Василис Алексакис

ПО РОЖДЕСТВЕ ХРИСТОВОМ

Посвящается Димитрису

1.

Вторник, 7 марта 2006 года. Православная церковь чтит сегодня память Лаврентия Мегарского, Ефраима и Евгения. Ни о ком из них ничего не знаю. Но могу предположить, что они жили в одно время, раз их поминают в один день. Мысленно вижу всех троих посреди римской арены, в самый полдень. Святые редко умирают в своей постели, от старости. Ефраим стоит посредине, держа остальных за руки, чтобы вдохнуть в них мужество. Хотя, похоже, их ничуть не впечатляет рев диких зверей, доносящийся из-за железной решетки. Чернь теряет терпение. Гремят трубы. Цезарь слегка кивает. Медленно, с долгим скрежетом поднимается решетка. Я наблюдаю зрелище сквозь щели в деревянной трухлявой двери. Из-за моего малого возраста легионеры не обращают на меня никакого внимания. Скоро я побегу к матери Ефраима, сообщить дурную весть.

На левой стороне моего письменного стола возвышается стопка книг, посвященных горе Афон. Некоторые написаны монахами, другие историками. По большей части это тома в твердом переплете, черном или синем. Быть может, читая их, я обнаружу, кто такие были Лаврентий, Евгений и Ефраим. Я не спешу это узнать. Я уже заглянул в два-три тома, но прилежно, как меня просила хозяйка дома, Навсикая Николаидис, еще не изучил ни один.

Она сообщила мне о своем интересе к Святой Горе как-то вечером, две недели назад. Мы сидели в большой гостиной, освещенной одной лишь настольной лампой. Я придвинул ее к моему креслу, чтобы лучше видеть текст, который читал Навсикае вслух. Это была «Книга императрицы Елизаветы» Константиноса Христоманоса, издания 1929 года. Я как раз закончил главу и собирался пожелать хозяйке спокойной ночи.

— Останьтесь еще на минутку, пожалуйста, — сказала она. — Я хочу попросить вас о большой услуге.

Когда Навсикая Николаидис собирается сказать что-то важное, она слегка понижает голос. Эти слова она произнесла чуть слышно, наклонившись ко мне.

— Я бы хотела, чтобы вы разузнали побольше о горе Афон, выяснили все, что возможно, о монахах и монастырях. Я оплачу вам необходимые книги и вознагражу за труды. Думаю, вам будет довольно легко собрать эти сведения, учитывая, что вы знакомы с историей Византии.

Несмотря на то что мы живем под одной крышей уже пять лет, она упорно обращается ко мне на «вы». Не думаю, что она относится ко мне с меньшей симпатией, чем к Софии, своей домработнице, которой «тыкает». Возможно, она удостаивает меня множественного числа из-за того, что я студент. Г-жа Николаидис питает глубочайшее уважение к университетскому образованию.

Я предупредил ее, что лекции по византийской истории у меня были только на втором и третьем курсах и что изучение текстов того периода дало мне не так уж много, поскольку большую часть времени мы посвятили расшифровке почти нечитаемых рукописей.

— Византия меня никогда особенно не увлекала, — добавил я. — Запомнилось только, какой ужас царил тогда в судилищах. Людей при допросе нещадно пороли кнутом, в ремни которого вплетался свинец. По полу кровь ручьями текла. А если кто имел несчастье зевнуть во время суда, ему грозило немедленное изгнание из города… Что касается Афона, знаю только, что первые монастыри были там построены тысячу лет назад, в конце десятого века.

Она выпрямилась, насколько это может сделать женщина ее возраста, откинулась на спинку кресла и помолчала. Я посмотрел на ее тонкие пальцы, оставшиеся удивительно молодыми, на красивое кольцо с тремя алмазами, с которым она никогда не расстается. Ее просьба изрядно заинтриговала меня, поскольку до сегодняшнего дня г-жа Николаидис не проявляла ни малейшего любопытства к монашеской жизни. Ни разу мы не говорили с ней о православии, хотя оба родом из весьма святого места, с острова Тинос. И в большом книжном шкафу в гостиной, откуда я беру книги, чтобы читать ей, нет ни житий святых, ни писаний Отцов Церкви. Хотя в ее спальне есть византийская икона, образ святого Димитрия. Я заметил ее в тот единственный раз, когда вошел туда, чтобы выгнать кошку, залезшую через окно. Моя хозяйка ужасно боится кошек. Даже поручила мне кидать в них камнями.

— Если они повадятся в наш сад, мы пропали! — регулярно напоминает она.

«Может, она молится вечером, перед сном», — подумал я. Из кухни, где София смотрела телевизор, донеслось несколько выстрелов. Г-жа Николаидис повернула голову в сторону коридора и сразу же после этого прервала молчание.

— У закрытых обществ есть свои секреты. Я бы хотела, чтобы вы выведали и их тоже. Что за люди афонские монахи, откуда они, где берут средства? Вопрос только в том, располагаете ли вы малой толикой времени и хотите ли заняться этой работой.

Я чуть было не признался ей, что не имею ни времени, ни желания заниматься этим.

— У меня в этом семестре только один предмет — досократическая философия. Но надо еще написать курсовую работу, а я пока даже тему не подобрал.

— Тогда не будем больше об этом говорить. Не прощу себе, если вы из-за меня примете неправильное решение.

Ее учтивость побудила меня проявить больше сговорчивости. «Ведь не могу же я отказать ей в помощи».

— Я совсем не прочь прочитать несколько лишних книг, — уверил я ее. — Как скоро вам нужны эти сведения?

Она оживилась и, снова наклонившись ко мне, сказала:

— Как можно скорее! Не подумайте, будто я нетерпелива. Просто в моем возрасте неосторожно откладывать что-либо на потом.

С несвойственной ей торопливостью, опасаясь, быть может, как бы я не передумал, она достала из кармана платья новехонькую бумажку в пятьсот евро и вручила мне. У меня вдруг мелькнуло подозрение, что она намеревается оставить свое состояние монахам. «Видимо, хочет получше узнать своих будущих наследников».

Проходя через кухню, я обнаружил, что София смотрит вовсе не телесериал, как я думал, а вечерние новости. Сообщила мне, что американцы опять бомбили Ирак.

— Не жди, что Навсикая тебе что-нибудь оставит, — поддразнил я ее. — Она все собирается отдать афонским монахам!

София не ответила. Ее не пронять никакой шуткой, ничем не рассмешить. Она смотрит на жизнь разочарованным взглядом и обращает внимание только на то, что способно питать ее мрачное настроение. В каком-то смысле дурные вести радуют ее больше, чем хорошие. Я вышел в сад через кухонную дверь. Я живу в глубине усадьбы, в маленьком домике с кухней и ванной комнатой, где когда-то жил садовник.

На следующее утро, поскольку мне совершенно необходимо было съездить в центр, чтобы купить «Словарь досократической философии», издание Афинской Академии, я сделал крюк через книжный магазин на улице Зоодоху-Пиги, специализирующийся на религиозной литературе. Нехотя переступил порог, словно ребенок, которого силком тащат в церковь. Многочисленные обложки были иллюстрированы репродукциями византийских икон, по большей части образами Христа и Богоматери. Я не удивился, наткнувшись у входа на канделябр с зажженными свечами. Продавщица, женщина лет сорока с седоватыми волосами, напоминала монахиню. Может, из-за того, что была одета в черное. Однако я изменил свое мнение на ее счет, когда она вышла из-за кассы. На ней были элегантные туфельки на высоких каблуках, да и сами ноги выглядели отнюдь не безобразно. «Это любовница митрополита Коринфского», — подумал я.

Она предложила мне множество книг, начав с трех черно-белых фотоальбомов. Даже открыла один, чтобы я мог оценить качество снимков. Я увидел ряды черепов на полках. На каждом черепе значилось имя его владельца и дата кончины. Но она не дала мне как следует рассмотреть это мрачное фото. Поспешно перевернула страницу и показала старого монаха с вязанкой дров на спине, который шел по вымощенной камнями тропинке.

— Черно-белые фотографии лучше передают монастырский дух, чем цветные, — заметила она.

Замечание показалось мне дельным, и я сразу же почувствовал себя свободнее.

— А вы не знаете, в античные времена Афонский полуостров был населен?

— Должно быть, да. Ведь по преданию, когда там побывала Богоматерь, ее до крайности неприятно поразили античные статуи.

Я не спросил ее, как Богоматерь добралась до Святой Горы. Подумал: «Наверняка на корабле, по воле бурных ветров», поскольку с трудом представлял себе, чтобы она проделала этот путь пешком.

Я накупил много книг, в том числе и альбом с черепами, потратив на это половину денег Навсикаи, а заодно взял карточку магазина, который назывался «Пантократор». В Кифиссию вернулся на такси, сидя рядом с шофером. Тот спросил, что за книги у меня в сумке, и я ему некоторые из них показал. Он мне сообщил, что до женитьбы ездил на Афон по меньшей мере раз в год.

— Перестал, когда встретил свою будущую жену. У нас родился ребенок. Но о Святой Горе часто вспоминаю. Я там видел одного старца, который знал день и час своей смерти. И действительно уснул в день и час, которые сам предсказал.

Меня удивил смысл, который он вкладывал в глагол «уснуть». Я знал, что мертвые покоятся в мире, но вот что они засыпают — нет. «На Афоне не умирают».

— А еще я знавал одного отшельника, — продолжил таксист, — который жил в пещерке на отвесной скале. Забирался в свое гнездо по веревке, и так же слезал. Как-то раз мы вместе трапезничали на Рождество, в хижине другого монаха. Тот не носил обуви, просто обматывал ноги всяким тряпьем. И вдруг эта ветошь загорелась, потому что он сидел у самой жаровни. Так старец ни чуточки не испугался, а просто снял тряпки, как ни в чем не бывало. И на ногах не осталось ни малейшего ожога.

«Теперь все, с кем я познакомлюсь, будут потчевать меня историями о монахах». На зеркале заднего вида висела крошечная, не больше спичечного коробка, иконка Богородицы, и раскачивалась взад-вперед при каждом торможении.

— Я слышал, что сама Богоматерь побывала на горе Афон.

— Точно… Потому-то гору и называют обычно «Садом Богородицы». Она ей посвящена.

— Как и остров Тинос.

— Это не одно и то же. На Тиносе Богородицу чтут два раза в год, на Успение, 15 августа, и на Благовещенье, 25 марта, а на Афоне — каждый день.

Он сказал, что читал одну книгу из тех, что я себе купил, не помню, правда, какую, и посоветовал прочитать еще одну, чье название я, к собственному удивлению, запомнил — «Вечер в уединении на горе Афон».

Вернувшись в Кифиссию, я счел своим долгом показать свои приобретения г-же Николаидис. Разложил книги на столе в столовой, где она как раз обедала, и она ощупала их одну за другой, гладила переплеты, взвешивала на руке, словно пыталась уловить что-то из их содержания.

— Выглядят очень увлекательными, — заявила она, наконец, улыбаясь.

Моя хозяйка почти совершенно слепа. Она утверждает, что различает тени, но я в этом не совсем уверен. Дело в том, что когда я сижу прямо напротив нее, она меня не видит — ее лицо не совсем точно обращено в мою сторону. По словам Софии, лет пять назад она еще могла читать заголовки газет. Похоже, она теряла зрение постепенно, и число вещей, которые она могла видеть, мало-помалу сокращалось. Так что теперь она совершенно напрасно сидит у выходящего на улицу окна гостиной. Может, еще надеется, что вдруг прозреет?

Обследовав книги, она сказала мне ласково:

— Вы ведь их прилежно изучите, правда?

Я все еще смотрю на тома в твердых переплетах. На верх стопки я положил самый тонкий из них, сборник стихов, написанных по-гречески одним перуанцем, который давно живет на Афоне. Он подписывается «Иеромонах Симеон», но, по-видимому, это не настоящее его имя. Вот что я еще теперь знаю: имя, которое монахи принимают вместе с постригом, начинается, как правило, с той же буквы, что и полученное при крещении. Симеона раньше звали, быть может, Сальвадор. Я никогда не видел гору Афон, даже на фотографии. Интересно, у нее несколько вершин или одна?

На противоположной стороне письменного стола меня ждет другая стопка, не такая высокая, состоящая из общего введения в досократическую философию, академического словаря и еще нескольких трудов, среди которых работа Костаса Акселоса о Гераклите. Эти книги тоже пробуждают во мне некоторую тревогу, поскольку прежде я изучал не философию, а античную историю. Так что досократиков знаю не лучше, чем афонских монахов. Я сам выбрал этот курс, пользуясь возможностью, которую нам предоставляет факультет, — познакомиться с материями, лежащими за рамками нашей специализации. Везирцис, преподаватель истории, мой куратор на третьем цикле обучения, удивился, когда я сообщил ему о своем решении.

— Можно узнать, откуда такой интерес к досократикам?

Вид у него при этом был насмешливый, но он у него почти всегда такой. Наверное, обзавелся им в Париже, где писал свою докторскую. Может, все профессора Сорбонны напускают на себя точно такой же. Представляю себе.

Я не стал говорить ему о своем отце, который по любому поводу цитирует утверждение Зенона Элейского о том, что ничто не движется, после чего рассказывает, как другой философ его опроверг, принявшись ходить перед ним взад-вперед. Мой отец — человек не слишком образованный, простой водопроводчик, но все же кое-какие знания приобрел и неустанно над ними размышляет. Его восхищение Античностью как раз и началось с этого эпизода, который, по его словам, доказывает, что древние мыслили совершенно свободно.

— Это мой последний шанс узнать что-нибудь новое, — уклончиво ответил я Везирцису.

Он-то наверняка ожидал, что я выберу его собственный семинар, посвященный недавно обнаруженному на Халкидике храму Артемиды, который действовал до 300 года по Рождестве Христовом, вплоть до того как христианство стало государственной религией. Но за пять с половиной лет изучения истории я уже был сыт ею по горло.

— Пифагорейцы считали умение слушать выдающимся достоинством.

Я не понял, зачем он мне это сказал, но все же вывел из его слов, что он одобряет мое намерение.

Итак, с третьего этажа, где находится отделение истории и археологии, я перескочил на седьмой, отведенный для философии, педагогики и психологии. Лекции тут по средам, довольно поздно, между восемнадцатью и двадцатью часами, поскольку некоторые студенты еще и работают. В группе нас восемь человек, одни парни, тогда как на занятиях второго цикла большинство составляют девушки. Наша преподавательница, Феано, молодая женщина с короткими волосами и пухлыми, как у младенца, щечками, изучала этику в Глазго. Она энтузиастка и всегда охотно отвечает на наши вопросы. Впрочем, я пока избегаю их задавать, поскольку единственный из группы никогда раньше не изучал философию.

Первая лекция меня даже немного напугала. Оказалось, что досократики были довольно разношерстной компанией, включавшей в себя астрономов, геометров, математиков, физиков, натуралистов, врачей, поэтов, политологов. Тем не менее я пришел в восторг, когда Феано открыла нам, как Фалес, живший на рубеже VII и VI веков, высчитал высоту пирамид: воткнул свой посох в песок и, когда тень палки сравнялась с ее длиной, измерил тень монументов. Но не могу сказать, что вопрос, занимавший большинство досократиков, — происходит ли природа и человек из воздуха, воды, огня, земли, или из сочетания всех этих стихий — меня увлекает. Я чуть было не расхохотался, узнав, что, по Эмпедоклу, человеческие существа выросли из земли, как шпинат. Несомненно лишь то, что никакой бог их не создавал.

— Это время, когда человеческая мысль обнаруживает, на что способна, и простирает поле своей деятельности до бесконечности, — заключила Феано. — А это влечет за собой упоение, высокомерие. Досократики полагают, что в силах постичь все, но при этом сознают, что путь крайне тяжел. Потому-то некоторые из них и утверждают, будто не знают ничего. Они культивируют свои сомнения — сомневаются, что вселенная имеет начало, сомневаются, что она эволюционирует, сомневаются даже в самом ее существовании.

Конец ее лекции навел меня на мысли об отце, и я вышел из аудитории, в общем-то, довольный. Если бы мне надо было дать название двум стопкам книг на моем столе, я бы назвал правую «холмом сомнений», а левую — «горой уверенностей».

Между ними окно, через которое я вижу сад. Он в плачевном состоянии, весь зарос сорняками — некоторые еще зеленые, другие превратились в сухой бурьян. Тропинка, некогда опоясывавшая виллу, совсем не видна. Стволы сосен покрыты каким-то пухом, который угнездился в трещинах коры, и это наверняка не сулит ничего хорошего. На мой взгляд, все из-за недостатка ухода; потому и лимонные деревья не дают больше лимонов, и инжир, посаженный под окном кухни, производит лишь несколько редких плодов, микроскопических и безвкусных. В это время года на нем ни листочка. Узловатые ветви похожи на голые кости. Интересно, что делают афонские монахи со скелетами своих усопших собратьев? Может, хранят их отдельно, и просторные подземелья монастырей битком набиты безголовыми скелетами.

Вдоль ограды навалены старые доски, рядом — перевернутый бак из оцинкованного железа, с проржавевшим дном. Чуть дальше виднеется велосипед Навсикаи, тоже ржавый, одного колеса не хватает. Она пользовалась им до семидесяти лет, ездила по кварталу, в банк. Велосипед французский, на щитке, закрывающем цепь, еще различимо слово HIRONDELLE[1].

Сама вилла выглядит не менее удручающе. Штукатурка во многих местах осыпалась, ставни покоробились. Большая их часть постоянно закрыта. Комнаты погружены в меланхолический полумрак. Это место никого не ждет. Я предложил Навсикае покрасить ей гостиную, но она отказалась, заметив:

— Насколько помню, я вас маляром не нанимала!

Паркет скрипит на каждом шагу, несмотря на множество устилающих его ковров. Но мою хозяйку это тоже не беспокоит.

— Паркет позволяет мне следить за вашими передвижениями, — говорит она. — И если кошка сюда залезет, я уверена, что услышу.

Должен признать, что под натиском времени устояли только две колонны из зеленого тиносского мрамора, которые поддерживают козырек над входной дверью. Навсикая часто наведывается к ним, трогает ладонью, задерживается на несколько мгновений. В остальное время и носа наружу не высовывает. Колонны отмечают границы ее территории. Мы с Софией боимся, как бы она не упала с лестницы, ведущей от крыльца в сад. Но Навсикая не желает, чтобы ее сопровождали в этих прогулках, словно у нее с колоннами какие-то общие секреты.

Я пишу эти заметки в большой, похожей на книгу тетради. На ее светло-зеленой обложке моей рукой выведено «ГОРА АФОН» — заглавными черными буквами, как те имена на черепах. Я собирался заносить сюда только сведения об афонской братии, но вот болтаю обо всем и ни о чем, словно хочу сочинить более пространный и более личный текст. Быть может, это просто проба пера перед началом исследования. Повлияют ли на меня книги, которые я читаю Навсикае? Все эти романы, эссе, сборники стихов, которые она сама выбирает из того, что читала когда-то, но уже подзабыла. Я читал ей «Черный тюльпан» Александра Дюма, «Звездные часы человечества» Стефана Цвейга, полное собрание сочинений Соломоса, автобиографию поэта Георгиса Дросиниса, озаглавленную «Разрозненные цветы моей жизни», и еще многое другое. В повести Христоманоса тоже есть автобиографические черты: автор действительно встречался с Елизаветой Австрийской в конце XIX века, когда был студентом в Вене. Он давал ей уроки греческого и безумно влюбился. Императрица и впрямь была великолепна, сужу об этом по дополняющему текст портрету, где она отчасти похожа на Роми Шнайдер, которая воплотила ее образ в кино. На ней черный корсаж и широкий кружевной воротник. Волосы зачесаны назад и заплетены в довольно густую косу, теряющуюся за ее правым плечом. Точно так же причесана сама Навсикая на фотографии в золоченой овальной рамке, что висит в холле. У обеих женщин одно и то же мечтательное выражение лица, тот же взгляд, одновременно пристальный и чуть-чуть рассеянный. По моему скромному мнению, Навсикая даже красивее. Сколько же ей лет на этом снимке? Я бы в нее наверняка влюбился, если бы встретил в те годы. Боюсь, правда, что она уделила бы мне не больше внимания, чем на то может рассчитывать сын водопроводчика. Скорее всего, она бы меня даже не заметила. Ее-то отец был судовладельцем. Оставил ей множество земельных участков и домов на Тиносе и еще на острове Андрос, где находилась штаб-квартира его компании. Все это я знаю от ее адвоката, который родом из той же деревни, что и мой отец. Знаю также, что у нее был брат, который куда-то исчез, отказавшись от всех прав на семейное наследство. Должно быть, это произошло в пятидесятых годах, поскольку их родители были тогда еще живы. Василис Николаидис умер в 58-м, а его жена Аргиро — годом позже. Навсикая заговорила при мне о своем брате только один раз, во время нашей первой встречи.

— Вы высокий? — спросила она прежде, чем я успел сесть.

— Среднего роста, — ответил я скромно.

— В вашем возрасте во мне было метр восемьдесят пять!

Несмотря на груз прожитых лет, она и сегодня выше меня.

— А вот мой брат был маленький.

Больше она его не упоминала. Я тоже любопытства не проявлял. Даже в фотоальбом, который лежит на полке в книжном шкафу, ни разу не заглядывал. Мне довольно и того немногого, что я знаю о прошлом семьи Николаидис. Иногда я думаю о девушке с фото, вижу, как она горделиво выступает с греческим флагом в руках во время шествия 25 марта, во главе делегации своей школы. Блестят лужи на мостовой. Я заметил, что накануне национального праздника всегда идет дождь.

В прошлую среду я чуть было не пропустил занятия, потому что лило как из ведра. Университет был еще пустыннее, чем обычно в конце дня. В непогоду часто отключается электричество, поэтому после лекций я решил спуститься не на лифте, а по лестнице. Дойдя до третьего этажа, заметил высокого человека, ходившего взад-вперед по пустому коридору перед выставочным залом, где собраны слепки с античных скульптур. Я остановился на мгновение, поскольку он показался мне знакомым. И точно, это был Везирцис. Увидев меня, он не удивился — наверное, вспомнил, что у меня в это время занятия.

— Надеюсь, ты не забыл, что я все еще жду тему твоей курсовой?

Прямо за его спиной находилась статуя полуобнаженной женщины, открывающей левой рукой грудь, словно чтобы дать ее младенцу. У нее было чуть полноватое лицо, но небольшие груди выглядели просто великолепно. Мне вспомнилась неожиданная встреча Богоматери с античными богами на горе Афон. «Никаких статуй она, конечно, не видела. Они ей просто померещились, потому что она была оглушена бурей». Пресвятая Дева помогла мне выйти из затруднительного положения: я задал Везирцису тот же вопрос, что и продавщице из «Пантократора».

— Прошлое Святой Горы известно плохо, — сказал он. — Согласно мифам, Афон был гигантом, который пытался убить Посейдона, бросив в него огромную каменную глыбу. Эта каменная глыба и есть выдающаяся в море гора Афон. В эпоху Античности она называлась Актэ и, разумеется, была населена. Но не думаю, что тут хватит материала на сто страниц. Никаких раскопок на полуострове никогда не производилось, поскольку монахи этому противятся. Они все еще ненавидят античных богов.

Он опять начал ходить взад-вперед. А я, не зная, что делать — то ли расхаживать вместе с ним, то ли уйти — остался стоять столбом на том же месте. «Скажу Навсикае, что гора Афон — здоровенная каменюка».

— Не хочешь зайти в кафетерий, выпить по рюмочке?

Когда мы пришли, Мария как раз гасила свет, но все же согласилась нас обслужить. Мы заказали два виски и сели у окна, откуда виден весь университетский городок со зданием богословского факультета на переднем плане. Декоративные арки, венчающие это здание, смутно напоминают окна византийских церквей. Дождь все еще шел, но уже не такой сильный.

— Одна моя подруга работает в министерстве культуры. Она мне рассказывала, что к ним приехал какой-то афонский монах и так возмутился, увидев статую античного божества при входе, что попытался сбросить ее на землю! Охранникам еле удалось его удержать. Прежде чем они его скрутили, он все-таки успел плюнуть богине в лицо.

Я снова подумал о Пресвятой Деве, о ее посещении горы Афон. В византийской иконографии выражение лица у нее, скорее, скорбное. «Должно быть, увидев эти статуи, она залилась слезами».

— А что тому монаху понадобилось в министерстве культуры?

— Наверное, собирался о чем-нибудь просить. Монахи вечно что-то клянчат и, как правило, получают свое.

Он говорил со мной без обычной снисходительности, которую напускает на себя во время лекций. Даже показался мне немного печальным. Я решил, что какая-то неприятность вынудила его пересмотреть высокое мнение о собственной особе.

— Некоторые афонские монастыри, скорее всего, были построены на месте античных храмов. Не забывай, однако, что христианству было нелегко искоренить прежние верования. Лет десять назад близ Верии, в захоронении IV века по Рождестве Христовом, нашли письмо одной женщины, которая обращалась к подземным божествам с просьбой направить ее мужа-гуляку на путь истинный. Могила, которой она воспользовалась как почтовым ящиком, принадлежала какому-то убитому мужчине. У тех, кто желал связаться с духами подземного мира, жертвы насильственной смерти считались особенно надежными посредниками. Верия к тому времени уже четыреста лет как была приобщена к христианству апостолом Павлом.

Меня слишком утомила лекция Феано, чтобы я был в состоянии вытерпеть еще одну. Везирцис, похоже, это заметил, потому что вдруг перестал вещать. Развернул какой-то билет, который крутил в руках уже довольно давно, и уставился на него. На стенах вокруг нас еще красовались афиши университетских выборов, только что выигранных студентами от правой партии «Новая Демократия». Их лозунг «Мы думаем свободно» был проиллюстрирован фотографией дельфина. Греческая компартия позаимствовала для своего плаката кадр из «Астерикса» с галлами, атакующими римлян. Что касается леваков, то они слепили коллаж, озаглавленный «Опрокинем равновесие», где слон, сидя на одном конце скамейки, подбрасывал в воздух даму, сидящую на другом (я, правда, не понял, олицетворяла ли эта несчастная правых или все греческое общество в целом). Еще я приметил две афишки, которые предлагали по выгодной цене экскурсии на Миконос и Санторин. Везирцис тем временем положил билет на стол и достал бумажник. Билет оказался на междугородный автобус Афины — Патрас. Я хотел было заплатить за себя но он не согласился.

Уходя, мы снова прошли мимо выставки слепков.

— Один досократический философ по имени Клиний на вопрос: «Когда мы должны влюбляться?» ответил: «Когда захотим страдать».

Он заговорил со мной снова, только когда мы вышли из здания.

— Есть работа одного немецкого археолога о Халкидике, там много говорится и об Афоне. Может, ты ее найдешь в библиотеке Геннадиоса. Если пойдешь туда, спроси Георгию, она моя подруга.

«У него повсюду подруги». Он все еще держал в руке свой билет. Потом направился к автостоянке, а я — на конечную остановку автобуса. Дождь прекратился. В пути я задремал. Вдруг мне показалось, что уже пора сходить; я резко открыл глаза, но было еще рано. И тут мне пришло в голову: интересно, почему это Везирцис поехал в Патрас автобусом, а не на своей машине?

2.

Монахи не думают, они молятся. Их ремесло — мольба. Во всяком случае, это их главное занятие. Иногда они молятся даже ночью, особенно когда бесы одолевают. И не два-три беса, а целые легионы. Их вид ужасен: они лысые, покрыты свиной щетиной и жутко воняют. Вы и опомниться не успеете, как они схватят вас за половые органы. Предполагаю также, что они маленькие.

Самая простая молитва сводится к просьбе: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Желательно, хотя бы в первое время послушничества, твердить ее постоянно, задерживая дыхание как можно дольше (между двумя вдохами должно поместиться не меньше пяти молитв). Преимущество этого упражнения в том, что оно освобождает ум от всякой мысли. Бог не любит философию. «Он разгоняет мысли, как легкий ветерок», — отмечает в своих письмах старец Иосиф. Что он еще рассказывает? Часто плотское желание отступает только под ударами: «Возьми палку и с силой бей себя по ляжкам», — советует он. Очищение души дело непростое. Оно требует молитв, побоев и строжайшей диеты.

Иосиф отвергает все жареное, а также мясо, соленую рыбу, соусы, соль и спиртные напитки. Зато одобряет рис и сушеные овощи, сыр, яйца, сардины и оливки, хотя, разумеется, в очень малых количествах. Сам он временами вообще ничего не ел. «Вот уже сорок дней, как я ничего не ем». В томе переписки старца есть и его фотография. Это изнуренный человек с впалыми щеками и следами тяжких испытаний на лице. За его спиной видна лестница, приставленная к большому дереву. Может, он и жил на нем? «Моя жизнь была полна страданием и болезнями». Когда у него обнаружилась болезнь, он отказался вызвать врача, даже когда ему всю левую сторону тела парализовало и стало очевидно, что «смерть близка». За врачом сходили другие монахи, без его ведома. Ему пришлось вытерпеть пятьдесят уколов и пролежать без движения пять месяцев, чтобы поправиться. Медицина ни для кого не хороша: одной монахине, которой была необходима срочная операция, он советует отказаться от нее. «Оставь все в руках Господних», — написал он ей. Болезни — испытания, ниспосланные Богом. В силах ли врачеватель воспротивиться Божьей воле? Нет, конечно. Идем дальше.

Тот, кто принимает решение поселиться на Святой Горе, должен перестать не только думать, но и вспоминать. Надо забыть своих родителей, свою семью. Кровные узы тут отменены. Иосиф с отвращением говорит о материнской крови, которую называет «нечистотой». Избавившись от собственных мнений, соискатель обязан слепо повиноваться своему наставнику, старцу, который обычно и впрямь старик. Чтобы быть принятым на Афоне, нет нужды сдавать экзамен: достаточно уметь подчиняться. Иосиф именует послушников «слугами» или даже «рабами». Старцы с ними не слишком-то церемонятся: оскорбляют, унижают. Так они учат их избавляться от эгоизма, заставляют осознать, что они — ничто. «Мы всего лишь прах и грязь», — пишет Иосиф на стр. 76. На стр. 409 он удивляется, как Богу было не противно месить эту мерзкую грязь, из которой Он нас вылепил. Разумеется, мы должны быть Ему безмерно благодарны.

Неожиданно для себя я обнаружил в посланиях Иосифа заповедь «Познай самого себя», авторство которой приписывают Фалесу. Но в отличие от философии, которая считает, что познать самого себя под силу отнюдь не всякому, для доброго монаха нет ничего проще, поскольку «мы — ничто». Бог дал нам все, Он же все у нас и заберет. Такой вот безжалостный к должникам заимодавец. Его не трогают слезы, которые монахи льют в три ручья. Их подушки вечно мокры. Один из них так плачет при молитве, что земля под его ногами превращается в грязь. Иосиф полагает, что Бог вполне мог бы уничтожить «непокорного дьявола», который «терзает все человечество», правда, избегает задумываться, почему же Он этого не сделал. Старец полагает, что религиозное чувство рождается из страха Божия. Нарисованный им Господь так же неумолим, как ужасный Бог Ветхого Завета.

К счастью, есть милосердная и снисходительная Пресвятая Дева, чье имя Иосиф не может помянуть без умиления. Ее икона притягивает его, как магнит. Он не устает лобызать ее. Порой Богоматерь является ему во сне и целует его в ответ, а Божественное Дитя ласкает ему лицо «своей маленькой пухлой ручкой». Он не только не боится смерти, которая избавит его от тягот монашеской жизни — «все мое тело сплошная рана», — но даже спешит умереть, чтобы встретить, наконец, Деву Марию. Она ждет его, вся в белом, как новобрачная, источая дивное благоухание, лучезарная, как тысяча солнц, окруженная золотыми цветами и птицами в радужном оперении. Ни на одной византийской иконе Пресвятая Дева не изображена в белых одеждах.

Иосиф умер в 1959 году. Его письма были опубликованы двадцать лет спустя монастырем Филофей. Этот смиренный человек, который подписывался «ничтожный Иосиф», не лишен, однако, претензий, свойственных руководителю. Его наставления обращены, в основном, к монахам и монахиням, но также и к некоторым мирянам. Окончив всего два класса начальной школы, он пользуется особым языком, который, видимо, перенял на Афоне — из прочитанных там книг и общаясь с тамошними обитателями. Разговорный язык своего детства, то есть современный греческий, он забыл. Пытаясь придать своим речам некоторый вес, использует удивительные обороты: пишет «получить волнение» вместо «испытать волнение», «дать беспокойство» вместо «причинить беспокойство». Потеря крови становится у него «излитием крови». Особую слабость он проявляет к старинному глаголу adolescho, непринужденно придавая ему смысл «быть занятым чем-то», тогда как на самом деле он означает «разглагольствовать», «утомлять болтовней».

Итак, я взялся за работу. Правда, с досократиками мне дышится легче, чем с монахами. Пока я копался в книге Иосифа, мне не раз хотелось открыть окно. Но Навсикая, возможно, воспримет ее иначе, может, ее поразит простодушие автора. Однако не думаю, что она одобрит его привычку лупить себя по ляжкам. И поверит ли она его утверждению, что рука Марии Магдалины, хранящаяся в монастыре Симонопетра, остается теплой «как живая»?

Чтение стихов Симеона далось мне гораздо легче. Они такие короткие — каждое всего в две-три строфы — что обезоруживают любую критику. Похожи на птиц, которые упархивают, едва к ним приблизишься. Парадоксально, но язык этого перуанца гораздо живее, чем жаргон греческого монаха. Как он добрался до Афона? Сел на корабль в Лиме, пересек Тихий и Индийский океаны, а потом через Суэцкий канал в Средиземное море? Симеон говорит, в основном, о природе. Предполагаю, что он смотрит на нее как на Божье творение: «Неуловимая / роза / красы незримой». На обложке его книги изображен лимон какого-то необычайно яркого желтого оттенка. Он любуется цветами, упивается запахами тмина, розмарина, базилика и, как святой Франциск, внимательно прислушивается к пению птиц. Птицы — щеглы, воробьи, дрозды, малиновки, ласточки, трясогузки — его самые дорогие друзья. Он живет в маленьком раю, хотя ему там довольно одиноко. Быть может, он потому и немногословен, что ему просто не с кем говорить. У меня чувство, что Иосифу его стихи совсем не понравились бы. «Как не испытывать желанья?» — недоумевает Симеон весной. Его сборник был опубликован не на Афоне, а независимым афинским издателем[2]. «Любовь светоносна», — отмечает он в другом месте. Но нигде не упоминает Пресвятую Деву. Быть может, вопрошая «Когда же ты придешь?», он думает вовсе не о Ней. Жизнь, которую он избрал, повергает его порой в растерянность: «Один в своей келье / скорблю и печалюсь, / чего я ищу?».

Тем не менее у этих двух монахов, есть кое-что общее: оба крайне сентиментальны. Симеон тоже много плачет, плачет в своей келье, плачет ночью под звездами: «И человек, и небо / вместе плачут». Как и Иосиф, он часто повторяет слово «боль». Быть может, это слово больше всего подходит Афону, открывает все двери.

Одно из его стихотворений напомнило мне Навсикаю: «Вечером на дворе / краски меркнут». Несколько дней назад моя хозяйка призналась, что ей не хватает красок.

— Хотелось бы вновь увидеть цвета, — сказала она. — Красный, зеленый, голубой, прекрасную лазурь нашего неба.

Немного погодя она добавила: фиолетовый. Интересно, скучал бы я сам по фиолетовому, если бы ослеп?

— А желтый? — спросил я. — Желтый вам не хотелось бы вновь увидеть?

— Ну, разумеется. И желтый тоже.

Я еще не говорил ей о том, что прочитал. Предчувствую, что область, которую я взялся изучить, гораздо обширнее, чем я предполагал. Просматривая мемориальный том, опубликованный к тысячелетию Святой Горы, я был поражен одной цифрой: оказывается, постройки некоторых монастырей охватывают площадь около тридцати тысяч квадратных метров. Помимо двадцати больших монастырей полуостров насчитывает десятки обителей среднего размера — скитов, — где небольшим группами живут аскеты, а еще есть множество отдельных жилищ для отшельников.

Мать пришла в восторг, когда я ей сказал по телефону о своем исследовании. Она все еще питает надежду, что когда-нибудь я вернусь на праведный путь. Явно думает, что монахи способны меня на него наставить.

— Они серьезнее, чем попы, — уверила она. — Многие из них были канонизированы. А некоторые даже чудеса творили.

Уж не считает ли она Афон школой святости? Я что, тоже должен к нему так относиться?

— Слыхал о преподобном старце Паисии?

Она очень осведомлена во всем, что касается религии. Всю вторую половину дня проводит в часовнях Тиносского порта, бегает от одной к другой, неизменно заканчивая пробег в Благовещенской церкви, где находится чудотворная икона Богоматери. Домой приходит не раньше девяти вечера, когда отец обычно заканчивает работу. По утрам она варит варенье и печет пирожки с фруктами и сиропом для кондитерской Филиппусиса. Религия и сласти. Между этими двумя полюсами и крутится ее жизнь. Она мне сообщила, что Филиппусис регулярно наведывается на Афон.

— Это монахи его от наркотиков спасли, — сказала она мне, чеканя слова. — Сделали из него другого человека. Сегодня он бежит от этого дурмана, как черт от ладана.

Моя мать верит в чудеса. Тот факт, что за сорок восемь лет, прошедших с ее рождения, на Тиносе не свершилось ни одного чуда, ничуть не поколебал ее веру в целительные свойства иконы. В разговоре с ней я вообще избегаю касаться Бога или Церкви, поскольку она не расположена меня слышать. Диалог ее интересует только в той мере, в какой позволяет ей выражать свои мнения. Телеведущие, которые постоянно обрывают своих гостей на полуслове, не давая им закончить фразу, очень напоминают мою мать. Увы, слушать она не умеет. У нее нет ни крупицы той добродетели, которую так ценили пифагорейцы. Раньше я часто с ней ссорился, думая, что наши стычки имеют смысл. Но, в конечном счете, мы лишь утомили друг друга. Она тоже перестала говорить со мной о Боге. Хотя, когда мы садимся за стол, не может не заметить, что я не крещусь.

— Тебе что, трудно перекреститься? Этак и вовсе забудешь, как это делается!

Она убеждена, что все знает лучше других. Только в водопроводном деле считает себя менее компетентной, чем ее муж. Ни моему отцу, ни матери не удалось закончить школу. Он бросил учебу, чтобы устроиться на работу, когда его отец стал инвалидом, а она — чтобы выйти замуж. Они вместе уже много лет. Их первый ребенок умер через месяц после рождения. Правда, они успели его окрестить, вызвали священника прямо в роддом и дали младенцу имя Герасимос. Каждую субботу мать ходит на кладбище, поливает растения, посаженные вокруг его могилы. Если верить отцу, до этой драмы она была не так фанатична. Возможно, мои возражения по поводу учения Церкви задевали бы ее меньше, если бы не посягали на ее убежденность в том, что Герасимос сейчас на небесах. Помню, как она порой буравила меня взглядом, чуть ли не в бешенстве, словно мои сомнения отнимали у брата возможность иной жизни. Герасимосу сегодня было бы двадцать семь лет. Временами я остро чувствую его отсутствие, сосредоточиваюсь на пустоте, которую он оставил, а иногда у меня даже возникает впечатление, будто он только что вышел из комнаты. Мне бы очень хотелось иметь старшего брата, и чтобы все студентки философского факультета были бы в него влюблены.

Мой отец довольно известен на Тиносе, и не только благодаря своим профессиональным достоинствам, но еще и потому, что постоянно спрашивает у клиентов, устанавливая им новый водонагреватель или прочищая слив раковины, верят ли они в Бога. Не знаю, что он сам об этом думает. В отличие от матери он не очень-то разговорчив. Быть может, донимает других этим вопросом, чтобы составить свое собственное мнение — вроде как нерешительные избиратели изучают результаты опросов перед выборами.

Он всегда сопровождает мать в церковь по воскресеньям, но внутри остается не больше пяти минут. Устраивается в кофейне Диноса в конце набережной, рядом с верфью, где чинят лодки и прочие суда, и смотрит на море, попивая ракию. Не думаю, чтобы он глазел на туристок и мечтал об интрижках. Он женился на моей матери по любви. Решившись просить ее руки, явился к ее родителям с пистолетом и грозил немедленно застрелиться, если они ему откажут. Думаю, что он по-прежнему влюблен в нее, несмотря на то что она перестала следить за собой, не красится, не ходит в парикмахерскую и почти всегда одета в черное. Похоже, он однолюб.

Зачем я все это рассказываю? Просто говорю то, что сам хотел бы слышать. Мне это необходимо. В саду София развешивает белье на веревке, натянутой между двух сосен. Но ничего исподнего не вижу. Подозреваю, что она носит старомодные трусы, зеленоватые или бледно-желтые. Ее лифчики заинтересовали бы меня гораздо больше — у нее великолепная грудь. В одном фильме Трюффо двое служащих млеют, пялясь на грудь какой-то прохожей. «Будь у меня такие груди, я бы их ласкал день напролет». Она избегает смотреть в мою сторону, словно ей неважно, здесь я или нет.

Я не был на Тиносе с Рождества. Наверное, съезжу туда на Пасху, в этом году она выпадает на 23 апреля. После стольких лет, проведенных в Афинах, мне трудно снова приспосабливаться к жизни острова, даже произносить штампованные фразы, которыми люди обмениваются на улице. У меня ощущение, что я говорю их неправильно или не к месту. Кажусь сам себе плохим комедиантом, который к тому же не слишком твердо знает роль.

Из-за наплыва туристов на Тиносе стали гораздо больше строить. В каждый из своих приездов я обнаруживаю десятки новых зданий, особенно на берегу моря. Многие остаются недостроенными, потому что рабочей силы, состоящей в основном из албанских иммигрантов, не хватает. Отец работает по двенадцать часов в день и все равно не справляется со всеми заказами. Появился новый общественный класс, который рассматривает остров как доходное предприятие и уже успел изрядно попортить здешние виды и воды. Ситарас, адвокат Навсикаи, недавно проявил инициативу — основал экологическую ассоциацию. Генеральный секретарь у них Динос, владелец кафе, а казначей — мой отец.

В эпоху Античности самый большой и самый знаменитый храм Тиноса был посвящен Посейдону. Говорят, в него стекались паломники со всей Греции. Он находился неподалеку от нынешнего порта, у самого моря. Когда же христиане его разрушили? Ни одной колонны не уцелело. Быть может, чтобы отсутствие прежних богов не слишком ощущалось, Церковь передала некоторые из их полномочий своим святым. Так, святой Николай взял на себя роль Посейдона, покровителя мореплавателей, а пророк Илия сменил Зевса, восседавшего на вершине горы. Только Афродиту обрекли на полное забвение. Преемницей Асклепия стала, вероятно, Богоматерь, ведь это он в прежние времена принимал больных. В его храме, в Эпидавре, нашли множество подношений, похожих на благодарственные дары, которыми забита церковь Благовещения. Я знаю одну его статую с таким же удрученным выражением лица, как и у Пресвятой Девы. В общем, древние тоже верили в чудеса — но не в воскресение мертвых. Когда Асклепий попытался оживить умершего, Зевс впал в ужасный гнев и покарал его, поразив молнией. Смерть тогда считалась довольно унылым делом. Пребывание в мрачном Аиде было начисто лишено приятности. Вспоминаю лекцию о рождении афинской демократии, с которой Корнелиус Касториадис выступил на Тиносе. Он утверждал, что религия древних греков, не оставлявшая им ни капли надежды, способствовала развитию политической мысли, а следовательно, созданию демократических институтов. В некотором смысле именно осознание трагичности человеческого удела и побудило греков взять свою судьбу в собственные руки. Касториадис жил в Париже, но лето проводил на Тиносе, в деревне Трипотамос. Там, во дворе своего дома, он и развивал эту мысль перед многочисленной аудиторией. Чтобы лучше его видеть, некоторые залезли на окрестные деревья. Это мне и вспомнилось, когда я узнал о его смерти: сидящие на ветвях слушатели. Его теория позволила мне лучше понять безразличие моей матери к политике. Это же естественно. Ей потому и плевать на нее, что она убеждена: подлинная жизнь — не здесь.

Я понимаю, что отзываюсь о ней не слишком-то лестно. Когда я покидал Тинос, она крепко прижала меня к своей худой груди. У г-жи Николаидис я поселился без ее одобрения. Мать была не согласна с этим решением, которое предложил Ситарас, хотя оно и очень выгодно в денежном плане — я не плачу своей хозяйке за жилье. Мать знала Навсикаю лишь со слов адвоката, а тот говорил о ней исключительно хорошее. И упиралась, видимо, из страха, что я забуду ее, оказавшись рядом с женщиной, достойной стольких похвал.

— Малышу нечего делать в доме этой дамы, — твердила она без всяких объяснений.

Зато отец сразу одобрил идею своего друга. Он был убежден, что мне будет гораздо приятнее жить в большом доме с садом, чем в однокомнатной квартирке в центре города. Он помог мне с переездом, где надо, повесил полки, сменил водонагреватель в ванной и посадил перед моей дверью оливковое деревце, которое, к сожалению, не прижилось. Тогда-то он и познакомился с Навсикаей, которая приняла его со своей обычной обходительностью. Он и потом навещал меня, но мать — ни разу. За эти годы она, конечно, приезжала в Афины раза четыре-пять, в последний раз — когда я получал диплом, но мне так и не удалось затащить ее в Кифиссию. Не исключено все же, что теперь, узнав об интересе моей хозяйки к Афону, она пересмотрит свое отношение к ней. В прошлое воскресенье, во время нашего последнего телефонного разговора, она справилась о здоровье Навсикаи, чего никогда прежде не делала, и даже попросила передать от нее привет.

Сегодняшний день, пятница 17 марта, посвящен Алексию, Божьему человеку. Кое-что о нем мне известно: выходец из богатой семьи римских патрициев, он отказался от родительского состояния и вел жизнь бродяги. Любил спать под лестницей, словно пес. Его святость признана как православной, так и католической Церковью. Представляю себе календарь, где вместо святых — досократики. Греческой Церкви удалось истребить большинство античных имен. Ни одного грека, насколько мне известно, уже не зовут Фалесом, Ксенофаном, Метродором или Эмпедоклом. Уцелели только имена трех наиболее известных философов — Сократа, Платона и Аристотеля. Упомянутый в календаре Зенон вовсе не Зенон Элейский, а христианский мученик, казненный при Диоклетиане. В день, посвященный Фалесу, вспоминали бы его утверждение, согласно которому смерть не отличается от жизни. «Почему же ты тогда не умираешь?» — спросил его кто-то с вызовом. «Да как раз потому, что нет никакой разницы!» — ответил он. Горгий, проживший больше ста лет, напомнил бы нам в свой праздник, что секрет долголетия в том, чтобы не придавать значения чужому мнению.

На позавчерашней лекции Феано перечислила современные издания досократиков, начиная с того, которое в конце XIX века осуществил немец Герман Дильс, дав основу для всех последующих. Данные, которыми мы располагаем о жизни и трудах этих мудрецов, во многих случаях крайне неполны. Эврит, например, знаком нам, в основном, своей невозмутимостью, которую проявил, когда один из его друзей сказал ему, что слышал, проходя через кладбище, пение мертвеца. «А что за песню он пел?» — полюбопытствовал философ.

В конце лекции, преодолев свою робость, я спросил у Феано: может, парадоксы софистов были своеобразным проявлением юмора?

— Совсем наоборот. Эти люди важничали, как нынешние университетские профессора. Они были ироничны, язвительны, саркастичны, но не выносили, чтобы кто-то подвергал сомнению их слова. Впрочем, это же был их заработок. Ученики щедро им платили.

Святые ничему не могут нас научить. Им достаточно твердить общеизвестные истины. Дни христиан не отличаются один от другого. Они все принадлежат Богу. Неужели мне в самом деле необходимо читать все эти книги о Святой Горе? Скажу Навсикае, что монахам деньги не нужны, что они едят только сардины и рис. Возможно, она путает их с Хароном, получавшим обол за перевоз мертвых на другой берег Стикса. А может, собирается оставить им свое состояние, чтобы обеспечить себе место на небесах.

Каково население Афона? Чем заняты монахи, когда не молятся? Предаются ли земледелию, скотоводству, рыбной ловле? Может, они сами изготавливают сыр, который едят, а яйца им несут их собственные куры. Где они находят ту малость денег, которая необходима для жизни? Получают ли они, как попы, жалованье от государства? И что делают, когда ни пост, ни молитва, ни палочные удары не могут усмирить их плоть? Может, сходят с ума. По ночам женщины незапятнанной белизны выходят из земли, разгребая ее своими алебастровыми руками.

Я еще не ходил в библиотеку Геннадиоса, но просмотрел в читальном зале университета несколько книг о древней истории Афона. Я листал их без того почтения, с которым отношусь к трудам по философии, но и без уныния, которое нагоняют на меня религиозные тексты. История всегда была моим любимым предметом. Она всегда казалась мне гораздо увлекательнее романов, которые я читал в детстве, поскольку повествует о подлинных приключениях. Греция представлялась мне героиней, способной пробудить любые страсти и вечно попадавшей в опасные ситуации.

История полуострова неизбежно затрагивает и воды, которые его омывают. Геродот называет море у горы Афон «крайне диким». И он не преувеличивает: в 492 году до Рождества Христова оно поглотило весь персидский флот, который двигался к Афинам под командованием Мардония. Погибло двадцать тысяч человек и три сотни кораблей.

Одиннадцать лет спустя Ксеркс повторил попытку, с еще более значительными силами. Чтобы не огибать опасный мыс, он измыслил безумный план — решил прорезать каналом узкий перешеек, который связывает гору с полуостровом Халкидика, и выйти в Эгейское море через залив Сингитикос. Сегодня никакого канала в этом месте нет, некоторые даже сомневаются, был ли этот проект вообще когда-либо осуществлен. Однако Геродот и Фукидид утверждают, что был. Первый думает, что Ксеркс избрал это решение, пусть и не самое простое, чтобы поразить воображение противника.

Почему Везирцис ничего не сказал мне ни о крушении персидского флота, ни о канале Ксеркса? В тот вечер он был явно не в своей тарелке. Так и вижу опять, как он вертит в руках свой автобусный билет. Хотя, конечно, сведения, которыми мы располагаем об античной истории Афона, крайне скудны. Известно, что там было пять городов: Дий, Олофикс, Акрофои, Клеоны и Фисс[3], но их точное местоположение неизвестно. Предполагают, что Дий, Олофикс и Акрофои были расположены на восточном берегу, а Фисс и Клеоны — на противоположном. Несомненно, что материалы для постройки своих гигантских комплексов монахи нашли на месте. В эпоху греко-персидких войн Афон насчитывал десять тысяч жителей, по большей части земледельцев, которые наверняка вели очень здоровую жизнь, раз доживали, если верить Лукиану, аж до ста тридцати лет! Среди них было много пеласгов и этрусков. Они знали греческий, но, как нам сообщает Фукидид, говорили также на других языках. Названия Дий и Клеоны греческие, Фисс и Олофикс — неизвестного происхождения, название Акрофои смешанное. Дий, возможно, был посвящен Зевсу[4]. На полуострове поклонялись тем же богам, что и в остальной Греции. На самой вершине горы возвышалась статуя Зевса, тень которой на исходе дня касалась, как говорят, острова Лемнос. Сообщают также, что Иверский монастырь построен на месте храма Посейдона. Первые обитатели Афона почитали также Деметру, Афродиту, Артемиду, Аполлона и Асклепия.

В мою жизнь вторглось столько имен — святых, философов, монастырей, городов — что я вряд ли смогу их все запомнить. Пытаюсь хотя бы частично вырвать их из тени, вставляя в заурядные диалоги.

— Еду в Олофикс, — говорит Ефраим.

— Что собираешься там делать? — спрашивает Пармениск из Метапонта, что в Южной Италии.

— У меня встреча с Метродором-старцем из монастыря Эсфигмен.

— Так он не умер? — удивляется император Диоклетиан.

— Это я его воскресил, — гордо объявляет чудотворец Паисий.

Монастырь Эсфигмен обязан своим малопривлекательным названием[5] тому факту, что расположен в ущелье меж двумя горами.

В IV в. до Рождества Христова афиняне теряют контроль над полуостровом Халкидика, присоединенным к Македонскому царству. Из этой эпохи мне запомнилось только одно имя — архитектора Динократа (кажется, его назвали также Стасикратом). Самонадеянности в нем было, наверное, не меньше, чем у Ксеркса, поскольку он предложил обтесать гору Афон, чтобы превратить ее в колоссальную статую Александра Великого. Она должна была изображать завоевателя сидящим, в одной руке он держал бы целый город, а другой направлял течение реки. При высоте горы в две тысячи метров этот монумент стал бы самым грандиозным из когда-либо сооруженных. К счастью, Александр отверг предложение Динократа, избавив тем самым Пресвятую Деву от ужасного зрелища.

Вот и все, что я пока нашел. В первые века христианской эры Халкидика приходит в еще больший упадок: кроме римского ига полуостров испытывает массированные вторжения славян и болгар, а также пиратские набеги. Население постепенно покидает Афон. В V веке на улицах городов встречаются только статуи.

Собранных сведений хватит, быть может, чтобы написать страниц двадцать, не больше. Однако эта случайно подвернувшаяся тема уже успела запасть мне в душу, и забросить ее будет нелегко. Изучение отдаленнейшего прошлого Афона — своего рода разминка перед усилием, которое мне предстоит сделать, чтобы сосредоточиться на другом периоде, начинающемся с постройки первых монастырей, в X веке.

3.

Возможно, я зря смотрел на это исследование как на обузу. Кто знает? Быть может, мои познания об Афоне когда-нибудь мне пригодятся. Я был бы не прочь стать журналистом, хотя, вероятнее всего, мне придется посвятить себя преподаванию. Я убежден, что газеты редко открывают свои двери тем, у кого нет рекомендаций. Единственный из моих знакомых, у кого есть кое-какие связи в прессе, это Ситарас. Он выпускает на Тиносе ежемесячное обозрение и время от времени публикует статьи в «Авги». Завтра он должен приехать в Афины на день рождения Навсикаи. Ей исполняется восемьдесят девять лет.

Моя осведомленность об афонском монашестве уже принесла первые плоды — именно ей я обязан молниеносному развитию наших отношений с Янной. Эта набожная девушка изучает детскую психологию, должна получить диплом в этом году. У нее густые кудрявые волосы и голубые глаза. Единственный раз, когда я попытался погладить ее по щеке, в прошлом декабре (мы тогда ужинали в «Троянском коне», в таверне квартала Экзархия), она оттолкнула мою руку с такой яростью, что я даже испугался.

— Все вы одинаковые, — заявила она с отвращением.

Правда, к концу ужина она немного смягчилась, но я уже решил про себя, что это наш последний вечер. Позавчера, в понедельник, я увиделся с ней снова, в университетском кафетерии. Она сидела за столиком одна.

— Надо же, кто появился! — бросила она мне.

Я подумал, что лучший способ извиниться за долгое отсутствие — это упомянуть о своем исследовании.

— Пишу работу о Святой Горе, — объявил я ей довольно торжественно.

Она удивилась, словно считала меня если не безбожником, то, по крайней мере, скептиком.

— Ты? С чего бы вдруг?

Я попытался напустить на себя тот же сумрачный вид, что и Иосиф на фотографии.

— Почувствовал потребность лучше узнать наше духовное наследие, — сказал я в итоге, усаживаясь за стол.

— Со мной тоже такое было, несколько лет назад.

Она перевела взгляд на здание богословского факультета. На ней была черная кожаная куртка и светло-зеленая рубашка с воротником-стойкой. На шее по-прежнему висел серебряный крестик, который я заметил во время нашей первой встречи.

— Среди афонских монахов есть один перуанец, который принял православие и пишет стихи по-гречески.

Ее лицо просветлело.

— Правда? А я только про одного монаха знаю — про Паисия.

«У нее с моей матерью одни и те же сведения», — подумал я. Она без колебаний приняла мое предложение продолжить нашу беседу вечером. Прежде чем отправиться на свидание, я успел разузнать немного об этом Паисии, который провел свою жизнь отшельником и умер в 1994 году. Мы снова встретились в «Троянском коне».

— Лучший способ понять православие — это молитва, — сказала она мне с ходу. — Если не молишься, ничего не поймешь.

Ее волосы были подхвачены на затылке костяным гребнем. Никакого макияжа, только скромный аромат духов, показавшийся мне весенним. Я рассказал ей о поэзии Симеона, о наставлениях Иосифа и даже о его гастрономических предпочтениях.

— Ничего не остается, как заказать сардины! — предложила она.

Но в заведении не оказалось ни сардин, ни риса. Так что нам пришлось довольствоваться бараньими котлетами с жареной картошкой, салатом и полулитром красного вина, очень даже неплохого.

Она слушала меня с неослабным вниманием, буквально впитывала мои слова. А когда я поведал ей о монахе, который, прожив почти всю жизнь на Афоне, ни разу не ел мороженого, даже улыбнулась.

— Он так мечтал его попробовать, что незадолго до смерти нарочно сплавал на корабле в Урануполис и заказал себе мороженое.

Запахи еды быстро разогнали аромат ее духов. Нас обслуживали два старичка, необычайно похожих друг на друга. «Их сходство — дело времени, — подумал я. — У старости всегда одно лицо. Они, наверное, и умрут в один день».

Я объяснил ей, что Урануполис находится за пределами полуострова, но неподалеку, на заливе Сингитикос.

— Оттуда паломники и отправляются на Афон, предварительно получив разрешение в представительстве Святой Общины. Ты ведь наверняка знаешь, что туда нет свободного доступа, это называется аватон. Запрет касается в первую очередь женщин, но также детей и безбородых юнцов.

— Я в курсе, — сказала она, — и поверь, очень сожалею, что не могу туда попасть. Мне бы очень хотелось посетить монастырь Эсфигмен, который известен своей строгостью, монахи там даже вывесили огромный плакат: «Православие или смерть». Они объявили войну экуменическому патриарху Константинопольскому из-за тесных связей, которые тот поддерживает с Папой Римским. Сама я тоже совершенно против диалога между Церквями, он подрывает наше самосознание и грозит нас уничтожить.

Я готов был разделить любые ее взгляды, лишь бы это увеличило мои шансы провести с ней хотя бы одну ночь. А кроме того, избегал малейшего неосторожного жеста, желая убедить ее, что радикально переменился с декабря.

— Когда я молюсь ночью, у меня такое чувство, что я приобщаюсь ко всей вселенной, к звездам, к заснувшим птицам, к рекам, которые текут без конца, к паучкам…

— Не знал, что паучки спят по ночам.

Она заплакала. Я обнял ее и несколько раз поцеловал. Она тоже меня поцеловала. По дороге к ее дому мы ничего больше друг другу не говорили. В спальне она почти сразу же погасила свет. Я едва успел заметить над ее кроватью постер с изображением византийского императора и какого-то отшельника в рубище — наверняка Иоанна Крестителя.

— Один философ-пифагореец утверждал, что звезды движутся с оглушительным шумом, — сказал я. — Однако мы не способны различить этот звук, потому что слышим его с самого рождения.

Мы легли в постель. Сначала она отказывалась раздеться, потом согласилась. Я рассказал ей о руке Марии Магдалины, которая хранится в монастыре Симонопетра и все еще остается теплой.

— А сам-то ты против аватона?

— Пожалуй, — ответил я рассеянно.

Следующие часы показались мне даром небес. Я вернулся в Кифиссию в четыре часа утра. Прежде чем заснуть, бросил взгляд на календарь и увидел, что начавшееся 21 марта — первый день весны.

В полдень меня разбудил звонок мобильного телефона. Это была Янна. Властно потребовала забыть все случившееся.

— Ничего не было, слышишь?

Она причинила мне боль, но так и не убедила, что больше не захочет меня видеть. Пережду некоторое время, потом снова попробую. Позвоню ей, когда узнаю побольше об Афоне.

4.

Мы воткнули в именинный торт Навсикаи только одну свечку.

— Мне кажется, я вижу огонек, — сказала она.

Но, увы, она не видела его, поскольку ей не удалось задуть свечку с первого раза. София слегка подвинула торт на столе. Пламя наклонилось, как тиносские деревья на ветру, потом погасло. Мы бешено зааплодировали.

— Вы позволите мне поцеловать вас? — спросил Ситарас.

— Ну конечно!

София пошла на кухню за шампанским. Племянник хозяйки дома, человек лет пятидесяти, тоже присутствовал. Я видел его впервые, но Ситарас был с ним знаком. Его фамилия Фрерис, так он мне представился, не назвав своего имени. Я несколько раз застал его за изучением комнаты — он внимательно осматривал мебель и ковры, как будущий владелец, уже задумавший глубокие преобразования. Он попросил разрешения бросить взгляд на остальной дом.

— Попроси Софию, пусть покажет, — ответила ему Навсикая устало.

Ситарас сообщил мне, что моя мать еще больше похудела. Питается одними салатами, вареной на пару фасолью и сухарями. И постоянно раздражена.

— Мне ее жаль, конечно, но и твоего отца тоже.

Я снова подумал о деревьях Тиноса, вечно согнутых, даже когда ветра нет. «Они смотрят на свои опавшие листья».

— Я по привычке причесываюсь перед зеркалом, хотя и не вижу ничего, — сказала Навсикая. — Не знаю, насколько я постарела. Мне-то кажется, что мое лицо не изменилось.

— Вы еще хоть куда, тетушка, — польстил ей Фрерис, только что закончивший осмотр дома.

Потом повернулся ко мне и заметил сухо:

— У зеркала в ванной края отбиты.

Мне захотелось запустить ему в физиономию чесночным йогуртом, но я сдержался. София приготовила праздничный ужин, встав к плите со вчерашнего утра. Я помог ей отнести тарелки в столовую.

— Видел тебя сегодня ночью во сне, — сказал я ей в коридоре. — Ты залезла по лесенке на вишню и рвала ягоды.

— Ну, хватит, не начинай снова, — ответила она жеманно.

Она уже выпила несколько бокалов шампанского.

— А мы сможем съесть все это? — спросила Навсикая, только сейчас осознав, что весь стол заставлен тарелками.

Фрерис поспешил оттереть ей бумажным платком йогурт с рукава.

— Сможем, сможем, — уверил он ее.

Ситарас, подчеркнуто избегая общества Фрериса, сел рядом со мной.

— Что он за тип?

— Надеюсь, ее состояние ему не достанется, — шепнул он.

Навсикая продолжала откровенничать.

— Честно говоря, я уже и не помню по-настоящему свое лицо. Ваше тоже, господин Ситарас. Мы тут за этим столом все без лиц.

Разговор прервался на несколько мгновений, словно нам требовалось время, чтобы вникнуть в ее слова.

— Вы читаете слишком много литературы, госпожа Николаидис, — отозвался Ситарас.

— Я всегда любила литературу, с самого раннего детства. Когда я была в пансионе у монахинь-урсулинок на Тиносе, то читала даже с карманным фонариком, спрятавшись под одеяло. Помню, одна сестра вечно на меня ворчала, но книгу не отнимала… Стоило ей только закрыть дверь дортуара, как я тут же снова начинала читать. Пряталась под одеялом, как в пещерке.

— Так вы жили не с родителями? — удивилась София.

— Они много разъезжали. Большую часть времени проводили на Андросе, в Пирее или в Лондоне. Мой брат тоже учился в интернате, но в Афинах.

— Вы так и не узнали, что с ним стало? — спросил Фрерис.

— Нет.

Навсикая обернулась ко мне, словно собираясь что-то сказать. «Она заговорит со мной о своем брате в другой раз, когда мы останемся одни. Подождет подходящего момента».

Фрерис принес коробку пирожных, Ситарас — шесть бутылок «матиулиса», знаменитого тиносского белого вина. Его мы и пили за праздничным столом.

— Я вам тоже кое-что припасла, — сказала София и вышла из комнаты.

Вернулась с белой картонкой размером с открытку, на которую были наклеены сухие травы, стебельки, маленькие веточки. Получилась своего рода мозаика, изображающая дом в Кифиссии. Можно было различить даже ступени крыльца и две мраморные колонны. Планки ставней она сделала из крохотных кусочков сосновых игл. Хозяйка дома изучила поделку кончиками пальцев.

— Это облака?

В небе над домом были приклеены два миртовых листочка. Конечно же, это были облака.

— Мне никогда еще не делали такого прекрасного подарка, — заключила Навсикая, показав нам поздравительную открытку.

— Ну что вы такое говорите! — запротестовала София и покраснела.

— Ладно, ладно. Скажем, это второй самый прекрасный подарок из всех, что я когда-либо получала. Первый был французский велосипед. Мне его преподнес на пятидесятилетие один мужчина, который думал, что я никогда не постарею.

— Франсуа? — бросил небрежно Фрерис.

— Да, Франсуа! — сказала Навсикая с нажимом.

— А я не принес вам подарка, — признался я.

— Ваш подарок — это исследование об афонских монахах.

— Ты интересуешься афонскими монахами, тетушка?

— Их сообщество вполне достойно интереса, ты не считаешь?

— Конечно, конечно, — согласился Фрерис.

Он по-прежнему сидел, склонившись над тарелкой, но есть перестал и, казалось, глубоко задумался. «Боится, как бы дом не выскользнул из рук». Ситарас усмехнулся — наверняка подумал то же, что и я.

— Я нахожу совершенно несправедливым, что женщины не допускаются на Афон, — заметила София. — Разве аватон не противоречит принципу равенства полов?

— Европейский парламент дважды голосовал за отмену этого правила, — сказал Ситарас. — Однако в Греческом государстве продолжает действовать закон 1953 года, квалифицирующий нарушение аватона как преступление, которое карается тюремным сроком. А недавно морская зона вокруг полуострова, в которую запрещен доступ туристических и рыболовецких судов, была расширена с трехсот до пятисот метров. Женщины якобы смущают монахов, а рыбаки наносят ущерб их интересам.

— А вот мне хотелось бы понять, как люди приходят к решению отречься от мира, о чем думают, отправляясь на Святую Гору, — призналась Навсикая.

Мы снова выпили за ее здоровье. Фрерис опять принялся за еду. Я думал, что он уже не встрянет в разговор, но он все-таки встрял.

— Сегодняшние монахи, по крайней мере, те из них, что управляют монастырями, вовсе не отрезаны от мира, — сказал он. — Их встречаешь и на площади Аристотеля в Фессалониках, и в министерских приемных в Афинах, они разъезжают по всем странам, где есть греческие эмигранты. Они накоротке с современной техникой и, могу вас уверить, чаще роются в Интернете или болтают по своим мобильникам, чем молятся. На Афоне установлено шесть антенн мобильной связи. Антенна «Панафона» замаскирована конструкцией, похожей на колокольню. Недруги Священного Собора окрестили ее «колокольней Богоматери Панафонийской». Я сам имел случай убедиться, что монахи прекрасно осведомлены о своих посетителях и соответственно их принимают. Тот, кто принимал меня в монастыре Дионисиат, знал, например, что сестра моей бабушки вышла замуж за судовладельца!

Возможно, это было сказано не без задней мысли, однако его слова показались мне убедительными. «Он знает Афон гораздо лучше меня». Я заметил, что Ситарас тоже слушает его с любопытством.

— Есть еще, конечно, монахи, которые почти никогда не покидают своих монастырей, подолгу молятся, распростершись на полу, истязают себя. Труднее всего там приходится молодым, они часто отчаиваются и порой даже доходят до самоубийства. Я сам слышал, когда был там, что один послушник облил свою одежду бензином и сжег себя в пасхальное воскресенье.

— Ты уверен в том, что говоришь? — спросила Фрериса его тетушка.

— У монаха, который мне это рассказал, не было никакой причины лгать.

— Самоубийства меня не удивляют, — сказал Ситарас. — Вполне могу себе представить, что монастырская жизнь порождает такие же безвыходные ситуации, какие случаются в казарме или тюрьме.

— От всего этого у меня мурашки по коже, — заявила София и начала убирать со стола.

Разговор об Афоне резко прекратился. Но, надо полагать, все продолжали думать о нем, каждый про себя, поскольку нам было трудно сменить тему. Мы молча съели пирожные Фрериса, я выбрал шоколадное, украшенное маленьким рисунком из крема шантийи. На вершине Афона, там, где когда-то возвышалась статуя Зевса, теперь наверняка часовня. Вонзая ложечку в пирожное, я вдруг испытал головокружение, словно передо мной разверзлась пропасть. Я приписал эту дурноту выпитому шампанскому и вину и больше к пирожному не прикоснулся. Меня подташнивало. Я смутно услышал, как Навсикая говорит мне:

— Хочу, чтобы вы разузнали и о самоубийствах тоже.

Я выпил большой стакан воды. Мне представился труп монаха, лежащий лицом вниз на дороге, проходящей в нескольких метрах от обрыва, над бушующим морем Афона. Брызги хлестали меня по лицу. Я перевернул тело: это оказался Филиппусис, работодатель моей матери, который прошел курс дезинтоксикации на горе Афон. Изо рта у него текла кровь. Широко открытые глаза пристально смотрели в небо. Я проследил его взгляд и увидел сотни монахов на балконе монастыря, который возвышался рядом. Все смотрели в нашу сторону. Казалось, зрелище их развлекает. «Как дети», — подумал я. Закрыв глаза Филиппусиса, я заметил в его левой руке какую-то блестящую вещицу. Я с трудом вырвал ее из окоченевших пальцев. Это был серебряный крестик Янны.

И вновь оказался перед книжным шкафом в обществе Навсикаи, опиравшейся на мою руку.

— Заклинаю вас, если эта работа вас утомляет, остановимся на этом.

— Нет, нет, — ответил я, — не хочу останавливаться… Только вот сомневаюсь, смогу ли довести ее до конца… Как мне проникнуть в секреты монахов?

— Можешь позвонить одному журналисту, который очень хорошо знает закулисную жизнь Церкви, — предложил Ситарас. — Я дам тебе его телефон. Скажешь, что от меня.

Мы проковыляли обратно в столовую. Фрерис по-прежнему сидел на своем стуле. Как раз доедал мое шоколадное пирожное.

5.

Последовавший за этим скромным праздником день был крайне плодотворным. Ночью мне ничего не снилось. Бывают ночи, лишенные воображения, ночи, которым нечего сказать. По мне, так эти — самые лучшие.

Я открыл глаза в полной уверенности, что могу справиться со всеми своими обязательствами, и даже блестяще. Сначала у меня появилась мысль написать по окончании своего расследования статью об Афоне и предложить ее в какую-нибудь левую газету, в «Авги», например. «Монахи откроют мне двери левой прессы».

Я выпил свой кофе, не сводя глаз с будильника. Трудно было дождаться девяти часов, чтобы взяться за дело. Но чтобы позвонить матери, которая встает рано, ждать было совсем не обязательно. Я звякнул ей на мобильный в восемь с четвертью. Она уже ушла из дома и была в кондитерской.

— Похоже, ты совсем есть перестала, — пожурил я ее.

— А ты, небось, и забыл, что у нас, православных, принято поститься перед Пасхой… Как госпожа Николаидис?

— Вчера отметили ее день рождения. Ситарас тоже был.

— Ты ей принес пирожные?

— Она их не ест.

— На день рождения всегда надо приносить пирожные.

Я подумал: смогу ли я хоть когда-нибудь поговорить с ней о чем-то кроме пустяков? Мне бы хотелось поделиться с ней хоть чем-нибудь из того, что я узнал в университете за все эти годы, объяснить, например, как Фалес сумел измерить высоту пирамид. Никак не могу смириться с тем, что она так нелюбознательна.

— Ты что, язык проглотил?

— Скажи Филиппусису, что я хотел бы повидаться с ним, когда буду на Тиносе.

— И когда ты будешь?

Мне вспомнилось, что примерно тот же вопрос задает Симеон в своих стихах. Я вновь увидел свою мать в ложе конференц-зала в старом Афинском университете, на церемонии, завершавшей вторую ступень моего обучения. Это было в июне 2004 года, незадолго до Олимпийских игр. Я видел ее издали, потому что сам сидел в партере, с остальными выпускниками факультета истории и археологии. Отец, явившийся с опозданием, был в ложе напротив. Когда вице-президент зачитал текст клятвы, которую мы должны были произнести, она достала из сумочки носовой платок и промокнула глаза. Зал опоясывала фреска с изображениями античных персонажей. За спиной у матери виднелся Геродот, поглощенный изучением папируса. Позже мы сфотографировались на эспланаде, перед статуей Кораиса[6]. На мне все еще была черная мантия, которую пришлось нацепить по такому случаю. Эта увеличенная фотография красуется теперь в гостиной нашего дома на Тиносе. На руке Кораиса сидит голубь, который кажется частью статуи.

— Смотришь по телевизору что-нибудь интересное?

Она мне заявила, что греческие сериалы никуда не годятся, так что она смотрит только одну турецкую многосерийку об идиллической любви молодой турчанки и грека.

— Турчаночка просто прелесть, как раз о такой девушке для тебя я и мечтаю. Ты непременно должен посмотреть хоть кусочек.

«Она будет счастлива, когда получит внука, — подумал я. — Наверное, это единственная вещь, которая еще может доставить ей удовольствие».

Сразу же после нашего разговора — было без двадцати девять — я позвонил Ситарасу. Я знал, что он собирался сесть в полвосьмого на паром до Тиноса. Прежде чем раздался его голос, я услышал рев ветра. Значит, устроился на палубе. Когда я задал ему вопрос о юридическом статусе горы Афон, он проворчал:

— Ты в самом деле считаешь, что сейчас самое время об этом говорить?

— Мне нужно всего-то несколько сведений.

Послышался женский голос:

— Танассис, малыш, не подходи к перилам, в море упадешь!

Должно быть, женщина сидела совсем рядом с адвокатом, поскольку ее голос звучал даже яснее, чем его собственный.

В общем, я узнал, что Афон представляет собой самоуправляющуюся часть греческой территории, наделенную привилегиями, которые определены статьей 122 Конституции и признаны Европейским Союзом. Афонские монахи не облагаются налогами и не платят никаких сборов. Они ведут свои дела при посредстве Священного Собора (Кинота), маленького парламента из делегатов от двадцати больших монастырей, и Священной Эпистасии, правительства из пяти членов. Эти органы располагаются в Карьесе, административном центре полуострова, где пребывает также мирской губернатор, назначаемый государством. Он отвечает за общественный порядок и служит посредником между монастырским сообществом и афинским правительством. Иностранный монах не может вступить в общину без согласия министерства иностранных дел. В случае приема ему автоматически предоставляется греческое гражданство.

— София была совершенно права, заметив вчера, что аватон нарушает закон о равенстве граждан. Порядки Афона — конституционное отклонение.

Я поблагодарил его, как мог.

— Можно задать тебе еще один вопрос?

— Танассис, малыш! — снова крикнула женщина.

Я спросил его, существует ли органическая связь между греческой Церковью и Священным Собором.

— Нет, не существует. Во всем, что касается духовной миссии, монахи подчиняются Константинопольскому патриархату. Тем не менее многие из них оспаривают политику патриарха, а некоторые даже открыто его презирают. В общем, они во всем пытаются своевольничать.

— Танассис, вот я тебе сейчас всыплю!

Угрозу изрек мужской голос. Из чего я заключил, что маленький Танассис путешествует с родителями.

— На сегодня тебе хватит? — съязвил Ситарас.

Едва закончив с ним разговор, я хотел было позвонить Янне, но не нашел, что бы такого сенсационного ей сообщить. «Она и так прекрасно знает, что некоторые монахи на ножах с патриархатом… И никогда не согласится, что православное монашество может довести до отчаяния». Около девяти часов я представил себе, как изучаю ее тело под одеялом при свете карманного фонарика, с которым Навсикая читала тайком в пансионе урсулинок.

Ровно в девять я позвонил журналисту, о котором мне говорил Ситарас. Его имя, Харис Катранис, показалось мне каким-то ненастоящим, как у персонажей писателя Янниса Мариса, чьи имена тоже всегда вызывают недоверие. Уже набрав номер, я сочинил фразу: «Харис Катранис с дурным предчувствием проник в квартиру Маро Дессипри, которой та владела в Колонаки». Одно из самых известных произведений Мариса называется «Убийство в Колонаки».

Катранис снял трубку сразу же.

— Я уже несколько лет не веду религиозную рубрику, — сообщил он мне. — Работаю теперь ответственным секретарем в редакции «Эмброса». Но все же могу подкинуть вам два-три факта, в частности, расскажу, какую позицию монахи занимали в некоторые поворотные моменты нашей истории.

Его любезность снова напомнила мне Мариса, чьи персонажи, как правило, отменно вежливы.

— Могу я увидеться с вами сегодня? — предложил я ему не без апломба.

— Да, почему бы и нет… Заходите к семи в редакцию.

После этого звонка я почувствовал себя просто чудесно и решил, что моя статья об Афоне наделает много шуму. Я даже подумывал отдать ее в газету с большим, чем у «Авги», тиражом.

Так что я пребывал в превосходном настроении, когда около десяти с половиной утра явился в библиотеку Геннадиоса, расположенную в квартале Колонаки, в глубине роскошного сада. Вокруг росло несколько очень старых, почти черных кипарисов, и среди них — олива, помоложе, с густой листвой и стволом, раздвоенным, как буква «V». Портик здания поддерживали восемь очень высоких колонн, а прямо над входом была высечена фраза Исократа: «Греками зовутся те, кто разделяет НАШУ культуру».

Я никогда не был в этой библиотеке, хотя она самая крупная в стране после Национальной. По счастью, она принадлежит не государству, так что не страдает от нехватки денег и порядка, что обычно свойственно государственным учреждениям. Геннадиос, знаменитый библиофил, служивший послом Греции в Лондоне, завещал свою коллекцию Американской школе археологии в Афинах.

Тем не менее в этой исключительной библиотеке меня ожидало двойное разочарование. Во-первых, я не нашел книгу того немца — его зовут Михаэль Царнт, — которую мне рекомендовал Везирцис, а во-вторых, выяснил, что она не переведена на греческий. Как же я смогу ее прочитать, даже если вдруг найду? Немецкий я знаю неважно.

— Один экземпляр должен быть в Аристотелевской библиотеке, в Фессалониках, — сказал мне библиотекарь.

Видимо, мое огорчение не оставило его равнодушным, поскольку он продолжил свои поиски, пока не обнаружил в конце концов в бюллетене Французской школы археологии статью в двенадцать страниц о древностях Афона, написанную неким Базилем Прео. Я погрузился в чтение. Хоть мой французский и не слишком хорош, такие тексты я могу читать свободно.

Прео составил список найденных древностей, а также указал места, где могли бы оказаться и другие. Первых, разумеется, мало. Существуют всего две коллекции находок с горы Афон, одна в Карьесе, другая в монастыре Ватопеди. В русском Пантелеймоновом монастыре хранится почти целая, хоть и разбитая на два куска, статуя из храма Зевса-Аммона. Благодарственная надпись, высеченная по решению граждан города Акрофои в честь некоего Дорофея, сына Мирмика из Александрии, за его благодеяния, которую археологи считают очень важной находкой, исчезла через несколько лет после обнаружения. Ходит слух, что сегодня она в музее Одессы. В 1974 году Прео сфотографировал вмурованную в полевую ограду герму — бюст Гермеса на четырехгранной стеле. В 1982 году, когда он снова побывал там, герма уже исчезла. Француз убежден, что монахи, возделывая землю в течение многих веков, наверняка нашли гораздо больше древностей, чем те жалкие крохи, которые выставляют. Вопрос только в том, чтобы узнать, что они с ними сделали: уничтожили, продали или спрятали в каком-нибудь подземелье? Похоже, монастырские подземелья просто необъятны — настоящие лабиринты в несколько этажей. Однако Священный Собор не позволил Прео осмотреть их, не пустил его и в другие места, которые он хотел посетить. В частности, ему запретили обследовать руины, сохранившиеся, как говорят, в одной оливковой роще, и колонны, лежащие в русле речки. Основываясь на том, что он смог увидеть сам, а также на свидетельствах других археологов (я с удовлетворением отметил, что он очень часто обращается к труду Царнта), Прео называет шесть мест, в которых следовало бы произвести раскопки.

Я вышел в сад, чтобы позвонить Везирцису, и остановился под прекрасной оливой. Какая-то девушка курила, сидя на мраморных ступенях.

— Я и забыл про Прео, — признался мне Везирцис. — Он был членом Французской археологической школы, руководил раскопками на Фасосе, но в последние годы занимается, в основном, византийской историей. Сотрудничает с Центром византийской истории и цивилизации в Париже, который довольно давно публикует афонские архивы.

Девушка выдыхала дым сквозь волосы, закрывавшие ей лицо. Они у нее были белокурые и пышные. Несколько лет назад меня вдохновляли только блондинки, но ни одна из них не обратила на меня ни малейшего внимания.

— Что за архивы?

— Документы о торговых сделках, о сдаче полей в аренду, о дарениях, о тяжбах. Монахи вели дела со всеми, везде имели собственность, вплоть до Румынии. Это единственные архивы, которые нам остались от византийской эпохи.

Девушка потерла раскаленным кончиком сигареты о мрамор. Потянулась, словно только что встала с постели, но осталась сидеть. Было без четверти двенадцать.

— В конце концов, это неплохо, что ты склоняешься к дохристианской истории Афона. Можешь даже сам съездить туда, чтобы сфотографировать барельефы и надписи, вмурованные в стены монастырей. Фотоаппарат у тебя есть?

Я лихорадочно обдумывал его предложение, пытаясь уловить его смысл. Девушка закурила новую сигарету.

— Если нет, одолжу свой. Могу также выбить тебе немного денег на факультете. Ты с Георгией говорил?

— Нет еще.

— Она блондинка, довольно хорошенькая.

— Курит много?

— Чудовищно!

— Георгия! — позвал я девушку.

Но та не обернулась. «Значит, в библиотеке Геннадиоса две блондинки, и обе очень много курят», — подумал я.

С Георгией я познакомился чуть позже, библиотекарь проводил меня в ее кабинет на втором этаже. Это оказалась миниатюрная женщина лет под сорок с очень живым выражением лица. Казалось, она готова вспыхнуть из-за любой ерунды. Была когда-то студенткой Везирциса, потом специализировалась на библиотечном деле в Принстоне.

Визит, от которого я ничего не ждал, оказался мне очень полезным. Узнав тему моей курсовой, Георгия объявила, что один американский профессор из Чикаго, сотрудничающий с греческим департаментом подводной археологии, собирается исследовать море у Афона — в надежде обнаружить обломки персидского флота.

— Американская школа археологии в этой экспедиции не участвует, там, видимо, считают, что шансы найти что бы то ни было слишком ничтожны.

Я представил себе лес неподвижных мачт, веками торчащих из донного песка, и стаю рыб над ними — словно птицы пролетают над электрическими столбами. Этот образ заставил меня совершенно забыть на несколько мгновений о своей собеседнице. Я услышал постепенно приближавшееся церковное пение, потом заметил в глубине пейзажа монахов, которые торжественно шли к затонувшим кораблям с иконами и разнообразными хоругвями в руках.

Георгия предложила мне найти координаты этого американца. Я удовлетворился тем, что спросил у нее адрес департамента подводной археологии. Он расположен напротив Акрополя, на углу улицы Эрехтиу и бульвара Дионисия Ареопагита.

Я остановился на площади Колонаки, выпить кофе. На террасах было довольно много народу. Полуденное солнце делало холод вполне терпимым. Несмотря на все попытки сосредоточиться, ни одна мысль в голову не пришла. Я лишь осознал, что перспектива отправиться на Афон мне, пожалуй, даже приятна, и был уверен, что Навсикая одобрит эту поездку. «Отправлюсь в конце июня, когда сдам экзамен по досократикам».

Я снова подумал о своем брате, Герасимосе. Захотелось услышать его голос. Обычно я наделяю его то голосом отца, то матери, то своим собственным. Он еще не произнес ни одной целой фразы. «Когда же ты заговоришь, Герасимос?» — проворчал я. Говорят ли мертвые в царстве Аида или же только вздыхают? Мысль о брате внезапно улетучилась при виде красивой женщины, проходившей мимо. Я неожиданно узнал продавщицу из книжного магазина «Пантократор», и она показалась мне на удивление молодой. Шла быстрым легким шагом, и желтый плащ вполне позволял любоваться ее красивыми ногами. Она почти бегом пересекла улицу Патриарха Иоакима, словно на той стороне ее кто-то ждал, хотя там никого не было.

Возвращаться в Кифиссию не хотелось. Успехи моих сегодняшних начинаний побуждали меня не останавливаться на достигнутом. Я чувствовал себя в ударе. Тем не менее мне потребовалось выпить еще один кофе и съесть маленький бутерброд с копченой лососиной, прежде чем я решил отправиться в департамент подводной археологии.

«КАЖДЫЙ УДАР — ПРЯМО В ЦЕЛЬ!» — утверждал заголовок спортивной газеты в витрине киоска. До бульвара Дионисия Ареопагита мне попался десяток киосков. Утверждение «КАЖДЫЙ УДАР — ПРЯМО В ЦЕЛЬ!» сопровождало меня всю дорогу.

Я толкнул дверь небольшого здания, построенного в 50-х годах. В холле не было ни души. Справа от себя я увидел лестницу на второй этаж, а слева — приоткрытую дверь, из-за которой доносились звуки льющейся воды, словно кто-то мылся. Я подошел к двери и заглянул внутрь. Там, склонившись над большой ванной из нержавейки, стояла какая-то женщина в медицинском халате.

— Здравствуйте! — сказал я ей бодро.

Она бросила на меня взгляд через плечо и тотчас же вернулась к работе.

— Вам чего?

— Я от господина Везирциса, студент.

Я умолк, надеясь, что фамилия моего профессора вызовет у нее какую-нибудь реакцию. Ничего подобного.

— Пишу работу об афонских древностях, а сегодня узнал, что у вас намечены подводные раскопки в том районе.

Говоря это, я сделал несколько шагов вперед. Мне до смерти хотелось увидеть, что там, в ванне. И я увидел. Это был бронзовый эфеб в человеческий рост, погруженный в воду. С того места, где я стоял, мне были видны только его ноги — стройные и мускулистые. Казалось, будто одной он упирается в землю, а другую приподнимает, словно на бегу или в танце. Я не мог оторвать взгляд от пальцев на этих ногах и от лодыжек. Женщина в розовых пластиковых перчатках сделала резкое движение, всколыхнув воду. Мне почудилось, что эфеб слегка шевельнулся. «Он не бежит и не танцует, — подумал я, — а плывет».

— Поднимитесь на второй этаж и спросите ассистентку господина Фаскиотиса.

Она снова бросила взгляд через плечо и удивилась, увидев меня рядом с собой.

— Вы его в море нашли? — спросил я, показав на эфеба глазами.

— Да, я очищаю статую от минеральных солей, которыми она покрылась, — ответила она мне довольно неохотно. — Но нашли ее не мы, а один рыбак.

Я понял, что больше она мне ничего не скажет. В другом конце комнаты на широких полках лежали десятки амфор с остроконечными донышками.

Женщина, которую я увидел, поднявшись по лестнице, поначалу не произвела на меня никакого впечатления. Она была не красива и не уродлива, я бы сказал, без особых примет. Вьющиеся мелкими кудряшками волосы делали ее старше. Сидя за письменным столом, она смотрела на экран компьютера. И осталась столь же невыразительной, когда я изложил ей цель своего визита.

— Господин Фаскиотис в настоящий момент очень занят… Сомневаюсь, что он вернется сюда сегодня. Вам бы следовало сперва позвонить.

Голос был довольно приятный. Она говорила неторопливо, четко.

— Если бы я не пришел, то не увидел бы прекрасную статую — там, у вас внизу, в ванне.

Она улыбнулась.

— Когда же вы успели ее увидеть? Она и впрямь великолепна. Относится, без сомнения, к эллинистическому периоду… Скажите, а чего вы, собственно, от нас ожидаете?

Я понял, почему мне понравился ее голос: у него был тот же тембр, что и у Навсикаи.

— Собираюсь посвятить одну главу своей курсовой, быть может, последнюю, подводным находкам у горы Афон. Хотелось бы побольше узнать о ваших поисках. Это будет ваша первая экспедиция в то место?

— Вторая. Два года назад мы нашли несколько сотен амфор на северо-восточном берегу Афона, у мыса Негрена, на тридцатиметровой глубине. Это был груз торгового корабля, перевозившего вино и масло. Почему он затонул, мы не знаем. От самого корабля ничего не сохранилось. Деревянный корпус распался в воде, доски всплыли на поверхность и были унесены морем. Зато амфоры остались на месте. Лежали плотной грудой, повторяя овальный контур корабля. Я вам их покажу.

«Значит, в глубинах Афона нет никакого леса мачт», — подумал я, усаживаясь рядом с ней. На экране замелькали бесчисленные цветные фотографии. Поскольку это были, в основном, подводные снимки, преобладал синий цвет. Время от времени ассистентка Фаскиотиса останавливалась на каком-нибудь изображении, увеличивала его, потом продолжала демонстрацию дальше. Два снимка меня заинтриговали, и я попросил показать их крупнее. Один был сделан внутри стеклянного шара, наверное, в рубке маленькой подводной лодки. Видны были руки штурмана и колени второго члена команды. В толще воды, освещенной двумя мощными прожекторами, проплывала большая рыба пепельного цвета, которая показалась мне знакомой. Ассистентка подтвердила, что это акула.

— Акулы часто встречаются в этой зоне, но они относительно безобидны, на ныряльщиков никогда не нападали. Мы вынуждены прибегать к аквалангам, потому что некоторые предметы манипуляторами батискафа невозможно ухватить.

Я узнал, что батискаф французского производства, называется «Фетида» и был предоставлен в распоряжение экспедиции Эллинским центром морских исследований при Министерстве развития.

Второй снимок изображал девушку в гидрокостюме на палубе корабля. Она держала в руке какую-то мелкую железную вещицу и широко улыбалась. Только после увеличения до меня дошло, что эта девушка, выглядевшая моей сверстницей, — не кто иной, как сидящая рядом ассистентка.

— Да, это я, — подтвердила она, догадавшись о моем удивлении. — Мне еще случается нырять время от времени. Если бы я не любила море, не выбрала бы эту работу.

На фото волосы у нее были волнистые, но без кудряшек. Она объяснила, что в древности копья снабжались дополнительным наконечником на противоположном конце древка. Он назывался савротер и позволял воинам втыкать свое оружие в землю, когда они уставали его нести. Кусок железа, который она держала в руке, и был савротером.

В конце концов она нашла изображение затонувшего груза, во весь экран. Амфоры были сфотографированы сверху, с некоторой высоты. Они лежали плотной массой на совершенно ровной и голой поверхности, не похожей на песок.

— То, что вы видите вокруг амфор, это спрессованный ил толщиной в несколько метров. Время не тронуло погруженные в него предметы, все осталось в прекрасной сохранности. Мы нашли там золотые монеты и даже кожаные сандалии, которые были как новые. Что касается вещей, не покрытых илом, то они дали убежище микроорганизмам и участвуют, таким образом, в воспроизводстве жизни. Амфоры тут видны, потому что глубина небольшая. Ниже двухсот метров — полнейшая темнота. Морское дно — это огромная иловая пустыня в кромешной ночи.

— А что вы надеетесь обнаружить в следующей экспедиции?

— Когда войско отправляется в столь значительный поход, оно неизбежно берет с собой множество вещей. Нам было бы особенно интересно найти тараны, крепившиеся на носу кораблей, на уровне ватерлинии, с помощью которых топили неприятельские суда. Основа их была деревянной, но обшивка железная.

Я предпочел уйти, не дожидаясь, когда мое присутствие начнет ей докучать. Она сказала, что поиски начнутся не раньше мая.

— Время еще есть, — сказала она и улыбнулась во второй раз.

На прощанье она дала мне свою карточку, и, спускаясь по лестнице, я прочитал, что ее зовут Полина Менексиаду. «Красивое имя», — подумал я. На первом этаже мне захотелось опять увидеть эфеба, но дверь была закрыта.

Когда я вышел из здания департамента, солнце уже садилось. Предзакатный свет слегка золотил колонны Парфенона, очень хорошо видные с бульвара Дионисия Ареопагита. Я направился к перекрестку, что напротив колонн Зевса Олимпийца, чтобы взять такси и доехать до «Хилтона», поскольку редакция «Эмброса» расположена прямо за отелем, но в итоге решил пройтись пешком.

Машин на улицах было мало. Я вспомнил, что завтра национальный праздник, совпадающий с Благовещением. Чтобы отмечать победу в войне за независимость 1821 года, мы вполне могли бы выбрать и другую дату, а не 25 марта. Например, 24-е, когда на площади Патрас было поднято знамя свободы. У меня впечатление, что 25-е выбрано единственно для того, чтобы ассоциировать Богоматерь с освобождением страны. Однако национальное восстание затеяли приверженцы европейского Просвещения, крайне враждебно настроенные против религиозных предрассудков. «Греция — две разные страны», — заключил я, подходя к продавцу круглых булочек, устроившемуся со своим товаром на краю площади Неизвестного Солдата. Над ним кружили сотни голубей. На его белом лотке возвышались четыре стопки круглых булочек. Они напомнили мне нимбы. «Нам никогда не удастся порвать с религиозными предрассудками». Я взял целых две булочки — бурная деятельность, которую я развил с раннего утра, пробудила во мне аппетит.

6.

Наша беседа не ограничилась заявленной темой и приняла более личный оборот. Искренность Катраниса подтолкнула меня к тому, чтобы выразить и собственные чувства. А также поставила в какой-то момент в затруднительное положение. «Что надо говорить в подобных случаях?» — подумал я. Разумеется, в ответ на некоторые откровения лучше промолчать. Но будет лучше, если я все расскажу по порядку.

Войдя в вестибюль «Эмброса», занимающего большое стеклянное здание на улице Пападиамантопулу, я вдруг почувствовал, что силы мои на исходе, и сразу же устремился к черному дивану слева от входа — словно старик, спешащий занять в метро свободное место. Только усевшись, заговорил с охранником, который читал журнал за небольшой стойкой. Мне с трудом дышалось. «Если бы я был стариком, у меня бы нашлась куча воспоминаний». Эта мысль меня успокоила, поскольку моя собственная память была пуста. Я помнил всего лишь, что утром по телефону Катранис был очень любезен и что его имя навело меня на мысль о бесцветных персонажах Янниса Мариса.

Он оказался рослым, смуглолицым человеком с седоватыми волосами. При ходьбе подволакивал правую ногу. А левой, здоровой, делал широкие шаги, чтобы увечье не замедляло его походку.

— Идем? — дружески бросил он мне.

Из-за очков в черной оправе цвет его лица казался еще смуглее.

— Как прошел день? — спросил он, когда мы вышли на улицу.

— Хорошо, очень хорошо.

— А мой не слишком задался. Ужасно зубы болели. Пришлось три таблетки аспирина проглотить, чтобы оклематься.

Он привел меня в бар. Потолок и стены там были такого же синего цвета, как и фотографии в департаменте подводной археологии. Я никак не мог вспомнить имя ассистентки Фаскиотиса. Надо полагать, у меня склонность к составлению пар, потому что я попытался вообразить ее рядом с Катранисом. Мысленно увидел их вместе в кинотеатре авторского и экспериментального кино, на просмотре итальянского фильма 60-х годов.

— Я говорил с Ситарасом, — начал он. — Вы взялись за деликатную миссию. В конечном счете ведь именно вам придется решать, достанется ли состояние этой женщины афонским монахам или нет. Вы знаете, что она полностью полагается на ваше суждение?

Я возгордился, как в тот день, когда Везирцис прилюдно похвалил меня за один доклад.

— Если бы эта дама спросила совета у меня, я бы не знал, что ответить. Хотя я был на Святой Горе двенадцать раз.

— Двенадцать? — переспросил я ошеломленно.

— Мне шестьдесят два года.

Я подумал, что первую свою поездку он предпринял, наверное, в пятьдесят.

— Это волшебное место. Природа там избежала малейшего насилия. Я нигде не видел таких прозрачных вод, таких зеленых каштанов, такого чистого неба. Монастыри вполне выглядят на свои годы. Некоторые похожи на крепости, другие поскромнее. За столько веков у них накопилось бессчетное множество историй. Они населены тенями, которые встают до зари, словно опасаются солнечного света, и молчаливо собираются в католиконе, главной церкви, освещенной одними лишь свечами. Свечей на самом деле мало, но и этого хватает, чтобы засверкало сусальное золото на иконах. Создается иллюзия, будто свет исходит от самих икон, от Богоматери, Христа и святых. Монахи молятся, поют, преклоняют колена, ложатся на пол лицом вниз. Впервые придя в тамошнюю церковь, я опоздал к началу службы, и мне показалось, что плиты пола покрыты черными коврами.

Мы заказали узо.

— Сам я не воцерковлен, хотя родители хотели сделать меня священником. Однако меня трогает рвение, с которым афонские монахи не дают угаснуть православной традиции. Они каждый день вступают в битву со временем и выигрывают ее. Я смотрю на православную службу как на произведение искусства, где есть место и для меня. Не знаю, о чем я думаю, когда бываю в церкви. Закрываю глаза, дремлю. Слушаю пение. Наверное, оно переносит меня за пределы моих мыслей. Но не подумайте, будто я так уж уважаю монахов. Ради своих интересов они всегда принимают сторону более сильного. Эта политика позволила им почти безболезненно пережить века турецкого господства. Война за независимость 1821 года разделила их на два лагеря. Большинство, тем не менее, отмежевалось от восстания и сохранило верность Юсуф-бею, правителю Фессалоник. В 1941 году, сразу после входа в Грецию немецких и болгарских войск, они обратились к Гитлеру с просьбой о защите и покровительстве. И приветствовали положительный ответ фюрера, повесив его портреты во всех монастырях. Через несколько лет, когда контроль над Халкидикой перешел к коммунистам из Народно-освободительной армии, они приняли их с тем же радушием, что и немецких оккупантов. Лучше всего говорит об их беспринципности тот факт, что они тогда стали добавлять к своему монашескому имени слово «товарищ»! Поражение коммунистов в 1949 году немедленно вернуло их в лоно традиционной идеологии.

Он достал из кожаного портфеля книгу и протянул мне. Я прочитал на обложке его имя и название: «Православие в вихре политики». Открыл ее и обнаружил, что он уже сделал мне прекрасную дарственную надпись.

— А вас самого Афон привлекает?

Я ненадолго задумался.

— По собственному почину я бы никогда не взялся за эту тему. Но теперь, уже начав ее изучать, нахожу, что она интереснее, чем мне казалось. Как бы я поступил, если бы не госпожа Николаидис, а кто-то другой попросил меня заняться этим? Наверняка отказался бы.

— Вы влюблены в нее?

— Ей вчера исполнилось восемьдесят девять лет! Но это правда, я влюблен — в ее фото, на котором ей не больше двадцати.

— Как она одета на этом фото?

Я охотно ответил на этот неожиданный вопрос.

— На ней белая блузка с длинными рукавами, на груди двойное жабо, от плеч до самой талии. Рукава вверху пышные, а ниже локтя сужаются.

— Она держит что-нибудь в руках?

— Нет. Опирается левой о перила деревянной лестницы.

Похоже, мое описание его удовлетворило.

— Хорошо, — сказал он.

Я решил, что теперь моя очередь задать вопрос.

— А как приходят к решению стать монахом?

— Я знаю одного командира Народно-освободительной армии, который укрылся на Афоне в 1950 году, в конце гражданской войны, когда правые начали преследовать коммунистов. Он собирался покинуть монастырь, как только брожение в умах прекратится, но оно, как вы знаете, долго не прекращалось, и он за это время привык к своей новой жизни. Я с ним познакомился во время одной из своих последних поездок, сегодня он уже старик, но все еще рассказывает партизанские истории. Он всю свою жизнь прожил под псевдонимами — в рядах освободительной армии звался Никитой, сегодня Никифором. Свое настоящее имя он мне не назвал, может, он уже и не помнит. Говорят, что большинство монахов — из бедных многодетных семей. Сам я ничего об этом не знаю, мало с кем разговаривал, да к тому же там не слишком охотно рассказывают о своем прошлом. Однако уверен, что есть немало и таких, кто принимает монашество из-за несчастной любви. Помню одного белокурого монаха, который вечерами усаживался на ограду и смотрел на заходящее солнце. Сидел неподвижно, словно статуя. Однажды я подошел к нему. Из его глаз текли слезы. «На что вы смотрите?» — спросил я его. «На площадь моей деревни, — сказал он. — Минас сейчас поливает ее из шланга». Мы подружились. В следующий раз он признался, что стал монахом, чтобы забыть женщину. Они с ней встречались вечером, на площади. Это были единственные минуты за день, когда она могла вырваться из дома. У нее был муж и трое детей. Они вместе съедали по пирожному, вот и все. А однажды он узнал от Минаса, что она со всей семьей уехала из деревни. Он еще долго ждал ее на площади, заказывая два пирожных, которые, естественно, оставались нетронутыми. Сам я в первый раз поехал на Афон, когда меня отвергла женщина, которую я любил. Думал, мне будет легче выбросить ее из головы там, куда женщин не пускают. Но тишина только подхлестывает воображение. Я постоянно видел ее перед собой. Следующие поездки я совершил уже не ради того, чтобы ее забыть, а чтобы вновь обрести. Отправлялся на Афон, как на свидание. Неправда, что на Святой Горе нет женщин. Я бы сказал, их присутствие там даже ощутимее, чем в любом другом месте.

Его исповедь меня тронула, хотя я и не знал, что ему сказать. Чтобы выиграть немного времени, допил узо. Он же к своему даже не притронулся. Смотрел на меня, прищурив глаза, как близорукие смотрят вдаль.

— Сам я никогда не был влюблен до такой степени, — сказал я ему после долгого молчания.

— И не желаю вам этого.

«Он постоянно думает о той женщине, как монахи о Пресвятой Деве».

Я не хотел, чтобы наш разговор на этом закончился.

— Вы видели древние мраморные обломки в стенах монастырей?

— На фасаде трапезной в Великой Лавре заметен вотивный камень с рельефным изображением уха. Есть там и надпись, где упоминается, если не ошибаюсь, имя Артемиды. Сам образ выражает надежду, чтобы обращенная к богине просьба была услышана. Монахи наверняка видят в нем всеслышащее ухо Божье.

Он посмотрел на стопку узо с таким видом, словно не помнил, что заказывал его. Начал пить маленькими глотками, не прерываясь, так что вскоре докончил. После чего впервые обратился ко мне на «ты».

— Если тебе что-то понадобится, звони без колебаний, домой или в редакцию.

Он записал мне свой редакционный номер, я ему дал в ответ номер своего мобильника.

— Идем? — предложил я ему тем же дружеским тоном, с каким он обратился ко мне час назад.

Он кивнул. Мы дошли до улицы Василисис-Софиас. Он шел медленнее, словно больная нога тяготила его больше. Вдруг остановился.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать четыре.

— Хорошо.

В такси он забрался с трудом, ему пришлось поднять правую ногу руками, чтобы поставить рядом с левой. Когда я переходил улицу, направляясь к станции метро у Дворца музыки, мне вспомнился белокурый монах, который смотрел из монастыря на площадь своей деревни. «Все монахи плачут, но у каждого своя причина».

Вчера, в субботу, я не выходил из дома. Включал раза два-три радио. Половина станций передавала репортажи о военном параде, а вторая — церковную службу. Я был не в настроении слушать ни псалмы, ни военные марши и около полудня окончательно выключил приемник.

7.

Когда я бегал в последний раз? Кажется, это было на Тиносе, не помню, чтобы я бегал в Афинах. Представляю себе старую извилистую улочку с лавками, которая ведет к церкви Благовещения. Неужели я в самом деле толкнул женщину и чуть не опрокинул корзину, набитую пластиковыми бутылками? Их продают паломникам, которые набирают в них воду из источника, бьющего под алтарем. Эта вода тоже считается чудотворной. Источник и вправду не иссякает, что на довольно засушливом острове уже само по себе маленькое чудо.

А может, я бежал по набережным Тиноса, между отделением Национального банка и кофейней Диноса, где меня поджидал отец, покуривая свою трубку? Он курит всего раз в день, вечером, после работы. В такое время я вряд ли выбежал из банка. Мне думается, бегущие люди всегда выбегают откуда-то. Редко бывает, чтобы кто-то вдруг побежал, ни с того ни с сего, просто идя по улице. Мне кажется, я так и вижу их: одни стремглав выбегают из конторы нотариуса, другие из Дома культуры, третьи, наконец, из почтового отделения. Зато я не вижу никого, кто бы поспешно покидал церковь — может, потому что в воскресенье все закрыто. В праздничные дни не бегают.

Мальчишкой я бегал в школьном дворе с одноклассниками. Мы бегали друг за дружкой вокруг бетонных столбов с баскетбольными корзинами и вокруг гораздо более короткой колонны из камней без раствора, увенчанной бюстом какого-то подростка. Хотя Тинос славится своим мрамором, этот портрет был высечен из гнусного серого камня и претерпел к тому же множество надругательств. У подростка не было ни носа, ни ушей, ни подбородка, а вместо глаз — дырки. Какой-то ученик написал на его груди черным фломастером: «Это что за дрочила?». Жуткая фреска, украшавшая одну из стен двора — оранжевые рыбы, плавающие в море цвета метилена, — вдохновила кого-то на сходную надпись: «А это что за дрочила намалевал?». Слово «дрочила» нам очень нравилось, оно было одним из наших любимых словечек.

Школа расположена на новой улице, которая круто спускается под уклон, прямо к порту и церкви. Вдоль проезжей части, у самого тротуара, постелена серая ковровая дорожка. Она предназначена для верующих, которые проходят путь до церкви на коленях. Этому упражнению предаются, в основном, немолодые женщины, двигаясь на четвереньках и тяжело дыша, гуськом, поскольку узость дорожки не позволяет им обгонять друг друга. Мы находили лукавое удовольствие в том, чтобы мешать им, то стремительно пробегая перед ними, то толкая на них кого-нибудь из приятелей, чтобы в следующий миг сурово его одернуть:

— Осторожнее, придурок! Тетеньку, что ли, не видишь?

Тетеньки чаще всего не обращали внимания на наши шалости, но иногда принимались нас ругать, обзывая негодниками и шпаной. Ни у одной, тем не менее, не хватило мужества погнаться за нами, поскольку до школы они добирались, преодолев уже, по крайней мере, две сотни метров. Не помню, чтобы я хоть раз видел в этой процессии мужчину. Зато помню нескольких девушек, решившихся на это скорее из-за моды, чем из-за набожности. Мы с восторгом любовались их грудью, которую подчеркивали поза и ветер, регулярно задувавший им в вырез платья. Они потом еще долго снились нам по ночам.

Вспоминается также одна крайне бледная женщина, немного похожая на мою мать. Ее сумочка некстати раскрылась, и на дорогу высыпалось множество мелочи. Двигавшиеся вслед за ней тетеньки тотчас же покинули строй и погнались, по-прежнему на четвереньках, за монетами, катившимися во все стороны. Я видел, как многие поспешно засовывали пойманные монеты себе в карман.

Еще я бегал за бабочками в саду моего деда, в Фалатадосе. Спотыкался о забытую на земле лопату, о пластиковый шланг, о камень, падал, потому что смотрел только на бабочек. Замирал, когда они садились на цветок, потом тихонько подкрадывался. Я долго наблюдал за ними, прежде чем решался протянуть руку. В памяти остались два их вида: красные, с зелеными пятнышками посреди крыльев, обведенных тонкой черной линией, и желтые, довольно крупные, с черными прожилками. Меня так завораживала одинаковость их крылышек, что я пытался найти хоть какое-нибудь, пусть самое ничтожное, различие, но так и не нашел. Я никогда не убивал их: просто, полюбовавшись, отпускал. Я хотел поладить с ними, дать им понять, что я их друг и что они могут без страха садиться мне на голову или на одежду. Я думал, они из какого-то далекого многоцветного мира, где живет мой брат. Бабочки были посланиями, которые отправлял мне Герасимос.

Мой дед, отец моего отца, носил то же имя. Это был хороший человек, который позволял мне вволю играть в своем саду, пользоваться инструментами, изучать растения, которые разводил в питомнике. Он продавал их на рынке, по дороге в новый порт. У него были саженцы лимонных и миндальных деревьев, кипарисов, сосен, лавров. Он сделал древоводство своим ремеслом, после того как потерял правую руку в карьере Марласа. Прекрасный зеленый мрамор, из которого высечены колонны дома Навсикаи, как раз из Марласа. Я так и не смог точно определить степень его увечья, поскольку он постоянно носил рубашки с длинными рукавами и всегда застегнутыми манжетами. Догадывался только, что рука оторвана где-то пониже локтя. Это с ним случилось, когда он закладывал динамитный заряд в карьере.

— А что потом стало с твоей рукой? — спросил я его однажды.

— Там осталась, в Марласе. Наверное, птицы склевали.

Он умер, когда мне было двенадцать лет, и родители взяли меня на похороны. Я никогда раньше не присутствовал на похоронах; моя бабушка, жена старого Герасимоса, умерла, когда я был совсем маленький.

Мой отец говорит, что похороны оживляют религиозное чувство. Возможно, он прав, но знаю, что порой они производят обратный эффект. Вид моего деда в гробу меня глубоко опечалил, хотя я был убежден, что прощаюсь с ним всего лишь на время и что однажды он выйдет из своей могилы. Я только никак не мог решить, будут ли у него в тот день обе руки или одна. Промучился с этим вопросом всю церемонию. А едва мы вышли с кладбища, задал его матери. Она поджала губы и посмотрела так, словно собиралась отчитать. И ответила не сразу. Ее колебание произвело на меня плохое впечатление. «Сама ничего не знает», — подумал я. Мои первые сомнения насчет религии зародились в тот самый миг и были плодом этого короткого молчания. Когда она стала уверять, что дедушка отправится на небо с обеими руками, я уже не мог ей поверить. Возвращение руки, которую склевали бесчисленные птицы, показалось мне совершенно невероятным.

Почему я не помню, как бегал в Афинах, ведь там все куда-то бегут? Очевидно, моей памяти трудно запечатлеть движение, она обездвиживает лица на манер фотоаппарата. Мои воспоминания — словно машины на автостоянке.

Я прочитал том, опубликованный в 1963 году к тысячелетию Афонской общины, — в него входят статьи профессоров византийской истории, богословия, архитектуры, живописи, как греческих, так и иностранных. Один текст подписан бывшим мирским губернатором Афона, неким Константопулосом, который утверждает, что дела современного мира идут все хуже и хуже и что понятие прогресса есть измышление Сатаны. Он обличает эгоизм, гедонизм и скептицизм современного человека, который неспособен услышать глас Божий, очистить свое сердце, чтобы узреть в нем, как в зеркале, отражение божественного лика. Единственное интересное замечание в его статье, к счастью, довольно краткой, состоит в том, что византийские иконы — на самом деле окна, которые открываются в другой мир, бесконечно более светлый, чем наш.

Первый монастырь, названный Великой Лаврой (слово «лавра» означало в византийскую эпоху «монастырь», а во времена Античности — «агора»), был построен в 963 году святым Афанасием Афонитом на средства, предоставленные его большим другом, императором Никифором Фокой, которого, несмотря на этот благочестивый жест, ожидал печальный конец. Он был убит своим племянником, Иоанном Цимисхием, с помощью жены, я хочу сказать — жены Никифора, которую звали Феано, как и мою преподавательницу[7]. Монахи, видимо, от самого Афанасия научились приспосабливаться к любым обстоятельствам, ибо этот святой человек перенес на нового императора дружбу, которую питал к предыдущему, и сумел получить от него деньги, которых ему недоставало для завершения строительства монастыря.

К тому времени на Афоне уже обосновались несколько монахов, но они не были организованы в общины, жили в полнейшей изоляции и были людьми неприметными. Святую Гору еще предстояло изобрести. Афанасий не удовлетворился сооружением колоссального здания. Он построил также больницу, гостиницу, порт и приобрел корабль, чтобы развивать коммерческие связи своего учреждения с внешним миром. Изобрел множество новых ремесел, например, монаха-купца, монаха-моряка, монаха-земледельца. Он считал, что успех монастыря оценивается его процветанием. И до конца своих дней не переставал выпрашивать дары и покупать земли.

Этот дальновидный предприниматель был также автором значительного духовного труда. Он первым определил, согласно рекомендациям святого Василия Кесарийского, правила общинной жизни, уже тогда настаивая на том, о чем старец Иосиф позже будет неустанно твердить в своих письмах: правильное функционирование монастыря зиждется на подчинении монахов своему игумену. Афанасий поощрял пост, слезы, но не одобрял, чтобы иноки сами на себя налагали телесные наказания.

Что еще можно о нем сказать? Что он родился в Трапезунде, при крещении получил имя Авраамия и что ему нравилось ребенком играть в отшельника? Что одно время он занимался переписыванием церковных текстов своим прекрасным почерком? Что умер в 1001 году, упав с лестницы? Что его труп кровоточил три дня подряд? Что через некоторое время после своей смерти он явился художнику, который писал его прижизненный портрет, и попросил закончить?

Великая Лавра быстро приобретает известность как на Востоке, так и на Западе. На полуостров прибывают монахи из Италии и Армении. Строят новые монастыри, организованные согласно принципам Афанасия, не менее внушительные, чем его собственный, и уже не только грекоязычные. Иверский монастырь финансируется богатой семьей из Иверии, как тогда называлась Грузия. Чуть позже болгарские, сербские, русские монахи заселят монастыри Зографу, Хиландар и Святого Пантелеймона. Во время раскола Церквей в 1054 году Афон уже осенен ореолом религиозной столицы. Историк Николас Своронос отмечает, что византийские императоры благоприятствовали созданию такого центра, чтобы упрочить свое положение на Балканах. Теряя территории на востоке, Византия пыталась приобрести их на западе.

«Своей притягательностью, — пишет другой историк, француз Жак Бомпэр, — Святая Гора обязана тому факту, что она переносит нас в другое время, в XIII или XIV век». Это хорошие века для монахов, они продолжают процветать, несмотря на ежегодные налеты турецких пиратов и вопреки злодейским грабежам крестоносцев и каталонцев в начале XIII и XIV вв. соответственно. Как можно догадаться, их ярость против Папы только растет: большинство решительно противится унии православных и католиков, предложенной императором Михаилом Палеологом и поддержанной Лионским собором в 1274 году. Землетрясение, разрушившее прозападный монастырь Ксиропотам, они приписывают Божьему гневу.

Завоевание Византии турками-османами в XV веке потрясло жизнь горы Афон гораздо меньше, чем можно было бы подумать. Монахов никто не принуждает присягать на верность новой империи, они сохраняют при ней и свою автономию, и весьма значительную собственность. Великая Лавра владеет пятью тысячами гектаров земли, монастырю Ксиропотам частично принадлежит остров Наксос, монастырю Ватопед — Тасос и Лемнос. Ватопед располагает также внушительным торговым флотом с базой в Константинополе. Правда, Афон теряет привычные субсидии и вынужден платить гораздо более тяжелые налоги, чем в прошлом. Так что для Святой Горы это относительно трудный период, который закончится лишь в 1912 году, при освобождении Северной Греции греческой армией. Я узнаю, что монахи разъезжали по Балканам и собирали средства, выставляя частицы Истинного Креста. Обнаруживаю также, что они отказывались принять халкидийских крестьян, искавших на Афоне укрытия от турецких преследований. Два главных представителя философии Просвещения в Греции, Неофитос Дукас и Антимос Газис, которые приняли значительное участие в восстании 1821 года, говорят об афонитах в довольно хлестких выражениях: первый называет их бездельниками, а второй замечает, что они «кормятся потом бедных мирян, которым морочат голову своими суевериями».

Конец этой эпохи отмечен поразительным ростом русского населения Афона. Надо сказать, что Святая Гора, напрямую связанная морским путем с Одессой, становится объектом особого рвения в православной России. Правда, щедрость царей по отношению к монахам носит не совсем ангелический характер: она сочетается с политикой экспансии к югу и с поиском выхода в Средиземное море. Эти маневры, разумеется, беспокоят греков, которых по-прежнему большинство в Священном Соборе, поскольку они контролируют большинство монастырей, но не на самом полуострове. В 1910 году там насчитывается три тысячи четыреста девяносто семь русских против трех тысяч двухсот семидесяти семи греков. Эти последние избавятся от опасений за свое господство на Афоне только со свержением царского режима в 1917 году. Так что Октябрьская революция, предвестница стольких бед для русской Церкви, станет для греческих монахов очень хорошей новостью.

Каким же будет первый монах, которого я повстречаю? Я знаю, что на нем будет не жесткий поповский головной убор, а черный колпак. И черная или бурая ряса. Его толстое брюхо худо-бедно будет прикрыто широким и довольно тугим поясом. Он пойдет ко мне, хромая, как Харис Катранис, с веревочными четками в руках.

— Каким добрым ветром тебя сюда занесло, мой мальчик? — спросит он меня приторно-сладким голосом.

Сидящая на стене птица обернется и посмотрит на него с любопытством.

— Я тут по поручению своей старой подруги, которая хочет все узнать о вашей общине.

— Я все тебе расскажу, — успокоит он меня, иронично улыбаясь, как Везирцис.

У него будут большие черные глаза, как у Пресвятой Девы. Мы присядем на маленькой скамье между двумя высоченными кипарисами и какое-то время будем смотреть на море.

— Чтобы понять православие, надо молиться.

Он достанет из кармана кусок рахат-лукума с налипшими крошками табака и угостит меня.

— Нет, спасибо.

Его дыхание будет пахнуть чесноком.

— Я тоже не люблю лукум.

Он засунет его обратно в карман.

— Знаешь, чего бы мне по-настоящему хотелось? — продолжит он. — Съесть шоколадное пирожное.

Солнце склонится к горизонту.

— Я не собирался долго пробыть на Святой Горе, хотел только втереться в доверие к монахам и украсть несколько самых красивых старинных икон. Но когда я попытался похитить образ Богоматери, случилось чудо: на глазах матушки Христовой выступили слезы. Я отер их своим языком и принял решение остаться.

Он скрестит ноги. Я увижу на нем элегантные туфельки на высоком каблуке, как у продавщицы из «Пантократора».

— Так вот почему вы хромаете, — скажу я ему, — потому что у вас обувь на шпильках.

— Вполне возможно.

8.

Первая неделя апреля подходит к концу. Погода не улучшилась, ночью и рано утром все еще холодно. Но несколько листочков все-таки проклюнулось на инжире, это единственное изменение, которое я заметил в саду.

Я просыпаюсь все раньше и раньше, словно у меня свидание, быстро варю кофе, потом опять ложусь и обследую окружающее меня пространство. Воображаю себе, будто нахожусь в незнакомом месте, где каждый предмет мне чужой, отыскиваю свои домашние тапочки, ботинки под стулом, одежду в шкафу. И желтое полотенце на ручке окна. Что бы подумала Янна о моей комнате, если бы заглянула сюда? Наверняка нашла бы ее недостаточно чистой. Каждые две недели я тут подметаю на скорую руку соломенной шваброй, но пыль вытираю только раз в год, в начале лета. Снимаю все книги, хлопаю по каждой рукой и протираю полки влажной тряпкой. Она бы наверняка раскритиковала мои тапочки, подаренные отцом. Они и впрямь неважно выглядят. Скукожились, после того как я промочил их, выйдя в сад под проливным дождем. Хотел снять сохнувшее там белье. С тех пор не раз пытался расправить их — либо руками, либо накладывая сверху толстые словари, но все напрасно.

— Это твои тапочки? — спросит меня Янна.

Я скажу ей, что монахи с горы Афон ходят только в тапочках.

— Почему это?

— Да потому, что они не выходят из своих монастырей! Даже к морю не ходят. Устав запрещает им купаться!

Когда-то окна обителей выходили не на море, а во внутренний двор, католикон.

Я сам стираю свое белье в стиральной машине. София отказалась этим заниматься, равно как и уборкой в моей комнате за плату.

— Ищи другую, — сказала она мне. — Я тебе не уборщица.

И я действительно нашел себе другую, Деспину, в первый же год, но пользовался ее услугами не больше трех месяцев. Она была родом из Каламаты, разведенная, с ребенком, и жила в Маруси. У нее был друг, но, как она уточнила при первой же нашей встрече, их связь исчерпала себя. Явившись ко мне в третий раз, она неплотно закрыла дверь ванной, пока переодевалась. Я собирался идти в университет, но увиденное зрелище побудило меня изменить намерение. Мы провалялись в постели до двух часов пополудни, как раз до окончания ее рабочего времени. Я дал ей двадцать пять евро, положенные за уборку, правда, не без колебания, поскольку она так и не прибралась. Наши последующие встречи проходили точно таким же образом, с той лишь разницей, что перед ее приходом я наводил полный порядок в доме, чтобы она чувствовала себя избавленной от любых обязанностей. Через некоторое время сумма, которую я продолжал ей платить, стала казаться мне и чрезмерной, и недостаточной. Сама же она наверняка находила ее скорее недостаточной, потому что попросила подарить ей мою единственную белую рубашку, связанный матерью шарф и фотоаппарат. И в довершение принесла список книг, которые должна была купить своему сыну. Я их все купил, но звонить ей перестал. С тех пор я часто думал о ней, но всегда с некоторой сдержанностью, быть может, потому, что так толком и не понял природу наших отношений. Все-таки жаль, что я отдал ей свой фотоаппарат и вынужден теперь одалживаться у Везирциса.

Отец присылает мне по пятьсот евро в месяц. Это немало, учитывая, что мне не надо платить за жилье и питаюсь я по большей части в Кифиссии, тоже совершенно бесплатно. Это право изначально не было предусмотрено моим уговором с хозяйкой, она предоставила мне его по собственной инициативе.

— На двоих хорошо не приготовить, — заявила она мне однажды. — Так что пусть лучше София готовит на троих.

Вчера за обедом, наверное, чтобы оборвать мои шуточки, София спросила меня, узнал ли я что-нибудь новое про Афон. Я вспомнил о нашем разговоре в день рождения Навсикаи.

— Это неправда, что ни одна женщина никогда не жила на Святой Горе. Во времена Византийской империи там жили крестьяне с женами и детьми. Они обеспечивали монастыри продовольствием. При турках аватон тоже неоднократно нарушался — то семьями беженцев, то русскими княгинями или супругами послов.

София приготовила мусаку. Положила мне увесистый кусок, размером с кирпич, от которого я отрезал краем вилки вертикальные ломти, чтобы смаковать сразу все три слоя.

— Его нарушали еще раз, совсем недавно, — заметила она, пристально глядя на меня, словно желая догадаться, знаю я об этом или нет.

— Недавно? — театрально переспросил я.

— Во время гражданской войны Афон заняла Народно-освободительная армия. В ее рядах было немало женщин, и те праздновали отмену аватона, танцуя в Карьесе на площади, перед зданием, где Священный Собор заседает, на глазах у монахов.

Эти женщины не внушили мне никакой симпатии. Их провокация показалась мне ребяческой и довольно глупой. Зато монахи вызвали сочувствие. Но Софии так хотелось меня ошеломить, что я счел себя просто обязанным воскликнуть:

— Потрясающе!

В этот момент в дверном проеме появилась Навсикая. Мы оба вздрогнули от неожиданности, потому что она очень редко сама встает с кресла, да к тому же никогда не заглядывает на кухню.

— Что потрясающе? — спросила она без особого любопытства.

Услышав про выходку женщин-коммунисток, она никак ее не прокомментировала. Сказала лишь:

— Вот как!

Ее взгляд был обращен прямо к бьющему в окно яркому солнцу. Свет казался почти таким же плотным, как и тронутые им предметы. Я надеялся, что Навсикая способна различить его хотя бы смутно. Она попросила Софию отвести ее в спальню.

— Я устала. Всегда чувствую себя усталой в апреле, с детства. Самый изнурительный месяц.

София бережно взяла ее за руку. Прежде чем выйти из кухни, Навсикая сказала мне:

— Я бы хотела с вами поговорить. Загляните ко мне, когда у вас найдется минутка. Я, как вы знаете, свободна в любое время.

«Она заговорит со мной о своем брате». Я закончил мусаку, вытер тарелку кусочком хлеба, потом, как всегда, вымыл. Розовые перчатки, оставленные Софией на краю раковины, напомнили мне департамент подводной археологии. Я вновь увидел прекрасную статую, погруженную в воду. «Взломаю там как-нибудь ночью дверь, чтобы спокойно ей полюбоваться». Боюсь, что когда ее вынут из воды и поставят в зале музея, она потеряет всю свою грацию, Я услышал, как скрипнула кровать Навсикаи. София вернулась в кухню с озабоченным видом.

— Пыталась убедить ее сделать анализы. Знаешь, с какого времени ее не осматривал врач? С 2001 года!

«У стариков результаты анализов всегда хорошие. Но вскоре они умирают». Она сварила кофе, и мы выпили его, сидя друг против друга. Она мне сказала, что знает историю о вторжении женщин к монахам от своего деда, который служил в Освободительной армии.

— В той операции участвовал не он сам, а один из его товарищей, он даже фотографировал, как партизанки танцевали. Мой дед видел это фото, но не знаю, сможет ли он его отыскать, потому что его товарищ умер.

Я и не подозревал о существовании этого деда. София никогда не говорит о своей семье. Мнения свои высказывает охотно, но раскрывается мало. Я почти ничего о ней не знаю, кроме того, что она родилась в Арахове, училась уходу за младенцами в Янине и, прежде чем попасть к Навсикае, работала в детских яслях в Кифиссии.

— Женщины вряд ли долго оставались на Афоне, потому что партизаны вскоре поладили с монахами и даже пообещали, что не отменят их привилегии, если возьмут власть. Все это было четко указано в документе, который подписало командование. Мой дед считает, что Грецией трудно управлять без согласия или хотя бы негласной договоренности с духовенством и монахами. Знаешь, что я думаю? Никто ни с кем не хочет ссориться. Несколько лет назад коммунистическая партия организовала сбор пожертвований на строительство Народного дома. Ну, так афонские монахи не поскупились!

София сказала это довольно желчно, нахмурившись. «Она выросла в маленьком неприветливом городке, где вечно туман», — подумал я. Сам я никогда не был в Арахове. В нижней части окна виднелась ветка инжира с одним только листочком, совершенно крохотным. Я предположил, что найду в подаренной Катранисом книге сведения о связях Священного Собора с политическими партиями. Потом рассказал Софии о командире освободительной армии, который в конце концов остался на Афоне.

— Может, он нашел там бесклассовое общество, о котором мечтал.

— Вот уж нет! В монастырях демократией и не пахнет. Игумен вовсе не избирается монахами, его назначает предшественник, причем пожизненно.

Я привел ей слова Фрериса о том, что не все монахи живут одинаково.

— Не напоминай мне об этом невеже, — проворчала она. — Я уверена, что он переписал всю нашу мебель. Если бы я за ним не следила, когда он по дому рыскал, он бы и в ящиках все переворошил.

Я почувствовал, что засыпаю. Слово «невежа» немного вывело меня из осовелости, потому что я давно его не слышал, может, с начальной школы. Мне вдруг представилось, как София берет меня на руки и относит в кровать. Я поплелся к себе через сад тяжелым шагом. Прежде чем лечь, еще нашел силы открыть «Словарь досократической философии», но так и не вспомнил, какое слово хотел посмотреть. «Через несколько месяцев меня уже не будет в этом доме». На этой мысли я заснул.

В пять часов пополудни я открыл глаза с неприятным чувством, что ничего не помню из только что виденного сна. В университет Зографу явился аж за целый час до занятий. Янны в кафетерии не оказалось. Я выпил пива с бывшим однокашником по историческому отделению, вспомнил с ним разных общих друзей и заодно узнал, что Минас Копидакис заканчивает третий цикл в Фессалониках, готовит диплом.

— У него отец — известный адвокат, его имя все время мелькает во всяких сомнительных делах. Ты его, должно быть, видел по телевизору, он частый гость в новостях. Защищает всякую ночную шушеру.

Он мне дал телефон Мариса, с которым поддерживал связь. Из-за соседнего стола доносилась бурная дискуссия о законопроекте, разрешающем создание частных университетов.

— Сокращение кредитов на народное образование только обесценит его, — сказал кто-то.

— Мы всего лишь подражаем Соединенным Штатам, где самые богатые из крупных университетов — частные. Один курс в Броуновском, включая комнату, стоит тысяч сорок долларов в год. Университеты там — предприятия, которые активно участвуют в экономической жизни.

Я оставил своего однокашника и заглянул в преподавательскую, где узнал, что Везирциса никто не видел со вчерашнего дня. Поскольку время у меня еще было, я спустился на первый этаж, посмотреть, что нового появилось в книжном магазине. Обнаружил кучу романов, где авторы пытались оживить минувшие времена. Хотя никто ведь не знает, как тогда говорили или о чем думали. Я открыл один наугад и наткнулся на начало диалога, который меня насмешил. Али-паша говорит своей наложнице:

— Здравствуй, Василики!

И наложница ему отвечает:

— Здравствуй, мой паша!

Такие книги — сплошной обман, разве прошлое можно воскресить? Исторический роман кажется мне приемлемым, только когда он не претендует на всезнайство и ставит историю на службу сюжету, как это замечательно делал Александр Дюма. Я вдруг подумал: а не было ли имя Атос навеяно автору «Трех мушкетеров» названием нашего полуострова[8]? Впрочем, я не нашел ничего общего между мушкетером и монахами, кроме того, быть может, что он молчалив и мрачноват нравом. Впрочем, он слишком много пьет и любит гнусную женщину, миледи — полную противоположность Деве Марии.

Тут на меня буквально налетела Феано, спеша к кассе, которая как раз закрывалась.

— И ты здесь? — удивилась она.

Я тоже только сейчас ее заметил. Она показала мне свою покупку — кулинарную книгу, и призналась:

— Не умею готовить. В Глазго я все время ела в университетском ресторане.

Я ей позавидовал: училась за границей, повидала другой мир.

— А ты легко прижилась в Глазго? — спросил я, тоже перейдя с ней на «ты».

— Очень легко. Шахты и корабельные верфи придают городу довольно унылый вид, но зато люди там необычайно сердечные, совсем не похожи на англичан. Я до сих пор поддерживаю связь со своими тамошними приятелями. Мы регулярно перезваниваемся, они мне рассказывают, кто из нашей компании развелся, кто заболел, кто переведен в другое место. Они такие же сплетники, как и мы.

Мне захотелось услышать несколько шотландских имен.

— Ангус, Катриона, Мэри, Ивен, — перечислила Феано.

В аудитории, кроме нас, еще никого не было, так что мы могли спокойно болтать дальше. Я спросил ее, как досократики относились к еде.

— В пище они были довольно воздержанны. Пифагор не ел мяса, поскольку верил, что в животных обитают души умерших. Бобы считал вредной пищей. Эмпедокл избегал мяса по тем же причинам, что и Пифагор. Ксенофан питал слабость к жареному турецкому гороху со сладким вином. Гераклит осуждал слишком роскошные яства. Чтобы подать добрый пример согражданам, он однажды прилюдно ел похлебку из ячменной муки с несколькими листиками мяты для запаха. А в конце жизни питался одними только дикими травами.

Отшельники тоже ели дикие травы. Я спросил, не византийское ли у нее имя.

— Оно намного древнее! — запротестовала она. — Жену Пифагора звали Феано.

Лекция касалась чувств и движения. Возможности чувств ограничены, даже возможности зрения: так, например, оно не позволяет заметить ничтожные изменения, которые претерпевают черты нашего лица каждый день. «Мы никогда не видим в зеркале одно и то же лицо». Зенон Элейский был не первым, кто утверждал, что ничто не движется, но он отстаивал этот тезис с наибольшим упорством. Я очень внимательно слушал его доводы, чтобы потом все растолковать моему отцу. Самый решительный из них, по словам Феано, состоял в том, что любое расстояние, «даже такое, как между моей рукой и этой папкой» (она положила папку на стол), может быть разделено на бесчисленные отрезки, каждый из которых в свою очередь тоже может быть поделен неограниченное число раз. Таким образом, Зенон растягивает пространство до бесконечности, делая его непреодолимым.

Я вспомнил о женщинах, которые ползли по главной улице Тиноса на коленях. «Они ни на палец не продвинулись с тех пор, как я ходил в школу… Они никогда не доберутся до церкви». На этот аргумент Зенона Аристотель отвечает, что время тоже может быть поделено таким же образом, поэтому нетрудно пройти бесконечное расстояние, располагая бесконечным временем.

Мы все ждали, что тут она возьмет свою папку, но она этого не сделала.

— Зенон повсюду видит неподвижность, а потому тайна создания вселенной ничуть его не занимает. То, что не происходит, не может иметь ни начала, ни конца. Аристотель же отождествляет движение с природой и потому утверждает, что, наоборот, оно вполне реально, а значит, неизбежно имеет начало, фиксированную отправную точку. Его представление о «первоначальном неподвижном движителе» было щедро комментировано богословами, которые видят в нем предвестника христианства.

Она заключила свою лекцию несколькими биографическими подробностями. Зенон и в жизни проявил тот же бойцовский дух, которым пронизана его философия. Он пытался свергнуть Неарха, тирана Элеи, но тот схватил его и потребовал выдать имена сообщников. Философ откусил себе язык и выплюнул ему в лицо. Я уверен, что мой отец будет в восторге, когда я расскажу ему об этом.

Остальные студенты разошлись так поспешно, словно собирались пойти куда-то вместе. Я же рассудил, что наш разговор с Феано перед началом лекции позволяет мне остаться рядом с ней немного дольше. Она мне заявила, что отнюдь не разделяет мнение богословов об Аристотеле.

— Оно выражает желание некоторых интеллектуалов, начитавшихся классиков, перебросить мост через пропасть, которая разделяет философию и теологию. В одной церкви на Кифере я видела икону, где Аристотель изображен в византийском одеянии, как святой. Отцы православия то списывают у древних авторов, то хулят их. Несомненно только то, что история греческой философии останавливается в начале VI века по Рождестве Христовом.

Мы погасили свет и вышли в коридор. Пока мы ждали лифт, Феано вдруг сообразила, что держит в руке только бумажный пакет с кулинарной книгой. Свою папку она забыла в аудитории.

9.

Я больше не читаю книг Навсикае. Она освободила меня от этой обязанности, видимо, рассудив, что мое время и без того достаточно занято исследованием, за которое я взялся по ее просьбе. Так что месяц назад, дочитав «Книгу императрицы Елизаветы» Константиноса Христоманоса, мы закрыли цикл чтения.

В этот четверг, зайдя к ней, я осознал, что мне не хватает наших посиделок наедине, хотя мы почти никогда не разговаривали. Думаю, мы общались при посредстве текстов, которые слушали вместе, совершали одно и то же путешествие. Вместе обнаруживали фразы, которые нравились то ей, то мне. В некотором смысле мы беседовали между собой, пользуясь голосом автора, как бы за его счет. «Я вас знаю из книг, которые читал вам», — мог бы я ей сказать.

Повесть Христоманоса — гимн Елизавете. Он сопровождает ее во время прогулок, усердно запоминает ее слова, любуется каждым жестом. Она тоже мало-помалу привыкает к его присутствию, хотя мужское общество нисколько не ценит, предпочитая общение с природой. Пьет воду из всех источников, которые встречает на своем пути. Христоманос никогда не осмелится признаться ей в своей любви. Он очень несчастен, когда они расстаются окончательно. Сцена прощания происходит на Корфу, в Ахиллеоне — дворце, построенном по желанию самой Елизаветы. Она дарит ему золотую булавку для галстука. Он плачет горючими слезами, склонившись над лилейно-белой рукой. И гадает, спускаясь по ступеням дворца, сможет ли жить без нее.

— Который час? — спросила Навсикая, заслышав мои шаги по паркету.

Ровно восемь, в это время мы прежде начинали чтение. Я уселся на привычное место, в кресло рядом со столиком, на котором стоит лампа. В этот раз я не стал пододвигать ее к себе. Навсикая была, как всегда, безупречно одета — длинное черное платье в очень тонкую белую полоску, на плечах — черная шаль, застегнутая спереди круглой серебряной брошью.

— Итак? — сказала она.

Я пожалел, что не взял с собой тетрадь с заметками и не подготовил ей краткий отчет. Ни одно из собранных сведений не казалось мне достойным упоминания в первую очередь.

— Гора Афон постоянно меняет очертания, как это бывает с горами, когда их объезжаешь вокруг.

— И с островами.

Я утвердительно кивнул, словно она могла меня видеть. Мне трудно осознать, что после стольких лет, проведенных мною в ее доме, она по-прежнему не знает, как я выгляжу. Как-то давно она спросила, ношу ли я очки. Интересно, какое представление у нее сложилось о студенте среднего роста без очков?

— И с островами, — согласился я.

Я подумал, что проще всего было бы начать с самых отдаленных времен, в общем, с самого начала.

— Для древних греков эта гора была камнем, которую гигант Афон бросил в Посейдона, чтобы его убить. Святой Горой она стала называться только после строительства первых больших монастырей, в X веке. У персов она оставила дурные воспоминания, потому что во время первого похода против греков весь их флот затонул в нескольких кабельтовых от полуострова. Для Девы Марии гора Афон оказалась неприятным сюрпризом, потому что ее там встретили статуи олимпийских богов.

— Дева Мария бывала на Афоне?

— Так утверждают монахи, которые называют весь этот отрог «Садом Богородицы». У них к ней особая любовь, они думают, что она ждет их на пороге рая в белых одеждах.

— Вы не смеетесь надо мной, надеюсь?

Ее недоверие меня покоробило. Мне вдруг показалось, что тяжкие усилия, потраченные на чтение писем старца Иосифа, того не стоили.

— Нет, — ответил я сухо.

Она уловила мое раздражение и поспешила извиниться:

— Я прошу у вас прощения. Продолжайте, пожалуйста. Я очень внимательно вас слушаю.

— Это дикий горный кряж высотой две тысячи метров, прорезанный многими ущельями, на вершине которого когда-то возвышалась статуя Зевса. Это также маленький рай с пышной растительностью, населенный всевозможными птицами — говорю со слов одного журналиста, с которым меня свел Ситарас, и одного монаха, родом из Перу, пристрастившегося к поэзии. Святая Гора — место молитвы, а потому каждую ночь ее осаждают полчища демонов, пытаясь сбить ее обитателей с праведного пути. Так что можно предположить, что это также место погибели. Симпатией монахов пользуются все Божьи создания, за исключением женщин. Они видятся им скорее пособницами Сатаны. Похоже, они занимают много места в их мыслях. Журналист считает, что аватон — миф, что гора Афон населена женскими призраками. Вы меня спрашивали, как приходят к решению удалиться в монастырь. Некоторые принимают его из-за несчастной любви.

Она закрыла глаза, которые обычно держит полуоткрытыми.

— Я вас усыпил.

— Ничуть. Думаете, монахини так же дурно относятся к мужчинам, как монахи к женщинам? Существуют ли женские монастыри, совершенно закрытые для мужчин? Хотя вряд ли, раз только мужчины имеют право совершать богослужение.

Эти уместные замечания, на которые, признаюсь, я не нашел, что ответить, совершенно стерли мою недавнюю горечь. Я даже подумал, что Навсикая, без сомнения, одна из самых замечательных личностей из всех, кого я когда-либо встречал.

— Некоторые принимают постриг, чтобы забыть, другие — чтобы их забыли. Они все меняют имена, отпускают бороду, переодеваются. Теперь их связывает с прошлым всего одна буква: их монашеское имя начинается с той же буквы, что и мирское. Так, Платон будет зваться впредь Порфириосом или Прокопиосом, Аристотель Арсениосом, Сократ Синесиосом или Симеоном.

— А Димитрис?

— Дамианом… или Даниилом…

Мне вспомнилась икона святого Димитрия, стоящая на ее ночном столике. «Не хочу знать больше того, что она хочет мне сказать».

— Афон напоминает вам, что вы ничто, что Бог создал вас из ничего, что вы ему обязаны всем. Жизнь в обители — не из самых приятных. Скудная пища, много часов приходится проводить на ногах, а ночи, как я вам сказал, беспокойны. Это суровейшая школа, где учат не помнить, не думать, не иметь собственного мнения и, конечно, подчиняться. Главный урок, который с самого начала был преподан святым Афанасием, основателем Афона, говорит о послушании. Так что не удивительно, что война за независимость 1821 года не тронула монахов. Свободе их не учат.

— Не горячитесь, — сказала Навсикая. — Из гнева никогда ничего хорошего не выходит.

Я вспомнил, что подобное же мнение высказывал Демокрит, и сказал ей об этом.

— Совсем забыла, что вы изучаете еще и досократиков… Как вы думаете, можно попросить Софию приготовить нам чаю?

— Я бы предпочел ракию.

Я знал, что у нее есть ракия с Тиноса, она доставала ее на день рождения.

— Ну что ж, в таком случае я тоже выпью.

Ее поставец для напитков и рюмок похож на шкаф. В верхней его части имеется полукруглая дверца с длинной деревянной накладкой. Эта не совсем обычная дверца откидывается сверху вниз, превращаясь в столик, а деревянная накладка тоже откидывается, становясь его ножкой. Где Навсикая раздобыла такую штуковину? «Наверное, Франсуа привез из Франции», — подумал я, наливая ракию в две стопки.

Ее рука так дрожала, что я испугался, как бы она не пролила водку себе на платье. Она, тем не менее, сумела отпить глоток и немедленно вернула мне рюмку.

— Мне хватит. Я опьянела всего один раз в жизни, в Париже, давно.

Я ожидал, что она продолжит, но она не продолжила. О себе она говорит так же мало, как и София. «Они обе любят скрытничать, вот почему так хорошо ладят между собой».

— Один таксист рассказывал мне о монахе, который предсказал день своей кончины. Есть много свидетельств, что монахи, по крайней мере, те, кто вел святую жизнь, распространяют после смерти благоухание.

— Но ведь то же самое говорят в Палестине о юных мучениках ислама: их могилы вроде бы источают сладостный аромат… Я это узнала из газет, которые мне читает София. На старости лет начала вдруг интересоваться новостями, правда, забавно? Я и не знала, что мы получаем от Европейского Союза такие суммы. Как они могут доверять таким недотепам, как мы, можете мне сказать?

Она попросила у меня свою рюмку и отпила еще глоток.

— Мой отец страстно интересовался политикой, каждый день прочитывал по две-три газеты. Могу вас уверить, что, хоть он и был судовладельцем, но имел широкие взгляды. Это был прогрессивный человек. Он уважал своих служащих, никому не «тыкал»… Так что вы говорили?

— Гора Афон совсем недалеко от неба… Из окон ее церквей виден рай. Там кажется, будто свет от икон, которые на самом деле лишь отражают пламя свечей, исходит из какого-то другого места. Песнопения, которые звучат во дворах монастырей на заре, будто эхо иного мира. Святая Гора — обещание.

Я бы охотно прервал на этом отчет о своих трудах. Слова мало-помалу смыкались тисками вокруг меня, становились угрожающими. «Я пользуюсь чужими словами… Они принадлежат людям, которых я не знаю и которым мне нечего сказать». Я сделал несколько шагов по комнате, чтобы размять ноги, потом вернулся на место.

— Эти люди должны быть совершенно счастливы, раз они уверены, что попадут на небо, и совершенно не боятся умереть, — продолжил я быстрее. — Однако догадываюсь, что это не так. Думаю даже, что если приеду однажды на Афон, то постоянно буду слышать из-за дверей плач и жалобы. Что же до слов вашего племянника, будто некоторые монахи гораздо чаще бывают на площади Аристотеля в Фессалониках, чем в своих кельях, я не знаю, правда ли Это. Когда-то монастыри располагали колоссальными состояниями, но так ли это по-прежнему?

— Я знаю, что Венизелос в 1922 году конфисковал их земли на Халкидике, чтобы отдать беженцам из Малой Азии.

— Вот, еще один неизвестный мне факт. Сами видите, я не в состоянии много вам рассказать. Я еще не встречался ни с одним монахом. Не знаю, что заставило того перуанского поэта, о котором я вам говорил, избрать Афон. Очевидно, афонская община не продержалась бы столько веков, если бы не следовала постоянно политике, которую диктовали ее собственные интересы. Монахи силятся увековечить память о давно миновавшей эпохе. Не знаю, имеет ли это смысл, стоит ли продлевать до бесконечности тринадцатый или четырнадцатый век. Они сохраняют также искусственный язык, на котором, вероятно, никто и не говорил… От него так и веет затхлым душком читальных залов. Они — хранители музея, где Византийская империя выставила несколько своих самых красивых произведений. Гора Афон — это воспоминание.

Она поняла, что я закончил.

— Благодарю вас. Вы записали все это где-нибудь?

— В тетради.

— Надеюсь, вы мне когда-нибудь почитаете. Ведь это, предполагаю, не все?

— Это лишь краткий обзор, вроде аннотаций, которые печатают на задней обложке.

Последовало долгое молчание, столь долгое, что мне захотелось прилечь на толстом ковре между кресел и малость соснуть. Я чувствовал то же изнеможение, которое испытал, войдя в здание «Эмброса». «Мне не удается вспомнить, когда я бегал в последний раз, просто потому что я устал». София, должно быть, уже закрылась в своей комнате, поскольку в доме царила полнейшая тишина. По улице проехала единственная машина, почти бесшумно. Квартал населен по большей части людьми пожилыми, которые ездят медленно и рано возвращаются домой. Навсикая казалась безмятежной. Может, забыла о моем присутствии? «Она размышляет… Спокойно беседует сама с собой». Когда она заговорила, я уже почти спал.

— Отец не хотел, чтобы его состояние попало в руки монахов. Он не питал к ним никакого уважения, считал бездельниками.

«Неофитос Дукас говорил о них так же», — подумал я, но прерывать не стал.

— Он был хороший христианин, но церковников не любил, предпочитая общаться с Богом напрямую, без их посредничества. Он был ужасно разочарован, когда брат решил постричься в монахи, сразу же лишил его наследства и отказался провожать в день отъезда. Брат принял постриг на Паросе. Я очень хорошо помню дорогу, которой мы с матерью ехали в порт. У корабля плакали, обнявшись, все трое. Из-за отсутствия отца расставание стало еще мучительней. Брату тогда было тридцать семь, а мне тридцать четыре.

«Мы с ней оба потеряли брата, который был старше нас на три года», — подумал я.

— Я так и не поняла, почему он стал монахом. У него была подружка в Афинах, но он не был безумно в нее влюблен. В общем-то, он шутил со всеми девушками. Он был невысокий, но пользовался успехом, может, потому, что любил весело погулять и был очень галантен. Когда он пел вечером в какой-нибудь таверне, его слышно было по всему порту. У него был красивый голос. В монастырях его наверняка использовали как певчего. По правде сказать, я не очень хорошо его знала, мы только детство провели вместе, а учился он в Афинах, там и закончил школу, с превеликим трудом. Потом поступил, по протекции, конечно, на юридический факультет, но проучился недолго. Он не был создан для учебы, да и для работы тоже. Отец взял его в свою компанию, пытаясь пробудить у него интерес к торговому флоту, но все впустую. Брат целыми днями подшучивал над служащими, не только сам ничего не делал, но и другим мешал работать. В конце концов отцу пришлось выставить его за дверь. Я виделась с ним, только когда он приезжал на Тинос. Он одинаково любил и людское общество, и одиночество. Совершал долгие прогулки в горы и вдоль побережья. Ваш перуанец, который вдохновляется природой, напомнил мне его. Мой брат тоже писал стихи. Кое-что я сохранила, но не осмеливаюсь показать их вам, боюсь, что они покажутся слишком неуклюжими. Они очень короткие.

— У перуанца стихи тоже короткие.

— Он был способен часами наблюдать за муравейником. Слушал пение птиц с таким благоговением, словно пытался расшифровать их язык. Никогда он не был так серьезен, как слушая птиц.

Я сказал ей, что один из самых известных афонских монахов, преподобный Паисий, разговаривал со змеями.

— Мне нетрудно вообразить моего брата за разговором со змеей. Он презирал деньги, утверждал, что они поработили людей и должны быть отменены. Причем говорил это задолго до того, как появилось общество потребления, словно предвидел, сколько места в наших мечтах займут товары. Он ведь не только петь, а еще и порассуждать любил. Однажды принялся ругать женщин, которые ползли на коленях к церкви Благовещения. Призывал их встать, гневно спрашивал: «Кто вам сказал, что Пресвятая Дева хочет видеть, как вы тащитесь на четвереньках, словно козы?» Я избегала выходить вместе с ним, он постоянно ставил меня в неловкое положение. Однако не помню, чтобы он часто бывал в церкви, водился с попами или изучал Новый Завет. Мы были поражены, когда он объявил нам о своем решении.

Я проснулся по-настоящему. И почувствовал себя польщенным не меньше, чем Христоманос, когда с ним откровенничала Сисси. Мой взгляд долго не мог оторваться от трех макетов из лакированного дерева — маленькие грузовые суда стояли в ряд на мраморе камина, перед большим зеркалом.

— Моя мать неоднократно ездила на Парос, чтобы повидаться с ним, я ее сопровождала два раза, но настоятель его к нам не пустил. «Я не знаю тут никакого Димитриса Николаидиса». Отъявленный лгун. Позже мы узнали, что большинство монахов в том монастыре были гомосексуалисты. Весь остров об этом знал, потому что эти негодники даже не скрывали свои нравы, называли друг друга даже на людях женскими именами — Дэйзи, Бетти, Глория, Энджи, может, под влиянием американских фильмов. Мой брат недолго вытерпел в том месте и покинул Парос на борту судна, перевозившего мрамор в Фессалоники. Мы узнали от капитана, который работал когда-то у моего отца, что он хотел поселиться на Афоне. Сам же он больше не подавал никаких признаков жизни, кроме пары открыток, которые прислал нам с матерью из Урануполиса. Можете прочитать мою, если хотите, она в альбоме с фотографиями, на последней странице.

Я поколебался мгновение, не будучи уверен, что она действительно хочет, чтобы я прочитал. «Все это отныне становится частью моей собственной истории». Потом подошел к книжному шкафу и достал открытку из альбома. Это был кусочек картона с нарисованной тушью квадратной башней на берегу моря. На обратной стороне я прочитал слова: «Храни тебя Бог». Отсутствие подписи возмещала марка, воспроизводившая мозаичное изображение святого Димитрия. Почтовый штемпель указывал дату: «18.IX.1954».

— Вы хотите, чтобы я разыскал вашего брата?

Полки книжного шкафа представились мне театральными ложами, откуда книги следили за нашей беседой.

— Я бы хотела знать, какую жизнь он прожил, вот и все. Слово «повиновение» внушает мне ужас. Но, быть может, он жил один, ведь есть же еще отшельники на Святой Горе, правда? Я не держу на него обиды за то, что он не приехал в больницу, когда наша мать слегла, не подарил ей эту радость. Я сообщила ему, что она болеет, через одного друга, который работал в министерстве иностранных дел и знал губернатора Афона. На похороны он тоже не приехал. Даже не позвонил.

— Он наверняка молился за нее. Первый долг монахов — молиться.

— Это очень мило — молиться, но надо же и звонить время от времени.

У нее вырвался легкий девичий смешок. Я увидел, как ожило ее фото. «Вот, значит, как она смеялась в то время». Но она тотчас обуздала свою веселость.

— Я не знала бы, что сказать моему брату, если бы удалось с ним встретиться. Как бы мы смогли услышать друг друга сейчас, если не были способны на это в молодости? Он бы плохо понимал мои вопросы, отвечал невпопад. А я бы оказалась лицом к лицу с незнакомым стариком, который даже не вспомнит, что у него когда-то была сестра. Так что оставим моего брата, которого, возможно, уже и нет на этом свете. А монашеские общины дают себе труд извещать семьи своих умерших собратьев?

Я вспомнил черепа на полках. «Может, найду в одном из подземелий череп с именем Дамиан или Даниил».

— Понятия не имею. Лукиан пишет, что в его время обитатели Афона жили до ста тридцати лет.

Мой взгляд снова наткнулся на макеты кораблей. В зеркале я заметил, как приоткрытая дверь в коридор слегка пошевелилась. Мне все же не хотелось думать, что София нас подслушивает. Но через несколько секунд дверь опять шелохнулась.

— Я похожа на моего брата только в одном: я тоже не люблю деньги. Потому и спешу избавиться от этого состояния, которым не очень-то сумела воспользоваться, за исключением нескольких поездок. Оно только помешало мне сделать что-нибудь полезное в жизни. Я проработала с отцом всего пять лет. Как только он умер, я продала компанию и больше ничем не занималась. Пыталась написать роман, но поняла, что не обладаю жизненным опытом, которого требует подобная затея.

София закрыла дверь. Я понял, что ошибся — она просто ждала окончания нашего разговора, чтобы уложить Навсикаю в постель. Но г-жа Николаидис не спешила идти спать.

— Я тоже вижу призраков, как влюбленные монахи. Брат склоняет меня к тому, чтобы я завещала Афону наше состояние — я ведь считаю, что оно принадлежит также и ему. Это решение одобряет моя мать и яростно оспаривает отец. Я устала от их споров. Я достаточно большая, чтобы самой принять решение, вы не думаете? Разумеется, я не собираюсь оставлять что бы то ни было моему племяннику, за исключением, может быть, голубятни, которой владею на Тиносе. Ничего больше он не заслуживает. Вы не знаете, монахи занимаются благотворительностью, оказывают денежную помощь общественно полезным заведениям?

Я снова был вынужден признаться ей в своей неосведомленности.

— Знаю только от Софии, что они сделали пожертвование коммунистической партии на строительство Народного дома.

— Надо же… Быть может, это не так уж и нелепо… Достоевский описывает исключительных монахов, которые разделяют страдания народа и имеют представление о лучшем мире. Предполагаю, что такие люди должны встречаться и среди обитателей Афона. Все то, что вы узнали о Святой Горе, не вызвало у вас желания увидеть ее вблизи?

Я рассказал ей о своей курсовой и о предложении Везирциса — сфотографировать древности, включенные в стены монастырей. Я знал, что она одобрит мой план поехать на гору Афон, однако мне и в голову не могло прийти, что она будет этим так взволнована.

— Так вы поедете, поедете, — твердила она, пока ее глаза не наполнились слезами.

Я оторопело смотрел на нее, словно прежде, Бог знает почему, был уверен, что вместе со зрением теряют и способность плакать. Я был потрясен не меньше, чем те, кто сподобился видеть слезы нарисованных на иконах святых. Я подумал, что лучший способ помочь ей успокоиться — это говорить с ней так, будто я не заметил ее волнения.

— С удовольствием отправлюсь в эту поездку. Мне бы и в самом деле хотелось поговорить с несколькими монахами. Разумеется, я постараюсь разузнать о вашем брате, хотя боюсь получить тот же ответ, что и вы когда-то на Паросе. Попробую все-таки решить некоторые загадки, всплывшие при чтении. Я еще не составил себе твердого мнения ни о византийской живописи, ни о музыке, а еще меньше — о литературе той эпохи.

Она достала из кармана маленький белый платочек и вытерла глаза.

— У меня предчувствие, что Афон может много рассказать мне об обществе, в котором я живу, — добавил я. — Я ведь не забыл, что уроки в школе начинались с общей молитвы. А первое здание, построенное для университета Зографу, было богословским факультетом. Монахи привязаны только к одному периоду прошлого. Они сражаются против Античности с той же яростью, что и христиане в первые века нашей эры. Можно подумать, что христианство никогда не выигрывало этой битвы.

Я рассказал ей о нападении монаха на статую в министерстве культуры.

— Осталось еще чуточку ракии в моей рюмке? — спросила она.

Я передал ей свою, и она выпила ее одним духом.

— У вас нет никакой причины чувствовать себя обязанной по отношению ко мне, — добавил я. — За эту работу мне заплатит университет.

— Университет никогда не даст вам сколько надо! — заявила она пылко. — Самое большее — триста евро. Эту поездку оплачу вам я, завтра же скажу Софии, чтобы сходила в банк. Дам столько, сколько скажете, назовите любую астрономическую сумму, прошу вас!

Она так настаивала, что в конце концов убедила меня попросить у нее авиабилет до Фессалоник.

— Никогда не летал самолетом.

— Как такое возможно, в вашем-то возрасте?

— Не было случая.

— А я часто летала в свое время… Стюардессы подавали нам еду на фарфоровых тарелках, «Олимпик» тогда еще принадлежал Онассису. Мы ели серебряными приборами!

Она на мгновение задумалась.

— Знаете, с каких пор я не плакала?

— Да, — ответил я. — С Парижа.

10.

16 апреля, Вербное воскресенье. Я пропустил неделю, ничего не написав, зря, конечно, потому что за это время много всего произошло. Я в аэропорту, в зале ожидания. До вылета полтора часа. В прошлое воскресенье, когда я дописывал отчет о своем разговоре с Навсикаей, отец сообщил мне, что с матерью совсем плохо.

— Три дня ничего не ела. Только воду пила.

В тот же день я сел на паром в порту Рафина и в половине одиннадцатого вечера уже был дома. Обнаружил отца в гостиной, в обществе доктора Нафанаила.

— Не шуми, — сказал отец, — она спит.

— Завтра ее надо отправить в больницу, на Сирос, чтобы ей поставили капельницу, — сказал Нафанаил. — Попросите, чтобы ей осмотрели ноги.

Я узнал, что она потеряла сознание, когда готовила варенье, и, падая, опрокинула кастрюлю.

— Ошпарила себе ноги вареньем, — пояснил отец.

Мне показалось, что он здорово сдал, словно тоже перестал питаться. Единственным источником света в спальне была лампада. Мать лежала на спине и выглядела еще более измученной, чем когда-либо. Прямо как старушка. Я приподнял одеяло, чтобы взглянуть на ее ноги. Они были обмотаны бинтами.

— Добро пожаловать, — прошелестела она.

Но мне больше хотелось отругать ее, а не утешать, так что я не произнес успокаивающих слов, в которых она, наверное, нуждалась. На тумбочке, между чашкой чая и упаковкой лекарств, лежала крошечная книжечка в черном переплете. Вслед за мной в спальню вошел отец вместе с врачом.

— Завтра поедем на Сирос, — объявил он матери.

Он зажег верхний свет. Пролитое варенье окрасило ее соломенные тапочки, стоявшие под кроватью, в бордовый цвет. Я предположил, что оно было клубничным — единственным, которое я ем с удовольствием. «Может, она для меня его и варила».

— На Сирос? Это еще зачем?

Она приподняла было голову, но ей не хватило сил удержать ее в этом положении, и она снова откинулась на подушку.

— В больницу тебя положим, — сказал отец немного угрожающе.

Нафанаил измерил ей пульс. Я вспомнил, что был когда-то влюблен в его дочь Мирто, которая играла в школьной баскетбольной команде.

— Как ваша дочь?

— Развелась, — вздохнул он удрученно.

— Развелась? — удивилась мать, словно новость была для нее неожиданной.

Я не видел Мирто со школы и теперь попытался вообразить ее такой, какой она должна быть сегодня, — укоротил ей длинные волосы, придал телу женственность, которой оно тогда было лишено, надел туфли на каблуке. Представил себе, как она бесцельно бродит по пустынным улочкам Тиноса, время от времени глядя на свое отражение в темных стеклах лавок.

— Утром позвоню в больницу, — сказал Нафанаил. — Вам придется сесть на двенадцатичасовой паром.

— Не хочу я в больницу.

— Сделаешь то, что тебе говорят, — одернул ее отец.

Обычно такой спокойный, он был готов взорваться. Мы вернулись в гостиную. Нафанаил записал мне на бланке рецепта номер телефона своей дочери. Я представил себе, что эта сложенная вчетверо бумажка станет первой страницей захватывающей любовной истории, которая закончится в очаровательном доме, похожем на дом моего деда, в большом саду, полном цветов и бабочек. Я попрощался со своим будущим тестем, сердечно пожав ему руку.

— Молодец, что приехал, — сказал отец, когда мы остались одни.

Я попытался отвлечь его, рассказав о распре Зенона с тираном Неархом, но напрасно. Думаю, он даже не осознал, что речь идет о его любимом элеате.

— Где будешь спать? — спросил я его.

Он показал на диван. Я почувствовал, что мне надо выйти из дома — глотнуть свежего воздуха и спокойно позвонить Мирто. Я направился в сторону старого порта, где сосредоточены рестораны и бары. Но мало что было открыто. Я зашел в «Корсар», поздоровался с барменом и несколькими знакомыми и уселся на совершенно пустой террасе. Бумажка врача уготовила мне изрядный сюрприз: я увидел бесконечный номер, который начинался с двух нулей и, стало быть, не относился к национальной сети. Международный. На моих глазах расстояние, отделявшее меня от Мирто, безмерно удлинилось, прямо как в Зеноновом софизме. Какой же стране соответствует цифра 1, идущая за нулями? Была полночь. «Может, там, где сейчас Мирто, начался новый день», — подумал я и набрал номер на своем мобильнике.

Я не удивился, когда трубку сняла она сама, она ведь не жила больше со своим мужем. Но когда она сообщила, что находится в Балтиморе, у меня немного перехватило дух. Я устроился в кресле и заговорил громче.

— Я не в самом городе живу, а в пригороде, — уточнила она, словно это имело значение.

Я ей сказал, что только что видел ее отца у своих родителей.

— Он пришел осмотреть мою мать.

— И как она?

— Хорошо, очень хорошо, — сказал я.

Потом представил себе мертвенно-бледное лицо матери в свете лампады, и моя затея позвонить Мирто показалась мне вдруг совершенно нелепой.

— Ты-то сама как? — спросил я, надеясь на краткий ответ.

Она выдала мне сжатый, но, тем не менее, полный отчет о событиях, отметивших ее жизнь после отъезда с острова. Поведала, что изучала изящные искусства в Нью-Йорке, что вышла замуж за врача греческого происхождения, который изобрел некий психотропный препарат, пользующийся потрясающим успехом на американском рынке, но что в конце концов выставила его за дверь, потому что он оказался жутко ревнивым, что живет со своей дочерью Нефели на огромной вилле, где лихорадочно готовит свою первую персональную выставку, которая состоится в Вашингтоне. Я вспомнил, что Балтимор — порт.

— Я только что вернулась с шествия в честь 25 марта, — добавила она. — Отмечать национальный праздник пришлось сегодня, потому что на предыдущие дни муниципалитет запланировал другие манифестации.

— И кто участвовал?

— Да все греческие организации. Церковь, школы, ассоциации, клуб «Пенелопа», в котором я состою. Длилось три часа.

Я и не знал, что в Балтиморе столько греков. Представил себе процессию зрелых женщин в серых деловых костюмах.

— Большинство участников соорудили платформы, как для карнавала, со всякими греческими персонажами — Константин Великий, святая Елена, бойцы войны за Независимость… Была даже гипсовая копия Венеры Милосской.

Я попытался представить себе эти колесницы в пустынном порту Тиноса. Вообразил себе Константина и Елену в пурпурных одеяниях и сандалиях из золоченых ремешков.

— Участвовали десятки машин. На платформе одного грузовика девушки в мини-юбках танцевали под песню Елены Папаризу, которая выиграла конкурс Евровидения. Болельщики «Олимпиакоса» проехали на мотоциклах с красно-белыми флагами. Среди официальных лиц был сенатор греческого происхождения Пол Сарбанис. Лимузин с его личной охраной тоже участвовал в параде.

Я вообразил стволы автоматов, торчащие из окон лимузина.

— Особенно меня тронула группа негров, недавно обратившихся в православие, которые держали большой плакат с надписью «Верую» по-гречески. Представляешь себе?

Я представил себе и это. Едва мы закончили разговор, порт снова обрел спокойствие. Только фонари горели вдоль мола. Я не спеша вернулся домой. По дороге мне вспомнился роман Жюля Верна «Из пушки на Луну», потому что действие там начинается в Балтиморе.

Отца нашел в спальне, он заснул прямо на полу, на коврике у кровати. Я прошел на кухню. В злополучной кастрюле оставалось еще полно варенья. Я обмакнул в него палец — точно, клубничное.

На следующий день мать безропотно стерпела, чтобы ее укутали одеялом, отнесли в машину и прямо на машине заехали на паром. Поскольку плавание длилось всего полчаса, мы даже наружу не выходили. Отец прихватил с собой завернутые в газету тапочки матери. «Черную книжечку забыли», — подумал я.

Когда медсестры поставили ей капельницу и повезли на анализы, она тоже никому не доставила хлопот. Вернули ее нам ближе к вечеру, поместив в двухместную палату, где вторая койка оказалась свободна. Там я и провел ночь. Отец вечерним рейсом вернулся на Тинос, с утра его ждала работа на стройке.

Через какое-то время сонливость матери меня заинтриговала.

— Вы ей дали что-нибудь?

— В самом деле, пришлось дать кое-что, — призналась та из медсестер, что была помоложе. — Очень уж она у вас нервная.

Когда принесли поесть, мать еще не совсем пришла в себя, проглотила только три ложки компота и опять заснула. Я вышел прогуляться по набережным. Есть ли в мире другая такая страна, где было бы столько портов, как в нашей? «Из Греции легко уехать». Я съел маленький свиной шашлычок и купил коробку лукума для медсестер.

Когда вернулся, палату заливал зеленоватый свет. Я было испугался, не умерла ли мать, и подбежал к кровати, чтобы удостовериться, что она дышит. Бинты с ее ног сняли, и теперь они, голые, лежали на больших подушках. Обе ступни были в фиолетовых пятнах, которые не показались мне слишком уж страшными. До пальцев варенье не добралось, они остались совсем белыми. Подстриженные ногти были безупречно чисты. Я вдруг обнаружил, что моя мать, так мало занимавшаяся своей внешностью, за ногами, тем не менее, ухаживала. У нее были маленькие пальцы, почти равной длины, плотно прижатые друг к другу. Кончики слегка подгибались книзу, словно упираясь в какое-то невидимое препятствие. Мне пришло в голову, что у фей, которые постоянно ходят на цыпочках, должны быть точно такие же. Так, глядя на ноги матери, я и уснул.

Она разбудила меня в три часа ночи. Стояла между койками и проверяла уровень раствора в капельнице.

— Ходила в туалет, — пояснила она.

Я встал и помог ей взобраться на кровать, слишком высокую для нее. Улегшись, она достала из кармана халата черную книжечку.

— Не прочитаешь мне несколько страниц?

«Моя роль — читать, а не писать». Эта мысль меня опечалила. Свою тетрадь — ту самую, в которой пишу теперь и вот-вот закончу, — я оставил в Кифиссии. «Никогда с ней больше не расстанусь», — поклялся я себе.

Это был «Великий акафист», дешевое издание в пластифицированной обложке. Хотя это, вероятно, самая известная в православной традиции поэма, я знал из нее только начало, которое мы пели в школе 25 марта после национального гимна:

Непобедимая войск владычица,

К Тебе хвалы возносит град Твой,

Спасенный Тобою, о Матерь Божья,

От напастей, ему грозивших.

— С начала начать?

— Ну конечно, не с конца же, — буркнула она своим привычным раздраженным тоном.

«Завтра совсем поправится… Опять кричать начнет». Первые строки поэмы напомнили мне благодарственные надписи, которые древние высекали на стелах, вроде той, что оставило городское собрание Акрофои — она была найдена на горе Афон, а потом исчезла. Убежденность сегодняшних греков в том, что своими военными успехами они обязаны Деве Марии, восходит, вероятно, к византийской эпохе. Гимн был сочинен после снятия одной из многочисленных осад, которым подвергался Константинополь со стороны аваров, персов, арабов, болгар, русских и уж не знаю кого еще.

— По какому случаю читают «Великий акафист»?

— Его не читают, а поют, — поправила она меня. — Частично в первые четыре недели поста, а целиком в конце пятой недели, в пятницу вечером. Сейчас как раз последняя пятница. К несчастью, твой отец не пустил меня на службу… Ты хоть знаешь, надеюсь, что акафистом[9] он называется потому, что верующие должны слушать его стоя?

Я не знал.

— Правильно сделал, что не пустил. Ты бы не выдержала столько времени на ногах.

— Тебе-то откуда знать?

Итак, столица Византии находилась под защитой Богоматери, «войск владычицы», как многочисленные античные города пользовались покровительством Афины, богини-охранительницы по преимуществу. Гимн сравнивает Марию с «неколебимой башней» и с «рычанием, от коего враги цепенеют». Рисует женщину воинственную и гордую, как Афина, весьма непохожую на ту, которая изображается на иконах. У гимна есть припев: «Радуйся, невеста неневестная». Афина тоже была девственницей. Ее называли также Парфенос, то есть «Дева», и ее главным храмом был, как известно, Парфенон.

Мария не только мужественна, она еще и мудра. Она обладает истинным светом, который «просвещает умы». Отмечается ее торжество над античным миром: она разоблачила плутни философов и «ловких спорщиков» афинских, развеяла мифы, сокрушила идолы, окончательно закрыла Аид. И в то же время открыла врата рая, ибо владеет ключом от царства Христова. Она — «упование вечных благ» и дает христианам «одежды нетленности».

Я читал довольно громко, чтобы не дать матери заснуть, наверное, даже слишком громко, потому что в конце концов на шум прибежала ночная медсестра:

— Вам нужно что-нибудь?

Я попросил у нее бумагу и карандаш. Она мне тотчас же все это дала.

— Хочу переписать отсюда некоторые пассажи, — пояснил я матери.

— Я рада, что тебе понравилось.

Иногда автор обращается непосредственно к Богу: «Господи, помоги мне», — пишет он. И тотчас же добавляет: «Не томи». Значит ли это, что Бог медлит с помощью несчастным? Что он не слишком осведомлен об их страданиях? Во всяком случае, Он не так близок к ним, как Мария, от которой ничто не ускользает. Уж Она-то знает, что люди странствуют в «океане скорбей». Она-то не заставляет себя ждать, она даже «единственная, кто не медлит». Но поэт всего лишь вкратце очертил благотворные деяния Богоматери, быть может, потому что они и без того широко известны.

Мария и в самом деле наделена всеми добродетелями. Множество украшающих ее эпитетов подобно сиянию свечей: она неизменна, нерушима, необорима, непорочна. Она также удостоена необычного слова, первая часть которого обозначает и нечто бесконечное, и нехватку опыта, а вторая — брак. И как это понимать? Что у нее нет опыта в браке, или что она повенчана с бесконечностью? Но, сколько хорошего о ней ни скажи, все будет мало. Поэтому автор, исчерпав внушительное количество прилагательных, отваживается на изобретение целой вереницы образов, которые предваряет словом «Радуйся». Они часто навеяны природой: «радуйся, цветок неувядаемый», «благоуханная лилия», «древо с дивными плодами», «незаходящая звезда». Но он сознает, что должен превзойти самого себя, чтобы приблизиться к божественному, и действительно превосходит, называя Пресвятую Деву «солнечной колесницей мысли», «чертогом света», «средоточием славы благословенной», «вместилищем бесконечного Бога», «пламенной носительницей Глагола», «неиссякаемым источником живой воды».

Я закончил чтение в четыре пятнадцать утра. Мать глубоко спала, у меня же, напротив, сна не было ни в одном глазу. Я даже удивился, как на меня подействовал такой витиеватый текст. Он, неоспоримо, оказал влияние на современный разговорный язык. Выражение «Привет тебе, глубь непомерная», которое мы иронически употребляем, сталкиваясь с неразрешимыми проблемами, родом как раз из этого гимна. Он популяризировал также прилагательное «акафист», «неседальный», которое стало синонимом слов «нервный», «беспокойный». Его автор — по всей видимости, человек образованный. Его привлекают загадочные выражения и причудливые синтаксические обороты. Он пишет: «былого немые» вместо «немые былых времен». Простая неграмотная женщина, давшая жизнь Христу, с трудом узнала бы себя в этой хвалебной песни. Быть может, ее очарование объясняется тайной, которую культивирует автор. Тем не менее я вполне сознаю, что несправедливо судить о предназначенном для пения тексте, не слыша музыки.

Неизвестно, когда точно гимн был написан, но, согласно исторической справке в конце книжечки, в 800 году по Рождестве Христовом он уже существовал — этим годом датируется его перевод на латынь. Был ли он написан патриархом Германом, который умер в 740 году? Некоторые утверждают, что текст был известен уже с начала VII века и что константинопольцы пели его во время осады 626 года, когда во главе с патриархом Сергием несли крестным ходом икону Пресвятой Девы на стены города. Эта икона находится сегодня на Афоне, в монастыре Дионисиат.

Я представил себе, как в палату входит Янна, переодетая медсестрой.

— Ты — восторг ангелов, — объявил я ей вместо приветствия.

Я заметил, что мой комплимент тронул ее, хотя она и старалась остаться холодной.

— Что еще за глупости? — возразила она, но не слишком строго.

— Ты — гавань в океане моих скорбей, — настаивал я.

Я поцеловал ей руку.

— Ты — яблоко с пьянящим ароматом.

Она легла рядом со мной, глядя мне в глаза. Ждала продолжения.

— Даруй мне легкий сон, лишенный адских видений.

Она закрыла мне веки рукой. Я почувствовал ее губы на моей щеке. Попытался уснуть, но сон все не приходил.

Около пяти часов я вышел в коридор. Прошел до самого конца, туда, где находится комната для посетителей. Там были два старика, один сидел на диване, другой стоял на одной ноге, пытаясь удержать равновесие. Больше всего меня удивило то, что на обоих были такие же яблочно-зеленые пижамы, как и на мне. Эквилибрист долго не продержался. Опустил поднятую ногу и в изнеможении повалился в кресло.

— Сколько? — спросил он, тяжело дыша.

— Тридцать пять секунд, — сказал второй, взглянув на свой хронометр.

Я остался в дверях. Они меня не заметили. Теперь встал второй старичок, передал хронометр своему другу и приступил к тому же упражнению. Вскоре он весь затрясся, я даже испугался, как бы он не рухнул на пол. Ему пришлось ухватиться за подлокотник дивана, чтобы не упасть.

— Что-то я сплоховал.

— Да, неважно, — согласился второй с нарочито сочувствующим видом. — Еле-еле пятнадцать секунд.

— Ты заметил? По утрам у меня результаты всегда хуже, чем вечером.

Тот ему не ответил и обернулся ко мне:

— Хотите тоже попробовать?

— Нет, — сказал я, — нет. Я всю ночь не спал.

И бегом вернулся в палату матери.

11.

По ночам за воротами монастырей слышен не только плач. Слышится также смех и пение. Филиппусис уверил меня, что монахам время от времени хочется устроить себе праздник. Тогда они пренебрегают воздержанием, которое им предписывает устав. Пьют много вина и едят кабанов. Похоже, на горе Афон водится огромное количество кабанов. Их мясо особенно сочно осенью, потому что в это время года они питаются желудями. Монахи в шутку называют кабана «дубовой рыбой».

— Сегодня вечером у нас дубовая рыба, — говорят они друг другу, прыская со смеху.

Еще поют куплеты собственного сочинения на музыку византийских псалмов. О сметливом монахе, например, который перевозил тяжелый груз на своем члене, используя яйца как колеса. В другой песне половой орган сравнивается с ярмом, а тестикулы с парой волов. Есть еще одна, где старец пашет землю своим членом пред восхищенным взором юных монашек.

Монахи любят также сласти. Они такие же сладкоежки, как дети.

— Если поедешь к ним, отвези им пирожных, — посоветовал Филиппусис. — Это самый простой способ расположить их к себе.

Он мне признался, что выдал монастырскому повару некоторые рецепты моей матери. Тут я, конечно, должен уточнить, что она добавляет к вареньям некоторые пахучие растения. Ароматизирует абрикосы лавандой, клубнику листьями вербены, а сливы и кислые вишни — липовым цветом.

— Повар поделился взамен своими собственными рецептами. Монахи ведь хранят тысячелетнюю традицию и в кулинарии тоже. Они, например, не пользуются перцем, потом что он возбуждает, и заменяют его чесноком, который отгоняет вампиров. Они едят очень много чеснока.

Мы болтали, прогуливаясь в порту, вдоль причалов. Нам постоянно приходилось перешагивать через канаты и разложенные рыбачьи сети. Мне показалось, что это преодоление препятствий его забавляет, а может, напоминает что-то. Он очень высокий, а потому постоянно обгонял меня на полметра.

— Я поехал на Афон от отчаяния, еще подростком пристрастился к героину. Видишь тот особняк?

Он показал мне одно из старейших зданий на Тиносе, все четыре этажа которого окаймляют ряды маленьких аркад с балконами.

— Он принадлежал моему отцу. Ему пришлось продать его, чтобы рассчитаться с моими долгами. Наркоторговцы шутить не любят. Им не нравится, когда их заставляют ждать, ну, ты понимаешь, о чем я.

Я заметил среди машин, ехавших по набережной, лимузин сенатора Сарбаниса.

— Мои родители никогда не были близки к Церкви.

Он особо настаивал на том, что вышел не из религиозной среды и сам взращивал свою веру. Он гордился своей набожностью, как некоторые умельцы-самоучки бахвалятся тем, что нигде не учились.

Бог открылся ему странным образом, в афинском фаст-фуде, десять лет назад. Явил себя в чертах красивой девушки по имени Мария. Филиппусис ее даже знал: она была бывшей подружкой его кузена, который после разрыва с ней хотел наложить на себя руки. Но, в конечном счете, он удалился на гору Афон, как тот белокурый монах, о котором мне рассказывал Катранис. Очевидно, монашество — лучший выход для тех, у кого нет ни желания жить, ни мужества умереть.

— Я тогда был в жутком состоянии, потерял зубы, выглядел в свои тридцать четыре как старик. Но сразу же понял, что появление Марии в этом месте в три часа ночи не случайно — она ниспослана свыше, чтобы спасти меня. Она меня узнала и вздрогнула. Попятилась, когда я стал к ней приближаться. Но я смеялся, я испытывал такое блаженство, какого никогда еще не испытывал, хотел упасть к ее ногам. Она крикнула: «Все вы психи!», намекая, разумеется, на моего кузена. И бросилась к двери, но, прежде чем выйти, обернулась и сказала, уже смягчившись: «Бог с тобой». На следующий день мы с Аргирисом, другом, который был в такой же беде, как и я, отправились на гору Афон.

В конце порта, перед «Корсаром», мы повернули назад. В кондитерской Филиппусиса, пятом по счету заведении после бара, в то утро работала какая-то девушка. Когда мы проходили мимо, она нам улыбнулась.

— Море было бурным, на земле снег лежал. Мы сошли с корабля на причале монастыря Симонопетра, который считается одним из главных центров православной духовности. Мы были уверены, что найдем там понимание, в котором так нуждались. К несчастью, нас встретил какой-то молодой брюзга. Засыпал кучей вопросов и даже стопку ракии не предложил. Наши ответы не пробудили в нем никакого сострадания. Он только поглядывал на нас снисходительно, как богачи смотрят на бедняков. А через полчаса выставил вон, посоветовав обратиться в монастырь Григориат, несколькими километрами южнее. Мы опять пустились в дорогу. Аргирис без конца поскальзывался на льду, умолял его бросить, выл, будто недорезанный.

Филиппусис показал на небольшой холм, который возвышается над кофейней Диноса, замыкая порт с левой стороны.

— Монастырь Григориат построен примерно на такой же высоте и тоже выдается в море. Он не такой внушительный, как Симонопетра, — в том-то аж двенадцать этажей, и впечатление такое, будто он презирает окружающее пространство. А Григориат всего лишь добавил несколько прямых линий к каменистому пейзажу. Как только он показался вдалеке, я сразу успокоился. И тут же у нас за спиной послышалось пение. Вскоре появился монах верхом на ослике. При виде нас он ничуть не удивился и сразу понял, что Аргирис уже совсем без сил. Уступил ему своего осла, а сам пошел пешком. Никто из нас не сказал ни слова. Так мы и познакомились с Евтихиосом, в полном молчании. В монастыре нас просто спросили, хотим ли мы есть. Дело уже было к вечеру. Мы заснули как убитые. Я проснулся только на следующий день, в полдень. Море успокоилось. Я открыл окошко и развеял по ветру остатки героина, который взял с собой. Аргирис еще спал.

Филиппусису нравилось рассказывать эту историю. Я был уверен, что он рассказывал ее много раз. «Он ее постепенно улучшает, — подумал я. — Однажды она приобретет свою окончательную форму».

— В последующие дни нами никто не занимался. Мы совершали долгие прогулки. Доходили до часовни, посвященной Иоанну Богослову, довольно высоко в горах. Так уставали, что по возвращении в обитель хотели только спать. На четвертый день мы кольнулись метадоном и покурили гашиша у себя келье. Аргирис то и дело вставал и бил кулаком по окнам. У нас были два окошка с мелким переплетом. К концу дня он в них все стекла перебил. Вечером заглянул Евтихиос, которого мы не видели со времени своего прихода. Он нам показался намного старше, чем в первый раз, и был гораздо разговорчивее. Сказал, что его мать родом с Тиноса. Он много чего знал про нас, поэтому мы предположили, что он навел справки у своих родственников, которые остались у него на острове. Он велел нам поразмыслить. «Вы сами должны понять, почему начали принимать этот дурман», — сказал он нам. Аргирис его не слушал, только тихонько плакал, монотонно и без малейшего перерыва, я уж думал, он никогда не остановится.

Мне вспомнилось утверждение Фрериса, что монахи знают все о своих гостях. Стулья во дворике перед кофейней Диноса стояли вокруг столиков наклонно, опираясь спинками об их края. Впечатление было такое, будто они секретничают между собой.

— И ты понял? — спросил я.

— В молодости я ставил себя выше других. Мне казалось, что ни одна из возможностей, которые открывала передо мной жизнь, меня не достойна. Будущее заранее внушало мне скуку. И на героин я смотрел как на средство избежать обыденности, которая засасывала моих друзей одного за другим. В первый раз я попробовал его накануне Пасхи. И был этим очень горд, словно подвиг совершил. Природа вдруг приобрела краски небывалой красоты.

Я подумал, что слово «героин» происходит, возможно, от слова «герой». «Это слово обещает приключения… Филиппусис стал жертвой соблазнительного созвучия». Я стал читать названия, написанные на бортах лодок: святой Артемий, святой Мина, святая Ирина, Кати, святая Екатерина. У меня возникло предчувствие, что этот период моей жизни завершится такой же причудливой процессией, как и парад греков в Балтиморе. Во главе кортежа я бы поставил Фалеса. В руках он держал бы посох, с помощью которого измерил высоту пирамид.

— Мы два месяца прожили в монастыре Григориат. У нас бывали трудные моменты. Но мы их все-таки преодолели, с помощью метадона, с помощью ракии, которую захватили с Тиноса — мы на нее изрядно налегали в это время — и с Божьей помощью, конечно. Регулярно вставали к заутрене, каждый день говорили с Евтихиосом, который ни на шаг от нас не отступал. Он уже имел дело с наркоманами. Мы не таясь курили в его присутствии. Узнали от него, что помогать маргиналам — вообще в обычае этого монастыря, и что тамошние монахи даже избавили от тюрьмы одного торчка из Фессалоник, виновного в грабеже. Наняли ему хорошего адвоката.

— Ты хочешь сказать, что монастырь оплатил адвоката?

— Да.

Мы опять прошли мимо его кондитерской, которая называется «Дольче», — название написано розовыми буквами на темно-синей вывеске. Было еще рано. Солнце стояло прямо над Домом культуры, самым большим зданием в порту. Оно принадлежит Церкви. Мы уселись на симпатичные чугунные грибки, к которым швартуют суда. Кажется, они называются кнехтами, если не ошибаюсь.

Филиппусис сказал мне, что Евтихиос изучал химию, долго пробыл миссионером в Африке и достаточно знал суахили, чтобы переводить на этот язык некоторые писания Отцов Церкви. Он вообще почитает его за святого человека. Уверял меня, что тот вылечил Аргириса от сильнейшей лихорадки, всего лишь прочитав молитву.

— И лихорадка с Аргириса перекинулась на него самого.

Он сам присутствовал при этом маленьком чуде, видел его собственными глазами.

Тем не менее чуда дезинтоксикации за два месяца не произошло. Обоим друзьям пришлось еще несколько раз побывать на Святой Горе, пожить в других монастырях. Сегодня он считает, что полностью излечился.

— А Аргирис? Тоже выздоровел?

В ответ он изобразил на лице сомнение. Похоже, Аргирис так толком и не понял, почему его в юности потянуло к наркотикам.

Он мне сообщил также, что у некоторых монахов есть любовницы в Фессалониках и что до недавнего времени в монастыре Святого Пантелеймона можно было видеть портреты двух русских княгинь с вызывающими декольте. Своего кузена, влюбленного в Марию, он на Афоне не встречал ни разу. А процент гомосексуалистов варьируется от обители к обители.

— Где мало, где много.

В монастыре Пантократор их явно большинство. Он вспомнил одного молодого послушника, похожего на архангела Гавриила, каким он изображен в церкви Карьеса.

— У него были кудрявые каштановые волосы, большие черные глаза и маленький красный рот. «Я царица в своей келье», — говорил он нам. У него жили щегол и кошка. Кошка была совсем дикая, он пытался ее приручить, подвешивая на веревке за окном.

Поднялся легкий ветерок. Слышно было, как плещутся волны о мол. У Дома прессы качались из стороны в сторону два металлических стенда с ежедневными газетами. Газеты шуршали на ветру, как листва. Продавщица Филиппусиса помахала ему рукой, давая понять, что он ей зачем-то нужен. Я проводил его до двери кондитерской. Он мне показал на горку печенья колечками.

— Знаешь, как называется это печенье? «Византийское»! Оно соленое, с кусочками оливок.

Я заметил на полках варенье моей матери. Он мне дал одну византийскую печенюшку. Немного погодя я сунул ее в карман.

Я снова прошелся по набережной, но на этот раз в одиночестве. Мне было приятно побыть одному. Признания Филиппусиса не слишком меня тронули, просто было грустно, что я не в состоянии уразуметь все до конца. Мне никак было не понять, откуда у него в моем возрасте взялось предчувствие, что он будет скучать в жизни. Сомневался я и в значении, которое он придавал своей встрече с Марией в закусочной, пусть и неожиданной. Смутно припоминались слышанные в прошлом пустые разговоры о всяких случайностях. Его ежедневным беседам с Богом в первые часы зари я ничуть не завидовал. И был уверен, что очень скоро забуду его рассказ. Я сел в кофейне Диноса, все еще закрытой, и сделал несколько заметок на бумаге, которую дала мне ночная медсестра в Сиросской больнице.

Не переставая писать, я наблюдал за муравьем, бежавшим по низенькой дворовой ограде. Ветер затруднял его продвижение, он часто останавливался, но, тем не менее, через какое-то время снова пускался в путь. «Спешит куда-то», — подумал я. Мне вспомнилось, что наблюдение за муравьями было одним из любимых занятий брата Навсикаи.

Я решил ускорить свой отъезд на Афон, отправиться туда, не дожидаясь конца июньской сессии. «Надо разделаться с этим вопросом, пока он меня не доконал». Я позвонил Феано по мобильному и объявил ей, что собираюсь писать работу по древней истории Афона, а потому хотел бы отправиться на полуостров как можно скорее.

— Пропущу не больше одной недели, в крайнем случае десять дней.

— Где ты был вчера вечером? — спросила она довольно сурово.

Я рассказал ей, что случилось с матерью, и ее суровость сразу же как рукой сняло.

— Мне искренне жаль, — сказала она.

Потом посоветовала не пропускать ни одну из майских лекций.

— Если не можешь отложить поездку до лета, то, действительно, поезжай лучше сейчас.

Катраниса я обнаружил в редакции «Эмброса» и еле разобрал по телефону, что он говорит. Оказалось, ему вчера вырвали три зуба. Он наполовину проглатывал слова, уродуя их до неузнаваемости.

— На Пасху Святая Гора привлекает много туристов. Но я все-таки постараюсь устроить тебе ночлег, у меня есть кое-какие знакомства в Карьесе. Скажу, что ты пишешь статью для газеты и чтобы они тебе посодействовали.

Он попросил отправить ему ксерокопию моего удостоверения личности.

— Оно у тебя нового образца?

Я вспомнил о сборищах, которые еще недавно устраивала Церковь, противясь отмене графы «вероисповедание», традиционно фигурировавшей в удостоверениях личности. В конце концов правительству Симитиса все-таки удалось ее отменить, следуя рекомендациям Евросоюза. В моем документе, выданном задолго до этой реформы, еще черным по белому написано, что я — православный христианин.

— Некоторые монастыри не принимают инославных, даже католиков. Заберешь свое разрешение на въезд в представительстве Священного Собора в Урануполисе. В прошлом году это стоило двадцать евро, в этом, может, придется заплатить чуть больше.

«Мне наверняка придется заплатить чуть больше».

— И будь осторожен, — добавил он после короткого молчания, словно чего-то опасался.

Я ему пообещал. Только забыл спросить, где он встретил того влюбленного монаха, который грезил о площади своей деревни. «Влюбленных монахов я найду в каждом монастыре».

Голос Софии был не многим разборчивее, чем у Катраниса. Я сказал ей, что Навсикая пообещала мне некоторую сумму. Вдруг до меня дошло, что она плачет.

— У меня дедушка умер.

Я повторил фразу, которую сказала Феано:

— Мне искренне жаль.

Похороны назначены на субботу, в Арахове.

— Будешь здесь в субботу?

— Буду.

«София тоже примет участие в шествии, которое я организую, когда придет время, — подумал я. — Будет идти за гробом, который понесут четыре командира Национально-освободительной армии. Один из них — в монашеском облачении… А за ними — двойник архангела Гавриила. Я дам ему пустую птичью клетку. Его щегла кошка съест».

Потом я поговорил с Везирцисом. Его настроение было намного лучше, чем у Катраниса и Софии. Когда я поделился с ним своими планами, он мне сообщил, что собирается читать публичную лекцию в Аристотелевском университете в Фессалониках — в понедельник, во второй половине дня, и тем же вечером вернется в Афины.

Я ему объяснил, что собираюсь отправиться на Афон в начале Страстной недели, чтобы избежать наплыва туристов.

— А зачем его избегать? В толпе на тебя никто не обратит внимания, так что сможешь передвигаться без помех.

Я никогда не говорил ему ни о Навсикае, ни, разумеется, о ее поручении и своем обещании. Надеюсь, когда-нибудь мне представится случай познакомить его с г-жой Николаидис. Уверен, что оба будут рады этому знакомству.

Динос не дал себе труда открывать калитку, просто перешагнул через ограду во двор и направился ко мне.

— Кофе хочешь? — спросил он вполголоса.

В его руке была газета. Он отпер кафе и исчез внутри.

— Я вас искал на прошлой неделе, — сказал я Везирцису.

— Ездил в Патрас, чтобы вернуть свою жену.

От такого неожиданного признания я просто онемел. Поискал глазами Диноса, словно без его помощи не мог выйти из этой щекотливой ситуации.

— Она влюбилась в одного из моих бывших студентов, он сейчас читает лекции в Патрасском университете, — продолжил Везирцис тем же безучастным тоном. — У них семнадцать лет разницы, он немногим старше нашей дочери.

Я знал, что у его дочери редкое имя Фила и что она учится в Париже. Интересно, какое место занимал в этой истории автобусный билет Афины — Патрас, который он вертел в руках как-то вечером, изрядно пав духом.

— Она отказалась вернуться. Слишком влюблена. Смотрела на меня, не видя. Я был для нее ширмой, заслонявшей призрак.

Мне не удалось представить себе Везирциса на горе Афон, в одеянии монаха. Зато я без всякого труда вообразил, как он на античном кладбище засовывает в гробницу письмо, адресованное подземным божествам, где просит их положить конец шашням его жены с молодым лектором из Патраса. Я ему признался, что помню автобусный билет.

— Я нашел его в ее дорожной сумке, после того как она якобы ездила в Арту, повидаться с подругой.

Динос принес два кофе, поставил одну чашку передо мной и уселся за соседним столиком.

— О чем будете говорить в Фессалониках?

— О конце политеизма и насаждении христианства. Античные греки не исключали существования других богов и никогда не пытались навязать свою религию другим народам. В эллинистический период, и особенно в римскую эпоху, греческий пантеон обогатился новыми божествами, пришедшими с Востока. Особенно популярен стал Митра, который, как и Аполлон, был солнечным богом. Приверженцы праздновали его рождение 25 декабря и верили, что он судит поступки людей после их смерти.

Время от времени Динос отрывался от своей газеты и смотрел на море, быть может, чтобы дать отдых глазам.

— И в Риме, и в Афинах религиозный фанатизм был неизвестен. Его занесли первые христиане, которые по своему менталитету были близки к современным мусульманским фундаменталистам. Они были воинством Бога, который не терпел никакого другого авторитета, кроме собственного, и никакой другой истины — тоже. Монотеизм — это монолог. Римляне не начали бы преследовать христиан, если бы те не стали опасны из-за своей прекрасной организации и фанатизма.

Динос начал терять терпение. Мой кофе остывал. Я спросил у Везирциса адрес ресторана, где он собирался ужинать с друзьями в понедельник. Об обещанных мне деньгах он не обмолвился ни словом.

— Что читаешь, Динос?

Он подошел к моему столику и развернул передо мной «Глубинку», экологическую газету, которую издает Ситарас. Статья на первой полосе изобличала строителей объездной дороги, которые собирались проложить ее за старым портом, прямо через территорию античного акрополя. Статью подкрепляла фотография бульдозера, надвигавшегося на древнюю стену.

— Церковь желает, чтобы стройка была закончена до лета, поскольку эта дорога позволит связать новый порт с церковью Благовещения. Акведук, который питал акрополь водой, уже перерезан.

Я вспомнил, что Динос, как и мой отец, тоже сомневается в существовании Бога. Он очень славный человек, но церковников терпеть не может. Его даже Хароном прозвали, после того как он однажды отдубасил попа, чуть не отправив его на тот свет. Я спросил, знает ли он, что изображено на чудотворной иконе.

— Сцена Благовещения. Но на ней навешано столько благодарственных даров и всяких драгоценностей, что почти ничего не видно. Знаешь, сколько религиозный туризм приносит местной Церкви? В прошлом году, который был не самым удачным, она заработала пять миллионов евро.

— И что она делает с этими деньгами?

— Выплачивает стипендии нескольким юнцам, которые изучают богословие, — сказал он с тонкой улыбкой. — Раздает фломастеры детишкам, когда те приходят в Дом культуры.

Мой телефон зазвонил.

— Если это твой отец, напомни ему, что у нас завтра вечером собрание, по поводу объездной дороги.

Это и впрямь оказался он. Сообщил, что матери надоело лечиться и она вышла на работу, хотя в больнице ей советовали полежать в постели до понедельника. Отец не слишком сердился, казалось, что он скорее обескуражен.

— Пап, я, может, завтра уеду. В воскресенье лечу в Фессалоники, а во вторник отправлюсь на Афон.

— Что ты там собираешься делать? — вытаращил глаза Динос.

— Я позволил себе заглянуть в одну из книг, которые ты привез с собой, в «Словарь досократической философии», — сказал отец.

— Нашел что-нибудь интересное?

— Одну фразу Гераклита о богах. Даже переписал на бумажку. Погоди, сейчас зачитаю.

Я подождал несколько секунд.

— Вот, слушай: «Этот мир не был создан ни богами, ни людьми».

— Скажи про собрание, — напомнил Динос.

Уходя, я тоже перешагнул через забор, но не так ловко, как Динос. «Он-то привык, — подумал я, — небось, каждый день лазает». Я наведался в агентство «Маркуизос» и забронировал место на первый воскресный авиарейс в Фессалоники. Пока мне оформляли билет, я заметил на другом конце порта миниатюрную женщину в черном, которая бодрым шагом направлялась к кондитерской Филиппусиса. Я дал себе зарок: улучить подходящий момент и растолковать матери, как Фалес измерил высоту пирамид. А еще решил взять с собой на Афон бутылку тиносской ракии и банку клубничного варенья.

12.

Путешествие началось благоприятно: погода была прекрасная, пилот выглядел опытным (поднявшись на борт, я отметил, что он в возрасте моего отца), красивая стюардесса с очаровательной улыбкой указала мне место в восемнадцатом ряду, рядом с иллюминатором, и мало того — сидевший впереди пассажир оказался монахом! Я догадался по его черному колпаку и очень длинной бороде — он наверняка не стриг ее годами. Она закрывает его лицо почти целиком, так что невозможно сказать, сколько ему лет. Да и знает ли он это сам? Помнит ли еще, когда родился? Не думаю, что монахи празднуют свои дни рождения, задувают свечи. Рядом с ним сидит какой-то молодой человек с черными, как смоль, коротко остриженными волосами, в белой рубашке, довольно широко открытой на груди. Так что нательный крест вполне заметен. Серебряный, больше, чем у Янны. Предполагаю, что это монах ему подарил.

Я испугался, только когда самолет взял разбег и крылья у него задрожали. Мелькнула мысль: неужели все самолеты так трясутся при взлете? И вдруг мы оказались в небе, а Греция стала похожа на географическую карту, которую учитель вешает на черной доске. Наша страна показалась мне даже еще более разбросанной, чем я тогда считал. Острова были словно плоты, груженные горами, долинами, домами, дорогами, машинами, электрическими столбами. Мне почудилось, что идет какой-то невероятный переезд, что вся страна подалась на новое место — начинать новую жизнь. Когда мы достигли значительной высоты и показались первые облака, я подумал о своей смерти. Осознал вдруг, что я больше не на земле, что уже распрощался с планетой.

И все же мне было любопытно узнать, о чем говорят эти двое. В какой-то момент я приблизил ухо к щели между спинками их кресел, но ничего не расслышал. Однако уверен, что они о чем-то говорят, потому что вижу время от времени, как колпак монаха склоняется к соседнему креслу. Только их смех донесся, когда стюардесса принесла завтрак на индивидуальных подносиках цвета морской волны. Разглядывая свою порцию, я попробовал догадаться, что могло их так развеселить: может, рогалик? Омлет? Он был с маленьким помидорчиком и грибком. Грибок? Я решил, что их, должно быть, насмешила этикетка «Веселой буренки», плавленого сыра, на которой и вправду изображена смеющаяся корова. На Афоне коровы не водятся. У монахов аллергия не только на женщин, но и на животных женского пола, за исключением разве что кур. Кажется, я читал где-то, что кур они разводят. Во всяком случае, точно знаю, что в рацион старца Иосифа яйца входили.

Я выбрал место на правой стороне самолета в надежде увидеть Афон, когда мы достигнем Халкидики. Чуть раньше сидящие слева пассажиры увидят Олимп. В аэропорту я купил карту Греции и план города Фессалоники. Сейчас я как раз изучаю карту, разложив ее на соседнем сидении, пустом, как и все в девятнадцатом ряду. Лететь в Фессалоники первым рейсом на Вербное воскресенье желающих немного.

Олимп выше Афона на тысячу метров. У него несколько вершин, как и подобает горе, посвященной многим богам. Афон же, наоборот, имеет только одну вершину. Христиане пытались завладеть Олимпом, построив там несколько обителей, но все их попытки сорвались. Хоть им и удалось изгнать прежних богов из их жилища, но ни заменить их, ни стереть память о них они не смогли. Среди местных пастухов по-прежнему ходит слух, что в некоторые очень ясные дни на самой высокой вершине горы можно увидеть великолепный дворец Зевса.

Интересно, виден ли Олимп из монастырей Симонопетра и Григориат, которые находятся на западной стороне полуострова? Пожалуй, далековато. Между Афоном и Олимпом лежат еще два других отрога Халкидики и залив Термаик с Фессалониками, вторым по величине городом Греции. Урануполис от него всего в сотне километров. Я сяду в автобус во вторник, на заре. Сколько времени плыть на корабле от Урануполиса до Дафнии, главного порта на Святой Горе? Надеюсь, что к десяти утра прибуду на место. Колпак монаха снова наклоняется, но в этот раз к иллюминатору. Мы пролетаем над островом Эвбея.

Я то и дело засовываю руку в карман брюк и трогаю три орешка, подаренные мне Полиной Менексиаду. Они чуть темнее и глаже тех, что можно купить на рынке. Я сунул их в карман, тщательно вытряхнув из него крошки «византийского» печенья Филиппусиса, и так боюсь потерять, что постоянно держу при себе — трогаю, пересчитываю, поминутно удостоверяюсь, что ни один не пропал. Думаю, у меня нет ничего драгоценнее этих трех орешков, которые попали мне в руки только вчера.

Когда паром, на котором я приплыл с Тиноса, вошел в Пирейский порт, мне бросилось в глаза странное судно с множеством антенн, стоящее на якоре неподалеку от того места, где мы швартовались. На его корме находился некий снаряд, похожий на вертолет без лопастей. Не могу сказать, что я его сразу узнал, но мне все же показалось, что я его уже где-то видел. Едва сойдя на берег, я сразу направился к загадочному судну, на которое человек десять грузили ящики и всякого рода штуковины. Один из них тащил стопку пустых пластиковых ящиков из-под фруктов, другой — желтые поплавки размером с мяч. Вся эта суета происходила под присмотром пожилого седовласого мужчины с небольшим толстоствольным карабином в руках и молодой женщины, что-то помечавшей в блокноте. Я подошел достаточно близко, чтобы прочитать название судна — «Эгей». Аппарат же на его корме назывался «Фетида». Только когда я узнал батискаф Эллинского центра морских исследований, до меня дошло, что молодая женщина с блокнотом — Полина Менексиаду. Она опять сменила прическу, на этот раз собрав волосы в конский хвост. Мне пришлось напомнить ей нашу первую встречу, чтобы она меня узнала.

— Вы мне еще говорили о глубоководном иле, который сохраняет предметы в неприкосновенности, — заключил я.

— Да, он обеспечивает им своего рода вечность, — кивнула она задумчиво.

Ее спокойная речь ослабила мое напряжение. Я почувствовал себя еще лучше, когда она сказала пожилому мужчине:

— He’s a friend.

«Это профессор из Чикаго», — подумал я. На нем были бермуды и военные башмаки. Он благожелательно улыбнулся мне.

— Вы меня забыли, — упрекнул я Полину.

— Вовсе нет! — запротестовала она. — Я говорила о вас Фаскиотису, и он разрешил ознакомить вас с результатами нашей экспедиции, когда все закончится, недели через две. Мы решили начать раньше, чем предполагалось, потому что Джеффри хочет вернуться в Чикаго как можно скорее. Верно, Джеффри?

Она задала свой вопрос по-гречески, что, похоже, доставило американцу удовольствие.

Полина бросила взгляд на мою объемистую сумку. В итоге взял не одну, а несколько банок варенья, чтобы раздавать монахам.

— Хотите, подброшу вас до Афин? — предложила она. — Мне надо заехать в контору за моими вещами. Мы поднимаем якорь сегодня ночью, в полночь.

Я позавидовал тем, кто собирался принять участие в этом плавании, у кого будет шанс увидеть сквозь стеклянный пузырь батискафа тысячи персидских щитов, рассеянных по донному илу. Ее машина, горбатая кирпично-красная «шкода», стояла неподалеку. Мы прошли мимо Джеффри, но он про нас уже забыл. Осматривал свое оружие.

— Это для запуска осветительных ракет, — пояснила Полина. — Джеффри торопится уехать, потому что у него больна жена. Это он финансирует экспедицию. У нашего департамента не хватило бы денег на такие дорогостоящие поиски, притом что успеха никто не гарантирует. Мы ведь не знаем точно, где затонул персидский флот. Один рыбак указал нам мыс Убийцу. Рыбаки очень хорошо знают морское дно, они ведь его буквально боронят своими тралами, часто нанося непоправимый ущерб — расчленяют обломки, разбивают амфоры.

Я узнал от нее, что трал — это такая рыболовная снасть, металлическая сеть на железном каркасе, которая позволяет траулерам скрести морское дно аж на полукилометровой глубине.

— Правда, рыбакам попадаются иногда статуи, которые министерство культуры выкупает по немалой цене, чтобы отвадить их от черного рынка. Вы ведь знаете, наверное, что у нас в стране процветает подпольная торговля древностями. Все наши промышленники и политики держат у себя дома настоящие маленькие музеи античных и византийских произведений искусства.

Я вспомнил, что прекрасная статуя, которую я видел в ванне, тоже была выловлена рыбаком. Три недели прошло после моего визита в департамент подводной археологии, и почти два месяца с тех пор, как я пообещал Навсикае навести справки об Афоне. «Когда-нибудь я тоже ослепну», — подумал я, быть может, потому что с трудом разбирал надписи на дорожных указателях. Мы ехали на большой скорости по дороге вдоль моря. Полина обгоняла даже более мощные машины, чем у нее. Когда мы свернули на улицу Сингру, я сказал ей, что рассчитываю провести Страстную неделю на горе Афон, фотографируя сохранившиеся там древности.

— Не думаю, чтобы там много осталось. Но все же хотелось бы взглянуть на ваши снимки. Учтите, кстати, что монахи не любят археологов. На подводные раскопки они тоже косо смотрят. Когда мы в первый раз отправились к горе Афон, то близко к берегу не подходили, но они все равно стреляли по нам из ружей. Наверное, в бинокль заметили на борту нескольких женщин.

Она была явно старше меня, но на сколько лет? «Мы поженимся на пустынном островке. Отпразднуем событие, бросая рыбам крошки хлеба в закатный час. Все рыбы Эгейского моря соберутся вокруг нас».

— Тем не менее их женоненавистничество имеет свои пределы. Мы не раз видели, как они подплывали на лодке к туристическим судам и продавали пассажирам, большинство которых обычно женщины, всякие благочестивые вещицы. Они, впрочем, и к нам подплыли. Предложили купить, кроме всего прочего, копии пояса Богоматери, который хранится в Ватопедском монастыре. Считается, что они помогают от женского бесплодия и рака.

Она посмотрела на меня краешком глаза. Я признался, что никогда не слышал об этом поясе.

— Говорят, он из верблюжьей шерсти и был подарен монастырю Иоанном Кантакузеном в XIV веке. В то время был обычай проносить его крестным ходом через города, охваченные эпидемией. Монахи и сейчас выставляют его то тут, то там, совсем недавно показывали в афинском пригороде Неа Филадельфиа, в церкви. Народ просто валом валил, они наверняка заработали кучу денег. Может, и вам позволят на него взглянуть.

«Я уже второй месяц выслушиваю грустную историю», — подумалось мне.

— Не имею никакого желания его видеть.

Она засмеялась.

— Я тоже.

Машина остановилась перед зданием на улице Эрехтиу.

— Такси найдете чуть дальше.

Я понял, что отведенное мне время подошло к концу. И все же попросил, чтобы она позволила мне еще раз взглянуть на статую эфеба.

— Я не видел его лица.

— Вы будете разочарованы.

Сторож открыл нам помещение и зажег верхний свет — два ряда люминесцентных трубок. Ванна была пуста. Несмотря на предупреждение Полины, я глубоко огорчился, увидев статую, стоящую рядом с амфорами на полках. Лица у нее не было. Не хватало головы, левого плеча и руки. Да и ноги показались мне уже не такими легкими. Молодая женщина дружески похлопала меня по спине, словно мы были на похоронах и она хотела меня утешить. Она стояла сзади, рядом со сторожем. Обернувшись, я заметил на мраморной плите, положенной на радиатор, тарелку с лесными орехами.

— А это где вы нашли?

— Среди обломков испанского судна, затонувшего у острова Занте в 1600 году. Мы их почти не чистили, достали из моря почти в том же состоянии, в каком видите. Внутри, правда, ничего уже нет, ядрышки со временем превратились в пыль.

Наверное, мое желание заполучить орешек было таким явным, что Полина, улучив момент, когда сторож отвлекся, стянула три штуки и сунула мне в руку. Прежде чем попрощаться, я позволил себе поцеловать ее в обе щеки.

— На Афоне будем завтра, — сказала она, словно назначая свидание.

— А я во вторник.

Я вышел из департамента подводной археологии сам не свой от радости, беспрестанно бормоча под нос: «У меня есть три орешка по четыре сотни лет». Стал даже напевать. Мне хотелось слышать это снова и снова.

На углу улицы я остановился. Решил удостовериться, что орехи действительно пустые, и потряс ими возле уха. В одном послышался какой-то едва различимый звук, словно от его ядрышка что-то сохранилось — какой-то проблеск жизни.

Чем дальше на север, тем больше громоздится облаков. Вблизи они гораздо белее, чем издали. Те, которых утреннее солнце коснулось своими лучами, сверкают ослепительным светом. Мне как-то не приходило в голову, что мы полетим выше облаков и я увижу ясное небо. Да уж, прав был Архит, утверждая, что вселенная бесконечна. «Что помешает мне, — вопрошал он у тех, кто настаивал на обратном, — добравшись однажды до предела небес, протянуть свой посох дальше?». Я представляю себе досократиков то молодыми людьми, то стариками, опирающимися на посох. Мне трудно поверить, что они были так серьезны, как про них говорит Феано. Впрочем, она сама нам рассказывала, что Демокрит часто смеялся и считал веселость драгоценным даром. Однако, достигнув преклонного возраста, он принял ужасное решение выколоть себе глаза, поскольку не мог спокойно смотреть на красивых женщин, уже не имея возможности их обольщать. Архит, которого я только что упомянул, был изобретателем трещотки, а эта игрушка, по мнению Аристотеля, отнюдь не пустяк, поскольку дает выход детской нервозности. Если бы облака не были такими плотными, я бы, наверное, смог увидеть судно, на борту которого плывет Полина. Оно сейчас должно приближаться к Спорадам, как и мы.

В Кифиссию я приехал в пять часов дня. Навсикая была в постели, она предпочитает не вставать, когда остается дома одна. Прежде чем уехать в Арахову, София приготовила ей поднос с бутербродами. Все одеяло было в крошках.

— Лекарства свои принимали?

— Вроде бы… Хотя уже не уверена. Они были на блюдце.

Она показала левой рукой в сторону подноса, где стояло пустое блюдце.

— Приняли, — успокоил я ее.

Она попросила убрать одну из трех подушек, подложенных ей за спину.

— Звонил кто-нибудь?

— София, три раза.

Ее мобильный телефон лежал на ночном столике, перед иконой святого Димитрия.

— Вы ведь знаете, конечно, что, когда включаешь мобильный телефон, на экране высвечивается картинка, — сказал я ей. — В одном журнале я наткнулся на рекламу, где для этого предлагают портреты святых. «Загрузите в свой мобильник образ святого, который вас защитит». Предлагается на выбор любой из пятидесяти заступников, у каждого свой код для заказа. Среди прочих и преподобный Паисий Афонский, тот самый, что говорил со змеями.

— Первый раз слышу! — возмутилась она. — Вы хотите сказать, что на моем телефоне тоже есть картинка? А почему София никогда об этом не говорила? Уж я ей все выскажу, когда позвонит! А могу я все-таки узнать, что там изображено?

Я открыл ее трубку.

— Тут небо и облака.

— Небо никогда не навевало на меня мечты. Вот море — да.

— Найду вам картинку с морем, когда вернусь.

— Выберите бурное, как на Тиносе… Я много мечтала в детстве, когда была в интернате у урсулинок. Сестра Одиль, француженка, учила нас хорошим манерам. Она была крайне учтива. Я была убеждена, что во французском языке нет ни ругательств, ни грубых слов. Мне нравилось воображать себе, что Одиль — незаконная дочь какого-нибудь потомка французских королей.

— Это она не давала вам читать по ночам?

— Нет, что вы! — сказала она, словно я ляпнул какую-то невероятную глупость. — За дортуаром надзирала другая, Мария-Тереза. Она нас тоже любила, сестра Мария-Тереза, но не так, как Одиль… Первое французское ругательство я услышала из уст Франсуа. В Париже, на исходе четырех незабываемых дней, которые там провела. Мы были в отеле «Мерис», это знаменитое заведение, в нем часто останавливался художник Сальвадор Дали, как я узнала. Перед самым своим отъездом я призналась, что мне кажется более благоразумным положить конец нашим отношениям. Ему было тридцать семь, на тринадцать лет меньше, чем мне. Когда он убедился, что я не изменю свое решение, он мне сказал: «Va te faire foutre!»[10] Предпочитаю не говорить вам, что это значит.

— А когда он подарил вам велосипед?

— Я обнаружила его однажды утром у решетки сада, он был пристегнут к ней цепочкой с замком. Уверена, что он сам привез его сюда, но так и не показался. В одной из сумочек, висевших по обе стороны багажника, лежали ключ от замка и записка. От него. Благодаря Франсуа я снова стала ездить на велосипеде и делала это многие годы с большим удовольствием. Стоило мне только сесть на него, сразу возникало чувство, будто я молодею. Франсуа так деликатно продлил мою молодость. Но однажды усталость взяла свое.

— В последнее время я тоже чувствую усталость, все чаще.

— Моя — другая, от нее уже не избавиться. Ее все усугубляет. Я устаю даже от сна.

Теперь колпак монаха медленно покачивается взад-вперед. Непонятно, молится он или просто клюет носом во сне.

— Вы мне не сказали, какая картинка у вас самого на телефоне.

— Черно-белое фото моего брата Герасимоса. Кому-то удачно пришло в голову сфотографировать его сразу после рождения. Отец держит его одной рукой. Собственно, там только рука моего отца и младенец, который смотрит вверх, будто на него.

— Должно быть, его смерть причинила вам большое горе.

Пришлось напомнить ей, что, когда Герасимос умер, меня еще и на свете не было.

— Но она и вправду причинила мне большое горе.

— У меня тоже есть для вас одна черно-белая фотография.

Она достала из-под подушек конверт.

— Фото, которое висит в холле, — копия вот этого.

У меня в руке оказался маленький снимок, похожий на те, что попадаются в семейных альбомах. Мне пришлось поднести его к глазам поближе, чтобы рассмотреть девичью косу, оборки на блузке, задумчивые глаза. Свет на этом снимке был резче, тени глубже. Навсикая выглядела тут, возможно, не такой красивой, как на большом фото, наверняка подретушированном, но зато более живой. Я с легкостью мог себе представить, как она спускается с нижних ступеней деревянной лестницы, проходит через комнату в сад. Портрет же в холле исключал любое движение — всего лишь фотография фотографии.

— Моя мать очень любила этот снимок. Это ей пришло в голову увеличить его.

— Мне он тоже очень нравится.

— Ну что ж, дарю его вам! — воскликнула она несколько театрально. — Держите его при себе и покажите моему брату, если встретите. Вдруг это поможет ему вспомнить меня?

— Вы знаете, где это снято?

— Ну конечно! У маминой сестры, бабушки Фрериса, в Оропосе.

В конверте было еще много пятидесятиевровых купюр.

— Я попросила Софию снять для вас две тысячи евро, а она сняла только тысячу! Я ей сказала: «Надеюсь, ты не забыла, моя девочка, что тут я распоряжаюсь!», но ее не очень-то проймешь. Продолжала стоять на своем: «Уверяю вас, тысячи вполне достаточно».

— Она права. Монахи предоставляют и кров, и еду бесплатно.

Я ненадолго оставил ее одну, отнес поднос на кухню, положил на блюдечко таблетки, которые она принимает по утрам, и выжал пару апельсинов, чтобы ей было что попить после сна. Когда вернулся в спальню, она дремала. Я долго, внимательно смотрел на нее, как на свою мать в сиросской больнице. Из ее прически на лоб выбилось несколько седых волосков. Губы были совершенно высохшие. Падавший сбоку свет ночника подчеркивал все морщины, делал заметными даже самые тонкие. Ее прекрасные руки тоже показались мне постаревшими. На пальце по-прежнему поблескивало кольцо с тремя алмазами. «Она подарит его Софии». Я подумал о слезах, которые проливает Христоманос, в последний раз целуя руку Елизаветы. «Он плачет, потому что никогда больше ее не увидит. А у меня для слез нет никакой причины». Я перевел взгляд на икону святого Димитрия. Золото, окружавшее его силуэт, мерцало тем таинственным блеском, который так завораживает Харриса Катраниса. Думаю, что золотые статуи Античности его тоже тронули бы: они были деревянные, как и иконы, а снаружи покрыты сусальным золотом. Увы, ни одна из них не сохранилась, поскольку наш климат губителен для дерева. Святой на иконе был одет как византийский солдат, с копьем и щитом в руках. Уголки его губ, заметно опущенные книзу, придавали ему недовольный, если не упрямый вид.

Я опять посмотрел на Навсикаю. Она моргала глазами. Я дал ей немного воды.

— Вы мало пьете и мало ходите.

— Вы правы, но я не люблю воду. А что касается ходьбы, то она утомляет меня больше, чем все остальное. Расстояния все время увеличиваются. Еще недавно я запросто доходила до зеленых колонн портика. Теперь они слишком далеко, будто на другом конце Кифиссии. Знаете, сколько шагов я должна сделать, чтобы дойти до туалета? Двадцать семь! Вот до чего докатилась — считаю шаги, а ведь ребенком была такой непоседой…

Она согласилась выпить еще несколько глотков.

— Помню свой первый день у урсулинок. Я была с отцом, он снял себе комнату в Лутре, соседней деревне, думая пожить там несколько дней, пока я не решусь остаться. А уже через час после того, как он доверил меня сестре Агнессе, директрисе, я явилась к нему в гостиницу и сказала: «Папа, можешь уезжать…». Какая жалость, что ту школу закрыли! Я слышала, что там теперь устраивают выставки. И будто бы все заброшенные здания сегодня превращают в галереи. Неужели у нас найдется, чем все это заполнить?

Меня снова начало мучить предчувствие, что я говорю с ней в последний раз.

— Не теряйте время, вам еще надо собраться.

— Хорошо, — согласился я, скрепя сердце.

— Желаю удачи, — сказала она.

Когда я переступал порог, она добавила:

— Только осторожнее с дверью на кухню, смотрите, чтобы ни одна кошка не прошмыгнула.

Колпак монаха неподвижен, уже довольно долго.

— Где мы? — спрашивает молодой человек.

Монах медлит с ответом. Колпак поворачивается вправо, потом влево, потом опять вправо. Я встаю и, наклонившись над спинками их кресел, объявляю жизнерадостно:

— Скоро подлетим к Олимпу!

Им приходится вывернуть шеи, чтобы взглянуть на меня. Похоже, мое появление их изрядно ошарашило, странно — почему?

— Олимп мы уже пролетели, — поправляет монах замогильным голосом, каким в моих детских сказках говорили лесные духи.

Откуда он знает? В облаках ни малейшего просвета, через иллюминатор совершенно ничего не видно. Он поднимает руку с часами, я тоже бросаю взгляд на циферблат: на них без пяти час! Мы взлетели в двадцать минут девятого, а в Фессалониках должны приземлиться в девять.

— Они у вас немного спешат, — шучу я.

У его колпака запах, не похожий ни на какой другой. Этот колпак вне времени. Может, он и пахнет-то другой эпохой.

— Вовсе нет, — отвечает монах. — На Афоне полночь наступает с заходом солнца. Как только солнца село, начинается новый день.

— Вы ведь рано встаете, в четыре часа утра, если не ошибаюсь.

— Не так уж и рано, если учесть, что для вас это восемь.

Может, это тот самый монах, который отучил Филиппусиса от наркотиков? Или тот, что пытался опрокинуть статую в министерстве культуры? А может, это Симеон, который, если судить по его стихам, должен прекрасно говорить по-гречески? На коленях молодого человека лежит толстый черный том, из которого торчит кончик красной закладки. Кажется, будто из книги сочится кровь.

— Мы должны быть неподалеку от горы Афон.

— Да вот она, — сказал монах.

Я сел на свое место. Далеко, над облаками, возвышается заснеженная вершина. Она непохожа на пирамиду, поскольку линия ее правого склона очерчивает своего рода ступеньку. Так вот она какая, каменная глыба, которую гигант Афон метнул в Посейдона. Гора, которую Дева Мария увидела со своего корабля. Я не испытываю восторга, который охватывает великих путешественников, когда они открывают землю своей мечты. Хотя не исключено, что определенную радость, которую доставляет удовлетворение любопытства, я все же ощущаю.

Колпак монаха опять раскачивается взад-вперед. На этот раз я уверен, что он молится. Его спутник что-то бормочет, серьезно, будто слова песнопения. Я знаю, что византийская музыка обходится без инструментов. Она сочинялась для голосов. Точнее, для мужских голосов. Вспоминаю, что все апостолы Христа были мужчинами, тогда как из дюжины Олимпийцев шесть принадлежали к женскому полу. Три из них, если память не изменяет, отличались безупречной нравственностью — Афина, Артемида и Гестия, которая, хоть и была богиней домашнего очага, собственной семьи завести не сумела. Зато три остальных совершенно пренебрегали нравственными принципами: Гера вышла замуж за своего брата Зевса; Деметра, тоже сестра Зевса, родила от него ребенка, а Афродита была женой и любовницей двух своих сводных братьев — Гефеста и Ареса.

Самолет мало-помалу углубляется в облака. Пилот, г-н Цилидис, объявляет, что в Фессалониках, где мы приземлимся через десять минут, идет дождь. Я не успел посмотреть на план города, знаю только, что гостиница «Континенталь» находится на улице Комнин. По счастливой случайности, наводя вчера порядок на столе, я нашел телефон Минаса Копидакиса, бывшего однокашника, который учится теперь в Аристотелевском университете. Похоже, он был искренне рад, услышав меня. Заставил пообещать, что мы увидимся как можно скорее. Сообщил о своем разрыве с Ирини; это напомнило мне, что наши когда-то сердечные отношения ослабли именно из-за этой девицы, взбалмошной актриски, без умолку трещавшей о своих профессиональных планах.

Воображаю богов Античности, укрывшихся в пещере у подножия Олимпа вскоре после своего свержения. Они слышат веселый звон церковных колоколов. Некоторые обвиняют в своих бедах Зевса. Говорят, что он должен был разработать заповеди и дать своим жрецам модель организации. Другие сердятся на Мойр, поскольку в конечном счете это они все решают, даже судьбы богов. Наконец кое-кто упрекает Аида в гнусном обращении с мертвыми. Похоже, им всем известно, что новая религия сулит усопшим молочные реки и кисельные берега. Афина утверждает, что греки начали отдаляться от своих богов еще во времена Троянской войны, потому что Аполлон, Apec и Афродита оказывали поддержку их противникам.

— Все из-за этой шлюхи! — заявляет Гера, которая не может поверить, что ее супруг никогда не спал с богиней любви.

В иллюминаторы самолета стучит дождь. Я так сильно затянул свой ремень безопасности, что мне трудно дышать. Боги удаляются в глубь пещеры, подальше от дождя. Зевс догадывается, что ему следует пресечь споры.

— Мы никогда не утверждали, что создали мир. Мы получили его таким, какой он есть, и не пытались изменить. Надеюсь, что когда-нибудь греки будут нам благодарны за то, что мы оставили их свободными. Вы же сами видите, я даже дождь не способен прекратить.

13.

Фессалоники встретили меня перезвоном колоколов и проливным дождем.

— У вас тут много церквей, — заметил я таксисту.

— Да, целых восемьдесят.

Но он был не в настроении говорить, возможно, из-за дождя, разогнавшего народ с улиц. Было десять часов. Колокольный звон напомнил мне триумфальное освобождение города греческой армией в 1912 году, после почти пяти веков османского владычества. «У этого города наверняка накопилась куча дурных воспоминаний», — подумал я.

Через мокрые стекла машины я прочитал название: улица Иоанна Цимисхия. Значит, одна из главных городских магистралей напоминает о том самом Цимисхии, который короновался императором после убийства своего дяди Никифора Фоки. Святой Афанасий простил ему это преступление и заручился его поддержкой. Надо полагать, что у императоров вообще было в обычае истреблять родственников. Г-н Кумбаропулос, который преподавал нам в университете византийскую историю, на первой же лекции сообщил, что Константин Великий, почитавший себя апостолом и чуть ли не преемником Христовым, убил своего старшего сына, а вторую супругу утопил в кипящем котле.

Названная в честь одной из самых известных семей Византии улица Комнин оказалась крохотной ведущей к морю улочкой. Отель «Континенталь» занимает старое обшарпанное здание, которое вполне могло быть построено еще во времена турецкого владычества. Комната, которую предоставил мне портье, по счастью, довольно просторная. Я провел в ней час, дожидаясь, когда кончится дождь. Изучил карту и брошюрку, которая к ней прилагалась. Поскольку город вытянут вдоль залива Термаик, большая часть карты окрашена в голубой цвет. «Фессалоники ни на миг не теряют море из виду». Я узнал, что город основан македонцами, но не сохранил от тех времен ничего, кроме своего имени: Фессалоникой звали сестру Александра Великого. От римской эпохи тоже мало что осталось. Конечно, улица Эгнация, пересекающая город из конца в конец, напоминает своим названием античную дорогу, которая связывала Италию с Константинополем, а порт Галерия — императора Галерия, погубившего в 306 году святого Димитрия, покровителя города, однако Фессалоники помнят, в основном, Византию. Ее церкви — византийские, городские стены — византийские, ее крепость, долго служившая тюрьмой под названием Йеди-Куле, тоже византийская, а здания, окаймляющие площадь Аристотеля, построены в византийском стиле.

Юстиниан, кажется, способствовал развитию города, ставшего в его время огромным перекрестком, где обменивались своими продуктами Европа и Азия. Тем не менее фессалоникийцы гораздо больше пострадали от византийцев, которые преследовали их за привязанность к многобожию, чем от римлян. Кумбаропулос говорил нам, что христиане заставили язычников сторицей заплатить за муки, которые претерпели от них в первые века. Этот преподаватель любил нас удивлять. Его раздражала наша убежденность в том, что все византийские императоры принадлежали к большой эллинской семье, и он открыл нам, что до VII века официальным языком Византийской империи была латынь и что Константин Великий разговаривал со своей матушкой, святой Еленой, вероятнее всего, по-латыни. Мы были поражены, что эти две столь почитаемые православием личности общались на языке, недоступном большинству греков.

Брошюрка отмечает, что фессалоникийцы неоднократно восставали против византийцев. Было восстание при Феодосии в IV веке, а через десять столетий разразилась революция зелотов, которые хотели установить демократический строй, основанный на социальном равенстве. За то короткое время, что зелоты удерживали власть, они казнили немало аристократов и конфисковали имущество церквей и монастырей.

История Фессалоник — настоящий приключенческий роман. Они были завоеваны сарацинами, норманнами, проданы венецианцам, видели нашествие тех же захватчиков, которые опустошили гору Афон, и приняли толпы беженцев, в частности, евреев из Испании.

Поскольку дождь, похоже, зарядил надолго, я решил не обращать на него внимания. Спустился вниз и спросил у портье зонтик. Зонта у него не было, но зато нашелся большой пластиковый пакет из какой-то кустарной кондитерской. Я попросил его показать мне на карте автовокзал, с которого можно доехать до Урануполиса.

— На Афон собрались?

Я сказал, что рассчитываю выехать во вторник рано утром, и он предложил забронировать мне место.

— Я Святую Гору хорошо знаю, езжу туда каждый год с друзьями. Нам нравится быть в своей компании, без жен. Чувствуешь себя моложе, забываешь о семейных обязанностях, о проблемах. Тамошний ранний подъем армию напоминает.

Он умолк, ожидая, пока я проявлю какой-нибудь интерес.

— Значит, вы против отмены аватона.

— Обеими руками против! Мы потому и ездим на Афон, что наших жен туда не пускают! На обратном пути проводим ночь в Урануполисе, в гостинице «Цыганка», ее держит одна моя хорошая знакомая, Корали. Там немного развлекаемся. Сами поймете: после трех-четырех дней у монахов обязательно надо немного поразвлечься.

Ему лет шестьдесят, выглядит довольно тщедушным. Я вообразил его на коленях у русской княгини с гигантским бюстом. Вспомнил о чудесном исцелении Аргириса старым Евтихиосом в монастыре Григориат.

— А вам случалось присутствовать при каком-нибудь чуде?

Он обвел холл глазами, словно желая удостовериться, что мы и вправду одни.

— Не знаю, было ли это чудо… Как-то вечером в католиконе монастыря Ставроникита я увидел, как пламя всех свечей наклонилось к иконе Богородицы. Двери были закрыты, ни малейшего сквозняка. Я поговорил об этом с одним монахом, и он сказал, что такое время от времени случается и что это предвестие какой-нибудь вселенской драмы. На следующий день американцы начали бомбить Ирак.

Я натянул на голову пакет. Он был такой пахучий, что казалось, будто я попал в кондитерскую. Я побежал к площади Аристотеля, которая всего в двух кварталах от гостиницы. Бег доставил мне особую радость, словно я сомневался, что еще способен на это. Но, добежав до берега моря, вконец запыхался. Я решил, что это из-за мешка, который постоянно сползал мне на нос. В общем, морскую границу Фессалоник я увидел из горловины мешка. Берег тянулся до самого горизонта, слегка загибаясь вправо. Белая башня, которая находится на набережной и похожа на шахматную ладью, — последнее свидетельство бурного прошлого. Я повернул налево. Площадь окружена прекрасными аркадами, которые опираются на толстые гладкие колонны с капителями в византийском стиле. Я сел возле большого окна в первом же попавшемся кафе.

У меня возникло ощущение, будто я нахожусь на самом краю реальности, будто городу вокруг меня не хватает одного измерения. Хотя ему не хватало просто жизни. Кафе было совершенно пустым. Снаружи — тоже никого. Навесы над столиками террасы казались какими-то линялыми. «Поблекли, как краски в памяти Навсикаи». Я позвонил ей на мобильный. София еще не вернулась из Араховы.

— Вы выпили ваш апельсиновый сок?

— Сейчас выпью.

На что похожа темнота, которую видит Навсикая? На черную ночь? Или она еще чернее — как та, что царит в морских глубинах?

— Мне приснился сон. Я пыталась что-то осознать, и что-то мне мешало. Я пыталась примирить какие-то две вещи, которые, вероятно, не были созданы для того, чтобы соединиться. Мне снился сон о невозможном… Где вы сейчас?

— На площади Аристотеля.

— Философ ведь родился в этих краях?

— Да, в Стагире, на Халкидике, но жил, в основном, в Афинах. Он был учеником Платона.

— И наставником Александра Великого.

Официантка принесла мне кофе.

— Он вам еще нужен? — спросила она, показав глазами на мой пластиковый мешок.

Я знаком дал понять, что хотел бы его оставить.

— Не люблю думать о том, чего я не сделала — о городах, в которых не побывала, о книгах, которые не прочитала, — продолжила Навсикая. — Я прожила жизнь, ограничивая себя, сама не понимаю, зачем. Возможно, я была глуповата. Так что не тратьте ваше время попусту. Это все, что у вас есть, причем не так уж много.

Она отключилась, не дав мне времени ответить. Хотя что я мог сказать ей? Снова зазвонили колокола всех восьмидесяти городских церквей. Полдень. Площадь не замедлила оживиться. Пространство под аркадами заполнили семьи, пожилые люди, ватаги подростков. К своему удивлению, я узнал среди прогуливавшихся давешнего монаха с его юным спутником. Они тащили за собой два больших черных чемодана на колесиках. Молодой человек тоже был одет в черное — в черные брюки и черный пиджак. Я предположил, что они направляются в церковь святого Димитрия, чтобы поставить свечку. Второй телефонный звонок заметно улучшил мое настроение. Я позвонил Копидакису, но наткнулся на его мать. Сына не было дома, но он наверняка говорил ей обо мне.

— Почему бы вам не зайти пообедать с нами? Познакомитесь с моим мужем, он многое может рассказать об Афоне.

Вроде бы я говорил Минасу только о своей курсовой. Но я охотно принял приглашение. У меня оставалось еще два свободных часа. Я решил больше не убивать время в кафе, а сходить в Археологический музей. Дождь немного поутих, но я все-таки снова напялил на голову свой пакет, прежде чем выйти наружу. Какой-то элегантный мужчина в зеленом плаще держал в руке крест из молодых пальмовых листьев. Я и забыл, что на Вербное воскресенье в церквах во время службы раздают такие кресты.

В музее я обнаружил олимпийских богов — Зевса, Деметру, Афину, Аполлона, Гермеса, а также Асклепия, сына Аполлона, но все они, к несчастью, были безголовые. Вид этих статуй огорчил меня так же, как вид статуи эфеба из департамента подводной археологии. Кто привел их в такое состояние? Может, апостол Павел, посетивший Фессалоники в 49 году по Рождестве Христовом? Правда, большая часть из них относилась к более позднему времени. Тем не менее я был уверен, что порча статуи Афродиты, созданной во II веке по Рождестве Христовом, была делом рук какого-то новообращенного христианина. Нежное тело богини — грудь, ягодицы и особенно пах — сохранило следы многочисленных ударов, нанесенных железным орудием. Отметины были достаточно глубокие и бросались в глаза издалека. Я опять вспомнил о нападении монаха на статую в министерстве культуры.

Когда появились первые отшельники? В Античности их точно не было. Древние греки не удалялись ни в горы, ни в пустыни. Тишина природы в их время не была ничьим голосом.

Половые органы не внушали им никакого отвращения. Наоборот, у них была склонность выставлять их напоказ; например, у бюстов Гермеса, украшавших улицы и площади, на пьедестале имелся выступающий фаллос. Обе представленные в музее гермы были, разумеется, его лишены. Я вспомнил, что Франсис Базиль Прео в своей статье, которую я прочел в библиотеке Геннадиоса, сообщает о пропавшей с горы Афон герме. Имелось тут и вотивное ухо, но оно, в отличие от виденного Харисом Катранисом в Великой Лавре, было посвящено не Артемиде. Автор этого посвящения, обосновавшийся в Фессалониках римский купец, предпочел обратиться к Изиде. Так что это ухо Изиды.

Я также полюбовался головкой ребенка. Полное печали личико вызывало такое чувство, будто малыш сознает, какому ущербу подвергся. У него почти не осталось волос, а нос был сломан. Меня не удивило, что это оказался погребальный портрет. Я присел напротив, на деревянную скамью. Мой взгляд остановился на пластиковом пакете, который я все еще держал в руке.

— Вот было бы здорово, если бы ты мог поехать со мной на Афон, — сказал я Герасимосу.

— Пожалуй, — сразу согласился он, хотя раньше почти никогда мне не отвечал.

В древности Македония располагала значительными золотоносными месторождениями. Этим и объясняется исключительное богатство местных захоронений, изобилующих предметами из золота — венцами, диадемами, браслетами, ожерельями, серьгами. У македонян не было принято обкрадывать своих мертвецов: их хоронили с украшениями. Обол, который клали в рот усопшим в качестве входного билета в царство теней, был золотой монетой. Все это я узнал на втором этаже музея, полностью посвященном македонскому золоту. В частности, приметил там миртовый венок из бесчисленных золотых листочков, расположенных вокруг обруча так беспорядочно, как может сотворить одна лишь природа. Мастер вырезал их из тончайшего золота и позаботился на каждом выбить прожилки. Это легкое творение не было датировано. Но мне хотелось думать, что его создали ранней весной. В музейной коллекции были также позолоченные предметы из железа, из обожженной глины, из слоновой кости, но ни одного из дерева. Знают ли иконописцы, что дерево, на котором они работают, со временем сгниет и что их искусство в некотором смысле обречено?

Семья Копидакис живет на проспекте Аристотеля, продолжающем площадь с тем же названием. Дождь перестал. Я выбросил пластиковый мешок, но его запах продолжал меня преследовать, потому что через каждые пятьдесят метров мне попадались кондитерские с распахнутыми во всю ширь дверями. Я купил шоколадных конфет.

Эмблема греческой почты — стилизованное изображение Гермеса в крылатом шлеме. Так что боги не покинули меня по выходе из музея. Перед табличкой, указывающей направление к штабу Третьего армейского корпуса, я вспомнил Ареса, проходя мимо булочной — Деметру, глядя на витрину магазина музыкальных инструментов — Аполлона. Зрелые пары отсылали меня к Гере, а те, что помоложе, — к Афродите. Одинокие женщины, в зависимости от возраста, наводили на мысль то о Гестии, то об Артемиде. Магазинчик готового платья напомнил мне о любви Афины к ткачам, а авторемонтная мастерская — о технических достижениях Гефеста. Посейдона я встречал на каждом перекрестке, поскольку все перпендикулярные улицы выходили к морю. Думаю, что Зевса я мог бы и забыть, если бы не пришлось пересечь площадь Трибунала.

Дверь мне открыла г-жа Копидакис, белокурая женщина, худая, как моя мать. Она сразу же предупредила меня, что Минаса все еще нет.

— Как ушел вчера с подружкой, так с тех пор и не объявлялся. По мобильному не отвечает.

Это я и сам знал, поскольку тоже пытался ему позвонить.

— Не понимаю, чем этот мальчишка занят, — добавила она мрачно.

Из гостиной прогремел зычный голос:

— Трахается — вот чем он занят!

Потом грянул хохот.

— Тебе не стыдно так говорить? — смутилась мать Минаса.

Она бросила на меня встревоженный взгляд, словно опасалась, как бы речи мужа меня не спугнули. Я вручил ей шоколадные конфеты.

— Когда же ему трахаться, если не сейчас, дорогая Пагона? Когда до моих лет доживет?

За этим рассуждением последовал новый взрыв смеха. Из прихожей я мог видеть только одну из стен гостиной, всю в иконах всевозможного размера.

— Да пригласи же нашего молодого друга войти, мне не терпится с ним познакомиться.

Пагона прикоснулась рукой к моей спине и слегка подтолкнула вперед. В следующее мгновение я очутился перед гигантом, вальяжно развалившимся в низком кресле. Из-за огромного пуза ему приходилось широко расставлять ноги. На нем были очки с толстыми стеклами, как у близоруких, а курчавые волосы сильно блестели, словно намазанные маслом. Он мне указал на неудобный стул, слишком высокий и тонконогий.

— Я слышал, вы собираетесь провести несколько дней на Афоне. Поздравляю. Вы на верном пути. Тот, кто не изучал Византию и наши священные тексты, не заслуживает имени грека. Все книги, которые вы здесь видите, имеют отношение к Византии и нашей религии.

Библиотека была такая же большая, как у Навсикаи. Иконы стояли и здесь, прислоненные к корешкам книг.

— К несчастью, мой сын ни в одну даже не заглянул. Совершенно игнорирует наше славное византийское прошлое. Когда я в первый раз причащался в монастыре Великой Лавры, у меня даже слезы выступили на глазах при виде надписи на чаше: «Дар Фоки». А из меня, уверяю вас, не так-то легко слезу выжать, спросите у Пагоны.

Его жена стояла в дверях гостиной, скрестив руки на животе, будто служанка.

— Зачем Минас выбрал античную историю? Может, хоть вы мне это объясните. Чему мы можем научиться у древних греков, которые оказались неспособны даже государство создать? Знаете ли вы, что Византийская империя пережила Римскую благодаря своей несравненной административной организации? Даже турки признают, что опирались на византийские структуры, чтобы утвердить свою власть.

Он говорил быстро, как Ситарас, но гораздо больше жестикулировал, из-за чего его грузное тело сползало вперед. Он уже сидел на самом краю кресла.

— Принеси нам ракии, Пагона, хорошей, от Нектариоса. Знаешь, кто такой Нектариос? — спросил он меня, внезапно оставив уважительный тон, с которым обращался ко мне до этого момента.

Он вытер пот со лба бумажным платком. А заодно и глаза — не снимая очков. Почему он вдруг прервал свои разглагольствования? Чего ждал? Чтобы я проявил признаки нетерпения? Чтобы Пагона принесла ракию?

— Нектариос — это афонский Дон Жуан. В Фессалониках все бабенки от него млеют. Моя секретарша, Янна, втюрилась в него по уши, как только увидела в одном ночном кабаке, где играют на бузуке.

Я подумал о другой Янне. «Позвоню ей с Афона. Предложу поставить за нее свечку. Скажу, что видел монаха, который на целый метр поднимался над землей. Скажу, что он вкручивал электрические лампочки безо всякой лестницы».

— Вы ходили с Нектариосом в кабак? — удивился я.

— А то как же! Он повсюду вхож, этот Нектариос. Родители отдали его монахам совсем мальчишкой, чтобы от лишнего рта избавиться. К монашеству у него никакой склонности не было, да и не любил он, чтобы им помыкали. Постриг-то принял, но пошел своим путем, основал в винограднике Великой Лавры современное винодельческое предприятие. Сегодня у него пятеро работников-мирян, и он производит двадцать тысяч бутылок вина и ракии в год. Блестяще ведет дела — сбывает свой товар через Интернет, в том числе и за границу, вечно в разъездах. Моя жена не слишком его жалует, потому что он курит и поститься забывает, верно, Пагона?

Пагона принесла бутылку ракии и плошку с оливками.

— Насколько я знаю, не монашеское это дело — деньги наживать.

— Ничего-то ты не знаешь, милочка! Монахи всегда их наживали! В византийские времена константинопольцы, желавшие поместить свои капиталы в надежное место, обращались к афонским монахам, а те, разумеется, брали мзду за свои услуги. Они и деньги ссужали, по крайней мере, под такой же процент, как и на рынке, не меньше. Монастыри открыто занимались банковским делом. Попроси я Нектариоса о займе, уверен, что он мне его предоставит! Золотой человек, — заключил он, опять расхохотавшись.

Пагона ему не ответила. «Знает, что последнее слово никогда за ней не останется». Она обернулась ко мне.

— Если Минас вам позвонит…

Она поколебалась, но недолго.

— Скажите ему, что я приготовила томатный суп с фрикадельками.

Она повернулась к нам спиной и вышла. Муж проводил ее взглядом до прихожей. Чуть позже я услышал, как где-то в глубине квартиры закрылась дверь.

— Афонские монастыри крайне богаты, — продолжил Копидакис. — Даже самые бедные, такие как болгарский, все равно богаты. Земли, которые у них конфисковал Венизелос, лишь малая часть их владений. Впрочем, правительство по-прежнему возмещает им эти изъятия, выплачивая по два с половиной миллиона евро в год. Не доверяй убогому виду, который напускают на себя монахи, когда бывают в миру. Им принадлежат бесчисленные здания в Афинах и в Фессалониках, острова и даже озера. Все это они приобрели самым простым способом — благодаря пожертвованиям состоятельных людей. Да будет тебе известно, что греческий капиталист чрезвычайно наивен, он полагает, что небо покупается так же, как земля. Самый богатый монастырь — это, конечно, Ватопед. Им управляют киприоты, а они в делах гораздо ловчее греков. Посмотри-ка.

Он соскользнул с кресла, коснувшись паркета коленями, оперся руками о подлокотники и мало-помалу встал. Это был настоящий колосс. Мы вышли на балкон, и он показал на старое, очень красивое здание, почти на углу проспекта Аристотеля и улицы Цимисхия.

— Этот дом принадлежал когда-то монастырю Симонопетра, но тот его продал, чтобы купить такой же в Афинах, где квартирная плата выше. Монахи умеют извлекать выгоду из своих денег. Игумен монастыря Филофей основал в Соединенных Штатах девятнадцать обителей, которые приносят прекрасный доход. Великая Лавра намеревается построить парк ветряных двигателей на острове Скиафос, чтобы продавать электричество государственной энергетической компании. Для этого придется вложить в дело четыреста пятьдесят миллионов евро, но вскоре это принесет гораздо больше. Говорят, что тень Святой Горы простирается до Скиафоса, чье название как раз и означает «тень Афона».

«Тень Афона простирается повсюду», — подумал я.

— Сам святой Афанасий не осудил бы такой экономический динамизм, — сказал я, поскольку мне уже надоело играть роль немого персонажа.

— И я не осуждаю, как ты догадываешься. Монастыри, как и наша Церковь, нуждаются в деньгах, чтобы противостоять пропаганде Запада, который уже тысячу лет строит козни против православия. Видал, как они унизили наших братьев сербов? Европейский союз уже вынудил нас убрать из удостоверений личности то, что лучше всего характеризует греков. Что нам останется, я тебя спрашиваю, если мы отречемся от нашей православной веры? Боевой клич монахов монастыря Эсфигмен, «Православие или смерть!», четко выражает дилемму, с которой мы столкнулись. Минас сказал мне, что ты родом с Тиноса. Ты хотя бы не католик?

На Тиносе немало католиков, как и на других Кикладских островах, Сиросе, Санторине. Я знаю маленькие деревушки, где осталось не так уже много жителей, но при этом православные и католики все еще враждуют друг с другом. Мы вернулись в гостиную.

— Считаешь меня слишком толстым? Могу тебе сказать, что шлюшек вроде Янны мой вес ничуть не смущает!

Он опять расхохотался. То, что он рассказывал, было мне, конечно, интересно, но само его общество стало нестерпимым. Я неохотно сел на тот же стул и отведал ракии Нектариоса. На мой вкус, тиносская лучше. Мне вдруг показалось, что мой вчерашний разговор с Навсикаей уже в далеком прошлом, словно ко времени добавились километры, которые я преодолел, покинув Афины.

— Частная жизнь монахов меня не касается, и мне плевать, когда они заводят любовниц. Наша Церковь лучше, чем католическая, понимает плотское желание, поскольку признает за попами право жениться. Я злюсь только, когда они продают на черном рынке принадлежащие монастырям культурные ценности и произведения искусства. Охотно бы набил морду тому послушнику, который украл крест Никифора Фоки. Я знаю немало случаев, когда в монахи идут только для того, чтобы воровать. Самая известная история, конечно, это когда один реставратор открыл в Карьесе на деньги Брюсселя прекрасную мастерскую, да вдруг испарился со всеми иконами, которые ему доверили. Его искала сперва полиция, отдел по борьбе с подпольным сбытом древностей, потом Интерпол. А этот тип в конце концов объявился в Азербайджане, он там сегодня советник по культуре при правительстве!

Я отпил другой глоток ракии и встал.

— Не пообедаешь с нами?

Вопрос был задан довольно безразличным тоном, словно он и сам считал, что наша беседа затянулась.

— В таком случае я тоже воздержусь. От одного пропущенного обеда меня не убудет, — сказал он, поглаживая живот.

Улицы были еще мокрыми, но на небе — уже ни единого облачка. Я купил по дороге две слойки с сыром и взял с собой в гостиницу. Прилег в номере на часок. В пять позвонил Минас.

14.

Смех Минаса ничуть не похож на смех его отца. Скромный, беззвучный. Предполагаю, что такой же смех у его матери. Когда мы виделись в прошлый раз, у него были длинные волосы, а тут он явился с бритым черепом. Я был очень рад нашей встрече. Подумал, что люблю его, возможно, даже больше, чем думал.

Мы уселись в гостиничном баре, рядом со входом. Обслуживать нас тут некому. Через какое-то время подошел портье — взять у нас заказ. Мы выбрали два узо.

— Что думаешь о моем отце?

— Он мне много всего порассказал, — ответил я осторожно.

— Я его уже не выношу. Ни его манеры, ни идеи. Он мечтает о теократическом режиме во главе с представителем Бога, окруженным попами и монахами. Хочет вернуть нас во времена Византийской империи. Я признаю, что он много читал, знает наизусть послания святого Павла фессалоникийцам. Он тебе сказал, что восхищается Гитлером?

— Потому что тот взял Святую Гору под свое покровительство?

— Скорее, потому, что уничтожил местную еврейскую общину. Сорок пять тысяч евреев из Фессалоник погибли в концлагерях. А заодно разрушил их кладбище, которое существовало с пятнадцатого века. Греческая администрация довершила уничтожение, построив на его месте новый университет. Так что богословский факультет находится посреди старинного еврейского кладбища… Вчера вечером, после нашего очередного спора, я поклялся никогда больше не ночевать в его квартире.

Он был очень возбужден. Я осознал это, видя, как он сворачивает себе сигарету. Ему никак не удавалось удержать на бумаге табак, чуть не половину просыпал себе на брюки. Потом с наслаждением затянулся.

— К счастью, я могу рассчитывать на Антигону. Она скоро подойдет.

Я был разочарован. Я-то надеялся, что мы добрую часть ночи проведем за разговорами, как раньше, до его связи с Ирини.

— Думаю отказаться от отсрочки и пойти в армию. Уеду из Фессалоник. Напишу курсовую во время службы. Хочу поработать над метаморфозами афинского Акрополя, который служил поочередно дворцом, крепостью, храмом, церковью, мечетью, гаремом. Тема непростая, неизвестно, например, в какой момент Парфенон был превращен в церковь, специалисты говорят просто, что где-то между V и VII веками. Надеюсь, ты не спрашивал отца об античных древностях на Афоне, он бы тебя за дверь выставил.

Я сообщил ему, что Везирцис будет читать в Фессалониках лекцию о конце языческой эпохи.

— Везирцис? Как у него дела? — откликнулся он живо. — Мы же с тобой на его лекции познакомились, помнишь?

Я и забыл. Портье принес нам узо, мы чокнулись. Внезапно Минаса разобрал смех. Он зажал себе рот рукой, словно чтобы не расхохотаться.

— Вспомнил его замечание одной студентке, которая вырядилась в огромное черное манто, толстое, как перина. Забыл только, был ли ты при этом.

— Не думаю.

— Он ее спросил: «Скажите, мадемуазель, вы свое манто сами купили?».

Мне это не показалось таким уж смешным. С каких пор монахи и священники одеваются в черное? Христос и его апостолы черного не носили, насколько я знаю. Религии, рожденной в такой жаркой стране, как Палестина, белое подошло бы больше. Узо навело меня на мысль о моей встрече с Катранисом. Упоминал ли он мне имя женщины, в которую был влюблен? Минас опять заговорил о своем отце.

— Он член «Зои». Это организация вроде «Опус Деи», созданная сто лет назад церковниками и мирянами, которые ратуют за более строгое христианское воспитание, нежели то, что дает Церковь.

Моя мать подписана на журнал, который называется так же, как эта организация, но я его никогда не читал. Она хранит старые номера в шкафу.

— Руководители «Зои» с самого начала развернули впечатляющую активность, основывали школы закона Божьего, студенческие клубы, преподавательские объединения и всякие другие комитеты во всех городах. Привлекли тысячи сторонников. Послевоенный экономический кризис оказался им на руку, они еще больше усилили свое влияние, раздавая еду и предоставляя кров молодым неимущим. При поддержке тогдашней королевской четы, короля Павла и королевы Фредерики, они неоднократно вмешивались в политическую жизнь, даже предполагали основать свою собственную партию, чтобы «родилась новая Греция, Греция Христа», как поется в одной из их песен. Среди военных, которые совершили государственный переворот 1967 года, было немало членов этой организации. А вскоре подобный же путч произошел на Афоне, который тогда был в полном упадке. Святую Гору заполонили пришлые монахи, из Метеор или с острова Эвбея, по большей части приверженцы «Зои». Они отстранили стариков, руководивших одними монастырями, вышвырнули вон гомосексуалистов, составлявших большинство в некоторых других, в Ставрониките, например, и быстро захватили власть. Неоспоримо, что им удалось дать новый импульс Святой Горе — начиная с середины 70-х ее население вновь начало расти. Мой отец был студентом в ту пору. Жил в общежитии «Зои». У его родителей не было ни гроша.

В холл вошла молодая женщина с длинными черными волосами, ниспадавшими ей на грудь. Лоб закрывала челка. Она сделала три шага к стойке, но, заметив нас, повернула к нашему столику.

— Как вы тут? — спросила она с широкой улыбкой.

На ней были синие джинсы и кроваво-красная кожаная куртка.

— Что пьете?

Я никогда не слышал такого красивого голоса. Ласковый, как колыбельная, он был создан, чтобы сообщать только добрые вести. Это был голос феи. Появление Антигоны вдруг перестало казаться мне неуместным. Правда, когда выяснилось, что она актриса и работает в Национальном театре Северной Греции, я неизбежно подумал об Ирини. Но Минас, вскинув брови, дал мне понять, чтобы я оставил свои замечания при себе. Так что я всего лишь спросил ее, в какой пьесе она играет. Ответ меня ошеломил:

— Я играю роль горничной императрицы Елизаветы, знаменитой Сисси, в пьесе по одной совершенно неизвестной повести, написанной в конце XIX века неким Константиносом Христоманосом.

Я сказал, что очень хорошо знаю эту книгу, поскольку читал ее своей хозяйке.

— Это та самая дама, которая попросила его прояснить тайны горы Афон, — пояснил Минас.

— Надеюсь, ты придешь посмотреть пьесу. Могу тебе сделать приглашение на любой день, мы каждый вечер играем перед пустым залом.

Меня охватило глупое беспокойство, словно обращение к произведению Христоманоса оказалось не случайным, а было частью какого-то загадочного плана. Мне показалось, что моя мысль катится по склонам, о существовании которых я до сих пор не знал. Я вообразил себе театральную пьесу, главная героиня которой, восьмидесятидевятилетняя дама, молодеет с течением времени. Но когда она достигает возраста своего юного спутника, студента, изучающего досократическую философию, тот уже успевает состариться.

Я перестал слушать Минаса и Антигону. Не очень-то помню, как оказался на заднем сиденье машины, которую вел мой друг.

— Куда едем?

Ответа не последовало. Я закрыл глаза. Когда я снова открыл их, рядом со мной сидела какая-то довольно крупная девушка с пышной и очень кудрявой шевелюрой. Она была в черном, с тонким шарфом, обмотанным вокруг шеи.

— Я Таня, — сказала она. «Что ж, я и для Тани найду место в шествии, которое, быть может, устрою когда-нибудь. Она понесет мраморную голову печального ребенка». Я прижался лбом к холодному стеклу окна. Мы выехали из города. Мимо проплывали кубы домов и другие кубы, гораздо больше, заводы, наверное. Пустые пространства между этими строениями становились все шире.

— Минас, — позвал я.

Потом произнес его имя во второй раз, полагая, что он не слышит.

— Слушаю тебя, — отозвался он нетерпеливо.

— Ты сам-то бывал на Афоне?

— Хотел поехать, когда заканчивал школу, но отец отговорил. Он был уверен, что монахи станут лапать меня за задницу.

Я услышал смех Антигоны и еще чей-то, наверное, Тани. Мне снилось, что я иду по очень длинному коридору, в конце которого горит лампада. Я был на полпути, когда она погасла. Хотя никакого сквозняка не ощущалось. Я не поддался панике. Просто попытался решить, что разумнее: идти дальше или повернуть назад. Ни одно из решений не казалось мне более предпочтительным, оба предоставляли одинаковые преимущества. Тем не менее надо было что-то выбрать, потому что оставаться на месте — это не выход. Рассуждая таким образом, я увидел приоткрытую дверь и толкнул ее. При свете другой лампады моя мать раскладывала на стуле одежду, которую собиралась надеть завтра на работу.

— Добро пожаловать, — сказала она мне.

— Твоя мать приготовила тебе томатный суп, — пробормотал я. — С фрикадельками.

Я опять закрыл глаза. «Согласно Зенону Элейскому мы никуда не движемся. Машина не движется». Однако мы приехали. Минас остановился на каком-то пустыре.

Мы сделали несколько шагов. Освещение тут было самое скудное. Закрытый газетный киоск, редкие дома, церковь. Я пнул ногой пустую консервную банку. Почувствовал себя лучше. «История развивается. Мне этого должно быть довольно».

— Где мы?

— В Лангадасе. Слышал когда-нибудь об анастенаридах, огнеходцах? Это Антигона подумала, что надо бы тебе их показать, потому что они — часть нашей религиозной традиции.

Антигона и Таня шли по асфальтированной дорожке, огибавшей пустырь. Мы ускорили шаг.

— Лангадас — одно из главных мест анастенаридов, другое возле Серреса. Обычно они собираются 20 января, в день святого Евфимия, и 21 мая, в праздник святых Константина и Елены. Однако в особых случаях устраивают свои сборища в узком кругу, в чьем-нибудь доме. Меня один друг предупредил, он тут на лире играет. Сборища анастенаридов всегда проходят под музыку.

Только сейчас я расслышал вдалеке звук барабана.

— Сам-то ты что думаешь об этих огнеходцах?

Он задумался на несколько мгновений.

— Думаю, что ничего не думаю. Они утверждают, что встать в огонь их побуждает святой. Говорят: «Мной святой овладел». О каком святом идет речь? Может, о Константине. Баллада, которую они беспрерывно поют, посвящена вроде бы как раз ему: «Константин был юн, / Константин был мал, / когда мать его обручила». Говорят, этот обычай появился в Каппадокии в Средние века и первоначально имел героический характер. Дескать, защитники границ империи ходили по огню, чтобы показать свою удаль. К нам его завезли греки-репатрианты из Болгарии.

Мы остановились перед каким-то низким домом с темными окнами. Но из-за неплотно закрытой двери проглядывала полоска света. На ступенях крыльца виднелось несколько силуэтов. Таня стиснула мне руку.

— Я боюсь, — шепнула она.

Пока мы поднимались по четырем-пяти ступенькам, в моей памяти всплывали мифологические сцены. Вспомнились подвиги Тесея, Геракла, Персея, Ясона.

— Выключите мобильники, — приказал нам Минас.

Люди, сидевшие в первой комнате, были похожи, скорее, на крестьян и ничуть не отличались от завсегдатаев кофеен Тиноса. Одеты они были довольно прилично, но дешево. Никто не говорил. Почти все курили, задумчиво глядя в пол или на дым. Несколько женщин разносили на подносах кофе и воду в стаканах. В дверном проеме стояли две девочки, одна заметно выше другой. Выкрашенные в розовый цвет стены были совершенно голыми. Окно закрывала тяжелая шерстяная занавесь. Никто не обратил на нас внимания, за исключением одной женщины, которая нас спросила, не хотим ли мы воды. Минас ответил, что не хотим.

Через другую дверь мы видели другую комнату, где и должна была состояться церемония. Музыка доносилась оттуда. Минас кивнул игравшему на лире музыканту, который был не старше нас, и какому-то тонколицему седоватому человеку с довольно длинными волосами. Он был похож на поэта. Позже я узнал, что он журналист. Комнату опоясывала низкая, покрытая коврами лавка, оставляя свободной только дальнюю стену. Сидевшим на ней людям пришлось немного потесниться, чтобы дать нам место. Я оказался втиснутым между Таней и журналистом.

У дальней стены стоял стол с крестом, иконами, горящими свечами и кадилом. На одном образе, украшенном ожерельем из бубенцов, вроде тех, что привязывали когда-то к девчоночьим куклам, был изображен святой Константин, танцующий со своей матерью. Другие иконы тоже были украшены бубенцами, в том числе икона святого Антония. Мне стало любопытно, за что огнеходцы почитают этого святого.

— Он считается покровителем страдающих психическими расстройствами, неврастеников, безумцев, — любезно пояснил мне сосед. — В свое время церковь святого Антония в Фессалониках была превращена в лечебницу для умалишенных.

Он мне сказал, что работает в газете «Обсерватер» и что опубликовал книгу об анастенаридах. «Каждый журналист публикует книгу, но написать вторую неспособен». Еще он объяснил, что анастенаридами их называют ошибочно, потому что их настоящее название — астенариды, то есть люди астеничные, слабые.

— Предполагаю, что так их окрестило общество, потому что сами-то они ничуть не считают себя больными. Наоборот, они убеждены, что могут преодолевать установленные природой границы, побеждать собственную плоть.

Я подумал об ударах, которые старец Иосиф наносил себе, чтобы обуздать свою плоть. Среди присутствующих был какой-то старый, почти лысый человек со здоровенной шишкой на голове. Его редкие, начесанные поверх этой выпуклости волосы словно пытались удержать ее на месте. Размером и формой она напоминала яйцо. Когда он наклонился, чтобы поворошить угли в камине, я даже испугался, что она отвалится. Почему он не сходит к врачу, чтобы ее удалить? «Если бы у старца Иосифа был такой нарост, он бы тоже не пошел к врачу». Шишконосец постоянно ходил взад-вперед между камином и столом, то переставляя образ, то гася свечку. Все входившие в комнату целовали ему руку.

— Он у них главный?

Журналист подтвердил. «Он гордится своим уродством, — подумал я. — Эта шишка — его венец». Слева от камина сидели два музыканта. Я обнаружил, что лира — это нечто вроде маленькой трехструнной скрипки с грушевидным корпусом. Музыкант держал ее перед собой вертикально, упирая в колено, и водил по струнам смычком. Барабанщик был заметно старше. Я выяснил, что он барабанит уже много часов подряд, начал еще днем. Регулярные, гулкие постукивания нагоняли сон и при этом не давали заснуть. Мелодия, извлекаемая из лиры, тоже была монотонной, это больше походило на отрицание мелодии, чем на музыку. Так что танец, который кое-кто из присутствовавших исполнял посреди комнаты, неизбежно оказывался лже-танцем. Танцоры делали два шага, останавливались, поворачивались, делали еще два шага, словно хотели пойти куда-то, но забывали куда. Среди них была старуха, а также девушка и мальчик, танцевавшие вместе со своим отцом. Они разулись. «Скоро снимут и носки».

— А что говорит Церковь об этом обычае?

— Решительно осуждает, причисляя к оргиям. Самих анастенаридов немного, всего человек сто, быть может, но поглазеть на них собираются целые толпы. Праздник, который они устраивают весной, на открытом воздухе, привлекает тысячи людей и телевизионщиков со всех каналов. В тот день попы трезвонят что есть мочи в колокола, чтобы помешать главным участникам церемонии сосредоточиться.

Танцоры и впрямь выглядели сосредоточенными. Не смотрели ни на публику, ни друг на друга, их взгляд был потухшим. К ним присоединился вожак, сделав несколько шагов. Таня опять взяла меня за руку и показала глазами на вожака.

— Вижу, — сказал я.

Из-за жары и музыки было трудно дышать. Такой же плотный занавес, как и на входе, закрывал окно.

— Мы не обязаны оставаться тут до конца, — успокоил я Таню.

Но мы остались до конца. Женщины свернули лежавшие на полу ковры и вынесли их из комнаты. Пол оказался цементный. Музыканты начали петь:

Константин был юн,

Константин был мал,

Когда мать его обручила,

На войну снарядила…

Пришли двое мужчин с лопатами, достали из камина угли, высыпали на пол и разровняли. Таня поспешно подхватила свой упавший шарф, заметив не без юмора:

— Предпочла бы наблюдать за этим с некоторого отдаления.

Угли простирались почти до самых наших ног. Другие участники церемонии тоже встали и сгрудились возле стола. Вожак раздал им иконы и каждому повязал на шею красный платок. Благословил уголья, изобразив крестное знамение кадилом. Танцоры с образами в руках трижды обогнули раскаленную массу, потом прошли прямо по ней, в первый раз подскакивающей походкой, потом более твердым шагом. К музыке добавился звон бубенцов.

Было непохоже, что они испытывают боль. Мне вспомнился рассказ таксиста об отшельнике, который остался совершенно невозмутимым, когда загорелись тряпки на его ногах. Даже мальчуган, державший самую маленькую иконку, смело прошелся по углям два-три раза. «Они убеждены, что их оберегают святые, вот почему им не больно», — подумал я. Никакого восхищения я не испытывал, только жалость к этим людям, которые принуждают себя к столь бесполезным физическим усилиям. «Они обманывают не публику, а самих себя». Зрелище привело меня в уныние. «Этот обряд — отголосок древних, детски наивных верований». Меня пронзила боль, которую сами они не ощущали.

Угли быстро потухали. Успех операции приветствовал всеобщий радостный крик. Антигона плакала. У меня тоже выступили слезы на глазах, но из-за дыма. Мужчины, доставшие угли из камина, ссыпали их в железные тазы и вынесли. Иконы вновь заняли свое место на столе. Вожак ликовал.

— Как вам наш маленький праздник? — спросил он нас.

Потом сообщил, что ему легче выдерживать жар углей, достигающий пятисот градусов, чем нагретый солнцем песок летом.

— Мне сказали, что Церковь считает вас заблудшими, — сказал я ему.

— Она ошибается. Перед каждой церемонией мы воздерживаемся даже от наших супружеских обязанностей.

Нам поднесли воды, которая пришлась очень кстати. Мы с Таней вышли из дома первыми.

— Если хочешь, можем сегодня вместе переспать, — предложил я ей.

Она подняла глаза к небу.

— Не думаю, что засну, если останусь одна.

Журналист попросил нас подбросить его до окраины Фессалоник. По дороге сообщил, что у анастенаридов есть собственный язык, который называется сурбика или сурдика. Они используют греческие слова, но придают им другой смысл.

— Святых, например, они называют дедушками.

Мы узнали от него также, что, несмотря на противодействие православной Церкви, они предпочитают сжигать своих мертвых. Кажется, кремация широко практиковалась и в древней Греции. Он нам рассказал, как однажды нашел на своем балконе мертвого голубя. А подобрав его, понял, что от птицы остались только перья, потому что тело было полностью сожрано червями. Под оперением копошились тысячи белых червей.

— Замолчите, пожалуйста, — сказала Антигона.

Голос у нее слегка охрип.

15.

Вечер Страстного понедельника. Я вернулся в кафе, где был вчера утром, на то же место. Вижу себя в большом окне, склонившимся над тетрадью. Это новая тетрадь, первую я всю исписал. Минуту назад говорил по телефону с Катранисом, объявил ему, что всерьез собираюсь писать статью об Афоне, сказал, что располагаю сведениями о финансовых операциях монахов, рассказал о Нектариосе. Он не проявил никакого энтузиазма.

— Все и так знают, что у монастырей есть деньги. Но у них и расходов немало. Иверский монастырь кормит тридцать тысяч человек в год. Я знавал одного игумена, у которого на стене кабинета между двумя древними иконами висело фото современного здания. Он мне объяснил: «Мы были бы не в состоянии реставрировать иконы, не будь у нас этого здания». Богатство монастырей — не тот сюжет, на котором можно построить статью, сосредоточься лучше на главном, на том, куда они девают свои ценности.

Я вспомнил о старичках, которые регулярно устраивают пикеты перед парламентом, требуя увеличения своих нищенских пенсий. «Ошибаешься, это превосходный сюжет». Но спросил лишь, дают ли монахи деньги на благотворительность.

— Нет, — сказал он. — В противоположность католическим, которые часто проводят филантропические акции, наши совершенно отрезаны от мира. Их взгляд обращен не к людям, а к Богу. Я знаю только одно исключение из этого правила: основанный монахами Симонопетры женский монастырь в Олимпии, на Халкидике, построил общественный диспансер.

— Не в привычках монахов давать, — заключил я.

— Их вклад — духовный, — настаивал он.

Он еще не звонил своим знакомым в Карьес, чтобы предупредить о моем приезде. Пообещал, что сделает это завтра утром. Зато занялся моим разрешением на въезд. Напомнил, что прежде чем сесть на судно, я непременно должен забрать его в представительстве Священного Собора. Наш разговор закончился довольно холодно. Я забыл спросить, болят ли у него все еще зубы.

Восемь вечера. Похоже, чтобы вкратце описать события дня, мне придется просидеть тут до самого закрытия. Хотя все началось довольно мирно. Когда я проснулся, Таня спала сном праведницы. Ее лицо изменилось за ночь, словно помолодело. Я несколько мгновений любовался ее обнаженным телом. Ее тяжелые груди лежали одна на другой. Я тихонько вышел из комнаты и спустился в зал, где был подан завтрак. Поскольку накануне я ел очень мало, то отведал все предложенные блюда и все варенья. После чего нацарапал десяток страниц в тетради.

Газета, которую мне принесла официантка, оказалась бульварным листком, из тех, что каждый день раскапывают какой-нибудь скандал. Вся первая полоса шла под заголовком «История Иисуса и Богоматери — детская сказочка» и была посвящена заявлению бывшего начальника штаба ВМФ, который удивлялся, что потомки Сократа и Аристотеля принимают за чистую монету распространяемые христианством мифы и одобряют оккультную власть Церкви. Он приписывал набожность народа недостатку образования. Я испытал большую симпатию к этому бывшему вояке, которого газетка представляла чуть ли не предателем. Подумал, что, узнай мои родители о такой его позиции, каждый отреагировал бы по-своему.

Я позвонил матери. Она посоветовала мне обратиться к какому-нибудь монаху, чтобы тот помянул Герасимоса во время службы.

— Поставь еще две свечки, одну за твоего брата, другую за деда.

Таня вошла в зал, когда я еще говорил по телефону. На ней был зеленый плащ бутылочного оттенка, в руках черная сумочка.

— Я бы хотел, чтобы ты мне кое-что пообещала, — сказал я матери.

— Что же? — спросила она насторожившись.

— Хочу рассказать тебе эпизод из жизни Фалеса Милетского. Как-то раз он поехал в Египет и увидел там пирамиды.

Я представил себе на мгновение кондитерскую Филиппусиса и уложенное пирамидами печенье в витрине.

— Он искал способ измерить их высоту и нашел. Хочу объяснить тебе, как он это сделал.

— Ладно. Но сейчас мне работать надо.

— А мне объяснишь? — спросила Таня.

Она даже не присела, торопилась на службу — в министерство Македонии и Фракии. Отпила глоток моего кофе, съела оставшийся на тарелке кусочек омлета и записала на бумажной салфетке номер своего сотового.

— Я пересчитала бубенцы на иконе святого Константина, — сказала она мне. — Двенадцать, по числу апостолов.

До полудня делать мне было нечего, я ничего и не делал. Опять поднялся в номер, с чашкой кофе. Включил телевизор. Гости местного канала комментировали забастовку против законопроекта о частных университетах. Социалистов, не имеющих по этому пункту глубоких разногласий с правительством, представляла рыжеволосая женщина в платье с глубоким декольте. Возмущалась бесчинствами, которые устроили студенты, захватившие Аристотелевский университет: разбили несколько стекол, продавили кресло и испортили три репродукции византийских икон, выставленные в Архитектурной школе. Камера показала Христа, Пресвятую Деву и святого Димитрия в столь же плачевном состоянии, как и статуи в археологическом музее.

— Вот что они натворили, эти вандалы! — заявила делегатка от социалистов.

Все прочие участники дебатов, даже депутат от коммунистов, печально покачали головами. Было показано и продавленное кресло: пружины повылезли из-под обивки, словно захотели глотнуть свежего воздуха. Я вдруг забеспокоился, как бы забастовщики не сорвали Везирцису лекцию.

Опять лег, вытянув руку на пустую половину постели. Представил себе Таню на этом месте, которое она занимала совсем недавно, потом Янну, потом Полину Менексиаду. Подумал и о Мирто, дочери доктора Нафанаила, и о продавщице с красивыми ногами из книжного магазина «Пантократор». Потом настал черед Софии, но телефон зазвонил раньше, чем она успела расстегнуть свой корсаж. На другом конце линии послышался замогильный, едва узнаваемый голос.

— Это ты, София? — спросил я.

Это была София. «У нее голос покойного деда».

— Как похороны?

— Народу было полно. Все даже в церковь не смогли поместиться, хотя та не маленькая. Пришло много бывших партизан из Освободительной армии, с большим уважением о дедушке говорили. А когда прощались с ним, пальбу устроили.

— Ты раньше бывала на похоронах?

— Нет, никогда. Не знала, как себя вести, куда себя девать. В конце концов встала рядом с подсвечником на ножке, где десятки свечей горели. И во время отпевания только на них и смотрела, не отрываясь.

Ее рассказ прервало рыдание. Я услышал, как она сморкается.

— А они все таяли, таяли… Новый приходский священник велел установить над свечами вытяжку, как у Навсикаи на кухне. Пока мы шли к могиле, я рассмотрела одного за другим всех своих родственников. У всех лица были расстроенные, какие-то изможденные. Будто дедушкина смерть у каждого чуточку жизни отняла.

Она снова умолкла.

— Я и не знала, что всю церемонию гроб остается открытым. Дедушке под спину кучу подушечек подложили, словно собирались подать ему завтрак в гроб.

Она тоже попросила меня поставить на Афоне свечку.

— Смерть колеблет наши убеждения. Заставляет сомневаться и верующих, и неверующих.

Мало-помалу ее голос становился не таким мрачным.

— Я нашла фотографию тех женщин-партизанок, которые плясали на площади Карьеса. Дедушка хранил ее среди бумаг. Там виден даже монах, хлопающий в ладоши!

— Как Навсикая?

— Не очень-то… Вчера всю вторую половину дня проспала, накануне у нее была бессонница… У меня впечатление, что ты уже давным-давно уехал.

— У меня тоже.

Я опять смотрю в окно. Вижу отражение официантки, стоящей за стойкой. Дождь сегодня ни на миг не прекращался. Интересно, у монахов есть зонтики?

— Ну конечно, — отвечает мне таинственный голос. — Зонты были изобретены монахами, потому они и черные.

В полдень, в ресторане, я очень мало говорил с Везирцисом. Его окружало человек десять, включая президента университета. Везирцис проявил любезность, представив меня как своего ассистента, чтобы оправдать мое присутствие на обеде. Мне пришлось сесть в самом конце стола, на единственном свободном месте, но я не пожалел. Мой сосед справа оказался французским профессором, который время от времени преподает археологию в Фессалониках. Я страшно обрадовался, когда он назвал мне свою фамилию: это оказался не кто иной (осмелюсь употребить оборот, которым часто пользовался Александр Дюма в «Черном тюльпане»), как Базиль Прео.

— Так вы Базиль Прео? — воскликнул я, отодвигая свой стул, словно собирался вспрыгнуть на стол и заплясать.

— Да, это я, — подтвердил он немного смущенно.

У него были совсем седые волосы и дрябловатое лицо. Я объяснил ему, что читал его статью в бюллетене Французской школы в Афинах и что она была мне очень полезна, поскольку я готовлю курсовую на ту же тему.

— Сами понимаете, что встреча с вами — для меня огромная удача.

Он адресовал мне блеклую улыбку.

— У меня не больше сведений, чем в то время, когда я писал эту статью. Святая Гора по-прежнему непроницаема. Древности, которые показывают в некоторых монастырях, большого интереса не представляют. Единственная цель этих экспозиций — обезоружить тех, кто критикует монахов за отказ разрешить раскопки.

У него был легкий акцент, но по-гречески он говорил так хорошо, что я слушал его с восхищением.

— На том месте, где сегодня оливковая роща монастыря Констамонит, находился город Фисс. Монахи продолжают брать камни из его руин и огораживать свои поля.

Еще он мне сказал, что мне нет необходимости искать труд Царнта, потому что недавно появился большой том, в котором собраны все написанные на сегодняшний день работы о наиболее отдаленном прошлом Афона. Я нацарапал название книги на бумажной салфетке с Таниным телефоном, равно как и название издавшей ее организации — Центр сохранения афонского наследия.

— Его офис находится в министерстве Македонии и Фракии, — вмешался мой сосед слева.

Мы еще не были представлены друг другу: он назвался Яннисом Цапакидисом, секретарем Инженерной палаты Центральной Македонии. Оказалось, что он уже не первый год заседает в административном совете этого Центра.

Я подумал, что мои силы на пределе и я уже не в состоянии усвоить малейшую информацию. Съел немного салата, кусок хлеба, выпил полбокала вина. На другом конце стола Везирцис весело болтал с президентом университета и главной редакторшей радиостанции. По всей видимости, об уходе жены он больше не думал. Не слышно было, чтобы кто-нибудь тут упомянул студенческую забастовку. Я допил свой бокал.

— И чем занимается ваш Центр? — спросил я у Цапакидиса.

— Он отвечает за работы по укреплению и реставрации афонских зданий. Многие из них десятилетиями были заброшены и в 70-х годах грозили разрушиться окончательно. Центр совместно с заинтересованными министерствами и Священным Собором принял меры к их спасению. И действительно, за последние двадцать лет с помощью государства были проведены огромные работы. Но, в основном, их финансирует Брюссель, и это несмотря на оппозицию многих депутатов Европарламента, которые не понимают, почему женщины должны платить за восстановление монументов, которых никогда не увидят. Вклад Европейского союза достигает примерно трехсот миллионов евро.

— Я слышал, что монастыри Эсфигмен и Констамонит отказываются от помощи Союза. Они там убеждены, что эти деньги — от евреев и франкмасонов, — сказал Прео.

Президент встал, чтобы произнести тост за моего профессора. Упомянул, что они встретились в армии, куда оба были призваны. Везирцис тогда вернулся из Парижа, где только что закончил учебу. В то время у него была подружка-француженка.

— Ее ведь звали Шанталь, верно?

Везирцис кивнул. Мы тоже все встали, чтобы выпить за его здоровье. Мне захотелось чокнуться с ним, и я обошел вокруг стола.

— Получишь триста евро из стипендиального фонда, — шепнул он мне тихонько, словно эта сумма была способна вызвать чью-то зависть.

«Скажу Навсикае, что она угадала».

Он вручил мне фотоаппарат и две кассеты с пленкой.

— Твоя работа гораздо важнее, чем ты думаешь, — добавил он тем же конфиденциальным тоном.

Я вернулся на свое место, окрепнув духом.

— О чем речь?

— Мне не часто удавалось найти общий язык с настоятелями, — пожаловался Цапакидис. — Они питают глубочайшее презрение к греческому государству и не выносят его контроля. Уверяют, что сами способны позаботиться о памятниках Афона — дескать, сохраняли же их тысячу лет. Но беда в том, что на самом-то деле они нисколько о них не заботились. Целый монастырь, Ставроникита, едва не обрушился в море. А их начинания порой просто губительны. Они попытались, например, подновить церковь в Карьесе, самую древнюю на полуострове, используя для этого тонны цемента. Замуровали вентиляционные отверстия, в результате чего стали гибнуть знаменитые фрески Мануила Панселина на внутренних стенах, а они датируются XIV веком.

Нам принесли фрикадельки с тмином, которых я с удовольствием отведал, добавив немного лимона.

— Постройку этой церкви Священный Собор приписывает Константину Великому, — уточнил Прео, — хотя она датируется в лучшем случае IX веком. Вопреки тому, что утверждают монахи, по велению Константина не было построено ни одного монастыря, ни на Афоне, ни где-либо еще.

Нам принесли также печеную картошку.

— Игумену монастыря Дионисиат взбрело в голову устроить огороды в пойме реки. Эта работа, которая обошлась, на минуточку, в полтора миллиона евро, вероятно, будет смыта дождями в ближайшую же зиму. С афонитами невозможно разговаривать серьезно: их устами вещают десять веков христианской истории, пятьдесят византийских императоров и все святые на небесах!

Прео слушал, улыбаясь.

— То, что вы рассказываете, меня не удивляет. Я хорошо знаю монахов, частенько бывал у них, чтобы фотографировать архивы. Мне практически пришлось отказаться от археологических раскопок, в последние двадцать лет я занимался исключительно публикацией документов. Мы выпустили двадцать два тома, которые охватывают пятнадцать монастырей. Последний посвящен Ватопеду, название которого означает «терновая равнина» и должно, следовательно, писаться через эпсилон, как и слово «педион» — «равнина». Монахи же уверяют, что Ватопед значит «дитя Ватоса», и используют дифтонг «аи», как в «паидион» — «ребенок». Эта нелепая этимология позволяет им утверждать, что их заведение датируется не концом десятого века, как это есть на самом деле, но шестым. Они опираются на легенду, согласно которой Пресвятая Дева спасла тонувшего сына Ватоса, или Батоса, брата императора Феодосия, и доставила его тело на гору Афон. У верующих в Бога людей есть, без сомнения, склонность ко всяким выдумкам. Нередко монахи основывают свои притязания на документах, которые сами же и сфабриковали. Тот, который нам предоставили в Ксиропотаме и где написано, будто монастырь был построен императором Пульхерием в пятом веке, подделка. У них иное представление об истине, не такое, как у нас. Они живут в воображаемом мире.

Не переставая беседовать со своими соседями, Везирцис время от времени поглядывал на нас, словно пытаясь догадаться, о чем мы говорим.

— Все в порядке, Базиль? — бросил он Прео по-французски.

И Прео ответил:

— Все в порядке.

Это были единственные слова, которые он произнес на своем родном языке.

— Настоятели, которых я знаю, отнюдь не простачки, — уточнил Цапакидис. — Они говорят на грубом жаргоне деловых людей. Хотят сами распоряжаться европейскими деньгами, которые сейчас проходят через наш Центр, чтобы к собственной выгоде использовать все преимущества, которые сулят прямые переговоры с подрядчиками… А кто финансирует публикацию этих архивов?

— Нас долго субсидировал французский Национальный центр научных исследований. Последние тома вышли благодаря дотациям Коммерческого банка Греции и вдовы одного судовладельца.

Интересно, не обязана ли византийская каллиграфия своей витиеватостью арабской? Этот вопрос я задавал себе, еще когда слушал лекции по византийской филологии, которые нам читала костлявая женщина с выпуклым лбом, запамятовал, как ее звали. Во всяком случае, это письмо так перегружено украшениями, что очертания букв греческого алфавита в нем совершенно теряются. Отыскивать их нам было не легче, чем рыбакам выпутывать маленьких рыбок из сетей. Тратя все свои силы на поиски, мы успели прочитать целиком только некоторые императорские хрисовулы, акты о пожаловании привилегий. Они всегда начинались с запутанной богословской преамбулы. Я захотел узнать мнение Прео об этом письме.

— Я к нему так привык, что расшифровываю без труда. Введение декоративных элементов решительно отдаляет его от письма древних греков. Византийская графика отвергает классическую Грецию, возвещает начало нового мира. Она имеет тенденцию сводить слова к их простейшему написанию, отмечает только согласные. От слова «монахос», например, оставляет только «м», «н» и «х». Иногда объединяет две буквы, ставит тау над омикроном, и получается новая, доселе небывалая буква. Это замысловатое письмо волне под стать вычурному языку. Православная Церковь не последовала примеру евангелистов, которые писали на разговорном греческом того времени. В десятом веке эрудит Арефа, архиепископ Кесарийский, утверждал, что Церковь должна изъясняться темно и непонятно, дабы производить впечатление на неграмотных. Разрыв между церковной риторикой и народным языком ширился по мере того, как империя клонилась к упадку. И совершенно естественно, что навязанное ею письмо было заброшено после ее падения. Только иконописцы еще используют его, подписывая свои произведения.

Я вспомнил жаргон старца Иосифа и словесные выкрутасы в «Великом акафисте».

— Церковь изъясняется на искусственном языке, которому ни одна мать не учила своих детей. Он такой же неестественный, как катаревус[11], который долго навязывался государственной администрацией. Хотя государство в конце концов официально приняло разговорный язык, димотику, Церковь продолжает его отвергать. Ей даже удалось протащить в Конституцию статью, которая запрещает перевод священных текстов на современный греческий. Она остается привязанной к своему традиционному языку, как французская Церковь веками была верна латыни.

Я слушал его с таким вниманием, что вздрогнул, услышав за своей спиной голос Везирциса. Я не видел, как он встал со своего места.

— Могу я узнать, что вас так занимает?

Он оперся рукой о спинку моего стула.

— Господин Прео говорил нам о языке Церкви, — ответил Цапакидис.

— Он отвратителен.

Мы снова чокнулись.

— Должен вам признаться, что некоторые словечки афонского диалекта меня забавляют, — продолжил Цапакидис. — Монах, которому поручено встречать паломников, там называется архонтарис, что наводит на мысль об античных архонтах. Из мудреного глагола афипнизо — «будить» — они соорудили существительное афипнистис: оно применяется к тому, кому поручено будить засыпающих во время богослужения. Странствующий аскет называется гировакос.

— По-французски это называется gyrovague, — сказал Прео. — Vagus по-латыни значит «странник», «бродяга».

— Отвратительно, — повторил Везирцис. — Даже в евангелиях встречаются ошибки в греческом. Что означает «благословен будь, приходящий»? Правильнее, конечно, «тот, кто приходит».

Несколько мгновений спустя мы покинули ресторан. Счет оплатил президент университета.

Думаю, из этого кафе мне тоже пора уходить. Полночь. В шесть утра сяду в автобус Фессалоники — Урануполис. Продолжу рассказ об этом дне в дороге.

Последний раз смотрю на отражение в окне. В глубине зала какая-то суета. Сбивается в кучу пестрая, разновозрастная ватага. Все эти люди куда-то собираются, но время еще не пришло. Они терпеливо ждут. Я уверен, что некоторые в этой толпе мне знакомы, пытаюсь отыскать хотя бы одного. Так и есть, вижу старика, вожака анастенаридов, того самого, с яйцеобразной шишкой на голове.

Кафе называется «Стагирит», что вполне естественно для заведения на площади Аристотеля.

16.

Вход в университет нам преградила группа студентов. Они устроили баррикаду из стульев, столов и большого мусорного бака. Некоторые были изрядно раздражены. Когда появились телевизионщики, их встретили криками, свистом, оскорблениями и даже угрозами. Кто-то обозвал сопровождавшего группу журналиста «старой шлюхой» и запустил ему в голову пустой банкой из-под пива. Должен сказать, что президент университета вел переговоры с замечательным хладнокровием. Его тоже освистали, но из равновесия вывести не смогли.

Везирцис участия в переговорах не принимал. Ходил взад-вперед чуть поодаль, не обращая внимания на поливавший его дождь. Пришедшие послушать его люди постепенно скапливались у входа. Там были не одни только студенты. Его публичную лекцию широко анонсировали в прессе и на радио. В итоге наш представитель принял выдвинутое забастовщиками требование, чтобы собрание проходило не в большой, амфитеатром, аудитории, а в кафетерии, и мы смогли проникнуть внутрь здания. Журналисту и его команде было позволено последовать за нами лишь после того, как они обязались допустить забастовщиков к эфиру, чтобы те зачитали текст своего воззвания на трех страницах. Баррикаду, собственно, возвели всего из-за нескольких студентов, противников забастовки. Один из них, высокий бородач, попытался прорваться силой. Произошла потасовка. Только в этот момент Везирцис отреагировал.

— Пожалуйста, прошу вас! — сказал он строго.

Так что бородач тоже прошел. Входя в кафетерий, я понял, по какой причине нам навязали это помещение: все его стены были испещрены лозунгами, написанными краской из баллончиков, что неизбежно попало бы в объектив. Я поспешил занять место за столом, чтобы иметь возможность делать заметки. Когда Везирцис начал свою лекцию, зал был переполнен. Прео, Цапакидис и несколько других устроились за стойкой бара.

— Называть древних греков почитателями идолов, как это вошло в привычку, не совсем верно. Термин «идолопоклонник» был введен в обиход апостолом Павлом и свидетельствует о высокомерном презрении Церкви к политеизму. На Западе их считают скорее язычниками, что, впрочем, ничуть не более лестно и не слишком справедливо. Первоначальным значением латинского слова paganus, «язычник», было — «крестьянин». Однако своим расцветом религия древних греков обязана прежде всего городам. Так что упадок городов неизбежно повлек за собой и смерть богов, которые жили только благодаря им.

Я почувствовал, как на мое плечо легла чья-то рука.

— Ты еще и пишешь, брат мой? — шепнул мне на ухо Минас.

Он пришел вместе с каким-то человеком лет пятидесяти, невысоким, круглолицым и толстогубым. Они сидели на полу, зажатые между столом и стеной. Минас тотчас же достал из кармана блокнот и ручку.

— Трудно сказать, верили ли афиняне в своих богов, как христиане веруют в своего. Во всяком случае, они часто их чествовали, и весьма различными способами. Один раз в году они доставляли статую Афины в Фалер, чтобы омыть ее, примерно как православная Церковь погружает крест в море на праздник Богоявления. Они выражали свою веру действиями, а не разглагольствованиями. Звездное небо не внушало им того восторга, который испытывают христиане. Политеизм был скорее культом, нежели религией. Слово «пистис» — «вера», — означало в эпоху Античности знание, уверенность доказательство. «Доверяйся только тому, что доказано», — советует Демокрит.

В руке у Везирциса была карточка, но он в нее почти не заглядывал и Демокрита процитировал по памяти. Он говорил не так нервно и не так быстро, как на занятиях. Делал паузы между фразами. «Так он отмечает точки», — подумал я. Хотя к концу обеда он выглядел немного усталым, силы к нему явно вернулись. «Это дождь помог ему прийти в себя».

— Поскольку никаких канонических текстов не существовало и никакая иерархия не контролировала жрецов, города верили во что хотели и с легкостью принимали новых богов. Политеизм дает возможность изобретать бога для любой надобности. Одному поручают оберегать весь дом, другому — только входную дверь. Многочисленность божеств неизбежно снижает роль каждого. Аполлон, Афина, Асклепий не были всемогущими, но были рядом. Они участвовали в общественной жизни, образуя своего рода сенат. Сомневаюсь, что найдутся сегодня афиняне или фессалоникийцы, которые молятся за процветание своего города, как это делали древние. Они молились также о том, чтобы им была дарована милость быть полезными своей общине. Кругозор этих людей в то время ограничивался их городом, ничто за его пределами для них не существовало.

Священная война, объявленная Византией политеизму в четвертом веке и усилившаяся после 392 года, когда император Феодосий повелел казнить язычников, имеет целью уничтожение не только религии, но всей цивилизации. Решение Феодосия уже предвещает закрытие Афинской философской школы, осуществленное Юстинианом в 529 году. Хотя город Платона уже утратил былой блеск, ему, тем не менее, еще удавалось сохранять свою философскую традицию. Но в 529 году этому миру действительно приходит конец. Последние философы, которых было семеро, как мудрецов Античности, тайно покидают город и находят убежище в Персии. Классические тексты будут на долгие века изъяты из памяти греков. О них нам напомнит Запад, перед самым национальным восстанием 1821 года. Главные участники этого движения были весьма сильно проникнуты духом своих предков. Так что герои прошлого некоторым образом способствовали освобождению Греции. В 1837 году в стенах первого Афинского университета возобновится преподавание философии. Но до этого нам предстояло пройти через тринадцать столетий интеллектуальной косности, тринадцать столетий молчания. Слово «свобода» исчезло из греческих текстов этого периода, чтобы появиться вновь только в восемнадцатом веке.

Сквозь слова Везирциса до меня доносились и другие голоса — Феано, Кумбаропулоса а также Касторидиса, которого я не слышал с тех пор, как он читал свою лекцию о рождении афинской демократии у себя дома, на Тиносе. Вспомнил я и о своем отце. «Когда-нибудь он перестанет спрашивать у всех подряд, существует ли Бог. Сам найдет ответ». Минас был увлечен не меньше меня. А вот его друг сидел с таким же сокрушенным видом, какой был у представителей политических партий в утренних теледебатах.

На самом деле многие вокруг нас казались раздосадованными. Они проявляли свое недовольство, то двигая стул, то роясь в сумке, то барабаня по столу пальцами, то глядя на экран своего мобильного телефона. И не выказали ни малейшего раздражения, когда чей-то телефонный звонок вынудил Везирциса прерваться.

Хотя было очевидно, что он еще не кончил, кто-то взял слово.

— В период, о котором вы говорите, появились такие основополагающие богословские тексты, как труды Василия Великого, Иоанна Златоуста, Григория Паламы, которые вполне вписываются в великую интеллектуальную традицию Античности.

Это был тот самый высокий бородач, что устроил свалку на входе. Он стоял в глубине зала.

— Вам ведь наверняка небезызвестно, что Василий Великий, как и Григорий Назианзин, учился в Афинах, — добавил он, обращаясь больше к залу, чем к оратору.

Часть публики немедленно примкнула к нему. Некоторые зааплодировали.

— Очень интересное замечание, — сообщил нам друг Минаса.

— Я не оспариваю того, что Отцы Церкви позаимствовали некоторые риторические фигуры у писателей Античности, — ответил Везирцис. — Тем не менее они были заклятыми врагами классического образования и классической культуры. Василий яростно поносит греков, Златоуст поощряет грабеж храмов монахами и требует смерти театра: «Уничтожьте театр», — говорит он. Позор, которому Церковь подвергла эллинизм, носил столь всеобщий характер, что эллины почувствовали необходимость даже сменить имя и впредь стали именоваться ромеями или греками. На некоторых афонских фресках среди святых и ангелов изображен и кое-кто из философов — Аристотель, Платон, Сократ, Пифагор. Все в венцах, длиннобороды и одеты как византийские владыки. Все держат в руке папирус, где начертана какая-нибудь фантастическая цитата из их трудов, например, что Бог един в трех лицах. Известно, что Церковь пыталась привлечь на свою сторону древних мудрецов — тех, по крайней мере, кого ей не удалось истребить из нашей памяти, — извратив их мысли. До сих пор ученикам средней школы продолжают вдалбливать, что Византия любезно приняла эстафету от классической Греции. Христианство, мой дорогой друг, отнюдь не продолжает Античность, оно просто следует за ней, как ночь следует за днем. Богословие уничтожило философию. У первого есть ответы на все, а вторая богата лишь вопросами.

Я вспомнил, что и для Феано между Грецией до и после Иисуса Христа пролегает пропасть. «Как между моими родителями». Еще мне вспомнилась мысль Анаксагора: философ утверждал, что мы ничего не можем знать, потому что наши чувства ограничены, ум слаб, время, которым мы располагаем, коротко, а также потому, что истина окутана мраком.

— Могу я задать вам еще один вопрос? — спросил бородатый.

— Вы зададите ваши вопросы в конце, — вмешался президент, сидевший в углу, за спиной лектора.

— Слушаю вас, — сказал Везирцис.

— Вчера вечером некоторые наши однокашники испортили иконы на архитектурном факультете. Вы одобряете этот поступок?

Вопрос вывел из спячки телеоператора, который давно уже перестал снимать. На его камере вновь зажглась красная лампочка.

— Я считаю, что иконам не место в университете, — ответил Везирцис, слегка повернувшись к президенту, — так же, как древним мудрецам нечего делать в церквах и монастырях.

— То есть, вы одобряете отделение Церкви от государства.

Замечание исходило от Прео, желавшего, вероятно, помочь своему другу закончить мысль.

— Этому разрыву надлежало случиться еще во время войны 1821 года. Одной из целей повстанцев было освобождение духа от опеки Церкви. К несчастью, она так и не была достигнута. Достаточно открыть календарь, чтобы удостовериться: все дни в году захвачены святыми.

И тут все несогласные с ним решили, что им больше невтерпеж молчать. Со всех сторон посыпались возмущенные протесты.

— Ну нет, с меня хватит, в конце концов! — сказала какая-то женщина. — Я, господин лектор, православная и горжусь этим!

— Пошли отсюда, Олимпия, — предложил ее спутник.

— Не могу терпеть, когда оскорбляют нашу нацию и нашу религию! — крикнул немолодой мужчина в полосатом костюме 50-х годов.

— Пусть замолчит, пусть замолчит! — поддакнули несколько голосов одновременно.

Везирцис терпеливо ждал окончания бури. Президент тоже ничего не говорил, хотя, думаю, должен был вмешаться и разрядить обстановку. Может, его раздражала позиция Везирциса по поводу икон в университете.

— Кто-нибудь может мне объяснить, почему он так ненавидит нашу Церковь? — спросила другая женщина, обращаясь к своим соседям.

— Он в Зевса верит! — прыснул какой-то студент.

Высокий бородач наблюдал сцену с насмешливой ухмылкой.

— Сами замолчите! — взорвался Минас. — Мы хотим дальше слушать.

— Он прав, прав, — согласились многие.

— По какому праву он выставляет нас мракобесами? — воскликнула третья женщина. — Сам он мракобес!

— Бог есть свет! — провозгласил какой-то старичок, с трудом взобравшись на стул.

Он воздел руки ладонями кверху. Это была в точности та самая поза, которую принимали для молитвы древние греки. Они молились не на коленях, а стоя.

— Бог есть свет! — повторил он. — Да здравствует православие, друзья мои!

Он чуть не потерял равновесие.

— Сядь, дедуля, — увещевала его какая-то девушка. — Ты же себе голову расшибешь.

— Он говорит как франкмасон. Уж я-то их хорошо знаю, этих франкмасонов, у меня в Верии кузен в тамошней ложе состоит.

Напряжение уже спадало, когда какой-то не слишком молодой, но атлетического сложения человек направился к Везирдису, выставив руку вперед, словно собирался его ударить. Но удовлетворился тем, что сунул ему указательный палец под нос.

— А ну-ка, поуважительней говори о нашей вере! Греция такая, какая есть, нравится тебе это или нет.

Только тут президент вмешался. Вскочил со своего места и прикрикнул:

— Я запрещаю вам говорить с профессором таким тоном!

— А если тебе это не нравится, — продолжил тот, не обращая на него внимания, — так мы никого силой не держим! Можешь убираться куда угодно! Хоть в Персию!

Он развернулся, прошел через кафетерий воинственным шагом, опрокинув по пути два-три стула, и вышел. Часть присутствующих, быть может, половина, двинулась за ним следом.

— Не знал, что у франкмасонов логово в Верии, — заметил один из уходящих.

Телевизионщики тоже ушли, поскольку стало очевидно, что других инцидентов уже не предвидится.

— Я хочу уйти, — сказал друг Минаса. — Нервы на пределе.

— Скоро кончится, Apec. Уйдем вместе.

Прео и Цапакидис заняли освободившиеся за моим столом места.

— Думаю, мы наблюдали склоку в лучших византийских традициях, — пошутил Прео.

Цапакидис поднял руку, привлекая внимание Везирциса.

— Что это за тип советовал тебе покинуть Грецию?

— Сержант Третьего армейского корпуса, — ответил президент. — Регулярно бывает на наших собраниях и всякий раз задирает оратора.

Оставшиеся, казалось, наслаждались спокойствием, воцарившимся в зале.

— Ну что, продолжаем? — спросил президент.

Везирцис, присевший в первый раз с начала своей лекции, пробормотал:

— Ну да, конечно.

Он рассеянно посмотрел на пол. «Думает о своей дочери в Париже. Скучает по Парижу». Я представил себе, как они вместе с Навсикаей вспоминают, сидя в ее гостиной, улицы и магазины Парижа, оранжевые отблески заходящего солнца на Сене. Он по-прежнему держал в руке карточку.

— У меня здесь цитата из императора Юлиана, прозванного Отступником, но я зачитаю ее позже… Неизвестно точно, верил ли Константин в Бога. Разумеется, он был убежден, что христианство поможет ему сплотить множество народов, составлявших его державу. Ведь ему пришлось иметь дело с крайне разнородной массой, которая докатилась до полного материального и духовного упадка и начала терять веру в традиционных богов. В те времена маги и астрологи купались в золоте. Почва была вполне благоприятной для насаждения новой религии, способной утешить бедняков и дать им надежду. А потому не стоит удивляться, что преемники Константина, за исключением Юлиана, разумеется, тоже прониклись идеей христианства и ревностно его насаждали. Мы много знаем о гонениях на христиан, хотя они никогда не достигали того масштаба, который им приписывает Церковь, и очень мало о тех, которым сами христиане подвергали не только язычников, но также евреев и еретиков. Они сжигали свои жертвы на кострах, распинали, принуждали к самоубийству. Гипатия, преподававшая в начале пятого века философию и математику в Александрии, была растерзана на куски прямо в церкви, с благословления местного епископа, некоего Кирилла, который обычно доверял карательные экспедиции против неверных монахам своей епархии.

— Я выкурю сигарету снаружи, — сказал Apec, белый, как полотно.

— Кто это? — спросил я у Минаса.

— Монах-расстрига, друг моего отца. Я его привел ради тебя.

Везирцис опять воодушевился. «Он черпает силы в словах», — подумал я.

— Монахи часто возглавляли толпы разгневанных верующих, они были передовым отрядом церковного терроризма, кто-то даже назвал их «подручниками Божьими». Софист Либаний описывает эти орды, которые шатаются по деревням, разоряют и разрушают святилища, пытают и грабят крестьян. Он говорит, что они жрут, как слоны. Разорение столь гигантских святилищ, как храм Зевса в Апамее, на юге Антиохии, храм Сераписа в Александрии, храм Зевса Марнаса в Газе, вполне дает представление об упомянутом Юлианом «исступлении», охватившем христиан того времени. В самой Греции разрушения были не так масштабны. Довольно часто приверженцы новой религии предпочитали превратить храмы в церкви, надеясь таким образом заполучить их прежнюю клиентуру. Юлиан — последний император, который говорит о греках с любовью. Он считал себя философом. Пытался восстановить прежнюю религию, хотя и безуспешно: он умер через два года после достижения власти, в 363 году, в возрасте тридцати двух лет. Быть может, его попытка заранее была обречена на провал, поскольку христиане были уже вездесущи. Он именует их в своих писаниях галилеянами, они внушают ему отвращение, но он, тем не менее, советует своим единоверцам относиться к ним человечно.

Тут он зачитал приготовленную цитату из Юлиана: «Пусть те, кто привержен к истинной религии, не притесняют, не разгоняют и не оскорбляют толпы галилеян. Ибо скорее жалости, нежели ненависти достойны несчастные, заблуждающиеся в столь важном деле».

Я с удивлением заметил, что Прео время от времени что-то записывает мелким почерком на сложенной вчетверо бумажке. Везирциса это тоже заинтриговало:

— Да что ты там пишешь, в конце концов?

— Потом скажу, — ответил Прео весело. — А пока мы ждем конца твоей истории.

— Несмотря на имевшиеся в его распоряжении средства, христианство медлило с установлением полного владычества. Даже несколько веков спустя после осуждения язычников Феодосием все еще оставались общины, поклонявшиеся Зевсу и Изиде. Греция мужественно сопротивлялась Благой Вести. В 450 году афиняне еще отмечают Панафинеи, празднества в честь Афины. Обращение страны закончилось только в IX веке. Последней пала Мани, область на Пелопоннесе. Надо полагать, что от своих богов люди отказывались отнюдь не с легким сердцем, даже когда несколько разочаровались в них. Зевс и его присные не имели ответов на все вопросы, не были всеведущими, ничего не обещали. Это были мелкие боги, почти люди. Они были идеальными спутниками философии, которая на самом деле знала гораздо больше, чем они.

На этих словах лекция моего преподавателя закончилась. Какое-то время публика неподвижно оставалась на своих местах, словно завороженная наступившей тишиной. Президент сходил в свой кабинет за бутылкой виски и пластиковыми стаканчиками. Какая-то немолодая белокурая женщина чмокнула Везирциса в щеку и убежала. Потом его осадил едва передвигавший ноги старичок.

— Вы и в самом деле убеждены, господин Везирцис, что мы никогда не увидим тех, кого потеряли?

Мой преподаватель благожелательно на него посмотрел, дружески похлопал по плечу, но не ответил. Ректор напомнил Везирцису, что его самолет вылетает через час. Я понял, что он сам отвезет его в аэропорт.

— На Афон завтра отправляешься?

— Завтра.

Он пожелал мне удачи, как Навсикая.

— Я тоже собираюсь туда на этой неделе, — сказал Прео. — Может, увидимся там.

— Жаль, что Apec нас не дождался, — сказал Минас, когда мы спускались по лестнице. — Я уверен, что он мог бы рассказать тебе много полезного. Он ведь долго жил на Святой Горе, прежде чем расстричься. Теперь работает в Консерватории.

Apec никуда не ушел. Он ждал нас под навесом смежного здания, выходившего окнами в центральный двор. Смотрел на дождь.

Мы пошли к нему домой, к воротам Галерия. Минас заметил, что он не значится в списке жильцов.

— Раньше квартира принадлежала моей тетке. Я просто оставил там ее фамилию.

— Предпочитаешь анонимность?

— Не люблю, когда меня беспокоят, — согласился он.

У него был довольно глухой голос. Минас недолго оставался с нами, у него было свидание с Антигоной. Мы оказались в крохотной квартирке, сплошь заставленной мебелью. Первое, что привлекло мое внимание, был Микки Маус, изображенный на желтом мусорном ведре. Мы с трудом пробрались к старому бурому дивану, так тут все было загромождено. Apec уселся в кресле рядом с диваном, спиной к окну, в котором виднелась грязная стена и кусок серого неба.

— Лекция вашего профессора меня разочаровала, — признался он нам сразу же. — Как можно утверждать, что христиане не свободны или что византийская цивилизация отмечена интеллектуальной косностью? Мне не один день понадобится, чтобы прийти в себя.

У него была борода, но такая редкая, что почти скрадывалась в тени. На стенах висело несколько икон, гораздо меньше, чем в квартире родителей Минаса. В витрине были собраны разные армейские сувениры — офицерская фуражка, медали, фляга, черно-белые фото каких-то солдат, значок парашютиста и статуэтка, изображающая византийского двуглавого орла.

— Вы ведь друг господина Копидакиса? — спросил я.

— Мы подружились, когда я был монахом. Но с тех пор как я покинул Святую Гору, он меня избегает, — сказал Apec с покорной улыбкой человека, привыкшего к превратностям судьбы.

— Он тебя очень любит, я знаю, — успокоил его Минас.

Apec заварил нам липовый цвет.

— А на Афоне липы есть?

— Конечно! Там больше пород деревьев, чем в скандинавских странах. Кроме того, на полуострове растет тридцать четыре вида растений, которых больше нигде в мире не найти.

«Волшебное место», — как сказал Катранис.

— К несчастью, тамошние каштаны несколько лет назад поразил грибок, который высушивает кору и убивает их. Проблема усугубляется тем, что торговля каштановой древесиной для некоторых монастырей — немалый источник дохода.

На разделявшем нас журнальном столике лежала зажигалка в виде ручной гранаты.

— Я мог бы часами рассказывать вам о природных красотах Афона.

Он нам показал увеличенные цветные фотографии, которые сделал, будучи монахом. Горы Афон на них не было, одни только закаты над морем среди золотых облаков.

— Эти виды трогают за душу, вы не находите?

Мы сочли за благо не перечить ему. Неужели он не знает, что подобные снимки продаются на всех курортах планеты? Минас резко сменил тему.

— Антигона очень верно высказалась о моем отце, чья клиентура, как вы знаете, состоит в основном из мафиози, владельцев ночных кабаков и проституток. «Роль твоего отца, — сказала она, — объяснять днем то, что творилось ночью».

Через несколько минут он ушел. После его ухода квартира Ареса стала еще более гнетущей. Микки Маус то и дело притягивал к себе мой взгляд. Я следил за ним, будто он мог прыгнуть мне на колени.

— Я провел на Святой Горе двадцать лет, — сказал Apec. — Отправился туда в двадцать семь, а теперь мне сорок семь. В детстве я очень любил зайти в церковь, даже когда там никого не было, и сесть в уголке. Там я чувствовал себя в большей безопасности, чем где бы то ни было. Никакая музыка мне так не нравилась, как пение на воскресной службе. Я мечтал стать певчим, но у моего отца были на меня другие планы. Он был офицером.

— Это он назвал вас Аресом? — прервал я его.

— Да. Я им очень восхищался. В последнюю войну он сражался на всех фронтах: в Албании, на Крите, на Среднем Востоке, в Италии. Трижды был схвачен и трижды бежал. Все эти медали — его. Это он убедил меня поступать в Военную школу. Поступить-то я поступил, но не повезло в другом: меня невзлюбил один офицер-инструктор и начал изводить. Это был сущий демон. Я продержался два года. После чего еще два года отходил в доме у матери, принимая лекарства. Моего отца уже не было в живых, Катерина, моя школьная любовь, вышла замуж. Однажды в воскресенье, очень рано утром, когда я был в церкви один, произошло что-то такое, что я не могу объяснить. Я молился, и вдруг иконы заговорили со мной. Святые во плоти окружили меня, и я понял, что они меня зовут. Только Пресвятая Дева оставалась бесстрастной. Я услышал чьи-то шаги и посмотрел в ту сторону, но никого не увидел. А когда вновь повернулся к Богоматери, на устах у нее была ласковая улыбка. Я ее возблагодарил.

Он пошел на кухню заварить еще липового цвета. На полу, один на другом, лежали два стянутых кожаными ремнями чемодана. «С ними он уехал, с ними и вернулся».

— На Святой Горе мне в первое время тоже пришлось туго, когда был послушником у одного старого монаха, — продолжил он, наполняя наши чашки. — Он меня оскорблял, унижал, но делал это не со зла.

— Вы сменили одну казарму на другую.

— Жизнь монаха тяжелее, чем у солдата. Но и бесконечно прекраснее. Утром, когда выходишь из церкви, возникает впечатление, будто ступаешь не по земле, а поднимаешься к небу, как дым от погасших свечей. Я многое узнал в монастыре, изучал византийскую музыку, приобрел познания в медицине. Как-то раз мне пришлось зашить одному старцу рану на груди. Она сильно кровоточила. Я помолился и с Божьей помощью зашил рану.

В его взгляде сквозило восхищение собственным подвигом.

— У меня были очень хорошие отношения с игуменом. Не знаю, был ли он в самом деле святым, но некоторые в это верили. Однажды ему пришлось лечь на операцию в Фессалониках. Так два монаха, которые его сопровождали, хотели присутствовать при операции, чтобы собирать ватой капли крови, если она вдруг брызнет на пол. Я часто с ним беседовал, и это не пришлось по вкусу другим монахам, людям по большей части совсем необразованным. А когда меня назначили библиотекарем, их зависть удвоилась, потому что на этой должности я мог общаться с приезжими. Они изводили меня как могли, били, как отбивают на камнях осьминогов, чтобы размякли. Я пролил слез больше, чем в военной школе. И все же я долго не мог решиться уйти, отречься от своих обетов. Я привык к своему новому имени. Меня там звали Арсениос. А впрочем, сам ли я решился? Я всего лишь покорился Божьей воле. Это Бог захотел, чтобы я вернулся в Фессалоники, поступил на работу в Консерваторию и отыскал Катерину, которая недавно разошлась со своим мужем. Ее дети не слишком-то меня жалуют, думаю, из-за недопонимания. Но они тоже подчиняются Божьей воле.

Он опять принял покорный вид, как несколько мгновений назад.

— Я не страшусь одиночества, я в нем нуждаюсь. Веду разговоры сам с собой, задаю себе вопросы. Спрашиваю: «Что ты об этом думаешь, Apec?».

«В его душе — никаких сомнений. Он — носитель особой формы мудрости, как и старец Иосиф». Он провел меня в соседнюю комнату, еще более тесную и загроможденную, но не мебелью, а какой-то электроникой. Показал мне деревянный пульт с сотней клавиш, расположенных колонками неравной высоты. Он был соединен с компьютером.

— Я изобрел инструмент для исполнения византийской музыки. В западной музыке интервал между двумя нотами делится на два полутона, а у нас он может насчитывать до двенадцати промежуточных звуков. Это делает музыку гораздо богаче, ведь чем тоньше оттенки, тем лучше передаются движения души.

Он устроил мне маленькую демонстрацию. Я впервые услышал мелодию церковного песнопения, исполненную на музыкальном инструменте. Он был немало горд своей фисгармонией.

— Хочу поехать в Константинополь, показать патриарху.

Перед уходом я попросил у него разрешения зайти в туалет. Унитаз был расположен прямо рядом с душем. На бачке стоял шампунь. Это был шампунь для детей, не раздражающий глаза. На его этикетке красовалась надпись большими буквами: «Больше никаких слез».

17.

За пять минут до прибытия в Урануполис мы проехали место, где Ксеркс велел прорыть пресловутый канал, чтобы его флоту не пришлось огибать южный мыс Афонского полуострова. На самом деле мы увидели только указательный щит, поскольку от самого канала не осталось и следа. В Урануполисе дорога кончается. Чуть дальше тянется длинная стена, преграждая доступ на Афон по суше. Полуостров, таким образом, превращается как бы в остров, поскольку попасть на него можно только морем.

Название Урануполис, или Уранополис, известно с Античности. Город расположен на заливе Сингитикос, следовательно, обращен на запад, к двум другим полуостровам Халкидики. Я пробыл там очень недолго, заметил несколько гостиниц, но «Цыганку», в которую наведывается портье «Континенталя» с друзьями, не обнаружил. Едва получив свое разрешение на въезд — его стоимость не возросла, заплатить пришлось двадцать евро, — я поспешил в порт, рядом с которым возвышается квадратная башня, та самая, что изображена на почтовой открытке, отправленной Димитрисом Николаидисом сестре в 1954 году.

Как только я ступил на палубу, мне позвонил Катранис. Сообщил, что в Дафни меня ждет такси, и посоветовал провести первую ночь в Карьесе, в административном центре, а остальные ночи — в Иверском монастыре, настоятель которого — друг главного редактора «Эмброса».

— Комедиями, которые ломают монахи, меня не проведешь, знаком и с их беспринципностью, и со скупостью. И все же Святая Гора — настоящий ковчег, который позволяет путешествовать сквозь время.

— Я не хочу писать статью, которая уже сто раз написана.

Я рассказал ему о труде, опубликованном Центром сохранения афонского наследия, и об исследованиях департамента подводной археологии.

— Все это очень интересно, — признал он.

Оказавшись на борту, я вдруг осознал, что переступил порог иного мира. В судовом туалете имелось два раздельных входа. На левой двери я прочитал: ДЛЯ МУЖЧИН. Но на правой было написано то же самое: ДЛЯ МУЖЧИН.

Судно называлось «София» и ничем не отличалось от тех, что курсируют между Пиреем и островами Саламин и Эгина. В носовой части было отведено место для автомобилей. Поскольку частные машины на полуостров не допускались, там стояли только три-четыре грузовика и столько же внедорожников. Эти наверняка принадлежали монастырям, поскольку на их номерах была изображена эмблема Византии. «Я еду в страну прошлого», — подумалось мне. Мы отплыли с небольшим опозданием.

Я задержался на палубе, любуясь морем, зелеными холмами и пустынными пляжами. В водах Афона не купаются. А жаль, потому что они изумительно чисты. Саму гору видно не было. Она высится на юге полуострова, в котором сорок пять километров длины. Первый увиденный мной монастырь располагался на взморье и напоминал средневековый замок с зубчатой стеной, из-за которой виднелись купола нескольких церквей.

Корабельный бар был набит битком. Мне пришлось пить свой кофе стоя, среди кишащей толпы. Передо мной стоял какой-то тощий, плохо выбритый и плохо одетый тип. Он ничего не пил.

— Я из Гревены, — сказал он.

Потом уставился на меня вытаращенными глазами, словно мы были на необитаемом острове и я оказался первым человеком, которого он встретил за тридцать лет.

— Я безработный, — добавил он. — Можешь угостить меня кофе?

Я дал ему несколько монет и отошел. Не хотелось вступать в разговоры. На диванчике сидел мужчина с сынишкой лет десяти. Это меня крайне удивило, поскольку правило аватона распространяется и на малолетних. Еще святой Афанасий запрещал своим подчиненным малейшие контакты с детьми. Знал, наверное, об их склонности к нежному возрасту.

— Думаете, монахи согласятся впустить вашего мальчугана? — спросил я у отца как можно дружелюбнее.

На самом-то деле я был очень раздражен.

— Конечно! — сказал он мне. — Впустят, раз он со мной. У него даже собственный пропуск есть!

Меня охватило бешеное желание схватить его за горло и стукнуть о переборку. Все родители убеждены, что их влияние на своих детей перевесит любое другое. Вдруг толпа заволновалась и хлынула влево: мы проплывали мимо русского монастыря святого Пантелеймона. У окон теснилось столько народу, что я ничего не смог рассмотреть. Правда, до меня донеслось несколько комментариев:

— Какой огромный!

— Десять церквей!

— Гораздо больше! Кроме тех, что видны, еще и другие есть!

— Когда-то тут жили тысячи русских. А осталась всего сотня.

— Большинство даже не русские, а украинцы. Их настоятель украинец.

— Ты купола видел, папа? Золотые!

Мне была знакома форма русских куполов. Они напоминают пузатые бутылки с узким горлышком. «Увижу на обратном пути». Несмотря на утренний час, я опять почувствовал себя усталым, словно не спал ночью. «Моя усталость не такая, как у Навсикаи».

Плавание показалось мне слишком долгим. Наконец мы прибыли в Дафни. Это крохотный порт с бетонным дебаркадером, двумя десятками домов и одной улицей. В море я заметил сотни морских ежей. Старец Иосиф не рекомендует употреблять их в пищу.

В ближайшем к набережной доме располагалась таможня. Но никто наши вещи не осматривал.

— Обыщут на обратном пути, — сообщил человек из Гревены.

— Ты часто здесь бываешь?

— Три-четыре раза в год. Я один на свете.

На улице стояло несколько микроавтобусов. Водители, все монахи, рассаживали своих пассажиров. Я спросил одного, нет ли тут таксиста Онуфриоса, которому Катранис поручил меня встретить.

— Что-то не вижу.

— А как мне его узнать? — спросил я несколько наивно, поскольку все монахи были более-менее на одно лицо.

Он даже не дал себе труда ответить. Просто назвал номер его машины. Я обратил внимание, что все такси тут — микроавтобусы. Вдоль улицы тянулись сплошные лавочки, где продавались иконы, веревочные четки, всякого рода кресты, книги и трости, напомнившие мне совет Иосифа: «Возьми палку и бей себя по ляжкам». Единственная газета, которую я нашел, «Православная пресса», публиковалась монахами. Я купил один номер.

— Почитай, в голове сразу прояснится, — сказал владелец лавочки, мирянин.

— А политических газет у вас нет?

— Нет, тут никто их не читает.

Часы в его магазинчике спешили на четыре часа. Мне вдруг захотелось щегольнуть своей осведомленностью.

— Слышал, у вас тут не такое время, как в остальной стране.

— У нас и календарь другой.

Афонская община осталась верной юлианскому календарю, у которого тринадцать дней разницы с григорианским, введенным папой Григорием XIII в XIV веке и принятым с той поры большинством стран, а также греческой Церковью и Константинопольским патриархатом.

— Пасха — единственный праздник, который мы отмечаем вместе с остальными православными греками. Рождество мы празднуем 7 января.

Я не мог бы с уверенностью сказать, какой сегодня день. Пишу эти строчки, сидя на своей кровати, в гостевой келье Иверского монастыря. По всей видимости, сейчас ночь, но я и в этом не очень уверен. Говорю себе, что начался новый день, который уже принадлежит прошлому.

Лавочник не объяснил мне, почему монахи не приняли григорианский календарь. Может, потому, что его ввел Папа Римский? Передовица «Православной прессы» оказалась обличительной речью против патриарха Варфоломея I, который продолжает политику примирения с Ватиканом, начатую Афенагором в 1964 году.

Зато газета одобряет монахов обители Эсфигмен, еще в 70-х годах порвавших всякие отношения с главой православия и объявивших себя раскольниками. Члены Священного Собора, которые в большинстве своем благоволят к Варфоломею, уж не первый год пытаются изгнать их из их монастыря, но это не так-то легко. Эти фанатики способны на все, и к тому же, как говорят, на их стороне часть общественного мнения Греции.

Я рассказываю это в качестве предисловия к поразительной сцене, которую наблюдал по прибытии в Карьес — это название на старогреческом означает «ореховые деревья». Там была драка. И дрались как одержимые. Не успели мы припарковать свой микроавтобус, как боковое окно вдребезги разбил камень.

— Пригнись! — крикнул мне Онуфриос.

Второй камень угодил в капот. Мы были на пустыре рядом с каким-то старым зданием, которое штурмовали десятка два монахов, вооруженных железными ломами, пытаясь высадить дверь. Они уже разбили большую часть окон, через которые осажденные бросали в них камни, стулья, глиняные горшки. Битва сопровождалась воплями и анафемами. Один монах, которому удалось добраться по водосточной трубе до окна второго этажа, получил в голову чудовищный удар кулаком, сбросивший его на землю рядом с цветущим миндальным деревом.

— Они же убили его, нехристи! — крикнул кто-то.

— Убили, демоны, убили! — заголосили вокруг.

Монахи подхватили раненого за руки и за ноги и бегом потащили в нашу сторону. Они пробежали совсем близко от микроавтобуса, так что я смог его разглядеть. Кровь из раны на голове окрасила его бороду красным. Его взгляд был обращен к небу, он рассеянно улыбался. Я подумал, что у всех христианских мучеников в их смертный час было, наверное, такое же выражение на лице.

— Можешь мне объяснить, что тут происходит?

— Священный Собор хочет отнять этот дом у эсфигменских монахов, — кратко ответил Онуфриос.

Он дал задний ход так резко, что чуть не сбил носильщиков.

— Почему не возьмешь раненого в машину?

— Ты, что, не видел, в каком он состоянии? Он же мне все сиденья изгадит!

Ресторан главного города на Афоне не имеет названия по той простой причине, что другого тут нет. Меню тоже нет. Подают всего два блюда: фасолевый суп и спагетти. Клиентура состоит из служащих при мирском губернаторе, рабочих со строек, а также полицейских и моряков, охраняющих территорию и побережье.

Когда я пришел, в заведении кроме меня не оказалось ни души, быть может, потому, что было слишком рано или, наоборот, слишком поздно. Я занял место за длинным деревянным столом, потемневшим от времени. Суп был пресный, оливки терпкие, а хлеб черствый, но я все-таки поел с большим аппетитом. Потом воспользовался спокойствием места, чтобы сообщить Навсикае о своем прибытии.

— Узнали что-нибудь о моем брате?

— Наведу справки как можно скорее.

Отца я нашел на работе, в заливе Яннаки. Он подсоединял к общественному водопроводу новый дом, принадлежащий некоему Хацопулосу. Я представил себе отца в его соломенной шляпе, сидящим на земле под солнцем.

— Мы решили протестовать против разрушения древнего акрополя, захватив кабинет мэра. Хотим даже продержаться там до конца Страстной недели!

— И кто будет участвовать в захвате?

— Нас пока только трое — Динос, Ситарас и я. От Ситараса тебе привет.

— А этот Хацопулос верит в Бога?

— Нет! В первый раз мне ответили так откровенно. Большинство людей, которых я спрашиваю, обычно увиливают, колеблются, отвечают вопросом на вопрос. А этот просто сказал «нет», и ни слова больше.

Полина Менексиаду свой мобильник отключила. Я оставил ей сообщение, что собираюсь отправиться на южный мыс Афона и надеюсь увидеть там судно Центра подводных исследований. Именно там, на оконечности полуострова, обитают самые нелюдимые из монахов, поборники одиночества, отшельники. Живут они, правда, не в пещерах, а в маленьких домиках, построенных чаще всего собственными руками. Очень хотелось бы встретиться с ними, и не только ради того, чтобы описать их Навсикае. У меня предчувствие, что я найду среди них людей гораздо более интересных, чем в монастырях.

Я уже собирался уходить, когда в ресторан вошли четверо мирян, обсуждая схватку, при которой я только что присутствовал. На всех были серые костюмы и скромные галстуки в синеватых тонах. Физиономия того, что постарше, показалась мне знакомой, но где я его видел? Может, по телевизору?

— Они никогда не прислушаются к голосу рассудка, — заявил он. — Их полностью поддерживает московский патриарх, который отвергает диалог с Папой и, кроме того, выступает против экуменической политики Константинопольского патриархата.

— В России православных больше, чем во всех остальных странах вместе взятых, — пояснил другой.

— Они и нас в свои дрязги втянут, — предположил самый младший из компании.

— Это уже случилось, — продолжил старший. — Они засняли на пленку утреннюю потасовку, и, как я узнал, им удалось передать кассету телевизионщикам.

Он на миг перевел взгляд на меня. Я достал тетрадь из сумки и стал для вида перелистывать. Они тоже заказали фасолевый суп.

— Почему не обратятся к полиции, чтобы убрать их оттуда? — спросил младший.

— Потому что один из них наверняка покончит с собой, и все дружно обвинят в этом правительство, — ответил старший, понизив голос. — Гора Афон пользуется таким уважением, что правительство не может позволить себе ссор с монахами — ни с законопослушными, ни со смутьянами. Недавно министр экономики запросил у монастырей полную опись их имущества. Так они отказались, просто проигнорировали его просьбу. Боятся возможного обложения своих богатств? Они платили налоги при турках, платили при византийцах, только сегодня ничего не платят.

— Но ведь у министра есть средства надавить на них — придержав финансовую помощь или заморозив снижение налога на бензин и покупку автомобилей, которое он им предоставил.

Это замечание сделал четвертый, который до сих пор отмалчивался.

— Ни одна партия не захочет взять на себя политические издержки такой ссоры. Публичные люди больше склонны заискивать перед монахами, нежели досаждать им. Предыдущее правительство, социалистическое, избавило от всякой налоговой нагрузки обители, основанные афонитами вне горы Афон, будто у них и без того мало привилегий.

Он снова посмотрел на меня, на этот раз чуть внимательнее. Быть может, у него тоже возникло впечатление, что он меня где-то видел? Я дал шесть евро хозяину — на один больше суммы счета — и вышел на улицу. Рядом находилась таксомоторная контора. Я оставил там свою сумку, поскольку еще не решил, проведу ли первую ночь в Карьесе, последовав совету Катраниса.

По мощеным улочкам прогуливалось немало паломников, заглядывая в лавки, такие же, как в порту, и крестясь на церкви, даже стоящие вдалеке. Обычно туристы ведут себя жизнерадостно, любят шутить. Эти же были серьезны как приютские дети. Чуть оживлялись, только встречая монаха, которому торопились поцеловать руку.

— Благословите, отче! — говорили они.

— Господь благословит, — отвечал тот неизменно.

Я прекрасно знал, что встречу здесь одних только мужчин, и все же отсутствие женщин поражало меня на каждом шагу. Мне подумалось, что аватон выражает лишь совершенно пустое мужское тщеславие.

Дома были относительно большие, все каменные и в целом выглядели гораздо лучше, чем постройка монахов-эсфигменитов. Я прошел мимо церкви, расписанной Мануилом Панселином. Но фрески, или, по крайней мере, то, что от них осталось, увидеть не смог, потому что она была закрыта. Здание было со всех сторон стиснуто лесами, перекинутыми даже через крышу. Внешние стены, как предупредил меня Цапакидис, были заделаны цементом. Надо полагать, монахи осознали свою ошибку и теперь пытались ее исправить.

Поднимаясь по мраморной лестнице в представительстве Священного Собора, я вспомнил о Навсикае. Вообразил ее в кресле, потом в постели, потом снова в кресле. «Сделаю что смогу», — пообещал я ей. В вестибюле я наткнулся на нескольких монахов, которые что-то оживленно обсуждали. У одного вместо колпака на голове была большая повязка. Уж не тот ли это самый, что на моих глазах свалился со второго этажа? Во всяком случае, он уже вполне оправился.

— Надо атаковать их сегодня ночью, когда заснут, — предложил он.

— А я думаю, до Пасхи ничего предпринимать нельзя, — возразил другой. — Иначе они обвинят нас по телевидению, что мы не соблюдаем пасхальное перемирие.

— Маловато нас было, — подал голос третий, все еще державший лом в руках. — Почему Арсениос не явился? Он к таким делам привычен, раньше в полиции служил.

Заметив меня, он тотчас же спрятал свою железяку за рясой. Я поспешно обогнул этот военный совет, толкнул первую же попавшуюся дверь и оказался в коридоре. Откуда-то послышалось, как спустили воду в уборной. По звуку я догадался, что бачок старой модели, чугунный. Появился человек, пузатый, как Копидакис, но не такой высокий. Он шел мелкими шажками, шаркая подошвами по плитам пола.

— Ты журналист?

Выражение на его лице осталось враждебным, даже когда я ему сказал, что нет.

— И чего тебе надо?

Я проследовал за ним в кабинет. Стену за его спиной украшала карта Византии. Империя оказалась не столь велика, как я думал, ее граница, оранжевого цвета, окружала лишь современную Турцию и Балканский полуостров.

— Я прошу вас помочь мне разыскать Димитриса Николаидиса, который приехал сюда в 1954 году, — сказал я, выговаривая слова так же медленно и четко, как Навсикая. — Сейчас ему девяносто два года.

— У нас много стариков старше девяноста лет, — заметил он сухо.

— Он родом с Тиноса. Обожал петь, когда был молодым.

— Все молодые обожают петь… Знаешь, хотя бы, какой монастырь принял его первым?

Я признался в своем неведении.

— Как же, по-твоему, я его тогда найду? Каждый монастырь ведет свои собственные записи. Не потребуешь же ты, чтобы я просмотрел все списки всех монастырей? Вполне возможно, впрочем, что он записался под вымышленным именем или его имя вообще нигде не значится. Точное количество обитателей Святой Горы нам неизвестно, мы полагаем, что их тысяча шестьсот, но их, возможно, больше. Кто-то может приехать туристом, встретить одинокого старца, который согласится его приютить, и остаться на годы, так что никто ничего не узнает.

Из вестибюля послышался смех.

— Минутку, — сказал он и вышел из комнаты со всей поспешностью, на которую был способен.

Я воспользовался его отсутствием, чтобы рассмотреть фотографию на его письменном столе: это был портрет патриарха Варфоломея с дарственной надписью. За подписью шла фраза: «Ваш ревностный ходатай пред Богом».

— В общем, затеряться на Афоне легко, — подытожил я, как хороший ученик, когда представитель Священного Собора вернулся на свое место.

— Очень легко. Когда распался Советский Союз, многие приспешники прежнего режима с сомнительным прошлым укрылись здесь, по фальшивым документам, естественно. А знаешь, что смешнее всего?

Он сделал паузу, а потом сообщил мне:

— Став монахами, они вернулись в свою страну и занимают теперь важные посты в русской Церкви!

— А из бывшей Югославии к вам такие не приезжали?

— Сегодня здесь укрыться намного сложнее, чем пятнадцать лет назад, — ответил он осмотрительно.

Беседуя с ним, я все искал средство побольше заинтересовать его историей Димитриса Николаидиса.

— У монаха, о котором я вам говорю, есть сестра восьмидесяти девяти лет. У нее много денег.

Я тоже сделал паузу, потом уточнил:

— У нее нет ни детей, ни племянников. Ей половина Тиноса принадлежит!

— Прекрасный остров Тинос, — вздохнул он. — Но там ведь ужасные ветры?

Он взялся сделать все, что в его власти, чтобы отыскать следы Димитриса. Я не забыл спросить его о коллекции древностей, упомянутой в статье Базиля Прео. Он мне сказал, что она принадлежит школе.

— Ты не знал, что у нас есть собственное учебное заведение?

Я не сразу отправился в эту школу. Сначала завернул в центр, чтобы предупредить в таксомоторной конторе, что мне понадобится машина в конце дня. Мне повезло: я нашел там Онуфриоса, вернувшегося из поездки. Он был занят скручиванием сигареты, что показалось мне странным, поскольку я еще никогда не видел, чтобы монах курил.

— Ты куришь?

— Перед иконами — никогда!

Он произнес эту фразу, которая могла бы сойти за шутку, с самым серьезным видом. Поскольку других заявок у него не было, он предложил меня проводить.

— Мне только на пользу размяться немного.

Свернув свою сигарету, он сунул ее в карман рясы, и мы пустились в путь. Если бы не он, я бы эту экспозицию не увидел. Школа была закрыта, наверное, из-за Страстной недели. Расположена она в зданиях упраздненной обители, которые примыкают к гигантской церкви, посвященной святому Андрею. По словам Онуфриоса, это самая большая церковь на Балканах.

— Монастырь когда-то принадлежал русским, но мы их прогнали. Хватит с них и Святого Пантелеймона. Будь у них две обители, они бы имели право на два голоса в совете.

— Вы ведь и грузин прогнали из Иверского?

— Не знаю, прогнали или нет, но грузин тут больше не осталось.

— Похоже, вы никого не любите, — заметил я ему. — Не любите русских, не любите евреев, не любите католиков, не любите философов, не любите женщин… Кого же вы тогда любите, можешь мне сказать?

— Бога! — сказал он, хитро сощурившись.

Нам пришлось стучать в ворота камнем, чтобы привлечь внимание сторожа. Онуфриос в конце концов убедил его впустить нас в библиотеку, где собраны экспонаты.

По правде говоря, коллекция насчитывает всего лишь несколько разбитых амфор и масляных светильников. Эти вещи ученики школы подобрали на каком-то пляже под присмотром своих учителей. Самая значительная находка — половина женской головы, безо лба и глаз. Я сделал несколько снимков, и мы ушли.

— Что это за школа?

— Самая обычная школа, с начальными и средними классами. Всего сорок учеников, от двенадцати до семнадцати лет. Спросишь, небось, как они сюда попали? Уж наверняка не по собственному выбору. Никто в этом возрасте не выбирает жизнь вне мира. Кого родители сюда поместили, кого монахи подобрали, в Греции или других православных странах. Тут они не могут получить воспитание, которое подобает их возрасту, и мы не должны бы иметь права держать их вдали от женщин. Удивляюсь — и не только я, — как это Греческое государство допускает существование этой школы. Ты-то сам знаешь другое заведение в Европе, где бы к детям относились так не по-человечески? Где бы их учили не жить?

Он закурил свою сигарету только в машине, по дороге в Иверский монастырь, расположенный на восточном берегу. Грунтовка была еще хуже той, что связывает Дафни с Карьесом. Я рассказал и ему о брате Навсикаи, сообщил те же сведения, что и представителю Священного Собора, добавив всего лишь, что Димитрис обожал природу и мог целыми часами наблюдать за муравейниками.

— За муравейниками? — переспросил он. — Это мне что-то напоминает.

18.

В восемь часов вечера в Иверском монастыре было уже темно и все закрыто. Я ничего не смог рассмотреть, поужинать тоже. Вечерняя трапеза давно кончилась. Монахи и паломники разошлись по своим кельям. Архонтарис тоже исчез, устроив меня в просторной комнате с двумя окнами на море. Под кроватью я обнаружил пару пластиковых сандалий.

Около двух часов ночи меня разбудил стук молотка. Наверное, из-за атмосферы, царящей на Страстной неделе, это мне напомнило о распятии Христа. Удары следовали в определенном ритме, прекращаясь и возобновляясь через регулярные промежутки. Позже я узнал, что монахи крайне редко пользуются колоколами. О начале церемоний они объявляют с помощью симандра, особой дощечки, по которой бьют деревянной колотушкой. Говорят, что Ной загонял животных в свой ковчег, стуча по доске.

В семь утра, когда я вышел из своей кельи, день давно начался. Утренние службы закончились, повар-монах готовил завтрак. Албанские рабочие, нанятые для ремонта, уже вовсю трудились — снимали старые полы, чинили стены и плитняковые крыши, доставляя стройматериалы наверх с помощью подъемных кранов.

Я быстро заметил, что монастырь гораздо больше, чем я себе представлял, и требуется не один час, чтобы осмотреть его целиком, обследовать все здания, поставить свечку в каждой церкви, обойти гигантские крепостные стены. У этого города есть центр, католикон — главный храм, окрашенный в темно-красный цвет (этот оттенок по-гречески называют «византийским»). Двери его были заперты. Я заметил две зеленые мраморные колонны, напомнившие мне дом в Кифиссии; быть может, они происходят из храма Посейдона, стоявшего, по мнению археологов, на этом самом месте.

Зайдя в другую церковь, я увидел фреску, похожую на ту, что описывал Везирцис, с той лишь разницей, что древние мудрецы тут были одеты не как византийские государи, а скорее, как восточные шейхи. У четверых из них — Софокла, Платона, Аристотеля и Плутарха — были тюрбаны на головах.

Мы договорились с Онуфриосом, что он заедет за мной в девять часов. Я вышел в главный двор, где прохаживалось всего несколько десятков паломников. Это совсем не было похоже на толпу, которую мне обещали. Если в обычное время народу еще меньше, значит, монастыри и впрямь не очень-то посещают. Какой-то завсегдатай делился опытом с группой молодежи. Советовал обязательно выпить воды из источника святого Афанасия, который находится по дороге в Великую Лавру.

— Как раз на этом месте Афанасий, когда у него было туго с деньгами, встретил Пресвятую Деву, и она пообещала ему помочь.

Другие паломники с возмущением комментировали размещенное в Интернете объявление какой-то голландской турфирмы, которая предлагала экскурсии для гомосексуалистов на Миконос и на гору Афон. Услышал я и человека, утверждавшего, что преподобный Паисий намного превосходил своими способностями йогов и что он мог по желанию исчезать и вновь появляться где захочет.

— Когда я виделся с ним в первый раз, он мне напомнил несколько эпизодов моей жизни, которые я совершенно забыл.

Я вошел в книжный магазин, занимавший первый этаж одного из зданий. Посреди помещения за внушительным письменным столом восседал старик лет восьмидесяти, с белой бородой и розовыми щеками. На нем был колпак, похожий на католическую скуфью, прикрывавший ему только макушку, а в руке он держал на манер скипетра большую палку.

— Это чтобы кошек выгонять, — пояснил он мне. — Я их не люблю.

— Я знаю одну даму, которая их тоже не любит.

— И она права.

В его произношении, слегка искажавшем слова, чувствовался отзвук чужого языка.

— Хотите чего-нибудь?

Любезность монаха внушила мне доверие, и я, осмелев, признался, что очень хочу кофе.

— Превосходно! Я сам вам его сварю! Но предупреждаю: он у меня чуточку крепковат!

Он встал и направился, ковыляя, в глубь магазина, где была устроена крохотная кухонька. Когда он мне принес кофе, да еще и с печеньем, как в хороших заведениях, я почувствовал бесконечную признательность.

— Вместо сахара я вам капнул кленового сиропа. У меня сестра в Канаде.

— Вы жили за границей?

Оказалось, что он родился во Франции, в богатой семье, наполовину греческой, наполовину французской, владеющей большими лесными угодьями в Нормандии и домом в Эврё. И не просто домом, а усадьбой самого аббата Прево, написавшего «Манон Леско». Он убежден, что в 1789 году, когда бушевавшие толпы жгли вокруг прочие дворянские имения, это пощадили из уважения к призраку знаменитой героини. Он надеется вновь увидеть Нормандию и дерево, которое сам посадил в семейных владениях, перед тем как ответить на призыв Бога.

— Восемнадцать лет прошло с тех пор. Моему дереву восемнадцать лет.

У всех монахов разные мечты. Один грезит о женщине, другой — о дереве, третий — о мороженом. Выходит, он принял постриг примерно лет в шестьдесят. Я не попросил его объяснить свое решение. Его величественный вид отбивал охоту задавать нескромные вопросы. Он мне назвал только свое имя — Иринеос. Мы заговорили о симандрах, которые делаются из каштанового дерева, и о колоколах.

— Когда неподалеку друг от друга попеременно звонят два колокола, через какое-то время от их вибраций в атмосфере рождается добавочный звук — отчетливо слышен звон третьего колокола, непохожий на два других. Прелестное явление, но отнюдь не волшебное, как считают некоторые монахи. Они называют этот слышимый, но не видимый колокол «ангельским».

Я немного вспылил, когда Онуфриос запросил за вчерашний день пятьдесят евро. Это уж чересчур.

— А за завтрашний день сколько ты с меня потребуешь?

— Обычный тариф за восемь часов — двести евро. Если нанимаешь меня и на завтрашний день, сделаю скидку!

— Не смеши. Я тебе не денежный мешок.

Мы сошлись на двухстах евро за два дня. Что он собирается делать с этими деньгами? Спустит за одну ночь в «Цыганке». Деньги Навсикаи уйдут в карман к Корали.

Онуфриос живет в Карьесе, в отдельном доме. Примерно треть афонских монахов живет не в обители, а в одиночку, как он, или маленькими группами. Разумеется, каждый зависит от какого-либо из двадцати монастырей, владеющих всей территорией и всеми зданиями, но может устроить свою жизнь на собственный лад.

Я провел большую часть дня, фотографируя саркофаги, вазы с геометрическим орнаментом, барельефы, крепостные стены. Мы проехали немало километров. Онуфриос оказался ценным проводником и здорово мне помог. Показал одно место — в самый раз для археологов, хотя про него, возможно, и сам Прео не знает.

Сначала мы остановились в бухте Калиагра, к северу от Иверского монастыря, где в древние времена наверняка был порт, потому что она окружена руинами классической эпохи. Затем перебрались на западный берег, к оливковой роще монастыря Констамонит, где, по словам Прео, находился античный город Фисс. Проезжая через леса, безводные плато и глубокие ущелья, не встретили ни одного кабана. Оливковая роща занимает холм с террасами, которые поддерживаются стенками из больших тесаных камней. Я видел там и другие остатки древних жилищ, а также фундамент акрополя. Онуфриос не отставал от меня ни на шаг, желая, чтобы я непременно делился с ним своими скудными познаниями в археологии.

Затем я хотел вернуться на восточный берег и заглянуть в Ватопед. Так мы и сделали. Однако, не доехав до монастыря, Онуфриос предложил отвезти меня на один пляж, где море недавно открыло несколько захоронений, смыв покрывавший их песок.

Это оказались узкие продолговатые ямы, обложенные плоскими камнями и наполовину скрытые в песке. Они напоминали звериные логова. Края могил были усеяны черепками от сосудов. Я постарался сделать как можно больше снимков, решив, что в следующем году все это может исчезнуть.

Мы уселись на песчаном берегу.

— Есть хочешь?

Онуфриос пошел к машине и принес большую буханку хлеба, три помидора и две луковицы.

— Я единственный таксист, который кормит своих пассажиров!

Я так проголодался, что съел даже предложенную луковицу. Мы просидели там минут сорок пять, не обменявшись ни словом, быть может, чтобы не прерывать таинственную беседу, которая завязалась между могилами за нашей спиной и морем перед нами.

Монастырь Ватопед я заметил издалека, благодаря подъемным кранам, торчавшим из-за его стен. Как и во всех увиденных мною за день обителях, тут ведутся значительные работы. Афонские поселения обновляются сверху донизу, словно готовясь к новой жизни. Хотя ни количество паломников, ни численность самих монахов не подкрепляют этой надежды. Ватопедский монастырь насчитывает менее ста насельников, а Иверский — едва сорок. Эти гигантские ансамбли наводят на мысль о заброшенных городах, где остались одни только привратники. Вероятнее всего, отреставрированные (иногда даже роскошно) здания не послужат ничему. В стране, где социальное обеспечение, здравоохранение и образование испытывают жестокую нехватку помещений, это поневоле заставляет задуматься.

При виде византийского стяга, реющего над одной из монастырских построек, до меня вдруг дошло, что я тут нигде не видел греческого флага.

Когда мы входили в ворота, сторож как раз заканчивал свою службу.

— Пойду, возложу покаяние, — сказал он своему сменщику.

— Вы тут говорите «возложить покаяние»? — подтрунил я над Онуфриосом. — Да где вы научились такому греческому?

— Мы и другие ошибки делаем. Говорим, например, «содеять непослушание» или еще «содеять гневливость». Но если ошибку допускают все, может, это уже и не ошибка?

Я тотчас же заметил во дворе два барельефа, вмурованных по обе стороны главного входа в католикон. Оба изображали баранов, один анфас, другой в профиль.

— Все-таки не надо думать, будто мы не понимаем значения слов. Например, после долгих споров мы отменили слово христоидис, «христоподобный». На сходство с Христом никто не вправе притязать.

— И правильно сделали, оно совершенно лишнее.

Меня вдруг разобрал неудержимый хохот. Я смеялся так, как мне уже давно не случалось, согнувшись пополам и чуть не выронив фотоаппарат. Онуфриос с силой похлопал меня по спине, будто опасаясь, как бы я не поперхнулся, но это, сам не знаю почему, рассмешило меня еще больше. Мне удалось успокоиться, только когда мы оказались в секретариате монастыря и я увидел в глубине коридора, куда выходят двери кабинетов, портрет старца Иосифа в натуральную величину. У него был в точности такой же удрученный вид, как и на фотографии.

Онуфриос вошел в один из кабинетов, к приятелю, который мог бы показать нам сохранившиеся в монастыре древности, и оставил меня одного. Я сел на деревянную скамью, лицом к полуоткрытой двери, за которой кто-то говорил по телефону. Разговор привлек мое внимание, только когда говорившему позвонили по второй линии и я услышал его ответ:

— Перезвони попозже, я с министром говорю.

С каким министром? Этого я не узнал. Человек за дверью просил его о встрече от имени настоятеля.

— Было бы желательно, чтобы при беседе присутствовала министр иностранных дел. Хочешь сам ее предупредить или предпочитаешь, чтобы я это сделал?

В итоге он взял эту заботу на себя. Затем позвонил весьма известному судовладельцу. Их разговор вертелся вокруг резного креста, который судовладелец заказал, чтобы подарить принцу Чарльзу по случаю его дня рождения.

— А когда у него день рождения?.. Минуточку, я запишу.

Записав, он продолжил:

— Ты бы отсоветовал ему приезжать сюда каждый год. Разумеется, принимать его — для нас большая радость. Но не уверен все-таки, что общественное мнение его страны благосклонно смотрит на эти постоянные визиты в нашу обитель.

Наконец он переговорил с каким-то адвокатом по поводу принадлежащего монастырю земельного участка, которого домогается греческая администрация.

— На что сдался чиновникам этот участок, раз они не знают, что с ним делать? Эти невежды ни на что не способны, они даже слова такого не знают — «менеджмент»! Некоторые участки, конфискованные Венизелосом, так и не были использованы, их попросту забросили. Мы никогда не уступим ни пяди из наследия, полученного от византийских императоров.

Я подумал: услышь моя мать слово «менеджмент» в этом месте, она была бы потрясена. Еще мне вспомнилось, что говорил Цапакидис о неуважении монахов к греческому государству. «Они смотрят на Грецию, как наследники империи… В их глазах она всего лишь незначительная провинция… Их память застряла в прошлом, где-то между расколом Церквей и падением Константинополя… Знамя Византии для них ничуть не обветшало». Тем временем человек за дверью продолжал:

— Лучший способ избежать угроз экспроприации — это продать наши земли и купить здания в больших городах.

Я обратил взгляд к Иосифу. Как бы он отреагировал на эти слова? «Но он же их слышит, — подумал я, — оттого и это выражение на его лице».

Друг Онуфриоса не мог уделить нам много времени, поскольку скоро должна была начаться служба. Сначала он отвел нас в кладовую, чтобы показать два саркофага римской эпохи. Я не успел прочитать на них надписи по-гречески, но сфотографировать их все же удалось. Оба были полны оливкового масла. Я узнал, что в других монастырях масло тоже хранят в саркофагах.

Мне захотелось удостовериться, что упомянутый принц Чарльз — точно наследник английской короны.

— Он самый, — подтвердил наш гид. — Он уже не первый год посещает Ватопед. Разумеется, мы его принимаем со всеми подобающими почестями, даже обустроили ему тут вполне приличные апартаменты из пяти комнат. Несмотря на свою приверженность англиканской Церкви, он по-настоящему очарован нашей традицией. Кажется, его отец носит титул принца Греческого, а бабка закончила дни в православном монастыре, в Святой земле.

Мы быстро обошли маленький зал с древностями. Коллекция едва ли заслуживает большего внимания, чем та, что собрали ученики школы в Карьесе. Почти одни лишь римские обломки, среди них — голова юноши с начесанными на лоб волосами. Ее обнаружили при ремонте монастырского подвала. Честно говоря, монахи нашли целую статую, но сочли за благо извлечь только голову. Тело молодого человека так и осталось погребенным под новым полом.

Я охотно уехал бы оттуда сразу же после этого визита. Отклонил предложение осмотреть ковчег с реликвиями, главные сокровища которого — пояс Богоматери, нетленная нога святого Ермолая, череп святого Иоанна Златоуста и палец Иоанна Крестителя. Но Онуфриос и его друг так упорно старались затащить меня в церковь, что пришлось уступить. Хотя я предпочел бы покинуть Афон, не побывав ни на одной службе.

— Сколько времени это продлится? — спросил я Онуфриоса.

— Всего полтора часа!

Я остался возле входа, примостившись на одном из тех деревянных сооружений, где для седалища имеется лишь хлипкая дощечка, а подлокотники расположены на уровне груди стоящего человека. Онуфриос и его друг пошли к иконостасу, перед которым отвесили низкий поклон, коснувшись пальцами пола. Я не заметил никого, кто бы молился простершись ниц. Вблизи от меня стоял молодой монах и, держа в руке пачку листков, монотонно зачитывал написанные там имена. Мне надо было бы сообщить ему имя моего брата, но я этого не сделал. Хотя все же поставил несколько свечек, не думая ни о ком конкретно. Мне вспомнилось, что когда мать приводила меня в церковь, моим единственным развлечением было смотреть на свечи. Подсвечник стоял у окна. Свет от его свечей позволил мне обнаружить, что кусок стены под окном — не что иное, как лежащая на боку надгробная стела. С трудом, но все же удалось прочитать имя покойного. Это оказалась женщина, некая Геро Панкратиду, супруга Астикреона.

Вернувшись на место, я решил попросить молодого монаха добавить к его списку и это имя. Он охотно согласился и достал огрызок карандаша из кармана.

— Как вы сказали?

— Геро Панкратиду, — повторил я, — супруга Астикреона.

Он записал его на последнем листке. Окна пропускали очень мало света. Их матовые стекла едва позволяли догадаться, что снаружи еще светло. Однако внутри вся церковь сияла, потому что пламя свечей отражало не только золото икон, как мне говорил Катранис, но также светильники, подсвечники, бронзовые паникадила с масляными лампами, а главное, сплошь позолоченный иконостас.

Некоторые монахи были очень бледны, словно никогда не бывали на солнечном свету. Другие были очень худыми, почти бесплотными, и оттого их носы казались необычно длинными. Я смотрел то на их носы, то на руки, то на ноги. Изучал подробно, как картину. Большую часть времени они оставались совершенно неподвижными. Может, забывали, что у них есть тело? А может, не имели сил пошевелиться? Они казались такими изнуренными, словно им, чтобы добраться до церкви, пришлось проделать долгий-долгий путь. На них были большие башмаки, в самый раз для дальних переходов.

Мое терпение иссякло раньше, чем кончилась литургия. Я быстрым шагом вышел из церкви, потом из монастыря и остановился на берегу моря, рядом с нашей машиной. Ощутил воздух морского простора как благословение. Мне даже показалось, что я вижу в волнах большую акулу, с которой познакомился в департаменте подводной археологии. Это навело меня на мысль позвонить Полине Менексиаду. Та ответила сразу же, очень по-дружески.

— Где ты?

Сама она была на борту исследовательского судна, неподалеку от мыса Убийцы. Он называется так из-за яростных ветров, вечно угрожающих рыбакам.

— Нашли что-нибудь?

— Пока ничего. То есть, один рыбак принес нам два шлема, которые подцепил сетью на двухсотметровой глубине. Бронзовые, шестой век до Рождества Христова. Оба коринфского типа, очень распространенного в то время. Не исключено, что они принадлежали персидским воинам. Завтра мы поплывем дальше на запад, остановимся у мыса Акрафос.

— Постараюсь тоже там быть.

Я рассказал ей о саркофагах, в которых тут держат масло.

— Неужели?

Я представил на мгновение, как она причаливает к берегу на надувной лодке и приглашает меня на борт.

— Насколько я поняла, ты не прочь смыться оттуда.

В мою сторону шли Онуфриос и его друг.

— Хотел попрощаться, — сказал друг.

— Похоже, вы убеждены, что правительство никогда не посягнет на ваши привилегии и статус, — прервал я его, наверняка чуть резковато. — Откуда такая уверенность?

— А вы в курсе, что произошло в Европейском парламенте, когда был поставлен вопрос об отмене аватона? Две большие партии, Новая Демократия и Панэллинская социалистическая, проголосовали против, коммунисты воздержались, и только три греческих депутата из двадцати пяти были за — двое неверующих и одна женщина.

Онуфриос задумчиво смотрел на прибрежную гальку.

Мы снова поехали вдоль берега, в сторону Иверского монастыря, расположенного километрах в пятнадцати от Ватопеда. Онуфриос вел медленнее, чем раньше, словно не спешил закончить день. Смотрел вперед с озабоченным видом, хотя я догадывался, что его беспокоит отнюдь не состояние дороги.

— Не нравится мне, что в подвале осталась замурованной статуя, — сказал он наконец, когда мы проезжали мимо монастыря Пантократор. — Как они могли отбить голову юноши и оставить тело под землей?

Только в этот момент я осмелился в первый раз спросить о его прошлом.

— Чем ты занимался, прежде чем стать монахом?

Вопрос его смутил.

— Был учителем.

Он снова умолк.

— Но почему принял постриг, не скажу. Однажды я очень сильно рассердился, этого тебе довольно?

Он наблюдал за мной уголком глаза.

— С каждым Божьим днем моя ноша становится чуть легче. Надеюсь прожить достаточно долго, чтобы избавиться от нее совсем.

— По мнению Гераклита, гнев обуздывать крайне трудно.

Когда мы подъезжали к монастырю Ставроникита, он меня спросил, не хочу ли я увидеть самые красивые иконы на свете.

— Они были написаны Феофаном Критянином, монахом, который жил в шестнадцатом веке и был так же одарен, как Мануил Панселин. Но должен предупредить, что тогда опоздаем к ужину.

— Неважно, поем варенья моей матери.

Монастырь Ставроникита заметно меньше, чем Ватопед и Иверский, но при этом похож на укрепленный замок. Задняя часть здания нависает над морем, на высоте пятидесяти метров. С той стороны мы и въехали, поскольку главный вход был закрыт.

Во дворе было уже почти темно. Монастырские стены странным образом сокращают день. Они задерживают восход солнца и ускоряют приход ночи. Мы двинулись к церкви чуть не на ощупь, как воры. Она тоже оказалась закрытой, но Онуфриос знал, под каким камнем спрятан ключ.

— Мы же ничего не увидим, — пробурчал я.

Единственная лампада, горевшая внутри церкви, не освещала ничего, кроме синего стекла, из которого была сделана. Мы подошли к иконостасу. И тут произошла удивительная вещь: из мрака вдруг возник Христос, написанный гораздо более яркими красками, чем на обычных иконах. Он был в темно-розовой тунике и ярко-зеленой хламиде. Обрез книги, которую он держал в руке, казался огненным. Лик его был не слишком суров. Казалось, он скорее удивлен нашим визитом.

Этот фокус Онуфриос устроил с помощью карманного фонарика, направив свет прямо на образ. Он перевел луч на другую икону, и появилась Богоматерь в вишневом одеянии. Ее лик был не лишен прелести. Младенец Иисус, которого она держала на руках, выглядел скорее непоседливым проказником. И был одет в очаровательную белую пижамку.

19.

Страстная пятница, 21 апреля. Это годовщина государственного переворота 1967 года. Я не очень много знаю об этом времени, моему отцу было всего двадцать лет, когда свергли режим полковников. Знаю только, что греческую Церковь тогда возглавлял некий Иеронимос, сторонник хунты, разумеется, а также безжалостный преследователь немногочисленных попов с левыми взглядами и гомосексуалистов, которых было гораздо больше. Он был родом из Истернии, деревни на Тиносе. Кажется, он уже умер.

Я описываю конец своего приключения, возвращаясь в Афины. Слово «приключение» не кажется мне чрезмерным. Думаю, случившееся вчера вполне позволяет мне употребить его.

Я сел на поезд сегодня утром, в полдесятого, в Фессалониках. Почему я предпочел поезд? Быть может, чтобы дать себе время поразмыслить. У меня болят колени, спина, шея. Все мое тело помнит обрывистый склон, по которому мне пришлось скатиться к морю. В конечном счете, мой позавчерашний сон сбылся: я покинул Афон на борту «Зодиака» Полины Менексиаду. Она подошла к скалам так близко, что я предложил ей сойти на землю.

— Ты будешь первой женщиной, ступившей на Афон со времен гражданской войны!

Но она все твердила:

— Уедем отсюда, уедем отсюда…

Я не меньше нее хотел поскорее убраться с этой мрачной горы. Выстрелы Захариаса все еще гремели у меня в ушах. Так что я улегся на деревянных планках, покрывавших дно моторной лодки.

Вчера произошли и другие неожиданные события, о которых мне не терпится поведать. Но я не могу перескакивать с пятого на десятое. Поэтому буду рассказывать все по порядку.

Утром я проснулся в прекрасном настроении. Я был достаточно доволен своей работой, сделанными фотографиями и собранными сведениями.

Направился прямиком в книжный магазин, где меня встретил с доброй улыбкой брат Иринеос.

— Вас нечасто увидишь в церкви! — заметил он шутливо.

Я сказал ему, что был на службе в монастыре Ватопед.

— Вы вполне заслужили кофе.

Я подарил ему банку варенья, уточнив, что оно сварено моей матерью. Он внимательно прочитал этикетку.

— Как любопытно! Моя мать тоже использовала листья вербены для некоторых сортов варенья. Вербена оттеняет сладость фруктов и подчеркивает их аромат.

Он отнес банку на кухню. А вернувшись с кофе, объявил мне торжественно:

— Я прошу передать вашей матушке мои поздравления. Ее варенье превосходно. Оно бесподобно, — добавил он на своем родном языке, словно оценил его вдвойне — не только как грек, но и как француз.

Я завел разговор о монахах-иностранцах, которые обратились в православие: почему они сделали этот выбор?

— Это правда, у нас тут немало иностранцев — есть французы, австрийцы, англичане, бразильцы.

— И один перуанец.

Я сказал ему, что читал стихи Симеона и собираюсь с ним встретиться.

— Сам я не имел случая их читать, но ценю его как человека. Передайте ему от меня дружеский привет. Православная Церковь древнее католической, она ближе к корням христианства и придает огромное значение постоянному изучению Евангелий. Своим успехом она обязана именно тому, что не была модернизирована. Она привлекает к себе самой своей анахроничностью.

Он встал и вернулся на кухню.

— Не смог удержаться, — признался он по возвращении, — еще немножко попробовал вашего варенья… Православная литургия ведь и в самом деле сильнее чарует, чем католическая месса, устанавливает более прямой диалог с верующими. В католических церквях холодно, без пальто не обойтись, повсюду сквозняки!

Он обернулся к двери и воздел руки в знак приветствия. В тот же миг я услышал знакомый голос, сказавший по-французски:

— Ну что, Иринеос, все еще на посту?

Прео быстрым шагом обогнул стол и обнял старого монаха. Только тут он заметил меня и сердечно пожал руку. Тоже выпил кофе, после чего дал нам собственное объяснение чарующего воздействия, которое оказывает на людей православие. По его мнению, оно проистекает из его средиземноморского характера.

— Православные попы гораздо жизнерадостнее католических кюре, менее склонны чувствовать себя грешниками, не так терзаются угрызениями совести и охотнее смеются. Во Франции сложилось хорошее представление о восточном монашестве, это неоспоримо. Монастырь Симонопетра основал там три обители, две из них женские.

— Тебе непременно надо попробовать варенье, которое мне принес наш друг, — сказал Иринеос, снова уходя на кухню.

Наша беседа продолжалось недолго. У Прео была назначена встреча с игуменом Ватопеда, чтобы представить ему последний том афонских архивов. Я проводил его до причала, где он собирался сесть на моторную лодку, которая связывает монастырь с восточным берегом. Я воспользовался нашей прогулкой, чтобы задать ему вопрос, который донимал меня с публичной лекции Везирциса:

— А как родилось отшельническое движение?

— Думаю, люди начали убегать в египетскую пустыню, главным образом, для того, чтобы избежать тяжелых налогов, а также службы в армии. Кстати, вам известно, что афонские монахи избавлены от налогов и воинской повинности? В Сирии, где нет настоящей пустыни, отшельники, в общем-то, далеко от городов и не уходили. Кто жил на верхушке колонны, кто на дереве, некоторые демонстрировали стойкость своей веры полной неподвижностью. Возможно, все эти виды аскезы позаимствовали что-то от индусской традиции, но что именно? Народ почитал отшельников за святых, искал их благословения и побаивался их анафем. Тем не менее многие из них были попросту мошенниками, как отмечает ваш соотечественник, историк Федон Кукулес. Они себе мазали лицо и руки желтой охрой, чтобы выглядеть больными, искажали голос, пряча камешки во рту, предсказывали будущее за деньги и очень дорого продавали оковы, которые сами же надевали себе на ноги.

Вчерашний ветерок совершенно стих. На море не было ни малейшей ряби. Дойдя до конца мола, мы склонились над водой. Я опять увидел бесчисленных морских ежей.

— Быть может, это моя последняя поездка в Грецию. Я начал свою карьеру с раскопок на острове Фасос, неподалеку отсюда. И сохранил самые лучшие воспоминания об этом периоде моей жизни, хотя то было время полковников. Мэр открыто сотрудничал с полицией. Как только установилась демократия, он сбежал с семьей в Австралию и больше не подавал признаков жизни. Я до сих пор не опубликовал результаты моих тогдашних раскопок. Этим и хочу заняться, вернувшись в Париж. Дочь Везирциса мне поможет. У меня уже не так много сил. Последнее, чем я полакомлюсь, прежде чем покинуть Грецию, будет, наверное, морской еж.

Великая Лавра населена, возможно, не больше, чем другие монастыри, поскольку располагает всего лишь крошечным кладбищем на пять-шесть мест. Могилы отмечены простыми деревянными крестами, вкопанными в землю. Надо сказать, что мертвецы долго там не залеживаются. Их кости переносят в соседнее здание, и вот оно-то выглядит очень даже внушительно. Поскольку его дверь была открыта, я смог увидеть, что монахи Лавры хранят не только черепа своих усопших собратьев, но также кости рук и ног. Положенные друг на друга, эти берцовые, бедренные и плечевые кости образуют своего рода клумбу, где цветы заменяют сотни, если не тысячи черепов. В отличие от тех, что я видел в фотоальбоме из книжного магазина «Пантократор», черепа Лавры совершенно анонимны и не имеют никаких надписей на лбу. Все ли монахи, населяющие старейший афонский монастырь, окажутся в этом оссуарии? Одно несомненно: святого Афанасия тут нет. Он-то получил право на настоящую могилу, расположенную в католиконе. Некогда ее собирались перенести, но она источала такое благоухание, что идею в итоге забросили.

Кладбище и оссуарий расположены вне монастыря, рядом с современной вертолетной площадкой. Онуфриос мне сказал, что не так давно один вертолет рухнул в море, угробив всех своих пассажиров, в том числе и патриарха Александрийского.

— После той катастрофы никто на этих штуках больше не летает. Президент Путин, который посещал Афон в сентябре 2005, прибыл на частном судне.

Онуфриос сохранил самые дурные воспоминания об этом визите, поскольку тогда произошло беспрецедентное унижение греческих властей — российский президент потребовал, чтобы ни один из людей его свиты не подвергался досмотру афонских таможенников.

— С ним прибыло человек сорок, все с большущими чемоданами. К чему такой багаж, если визит длился всего несколько часов? Не знаю, что русские отсюда вывезли, но только, когда они уезжали, чемоданы у них были подозрительно тяжелые.

— Может, они взяли только то, что им принадлежало? — попытался я его утешить.

С большим волнением обнаружил я ухо Артемиды, словно только за тем и приехал, чтобы им полюбоваться. Оно находится в верхней части фрески, обрамляющей дверь трапезной, сразу под черепицами кровли, которые частично укрывают его своей тенью. Мне даже показалось, что я различаю на мраморе легкие следы розовой краски. На фреске изображен архангел Гавриил, благовествующий Марии, что она произведет на свет Сына Божия. Почему в эту сцену включили ухо Артемиды? Желая показать, что Дева благоговейно выслушивает послание ангела? Или намекнуть, что она не верит собственным ушам? Я заметил Онуфриосу, что уши матери Христовой на росписи не видны.

— Так ведь ее уши никогда и не изображают! — вразумил он меня.

Потом показал в правом углу фрески силуэт испуганно убегающей девушки в короткой тунике.

— Это убегает побежденная Пресвятой Девой Артемида. Я слышал, что на территории монастыря раньше был храм, посвященный этой богине.

Мы толкнули дверь трапезной. Я очутился в зале, способном принять многие десятки человек, с мраморными столами и сложенными из камня скамьями. Столов тут было не меньше двадцати, в два ряда, и на каждом в пинг-понг можно было бы играть. На них взирала толпа святых, ангелов, демонов, нарисованных на стенах. Краски фресок потемнели, отчего место казалось еще более сумрачным. Откуда шел освещавший его скудный свет? Из двери, быть может. Мы сделали несколько шагов и оказались в середине зала. Он был не совсем пуст: какой-то человек сидел за столом и спал, уронив голову на руки. Непонятное любопытство толкнуло меня приблизиться к нему и заглянуть в лицо. Это был тот самый человек из Гревены, который признался мне, что у него никого нет на этом свете. Мне стало жаль его. Несмотря на сонм окружавших его фигур, он показался мне довольно одиноким в этом огромном помещении.

— Раньше тут жило восемьсот монахов, — сказал Онуфриос, когда мы вышли во двор.

Я сфотографировал ухо Артемиды и две колонны зеленого мрамора, точно такие же, как в Иверском монастыре. «Должно быть, монахи разрушили храм с зелеными колоннами. Все монастыри взяли себе по паре».

— Куда теперь? — спросил я своего спутника.

— Отвезу тебя к Симеону, я предупредил его о твоем визите. Но до того хочу кое-что показать.

Разумеется, я уступил его просьбе. Отъехав на километр от Великой Лавры, мы вышли из машины и, спустившись по отлогому склону, добрались до островка растительности. Там, среди деревьев и кустов, был большой камень, выше меня, на многочисленных гранях которого были нацарапаны рисунки, изображающие рыб, животных, лица и похожие на галеры корабли.

— Как думаешь, каких времен эти рисунки?

— Не знаю. Покажу своему преподавателю, может, он скажет.

Фотографируя камень во всех ракурсах, я обнаружил странное мифологическое животное с двумя головами и шестью ногами. И вдруг до меня дошло, что речь идет попросту о скотоложеской сцене.

— Может, это какой-то монах изобразил, — сказал я Онуфриосу, который тоже стал ее рассматривать.

— Возможно.

Вчера он был в прекрасном настроении. Я несколько раз заметил, как он улыбается за рулем без видимой причины. Это внушило мне надежду, что он приготовил какой-то приятный сюрприз и лишь ждет подходящего момента, чтобы о нем объявить. «Наверное, разузнал о Димитрисе Николаидисе… Брат Навсикаи жив, и я его увижу». Эта возможность необычайно меня смущала. Я уже смотрел на свою встречу с Димитрисом как на испытание, которое выбьет у меня почву из-под ног. Чтобы не думать об этом, я начал задавать Онуфриосу посторонние вопросы.

— Ты сам-то веришь, что Пресвятая Дева побывала на Афоне?

Он пожал плечами.

— Так говорят. Еще говорят, что, когда Мария сюда прибыла, в статую Зевса, что стояла на самой верхушке горы, ударила молния. На месте статуи сейчас маленькая часовня в честь Преображения Господня.

— А известно, в каком возрасте Мария умерла?

— Она не умерла, — поправил он меня, — а уснула. На следующий день после Успения ее могила оказалась пустой. Ей было пятьдесят семь лет.

Выдумывать другие вопросы мне не понадобилось: посреди дороги шел какой-то монах. Он нас приветствовал, сложив руки перед грудью и слегка поклонившись. Лицом он напоминал того журналиста, с которым я познакомился на церемонии анастенаридов. Мне пришло в голову, что все люди, с которыми я сталкивался за эти последние недели, на самом деле лишь два-три ловко загримированных актера, которые и сыграли все роли. Один и тот же актер изображал отца Минаса и секретаря Священного Собора; монах, виденный мной в самолете, был не кто иной, как президент Аристотелевского университета, нацепивший фальшивую бороду; портье гостиницы «Континенталь» и Онуфриос тоже один человек. «Я был прав, он потратит мои деньги у Корали». Приближаясь к Симеону, я вспомнил о мертвом голубе, про которого рассказывал его двойник на обратном пути из Лангадаса.

— Благословите меня, — сказал он.

— Господь благословит, — ответил Онуфриос.

— Я не стал дожидаться вас у себя, потому что знаю неподалеку отсюда место, которое лучше подходит для беседы.

Его акцент был еще незаметнее, чем у Прео. Он говорил очень тихо, словно боялся разбудить слова. Мы проследовали за ним до глубокого, очень лесистого ущелья, где пели тысячи птиц. Сели в свежую, сочную траву, свесив ноги в пустоту.

— Слышите?

Я вспомнил, что он часто говорит о птицах в своих стихах. В нескольких километрах отсюда ущелье выходило к морю почти такой же легкой голубизны, что и небо.

— Рыбаки убеждены, что мы можем летать, — сказал он. — Они это решили, видя, как мы очень быстро перебираемся с одного края пропасти на другой. Им и невдомек, что чуть выше по ущелью просто перекинут мостик.

— Я тоже слышал, что про нас такое болтают, но не знал, как мы этого сподобились, — сказал Онуфриос.

— Какие, по-вашему, самые красивые слова в греческом языке?

— Фос, таласса и антропос[12], — ответил он мне без малейшего колебания. — Я очень люблю ваш язык, выучил его, читая Отцов Церкви в двуязычном издании. Крепче всего меня связывает с Грецией именно этот язык. Я уже тридцать лет живу в вашей стране, и больше десяти не был в Перу. Только недавно начал опять немного писать по-испански. Что еще я могу вам сказать?

На несколько мгновений мы предоставили слово птицам. Я отметил, что все мы смотрим в разные стороны: Симеон — в ущелье, Онуфриос — в небо, а я — на море.

— Сколько вам было, когда вы уехали из Перу?

— Восемнадцать.

Я думал, что он ничего больше не добавит, поскольку уже ответил на мой вопрос. Но он сделал глубокий вдох, словно ему не хватало воздуха в этом месте, где атмосфера была такой чистой, и продолжил:

— В ранней молодости я любил поэзию, и еще любил рассматривать сквозь призму солнечный спектр. У меня не было никакого желания выбирать себе карьеру; учиться дальше по окончании средней школы ради диплома я тоже счел излишним. Мое первое соприкосновение с православием произошло в русской церкви, куда я случайно забрел однажды утром, очень рано. Там не было никого, однако перед иконами горели свечи. Я увидел на столе маленькие круглые булочки и взял одну. Я ее до сих пор храню, она лежит у меня на книжной полке, правда, немного зачерствела и почернела со временем. Должен добавить, что я терпеть не мог буржуазный дух католической Церкви, ее конформизм.

Я подумал об Аресе, которому его призвание тоже открылось в пустой церкви, ранним утром. А как я сам в итоге поступлю с орешками Полины Менексиаду? Сколько времени буду таскать их в своем кармане?

— Моя мать продала несколько старых картин, чтобы оплатить мой отъезд из Лимы. Я побывал в Англии, во Франции, в Индии. Изучал азиатские религии, встречался с буддистами. Но так и не смог привыкнуть к бедности, которая царит в Азии. В мае 68 года я снова оказался во Франции. Многие из молодежи увлекались тогда восточным мистицизмом. Если поездите по монастырям, то встретите и других монахов, которые участвовали в событиях той весны. Есть в монашестве стороны, способные прельстить бывшего левака. Онуфриос сказал вам, что наши братья, живущие сообща, каждый год меняют место работы? В один год кто-то работает библиотекарем, на следующий — садовником.

Онуфриос подобрал несколько камешков и стал бросать через равные промежутки времени в пустоту. Будто расставлял точки в рассказе Симеона.

— Один живущий в Швейцарии поп растолковал мне учение православной Церкви, согласно которому Бог стал человеком, чтобы и человек в свою очередь мог стать Богом. Он открыл мне врата сверхъестественного, в которые я с детства хотел войти. Я принял постриг в 70-х, в монастыре на Эвбее, потом приехал сюда, одновременно с другими молодыми монахами, которые задались целью возродить Святую Гору.

Я решил не спрашивать его об отношениях этих молодых с крайне правой организацией «Зои». Игра в вопросы и ответы конца не имеет, потому что каждый ответ влечет за собой новый вопрос. «Просто покину гору Афон с другими вопросами, нежели те, с которыми приехал».

— Опубликованные мной сборники стихов и интервью одному литературному журналу, которым заправляли гомосексуалисты, навлекли на меня неприятности. Я пролил много слез, прошел через океан боли. Теперь живу один, потому что обществу людей предпочитаю цветы и птиц.

Мне показалось, что я уже читал подобную фразу в книге об императрице Елизавете.

— Снова начал ездить за границу. В азиатских обществах больше утонченности, чем в европейских, они больше уважают своих членов, не топчут их. Афинское же общество стало мне откровенно невыносимо. Замечу, впрочем, что его нравы накладывают свой отпечаток и на монахов, сбивают их с верного пути. Я почти уверен, что романтические бунтари 68-го сегодня сюда не приехали бы. Современные иконы не излучают никакого света.

— Мне тоже досталось, — прошептал Онуфриос. — Некоторые игумены — настоящие тираны. Беспрестанно унижают своих подчиненных, требуют от них безграничного почитания. Мы тут все глотаем успокоительные таблетки, их нам мешками по почте доставляют. Самая распространенная болезнь — язва желудка… Может, это птицы вас подтолкнули опять пуститься в дорогу, — добавил он, обращаясь к Симеону.

— Может быть. Птицы учат нас свободе.

Мы оставили Симеона на краю пропасти.

— Посижу тут еще немного, — сказал он.

Он встал, обнял нас обоих, потом опять сел на место. Через несколько секунд мне позвонил секретарь Священного Собора. О Димитрисе Николаидисе он ничего не узнал, поскольку ему было недосуг ознакомиться с монастырскими записями, но при этом просил у меня координаты Навсикаи.

— Мне совершенно необходимо поговорить с этой дамой.

— Записная книжка сейчас не при мне, — ответил я сухо.

— Это ничего, я перезвоню вам в другое время. Мы же не будем терять друг друга из виду теперь, когда познакомились, верно?

Я заметил, что он мне больше не «тыкает». Онуфриос внезапно схватил меня за руку.

— Человека, которого ты ищешь, зовут Даниил. Он очень старый и немного тронулся умом. Живет в маленьком домике на обрыве. Через полчаса мы будем у него.

Я так разволновался, что даже не смог его поблагодарить. Вихрем ворвался в гостиную дома в Кифиссии.

— Нашел! — объявил я Навсикае радостно.

Она не выказала ни малейшего удивления.

— Я и не сомневалась, что вы его найдете.

— От кого ты узнал? — спросил я Онуфриоса.

— От Панайотиса, моего приятеля, который работает в конторе губернатора. Он мне в свое время рассказывал о каком-то старике, который наблюдает за муравьями.

— А еще что-нибудь он тебе говорил?

— Вроде бы, тот ползает за ними на четвереньках, как-то раз даже чуть в колодец не свалился. Муравей туда побежал, а он за ним.

Как только мы сели в машину, я постарался вообразить свою встречу с Даниилом и даже закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Но быстро сообразил, что я не способен представить ее себе. Так что опять вернулся в Кифиссию ради удовольствия объявить великую новость во второй раз.

— Нашел! — повторил я, — но кресло Навсикаи уже опустело.

Я открыл дверь ее спальни. Кровать была заправлена, простыни сверкали незапятнанной белизной. Из кухни донесся какой-то смутный звук, и я направился туда. София сидела на табурете, склонившись над красной бархатной подушечкой, которую держала в руках. Она плакала. На подушечке лежало кольцо с тремя алмазами. Вокруг темнело множество мокрых пятен.

Мой мобильник зазвонил снова. Давненько я не слышал этот голос.

— Узнал, что ты на Афоне, — сказал мне Ситарас.

— Это правда, что вы собираетесь захватить кабинет мэра?

— Сущая правда! Власть понимает только язык силы, потому что сама на нем говорит!

У него был тот же задиристый тон, что и у студентов-забастовщиков в Фессалониках.

— Надеюсь, вы не дадите легавым упрятать вас за решетку, — предостерег я его, словно мы были ровесники.

Он сменил тему:

— Ко мне тут Фрерис заходил, Навсикаин племянник. Просил передать тебе, что монахи совершенно не нуждаются в деньгах его тетушки. Спрашивал о твоих религиозных убеждениях, о твоем отношении к Церкви. Знаешь, что я ему ответил?

Он громко расхохотался.

— Сказал, что ты самый набожный молодой человек из всех, кого я знаю! Что ты целыми днями слушаешь византийскую музыку! Что у тебя в комнате гигантский постер с двенадцатью апостолами!

Но я был уже не в состоянии разделить его веселость. Догадался, что ехать нам осталось недалеко. Мы обогнули гору Афон. Пейзаж на обратной его стороне радикально изменился. Тут не было ни единого дерева, ни единой тени, только чахлые кустики и серые скалы. И не видно ни одного дома.

— Приехали, — сказал, однако, Онуфриос.

Мы направились к оконечности полуострова. Остановились на бетонной площадке над самым морем, расстилавшимся метрах в двухстах внизу.

— Это здесь.

Дом и в самом деле был прямо под нашими ногами, лепился к скалам. Мы спустись к его террасе по лестнице, опиравшейся о правую сторону площадки. Это была жалкая лачуга, с грехом пополам сложенная из камней каким-то неумехой. У нее не было ни одной прямой стены. Закрытые ставни обоих окон держались на месте лишь с помощью проволоки, намотанной на вбитые в стену гвозди. Я вспомнил, что жалюзи в доме Навсикаи тоже нуждаются в замене. Слышен был только шум ветра, дувшего с регулярными промежутками. «Это дыхание горы», — подумал я.

Мы подошли к низкому парапету, который огораживал террасу со стороны обрыва. Зрелище было потрясающее. Эгейское море казалось таким же огромным, как и небо. На линии горизонта виднелось несколько островов. Этот парапет отмечал, таким образом, край Афона. За ним не было больше ничего, кроме отвесно обрывавшихся в море скал. Но страха я не испытывал, потому что заметил, наклонившись вперед, судно Эллинского центра морских исследований — совсем близко. Я обрадовался ему, как жертва кораблекрушения.

Обрыв тянулся вправо на многие километры. Местами он становился гораздо более пологим. Но мне, конечно, и в голову не могло прийти, что вечером я буду спускаться по одному из этих склонов. Хоть я и приметил у самой кромки моря большие черные камни.

Мы повернулись к дому. Онуфриос постучал в дверь, которая была не в лучшем состоянии, чем ставни. Поскольку никто не ответил, он ее открыл.

Перед нами громоздилась гора всякого старья — сломанная мебель, деревянные и картонные ящики, стопки книг и пластиковые мешки, набитые одеждой. Валявшиеся среди всего этого стоптанные башмаки напоминали острова. Из-за этого грандиозного завала, поверх которого наискось лежал накрученный на древко византийский флаг, послышался слабый голос:

— Я знаю, что вы здесь.

Сомнения, которые еще могли оставаться у меня насчет личности монаха Даниила, исчезли тотчас же, как только я его увидел. У него было лицо его сестры. Несмотря на длинную бороду и гораздо более преклонный возраст, он был похож на нее так, что я даже забыл представиться. Наклонился над его ложем и погладил ему лоб. Мне показалось, что это сама Навсикая прозрела и впервые смотрит на меня.

— Я вас не знаю, — сказал он.

Он лежал на узком топчане, под жалким одеялом. Онуфриос опустился на колени и поцеловал ему руку.

— Вас я тоже не знаю.

— Я Онуфриос.

— Добро пожаловать.

Ему было трудно держать глаза открытыми. Мы устроились прямо на полу, поскольку сесть больше было негде. Рядом с кроватью, тоже на полу, стоял телефонный аппарат. На трубке висел черный носок. В комнате витал какой-то едковатый запах, невозможно описать его точнее, потому что он был продуктом целой жизни, прожитой здесь.

— Ваша сестра Навсикая думает о вас, — сказал я, уставившись на свесившуюся с постели руку Димитриса.

Какое-то время он был совершенно бесстрастен. Я вооружился терпением, подумав, что новость, которую я только что ему сообщил, должна совершить путешествие в пятьдесят два года, чтобы дойти до него. И она дошла.

— Навсикая, — сказал он. — Навсикая… Моя сестра Навсикая.

Он произносил эти слова с трудом, как ребенок, который учится читать. Помнит ли он хоть, кто она такая? Когда он снова открыл глаза, я понял, что помнит. Его взгляд немного оживился, а губы в зарослях усов изобразили бледную улыбку.

— Как она? — спросил он.

Значит, и со мной на Афоне случилось маленькое чудо.

— Очень хорошо… Она очень обрадуется, когда узнает, что я вас видел.

— Она большая! — сказал он с неожиданной живостью и попытался привстать. Онуфриос помог ему сесть, оттащив немного назад, чтобы он мог прислониться к стене. Я догадался, что он не сможет бодрствовать долго, поэтому поспешил снять трубку с его аппарата, но связи не было.

— Молния! — сказал Димитрис, показывая глазами в угол потолка, где красовалась бурая отметина. — Молния!

Так что пришлось воспользоваться своим мобильником. Навсикая взяла трубку сразу же, словно знала, что я нашел ее брата, и ждала моего звонка. Впрочем, она даже не спросила, нашел ли я его. Просто сказала:

— Он меня помнит?

— Она большая! — опять воскликнул Димитрис.

— Даю вам его.

Я протянул ему мобильный телефон, но его рука осталась неподвижной. Он смотрел на него с любопытством, словно не мог опознать предмет, из которого доносился далекий голос Навсикаи:

— Димитрис… Димитракис…

Пришлось приложить телефон к его уху. Онуфриос замкнулся в себе. Склонив голову набок, смотрел на дверь. Я решил, что он молится.

— Поговорите с ней, пожалуйста.

— Ты Навсикая? — прошелестел он.

Ответа я не расслышал. Через какое-то мгновение он повторил слова, которые написал ей полвека назад:

— Храни тебя Бог.

Я понял, что больше он ничего не сможет сказать, и забрал у него трубку.

— Вы слышали? — спросил я Навсикаю.

— Я бы хотела попросить вас о последней услуге. Знайте, что даже если вы мне откажете, я всегда буду вам благодарна за то, что вы для меня сделали.

Я совершенно успокоился. Ощущал одну лишь глубокую радость, которую доставляет героям романов чувство выполненного долга. Тем не менее желание Навсикаи меня ошарашило.

— Я вам говорила, кажется, что мой брат в молодости пел. Он обожал песни наших островов. Я бы хотела услышать его еще раз.

«С ума сошла», — подумал я. Но мне снова почудилось, что она смотрит на меня глазами своего брата, и я решил, что исполню ее просьбу.

— Ваша сестра хочет услышать, как вы поете, — заявил я ему без обиняков. — Спойте ей начало какого-нибудь куплета, этого будет достаточно. Я вам напомню слова, а вы только повторяйте за мной.

Я приложил мобильник к его губам.

— Была одна песня, очень популярная на Тиносе, вы ее наверняка пели когда-то. Она начинается так: Дочка судовладельца…

— Оставь его в покое! — запротестовал Онуфриос, но я не обратил на него никакого внимания.

— Дочка судовладельца, — напел я снова.

Брат Навсикаи сообразил наконец, чего я от него добиваюсь.

— Дочка судовладельца, — пролепетал он, пытаясь воспроизвести мелодию.

Если подумать, я пережил на горе Афон не одно чудо, а целых два. Я заставил его повторить строчку три раза, как того требует песня. На третьей попытке его голос прозвучал верно. Я перешел к следующей строке:

— Прелестная девушка юная…

— Прелестная девушка юная, — пропел монах Даниил.

Выйдя из лачуги, мы столкнулись нос к носу с монахом по имени Андреас, которого все звали Летчиком.

— Привет, Летчик! — сказал ему Онуфриос.

Тот явился за византийским флагом.

— Самолеты скоро пролетят! — объявил он нам с детским воодушевлением. — Меня предупредили!

Несмотря на возбуждение, ему удалось открыть входную дверь без шума.

— Тишайший уголок Афона, рай анахоретов, стал самым шумным местом Греции, — пояснил Онуфриос с лукавым видом. — Гляди!

Я увидел, как Андреас, неся перед собой флаг, широким шагом пересек террасу, словно хотел прыгнуть с разбега в пустоту. Вскочив на парапет, он развернул полотнище величиной с добрую простыню. Над бездной гордо вскинул крылья двуглавый орел.

— Андреас говорит с самолетами, как другие с птицами.

— Или с муравьями.

Вперив глаза в небо, Андреас приложил ладонь свободной руки к уху. Словно ждал божественного зова. Послышалось гудение, и в тот же миг на горизонте возникли четыре черные точки. Он тотчас же начал очерчивать своим стягом широкие круги, твердо зная, что самолеты вот-вот пролетят над нами. И те с ужасающим грохотом стали пикировать один за другим прямо у нас над головой. Мне показалось, что от ударной волны содрогается весь полуостров. Андреас был на седьмом небе от восторга. Самолеты поднялись очень высоко, потом снова упали над нами в пике.

— Они меня два раза приветствовали! — крикнул он. — Целых два раза!

Он спустился с ограды весь в поту.

— Когда-нибудь в море свалишься, — предостерег его Онуфриос.

— Ноги у меня еще крепкие. Не свалюсь, если в спину никто не толкнет!

Он пояснил, что некоторые отшельники, которым шум мешает молиться, его ненавидят.

— Хотят выгнать отсюда. К счастью, у меня в авиации есть высокопоставленные друзья, которые мое дело поддерживают. Заступились за меня перед Священным Собором.

Пока Андреас сворачивал флаг, Онуфриос сказал, что хочет поскорее вернуться в Карьес, чтобы сходить в церковь.

— Сегодня Страстной четверг, — напомнил он.

У меня возникло чувство, что мой визит останется незавершенным, если я уеду прямо сейчас. Хотелось подольше полюбоваться пейзажем, узнать названия островов, виднеющихся на горизонте, прогуляться по окрестностям и поговорить еще разок с Димитрисом Николаидисом, когда он проснется. Проблему разрешил Андреас, предложив приютить меня. Я принял его предложение тем охотнее, что мне показалось интересным провести ночь вне монастыря.

Я проводил Онуфриоса до микроавтобуса. Мы не попрощались по-настоящему, поскольку я и подозревать не мог, что больше его не увижу. Любопытно, что наш последний разговор зашел об уничтожении бытовых отходов. Я спросил, есть ли тут место для утилизации мусора.

— Нет, в этом пункте монастырям не удалось договориться между собой, тут даже общей свалки нету. Мусор просто выбрасывают кто куда. Только в Карьесе отходы собирают и вывозят на корабле в Фессалоники.

Я позвонил ему сегодня утром, как только поезд выехал с вокзала. Рассказал, чем кончился вчерашний день. Ему трудно было поверить, что все это на самом деле случилось и что я действительно уехал, но шум поезда убедил его в том, что я говорю правду. Я попросил его забрать мои вещи из Иверского монастыря, оставить себе ракию и варенье, а остальное отослать в Афины.

— Заплачу тебе, только когда получу назад свою сумку, — пошутил я.

Я ему остался должен еще сто евро.

Дом Андреаса больше хибарки Димитриса, в нем целых три комнаты, но он расположен в ложбине у подножия горы Афон, откуда море едва видно. Гора занимает пейзаж почти целиком и подавляет его. Я не слишком люблю горы. Может, оттого, что родился на острове? Я смотрю на них как на препятствия, которые навязывают моему уму тяжелую гимнастику. В три часа пополудни тень Афона уже лежит на доме. Андреас показал мне свой огород и два дерева, которые сам посадил, — лимон и лавр.

— Пользуюсь лавровыми листьями для чечевичной похлебки, — сказал он жизнерадостно.

«Как мало ему надо для счастья», — подумал я. На крыше его дома был установлен самодельный громоотвод.

— Это правда, что молния повреждает телефонные провода?

Он подтвердил.

— Бьет так часто, что даже громоотвод не очень-то помогает.

— Это Зевс ее на вас насылает, за обиду, которую вы ему нанесли.

Он никогда не слышал о статуе Зевса. Зато знал, что неподалеку есть античные захоронения.

— Их Захариас нашел, иконописец. Могу проводить тебя к нему, если хочешь больше об этом узнать, он тут рядом живет.

Я подумал о могилах, размытых морским прибоем на пляже. «А здесь ветер только пыль раздувает». Мы поели во дворе вареных кабачков с сыром, запив стаканом красного вина.

— Что тебя надоумило сигналить самолетам?

— Я в тот день был на террасе отца Даниила. Раньше мы с ним подолгу беседовали. Это в последнее время он так одряхлел, что ему на разговоры уже сил не хватает. Я как раз голову ломал, чем бы мне себя дальше занять, и тут увидел самолет на горизонте.

— То есть, это игра такая.

— А ты, небось, думаешь, что я уже слишком стар, чтобы в игры играть?

В его голосе послышалось легкое беспокойство. Я попросил у него разрешения отдохнуть немного. На самом деле я проспал добрых два часа, на таком же узком ложе, как и у брата Навсикаи, но в пустой комнате, где не было ничего, кроме глиняного горшочка из-под йогурта, приспособленного кем-то под пепельницу. Я заснул не сразу. До меня дошло, что в песне, которую я диктовал Димитрису, говорилось о дочке судовладельца, так что она прекрасно подходила его сестре. Глядя в потолок, я прошептал две первых строчки:

Дочка судовладельца,

Прелестная девушка юная…

Мне приснилось, что я вернулся в дом в Кифиссии. Два монаха выламывали зеленые колонны.

— Куда вы собираетесь их отвезти? — спросил я их спокойно.

Дверь мне открыл вожак анастенаридов, никакой шишки на голове у него больше не было. Он держал ее в руке, протягивая мне. На ней осталось несколько волосков.

— Дарю ее вам, так вы меня не забудете, — сказал он, украдкой сунув ее мне в карман.

В прихожей я встретил молодого монаха с ярко-красными губами. Он вручил мне запечатанный конверт.

— Если со мной что-нибудь случится, пообещайте передать это письмо в газеты.

— Они же не опубликуют его, бедный вы мой. Никто никогда не узнает, что с вами случилось.

Не знаю, услышал ли он меня, потому что убежал со всех ног. Портрета Навсикаи в овальной рамке на месте уже не было. В гостиной сидела в кресле Дева Мария в белых одеждах. Она блистала как тысяча солнц, согласно удачному выражению старца Иосифа, но выглядела такой же скорбной, как обычно.

— У вас неприятности?

— Мой пояс украли, — вздохнула она, словно покоряясь судьбе. — Очень крепкий был пояс, из верблюжьей шерсти.

Я понял ее слова, хотя говорила она на совершенно неизвестном мне языке. В книжном шкафу не было уже ни одной книги. Кровать Навсикаи тоже исчезла. Ее спальню превратили в живописную мастерскую. Художник писал портрет почтенного старца. Тот позировал стоя.

— Я святой Афанасий, — представился он. — Вернулся к жизни, чтобы наш друг мог закончить мой портрет. Он начал его еще до моей смерти.

Старец стоял, застыв в той же позе, что и на иконах. Зато на полотне он выглядел гораздо живее, с чем я и поздравил художника, которым оказался не кто иной, как милейший Онуфриос.

На кухне я обнаружил не Софию, а продавщицу из «Пантократора», которая готовила сардины в духовке.

— Я сварю к ним рис.

— Прекрасная идея, — подбодрил я ее.

Сад кишел кошками. Вся одежда, сушившаяся на веревках, была черной — монашеские рясы, черное нижнее белье, черные носки. Домик в глубине сада оказался выкрашен в красный византийский цвет. За моим письменным столом сидел какой-то пухлый человек с завитыми волосами. Он работал над рукописью.

— Я аббат Прево, — сказал он мне. — Соблаговолите подождать немного, я уже скоро.

Он говорил по-гречески без малейшего акцента. Проснувшись, я порылся в карманах брюк, которые бросил на пол. Там были только орешки Полины Менексиаду.

Я опять уселся за стол, где мы недавно ужинали, и позвонил Полине. Сообщил ей, что нахожусь на мысе Акрафос, что собираюсь провести тут ночь и что видел судно Эллинского центра морских исследований. Спросил ее, не видела ли она монаха, размахивающего византийским флагом.

— Ну конечно! Он только этим и занят весь день. Впрочем, он и сейчас еще тут, приветствует самолет «Олимпика»!

Тотчас же над домом Андреаса пролетел самолет, оставив после себя огромную мрачную тишину. Не было слышно ни единого звука. Я подумал, что грохот распугал местных птиц. Несколько мгновений я вслушивался в эту тишину, которая словно что-то предвещала, какой-то конец, быть может, или — почему бы и нет — какое-то начало. Тень Афона покрывала уже весь пейзаж. Мне показалось, что сейчас самое время рассказать моей матери о Фалесе. Я чувствовал острое беспокойство, набирая ее номер, был почти уверен, что она не станет меня слушать. Поэтому сразу же приступил к сути дела:

— Хочу рассказать тебе, как Фалес измерил высоту пирамид.

— Сейчас? — воскликнула она. — Я в церковь собралась.

— Сейчас, — настаивал я. — Мне нужно всего-то пару минут. Неужели не можешь уделить мне пару минут?

Телефон находится в гостиной. Я представил себе, что она смотрит на фотографию, сделанную перед Афинским университетом в тот день, когда я получил диплом.

— Ладно, слушаю, — сказала она, смирившись.

— Тень от предметов бывает то больше, то меньше их самих, — начал я, словно обращаясь к ребенку. — Но неизбежно настает момент, когда длина тени равна высоте предмета.

— Это верно, — согласилась она без особой убежденности.

— Чтобы определить этот момент, Фалес воткнул свой посох в песок и стал ждать.

— И чего он ждал?

Я с трудом подавил охвативший меня приступ смеха. Андреас спускался в ложбину широким шагом.

— Он ждал момента, когда тень от палки сравняется с ее длиной. В этот самый момент тень пирамиды неизбежно указала ее высоту.

— Ты хочешь сказать, что он в этот момент побежал мерить тень пирамиды?

Она умолкла. Пыталась ли она представить себе Фалеса в пустыне, уставившегося на тень своего посоха?

— Какой умный человек! — сказала она в конце концов. — А отцу ты это рассказывал?

— Вроде нет.

— Я ему сама объясню, но не уверена, что он поймет!

Андреас сварил вполне приличный кофе, хотя и не такой крепкий, как у Иринеоса. Поверх рясы он натянул свитер.

— Как только солнце скроется, сразу холодает.

С Димитрисом Николаидисом я больше не говорил. В семь часов вечера он еще спал. Я заглянул к нему и оставил на одеяле фото Навсикаи. Затем Андреас отвел меня к дому Захариаса, тоже расположенному на обрыве. И сразу же ушел обратно к Димитрису, потому что в семь двадцать должен был пролететь очередной самолет.

Один из вагонов поезда полностью заполнен школьниками — девочками и мальчиками. Я прошел через него по дороге в бар. И был поражен смехом и криками этой непоседливой детворы. Я подумал об учениках школы в Карьесе, которых, по словам Онуфриоса, «учат не жить». Мне стало грустно еще и потому, что времена, когда я сам еще мог ездить на школьные экскурсии, показались вдруг такими далекими. Споткнувшись о чей-то рюкзак, валявшийся в проходе, я чуть шею себе не сломал.

Захариаса я обнаружил склонившимся над верстаком, с газовой горелкой в руке. Он сказал мне, что плавит золото. На нем была маска сварщика, придававшая ему довольно несуразный вид. Горелка соединялась шлангами с двумя баллонами. Он мне объяснил, что в одном кислород, в другом пропан. Поскольку плавку он прервать не мог, то предложил посмотреть пока его работы. Икон здесь было не меньше, чем в церкви, они тут стояли даже на земле, прислоненные к стене. Мое внимание не привлекла ни одна, но золото вокруг изображений было великолепно.

— Листочки золота, которые я наклеиваю на иконы, толщиной всего в десятую долю миллиметра. Тоньше папиросной бумаги. Очистив плавленое золото кислотой, я даю ему остыть, потом кладу меж двумя кусками кожи и много часов подряд отбиваю молотком. Мало-помалу оно расплющивается и истончается.

У меня возникло впечатление, что я смотрю по телевизору документальный фильм. Рядом с дверью стояло двуствольное ружье. Словно охраняло дом. Уж не стрелял ли он из него по аквалангистам департамента подводной археологии? Я подошел к монаху поближе, решив, что плавка мне гораздо интереснее его творений. В каменном тигле под воздействием огня таяло золото. Но это был не просто кусок металла, а браслет в виде цепочки, чьи звенья из переплетенных золотых нитей украшали подвески — крохотные плоды. Прямо рядом с тиглем ожидал своей очереди золотой миртовый венок, наподобие того, что восхитил меня в археологическом музее в Фессалониках.

— Где же ты нашел эти прекрасные вещи, друг мой?

Он не понял, что я не шучу.

— В древних могилах. Я набрал там кучу языческих драгоценностей, которые очищаю огнем, чтобы преподнести их золото в дар нашим святым.

Зря он поднял маску. Из-за этого безобидного жеста мой гнев взорвался. Я толкнул его изо всех сил, с яростью, достойной осажденного монаха-эсфигменита. Он упал, но это меня не успокоило. Мелькнула даже мысль ударить его стоявшей на столе бутылкой с кислотой. Если я этого не сделал, то лишь потому, что кислота ассоциируется в моем мозгу с вышедшими из моды романами. Я удовлетворился тем, что схватил миртовый венок. Он не пытался помешать моему бегству, поскольку у него нашлось более срочное дело: пламя выскользнувшей из его рук горелки коснулось стоявшего на земле образа святой Марины, и тот мгновенно запылал.

Выскочив из дома, я понял, что влип. Местность вокруг выглядела совершенно голой. Быстро скрыться можно было в одном единственном месте — под обрывом. Туда я и побежал. На бегу вдруг вспомнилось, как я недавно напрягал память, тщетно пытаясь сообразить, когда бегал в последний раз. «Последний раз — это сейчас». Я начал спускаться по тропинке, ведущей вниз по крутому склону. И очень вовремя, потому что через несколько минут над моей головой прогремел выстрел. Захариас стрелял во все стороны, наудачу. Поднятый им шум произвел совершенно неожиданный эффект: с исследовательского судна с протяжным свистом взлетела сигнальная ракета. Она вспыхнула очень высоко в ночном небе, осветив весь мыс Акратос. Я дождался, когда погаснут ее огни, и продолжил спуск. Увы, метров через двадцать тропинка кончилась. Надев венок на руку, чтобы не мешал, я стал спускаться ползком, пятясь задом и обдирая руки о всевозможные камни и колючки. Остановился только один раз, чтобы дух перевести. Заодно спросил Герасимоса:

— Думаешь, выкарабкаюсь?

— Ну конечно, — ответил он.

Полине я позвонил, только добравшись до самого низа, до черных камней. Едва она запустила мотор, мою усталость как рукой сняло. Она избавила меня от венка и надела его себе на голову.

— Мне идет?

Золотые листочки очаровательно блестели в свете первых звезд. Я прижался головой к ее животу. Меж ее рук, держащих штурвал, виднелось небо. «Утверждать, что мир был создан кем-то, — подумал я, — ничуть не менее нелепо, чем полагать, что он не сотворен никем».

Этим утром, на заре, я сошел на берег в Иерисосе, другом порту Халкидики, и взял такси до Фессалоник. Я сидел в машине, когда из кабинета мэра на Тиносе позвонил отец и объявил, что захват удался превосходно и что доктор Нафанаил тоже принял участие в операции.

— Утверждение Зенона, будто ничто не движется, мне всегда казалось невразумительным, — сказал он мне. — У меня впечатление, что тут надо понимать нечто другое, а не то, что он говорит. Знаешь, как, по-моему, его надо понимать? Что вещи изменяются не очень-то быстро, и для малейшего шага нам требуются целые годы, века. Стреле, рассекающей воздух, нужно столько времени, чтобы поразить цель, что это все равно как если бы она вовсе не двигалась.

20.

Я должен был давно догадаться, что история закончится именно так. Усталость, которую я чувствовал все чаще и чаще, была предупреждением. Правда, даже если бы я осознал это раньше, я бы ничего не смог изменить.

На Афинском вокзале я снова взял такси и поехал в Кифиссию. В машине мне было трудно дышать, я кашлял, и водитель сочувственно смотрел на меня в зеркало заднего вида.

Решетка сада была заперта на ключ. Я нажал на кнопку звонка. Козырек над входом подпирали две квадратные колонны из кирпича. На пороге появилась девушка, проворно спустилась по ступеням крыльца, подошла к решетке.

— Что вам угодно? — спросила она.

Это была Навсикая. Она открыла калитку, но внутрь пока не приглашала. Ей было столько же лет, как и на портрете. Она была очень красива, гораздо красивее императрицы Елизаветы. Я бы, конечно, влюбился в нее, будь мы одного возраста.

— Однажды вы поручите мне собрать сведения об Афоне. Спросите меня, нуждаются ли монахи в ваших деньгах.

Она чуть было не рассмеялась.

— И что вы мне ответите?

— Что не нуждаются.

Я пристально смотрел на нее, надеясь, что она меня узнает. Но потом вспомнил, что ей невозможно меня узнать, потому что она никогда меня не видела.

— У вас есть брат, которого зовут Димитрис, не правда ли?

— Да, откуда вы знаете?

Внезапно ее лицо омрачилось. Она тоже внимательно посмотрела на меня.

— Я знаю, что он любит наблюдать за муравьями.

— Правда. Вы друг моих родителей?

— Нет, я их не знал. Зато знал одну молодую женщину, Софию, которая работала у вас. Но предполагаю, что это имя вам ничего не говорит.

Конечно, оно ничего ей не говорило. Я показал на крыльцо дома.

— Я бы вам посоветовал, если позволите, заменить эти гадкие столбы колоннами зеленого мрамора. Вы могли бы заказать их на Тиносе, там есть карьер зеленого мрамора. В Марласе. Мой дед потерял там руку.

— Как любопытно, — сказала она, — у моего отца возникла точно такая же мысль, как и у вас.

— И еще я дал бы вам совет не тратить ваше время. Совершить все путешествия, на которые имеет право особа вашего возраста.

— Вы говорите как старик, — заметила она.

Потом добавила:

— Вы знаете вещи, которых знать не должны, и не знаете того, что должны знать.

Я понял, что мне пора уходить.

— Могу я вас поцеловать?

Она улыбнулась.

— Почему бы и нет?

Ей пришлось немного наклониться, потому что она была заметно выше меня. Так я и смог впервые поцеловать Навсикаю в обе щеки.

20 марта 2007.

Примечания

1

Ласточка (франц., примечание переводчика).

2

«Могила Симеона», издательство «Агра», 1994 г. (прим. автора).

3

У Фукидида упоминается еще один город — Сана (прим. переводчика).

4

Зевс назывался по-гречески также Днем (прим. автора).

5

Оно означает «ущемленный», «встрявший» (прим. автора).

6

Греческий писатель XIX в. (прим. автора).

7

На самом деле имя этой императрицы — Феофано (прим. переводчика).

8

По-французски и название горы, и имя мушкетера пишутся и звучат одинаково — Athos (прим. переводчика).

9

«Неседальная песнь» (греч., прим. автора).

10

«Да пошла ты!» (франц., прим. переводчика).

11

Архаизирующий греческий, официальный государственный язык до 1976 года (прим. автора).

12

Свет, море, человек (прим. автора).

Content

Василис Алексакис
ПО РОЖДЕСТВЕ ХРИСТОВОМ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

Примечания