990 году.

Вскоре и у сотрудников Центра имени Жоржа Помпиду появились сомнения в подлинности находящихся у них рисунков Филонова. В целях проверки, в октябре 1993 года, рисунки были привезены в Санкт-Петербург под видом дипломатического груза. В Русском музее эксперты тщательно осмотрели произведения и подтвердили их подлинность. После этого рисунки опять возвратились в Париж.

Никто не решился задержать произведения искусства, принадлежащие Русскому музею, хотя к этому времени уже действовал закон о вывозе и ввозе культурных ценностей.

Стоит упомянуть одну скандальную историю времен «перестройки и гласности». Связана она с вывозом из Франции обширного наследия Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова, которое было передано в дар Третьяковской галерее второй женой художника Ларионовой-Томилиной.

Ярчайшие представители русского авангарда Гончарова и Ларионов оказались за границей еще до революции. По французским законам, в Россию можно было вывезти не более тридцати процентов подаренных картин.

Не желая платить налог, деятели советского Министерства культуры вывезли всю завещанную коллекцию под видом дипломатического груза.

Разразился скандал. Проблему пришлось решать в судебной инстанции, что повлекло большие издержки. Но тогда французы пошли навстречу, оставив лишь несколько работ в Центре искусства и культуры имени Жоржа Помпиду.

Теперь французская сторона оказалась в подобной ситуации.

Однако этим фактом заинтересовалась федеральная служба безопасности, и дело о хищении и контрабанде рисунков Филонова было возобновлено.

На основании международного следственного поручения французские полицейские допросили участников тех событий и получили показания, подтверждавшие версию о том, что кража рисунков была хорошо спланированной акцией.

Протоколы были переданы в Россию, но реальных результатов расследование не принесло. До суда дело не дошло, преступников не наказали. Губарев так и не получил французского гражданства. После неудачной аферы с рисунками Филонова он внезапно скончался.

Рисунки законному собственнику так и не были возвращены. Все возможности вернуть похищенное в рамках следствия были исчерпаны.

Необходимо было убедить Министерство культуры Франции и новое руководство Центра имени Жоржа Помпиду не доводить дело до суда, а соблюсти принципы Конвенции ЮНЕСКО 1970 года, принятой в Париже, и нормы этического кодекса международного музейного совета. Что и было сделано.

Особую роль в этом деле сыграл Николас Ильин, живущий в Берлине потомок русских аристократов, который из собственных средств оплатил услуги адвоката, добившегося положительного решении. В последующем Ильин, очень много сделавший для российской культуры, был награжден орденом Дружбы.

А через три года Русскому музею был возвращен еще один рисунок Павла Филонова. Его передал, уже в Росохранкультуру, известный коллекционер Владимир Царенков. Оказалось, что купленный им в Париже рисунок «Голова» является подлинным произведением художника, а в Русском музее хранились подделка.

Узнав, что у него оказался рисунок, похищенный из музея, Царенков безвозмездно передал его в собрание Русского музея в Петербург.

Завещание коллекционера

Обширная и разнообразная коллекция Виктора Проваторова была выставлена на традиционном аукционе русского искусства, организованном Кристис в Лондоне осенью 1997 года.

На торги было собрано 466 предметов живописи, декоративно-прикладного и ювелирного искусства. Более половины — 266 лотов составляла коллекция Проваторова.

Известный коллекционер русского искусства Виктор Герасимович Проваторов родился в 1908 году в московской купеческой семье. С 1924 года семья Проваторовых проживала в Англии.

Окончив геологический факультет лондонского университета, Виктор уехал в Конго, где занимался георазведкой. После войны торговал мехами в Нью-Йорке. Коллекционировать русское искусство он начал еще в 1950-х годах. Позже, продав свою коллекцию икон, он стал профессиональным дилером.

В последние годы жизни Проваторов все чаще задумывался о судьбе своей коллекции. В начале 1990-х годов он даже приезжал в Москву. В частном разговоре с сотрудниками отдела живописи Третьяковской галереи он предлагал музею жемчужину своего собрания — картину Венецианова «Сенокос». Но тогда сделка не состоялась.

Коллекция Виктора Проваторова всегда была в центре внимания крупнейших аукционных домов. Борьба за первенство ее продажи шла между Сотбис и Кристис. На первоначальном этапе переговоры ведись с представителями Сотбис. Однако пальму первенства перехватил Алексей Тизенгаузен, директор русского отдела Кристис.

Потомок русских эмигрантов, он работал в русском отделе Кристис с 1985 года и в этом же году познакомился с Виктором Проваторовым. Алексей часто гостил у Проваторова в его доме под Лондоном, помогал по хозяйству, а когда пришлось принимать окончательное решение, коллекционер отдал свое собрание в руки добровольного помощника.

Договоренность была достигнута в июле 1997 года, а в августе коллекция уже находилась в запасниках Кристис.

Главными лотами аукциона Кристис стали два полотна знаменитых русских мастеров: «Сенокос» Алексея Венецианова и «Привал на берегу» Ивана Айвазовского. Понимая, что в его руки попали шедевры, Проваторов никак не хотел продавать их меньше чем за 500 тысяч долларов каждый.

В результате, не получив в ходе торгов ни одного предложения, Венецианов и Айвазовский были сняты с продажи, так и не найдя покупателя.

Все же произведения Венецианова крайне редко появляются на антикварном рынке. Они достаточно полно представлены в ведущих российских музеях.

Жизнь в деревне открыла художнику А. Г. Венецианову новый мир, красоту и поэтичность русской природы. Расцвет его творческой деятельности приходится на 20-30-е годы XIX столетия. Именно в этот период появились такие шедевры, как «Гумно», «Жница», «На пашне. Весна», «На жатве. Лето», «Сенокос», «Дети в поле», которые и определили его неоценимый вклад в искусство.

Вскоре после неудачных торгов Кристис Виктор Проваторов скончался у себя в Монте-Карло. В соответствии с его завещанием, картина «Сенокос» должна была поступить в Третьяковскую галерею. Душеприказчики приступили к исполнению завещания. В комитет по экспорту произведений искусства Министерства культуры Великобритании, было подано заявление на вывоз картины.

Тут-то и возникли сложности, связанные с особенностями вывоза из страны культурных ценностей.

Руководствуясь правовыми нормами, лЬндонская Национальная галерея потребовала отложить выдачу разрешения на вывоз в связи с желанием приобрести произведение Венецианова для своей коллекции.

Учитывая, что работы Венецианова крайне редко встречаются в частных собраниях, а в английских государственных музеях их вообще нет, эксперты Национальной галереи объявили, что «картина имеет исключительное значение для изучения истории искусства» и, кроме того, находится, как они считали, на территории Великобритании более пятидесяти лет.

Выдача разрешения была отложена, и лондонская галерея приступила к сбору средств на приобретение «Сенокоса». Стало очевидно, что предстоит длительное противоборство двух сторон — Англии и России. Ситуация осложнялась отсутствием средств у Третьяковской галереи для оплаты налога на наследование.

Не менее важным было доказать, что картина находилась в Великобритании менее пятидесяти лет.

Проваторов, будучи гражданином Великобритании, все последние годы проживал в Монте-Карло, где приобрел собственный дом. Тот факт, что картина в течение последних пятнадцати лет находилась в Монте-Карло, а не на территории Великобритании, стал убедительным юридическим доказательством о неправомочности запрета на вывоз.

Наконец, после почти двухлетних переговоров, разрешение на вывоз картины Венецианова «Сенокос» было выдано.

Ныне картина «Сенокос» экспонируется в Государственной Третьяковской галерее рядом с полотнами «На пашне. Весна» и «На жатве. Лето», составляя своеобразный триптих знаменитых произведений Алексея Венецианова.

Возвращение графских портретов

Однажды, изучая каталог предстоящих русских торгов на аукционе Сотбис в Лондоне, назначенных на 20 ноября 2001 года, специалисты обратили внимание на два весьма интересных живописных портрета начала XIX века.

Это были портреты графской четы: Николая Ивановича Зубова, работы Щукина, и Натальи Александровны Зубовой, работы Молинари.

Портреты были очень хороши. Они привлекали к себе внимание и напоминали что-то необычайно знакомое.

Исторические фигуры дворян Зубовых хорошо известны. Платон Александрович Зубов — последний фаворит императрицы Екатерины II, был возведен в графское достоинство вместе с братьями.

Однако смущало авторство, и прежде всего авторство Степана Щукина портрета Николая Зубова.

Дело в том, что по одной из версий Павел I был убит именно Николаем Зубовым, ударившим его золотой табакеркой в висок.

А ведь Щукин являлся придворным портретистом Павла. Мог ли он написать портрет графа?

Звание академика Щукин получил за большой парадный портрет императора Павла I, выполненный к коронационным торжествам и лично одобренный императором. Павел I пожелал видеть Щукина, пригласил его во дворец, пожаловал орден Святого Владимира 4-й степени. В дальнейшем именно это изображение Павла легло в основу его официальных портретов, а копии портрета разрешалось делать только с согласия самого Щукина.

Талантливый Щукин был определен на место своего учителя Левицкого и долгие годы с успехом руководил классом портретной живописи в Императорской Академии художеств.

Нет, не мог Степан Щукин взять заказ на написание портрета убийцы своего высочайшею покропи геля.

Сомнительным было и авторство Александра Молинари, приписанное портрету графини Зубовой.

Долго обсуждали специалисты эти обстоятельства с В. С. Погодиным, начальником отдела контроля за реализацией предметов антиквариата, блестящим искусствоведом.

Он предложил обратиться к 5 томному иллюстрированному справочнику путеводителю «Русские портреты XVIII и XIX веков» изданному директором Императорского Русского музея великим князем Николаем Михайловичем в 1905–1909 годах по результатам выставки русского портретного искусства, состоявшейся в 1908 году в Таврическом дворце.

На этой выставке было собрано множество работ из частных коллекций по всей территории Российской империи. Многие из репродуцированных в нем портретов были утрачены: погибли во время Гражданской войны или оказались увезенными за рубеж.

В одном из томов были обнаружены нужные портреты. Даже несмотря на черно-белое изображение стало понятно, что это портреты графской четы.

Но в альбоме их авторство обозначено как неизвестный художник, конец XVIII века. Что это? Новое открытие или фальсификация? И как эти портреты оказались за границей? Один вопрос следовал за другим.

Было принято решение сделать срочный запрос в Русский музей.

По документам, полученным из музея, удалось установить, что до 1917 года эти портреты находились в собственности графов Талызиных. В 1918 году графское имение Денежниково близ города Бронницы Московской области было национализировано, а находящиеся в нем портреты попали в Русский музей.

В 1939 году на основании указания Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР портреты были переданы в пользование Музея города Грозного.

Во время боевых действий в Чечне, в середине 1990-х годов, грозненский Музей изобразительных искусств был разрушен, а большинство произведений живописи из собрания этого музея погибли или были украдены.

В ходе антитеррористических операций удалось спасти немногим более 90 картин. Свыше 500 художественных произведений были внесены в электронную базу данных похищенных культурных ценностей.

Однако сложность предъявления требования по задержанию этих предметов состояла в том, что уголовное дело по факту разграбления Грозненского музея на тот период не было заведено, и эти произведения не подавались в международный розыск.

До начала аукциона оставались считанные дни. Необходимо было принимать решение о снятии этих произведений с торгов.

Портреты были сняты с торгов и взяты под арест лондонской полицией. А уже через два дня владелец украденных портретов, проживавший во Франции, сообщил по телефону, что готов вернуть эти произведения.

В Лондоне, буквально накануне торгов, при посредничестве правового департамента аукционного дома Сотбис, состоялись переговоры с владельцем портретов.

Тот рассказал, что приобрел портреты в Германии у сына немецкого бизнесмена, участвовавшего в строительстве системы супермаркетов в Москве. Портреты были приобретены его отцом в России, но как он их провез в Германию, сын не знает. Несколько лет назад отец скончался.

В заключение переговоров был подписан документ о передаче Российской Федерации портретов, похищенных из Грозненского музея.

Следует отметить, что и до, и после этого случая этот коллекционер и арт-дилер сделал очень многое для пополнения российского музейного фонда.

На следующий день состоялись русские торги. С удивлением и любопытством обсуждала публика внезапное исчезновение двух самых привлекательных лотов.

Портреты графской четы Зубовых были возвращены в Россию, после чего специалисты определили их авторство.

Content

ИСКАТЕЛЬ 2014
Выпуск № 1

Анатолий Галкин ДЕЛО АГЕНТА «БАРС»

Екатерина Чурикова ПОСЛЕДНИЙ ШЕДЕВР ДА ВИНЧИ

Владимир Муллагалеев КНЯЗЬ

Владимир Лебедев СУДЬБА ИСЧЕЗНУВШИХ ШЕДЕВРОВ