Владимир Наджафов

ПАКТ, ИЗМЕНИВШИЙ ХОД ИСТОРИИ

Введение

Направленность наших интересов обусловлена нашим мировоззрением.

Макс Вебер

В памятный день 19 августа 1991 г., часов в одиннадцать утра, мы с Белоусовой З.С. (моей женой и соавтором ряда публикаций), выйдя из дома, услышали необычный шум. По Ленинскому проспекту к центру города, грохоча, вереницей шли танки. Недоумевая, отправились по неотложным делам. Я поехал в редакцию журнала «Новая и новейшая история», где должен был подписать в печать верстку своей статьи. Только на обратном пути, на выходе из станции метро «Проспект Вернадского», из расклеенной листовки за подписями Б.Н. Ельцина и Р.И. Хасбулатова узнал о силовой попытке государственного переворота, предпринятой противниками Перестройки.

Но, входя в редакцию журнала (тогда она помещалась на Старом Арбате), я еще не знал, зачем появились танки в Москве. Там это уже знали.

Статья, верстку которой мне предстояло подписать, называлась «Советско-германские переговоры 1939 года по документальным публикациям США»[1]. Ее темой были закулисные переговоры (В.М. Молотов предпочитал эвфемизм «разговоры», а И. Риббентроп — «беседы») сталинского Советского Союза с гитлеровской Германией, приведшие к заключению между ними пакта о ненападении от 23 августа 1939 г. Для написания статьи были привлечены официальные публикации внешнеполитических документов США и воспоминания американских дипломатов, оказавшихся в курсе советско-германских переговоров. Особую значимость использованным американским источникам придавало то, что со второй половины мая 1939 г. США получали подробные сведения об этих переговорах от своего тайного информатора в германском посольстве в Москве.

Молодой сотрудник редакции, который «вел» статью, показал ее подготовленный к печати вариант, не скрыв своего несогласия с изменениями, внесенными в авторский текст работниками журнала рангом повыше. Помимо правок по всему тексту, сняты были начало и конец статьи, содержавшие формулировки общего порядка — постановку вопроса (начальные 2,5 страницы) и краткие выводы.

Я отправился к члену редколлегии, штатному сотруднику редакции, рассчитывая отстоять свои позиции. Старый знакомый, всегда улыбчивый и доброжелательно настроенный (когда-то он способствовал моей публикации в другом журнале), на этот раз был строг, чтобы не сказать суров. Изумлению моему не было предела. Дошло до того, что я сгоряча пригрозил забрать статью обратно, что было холодно встречено. Через пару дней ситуация в стране прояснилась, и статья вышла в свет в начале следующего года. Правда, под измененным в редакции названием и с редакционными купюрами и правкой{1}. Главный редактор журнала Г.Н. Севостьянов прокомментировал публикацию словами «многострадальная статья», имея в виду, видимо, то, что статья была сдана в редакцию журнала много месяцев назад.

Что же оказалось неприемлемым для редколлегии журнала в авторском варианте статьи?

На отвергнутых редакцией первых страницах рукописи статьи обосновывалось привлечение американских дипломатических документов для изучения предыстории советско-германского пакта о ненападении. Обоснование это включало критику как состояния исследования пакта в советской историографии, так и состава документов по теме пакта в официальных советских публикациях.

Изъятое заключение-резюме лучше привести текстуально:

«Американские дипломатические документы о развитии советско-германских отношений, приведших к заключению договора о ненападении между СССР и Германией 23 августа 1939 г., позволяют сделать выводы по ряду вопросов.

Советско-германский договор, как видно из этих документов, отвечал имперской сущности сталинской внешней политики. Подтверждение тому — секретный дополнительный протокол к договору. Судя по документам, ответ на вопрос, какой из сторон — германской или советской — принадлежала инициатива заключения договора, можно свести к следующему положению: стороны, хотя и по причинам далеко не одинаковым, но обоюдно стремились к урегулированию взаимоотношений. Как видно из этих же документов, май, июнь, июль 1939 г. были критически важным периодом, если говорить о времени, когда произошло сближение международных позиций нацистской Германии и сталинского Советского Союза. В преддверии германского нападения на Польшу это встречное движение решительно ускорилось».

Показательный эпизод с публикацией журнальной статьи упомянут потому, что он имеет прямое отношение к рождению у меня замысла ряда статей по истории советско-германского пакта[2], отражая этапы работы над этой темой. Вообще же мой интерес к проблематике, связанной с пактом, определился задолго до этого. И первоначально этот интерес был связан с работой по собственно американской тематике.

Одним из следствий моих длительных занятий историей Соединенных Штатов Америки стала изданная в 1969 году монография под «романизированным» (по описанию в каталоге Библиотеки Конгресса США) названием «Народ США — против войны и фашизма. 1933–1939». (Кстати, появилась она на свет не без препон со стороны Отдела пропаганды ЦК КПСС{2}.) Поиски ответа на вопрос, почему Америка выступала против нацизма и его агрессии, привели к заключению, что это было результатом, говоря обобщенно, ее приверженности демократии. Соединенные Штаты времен президента-либерала Ф. Рузвельта рано вступили на путь идеологической, экономической и политико-дипломатической борьбы с нацистской Германией, став наиболее притягательным убежищем для знаменитого физика А. Эйнштейна и других немецких антифашистов-эмигрантов. На фоне советско-германского стратегического партнерства в 1939–1941 гг. американский антифашизм представляется гораздо более последовательным, чем советский, которым манипулировали из Кремля.

Фактический материал книги ставил под сомнение один из основных аргументов, оправдывающих заключение советско-германского пакта о ненападении. Аргумент сталинских «Фальсификаторов истории» (1948 г.), что Советский Союз оказался вынужденным пойти на пакт с Германией из-за враждебной позиции западных держав, прежде всего Англии и Франции. Враждебной настолько, что последние, якобы, намеревались объединиться с нацистской Германией в «крестовом походе» против страны социализма. Опираясь при этом, как неоднократно подчеркивается в этой официозной брошюре, выпущенной в разгар Холодной войны, на «поддержку» Соединенных Штатов{3}.

Этот сталинский аргумент подробно рассмотрен в ряде моих работ. Здесь же отметим странность логики, по которой лидеры демократического Запада, столкнувшись с глобальным наступлением формировавшегося агрессивного блока Германии, Японии и Италии, занимались еще и провоцированием СССР, умножая тем самым ряды своих недругов.

Хотя моя работа об антивоенно-антифашистском движении в США в 1930-е годы хронологически охватывала период вплоть до Второй мировой войны, в ней ничего не говорилось о заключенном за несколько дней до ее начала советско-германском пакте, известие о котором произвело на западный мир, включая Соединенные Штаты, эффект разорвавшейся бомбы. Упрек одного из оппонентов (монография защищалась в качестве докторской диссертации) в том, что в книге этому важнейшему событию в преддверии мировой войны не нашлось места, был более чем оправдан. Не упомянут же пакт был по той причине, что он оценивался мною (как и некоторыми другими историками, но, разумеется, в приватном порядке{4}) отнюдь не в соответствии с его официальной трактовкой как мудрого, дальновидного акта сталинской внешней политики. А никакой иной печатной оценки пакта не допускалось.

Меня смущала, чтобы не сказать сильнее, очевидная противоречивость официально выдвигавшихся доводов в пользу решения заключить пакт с нацистской Германией. С одной стороны, это решение превозносилось как единственно правильное, принятое, как говорится, в нужное время и в нужном месте. С другой — заявлялось, что оно далось нелегко, было вынужденным при сложившихся тогда опасных для Советского Союза международных реалиях, не оставлявших иного выбора. Но могло ли решение, продиктованное внешними обстоятельствами и на которое, в принципе, не следовало идти, тем более что оно было принято, как упорно утверждалось, всего лишь за несколько дней середины августа 1939 года, быть одновременно и нежелательным, и правильным?! Не мог я найти удовлетворительного ответа и на вопрос, способствовал ли пакт осуществлению агрессивных планов Гитлера или, наоборот, нарушал эти планы, мешал их претворению в жизнь. И самая неотступная мысль: как оценивать советско-германский пакт в свете его трагических последствий — потерь СССР в десятки миллионов людей в войне с нацистской Германией 1941–1945 годов? Невольно вспоминается знаменитая фраза министра полиции Франции Ж. Фуше по поводу убийства по наполеоновскому приказу герцога Энгиенского, одного из членов королевской семьи Бурбонов: «Это хуже, чем преступление, это ошибка»{5}. В самом деле, последствия преступления, осуществленного по тайному умыслу, еще можно как-то спрогнозировать, учесть, но последствия непредсказуемой ошибки — нет.

Мой интерес к теме советско-германского пакта сохранялся и в дальнейшем, будучи отчасти реализован в монографии о внешней политике США в 1935–1941 годах{6}. Но лишь отчасти. Оставалось желание углубиться в тему, особенно в проблему, которая все еще вызывает споры в историографии — проблему мотивов сталинского руководства при заключении пакта, целевых установок сталинского Советского Союза во Второй мировой войне. И, таким образом, попытаться полнее раскрыть историческое значение советско-германского пакта.

Со временем пришло и понимание наличия взаимосвязи между советской вовлеченностью в мировые дела, в первую очередь в связи со Второй мировой войной — едва ли не решающим звеном попытки реализации антикапиталистической стратегии СССР, и далеко неоднозначными последствиями такой вовлеченности. Пришло понимание значения исторических процессов, инициированных мировой войной, для судеб социализма — как для его советской модели, так и для дела социализма в XX веке вообще.

Плодотворный этап в изучении советско-германского пакта о ненападении в отечественной историографии, начавшийся в период Перестройки, получил развитие в постсоветской России. Различные документальные издания и открывшиеся (к сожалению, далеко не полностью) архивные возможности заметно расширили круг источников для такого изучения, позволяя прийти к определенным, значимым научно-историческим результатам. Опираясь на новые материалы, в том числе на архивные, российские авторы существенно расширили диапазон исследований по пакту и его последствиям.

Переосмыслению исторического значения советско-германского пакта способствовали и новые методологические подходы, и новые документальные материалы, которые выгодно отличают труды многих наших историков. В то же время некоторые отечественные историки сохраняют верность официальной сталинской версии причин заключения пакта и его сущности.

Между тем, наметилось определенное согласие наших историков в исходном моменте — в том, что предвоенная советская внешняя политика была наступательной по отношению к «враждебному капиталистическому окружению». Но дальше каждый реконструирует ход событий по-своему, в зависимости от мировоззренческих позиций.

Отсюда продолжающиеся споры по принципиальным вопросам истории Второй мировой войны: о мере ответственности сталинского руководства за ее начало; как и почему стала возможной сделка Сталина с Гитлером и какова была роль советско-германского пакта о ненападении в трагическом круговороте предвоенных событий; как следует оценивать пакт с точки зрения подлинных национально-государственных интересов Советского Союза и защиты всеобщего мира и дела демократии.

Зарубежные историки, не связанные, как правило, жесткими идеологическими путами, своим критическим подходом к предвоенной внешней политике СССР сделали немало с точки зрения раскрытия роли советско-германского пакта в развязывании войны. Нельзя, однако, сбрасывать со счетов и того, что зарубежная историография, пусть и в меньшей степени, чем советская, также пострадала в условиях Холодной войны с ее неизбежной идеологизацией исторических исследований. Впрочем — что следует оговорить — историки, превыше всего ставящие поиски истины, были во все времена.

Ровно полвека понадобилось для отечественной историографии, чтобы «закон расстояния», оправдывающий принудительность исторического комментария, сработал в отношении пакта о ненападении между Германией и Советским Союзом от 23 августа 1939 г. И случилось это только тогда, когда стала известна, теперь уже не только для людей, живущих за рубежом, а и для нас с вами, пожалуй, самая большая из тайн предвоенной сталинской дипломатии. Тайна, состоявшая в том, что подписание пакта о ненападении между гитлеровской Германией и сталинским Советским Союзом сопровождалось принятием сторонами секретного дополнительного протокола о «разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе»{7}, наглядно выражавшего экспансионистскую сущность закулисного сговора нацистского и коммунистического диктаторов.

Это стало известно в конце 1989 г. благодаря работе комиссии Съезда народных депутатов СССР под председательством А.Н. Яковлева. Бесспорно, правда о секретном протоколе многое проясняет относительно исторического значения советско-германского пакта. Но и сегодня последнюю точку в этом смысле ставить, скорее всего, рано.

Ибо, как ни странно, в современной России, провозглашающей себя страной демократии, сохраняется многолетняя советская традиция сокрытия документов, связанных с политической стороной дела, с подоплекой советско-германского пакта. Таких документов, которые бы окончательно раскрыли, когда и как, какими путями правители двух еще недавно смертельно враждовавших государств, СССР и Германии, пришли к взаимному согласию. К согласию, которое вскоре, через месяц, трансформировалось в еще более близкие отношения с подписанием — по советской инициативе — Договора о границе и дружбе от 28 сентября 1939 г.

О том, насколько сталинское руководство было чувствительно к сохранению тайны, окружавшей заключение пакта, можно судить по перечню вопросов, которые СССР счел «недопустимыми для обсуждения» на Нюрнбергском процессе над главными немецкими военными преступниками (ноябрь 1945 — октябрь 1946 г.). Составленный по указаниям правительственной комиссии в Москве во главе с В.М. Молотовым и А.Л. Вышинским и представленный главным обвинителем от СССР Р.А. Руденко Международному военному трибуналу, этот перечень включал пункты, которые — внимание! — «должны быть устранены от обсуждения:

1. Вопросы, связанные с общественно-политическим строем [СССР];

2. Внешняя политика Советского Союза:

а) советско-германский пакт о ненападении 1939 года и вопросы, имеющие к нему отношение (торговый договор, установление границ, переговоры и т.д.);

б) посещение Риббентропом Москвы и переговоры в ноябре 1940 г. в Берлине;

в) Балканский вопрос;

г) советско-польские отношения.

3. Советские прибалтийские республики»{8}.

А это как раз те вопросы, которые с неизбежностью встают перед всеми, кто занимается пактом — его предпосылками, сущностью, последствиями.

С заключением советско-германского пакта завеса тайны вокруг него все более сгущалась. Десятилетиями кремлевские руководители скрывали не только факт подписания вместе с пактом секретного протокола, обнажавшего подлинные намерения его участников. Не менее последовательно и упорно скрывали они и то, какими путями стороны шли к взаимному согласию. В очевидной попытке избежать постановки таких вопросов, как заинтересованность в пакте сталинского Советского Союза, преследуемые им при этом классово-имперские цели.

Мне уже приходилось писать про внезапное прекращение в 1977 г. на 21-м томе издания известной серии «Документы внешней политики СССР», позднее (уже в постсоветское время) признанное как «необоснованно» приостановленное решением «тогдашнего советского руководства»{9}. Обращаю внимание читателя на два обстоятельства. Во-первых, на то, что документальная серия была приостановлена на 1938 годе — последнем, предшествовавшем началу Второй мировой войны. Во-вторых, на то, что решение об этом принималось на уровне «тогдашнего советского руководства». С существенным добавлением: «Продолжение публикации стало возможным только в настоящее время»{10}. Стало возможным только в новой России.

Других публичных разъяснений, к сожалению, не последовало.

Но предположить, почему издание серии было прекращено именно на 1938 годе и именно решением высшего советского руководства, думается, можно. Предположение это связано с тем, что следующий, 22-й том серии должен был включать текст пакта о ненападении между нацистской Германией и сталинским Советским Союзом, заключенного 23 августа 1939 года. Не публиковать текст пакта нельзя было хотя бы потому, что еще в самом начале серии было провозглашено за правило публиковать, наряду с архивными материалами, «важнейшие документы» советской внешней политики, пусть даже ранее известные[3].

Об изначальной установке инициаторов серии на ее политико-пропагандистское назначение я могу судить по опыту своего участия в подготовке нескольких томов «Документов внешней политики СССР» (с третьего по одиннадцатый). Будучи прикомандированным, в числе других сотрудников Академии наук СССР, в помощь Редакционному аппарату Комиссии по изданию дипломатических документов при МИД СССР, я в основном занимался составлением «примечаний — комментариев» к публикуемым документам.

Эта работа состояла в поисках дополнительных материалов (не только архивных), на основе которых и готовились примечания. В конфронтационных условиях Холодной войны приходилось комментировать многие факты и явления международных отношений в политико-идеологическом плане, оспаривая иные, чем наши советские, трактовки и оценки, нашедшие отражение в документах. Своеобразный симбиоз научных примечаний с откровенно идеологическими, конъюнктурными комментариями.

Значение документальной серии для исследователей истории советской внешней политики бесспорно, поскольку, при всей ограниченности серии, она все же несколько расширила документальную базу исследований. Но цели публикации, повторюсь, были скорее политическими, нежели научными. Выход каждого тома расценивался как еще один политико-пропагандистский успех, как удачный ход в идеологической борьбе с капиталистическим противником. Задача снабдить исследователей новыми архивными документами ради действительно правдивого освещения истории внешней политики СССР определенно была не на первом плане.

Один-два примера в подтверждение сказанного. Формально архивные документы отбирались по критерию значимости, но таким образом, чтобы избежать публикации политически невыгодных для Советского Союза материалов. Плюсом можно считать лишь то, что тем самым сводились к минимуму изъятия, сокращения и прочие вмешательства в тексты (чего старались избегать). Но никак нельзя сказать, что в томах серии опубликованы действительно важнейшие дипломатические документы из архива МИД СССР, что они действительно воссоздают более или менее полную картину советской внешней политики. Это затруднительно и по той простой причине, что на каждый календарный год отводился один-единственный том. Кроме того, желая охватить отношения со всеми государствами, с которыми СССР поддерживал дипломатические отношения — а таких государств было около тридцати, — в тома включались и малозначительные документы: лишь бы показать множественность внешнеполитических связей Советского Союза. В итоге в каждом томе серии архивные документы составляли около или чуть больше половины его содержания.

Тома вели работники МИДа в ранге посла и посланника. Атмосфера была творческой, но работа шла строго в рамках «большевистской бдительности». Как-то мы, прикомандированные из Академии наук, собрались с утра в комнате у послов в ожидании поручений. Сбились на разговоры на общеполитические темы. Врезалось в память, как дослужившийся до ранга посланника участник гражданской войны, указав на молодого, аккуратно одетого — в костюме, при галстуке -кандидата наук, сказавшего что-то не понравившееся ему, заявил: «Таких мы к стенке ставили». Да, таковы были методы советской власти — диктатуры пролетариата, пришедшей на смену царизму.

Итак, еще раз: почему именно на 1938 годе оказалась прерванной публикация серии «Документы внешней политики СССР»?

Вот какими соображениями по поводу решения высшего советского руководства приостановить продолжение серии делился со мной В.М. Холодковский, с которым мы подружились на почве общего интереса к предыстории Второй мировой войны.

Личность замечательная во многих отношениях, В.М. Холодковский, выпускник Академии общественных наук при ЦК КПСС, начинал как специалист по истории советско-финских отношений. Тематика его трудов затрагивала различные аспекты истории советской внешней политики — от Ленина до Сталина. Исследовательская скрупулезность сочеталась в Викторе Михайловиче с опорой на документальные источники на различных языках, и не только европейских. Его научная любознательность не знала границ, распространяясь на многие вопросы всеобщей истории, особенно проблемные и спорные. Так, он написал статью о пожаре в Москве 1812 года после вступления в нее Наполеона, обнаружив явное несоответствие одной из версий причин пожара с данными первоисточника на французском языке. Статью долго держали в редакции журнала «Вопросы истории» и она вышла в свет лишь тогда, когда в связи с приездом в СССР генерала де Голля в 1966 г. решено было откликнуться на это событие[4].

Показательно, что тексты В.М. Холодковского проходили через цензуру выхолощенными. А в начале 1980-х годов он вынужден был оставить работу в Институте всеобщей истории Академии наук СССР из-за гонений по партийной и административной линиям, которым он подвергся после заявления на международной конференции о персональной ответственности Сталина и Молотова за советско-финскую «зимнюю войну» 1939–1940 годов.

С точки зрения советских руководителей, рассуждал Виктор Михайлович, приостановка публикации на 1938 годе — единственно приемлемое решение. Их глубокий интерес в том, чтобы постараться вообще забыть о советско-германском пакте 1939 г., один факт повторной публикации которого неизбежно повлечет за собой массу крайне нежелательных для Кремля вопросов. Возобновятся дискуссии о роли пакта в развязывании Второй мировой войны, об обстоятельствах «сталинского натиска на Запад» в 1939–1940 годах, о масштабах военно-политического сотрудничества с нацистской Германией после заключения пакта. Не говоря уже о том, что неизбежно будет поднят вопрос о секретном дополнительном протоколе к пакту, существование которого упорно отрицалось советской стороной. Так в повестке дня международной политики вновь окажутся многие политико-дипломатические и территориальные проблемы в Европе, оставшиеся со времени Второй мировой войны и разделявшие капиталистический Запад и социалистический Восток. Проблемы, решение которых потребовало бы определенного пересмотра итогов войны, зафиксированных в Ялте и Потсдаме. Что целиком подтвердилось в дальнейшем, приведя в 1989–1991 гг. к крушению советской коммунистической империи и самой общественно-политической системы в СССР.

О мотивах, по которым было прекращено на 1938 годе издание серии «Документы внешней политики СССР», можно судить также по поведению последнего Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева, публично отрицавшего существование в советских архивах секретного протокола, хотя он был ознакомлен с оригиналом протокола заведующим Общим отделом ЦК КПСС В.И. Болдиным. (Как говорил один из моих коллег: «Общий отдел — самый главный отдел ЦК».) Видел он и подписанную И. Риббентропом и Сталиным карту, по которой была проведена линия разграничения советско-германской границы после раздела Польши. По воспоминаниям Болдина, изучив документы, Горбачев приказал: «Убери подальше!». Когда он узнал, что секретные протоколы не уничтожены, воскликнул: «Ты понимаешь, что представляют сейчас эти документы?!»{11}.

Официально объявленная международно-правовая преемственность между Россией советской и постсоветской много шире, охватывая различные сферы общественно-политической жизни страны. Включая историю и — что особенно примечательно — предысторию Второй мировой войны. При изучении которой сразу сталкиваешься с тем, что, как ни странно, все еще сохраняют силу грифы «Секретно» и «Совершенно] секретно», проставленные на партийно-государственных материалах советского времени, когда на многое вводился запрет.

Практически недоступны для рядового исследователя материалы Президентского (бывшего Кремлевского) архива. В том числе, по-видимому, большая часть знаменитой «особой папки» — документов с грифом наивысшей секретности, которым помечены более 60 тысяч таких папок{12}. По данным составителей сборника документов «Сталинское Политбюро в 30-е годы», остается в закрытом «ведомственном» Президентском архиве и весь комплекс особых протоколов Политбюро ЦК КПСС{13}. Бывший пресс-секретарь Президента Российской Федерации С.В. Ястржембский свидетельствовал: «Архив президента располагает многими еще не известными общественности материалами»{14}.[5]

Важное свидетельство, учитывая, что остаются засекреченными не предназначенные для публикации партийные документы КПСС, тем более — имеющие отношение к внешней политике. Рассмотрение «вопроса НКИД» на заседаниях Политбюро ЦК, судя по его протоколам, неизменно сопровождалось припиской: «особая папка». В одной из таких папок в конце концов — через полвека! — и был обнаружен оригинал секретного дополнительного протокола к советско-германскому пакту 1939 г. на русском языке.

Но и сегодня о переговорах в Кремле в августе-сентябре 1939 г. с участием И.В. Сталина, В.М. Молотова и министра иностранных дел нацистской Германии И. Риббентропа, предшествовавших заключению двух советско-германских договоров, приходится судить по записям немецкой стороны. Другая сторона, по советской традиции, продолжает уверять, что записи ее переговоров то ли не велись вообще, то ли не сохранились. В то же время, например, опубликован советский документ о том, что в октябре 1939 г. по запросу германского посла в СССР Ф. Шуленбурга ему были переданы «цитаты из высказываний т. Сталина в беседе с Риббентропом» на переговорах в сентябре 1939 г., результатом которых стал советско-германский договор о дружбе и границе от 28 сентября 1939 г.{15} Значит, советская запись переговоров все-таки существовала. Вместо публикации нашей записи переговоров (со сталинскими «цитатами») составители соответствующего, 22-го тома серии «Документы внешней политики СССР» отсылают исследователя к помещенной в примечаниях в конце тома немецкой версии хода переговоров, видимо, вполне заслуживающей доверия как исторический источник{16}. Невольно вспоминаются ленинские слова о тайне, в которой рождаются войны, на этот раз в применении к скрытному механизму выработки и принятия внешнеполитических решений в бывшем Советском Союзе, решений, определявших судьбы целых народов, а то и всего мира.

В ноябре-декабре 1993 г. Институт всеобщей истории РАН дважды обращался с запросом в Президентский архив с просьбой предоставить мне возможность ознакомиться с документами Политбюро, отражающими как подготовительный этап, так и ход переговоров о заключении советско-германских договоров от 23 августа и 28 сентября 1939 г.{17} Безрезультатно. Последний отказ (после настойчивой просьбы ответить письменно) сопровождался ссылкой на то, что запрашиваемые материалы заседаний Политбюро переданы в Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ — в то время РЦХИДНИ) и после рассекречивания будут предоставлены для открытого использования{18}. Действительно, секретные материалы Политбюро — так называемые «особые папки» — были переданы в РГАСПИ в 1995 г., но только подписные протоколы, неполные по сравнению с протоколами подлинными. И первоначально только за 1923–1939 гг. в количестве 25 дел{19} (позднее эта практика была расширена). Мало того, что передача осуществлялась, мягко выражаясь, неспешно. Часть полученных архивных материалов была помещена в восстановленный спецхран, доступ куда, как и в советские времена, нужно оформлять особо[6]. Некоторые другие материалы, помимо «особой папки», переданы в копиях, без резолюций лиц, которым они адресовались.

Наивысшей тайной окружена деятельность Сталина. Из 1703 дел архивного фонда Сталина, переданного из Президентского архива в РГАСПИ, свыше 300 до сих пор отсутствуют. Моя попытка обнаружить письмо И. Эренбурга, направленное им Сталину в марте 1949 г. (в разгар кампании против «безродных космополитов»), ничего не дала, кроме подтверждения того, что переданные в РГАСПИ материалы фонда Сталина перед этим прошли отбор. Запрещен доступ ко всей переписке Сталина с карательными органами, ведомствами обороны, иностранных дел и т.д.{20}

Имеется немало свидетельств целенаправленной чистки архивных документов, связанных с советско-германским пактом. Комиссия Съезда народных депутатов СССР установила, что после войны Сталин и Молотов «заметали следы» существования приложенного к пакту секретного дополнительного протокола{21}. Архивный фонд В.М. Молотова, чья подпись стоит и под самим пактом, и под секретным дополнительным протоколом, передан в РГАСПИ без документов по советско-германским отношениям предвоенного периода. Более двух десятков дел (точнее — 23 дела) по разделу НКИД СССР, согласно описи фонда, были «расформированы» во время его передачи в РГАСПИ из Президентского архива (по словам работника которого эти дела изъяты секретной службой уже в наше, постсоветское время). Во многих других архивных делах отсутствуют материалы критически важного периода 1938–1940 гг.[7]

Странности наблюдаются и в работе Архива внешней политики Министерства иностранных дел Российской Федерации. Там исследователям отказывают в самом элементарном (как и в Президентском архиве) — в ознакомлении с описями имеющихся архивных дел — под тем предлогом, что для размножения описей нет средств. Автору, принимавшему, как уже говорилось выше, участие в подготовке ряда томов «Документов внешней политики СССР», известно, что экземпляров описей несколько. К тому же от исследователя требуют, чтобы он сказал «конкретно», что ему нужно, фактически лишая его надежд на научные открытия в процессе архивных поисков. А ведь многие исторические открытия так и делаются.

Но даже если конкретизировать запрос с указанием сути дела, лиц и дат, то и тогда шансы на результат проблематичны. Чаще всего вам предоставят кое-что несущественное[8], давая знать, что вопрос исчерпан. Был случай, когда не удалось получить архивный оригинал записи беседы Сталина с президентом США Ф. Рузвельтом, в которой Сталин имел неосторожность противопоставить советско-германский пакт 1939 г. «антисоветскому сговору» в Мюнхене в сентябре 1938 г., признав тем самым антизападную направленность соглашения с Германией.

Случай, заслуживающий того, чтобы остановиться на нем, поскольку речь идет о заявлении Сталина, по которому можно предметно судить о скрытых мотивах его решения заключить пакт с Гитлером.

Об упомянутом заявлении Сталина известно из официозной двухтомной «Истории внешней политики СССР», подготовленной работниками МИД СССР. В этом издании говорится о том, что на Ялтинской конференции (февраль 1945 г.) в беседе с президентом США Сталин «откровенно сказал», что если бы не было Мюнхена, то не было бы и советско-германского пакта о ненападении от 23 августа 1939 г.{22} Однако опубликованные советские и американские записи бесед И.В. Сталина с Ф. Рузвельтом в Ялте 4 и 8 февраля 1945 г. не содержат упоминаний ни Мюнхена, ни пакта{23}.

Конечно, хотелось проверить и уточнить ссылку авторов официозного издания, чтобы прояснить, в каком контексте затрагивалась в беседе руководителей СССР и США тема Мюнхена и пакта, какова была реакция американского президента, получила ли эта тема развитие в ходе беседы.

В разговоре по телефону с фондохранителем Архива внешней политики удалось выяснить, что существует копия документа, полученного из Кремлевского (ныне Президентского) архива во время работы сотрудников МИД СССР над упомянутой «Историей внешней политики СССР», и что в нем действительно затрагивается тема Мюнхена и пакта. Но в выдаче этого документа мне было отказано на том основании, что это «сталинский документ», а потому остается секретным. В дальнейшем архивный работник более высокого положения поспешил дезавуировать свидетельство фондохранителя, призвав меня выяснить все у автора соответствующей главы. Авторы же глав в издании не обозначены по фамилиям и за давностью времени поиски ни к чему не привели.

Не внесли ясности в вопрос и переданные в РГАСПИ из Президентского архива документы фонда Сталина, относящиеся к Крымской конференции. Подробное изучение стенограмм бесед Сталина с Рузвельтом, имевших место в Ялте 4 и 8 февраля 1945 г., показало, что в этих беседах тема Мюнхена и пакта не поднималась{24}. Загадка: то ли напутал автор официозного издания, то ли я не так понял фондохранителя, то ли не все сталинские документы доступны исследователям. Мой опыт подсказывает: вернее всего — последнее.

Остается надежда на материалы архивов военных и особенно разведывательных органов советского времени, до которых не просто добраться. О значении таких материалов можно судить по тому, что Сталин, не доверяя аппарату НКИД СССР при М.М. Литвинове (смещенном со своего поста в начале мая 1939 г.), предпочитал, судя по достаточно обоснованным данным, иные, агентурные каналы связи с нацистским лидером{25}. Подтверждение того, что при тоталитарных режимах дипломаты «не самые надежные источники для определения действительных намерений их хозяев»{26}. А те из дипломатов, которые могли обладать информацией о тайных контактах, например, советник полпредства СССР в Германии, затем поверенный в делах СССР в Германии ГА. Астахов, были уничтожены физически{27}. Вот почему комиссия А.Н. Яковлева не обнаружила в дипломатической документации СССР за 1937–1938 гг. свидетельств, которые говорили бы о советских намерениях добиваться взаимопонимания с Германией{28}. Хотя такие документы должны быть, если вспомнить заявление, сделанное В.М. Молотовым при ратификации договора с Германией о ненападении, о том, что «советское правительство и-раньше (когда это — «и раньше»? Может, после продления Гитлером в мае 1933 г. советско-германского Берлинского договора 1926 г.? — В. Н.) считало желательным сделать дальнейший шаг вперед в улучшении политических отношений с Германией…»{29}.

Все же остановимся на «откровении» Сталина, поставившего заключение пакта о ненападении с нацистской Германией в причинно-следственную связь с Мюнхеном. Ибо, как бы то ни было, это высказывание Сталина о советских мотивах при заключении пакта с нацистским агрессором наводит на вполне определенные суждения. Ясно, что это сталинское «откровение» выдает желание оправдать сделку с Гитлером в самый пик политико-дипломатического кризиса в Европе, переросшего через несколько дней в мировую войну. Но сопоставив Мюнхен и советско-германский пакт, Сталин, вольно или невольно, оттенил международные последствия пакта, его роль как одного из двух, наряду с Мюнхеном, рубежных событий на пути к мировой войне.

Однако одной такой общностью Мюнхена и пакта дело не ограничивается. И вот почему. Если по соглашению в Мюнхене речь шла об «уступке» нацистской Германии части территории одной страны — Чехословакии, то в Москве, помимо пакта, развязавшего руки Гитлеру для нападения на Польшу, стороны договорились «в строго конфиденциальном порядке» о разграничении сфер обоюдных интересов во всей Восточной Европе. Публичное обязательство взаимного ненападения было подкреплено тайной сделкой, достигнутой за счет сразу нескольких малых стран — от Финляндии на севере до Румынии на юге.

Кроме того, Мюнхен оставил окончательное решение вопроса о войне или мире открытым, а советско-германский пакт, подписанный в самом преддверии нацистского нападения на Польшу, подвел черту, означавшую неизбежность всеобщего европейского конфликта. Как в Мюнхене, так и в Москве заключенные с Гитлером соглашения вели к войне, но в первом случае скорее можно говорить о губительной ошибке лидеров Англии и Франции, а во втором — о явном сговоре, прежде всего против Польши. «Ведь мы вроде бы отдали Польшу на растерзание гитлеровской Германии и сами приняли в этом участие», — вспомнит впоследствии Н.С.Хрущев{30}.

Все это, конечно, крайне существенно, но для уяснения вопроса о предвоенном международном курсе сталинского руководства одной формулы, увязывающей воедино Мюнхен и пакт, явно недостаточно. Считать советско-германский пакт только ответом на Мюнхенское соглашение, отдавшее Гитлеру чешские Судеты, — значит совершенно не учитывать советскую внешнеполитическую стратегию с ее классово-имперскими критериями и целями. У Сталина были собственные амбиции во Второй мировой войне, заключавшиеся в том, чтобы максимально усиливать позиции социализма и СССР за счет и против капитализма{31}.

Так что в наших отечественных архивах есть что скрывать, если отталкиваться от таких определений, как признание распада Советской империи «крупнейшей геополитической катастрофой двадцатого века» (В.В. Путин). Публичные высказывания подобного рода питают ностальгию значительной части моих сограждан по советскому тоталитарному прошлому со всеми его ужасами и бедствиями. Хотя, казалось бы, долг людей из властвующей элиты и самим осознать, и, следовательно, неустанно пропагандировать идею закономерности распада империй прошлого как объективного проявления очередного, следующего этапа процесса эволюции человечества.

Беседы с работниками отечественных архивов убеждают: свою чиновничью задачу они видят в том, чтобы хранить, в их понимании, «государственные тайны». Парадокс в том, что они стоят на охране тайн советского тоталитарного режима. Правда, опасения просоветски мыслящих чиновников можно понять. Ведь новые архивные документы раскрыли глаза многим, особенно зарубежной общественности, для которой сила советского строя, по наблюдению эмигрировавшего в США поэта Н.М. Коржавина, состояла «в его неправдоподобии — никто не мог поверить, что это на самом деле так»{32}. Но и без новых архивных документов, сделавших иные тайны явными, можно и должно добиваться объективного, непредвзятого анализа предвоенной сталинской внешней политики. По результатам многолетних поисков смею утверждать, что и доступных сейчас материалов для этого хватает.

Описанные выше усилия по охране секретов сталинского режима дополняет живучая советская практика дозированных, усеченных тематически публикаций дипломатических документов. Историко-документальный департамент МИД России никак не желает пересмотреть однажды провозглашенный принцип: «огромные размеры дипломатической переписки делают невозможным опубликование всех (!?) документов, хранящихся в архивах СССР»{33}. «Выход» нашли такой: выпускать по одному тому за каждый календарный год. А чем можно объяснить тот вопиющий факт, что в двух книгах тома «Документов внешней политики [СССР]» за 1939 год, изданного уже в постсоветской России, не нашлось места для публикации выступления В.М. Молотова 31 августа 1939 г. на сессии Верховного Совета СССР при ратификации советско-германского пакта? Сильно подозреваю: по той причине, что в выступлении содержалась оправдавшая себя оценка пакта как «поворотного пункта в истории Европы, да и не только Европы». Про какой еще двусторонний межгосударственный договор того времени можно сказать, что он, подобно советско-германскому пакту, изменил ход европейской и мировой истории?! Вот, оказывается, с какой глобальной геополитической целью Сталин пошел на пакт с Гитлером!

Продолжающаяся во многих случаях секретность льет воду на мельницу тех наших историков, которые, вопреки логике причинно-следственной связи между внутренней и внешней политикой, продолжают утверждать, будто предвоенная сталинская внешняя политика (в кричащем отличии от внутренней) была реалистичной, рациональной, даже единственно возможной. Но дело в том, что если от критики сталинизма отсекается его внешняя политика, то многое в советском прошлом так или иначе оправдывается. Отсюда продолжающиеся усилия скрыть роль сталинского Советского Союза в возникновении Второй мировой войны, что сделало этот вопрос одним из строго охраняемых секретов сталинизма. Область внешней политики все еще остается его прибежищем. В интересах объективного анализа происхождения Второй мировой войны сталинская внешняя политика заслуживает самого пристального внимания. А именно — ее экспансионистская направленность, классово-имперские цели. Не это ли и пытаются скрыть приверженцы советских порядков, по-прежнему задающие тон в деле доступа к архивам советского времени?

Между тем, по свидетельству самих работников Архива внешней политики Российской Федерации, наш внешнеполитический архив, по сравнению, например, с американским, «несравнимо богаче». В нем, по их словам, накапливается до 80 процентов деловых бумаг, а весь архив МИДа на начало 1992 г. насчитывал 1626 фондов, расписанных в 44 тыс. описей{34}. Среди них 1300 тысяч дел с секретными документами — около пяти километров стеллажей{35}. В совокупности архивный фонд МИД России насчитывает около 2 млн. дел{36}.

А как обстоит дело с публикациями дипломатических документов в тех же Соединенных Штатах, «несравнимо» уступающих нам по архивному богатству? Сопоставимое (по тематике) американское издание документов по внешней политике Foreign Relations of the United States, Diplomatic Papers за 1934–1941 гг. насчитывает от 4 до 7 томов за каждый год. Соответствующее английское издание Documents on British Foreign Policy за 1919–1939 гг. вышло в 3-х сериях в 27, 21 и 10 томах каждая. Примерно то же самое можно сказать о публикации дипломатических документов во Франции, Германии, Италии, Японии. И, разумеется, никакого сравнения с нашим опытом доступа историков к архивным материалам.

Конечно, в томах, изданных в постсоветское время, можно обнаружить и достаточно интересные документы, тем более привлекающие внимание, что на протяжении стольких лет с публикацией архивных документов дело обстояло далеко не лучшим образом (чтобы не сказать просто — плохо). Таким образом, проблема издания полноценных документальных томов по истории внешней политики СССР все еще ждет своего решения.

Секретность сохраняет свою привлекательность для составителей очередных томов «Документов внешней политики СССР». Рецензент тома этой серии за 1939 г. Б.П. Софронов отмечал заметные «провалы и прерывность в подаче материалов»{37}, несмотря на то, что том был издан, в отличие от прежней практики, в двух книгах.

Не лучше обстоит дело с подбором документов для 23-го тома этой серии, охватывающего период между 1 января и 31 октября 1940 г., то есть период, когда продолжались внешнеполитические акции по реализации советско-германских тайных договоренностей. Составители же тома характеризуют публикуемые документы как отражающие меры, «направленные на обеспечение безопасности страны…»{38}. Значит ли это, что ими сознательно исключались документы, раскрывающие экспансионистские цели сталинского Советского Союза, в частности в отношении своих малых западных соседей, участь которых была предопределена секретным протоколом к советско-германскому пакту?

Решились составители 23-го тома и на то, чтобы самим определять, какие из «идеологизированных» документов стоит публиковать, а какие нет. Не представлены в томе также «документы и материалы по международной деятельности ВКП(б)», отвергнутые по причине их «откровенно пропагандистского характера»{39}. Но насколько оправдан такой подход?

Внешняя политика СССР была самой партийной внешней политикой, какую только себе можно представить, ее изначальные идейно-политические установки сохранялись почти до самого конца существования Советского Союза. Поэтому и формулировалась внешняя политика верхушкой партийной номенклатуры, восприятие которой окружающего мира определялось, прежде всего и главным образом, классовыми, марксистско-ленинскими постулатами. Партийные документы более важны для понимания целей внешней политики СССР, чем сугубо дипломатические; они просто необходимы, если иметь в виду раскрытие мотивов и целей советского руководства, для прикрытия которых и служили специфические методы и приемы дипломатии. В партийных документах — ключ к механизму принятия внешнеполитических решений. Следует также подчеркнуть важность подхода к предвоенной политике сталинского Советского Союза с учетом безграничных устремлений его руководителей, нашедших большее отражение именно в партийных документах.

Отвергая «идеологизированные» документы, составители «Документов внешней политики» (теперь в названии томов отсутствует аббревиатура СССР, но порядковый номер томов серии сохранился) проигнорировали существеннейший признак всякой тоталитарной системы{40}, в которой идеология служит инструментом и власти, и политики. Любопытно, что в одном из предыдущих томов этой серии опубликован материал, ставящий под обоснованное сомнение решение составителей не публиковать так называемые идеологизированные документы.

Имеется в виду один из документов 16-го тома рассматриваемой документальной серии. Осенью 1933 г. М.М. Литвинов, находившийся в Берлине проездом в США (где предстояли переговоры о возобновлении советско-американских дипломатических отношений), имел беседу с министром иностранных дел Германии К. Нейратом. В беседе Литвинов говорил о восприятии «за границей и в СССР» нацистской пропаганды, будто бы предназначенной для внутреннего потребления, «как предложения услуг по искоренению большевизма и вне Германии». И подчеркнул: «Политические деятели должны учитывать не только вкладываемые ими в свои слова понятия, но и их объективный смысл, и восприятие их внешним миром»{41}.

Заслуживает упоминания и наблюдение М.С. Восленского о роли пропаганды в советской системе власти. Постоянно повторяемые и последовательно осуществляемые пропагандистские кампании, орудием которых служили «идеологизированные» материалы партийной печати, приобретали в советских условиях «собственную динамику», порождая «политический вихрь»{42}.

Материалы, появлявшиеся в партийной «Правде» и правительственных «Известиях», отбрасываемые составителями тома как печатный балласт (правда, не во всех случаях), внимательно изучались дипломатическим корпусом в Москве, составляя тему срочных донесений посольств из советской столицы. Иностранные дипломаты хорошо представляли значение подцензурной советской печати как рупора Кремля, непосредственно выражавшей его установки во внутренней и внешней политике. Публикации в печати были частью государственной пропагандистской кампании, не столько преследуя информационные цели, сколько имея в виду воздействие на умы советских людей в нужном для власти направлении.

Недаром советские послы за рубежом рассматривали в качестве инструкций из центра публикации в основных печатных органах. Такие как, например, передовая статья в «Известиях» от 11 мая 1939 г. «К международному положению» (возможно, написанная Сталиным[9]) и статья А.А. Жданова в «Правде» от 29 июня 1939 г. «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР»[10]. Кстати, обе эти газетные публикации все же вошли в официальный сборник документов{43}.

Еще один очередной том серии, 24-й, охватывающий период между 22 июня 1941 г. и 1 января 1942 г., и в самом деле представляет собой, как пишут его составители, большую ценность для анализа событий указанного периода. Но этот том выпущен в 2000 г., а следующий, 25-й том серии (в двух книгах) появился десятью годами позже, вновь и вновь демонстрируя живучесть советской традиции публиковать как можно меньше дипломатических документов, при этом усеченных и тематически ограниченных. Да, есть что скрывать из прошлого советской внешней политики. Вот почему, думается, наиболее яростные борцы против «фальсификации истории» на самом деле хотели бы обелить сталинизм и его преступные деяния. Иначе не существовала бы проблема доступа к архивам советского времени.

Несомненно, ограниченность официальных документальных публикаций никак не способствует выработке как можно более четкого представления о советской внешней политике того времени. Этим объясняются, в частности, различные трактовки решения Сталина заключить пакт с Гитлером, сводящиеся к нескольким основным версиям: выиграть время, отсрочив войну с Германией; повернуть ее агрессию против Запада, воспользовавшись обострением «межимпериалистических противоречий» в интересах мирового социализма; вернуть с немецкой помощью под свой контроль утерянные территории царской России. Версии, в общем, вполне приемлемые, совместимые и дополняющие друг друга. Но какая из них имела для Сталина и его окружения определяющее, приоритетное значение? Точнее — каков был на самом деле, так сказать, генеральный курс предвоенной сталинской внешней политики?

Поиск ответа на вопрос о роли Советского Союза в расстановке сил на международной арене перед Второй мировой войной видится через постановку этого вопроса в принципиальном плане. А именно: ограничивался ли Сталин в своей внешней политике ответной реакцией на мировые события, вынуждаемый к этому решениями, принимаемыми в столицах великих капиталистических держав, или же он стремился играть самостоятельную и активную роль на международной арене, стараясь навязать свои правила игры в уже начавшейся «второй империалистической войне», считаясь с ее более чем вероятным перерастанием в войну «всеобщую, мировую»? Таким образом, исследовательская проблема сводится к тому, чтобы установить, насколько намерения и действия сталинского руководства соответствовали долгосрочным глобальным целям Советского Союза и каковы были эти цели.

Разбор в моих предыдущих публикациях причин и следствий пакта включал его оценку под углом обозначенной постановки вопроса, но работу вряд ли можно было считать завершенной. Ведь круг вопросов для более глубокого исследования тематики пакта включает многое. Это: особенности восприятия советским руководством Второй мировой войны, отношение Сталина и его окружения к странам капитализма, русская имперская традиция и международная практика большевизма, характер сталинского режима, советская внешняя политика и идея мировой революции и некоторые другие.

Конечно, многогранность исторических реалий 1930-х годов, сложности постижения перипетий предвоенных международных отношений вызывают мысли о тщетности попытки «объять необъятное». Не потому ли так много написано и все еще пишется по предыстории минувшей мировой войны? И не потому ли продолжаются нескончаемые споры в историографии и далеко за ее пределами о виновниках войны — прямых и косвенных? Понятно, что шансы на известную результативность исследования дает метод подхода к событиям прошлого с разных точек зрения, через их комплексный анализ. И все же есть нечто исходное, своего рода исследовательский ген, доминанта в виде предопределенности научного интереса. Этот интерес — в строго объективном видении проблем прошлого, в поисках таких путей решения этих проблем, от которых напрямую зависит мера основательности наших вопросов к истории. При этом расчет в том, чтобы воспользоваться опытом истории, ее уроками; познать передающиеся от поколения к поколению проблемы, связывающие прошлое с настоящим, а настоящее — с будущим. Конечно, ситуации из прошлого не повторяются в настоящем во всех деталях, но поскольку исторический процесс непрерывен, самое важное — постигнуть его направленность, его тенденцию.

И еще соображение методологического порядка. При анализе внешней политики сталинского руководства, приведшей к заключению советско-германского пакта 1939 г., конечно же, важно рассмотреть весь спектр обстоятельств, связанных между собой причинной связью и определяющих, каждое по-своему, те или иные существенные признаки этой политики. Но еще важнее, гораздо важнее, изучение совокупного воздействия таких обстоятельств — их воздействия как частей некой системы мотивации, как элементов единого целого, которое не может быть сведено к простой сумме воздействия различных обстоятельств.

Это возвращает нас к базовой составляющей исследовательского подхода к пакту и его оценке — принципам, положенным в основу изучения пакта, обоснованию постановки темы и определению круга рассматриваемых вопросов, критериям отбора фактического материала. То есть к исходной мировоззренческой позиции, фактически предопределяющей многое, если не все, в нашем столь глубоко разделенном мире. Для начала XXI в. (в моем понимании достигнутого уровня знаний, в том числе в познании прошлого), такая мировоззренческая позиция связана с идеями либерализма — так, как они представлены в исторической практике, позволяющей говорить о существовании современной цивилизации, с учетом наработанного опыта либеральной демократии. С идеями, нашедшими воплощение в понятиях свободы личности, свободы индивидуальной, реализуемой в условиях экономической и политической демократии. В этом, думается, особенность общемирового развития в наше время, основной вектор развития во времени и пространстве.

Не следует ли отсюда — с учетом роли советского коммуно-социализма в новейшее время, что исследовательская мысль в изучении тенденций мирового развития в XX веке должна идти скорее в русле анализа социально-политических, нежели военно-стратегических и дипломатических факторов? В конце концов, коммунизм пал в результате проигрыша в соревновании общественно-политических систем, а не в результате войны (хотя социалистический Советский Союз был одной из двух сверхдержав и, казалось бы, мог попытаться спастись, развязав глобальный вооруженный конфликт).

Конкретный, предметный исторический анализ является непременным условием для понимания мотивов сталинского руководства при заключении советско-германского пакта. Он позволяет, соотнеся непосредственные причины подписания пакта с его последствиями, определить место и роль пакта во внешней политике Советского Союза в канун Второй мировой войны — так, как это представляли себе Сталин и его ближайшее окружение. Но не только. Одновременно через такой анализ можно выйти на оценку объективной роли пакта во всей предвоенной политике Советского Союза, а еще -на оценку (точнее, на переоценку) всей сталинской внешней политики, кульминацией которой явилась Вторая мировая война. Со всеми ее долгосрочными историко-геополитическими последствиями.

Глава 1.

Дилемма Второй мировой войны: тоталитаризм или демократия

… Будем копить наши силы для того времени, когда расправимся с Гитлером и Муссолини, а заодно, безусловно, и с Чемберленом.

Жданов А.А. Доклад на партийной конференции в Ленинграде 3 марта 1939 г.

С нападением гитлеровской Германии на Советский Союз 22 июня 1941 г. последний примкнул к уже воюющей коалиции стран демократического Запада, восприняв провозглашенную ими двуединую задачу во Второй мировой войне — уничтожение гитлеризма (нацизма) и построение лучшего послевоенного мира. Но так как новоявленная Советско-западная коалиция объединила государства с разнородными социальными системами и, следовательно, различными видами на будущее, последствия мировой войны оказались не теми, какими желала бы каждая из сторон победившей коалиции. Да, с тоталитарным германским нацизмом, представлявшим общемировую угрозу, было покончено. В то же время сталинский Советский Союз воспользовался общей победой союзников над Германией, чтобы навязать свои порядки странам центральной и восточной Европы, которые оказались под его военным контролем. Очень скоро континент оказался разделенным взаимной враждебностью, на этот раз между тоталитарным Советским Союзом и демократическим Западом.

Неоднозначные последствия мировой войны, по окончании которой между победившими союзниками возникла Холодная война, вновь и вновь ставят вопрос, чем же была Вторая мировая война, если, развязав один узел противоречий — в результате победы над нацизмом, — она завязала другой тугой узел противоречий на том же глобальном уровне. Отсюда попытки вычленить главную, определяющую черту в характеристике минувшей мировой войны. При этом в центре внимания оказался вопрос о ее причинах, глубинных истоках и предпосылках. Выяснилось, что то или иное истолкование происхождения мировой войны предопределяет, в общем и целом, вывод о ее характере, направленности и соответствующие оценки последствий войны — непосредственных и долгосрочных.

Исследовательский интерес ко Второй мировой войне подогревается противоречивостью ее оценок, содержащихся в бессчетном количестве публикаций. Их авторы, включая мемуаристов и историков, отличаются несхожестью суждений по многим вопросам. В том числе по принципиальным — о причинах и природе мировой войны. Разброс мнений является данностью, отражая, с одной стороны, сложность научно-исторической проблематики мировой войны; с другой — различия в подходах к ее истолкованию, обусловленные исходными идейными позициями исследователей.

Понятно, что невиданное ожесточение враждующих сторон, вынудившее побежденных к безоговорочной капитуляции, нуждается в должном постижении, адекватном смыслу войны, охватившей весь мир; ее роли и месту в историческом процессе. Однако в пылу бесконечной полемики (которая не ограничивается рамками историографии, перекинувшись в сферу международной политики) о том, кто и как развязал всеобщий вооруженный конфликт, ввергнув народы мира в страшное кровопролитие, а кто своей политикой так или иначе содействовал этому, мировоззренческий, идеологический фактор, важнейший для познания феномена Второй мировой войны, как бы отодвигается на задний план. Гораздо большее внимание привлекает политико-дипломатический аспект хода событий, приведших к войне.

Между тем Вторая мировая война, в отличие от Первой, переросла рамки традиционного межгосударственного соперничества, выявив еще на ранней стадии развивавшегося конфликта несовместимость жизненных принципов противников. Само складывание коалиций враждующих государств шло по признаку общности их общественно-политического устройства: тоталитарные против демократических. Стремление сталинского Советского Союза возвыситься над обеими противоборствующими капиталистическими коалициями вылилось в его участие в войне вначале на стороне нацистской Германии, затем — на стороне демократического Запада, что уже исключает однозначную оценку советской роли во всеобщей войне 1939–1945 гг.

Прямая, открытая конфронтация мировых идеологий по существу и предопределила расстановку сил. Каждая из идеологий враждующих сторон — нацистская, коммунистическая, либеральная — выступала как наднациональная идеология, обращенная к «граду и миру»; каждая претендовала на максимальное распространение. Но если первые две идеологии представляли воинственные силы тоталитаризма с достаточно предсказуемыми последствиями в случае их торжества, то за либеральную идеологию говорил наработанный исторический опыт передовых стран западной цивилизации.

Конфликт идеологий явился результатом противоположных представлений о лучшем миропорядке. На вызовы времени стороны конфликта давали разные ответы. Ответы лидеров национал-социалистической Германии и коммуно-социалистического Советского Союза повторяли тоталитарный опыт их стран, отражая линию на последовательную социализацию жизни всеми средствами, вплоть до варварских. Страны западной демократии, хотя и предлагали далеко не новые рецепты, но апеллировали к универсальным человеческим ценностям. Таким, как «четыре свободы» американского президента-либерала Ф. Рузвельта: «свобода слова и самовыражения; свобода каждого исповедовать веру в Бога своим путем, повсюду в мире; свобода от нужды и свобода от страха»{44}. Жесткое конкурентное сосуществование столь несовместимых идеологий, по логике истории, не могло длиться слишком долго.

При этом приходится считаться с причудливым сплетением разнонаправленных интересов, сказавшихся на целевых устремлениях участников войны. Одни страны — Англия, Франция, США — отстаивали не только завоевания западной цивилизации, но и свои доминирующие позиции в мире. Другие были заражены амбициями как расово-великодержавными — Германия, Япония, так и классово-имперскими — Советский Союз. Третьи — Китай, Эфиопия, Бельгия и большинство остальных стран, вовлеченных в водоворот мировой войны, вынужденно прибегли к самозащите.

Разрушительные по своей ориентированности нацистская и марксистская идеологии сами по себе являлись источником международной напряженности. Наш отечественный автор Д.М. Проэктор, много занимавшийся историей Второй мировой войны, причины экспансионизма тоталитарных государств усматривал в политике их лидеров, осознавших, что переход мирового сообщества в новое историческое качество «подорвет основы их власти: у нацизма — расовую доктрину, у сталинизма — доктрины классовой борьбы и мировой пролетарской революции»{45}. Расставаться же с властью, с этим «наслаждением из наслаждений» (М. Джилас), диктаторы не желали больше всего.

Тоталитарные режимы XX века — времен И.В. Сталина, А. Гитлера, Б. Муссолини — возникли для достижения целей, вытекавших из определенных идеологических установок. Целей как внутренних, так и внешнеполитических, с преобладанием последних{46}. С такой постановкой вопроса согласен B.C. Лельчук, возглавлявший международную ассоциацию «Изучение сталинизма и его последствий»[11]. Он следующим образом характеризует признаки, раскрывающие тоталитарную суть сталинизма: 1) повседневная практика насильственного создания общества, где безраздельно господствует одна форма собственности (государственная), одна идеология (марксизм-ленинизм), правит одна партия (коммунистическая), руководит один лидер (верный ленинец); 2) неуклонное стремление преобразовать мир по образцу и подобию социализма, официально провозглашенного в СССР{47}. Анализ происхождения и сущности мировой войны невозможен без учета классово-имперских целей сталинской внешней политики.

Сверхзадачей тоталитарных режимов стала форсированная милитаризация экономики с целью подготовки завоевательных войн. Из многочисленных трудов по предыстории Второй мировой войны хорошо известно о планомерной подготовке к ней Германии и Италии в Европе и Японии на Дальнем Востоке. О подготовке к войне Советского Союза В.М. Молотов, возглавлявший советское правительство в 1930–1941 гг., впоследствии говорил: «Прирост военной промышленности в предвоенные годы у нас был такой, что больше было уже невозможно!». И он же: «Готовились с колоссальным напряжением, больше готовиться, по-моему, невозможно. Ну, может быть, на пять процентов больше можно было сделать, но никак не больше пяти процентов»{48}. Начиная с октября 1938 г., читаем в одной из последних работ В. Суворова, по приказу Сталина каждый вечер каждый директор военного завода лично отчитывался перед Москвой за выполнение дневного задания{49}. Проводилась, пишет И.Л. Бунич в своей книге «Гроза», небывалая в истории человечества милитаризация страны{50}.

При работе над четвертым томом многотомной «Истории второй мировой войны»{51}, посвященным начальному периоду советско-германской войны (я был членом редколлегии и одним из авторов тома), возникла идея дать во введении к нему обобщенную картину соотношения сил будущих главных участников мировой войны — их армий, вооружений и т.п. Но пришлось отказаться от этого, так как среди государств мира явное первенство в деле милитаризации принадлежало как раз Советскому Союзу. По официальным данным, известным с советских времен, ежегодный прирост военной продукции в 1938–1940 гг. составлял 39%, втрое превосходя прирост всей промышленной продукции{52}. По тем же данным, в первые три года третьей пятилетки (1937–1939 гг.) на оборону шло 26,4% всех бюджетных ассигнований, в 1940 г. — 32,6%, в 1941 г. — 43,4%. Германия и Англия в это время тратили на военные нужды примерно 15% бюджета{53}.

Иллюстрируя вышесказанное, можно сослаться на официальную запись заседания военных миссий СССР, Англии и Франции, состоявшегося в Москве 15 августа 1939 г. К этому времени длительные советско-западные дипломатические переговоры об организации противодействия агрессии гитлеровской Германии переросли в стадию военных переговоров. На заседании советская военная миссия представила план, по которому в случае ожидаемого немецкого нападения на Польшу СССР готов был выставить против агрессора 120 пехотных дивизий (каждая численностью 19 тысяч человек), 16 кавалерийских дивизий, 5 тысяч тяжелых орудий, 9–10 тысяч танков, 5–5,5 тысяч бомбардировщиков и истребителей{54}. От этих цифр у англо-французских участников военных переговоров «буквально перехватило дух»{55}. При этом советская сторона на этих переговорах исходила из того, что Германия может бросить против Польши до 90 дивизий{56}.

Следует подчеркнуть и тот факт (ранее замалчиваемый, ныне общепризнанный) — что к 22 июня 1941 г., началу советско-германской войны, по количественным, а по некоторым видам вооружений и по техническим параметрам (например, по танкам) перевес, притом значительный, был на стороне советских вооруженных сил. Из авторской работы над материалами упомянутого 4-го тома «Истории второй мировой войны» (не все они вошли в окончательный текст) я вынес убеждение, что первоначальные успехи немецкой армии, с пленением нескольких миллионов красноармейцев, объяснялись неготовностью многих наших людей умирать за советскую власть. Какого иного отношения следовало ожидать от советских людей в военной форме, преимущественно выходцев из крестьян, после жестокостей коллективизации, раскулачивания, голодомора, Большого террора 1937–1938 гг.? Война с гитлеровской Германией стала всенародной — поистине Великой Отечественной войной советского народа, когда немцы осадили Ленинград, стояли у Москвы и дошли до Сталинграда. Когда встал вопрос о выживании народа и страны, о защите чести и свободы людей.

В последний год перед гитлеровским нападением были приняты указы президиума Верховного совета СССР (они, как правило, писались Сталиным и лишь подписывались «всесоюзным старостой» М.И. Калининым), чрезвычайно строго регламентировавшие труд рабочих и служащих. Рабочая неделя была увеличена с 5 до 6 дней, а рабочий день — с 7 до 8 часов; судебная расправа ожидала даже за 15-минутное опоздание на работу. Газета «Правда» в передовой статье от 3 августа 1940 г. «Внешняя политика великой страны социализма» реализацию одного из таких указов, датированного 26 июня 1940 г., поставила в непосредственную связь с тем, как «учит нас товарищ Сталин, — нужно держать весь наш народ в состоянии мобилизационной готовности». Что это означало, растолковал через несколько дней тот же центральный партийный орган в передовой «За высокую дисциплину труда в колхозах». Требование «необходимости крутых мер» против лодырей, тунеядцев, «сидящих на шее колхозов», газета дополнила примером: передовики производства на селе встают «рано утром, до 5–6 часов, и кончают работу в поле после захода солнца. Они разумно используют каждый час, не теряют ни одной минуты»{57}. Работа от рассвета до захода солнца — это 12 часов рабского труда. Деморализующие последствия сталинских репрессивных указов не заставили себя ждать{58}.

Установка свыше «держать весь наш народ в состоянии мобилизационной готовности» (в постсоветское время неустанным пропагандистом этой сталинской установки является писатель А. Проханов) естественно вытекала из присущей российской истории и доведенной при советской власти до предела базовой дихотомии — когда в подходе к внешнему миру во главу угла ставится различение «свой — чужой».

Свойственное в принципе любому обществу, говорится в исследовании «Левада-центра», в нашем российском случае «оно принципиально, конститутивно и поддержано разными институтами — в первую очередь институтами власти». Такими архаичными отношениями, говорится далее в исследовании, «пронизано все общество, они закреплены в государственной идеологии, легитимируют власть и составляют основу ее авторитета. Обусловленная историей приверженность к таким отношениям ведет к изоляционизму, к острому недоверию к внешнему миру и к особым способам интеграции общества — оно интегрируется по отношению к любым чужим»{59}. Так оправдывается внешняя политика, исходящая исключительно из сугубо эгоистических, экспансионистских расчетов. Это особенно верно для сталинского режима, когда и произошло становление советской тоталитарной системы как таковой.

Советский Союз, неизменно настаивавший на уникальности своего положения в системе международных отношений как единственной в мире страны социализма, с приближением всеобщего вооруженного конфликта все больше укреплялся в своей антикапиталистической позиции — обстоятельство чрезвычайной важности для понимания происхождения Второй мировой войны. На это обращал внимание еще в далекие советские времена Д.М. Проэктор в статье о Второй мировой войне для Большой Советской Энциклопедии. В кризисные предвоенные годы, говорилось в его статье, межимпериалистические противоречия «развивались параллельно и во взаимодействии с противоречиями между двумя системами», которые характеризуются автором как «главное противоречие эпохи»{60}. Другими словами, факторами мировой войны были как «межимпериалистические противоречия», так и антагонизм двух систем.

На весьма любопытные соображения о направленности предвоенной международной политики СССР наводят сталинские правки в международный раздел последней главы «Краткого курса истории ВКП(б)», увидевшего свет в газетном варианте в середине сентября 1938 г. То есть еще до сговора в Мюнхене (когда на главах Англии и Франции Н. Чемберлене и Э. Даладье еще не было клейма «мюнхеннев»), ставшего еще одним оправданием для проведения Сталиным особого, сепаратного внешнеполитического курса в преддверии всеобщего вооруженного конфликта в Европе. В отпечатанный текст раздела вписан целый абзац, в котором, говоря о двух сложившихся капиталистических коалициях, Сталин подчеркнуто не отдавал предпочтения ни одной из них. Хотя и разделял их участников на «агрессивные» и «неагрессивные» государства, которые, однако, по его мнению, были одинаково враждебны революционным и освободительным движениям {61},[12] (подробнее о сталинской правке см. главу 3).

1–3 сентября 1939 г., с нападением Германии на Польшу и вовлечением в войну Англии и Франции, предоставивших гарантии безопасности Польше, «вторая империалистическая война», о начале которой Сталин впервые публично объявил за год до этого, переросла, как он и ожидал, в войну мировую, всеобщую, чему Сталин содействовал решающим образом, заключив 23 августа, неожиданно для остального мира, пакт о ненападении с Гитлером. Сам Гитлер так оценивал стратегическое значение советско-германского пакта для реализации его программы завоеваний на континенте: «В первый раз за последние 67 лет можно констатировать, что нам не придется вести войну на два фронта. Наступили такие условия, о которых мечтали, начиная с 1870 г. и которые фактически считали невозможными… Сейчас (ноябрь 1939 г. — В, Н.) Восточный фронт удерживается силами нескольких дивизий. Создалась такая обстановка, которую раньше мы считали совершенно невозможной»{62}.

В Кремле также играли в большую геополитику, прекрасно сознавая, что пакт кардинально изменил соотношение сил в Европе в пользу нацистской Германии. Заручившись таким образом советской поддержкой, Гитлер через несколько дней напал на Польшу, оказавшуюся в полной изоляции. Оправдались предположения тех европейских политиков и дипломатов, которые считали, что всеобщий вооруженный конфликт на континенте невозможен до тех пор, пока не определится позиция СССР.

Сталин был готов к такому обороту событий. Вот какую линию внешней политики следовало, по его собственным словам, проводить Советскому Союзу в войне, начавшейся при его откровенном содействии между странами «враждебного капиталистического окружения».

На закрытом совещании в ЦК ВКП(б), подводившем итоги малоудачной войны СССР с Финляндией зимой 1939–1940 гг., Сталин наглядно раскрыл смысл договоренности с Гитлером — заключение советско-германского пакта о ненападении в условиях назревшего всеобщего европейского конфликта. Оправдывая свое нападение на Финляндию (под предлогом обеспечения безопасности Ленинграда), он сослался на подходящую международную обстановку — войну Германии против Англии и Франции, в которой «три самые большие державы вцепились друг другу в горло». Когда же решать вопрос о Ленинграде, говорил Сталин, «если не в таких условиях, когда руки (капиталистических противников СССР. — В. Н.) заняты и нам представляется благоприятная обстановка, чтобы их в этот момент ударить»{63}. Однако Сталин промахнулся. Если Германия, связанная с ним пактом, вынуждена была смолчать, то страны Запада отозвались бурной реакцией возмущения советским нападением на маленькую Финляндию (3,7 миллиона населения). Несмотря на войну с Германией, Англия и Франция зашли так далеко в своей поддержке Финляндии, что стали готовить экспедиционный корпус для оказания ей военной помощи. Сталин вовремя отступил, сочтя момент не подходящим для участия в большой войне.

Советская внешняя политика, лишенная опоры в виде рациональной теоретической системы (марксизм-ленинизм не мог и не стал такой опорой), была далека от отстаивания идеалов демократии и свободы. Не была она и подлинно антифашистской. Как известно, главным в государственной конструкции Советского Союза и, следовательно, основой советской внешней политики, было «строительство социализма в одной, отдельно взятой стране». Оборотной стороной медали была антикапиталистическая стратегия, принятая на вооружение с момента прихода к власти большевиков в 1917 г. С тех пор остальные страны как были, так и оставались «враждебным капиталистическим окружением». При этом борьба против «буржуазно-демократического» Запада была фактором первостепенной важности. М.И. Мельтюхов (получивший известность своей книгой «Упущенный шанс Сталина. Схватка за Европу. 1939–1941 гг.») пишет, что с самого начала стратегической целью советской внешней политики «стало глобальное переустройство системы международных отношений, что делало основными противниками Англию, Францию и их союзников»{64}. А не Веймарскую Германию.

Примерно на рубеже 1936–1937 гг., разуверившись в действенности коминтерновского лозунга народного фронта против фашизма и войны и политики коллективной безопасности (в попытке углубить «межимпериалистические противоречия», противопоставив одни капиталистические государства другим), Сталин возобновляет критику с классовых позиций и «фашистских агрессоров», и «так называемых демократических стран». Тем самым задача раскрытия объективно существовавшего конфликта между демократическими и тоталитарными государствами была заменена пропагандой своего рода внешнеполитической версии известной сталинской формулы «социал-фашизма». Лидеров германской социал-демократии, расчистивших, по мнению Сталина, «своей соглашательской политикой дорогу для фашизма»{65}, сменили западные «провокаторы войны», расчищавшие путь для агрессии гитлеровской Германии{66}. По этой логике, разоблачение и борьба против «провокаторов войны» на Западе становились предпосылкой и условием успешной борьбы с мировым фашизмом, олицетворяемым германским нацизмом.

И много лет спустя советские руководители оставались в плену представлений об антисоветском капиталистическом Западе, заданных сталинскими «Кратким курсом истории ВКП(б)». Страны Запада оказывались виноватыми и тогда, когда пошли на «мюнхенский сговор», и тогда, когда «сорвали» тройственные англо-франко-советские переговоры в Москве, которые велись с объявленной целью предотвратить войну; и тогда, когда после ее начала не оказали, вопреки ожиданиям Сталина, «должного», то есть продолжительного, сопротивления Германии; наконец, и тогда, когда затягивали со вторым фронтом — высадкой своих войск на севере Франции. Виноваты были все страны — и «агрессивные», и «неагрессивные». Потребность во внешнем враге была присуща советскому руководству во все времена.

Среди части историков существует мнение, что при Сталине произошел отход от линии Коминтерна на мировую революцию (противоположного мнения придерживаются, вероятно, большинство исследователей вопроса). Сторонники такой точки зрения, думается, не учитывают известное сталинское положение о СССР как «базе и инструменте мировой революции»{67}. Н.Г. Павленко, один из авторов, заинтересованных в восстановлении правды о Второй мировой войне, писал: «Сталин меньше говорил, но больше делал. Его политика в 30-е, 40-е и 50-е годы свидетельствует, что он верил в идею мировой революции»{68}. Ни один из советских руководителей — преемников Ленина (исключение можно сделать разве что для М.С. Горбачева) — никогда не отказывался от коминтерновских идей. И за пределами Советского Союза никто всерьез не верил в то, что Кремль отказался от коммунистических планов переустройства мира. Роспуск Коминтерна в 1943 г. означал не отказ от революционно-силовых установок в международных отношениях, а стал результатом возраставшей опоры в борьбе против мирового капитализма на военно-стратегические возможности СССР.

При той же долгосрочной цели — низвержение капиталистических правительств везде, где только для этого представятся возможности, — менялись лишь методы и средства ее достижения. Известно, например, видение хода мировой революции Сталиным как процесса, совпадающего с территориальным расширением СССР и усилением его роли в мире. Произошло вполне назревшее слияние понятий «мировая пролетарская революция» и «мировое господство Советского Союза», писал по этому поводу М.С. Восленский{69}. Экспансию 1939–1940 гг. против своих соседей с запада советские руководители без стеснения оправдывали расширением сферы социализма за счет капитализма. А итоги Второй мировой войны оценивались прежде всего и главным образом как еще один, после Октябрьской революции 1917 г., сильнейший удар по капитализму.

Постоянно декларируя антикапиталистические приоритеты советской внешней политики, кремлевские руководители демонстрировали перед всеми верность наказу авторов «Коммунистического манифеста», призывавших коммунистов не скрывать того, что «их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя»{70}. Насилие было самым существенным признаком советской системы в соответствии с марксистско-ленинским определением государства как орудия диктатуры пролетариата. «Конечно, — соглашался В.М. Молотов, — без органов госбезопасности советской власти не было бы»{71}. Л.М. Каганович оправдывал массовые репрессии 1930-х годов тем, что члены сталинского руководства «были под властью идей наступления на советскую власть»{72}. Г.А. Арбатов, многие годы связанный с функционированием политических механизмов советской системы, пишет, что эти механизмы были «больше приспособлены для того, чтобы захватить и удерживать власть — власть, чем бы это ни прикрывалось и ни оправдывалось узкой группой людей, нежели для того, чтобы управлять на общую пользу делами государства, решать появляющиеся проблемы»{73}.

При анализе природы Второй мировой войны не избежать постановки вопроса о воздействии на систему международных отношений XX века такого мощного евразийского геополитического образования, каким была Российская империя в ее новом коммунистическом обличье. Линия великодержавной преемственности между Россией царской и советской, прослеживаемая некоторыми историками в «национальном большевизме» Сталина, вполне естественно вела к «советскому глобализму» — созданию максимально разветвленной системы имперских отношений и зависимости{74}. Это отвечало традиционному стремлению России к беспредельному территориальному расширению и столь же традиционной ее склонности противопоставлять себя другим странам. «Факт остается фактом, — пишет В. Булдаков в своей книге «Красная смута», — “республика”, возглавляемая цареубийцами, …пройдя путь от разнузданнейшей анархии к железной деспотии, ухитрилась разгромить почти всех своих противников и не теряла надежды на то, чтобы навязать свою волю всему миру. Это было подобием религиозной войны — того, что по-настоящему меняет ход истории»{75}.

Советские руководители, чем дальше, тем больше чувствовали себя продолжателями российских имперских традиций. Говоря о причинах «зимней войны» 1939–1940 г. с Финляндией, Сталин выразился так: «Мы знаем из истории нашей армии, нашей страны, что Финляндия завоевывалась 4 раза… Мы попытались ее пятый раз потрясти»{76}. Продолжилась традиция соединения собственно политической истории страны с проблемами международных отношений, когда любое решение или действие рассматривалось сквозь призму великодержавности и военно-стратегических интересов. В приверженности идее классовой борьбы и следовании российской имперской традиции, вопреки печальным для ряда империй последствиям Первой мировой войны, был заложен конечный развал Советской империи.

Совпадение (но только временное, на первых порах) экспансионистских устремлений лежало в основе взаимного тяготения сталинского Советского Союза и гитлеровской Германии, которые в августе-сентябре 1939 г. заключили между собой два договора — Договор (более известный как пакт) о ненападении 23 августа и Договор о дружбе и границе 28 сентября. Тоталитарные режимы — немецкий национал-социализм (нацизм) и советский коммуно-социализм (сталинизм) — стремились не просто к перераспределению в свою пользу территорий и влияния, а намеревались изменить направление общественного развития, перестроив мир по своему образу и подобию.

Глава советского правительства В.М. Молотов в ходе советско-германских переговоров в Берлине в ноябре 1940 г. говорил с Р. Гессу, заместителю Гитлера по руководству нацистской партией, что «в СССР и Германии много аналогичного, так как обе партии и оба государства нового типа»{77}. Действительно, в обеих странах налицо были атрибуты тоталитарной системы «партия-государство»: господствующая безальтернативная партийная идеология и государственное насилие как основной метод решения внутренних и внешних проблем. Свою заинтересованность в пакте с Советским Союзом германская сторона была не прочь подкрепить ссылкой на общность интересов двух стран, призывая «считаться с тем, что капиталистические западные демократии являются непримиримыми врагами как национал-социалистской Германии, так и Советского Союза»{78}.

Когда кинорежиссер М.А. Ромм снял документальный фильм «Обыкновенный фашизм», по большей части состоящий из трофейной хроники и поражавший зрителя очевидным сходством порядков в гитлеровской Германии и сталинском Советском Союзе, главный идеолог КПСС М.А. Суслов спросил режиссера: «Михаил Александрович, за что вы нас так не любите?»{79}. По свидетельству очевидцев, дочь одного из кремлевских руководителей отозвалась об этом фильме как об «антисоветском».

За время «советско-германской дружбы» — официальное определение характера сложившихся двусторонних отношений после заключения пакта о ненападении и договора о дружбе и границе в августе-сентябре 1939 г., сталинский Советский Союз немало содействовал военным успехам Германии в обмен на геополитические выгоды для себя. По признанию главы советского правительства В.М. Молотова, возможность приступить к проведению захватнических «советских мероприятий» на всем протяжении от Балтийского до Черного моря — от Финляндии до Румынии — была куплена за счет обеспечения Германии на время ее войны в Западной Европе «спокойной уверенности на Востоке»{80}.

Вторая мировая война началась с войны двух тоталитарных государств, Германии и Советского Союза, против Польши, получившей в марте-апреле 1939 г. гарантии безопасности со стороны государств европейского Запада, Англии и Франции. Нападение германских войск на Польшу 1 сентября 1939 г. было согласовано при заключении в Москве за несколько дней до этого пакта о ненападении между Германией и Советским Союзом с его секретным приложением о разделе Польши. Сохранилась географическая карта Польши, заверенная подписью Сталина, с проведенной по ней линией разграничения действий советских и германских войск. Вернувшись в Берлин, министр иностранных дел Германии И. Риббентроп восторженно доложил Гитлеру, что как только германские войска доходят до Варшавы, русские наносят удар по полякам с востока. Повод для удара они придумают сами. После вступления в войну Советского Союза 17 сентября стало совершенно ясно, что советско-германский пакт о ненападении в действительности был пактом войны, а не мира. Пауза, взятая Сталиным перед началом «освободительного похода» Красной армии против Польши, понадобилась, чтобы избежать объявления войны со стороны как Польши, так и Англии и Франции, как это они уже сделали в отношении Германии 3 сентября.

По поводу совместного советско-германского военного разгрома Польши В.М. Молотов даже не пытался сдерживать эмоции. С высокой трибуны он радостно говорил о том, как быстро удалось покончить с независимостью Польши: достаточно было короткого удара «со стороны германской армии, а затем — Красной Армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора, жившего за счет угнетения непольских национальностей». В то же время Молотов высмеял провозглашение английским правительством целью войны с Германией «уничтожение гитлеризма», заявив, что «не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за “уничтожение гитлеризма”, прикрываемую фальшивым флагом борьбы за демократию”»{81}.

Впервые положение о «преступности» войны западных стран против нацистской Германии появилось в правительственных «Известиях» 9 октября 1939 г. в статье «Мир или война?», в которой Советский Союз официально поддержал «мирные предложения» Гитлера, призванные закрепить результаты совместной германо-советской военной кампании против Польши. Изучение архивного фонда И.В. Сталина показывает, что это положение внесено в статью после сталинской редактуры.

Правя подготовленный к печати текст, Сталин к словам, что так называемые мирные предложения Гитлера, выдвинутые им в речи в Рейхстаге 6 октября, «могут служить базой для переговоров», добавляет — «реальной и практической». В другом месте он берет в кавычки слова «уничтожение гитлеризма». Еще в одном месте текста продолжил мысль о том, что гитлеризм, как и всякая другая идеология, является внутренним делом государств: «Но затевать войну из-за «уничтожения гитлеризма» — значит допустить в политике преступную глупость». Лозунг борьбы против гитлеризма, по Сталину, «маскирует… иные цели, определяемые стремлением правящих кругов Англии и Франции укрепить свое мировое господство»{82}. В.М. Молотов, выходит, лишь повторил сталинскую формулировку о «преступности» войны демократического Запада против нацистской Германии.

В том же ряду заявление Сталина, сделанное в ноябре 1939 г. по поводу разоблачения в мировой печати его классово-имперских замыслов в «новой империалистической войне». Речь идет о реакции Сталина на сообщение французского информационного агентства Гавас, в котором ему приписывались слова о том, что начавшаяся в Европе «война должна продолжаться как можно дольше, чтобы истощить воюющие стороны». В крайнем раздражении, отвергая французское сообщение как «фальшивку», Сталин разразился бранью по адресу стран Запада. Основной пункт его контробвинений был сформулирован недвусмысленно: «не Германия напала на Францию и Англию, а Франция и Англия напали на Германию, взяв на себя ответственность за нынешнюю войну»{83}. Так западные страны, сперва обвинявшиеся в попустительстве агрессии, затем в провоцировании войны, в конце концов, превратились в агрессоров, напавших на Германию{84}.[13] Обвинить Германию, с которой Советский Союз только что участвовал в разделе Польши, Сталин никак не мог, так как пришлось бы взять на себя долю ответственности за развязанный всеобщий континентальный конфликт.

Сказывался императив начавшейся мировой войны: или с демократиями Запада, или с нацистской Германией. Предвоенные официальные англо-франко-советские и закулисные советско-германские переговоры показали, что Советскому Союзу, учитывая его роль в системе европейских международных отношений, все же придется определиться со своими предпочтениями. Сталин принял ту сторону, которая, как он полагал, поможет реализации его экспансионистских планов. Пришлось борьбу стран Запада, Англии и Франции, за «уничтожение гитлеризма» назвать «преступной глупостью».

Советский Союз с его предельно идеологизированной общественно-политической системой внес не меньшую, чем его капиталистические оппоненты, лепту в двухполюсную модель международных отношений XX века. Идеологическая сущность советской системы, становление которой приходится на годы сталинского правления, когда идеология стала инструментом и власти, и политики, не могла не проявиться особенно зримо в сфере международной, где напрямую сталкивались классовые противники. Если отвлечься от идеократической природы советской системы, нельзя понять роль Советского Союза в международных отношениях как их специфического субъекта, по принципиальным соображениям противопоставляющего себя всем остальным государствам — капиталистическим.

Советская внешняя политика проводилась в раз и навсегда идеологически очерченных концептуальных параметрах. В плане стратегическом она осуществлялась на уровне идей, составляющих целостное мировоззрение — идей, сцепленных классовым началом. Направленная на борьбу с мировым капитализмом, она не ограничивалась политически мотивированными целями, а включала весь комплекс социалистических принципов, на которых зиждилось советское общество. Коммунистическая идеология, напрямую сопряженная с соответствующим видением мира, являла собой реальный контекст международной политики СССР. Будучи классово ориентированной, она вступила в непримиримое противоречие с традиционными (читай: общечеловеческими) идеалами и ценностями.

В первые месяцы мировой войны в Кремле царила эйфория по поводу практических выгод от дружбы с Гитлером. Это было время, когда Сталин и Молотов предвкушали радужные последствия советско-германского пакта о ненападении от 23 августа 1939 г. для экспансионистских планов обоих тоталитарных государств. «Крутой поворот» в отношениях «между двумя самыми крупными государствами Европы», ставший следствием подписания (по советской инициативе) еще одного договора с Германией — на этот раз «о дружбе и границе» от 28 сентября 1939 г., признавал В.М. Молотов, «не мог не сказаться на всем международном положении»{85}. Как представляется, имелось в виду, в обозримом будущем, нечто еще более перспективное для обеих сторон, чем «разграничение сфер обоюдных интересов в Восточной Европе» (формулировка секретного дополнительного протокола к советско-германскому пакту о ненападении){86}.

По некоторым высказываниям Сталина можно предположить, что какое-то время он носился с мыслью о более или менее продолжительном сотрудничестве с Германией. После подписания пакта 23 августа 1939 г., прощаясь с И. Риббентропом, Сталин заявил под свое «честное слово», что «Советский Союз никогда не предаст своего партнера»{87}. А спустя месяц, после заключения договора о дружбе и границе, обещал, что «если, вопреки ожиданиям, Германия попадет в тяжелое положение, то она может быть уверена, что советский народ придет Германии на помощь и не допустит, чтобы Германию задушили… чтобы Германию повергли на землю»{88}. В декабре 1939 г., отвечая на поздравления И. Риббентропа по случаю своего шестидесятилетия, Сталин выражал уверенность, что дружба народов Германии и Советского Союза, «скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной»{89}.

Демонстрация желания укрепить советско-германские отношения продолжалась и далее. Сталин, непосредственно занимавшийся германскими делами, во время переговоров в Москве в конце 1939 — начале 1940 г. о заключении широкого хозяйственного соглашения между СССР и Германией, заявил, что «он не думает сделать торговый оборот простым коммерческим оборотом, он думает о помощи» Германии{90}. Эту же мысль высказывал на переговорах и В.М. Молотов: «Мы даем Германии некоторое сырье, которое не является у нас излишним, а делаем это за счет урезывания своих нужд обороны и хозяйственного плана»{91}. Заключенное 11 февраля 1940 г. в Москве экономическое соглашение стало самым крупным из подобного рода соглашений между двумя странами{92}.

Геополитические выгоды, на которые рассчитывал Сталин, идя на пакт с Гитлером, не ограничились очередным в истории разделом Польши. Используя различные средства — от политико-дипломатических до угрозы применения силы и саму войну, Советскому Союзу удалось навязать Финляндии передачу ему части своей территории; присоединить к себе три Прибалтийские республики — Эстонию, Латвию, Литву, а также Бессарабию и Северную Буковину, входившие в состав Румынии. Газета «Правда» в передовой статье, комментируя «добровольное вхождение» в состав СССР летом 1940 г. Литвы, Латвии и Эстонии, по-своему объяснила, что к чему: «Малые буржуазные государства не выдерживают напряжения, созданного второй империалистической войной»{93}. Вполне понятно, в каких условиях удалось, по откровенному признанию В.М. Молотова, «значительно расширить нашу территорию и умножить силы Советского Союза»{94}.

Весьма показателен ультиматум, который в июне 1940 г. Советский Союз предъявил «боярской» Румынии. От нее потребовали не только немедленного «возвращения» Бессарабии (как отторгнутой от России), но и «передачи» части Буковины (никогда не принадлежавшей России). Эти требования оправдывались тем, что такова «создавшаяся международная обстановка», которая «требует быстрейшего разрешения полученных в наследство от прошлого нерешенных вопросов для того, чтобы заложить, наконец, основы прочного мира между странами…»{95}.[14] «Прочного мира», навязанного силой…

Так Вторая мировая война еще раз предстала перед многими европейцами, да и не только перед европейцами, как попытка тоталитарных режимов Германии и СССР, руководимых амбициозными диктаторами, перекроить политическую карту мира, начиная с Европы. О том, чтобы наметить рубеж, пределы совместной экспансии, не было и речи. Наоборот, провозглашались далеко идущие намерения.

Вскоре после советского ультиматума Румынии газета «Правда» в публикации «Германские газеты о планах нового политического и экономического порядка в Европе» цитировала официальный бюллетень «Динст аус Дейчланд»: «Господствующим центром новой Европы будет ось Берлин — Рим. По отношению к России будет проведено четкое разграничение сфер влияния»{96}. Читалось как обещание еще одного размежевания «сфер обоюдных интересов», на сей раз более пространного, чем это предусматривалось секретным протоколом к советско-германскому пакту 1939 г. Хотя в это же самое время по распоряжению Гитлера германский генштаб приступил к разработке плана нападения на СССР.

Не ясно было также, согласится ли Сталин на еще одно «размежевание», но теперь уже не на советских, а на немецких условиях. Итоги визита В.М. Молотова в Берлин в ноябре того же года показали: нет, не согласится{97}. У сталинского руководства были свои планы в мировой войне. Партнеры по агрессии не сошлись в главном — вопросе о контроле над Европой. Что стало бы и для нацистской Германии, и для коммунистического Советского Союза решающим этапом на пути к мировому лидерству. Советско-германская война стала неизбежной тогда, когда Сталин отказался от требования Гитлера уйти из Европы и ограничиться экспансией в южном направлении — в сторону Индийского океана. Согласиться, умерив свои амбиции, на присоединение к Тройственному пакту Германии, Италии и Японии в качестве младшего партнера.

Но пока что, в первый год мировой войны, будущее обитателям Кремля виделось в ярко-розовом свете.

На сессии Верховного совета СССР, прошедшей в конце лета 1940 г., В.М. Молотов под «бурные аплодисменты» депутатов подвел итоги до сих пор удачной экспансионистской политики. Подыгрывая националистическим и имперским чувствам, он сделал упор на значительное территориальное расширение Советского Союза. Вернули, говорилось, то, что «было силой отторгнуто от СССР в момент его военной слабости империалистическими державами Запада»{98}. Выступивший вслед за этим руководитель столичной партийной организации А.С. Щербаков поддержал докладчика: «Капиталистическому миру пришлось еще раз потесниться и отступить, а Советский Союз еще далее продвинул свои границы». По его предложению решено было прений по докладу «не открывать», а внешнюю политику правительства «одобрить»{99}.

Несостоявшиеся прения на сессии Верховного совета СССР официозная пресса подменила шумной пропагандистской кампанией, призванной продемонстрировать единодушную поддержку внешней политики простыми гражданами. На страницах «Правды» писательница В. Василевская выступила со статьей «Родина растет». Ее стоит процитировать:

«— Кто хочет взять слово по докладу товарища Молотова? Но что еще можно сказать? Все происходит так, как это страстно желалось. Только еще радостнее, и еще великолепнее. Можно только встать и аплодировать, и кричать — и радоваться глубочайшей радостью, и выпрямляться от гордости. И утвердить. Стократно с гордостью и счастьем — утвердить…

Не среди грома оружия, не в зареве пожаров движется вперед моя родина. В ореоле славы, в величии мощи, в счастье мира и братства расширяет она свои пределы…

Как это великолепно, как дивно прекрасно, что когда весь мир сотрясается в своих основах, когда гибнут могущества и падают величия, — она растет, крепнет, шагает вперед, сияет всему миру зарей надежды. Она одна! Наша родина — родина трудящихся всего мира»{100}.

Наглядный пример манипуляции общественным сознанием при тоталитарном режиме. Столь демонстративное пренебрежение мнением своего народа восходило корнями к временам принудительной высылки на «философском пароходе» лучших представителей российской гуманитарной интеллигенции. Идеологическая вертикаль, неизбежная при одной общеобязательной идеологии, окончательно установилась с возвышением Сталина как непререкаемого теоретика партии. Нововведения, к какой бы области жизни они ни относились, чаще всего вызывали отторжение у правящей номенклатурной элиты. Если в нацистской Германии заслужившие признание представители науки и искусства спасались бегством за границу, то в Советском Союзе, лишенные возможности эмигрировать, они затаивались, а неосторожные и смелые подвергались репрессиям. Естественное в творческой среде независимое мышление, тем более в области общественно-политической, преследовалось вплоть до ареста. Это верно и в отношении рядовых граждан, принуждаемых следовать по одному и тому же идеологическому маршруту. Во времена Большого террора «шаг вправо, шаг влево» вел к обвинению: «враг народа».

Курс на самоизоляцию страны, диктовавшийся интересами консервирования условий общественной жизни в СССР, распространялся далеко за пределы информационной области. До минимума были сведены политические, культурные и прочие контакты на международном уровне. Возрастали закрытость и секретность, которые всегда были важнейшими атрибутами советской системы. Лишенные питательной почвы мировой общественной и научной мысли, советские руководители были обречены на узость политической культуры{101}.

На очередном витке войны, с нападением Германии на СССР 22 июня 1941 г., мировая война, сохраняя антитоталитарную направленность, приобрела дополнительное противоречивое свойство. Два тоталитарных государства, гитлеровская Германия и сталинский Советский Союз, по причине непримиримости их глобальных амбиций, вступили в смертельную схватку. Как и предыдущая, новая мировая война была, прежде всего, битвой сухопутных армий, и протяженный восточноевропейский советско-германский фронт стал основным театром военных действий.

Так, «волей обстоятельств» (формулировка из советского документа, помещенного в 24 томе «Документов внешней политики СССР»{102}) Советский Союз неожиданно оказался на одной стороне с ненавистными Сталину правящими консервативными кругами Англии, уже почти два года воевавшей с Германией. С вступлением в войну в конце того же года США сформировалась Советско-западная коалиция, воссоздающая Антанту времен Первой мировой войны. Новоявленные союзники пришли в коалицию не сразу и разными путями, а объединило их, по собственным публичным заявлениям, одно — война против «общего врага». Во всяком случае, именно с такой констатации обеими сторонами начиналась коалиция СССР и стран Запада.

Напомним об официальной советской реакции на гитлеровское нападение: о выступлении по радио 22 июня 1941 г. В.М. Молотова, в свое время подписавшего пакт о ненападении между СССР и Германией и не раз в этой связи превозносившего мудрость «сталинской внешней политики». Какое же объяснение было дано в выступлении столь кардинально изменившейся ситуации — за один день самый лучший друг превратился в смертельного врага?

Выступление В.М. Молотова, второго лица государства и правой руки Сталина во внешнеполитических делах, выдавало растерянность в Кремле. Молотов, в составлении текста речи которого принимали участие и другие члены Политбюро{103}, не нашел ничего лучшего, чем сделать упор на вероломство партнера по отношению к советско-германскому договору о ненападении, противопоставив немецкому «вероломству» политику советского правительства, которое, подчеркивалось в речи, выполняло «со всей добросовестностью все условия этого договора»[15]. Уже несколько месяцев весь мир жил в предчувствии случившегося, а сталинское руководство публично заявило, что оно не только не ожидало нацистского нападения, но и не видело причин для начавшегося конфликта! Лишь нажаловавшись вдоволь на вероломство бывшего партнера, Молотов вспомнил о кровожадности фашистских правителей Германии, «поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы». Вот в таком виде, без упоминания продолжающейся войны Англии против держав Оси (Германии и Италии), невнятно прозвучал мотив антифашистской войны. Призыв подняться на «отечественную войну за Родину, за честь, за свободу» обошелся без его увязывания с борьбой за общедемократические цели{104}.

То, что в своем выступлении В.М. Молотов даже не упомянул о войне между странами демократического Запада и нацистской Германией, вполне понятно. Ведь вплоть до дня гитлеровского нападения Советский Союз считался невоюющим союзником Германии, которая черпала материальные ресурсы из СССР, подрывая английскую блокаду[16]. Как писал У Черчилль 24 июня 1940 г. И.В. Сталину, «Германия стала Вашим другом почти в тот же момент, когда она стала нашим врагом». Заканчивалось письмо напоминанием о тактике Германии, пытающейся «осуществлять в Европе последовательными этапами методический процесс завоевания и поглощения»{105}. Однако это и последующие предупреждения рассматривались в Кремле как стремление английских консерваторов столкнуть Советский Союз с Германией. «Без видимых на то оснований», как, видимо, все еще продолжал, с марта 1939 г., считать Сталин{106}. Иначе бы Молотов не настаивал на верности советского правительства советско-германскому пакту.

Остановимся на еще одном важном пункте речи В.М. Молотова. На его утверждении, что нападение германских войск началось «без объявления войны»{107}. На самом же деле, как теперь хорошо известно, одновременно с нападением в Берлине МИД Германии вручил советскому полпреду, а в Москве германский посол Ф. Шуленбург — самому В.М. Молотову ноту с объявлением войны, объясняя решение Гитлера сосредоточением советских войск на границе с Германией. Кстати, Молотов в своем выступлении так и не решился на прямое, ясное опровержение этого немецкого обвинения.

С этим связан и другой важный вопрос. Советское заявление о том, что немецкое нападение произошло без объявления войны равносильно признанию, что руководители Советского Союза якобы ничего не знали о подготовке плана «Барбаросса». Но это заведомая неправда. В 25-ую годовщину немецкого нападения министр обороны СССР маршал А.А. Гречко опубликовал статью, в которой говорилось, что советская разведка сумела получить «основные данные решения германского командования» о нападении на Советский Союз уже через 11 дней после подписания Гитлером плана «Барбаросса» 18 декабря 1940 г.{108}. И.Л. Бунич, чья книга «Гроза» построена на разведывательных данных, пишет, что план «Барбаросса» в течение двух недель после его подписания стал добычей почти всех разведок мира, даже тех, которые были совершенно не заинтересованы в его получении{109}. В первом издании известных «Воспоминаний и размышлений» маршала Г.К. Жукова, в то время начальника Генерального штаба Красной Армии, также признается, что еще в марте 1941 г. в распоряжении советской разведки находились «сведения исключительной важности», которые, как выяснилось позднее, «последовательно отражали разработку гитлеровским командованием плана «Барбаросса», а в одном из вариантов, по существу, отражена была суть этого плана{110}. В то же время, по воспоминаниям генерал-лейтенанта Н.Г. Павленко, маршал Жуков уверял его, что он ничего не знал о плане «Барбаросса», что и в глаза не видел донесения разведки. Тогда, продолжает Павленко, «на следующий раз я приехал к Жукову и привез те самые сообщения разведки о плане войны с СССР, на которых черным по белому стояли их: Жукова, Тимошенко, Берии и Абакумова подписи». Жуков, искренне или нет, изобразил крайнее изумление{111}. Такова истинная цена официальным заявлениям, что гитлеровское нападение было совершенно неожиданным. Одна из лживых сталинских версий, призванных оправдать первоначальные успехи немцев, сумевших за считанные недели разгромить первый эшелон Красной Армии — ее наиболее подготовленные кадровые части.

Соединение военных усилий СССР с усилиями Англии и, несколько позже, с США носило, таким образом, вынужденный характер. Преследуя при этом собственные цели, правители в Кремле рассматривали войну с фашизмом под углом укрепления позиций социализма за счет государств все еще «враждебного капиталистического окружения». В разгар войны, в 1943 г., при обсуждении на Политбюро сценария киноповести А.П. Довженко «Украина в огне» Сталин обвинил кинорежиссера в «непонимании» того, что идущая война «есть также война классовая». Заключением советско-германского пакта, по его словам, «удалось вовремя сорвать намечавшийся военный блок империалистических государств, направленный против СССР»{112}. Союзников, различавшихся резким несходством государственного устройства, социальных и экономических структур, поневоле объединила общая военно-политическая задача — покончить с все более разрастающейся агрессией нацистской Германии. Противника сильного, успевшего к тому времени закабалить большую часть Европы и мечтавшего об установлении тысячелетнего мирового господства германской расы.

Но быстрый отклик Англии и США на 22 июня 1941 г. с предложением немедленной и всесторонней помощи Советскому Союзу имеет и другие объяснения. Лидеры Запада предвидели такой поворот в мировой войне, верно оценив несовместимость беспредельных целей нацизма и сталинизма. В то же время правящие круги западных стран считали нацизм, в отличие от коммунизма, угрозой ближайшей, непосредственной. Сталинский Советский Союз, несмотря на Большой террор и военную экспансию 1939–1940 гг. против малых сопредельных с запада стран — от Финляндии до Румынии, представлялся им меньшим из зол. А памятуя вклад России в Первую мировую войну (до прихода к власти большевиков в октябре 1917 г.), они считали СССР более чем полезным военным союзником. Во всем остальном участники Советско-западной коалиции были также далеки Друг от друга, как и до начала мировой войны.

Официальные западные заявления о поддержке Советского Союза, сперва английское, затем американское, говорят сами за себя.

Выступая вечером 22 июня 1941 г. по радио, премьер-министр Великобритании У. Черчилль был откровенен: «Никто не был в течение последних 25 лет более упорным противником коммунизма, чем я. И я не возьму назад ни одного из сказанных мною слов». И продолжил: «Но сейчас все это отступает на второй план перед лицом разворачивающихся событий. Опасность, угрожающая России, — это опасность, угрожающая нам и Соединенным Штатам, точно так же, как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и свой дом, — это дело свободных людей и свободных народов во всех частях земного шара»{113}.

Заявление Государственного департамента США, выпущенное на следующий день, как и речь У Черчилля, начиналось с осуждения «принципов и доктрин коммунистической диктатуры», которые объявлялись столь же чуждыми и нетерпимыми, «как и принципы и доктрины нацистской диктатуры». «Однако, — подчеркивалось в заявлении, — перед американским народом стоит непосредственный вопрос: можно ли успешно противостоять и расстроить план завоевания мира, безжалостного и грубого порабощения всех народов и конечного уничтожения остающихся свободных демократий, план, который теперь Гитлер отчаянно пытается осуществить… Поэтому, по мнению нашего правительства, всякая защита от гитлеризма, всякое объединение противостоящих гитлеризму сил, каково бы ни было их происхождение, приблизят конечное свержение нынешних германских лидеров и тем самым будут служить на пользу нашей собственной обороне и безопасности». Заявление заканчивалась фразой, собственноручно вписанной президентом Ф. Рузвельтом: «Гитлеровские армии представляют сегодня главную опасность для Америки»{114}.

Немедленный отклик правительств Англии и США на советско-германскую войну с выражением полной поддержки Советского Союза отнюдь не был спонтанным. Из опубликованных официальных документов стало известно, например, что еще за неделю до гитлеровского нападения между У. Черчиллем и Ф. Рузвельтом состоялся обмен мнениями о возможности возникновения войны между Германией и СССР. А в составлении речи Черчилля, с которой он выступил, как только получил известие о начале войны, наряду с английским послом в СССР С. Криппсом принял участие американский посол в Англии Д.Г. Вайнант{115}.

«Союзники поневоле» (на эту тему существует большая литература), естественно, не доверяли друг другу. Для советских руководителей страны демократического Запада, несмотря ни на что, оставались все теми же «империалистами». В.М. Молотов, подчеркивая, что он «не сомневался» в том, что западные союзники не выполнят обещания открыть «второй фронт» (который существовал изначально в виде воюющей Англии, хотя и без сухопутного фронта на европейском континенте), добавляет: «а тем более, Сталин никакого доверия к ним не имел»{116}. В «Беседах со Сталиным» М. Джилас приводит откровения Сталина о его взаимоотношениях с западными союзниками, высказанные в ночь накануне высадки англо-американских войск в Нормандии (на севере Франции) летом 1944 г.:

«А вы, может быть, думаете, что мы, если мы союзники англичан, забыли, кто они и кто Черчилль? У них нет большей радости, чем нагадить своим союзникам, — в первой мировой войне они постоянно подводили и русских, и французов. А Черчилль? Черчилль, он такой, что, если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет. Да, копейку из кармана! Ей-богу, копейку из кармана! А Рузвельт? Рузвельт не такой — он засовывает руку только за кусками покрупнее. А Черчилль? Черчилль — и за копейкой»{117}.

Для советских руководителей Вторая мировая война так и не стала войной, в равной мере затрагивавшей всех участников Советско-западной коалиции. Отсюда рано проявившееся стремление вычленить из контекста мировой войны 1939–1945 гг. ее восточный, советско-германский фронт, с приданием войне со стороны СССР особого статуса — Великой Отечественной войны советского народа 1941–1945 гг. Отсюда и обвинение бывших западных союзников в годы Холодной войны в том, что они пытались руками гитлеровцев — «ударным кулаком империализма» — расправиться со страной социализма. Отсюда и наше определение Советско-западной коалиции как антигитлеровской, а не антифашистской или антитоталитарной, что следовало бы из характеристики мировой войны как освободительной. Все это делалось для того, чтобы, с одной стороны, ограничить цели участия СССР в коалиции с Западом войной против гитлеровской Германии, а с другой — избежать противопоставления западных демократических стран и нацистской Германии как социально-политических антиподов. Просто капиталисты разных стран не поделили мир между собой, а нам, Советскому Союзу, пришлось вмешаться, чтобы потеснить и тех, и других. Усилиями коммунистических правителей, начиная со Сталина, удалось навязать угодное им одностороннее, ограниченное восприятие народами СССР Второй мировой войны.

Заявления западных лидеров в поддержку СССР, озвученные сразу после 22 июня 1941 г., с их подчеркнутыми оговорками о неприятии ими идеологии как нацизма, так и коммунизма, не могли не вызвать в Кремле, мягко говоря, смущения. Об этом можно судить по записи беседы В.М. Молотова, возглавлявшего по совместительству НКИД СССР, с английским послом С. Криппсом. Принимая через несколько дней посла, советский руководитель старался заручиться поддержкой стран Запада. «Базой взаимной помощи» назвал Молотов «наличие общего врага». В ходе беседы он неоднократно оперировал словами: «обе страны имеют одного и того же врага», «обе стороны имеют одного врага». Правда, Молотов говорил и о необходимости «обусловить взаимную помощь каким-то соглашением на определенной политической базе». Но английский посол считал, что «в настоящее время ощущается большая необходимость в военном и экономическом сотрудничестве, нежели в политическом». Хотя он согласился с Молотовым, что «общий враг является недостаточной базой для сотрудничества политического»{118}. Документ любопытен тем, что западным демократиям, за неимением лучшего, предлагалось руководствоваться принципом «враг моего врага — мой друг». Могли ли отношения, определяемые таким образом, стать прочными и долговременными?

Термин «общий враг» пришел на смену определениям того времени, когда будущие союзники оперировали различными понятиями, говоря о своем отношении к мировой войне. Того времени, когда Англия воевала за «уничтожение гитлеризма», а Сталин считал такую войну «преступной глупостью». Неудивительно, что первоначальные соглашения между участниками создаваемой Советско-западной коалиции были достаточны скупы на определение их общих целей. Так, советско-английское соглашение от 12 июля 1941 г. называлось «Соглашение о совместных действиях правительства Союза ССР и правительства его величества в Соединенном королевстве в войне против Германии»{119},[17] а соответствующее соглашение между правительствами СССР и США от 11 июня 1942 г. констатировало, что «они заняты общим делом»{120}. Тем не менее, формула «общий враг», при всей ее ограниченности, означала готовность новых союзников помогать друг другу, что имело ключевое значение, руша надежды Гитлера на разлад между противниками Германии.

Сталинский Советский Союз, далеко не сразу оказавшийся на стороне демократических стран, разделял, так или иначе, со странами Запада общую военную задачу коалиции, преследуя в то же время свои, антикапиталистические цели. В этих условиях провозглашение задач новообразованной коалиции с прицелом на послевоенное переустройство приобрело особую актуальность.

Демократический Запад, не питая иллюзий насчет долгосрочных антикапиталистических советских планов, тем не менее проявил гораздо большую заинтересованность в сближении с СССР, чем наоборот. Известно, что инициатива советско-западных переговоров с целью остановить Гитлера, которые шли весной-летом 1939 г., исходила от западных стран. Даже после неожиданного заключения советско-германского пакта западные лидеры или заявляли, что, несмотря ни на что, Советский Союз связан общностью интересов с их странами (У Черчилль в Англии), или выражали серьезные сомнения в долговечности союза между нацистской и советской тоталитарными системами (Ф. Рузвельт и К. Хэлл в США). Но из-за пакта с Германией сотрудничество с Западом было не только отсрочено почти на два года, но всю мировую войну отягощалось грузом фактического противостояния Советского Союза с Англией и Францией в самое тяжелое для этих стран время.

Различия в ценностных ориентациях стран Советско-западной коалиции сказались на формулировании ими целей войны. Страны Запада сделали это в Атлантической хартии, подписанной от имени правительств США и Великобритании Ф. Рузвельтом и У. Черчиллем и датированной 14 августа 1941 г. Опубликование хартии, требовавшей «окончательного уничтожения нацистской тирании», означало фактическое объявление войны Германии со стороны США, давно ставших «невоюющим союзником» Англии.

Хартия декларировала отказ от территориальных приобретений и непризнание насильственного захвата чужих территорий, уважение прав народов на самоопределение, равенство в торговле и доступе к мировым сырьевым источникам (с оговоркой о соблюдении существующих англо-американских обязательств), построение послевоенного мира на основе отказа от применения силы, экономического сотрудничества, всеобщей безопасности, свободы морей и разоружения{121}.

Современники высоко оценивали провозглашенные хартией принципы как отвечающие духу времени. Посол СССР в США в 1933–1938 гг. А.А. Трояновский писал, что в хартии «даны основные вехи демократического мира, к которому стремятся все народы, объединяющиеся против средневекового варварства, насаждаемого Гитлером и его подручными»{122}. Известный либеральный деятель, член Верховного суда США ф. Франкфуртер поздравил Ф. Рузвельта с принятием документа, который «придал смысл конфликту между цивилизацией и надменным, грубым вызовом…»{123}.

Если в период советско-германского партнерства сталинское руководство высмеивало лозунг «уничтожения гитлеризма», под которым Англия и Франция вступили в мировую войну, то теперь пришлось объявить о своем согласии с Атлантической хартией с ее положением об «окончательном уничтожении нацистской тирании». А по окончании войны с ее неисчислимыми жертвами Советский Союз участвовал в Нюрнбергском судебном процессе над нацизмом.

Присоединяясь к хартии, советское правительство согласие с ее «основными принципами… имеющими столь большое значение в современной международной обстановке», поставило в связь с необходимостью, как оно считало, «сообразоваться с обстоятельствами, нуждами и историческими особенностями той или иной страны…», оставив таким образом за собой возможность отстаивать прежде всего свои цели в войне, несмотря на заверение, что «последовательное осуществление» принципов хартии «обеспечит им самую энергичную поддержку со стороны Советского правительства и народов Советского Союза»{124}. Советские люди внесли самый большой вклад в победу над фашизмом, но воспользоваться в полной мере плодами победы им было не суждено.

Почему же сталинское руководство в своих заявлениях о целях войны не решилось выдвинуть от имени Советско-западной коалиции, в противовес расистской идеологии и практике немецкого нацизма, идеологию и практику советского коммуно-социализма? Не решилось отстаивать коммунистическую идею как альтернативу фашизму? Ответ очевиден. Не решилось хотя бы потому, что лидеры демократического Запада, высказываясь в поддержку борьбы Советского Союза против нашествия нацистов, одновременно подчеркнули свое решительное неприятие коммунизма. Вот где корни противоречий внутри Советско-западной коалиции и причины последующей Холодной войны между бывшими союзниками.

Все же странам-участницам Советско-западной коалиции удалось на время войны как-то согласовать свои интересы с интересами всеобщими, общечеловеческими, что явилось важнейшим условием победы над фашизмом. В ноябре 1941 г. в послании премьер-министру Англии У. Черчиллю{125} И.В. Сталин выразил согласие с тем, что «различие в характере государственного строя СССР, с одной стороны, и Великобритании и США, с другой стороны, не должно и не может помешать нам в благоприятном решении коренных вопросов об обеспечении нашей взаимной безопасности и законных интересов». Тем самым опыт этой коалиции доказал возможность решить, пусть временно и не до конца, извечную проблему соотношения национального и интернационального — проблему рационального, разумного их сочетания, особенно важного в сфере международной политики. В столкновении двух тенденций — национализма и интернационализма — многие исследователи усматривают осевую линию мирового развития. Попытка после Первой мировой войны выйти на решение этой проблемы через Лигу наций не удалась, о чем говорит неспособность этой международной организации предотвратить новую мировую войну. Свою политику великие державы строили, как и прежде, на национально-государственном эгоизме. Национализм во внешней политике питал (и все еще питает) межгосударственные противоречия. Приоритет, отданный интересам национальным, а не интернациональным, объясняет упор на силу как на главное средство отстаивания таких интересов. Сила оставалась доминирующим фактором международных отношений в многополярном мире, в котором СССР был одним из центров военной мощи. Со своей специфичной стратегией, с собственным, отличным от других держав, пониманием своей роли в системе межгосударственных отношений. Частью последовательно проводимой им в жизнь классово-имперской стратегии было разрушить Версальско-Вашингтонскую геополитическую структуру мира, используя агрессию нацистской Германии. Однако заготовленный в Кремле сценарий «помощи» вконец ослабевшим Англии и Франции с вступлением советских войск в Париж не удался. Правда, удалось, заручившись просьбой союзников о помощи, включиться на завершающем этапе в войну против Японии, расшириться территориально и укрепиться на Дальнем Востоке. Но основательное, на коммунистический манер, переустройство мира не состоялось. Запад не только устоял перед напором тоталитарных стран, но даже помог одной их них — Советскому Союзу — в войне с германским нацизмом.

О значении помощи со стороны США и Англии «в обнаженной форме» высказывается в своих воспоминаниях Н.С. Хрущев. В «вольных беседах» между наиболее приближенными к нему членами Политбюро ЦК Сталин «прямо говорил, что если бы США нам не помогли, то мы бы эту войну не выиграли: один на один с гитлеровской Германией мы не выдержали бы ее натиска и проиграли войну». Хрущев, соглашаясь с мнением Сталина, услышанным им «несколько раз», поставил целью в своих широко известных воспоминаниях «аргументировать со свой стороны то, что говорил Сталин, и то, что я сам тогда видел и понимаю»{126}.

Из опубликованной переписки И.В. Сталина с У. Черчиллем явствует, что в первые месяцы советско-германской войны, то есть в самое критическое время для Советского Союза, Сталин испытывал острую нужду в западной помощи. В начале сентября 1941 г. он писал У. Черчиллю об ослаблении «нашей обороноспособности», что «поставило Советский Союз перед смертельной угрозой». Сталин просил об открытии второго (сухопутного. — В. Н.) фронта «где-либо на Балканах или во Франции», чтобы оттянуть с восточного франта 30–40 немецких дивизий, «и одновременно обеспечить Советскому Союзу 30 тыс. т алюминия к началу октября с.г. и ежемесячную минимальную помощь в количестве 400 самолетов и 500 танков (малых или средних)»{127}. Вскоре, в другом письме У. Черчиллю, он просил англичан «высадить 25–30 дивизий в Архангельск или перевести их через Иран в южные районы СССР для военного сотрудничества с советскими войсками на территории СССР… Это была бы большая помощь»{128}. В дальнейшем Сталин вновь ратовал за «принятие соглашения о совместных действиях советских и английских войск на нашем фронте»{129}.

Хотя по окончании войны официальная пропаганда утверждала обратное, Советский Союз нуждался в помощи западных стран не меньше, чем они в советской.

Взаимная помощь государств Советско-западной коалиции отвечала чаяниям широких масс, чье активное участие превратило войну коалиции в освободительную миссию. Однако проявленная во Второй мировой войне антифашистская солидарность масс была подготовлена не столько политикой и деятельностью властвующих элит государств коалиции, сколько активностью наиболее продвинутой, образованной части человечества — интеллигенции, олицетворявшей собой самое передовое, благородное, гуманное. Рост интеллектуализма стимулировал тягу к углубленному миропониманию, включая проблемы всеобщие, интернациональные. Неуклонное возвышение в общественной структуре многих стран роли науки и ее носителя — интеллигенции, ставшей наиболее динамичной частью современного общества, стало важнейшим фактором распространения в XX веке идей общности интересов человечества.

В борьбе против фашизма и милитаризма ускорилась смена приоритетов общественных ценностей, еще недавно слишком близко связываемых марксистами с рабочим классом. Б противостоянии сил тоталитаризма и демократии дискредитировали себя как международное коммунистическое движение, представленное III Интернационалом, так и европейская социал-демократия, не сумевшие стать действенной преградой на пути сил агрессии и фашизма. Это доказало преходящий характер исторического потенциала пролетариата — такого, каким его представляли классики марксизма-ленинизма. А социалистический опыт нацистской Германии и сталинского Советского Союза, прозорливо сведенный воедино в их тоталитарной сущности B.C. Гроссманом в эпохальном романе «Жизнь и судьба», показал всю опасность следования идеям, отталкивающимся от классового или расового антагонизма. Каковы идеи, таковы и последствия.

Фактом истории является то, что именно интеллигенция — «разумная, образованная, умственно развитая часть жителей» (В. Даль), а не какая-либо иная социальная сила, была и остается главным противником тоталитаризма в любом его проявлении, будь то немецкий национал-социализм или социализм советского типа.

На стадии обсуждения рукописи моей монографии об антивоенно-антифашистском движении 1930-х годов в США{130} со стороны одного из рецензентов, в прошлом работника ЦК КПСС, высказывалось недоумение по поводу того, что движение против наступления мирового фашизма направлялось не американским рабочим классом, а интеллигенцией; что инициаторами массового движения были представители интеллигентских слоев, а не рабочие профсоюзы. Но такова была американская реальность, с ней приходилось считаться и нью-йоркской коммунистической газете Daily Worker, из которой я черпал многие факты. Если говорить о внутренних причинах крушения советского тоталитаризма, то не в последнюю очередь следует иметь в виду возрождение интеллигенции с ее созидательным потенциалом. И хотя коммунистические власти всегда с подозрением относились к интеллигенции, видя в ней скрытого врага, после смерти Сталина второго издания Большого террора не получилось.

Антифашизм интеллигенции означал колоссальное расширение практики применения морально-этического принципа к общественным явлениям. Справедливо отмечая минусы идеологизации международных отношений в XX веке и столь же справедливо увязывая это с великодержавной политикой, в то же время нельзя не отметить и определенный позитивный момент в акценте на идеологию как фактор межгосударственных отношений. Момент, привнесенный в эти отношения интеллигенцией благодаря ее настойчивости в отстаивании необходимости выбора между добром и злом, решения мировых проблем с позиций общечеловеческих ценностей. Недаром еще в середине XIX века основоположники марксизма отмечали усиливающееся стремление к тому, чтобы «простые законы нравственности и справедливости», которыми руководствуются в своих взаимоотношениях порядочные люди, стали высшими законами и в отношениях между народами{131}.

Другое важное обстоятельство, связанное с ролью интеллигенции в новейшей истории, — это дальнейшее развитие процесса интернационализации (сейчас оперируют больше понятием глобализации). То есть умножение и выдвижение на первый план, актуализация общих для разных стран и народов проблем и целей, диктующих координацию их усилий в мировом масштабе. Публичные осуждения фашизма и его агрессии в предвоенные годы сыграли свою роль в формировании мирового антифашистского общественного мнения, подготавливая этим морально-политическую базу борьбы против тоталитаризма.

Но не успела закончиться война, как между союзниками началась откровенная борьба за то, чтобы решить вопросы послевоенного мирного урегулирования в свою пользу{132}. Уже во время войны, говорилось в декларации по вопросу о международном положении первого совещания Коминформа в 1947 г., в определении как целей войны, так и задан послевоенного устройства между союзниками существовали различия, которые стали «углубляться» в послевоенный период{133}. Суть многочисленных оценок советско-западных отношений периода мировой войны, которые давались Сталиным и его преемниками в Кремле, сводилась к тому, что во время войны Советский Союз проводил ту же внешнюю политику, что и до войны. Что соответствует действительности: советская внешняя политика была и оставалась антикапиталистической. Следовательно, и антизападной.

Как стороне, побеждавшей врага на главном фронте мировой войны, СССР удалось навязать западным союзникам раздел Европы по соглашениям в Ялте и Потсдаме. К. Закорецкийвкниге «Третья мировая война Сталина» приходит к выводу, что уже в период ялтинских переговоров и даже ранее Сталин отрабатывал планы подготовки новой мировой войны{134}. В.М. Молотов по-своему объясняет раскол в послевоенной Европе: западные союзники-«империалисты» рассчитывали в конечном счете на ослабление Советского Союза в результате войны. Но: «Тут-то они просчитались. Вот тут-то они не были марксистами, а мы ими были. Когда от них пол-Европы отошло, они очнулись. Вот тут Черчилль оказался, конечно, в очень глупом положении»{135}.

Чем же была в таком случае Вторая мировая война, если к ее концу — как это ни покажется немыслимым — союзники считались с возможностью продолжения войны, но на этот раз уже между самими победителями? Каким образом могла возникнуть такая война, по чьей инициативе?

Обратимся к доступным документальным свидетельствам.

Прежде всего, — к сенсационному заявлению, сделанному летом 1983 г. на сессии Верховного Совета СССР А.А. Громыко, в то время — члена Политбюро ЦК КПСС, первого заместителя главы правительства и многолетнего министра иностранных дел. В его докладе о международном положении впервые с советской стороны было публично заявлено о том, что сразу по окончании мировой войны не исключалась новая война, на этот раз между победоносными союзниками — СССР и западными странами.

Речь А.А. Громыко была выдержана в резко антиамериканском тоне — Холодная война переживала очередной пик напряженности. Его гнев вызвали высказывания неназванных американских деятелей о том, что США, обладая с конца войны атомной монополией, тем не менее не стали диктовать свою волю Советскому Союзу. В ответ Громыко призвал взглянуть на события того времени, как он выразился, «с другого угла». Он рекомендовал американцам подумать вот над чем: «А что мог сделать Советский Союз, когда фашистская Германия уже была повержена, и до каких рубежей мог дойти могучий вал советских армий, только что перемоловших гитлеровскую военную машину, если бы СССР не был верен своим союзническим обязательствам?»{136}. Поразительно! Получается, что после разгрома нацизма Советский Союз «мог»(!?) повернуть «могучий вал советских армий» против своих же союзников, продолжив, сметая все на своем пути, движение в западном направлении, к Ла-Маншу и Атлантике.

Отметим, что из ряда вон выходящее заявление А.А. Громыко — свидетельство непосредственного участника событий периода мировой войны. Посла в США в 1943–1946 гг., члена делегации СССР на конференциях в верхах, человека, пользовавшегося доверием Сталина и Молотова (о чем Громыко не без гордости писал в воспоминаниях, опубликованных в 1988 г.)

Есть, конечно, и другие удивительные свидетельства.

Когда В.М. Молотова, второго человека в советском руководстве после Сталина, спросили, верна ли версия, «по которой Жуков предлагал не останавливаться на Берлине, а двинуть дальше, взять Париж», он ограничился словами, что «такого он не помнит»{137}. Не возмутился, не оскорбился, а счел вопрос обыденным, даже естественным. В другом случае, говоря об отношениях между союзниками в конце войны, Молотов подтверждает опасения западных союзников: «Боялись, что мы пойдем дальше…»{138}. Недаром Молотов, по его же воспоминаниям, ставил в один ряд и западных союзников, и общего с ними врага — нацистов.

Воинственные антизападные настроения вряд ли были распространены в советских войсках, только что овладевших немецкой столицей, но они были. По внутренней партийной информации, которую в октябре 1947 г. работники Агитпропа ЦК сообщили секретарю ЦК ВКП(б) М.А. Суслову, несмотря на окончание войны, вопросы войны и мира все еще находились в центре внимания советских людей. В информации из Челябинской области о «политических настроениях» населения сообщалось об ожиданиях скорой войны — «через 3–5 лет, а может и раньше». В г. Миассе среди демобилизованных солдат и офицеров бытовало мнение, что в скором времени предстоит война с Америкой, которую поддержит Англия. Некоторые из ветеранов войны говорили: «Плохо сделали, что после взятия Берлина не разгромили “союзников”. Надо было спустить их в Ла-Манш. И сейчас Америка не бряцала бы оружием»{139}.

Не означает ли все это, что Вторая мировая война отнюдь не устранила все причины, ее породившие? Эта война, по смыслу давней статьи Д.М. Проэктора в БСЭ (процитированной выше), была вызвана как так называемыми межимпериалистическими противоречиями, так и противоречиями между двумя системами. Противоречия первого рода, внутри капиталистического мира, так или иначе, были сняты в результате победы над Германией и ее союзниками. Противоречия же между социализмом (СССР) и капитализмом (страны Запада), сглаженные союзническими отношениями, не только не были устранены, а вышли по окончании мировой войны на первый план.

Дело в том, что сталинское руководство подходило к мировой войне не с общедемократических, а с классовых позиций. Взятие Берлина и разгром германского нацизма для сталинского руководства не означали конец схватки с капитализмом. Его бастионы — страны демократического Запада, несмотря на союзнические отношения периода мировой войны, по-прежнему оставались мишенью как классовые враги. Новой войны между союзниками удалось избежать, но на смену мировой войне пришло ее продолжение в новом глобальном варианте — Холодная война.

Удивительно ли, что по-разному складывались общественно-политические условия там, куда ступала нога солдата Советско-западной коалиции? В зоне англо-франко-американской ответственности в Германии искоренение нацизма сопровождалось созданием предпосылок для демократических порядков. В советской зоне Германии и в странах Восточной Европы, на которые распространялась юрисдикция советских военных властей, также преследовали нацистов, а заодно и тех, кто стоял за буржуазно-демократический строй. На смену последнему шли порядки, очень скоро приобретшие черты порядков советских{140}. Преследуя собственные классово-имперские цели, СССР так и не заключил мирного договора ни с Германией (его де-юре заменили Хельсинкские договоренности 1975 г.), ни с Японией (вопрос все еще остается открытым).

По окончании войны советские руководители делали все, чтобы свести на нет демократизирующее воздействие на страну победы над нацизмом. Чтобы, говоря словами В.М. Молотова, не оправдались «ожидания наемных буржуазных писак», что советские люди, познакомившись с порядками и культурой на Западе, «вернутся домой с желанием установить такие же порядки на Родине»{141}. Ветеран войны писатель В.П. Астафьев писал о причинах послевоенных массовых репрессий: «Нужно было убирать тех солдат, тех вольнодумцев, которые своими глазами увидели, что побежденные живут не в пример лучше победителей, что там, при капитализме, жизнь идет гораздо здоровей и богаче… Вот и стал товарищ Сталин губить тех, кто ему шкуру спас»{142}. Показательно, что по окончании войны власти старались приглушить память о гитлеровском геноциде евреев, введя негласный запрет на публикации о Холокосте. Известный публицист О.Р. Лацис писал по этому поводу, что «действовала логика соучастников, стремившихся скрыть глубинное родство сталинских преступлений с гитлеровскими»{143}.

Изучение материалов Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) показывает, что Сталин лично инициировал репрессивные политико-идеологические кампании первых послевоенных лет, направленные на подавление любых ростков свободомыслия{144}. Продолжилась начатая в годы войны депортация малых народов Крыма и Кавказа, представителей других народностей, пострадали многие творчески мыслящие интеллигенты, на государственный уровень был поднят антисемитизм, усиленно культивировался «образ врага» на Западе в развернувшейся Холодной войне. Исследователь этого исторического периода Е.Ю. Зубкова подчеркивает основополагающее значение первых послевоенных лет в развитии советской системы и советского общества{145}. Сложившая еще до этого сталинская модель тоталитарного социализма приняла в этот период стабильные очертания.

Обоснованием политико-идеологических кампаний послевоенного времени, в ряду которых была кратковременная, но шумная кампания против «безродных космополитов», стала давняя марксистско-ленинская концепция борьбы «двух систем», трансформировавшаяся в годы Холодной войны в концепцию борьбы «двух лагерей», возглавляемых, соответственно, Советским Союзом и Соединенными Штатами. В развернутом виде она была представлена в докладе, с которым выступил А.А. Жданов на совещании при создании преемника Коминтерна — Коминформа (1947 г.). Обвинив США в проведении курса на установление мирового господства, Жданов сделал упор на обострение идеологической борьбы, в то же время стараясь опровергнуть утверждения, что линия идейного противостояния пролегла между западной демократией и советским тоталитаризмом{146}.

Участие СССР в коалиции со странами Запада, с одной стороны, явилось одним из решающих условий победы над объединенными силами нацизма, фашизма и милитаризма, с другой — способствовало выживанию и укреплению тоталитарного советского режима. Отсюда продолжение глобального конфликта по линии «демократия против тоталитаризма» в наступившей Холодной войне. В противостоянии с продвинутыми, демократическими странами силы тоталитаризма были обречены на конечное поражение. Раньше Германия — во Второй мировой войне, позже СССР — в итоге Холодной войны, которая завершилась крушением коммунистической идеи и распадом Советской империи.

Глава 2.

«Подлинное толкование Мюнхена».

Документ Национального архива США о факторе СССР в предвоенных международных отношениях

Своеобразной и, добавлю, — довольно-таки правдоподобной — трактовкой роли Советского Союза в развитии международных отношений с финалом в Мюнхене отличается документ, обнаруженный мною в Национальном архиве Соединенных Штатов Америки. Некогда секретный, под амбициозным заголовком — «Подлинное толкование Мюнхена»{147}.

Направленный в Госдепартамент США в начале 1939 года, документ был составлен для ориентации в коммерческих делах одной из американских фирм. Фирмой, связанной с текстильным бизнесом в Китае, включая его оккупированную японцами часть, а также в Англии, Швейцарии и Персии. Документ основывался на конфиденциальных данных, полученных от партнеров фирмы, главным образом из китайских источников{148}.

Документ гласит:

Где-то в 1934 или в начале 1935 года советское правительство осознало, что оно охвачено плотным кольцом союзнического договора между Германией и Польшей с запада и Японией с востока. Ставшая русским известной информация убедила их, что представители японской, немецкой и польской армий проводят консультации с намерением осуществить совместное нападение на Россию и что дипломаты указанных трех стран договорились о частичном или полном разделе России в случае успеха нападения. Обладание такой информацией привело к коренному пересмотру свой политики русским правительством, результатом чего стал, прежде всего, союз с Францией и договоренность с ней о совместной поддержке Чехословакии. За этим последовал пересмотр Советами в 1935–1936 годах всей их мировой политики, сказавшийся на их пропагандистской поддержке некоторых западных демократий.

Тем временем эволюция Народного фронта во Франции и его полный провал в сочетании с пониманием Сталиным и новыми правителями России (как и частью германского министерства иностранных дел и многими лидерами нацистской партии), что и немецкий, и русский эксперименты с тоталитаризмом сходны почти во всех отношениях, заставили русских переоценить ситуацию, имея в виду возможность отказа от союза с Францией и поисков соглашения с Германией. Величайшим препятствием этому является сам Гитлер, который все еще считает, что немецкое национал-социалистическое движение является основным противником коммунизма, а в России главная помеха союзу с Германией коренится в умах старых большевиков, в свою очередь рассматривающих фашистское движение в качестве главного врага коммунизма. Чтобы добиться союза [с Россией] потребовалось убедить Гитлера в том, что это было бы в лучших интересах Германии, а затем убедить в необходимости союза [с Германией] старых большевиков или избавиться от них. В России этого удалось достичь в основном процессом ликвидации, в частности командного состава Красной Армии, все планы которой строились на том, что Германия и есть враг номер один.

В начале лета 1938 года этот процесс ликвидации был почти завершен, когда известие о грядущем германо-японо-русском союзе просочилось из высших кругов и достигло маршала Блюхера, главнокомандующего русской армией в Сибири. Будучи решительным противником подобного союза (как и все высшее армейское командование России), Блюхер взял на себя ответственность за то, чтобы сорвать его заключение, инициировав атаку против Японии в конце июня — начале июля в районе сопки Чангкуфенг [Заозерная] на стыке границ Кореи, Манчжурии и Сибири. За несколько дней это нападение вылилось в самую настоящую малую войну и завершилось захватом русскими сопки после почти полного уничтожения целой японской дивизии. [Но] вместо того, чтобы сорвать переговоры между Германией и Японией, оно привело к скорому достижению соглашения между ними и смещению Блюхера со своего поста. Такое развитие событий в июле и августе побудило Гитлера немедленно ударить по Чехословакии.

Слухи об упомянутом выше германо-японо-русском союзе достигли правительств Франции и Англии и французский министр иностранных дел Бонне в начале сентября был послан в Женеву для встречи с русским министром иностранных дел Литвиновым. В ходе беседы Литвинов отрицал существование союза с Германией и Японией, но был столь уклончив в ответ на требование Бонне принять на себя твердое обязательство на случай нападения Германии на Чехословакию, что французской министр иностранных дел пришел к убеждению, что слухи о германо-русском союзе верны. Когда эти новости дошли до британского правительства, англичане и французы были настолько расстроены потерей своего русского союзника, что решили, что Чемберлен должен немедленно навестить Гитлера с тем, чтобы добиться максимально приемлемых условий, пока Франция и Англия либо смогут подготовиться к тому, чтобы самим, без русской помощи, встретить германский удар, либо выиграть время, чтобы вновь привлечь Россию к союзу с Францией.

В своей политике Франция всегда полагалась на то, что в случае войны русская армия отвлечет на Восточный фронт большую часть германской армии, а британский флот перережет пути снабжения Германии с Запада. Потеря России означала, что Франции придется столкнуться со всей мощью германской армии и что блокада британским флотом Германии окажется частично неэффективной, если она сможет черпать из России нефть и зерно.

На востоке Россия пошла на то, чтобы прекратить оказание помощи Китаю, и с лета 1938 года действительно прекратила поставки туда продовольствия, самолетов, летчиков, танков, орудий и военного снаряжения. Япония со своей стороны согласилась прекратить продвижение вглубь Монголии и попытки зайти во фланг русской армии в Сибири захватами во Внутренней и Внешней Монголии.

Поэтому во время противостояния Чемберлена с Гитлером в Берхтесгадене [Бавария] все козыри оказались в руках Гитлера. Чемберлен не мог в то время пойти ни на риск войны из-за Чехословакии, которая без поддержки России была бы быстро смята, ни на риск войны на Западе, оттянув же войну на год или два, Англия и Франция смогли бы повысить свою боеготовность и, возможно, снова вовлечь в союз Россию. Гитлер знал, что Чемберлен не мог и не хотел воевать; и когда Гитлер говорил, что был удивлен собственной умеренностью, он говорил правду.

Учитывая яростную взаимную пропаганду, которую вели Россия и Германия друг против друга в последние несколько лет, немедленное объявление русско-германского союза было невозможно. Необходимо было, прежде всего, изменить общественное мнение и в Германии, и в России. Такой процесс изменения общественного мнения происходит с сентября прошлого года в обеих странах посредством ограничения взаимной контрпропаганды и постепенным переключением нападок на Францию и Англию. Проявлением этой политики в самой России были ожесточенные атаки на Аиндберга, Чемберлена, на так называемую клайвлендскую клику и т.п. А в Германии то же самое наблюдалось в отношении Англии, Франции и Соединенных Штатов. Ожидается, что действие этой пропагандистской машины отвлечет внимание от бывшего заклятого врага и будет перенесено, соответственно, на новых врагов, причем эта линия была поддержана итальянской пропагандой, которая начинает придерживаться того же. Коммунисты в западноевропейских странах и Соединенных Штатах также получили указания от русских ослабить критику Германии и Италии, перенеся свои атаки на нынешних глав правительств Франции и Англии.

Следующими ходами на международной шахматной доске могут стать нападения Германии, Японии и Италии на Британскую и Французскую империи, хотя перед этим объектом германской политики могут стать Балканы, чтобы открыть путь в Россию через Румынию.

Польша, которая ожидала заполучить часть России как плату за соглашение с Германией, должна будет получить компенсацию за счет британских и французских колоний в Африке. Япония, вместо ожидавшихся захватов в Сибири, должна получить Гонконг, Индо-Китай и Британскую Малайзию, тогда как раздел британских и французских колоний в Африке в результате германо-итальянских побед в Европе еще ждет своего решения.

Планы Германии предусматривают сдачу ей целиком британского флота по окончании ожидаемой войны в Европе. Такая же судьба уготовлена французскому флоту, который в конце войны должен быть сдан Италии как единое целое, что будет означать переход морской мощи от британской и французской империй к германской и итальянской империям, которые нуждаются в этих флотах, если они хотят сохранить завоеванные в результате войны колонии.

Конечно, все эти планы тоталитарных государств построены на ожидаемой германской победе. В случае победы как Германия, так и Италия надеются продолжить экспансию в Южной Америке, что станет возможным в случае их контроля над британским и французским флотами и сотрудничества с японским флотом. [Конец документа]

* * *

К настоящему времени анализ этого рассекреченного американского архивного документа удалось дополнить новым материалом из фонда И.В. Сталина, часть которого передана из Президентского (Кремлевского) архива в Российский Государственный архив социально-политической истории (РАГСПИ).

Но вначале несколько соображений о документе в целом.

Первое. Самое примечательное в американском архивном документе — это то, что Советский Союз занимает в нем, и занимает оправданно, центральное место. Все внимание сосредоточено на его позиции в условиях практически сформировавшихся двух противоборствующих группировок держав: стран демократического Запада — Англии, Франции и США, с одной стороны, и стран нацистско-фашистско-милитаристского блока — Германии, Италии и Японии, с другой. На позиции, которая в предвоенные годы долго оставалась — в международно-правовом отношении, — в общем, неопределенной. До тех пор, пока сталинский Советский Союз не определился в своем выборе, заключив пакт о ненападении с нацистской Германией 23 августа 1939 г. В документе нет и намека на возможность изоляции СССР ни до, ни после Мюнхена; наоборот, каждая из враждующих сторон проявляла особую заинтересованность в том, чтобы привлечь его на свою сторону. Отсюда вопрос принципиальной важности: насколько оправдано мнение, циркулировавшее в то время в европейских политико-дипломатических кругах, что большая война на континенте вряд ли возможна, пока СССР остается в стороне?

Второе. Согласно американскому документу, с самого начала сползания к мировой войне Англия и Франция рассматривали Советский Союз в качестве потенциального союзника. Достаточно напомнить о попытках организации в середине 1930-х годов системы коллективной безопасности, которые предпринимались с его участием. Тогда как их противники, прежде всего Германия и Япония, считали страну Советов своим очевидным врагом. Отсюда следующий важнейший вопрос: каковы были цели сталинского Советского Союза, вступившего после Мюнхена в переговоры: объявленные — со странами демократического Запада и тайные — с нацистской Германией?

Третье. В американском документе речь идет о существовании общемировой угрозы со стороны блока агрессивных держав, с чем, по логике вещей, не мог не считаться, и не в последнюю очередь, Советский Союз. В нем отчетливо прослеживается линия размежевания между Германией, Японией и Италией и противостоящими им странами, Англией и Францией — ближайшими объектами агрессии. Отсюда еще один важнейший вопрос: действительно ли сталинское руководство, несмотря на явное обострение противоречий между капиталистическими странами, опасалось образования общего антисоветского фронта государств-агрессоров и Англии с Францией, правительства которых возглавляли так называемые мюнхенцы Н. Чемберлен и Э. Даладье?

Из наиболее существенных положений американского документа остановлюсь на тех, которые удалось подкрепить новыми архивными материалами РГАСПИ. С одной стороны, на трактовке в американском документе обстоятельств первоначального движения Советского Союза в сторону стран Запада, с другой — причин последующего его поворота к нацистской Германии. Что, считают составители документа, и объясняет, в конечном счете, феномен Мюнхена.

Итак, о том, что вначале побуждало руководителей Советского Союза к поискам договоренностей с западными демократическими странами.

Согласно американскому документу, — приходится для точности повторить — к середине 1930-х годов советское правительство осознало, что оно охвачено плотным кольцом союзнического договора между Германией и Польшей с запада и Японией с востока. Ставшая русским известной информация убедила их, что представители японской, немецкой и польской армий проводят консультации с намерением осуществить совместное нападение на Россию и что дипломаты указанных трех стран договорились о частичном или полном разделе России в случае успеха нападения. Обладание такой информацией привело к коренному пересмотру своей политики русским правительством, результатом чего стал, прежде всего, союз с Францией и договоренность с ней о совместной поддержке Чехословакии. За этим последовал пересмотр советами в 1935–1936 годах всей их мировой политики, сказавшийся на их пропагандистской поддержке некоторых западных демократий.

Материалы архивного фонда И.В. Сталина в РГАСПИ подтверждают: да, в середине 1930-х годов через разведывательные каналы в Кремль действительно поступала тревожная информация об общих антисоветских планах Германии, Польши и Японии. Сталин, большой поклонник всякого рода конспирации и заговоров, придавал таким сообщениям советской разведки первостепенное значение. Один из отечественных авторов даже пишет о существовании у Сталина «личной секретной службы, занимавшейся под его непосредственным руководством стратегической разведкой и контрразведкой по всему миру», о деятельности которой не знало даже его официальное окружение{149}.

В апреле 1935 года Сталин получил документ, который, говорилось в сообщении разведки, был «изъят агентурным путем из переписки Гучкова» (в прошлом военного министра Временного правительства, выступавшего в эмиграции за активную борьбу с большевистской властью). В документе под названием «История одной коалиции и ее планы» говорилось о вынашиваемых в Германии и Польше планах, направленных против СССР. Роль третьего участника антисоветской коалиции отводилась Японии{150}.

В начале мая того же 1935 года поступило новое сообщение, на этот раз из Бухареста — «от агента, близко связанного с Министерством Иностранных Дел Польши». В нем утверждалось, что между польским и германским генеральными штабами заключена конвенция, направленная против СССР{151}. Известно, что такого рода опасения высказывались с советской стороны в связи с подписанием в Берлине 26 января 1934 г. германо-польской декларации о необращении к силе, которая, как подозревали в Москве, включала некие секретные статьи. Тем более что в период между двумя мировыми войнами Польша считалась наиболее вероятным военным противником СССР.

Наконец, источником еще одного агентурного сообщения, переданного по телеграфу в начале февраля 1936 года, был Государственный департамент США. Оно содержало перевод донесения американского посла в Японии Дж. Грю государственному секретарю США К. Хэллу. В числе прочего в нем говорилось: «Узнал о непрерывных совещаниях германского посла с японским министром иностранных дел по вопросу о заключении военного союза». Упоминалось участие в переговорах германской военной миссии{152}.

Таким образом, наши отечественные архивные материалы из фонда Сталина подтверждают ссылки американского документа на крайне неблагоприятные для Советского Союза международные обстоятельства, сложившиеся к 1935–1936 годам и толкавшие его к сближению с европейским Западом — с Францией и Англией.

Существуют и опубликованные советские дипломатические документы, в которых прямо говорилось о возможности антисоветского польско-германского военного альянса. Так, в момент наибольшей напряженности в советско-германских отношениях, падающей на середину 1930-х годов, М.М. Литвинов опасался намерения Германии «поделить с Польшей Советскую Украину»{153}. «Потенциальным союзником» Германии назвал Польшу советский полпред в Берлине Я.З. Суриц в сообщении для НКИД СССР в августе 1936 г.{154}

Однако вскоре, на рубеже 1936–1937 годов, по мнению составителей американского документа, происходит поворот Советского Союза от стран Запада к достижению определенного согласия с нацистской Германией и даже с Японией. Время, когда, разуверившись в выгодах партнерства с демократиями Запада, Советский Союз стал склоняться к тому, чтобы найти «модус вивенди» с агрессорами. Даже, утверждается в документе, войти с ними чуть ли не в союзнические отношения. Приводятся причины этого поворота — неудачи в деле коллективной безопасности и провал политики народного фронта во Франции.

И далее, непосредственно подводя изложение к моменту созыва Мюнхенской конференции, документ гласит:

Слухи об этом союзе достигли правительств Франции и Англии и французский министр иностранных дел Бонне в начале сентябре [1938 г.] был послан в Женеву для встречи с русским министром иностранных дел Литвиновым. В ходе беседы Литвинов отрицал существование союза с Германией и Японией, но был столь уклончив в ответ на требование Бонне принять на себя твердое обязательство на случай нападения Германии на Чехословакию, что французской министр иностранных дел пришел к убеждению, что слухи о германо-русском союзе верны. Когда эти новости дошли до британского правительства, англичане и французы были настолько расстроены потерей своего русского союзника, что решили, что Чемберлен должен немедленно навестить Гитлера с тем, чтобы добиться максимально приемлемых условий, пока Франция и Англия либо смогут подготовиться к тому чтобы самим, без русской помощи, встретить германский удар, либо выиграть время, чтобы вновь привлечь Россию к союзу с Францией.

Стоит в этой связи упомянуть советские пропагандистские усилия, направленные на защиту от обвинений в том, что своей позицией в вопросе помощи Чехословакии СССР вынудил западные страны уступить требованиям Гитлера. В докладе по случаю очередной годовщины Октябрьской революции в ноябре 1938 года глава советского правительства В.М. Молотов особо остановился на этих обвинениях, говоря о «жульнических попытках» изобразить советскую позицию в чехословацком вопросе как «уклончивую и неопределенную», что, по его выражению, «не удалось и очень ловким людям»{155}. Но обвинения не прекращались, о чем свидетельствует опубликованная дипломатическая переписка между Народным комиссариатом иностранных дел СССР и советскими полпредами (послами) в западных столицах{156}.

В мировой историографии можно найти подтверждение положению анализируемого американского архивного документа о том, что своим успехом в Мюнхене Гитлер в немалой мере обязан наметившейся советской переориентации на Германию, не оставившей английскому премьер-министру Н. Чемберлену иного выхода, кроме как искать соглашения по вопросу о чешских Судетах. Так, известный американский дипломат и историк Дж. Кеннан, в 1930-е годы сотрудник посольства США в СССР, временем переориентации советской политики считает начало 1937 г., связывая это с «глубоким разочарованием» Сталина англичанами и французами, оказавшимися неспособными эффективно противостоять Гитлеру{157}.

До сих пор в книгах некоторых наших авторов можно прочитать о том, что советско-германское сближение произошло чуть ли не спонтанно, во всяком случае, лишь после того, как весной-летом 1939 г. Советский Союз исчерпал все другие возможности обезопасить себя. Факты, документы говорят, что это не так.

Обратимся к такому важному сталинскому документу, каким является «Краткий курс истории ВКП(б)». Книге, незаменимой для тех, кто хотел бы понять природу сталинизма. В данном случае нас интересует международный раздел последней главы этой книги, опубликованной в газете «Правда», что следует подчеркнуть, еще до Мюнхена — 19 сентября 1938 г. Напомним, что международное положение того времени характеризовалось Сталиным в этой книге как фактическое начало «второй империалистической войны», развязанной фашистскими агрессорами при пособничестве «так называемых демократических стран» Запада. Ни о каком внешнеполитическом выборе в пользу той или иной группы государств, фашистских или нефашистских, речи не было.

Это — из правки международного раздела последней главы «Краткого курса истории ВКП(б)», которая, свидетельствуют материалы архивного фонда Сталина, была вписана им в уже отпечатанный текст непосредственно перед публикацией в «Правде»{158}. Вероятно, в первых числах или середине сентября 1938 года, когда работа над книгой была завершена. Публикация же раздела состоялась, повторюсь — ровно за десять дней до Мюнхенской конференции 29–30 сентября.

Сталинскую правку, — она, конечно, вошла в окончательный текст, — стоит воспроизвести (хотя и не полностью):

«Так называемые “демократические государства, конечно, не одобряют “крайностей фашистских государств и боятся усиления последних. Но они еще больше боятся рабочего движения в Европе и национально-освободительного движения в Азии, считая, что фашизм является “хорошим противоядием” против всех этих “опасных” движений. Поэтому правящие круги “демократических” государств, особенно же — правящие круги Англии, ограничиваются политикой уговаривания зарвавшихся фашистских заправил “не доводить дело до крайности”, давая им одновременно понять, что они “вполне понимают” и сочувствуют в основном их реакционно-полицейской политике против рабочего и национально-освободительного движения».

Центр тяжести сталинской правки — в критике с классовых позиций политики стран Запада, особенно Англии. Страны эти, полагал Сталин, «еще больше», чем фашизма, боятся мирового революционного движения.

Рассмотрим в этой связи несколько подробнее положение американского документа о том, что в Мюнхене английскому премьеру Н. Чемберлену уже пришлось считаться с тем, что Запад не только не мог рассчитывать на помощь СССР, но вынужден был учитывать признаки его сдвига в сторону Германии. По официальной же версии Советский Союз стоял за самый решительный отпор домогательствам Гитлера в отношении Чехословакии, вплоть до вооруженного. Даже и в том случае, утверждается в официозной «Истории внешней политики СССР», если Франция откажется от своих союзнических обязательств перед Чехословакией и СССР{159}.

Давно опубликован текст телеграммы, направленной от имени правительства СССР президенту Чехословакии Э. Бенешу в ответ на запрос последнего о советской позиции в связи с германскими ультимативными требованиями. Она содержала, как теперь известно из так называемой «особой папки» (наивысший гриф секретности), принятые на заседании Политбюро ЦКВКП(б) 20 сентября 1938 года пункты с подтверждением советской готовности оказать «немедленную и действенную помощь» Чехословакии как по условиям советско-французского договора, так и по обязательствам СССР как члена Лиги наций на основании статей 16 и 17 ее Устава. Но — «если Франция останется ей [Чехословакии] верной и также окажет помощь» или если Чехословакия обратится за помощью в Совет Лиги наций{160}.

«Принципиальность» Политбюро в вопросе оказания помощи Чехословакии может быть оценена по достоинству лишь при ее сопоставлении с появившейся за день до этого в «Правде» сталинской оценкой международного положения (в уже упоминавшемся международном разделе последней главы «Краткого курса истории ВКП(б))». Которое, напомним, характеризовалось Сталиным как фактическое начало второй империалистической войны, развязанной фашистскими агрессорами при пособничестве так называемых демократических стран Запада, которые, как подчеркивалось, больше боятся революционного движения, чем фашизма. Приходится повторить: ни о каком внешнеполитическом выборе в пользу той или иной группы государств, фашистских или нефашистских, речи не было.

Поэтому вряд ли решение Политбюро от 20 сентября можно считать знаковым для советской внешней политики. Оно лишь подтверждало советские обязательства по советско-чехословацкому и советско-французскому договорам от мая 1935 года, которые формально оставались в силе. К тому же риск войны с советским участием был невелик, поскольку Сталин (как он только что показал своим анализом международного положения в «Правде» от 19 сентября) не верил, что Франция, а вслед за ней и Англия решатся на вооруженное столкновение с Германией из-за претензий последней на Судетскую область Чехословакии, населенную преимущественно этническими немцами.

В самом начале сентября 1938 года народный комиссар иностранных дел СССР М.М. Литвинов дал недвусмысленный ответ на запрос французского поверенного в делах в СССР Ж. Пайяра (сделанный по поручению министерства иностранных дел Франции), на какую помощь со стороны СССР может рассчитывать Чехословакия. Ответ был таков: Франция обязана помогать Чехословакии независимо от советской позиции, «в то время как наша помощь обусловлена французской…». И чтобы проверить искренность партнера по советско-французскому договору, Литвинов предложил созвать совещание представителей советской, французской и чехословацкой армий{161}. 8 сентября заместитель наркома иностранных дел В.П. Потемкин, принимая английского посланника в Москве виконта Чилстона, вновь заявил, что Советский Союз не обязан вмешаться, пока Франция не выступит активно в поддержку Чехословакии. Из беседы посланник вынес впечатление, что Потемкин не верил в наличие у Франции политической воли на «быстрый и решительный шаг»{162}.

Ничего не дала и упоминаемая в документе «Подлинное толкование Мюнхена» встреча в Женеве М.М. Литвинова с французским министром иностранных дел Ж. Бонне. Сообщив об отказе англичан принять советское предложение о созыве совещания Англии, Франции и СССР и их совместном заявлении (в попытке добиться большего, чем франко-советский договор){163}, Бонне «разводил руками, что, мол, ничего сделать нельзя. Никаких предложений он не делал, и я также был сдержан», телеграфировал в Москву Литвинов{164}.

Принимая решение 20 сентября о готовности оказать Чехословакии «немедленную и действенную помощь», при условии выполнения Францией своих обязательств, Политбюро, как уже указывалось, мало чем рисковало. Сомнений в том, что западные страны скорее уступят требованию Германии передать ей чешскую Судетскую область, чем согласятся на сотрудничество со Сталиным, не оставалось. Недоверие Запада к Советскому Союзу и его военным возможностям усилилось в связи со сталинским Большим террором, пик которого пришелся на 1937–1938 годы и который повлек за собой уничтожение почти половины всего командного состава Красной Армии, в особенности высшего. Нарком обороны К.Е. Ворошилов докладывал на Военном Совете, что из армии «вычистили» более четырех десятков тысяч человек{165}. «Сталин и его подручные буквально утонули в репрессивных делах», пишет отечественный автор, комментируя факт принятия только за один 1938 год шести постановлений ЦК ВКП(б) по репрессивным делам{166}. Всего за два года (1937–1938) было арестовано 1 372 392 человека, из них 681 692 расстреляны{167}. Это была одна из веских причин, по которой советские заверения о готовности оказать вооруженную помощь Чехословакии воспринимались на Западе более чем скептически.

Заслуживают внимания и такие документированные факты.

21 сентября, выступая на пленарном заседании Ассамблеи Лиги наций, М.М. Литвинов (имея в виду телеграмму Э. Бенешу из Москвы с пунктами постановления Политбюро) заявил, что советское правительство «дало совершенно ясный и положительный ответ» на запрос Чехословакии{168}. Однако через два дня, 23 сентября, Литвинов в срочной («вне очереди») телеграмме из Женевы предупреждал, что «нужны более убедительные доказательства», чтобы остановить далеко зашедшего Гитлера. Полагая неизбежным советское вовлечение в европейскую войну, для предотвращения которой он считал необходимым «сделать все», Литвинов предлагал объявить хотя бы частичную мобилизацию и провести в прессе «такую кампанию, что заставила бы Гитлера и Бека (министра иностранных дел Польши, которая присоединилась к Германии и Венгрии в территориальных требованиях к Чехословакии. — В. Н.) поверить в возможность большой войны с нашим участием… Необходимо действовать быстро»{169}.

В тот же день от М.М. Литвинова была получена еще одна телеграмма, начинавшаяся словами: «Немедленно вручить и послать в Кремль». В ней говорилось о беседе Литвинова в присутствии полпреда СССР в Лондоне И.М. Майского с английскими делегатами в Лиге наций, действовавшими по поручению своего правительства. Англичан, говоривших о том, что «можно ожидать срыва переговоров» Чемберлена с Гитлером, интересовала советская позиция в случае, если Англия и Франция будут поставлены перед необходимостью «принять солидные меры». Не получив от собеседников никакой информации о ходе переговоров Чемберлена с Гитлером,.Литвинов ограничился заявлением, что «мы, во всяком случае, раньше Франции выступать не будем, в особенности после того, что произошло за последние дни»{170}.

Когда поступило сообщение о мероприятиях французского военного командования, советская сторона также объявила о принятии некоторых предупредительных военных мер{171}. В воспоминаниях Н.С. Хрущева, в то время руководителя Украины, можно прочесть о том, что в западных военных округах велись подготовительные военные меры на случай войны{172}. По данным Д.А. Волкогонова, в боевую готовность было приведено более семидесяти дивизий{173}. Существует и ряд других подобных свидетельств.

Однако стоит отметить, что в начале октября германское посольство в Москве дважды сообщало в Берлин о том, что «в критические дни» в Советском Союзе, в отличие от некоторых других стран, не было замечено каких-либо мобилизационных приготовлений по линии советских обязательств о помощи Чехословакии{174}.

30-го сентября Э. Бенеш вновь обратился к СССР, прося «как можно скорее» сообщить об отношении к выбору, перед которым стояла его страна: бороться или капитулировать{175}. И хотя вскоре из Праги поступила вторая телеграмма о том, что Бенеш больше не настаивает на советском ответе, так как его правительство приняло решение согласиться с мюнхенским приговором{176}, в Москве забеспокоились. Полпреда в Праге С.С. Александровского инструктировали телеграммой выяснить, «не мог ли Бенеш при обсуждении вопроса о мюнхенском предложении в правительстве сослаться на то, что он не получил от Советского правительства ответа на свой вопрос, изложенный в Вашей первой телеграмме».{177} Был получен успокоительный ответ: «никаких сомнений в том, что Бенеш не ссылался на неполучение ответа от СССР».{178}

Из этих документов видно, что нерешительность проявили как западные страны, так и Советский Союз. Пролить дополнительный свет на события тех дней могли бы документы советско-германских отношений того периода. Но таковых нет ни в уже упомянутом 21-м томе за 1938 г. серии «Документы внешней политики СССР», ни в материалах, переданных в РГАСПИ из Президентского архива.

Как уже упоминалось, в официозной «Истории внешней политики СССР» утверждается, что в момент инициированного Гитлером международного кризиса вокруг Чехословакии, приведшего к Мюнхену, Советский Союз готов был идти до конца, выполняя свои обязательства по договорам о взаимной помощи с Чехословакией и Францией. «Более того, — пишут авторы книги, подготовленной в МИД СССР — он соглашался оказать Чехословакии военную помощь даже без участия Франции, при единственном условии, что сама Чехословакия окажет сопротивление агрессору и попросит о советской помощи»{179}. Об этом должны были бы говорить соответствующие советские военные приготовления.

Но действительно ли сталинское руководство готово было воевать с Германией в защиту Чехословакии даже без поддержки Запада? И почему, как говорилось выше, советские военные приготовления не произвели должного впечатления на германское посольство в Москве?

Редактируя брошюру «Фальсификаторы истории» (1948 г.), Сталин вносил в нее свои коррективы и дополнения. Иногда значительные. Была у него возможность высказаться и по вопросу о готовности Советского Союза оказать военную помощь Чехословакии даже в одностороннем порядке. Тем более что в соответствующем месте брошюры решительно отвергались «лицемерные заявления» правительств Англии и Франции, «будет ли выполнять Советский Союз свои обязательства перед Чехословакией, вытекающие из договора о взаимной помощи». И далее: «Но они говорили заведомую неправду, ибо Советское Правительство публично заявило о готовности выступить за Чехословакию против Германии в соответствии с условиями этого договора, требующими одновременного выступления Франции в защиту Чехословакии. Но Франция отказалась выполнить свой долг»{180}. Так Сталин не воспользовался случаем подчеркнуть готовность Советского Союза к решительному противодействию Германии даже без поддержки стран Запада, приведя столь убедительный довод в пользу своей внешней политики. Значит, такой готовности к решительным действиям у сталинского руководства не было.

Таким образом, заявления с советской стороны о готовности воевать с Германией, невзирая на отказ Франции выступить совместно с СССР, никак не подкреплены документами. Они носили приватный характер («признание» Э. Бенеша в беседе с дочерью Т. Манна в 1939 году, газетная статья К. Готвальда в декабре 1949 года{181}) и потому никак не могли сказаться на развитии событий вокруг Чехословакии.

Все это вплотную подводит к выводу о роли советского фактора в дни Мюнхена и вообще в связи со Второй мировой войной. Судя по вышеизложенному, можно констатировать, что советские «маневры» в период Мюнхена были не более чем политико-дипломатической тактикой, продиктованной преходящими обстоятельствами. А вот верно подмеченное в американском архивном документе и подтвержденное авторитетом Сталина стремление оставаться вне обоих блоков, проводить сепаратную политику, было выражением общей антикапиталистической стратегии сталинского Советского Союза, которая отвечала его далеко идущим классово-имперским целям во «второй империалистической войне».

Глава 3.

СССР в послемюнхенской Европе: к изоляции или роли третьей силы?

Вторая империалистическая война на деле уже началась.

Краткий курс истории ВКП(б).

19 сентября 1938 г. (газетная публикация)

Новая империалистическая война стала фактом.

Сталин И.В. Доклад на XVIII съезде ВКП(б). 10 марта 1939 г.

Очевидец событий американский журналист и публицист Гаррисон Солсбери вспоминает: ничто так не потрясло «весь мир», как подготовленное втайне подписание 23 августа 1939 г. пакта о ненападении между Советским Союзом и Германией. Однако, продолжает он, «очень быстро стали вспоминаться факты, которые явно свидетельствовали, к чему шло дело»{182}. Присмотримся и мы к политике СССР между октябрем 1938 и мартом 1939 г. и зададимся вопросом, не был ли в этот послемюнхенский период предопределен его выбор, приведший к советско-германскому пакту. Действительно ли были такие факты, которые явно свидетельствовали, к чему шло дело?

Да, такие факты были. И не один и не два. Факты — разительные.

Самым знаковым из них стала завершившаяся за десять дней до злополучной Мюнхенской конференции Англии, Франции, Германии и Италии 29–30 сентября 1938 г. публикация «Правдой» новейшей коммунистической Библии — «Краткого курса истории ВКП(б)»{183}. Газета печатала ежедневно по одной главе книги, а ее последняя глава, подводившая изложение к текущему международному моменту, появилась 19 сентября. За газетной публикацией последовал 1 октября выпуск книги миллионным тиражом[18]. Одновременно в Москве 28 сентября — 1 октября, с участием Сталина, прошло закрытое совещание пропагандистов и работников идеологических учреждений, посвященное ее выходу. В принятом вскоре постановлении ЦК ВКП(б) говорилось, что новая книга по истории партии представляет собой «энциклопедию основных знаний в области марксизма-ленинизма»{184}. Считалось, что ее установки исходят от самого Сталина, чей стиль мышления и слога легко угадывался во многих местах книги, тут же заслужившей репутацию «классического труда И.В. Сталина»[19]. Не удивительно, что делегаты XVIII партийного съезда в марте 1939 г. оперировали такой формулировкой, как «указание “Краткого курса”». Не прервись после смерти Сталина публикация его сочинений, мы увидели бы «Краткий курс истории ВКП(б)» включенным в 15-й том{185}.

Серия общепартийных мероприятий, приуроченных к выходу в свет новой истории партии, должна была подчеркнуть всю значимость события. Действительно, с появлением этой книги (ее текст готовился специальной комиссией ЦКВКП(б) под председательством Сталина) можно считать окончательным формулирование стратегических целей и ценностей сталинизма{186}. Она же завершила идейно-политическое оформление советской идентичности в ее классической сталинской модели. А.Е. Бовин, в брежневскую эпоху входивший в группу советников кремлевских руководителей, свидетельствует, что и в его время в борьбе между сторонниками и противниками сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)» просматривались вполне реальные проблемы общественно-политической жизни{187}.

В «Кратком курсе истории ВКП(б)» прошлое представлено исключительно через призму постоянной классовой борьбы носителей непримиримых идей. В новейшее время — пролетариата с буржуазией. И поскольку идеологическая борьба, по марксизму, абсолютна, схватка страны социализма с миром капитализма представлялась неизбежной. Из этой книги, где Первая мировая война названа «величайшим переломом в жизни народов, в жизни международного рабочего класса»{188}, следовало, что Сталин рассматривал предсказываемую им новую мировую войну как аналог предыдущей. Со всеми последствиями его предвзятых представлений.

Для интересующей нас темы — что думал Сталин о складывающейся осенью 1938 г. взрывоопасной международной обстановке и каковы были его намерения — особый интерес представляет международный раздел последней главы книги{189}, текст которого воспринимается как декларация о принципах советской внешней политики. Не случайно положения раздела предвосхитили, вплоть до текстуальных совпадений, отчетный доклад Сталина на XVIII съезде ВКП(б) 10 марта 1939 г. В этом разделе, посвященном мировым событиям, позиция СССР — еще раз отметим особо — до «мюнхенского антисоветского сговора» однозначно, без оговорок противопоставлялась как агрессивному блоку Германии, Италии и Японии, так и «так называемым демократическим государствам» — Англии, Франции и США. Перемены в мире в результате итальянского захвата Абиссинии, итало-германской интервенции против республиканской Испании, японского нападения на Китай и аншлюса Австрии трактовались как начало «второй империалистической войны», идущей на громадном пространстве от Гибралтара до Шанхая и охватившей более полумиллиарда населения Земли. Разъяснялось, что война, развязываемая агрессорами, «собственно и направлена» против «демократических» держав, которые «сдают помаленьку свои позиции агрессорам, уверяя при этом, что готовятся к отпору».

Отдельный абзац международного раздела посвящен захвату Австрии в марте 1938 г. (хотя формально хронологические рамки раздела ограничивались 1935–1937 гг.), которое оценивалось как ее «насильственное присоединение» к Германии, вскрывающее стремление фашистской Германии «занять господствующее положение в Западной Европе»{190}.[20] Следовательно, «это был удар, прежде всего, по интересам Франции и Англии». Таким образом, у Сталина достаточно рано сформировалось убеждение (подкрепляемое ходом событий), что острие фашистской агрессии обращено не на восток, а на запад Европы.

Говорилось в разделе и о том, что начавшаяся война «не может не быть серьезнейшей опасностью для всех народов и, в первую очередь, для СССР»; однако в качестве вывода следовало указание на меры по укреплению собственных международных позиций. С упором на «дальнейшее усиление» своего оборонного потенциала. Перечислялись и советские внешнеполитические акции: вступление в Лигу наций, «несмотря на ее слабость» (сентябрь 1934 г.); заключение договоров о взаимной помощи с Францией и Чехословакией (май 1935 г.), а также с Монгольской народной республикой (март 1936 г.); договор о взаимном ненападении с Китаем (август 1937 г.).

В международном разделе нет каких-либо ссылок ни на коллективную безопасность, ни на провозглашенный летом 1935 г. VII конгрессом Коминтерна лозунг народного фронта против фашизма и войны. Наглядное подтверждение того, что сталинское руководство не видело особой разницы между фашистскими и нефашистскими государствами, что предопределило соответствующую, сугубо негативную оценку Сталиным политики и тех, и других. На практике это означало одно — подтверждение одностороннего, сепаратного в условиях роста угрозы мировой войны курса советской внешней политики. Читая воспоминания В.М. Молотова, записанные литератором Ф. Чуевым, поражаешься многому, в частности тому, что Молотов, правая рука Сталина в международных делах, считал врагами и нацистскую Германию, и бывших западных союзников — Англию, Францию, США{191}.

Правда, непосредственную вину за войну «Краткий курс истории ВКП(б)» все же возлагал на силы фашизма: слова «фашизм», «фашистский» в негативном контексте повто рялись в международном разделе до полутора десятков раз. В то же время книга закрепила усилившуюся в советской пропаганде тенденцию распространить ответственность за «империалистическую войну» и на «неагрессивные» капиталистические страны Запада (иначе Сталин не называл бы войну «империалистической», то есть несправедливой с обеих сторон). Проявилось это в осуждении политики западных стран за «однобокий характер войны» — за их нежелание оказать вооруженное сопротивление агрессии. Сталинская критика отражала разочарование отступлением перед агрессорами Англии и Франции, их пассивностью; разочарование, так сказать, слабыми темпами «второй империалистической войны». Война «не стала еще всеобщей, мировой», скажет Сталин на партийном съезде в марте следующего года. К его сожалению…

Страны Запада, характеризуемые «демократическими» (чаще в кавычках), обвинялись в том, что они больше боятся рабочего движения в Европе и национально-освободительного движения в Азии, чем фашизма. Более того, опираются на него в борьбе против мирового революционного движения, а на партийном съезде, развивая эту мысль, Сталин обвинит западные страны в поощрении немецкой агрессии против СССР.

Дальше — больше. Под прицелом Сталина оказались находившиеся у власти в Англии консерваторы — объект его постоянной озабоченности. Политика английских консерваторов напомнила Сталину политику либерально-монархических буржуа в русской революции, вступивших, по его словам, в сговор с царем из-за страха перед собственным народом. Следовало многозначительное заключение: «Как известно, либерально-монархическая буржуазия России жестоко поплатилась за такую двойственную игру. Надо полагать, что правящие круги Англии и их друзья во Франции и США тоже получат свое историческое возмездие».

Логика «исторического возмездия», основанная на аналогии между революционным 1917 годом в России и предвоенными 1930 годами, ясно указывает на то, кому Сталин отводил роль исполнителя приговора истории Англии и всему буржуазному Западу. Конечно, «ударной бригаде пролетариев всех стран» — Советскому Союзу, призванному, по Сталину, «бороться… за победу социализма во всех странах»{192}. М. Джилас, один из руководителей Компартии Югославии, из приватных бесед со Сталиным в годы Второй мировой войны вынес впечатление об убежденности Сталина в том, что он вершит суд истории{193}.

То, что положения международного раздела «Краткого курса истории ВКП(б)» отражали официальную линию внешней политики сталинского Советского Союза, подтвердил глава правительства В.М. Молотов в докладе, посвященном очередной годовщине Октябрьской революции, с которым он выступил в ноябре 1938 г. Обращаясь к аудитории торжественного собрания, Молотов говорил: «Все основное, необходимое для понимания современной международной обстановки, вы найдете в последней главе только что вышедшей в свет “Истории ВКП(б)”. Там все сказано и бьет прямо в цель». Добавив, что в этой главе (имея в виду ее международный раздел) дается «марксистское объяснение» событиям в мире, он продолжил: «Обо всем этом надо помнить, чтобы судить о внешней политике Советского Союза и о всех международных событиях последнего времени»{194}. О значении, которое придавал идеям, изложенным в международном разделе книги по истории партии сам Сталин, говорит тот факт, что он их подробно развил в выступлении на закрытом идеологическом совещании в Москве 1 октября

1938 г., а в последующем построил на них международный раздел своего доклада на XVIII партийном съезде.

Понятно то внимание, которое было уделено положениям международного раздела последней главы «Краткого курса истории ВКП(б)» в посольстве Германии в СССР. В донесении, направленном в Берлин послом Ф. Шуленбургом, пересказ содержания раздела подкреплялся анализом печатных материалов, появившихся в связи с годовщиной Октябрьской революции. В освещении международного положения, писал посол, «упор делается на наступление агрессивных государств, угрожающее Франции, Британии и США и создающее условия для начала войны между империалистическими государствами. Которая, согласно Сталину, на деле уже началась»{195}. Ожидания Сталина, которые он и не очень скрывал, не были, таким образом, тайной для государственных деятелей стран Европы. Им было над чем подумать, прежде чем идти навстречу сталинским ожиданиям.

В последний день упомянутого выше закрытого совещания пропагандистов и работников идеологических учреждений партии, созванного по случаю выхода в свет «Краткого курса истории ВКП(б)», на нем с пространной речью выступил Сталин{196}, откровенность которого в вопросах войны и мира граничила с цинизмом.

Имея в виду назначение новой книги по истории партии, Сталин подчеркнул: надо было разъяснить, «что большевики видят разницу между различными войнами и вовсе не исключено, что при известных условиях сами начнут выступать». Напомнил слушателям-пропагандистам работу В.И. Ленина «О лозунге Соединенных Штатов Европы», в которой основатель советского государства «прямо говорил, что пролетариат, взяв власть в одной стране и организовав социалистическое производство, вынужден будет силою обстоятельств предпринять поход против других отставших, реакционных капиталистических стран для того, чтобы помочь пролетариату этих стран освободиться от буржуазии».

Задача новой истории партии состоит в том, заявил далее Сталин, чтобы освободить «наше руководство от упрощенства в теоретических вопросах, от опошления некоторых отдельных положений, от вульгаризации». Конкретизируя свою мысль, он назвал неправильным, когда «часто изображают позицию большевиков по вопросу о войне как позицию оборонческую только, пацифистскую». Большевики не просто пацифисты, разъяснял он, «которые вздыхают о мире и потом начинают браться за оружие только в том случае, если на них напали. Неверно это. Бывают случаи, когда большевики сами будут нападать, если война справедливая, если обстановка подходящая, если условия благоприятствуют, сами начнут нападать. Они вовсе не против наступления, не против всякой войны. То, что мы сейчас кричим об обороне — это, вуаль, вуаль. Все государства маскируются: с волками живешь, по-волчьи приходится выть. (Смех). Глупо было бы все свое нутро выворачивать и на стол выложить. Сказали бы: дураки»{197}.

На следующий день «Правда» в передовой статье «Теория, преобразующая мир», повторила сталинское положение о враждебном капиталистическом окружении, «устоять» против которого и «победить» который можно лишь, укрепляя «мощь советского государства»{198}. Еще через несколько дней газета в подвальной статье «Два рода войн» (автор М. Баскин) заявила: «…мы ни в коем случае не уподобляемся буржуазным и мелкобуржуазным пацифистам, вздыхающим о мире и ограничивающимся пропагандой мира»{199}.

Тем временем, «многодневные» обсуждения в Кремле итогов Мюнхена{200} практически не повлияли на советскую стратегию в международных делах. Из ноябрьского (1938 г.) юбилейного доклада В.М. Молотова следовало, что сталинское руководство не пересмотрело позицию противопоставления СССР не только фашистским агрессорам, но и демократическому Западу (который, признавал Сталин, был, «конечно», сильнее агрессоров), полагаясь на свою вне- и надкоалиционную политику. Как видно, оно вовсе не опасалось международной изоляции в итоге Мюнхена, настаивая на неизменности своего подхода к внешнеполитическим проблемам под углом классовой биполярности — «две системы», «два мира». Подхода, наиболее отчетливо проявившегося в эру Холодной войны и, в конце концов, приведшего Советский Союз к историческому крушению{201}.

Вплоть до сталинского заявления о том, что «если бы не было Мюнхена, то не было бы и пакта о ненападении с гитлеровской Германией» (высказанного в беседе с Ф.Рузвельтом в Ялте в феврале 1945 г.{202} и развитого позднее в официозных «Фальсификаторах истории»), советская критика мюнхенских соглашений шла преимущественно по линии опровержения заявлений их участников о спасении мира в Европе.

В юбилейном докладе В.М. Молотова Мюнхен был назван «сговором», который «отнюдь не ослабил опасности разжигания второй империалистической войны, а, напротив, подлил масла в огонь»{203}.

Советская печать, откликнувшаяся на Мюнхен как на «удар по делу мира», в своих комментариях использовала критические материалы иностранной прессы. Уже 2 октября «Правда» писала о том, что печать США «совершенно открыто» критикует мюнхенское соглашение. На следующий день она поместила отклики зарубежных газет под заголовком «Мировая печать разоблачает мюнхенское соглашение». Еще через день газета писала, что «английская общественность против политики Чемберлена». Участникам конференции в Мюнхене «Правда» противопоставляла советскую страну, «международный авторитет которой еще более возрос». Безымянный обозреватель центральной партийной газеты писал, что Мюнхенское соглашение ведет к дальнейшему развертыванию агрессии, приближая «сроки новых конфликтов, новых военных столкновений», не выразив, однако, никакой тревоги по поводу возможных последствий для СССР{204}. Наоборот, газета изо дня в день печатала сообщения о том, что агрессия Германии и Италии направлена (как и предвидел Сталин) против стран Запада. Лишь позже, в речи на партийном съезде 10 марта 1939 г., заявив, что он не видит «оснований» для конфликта СССР с Германией, Сталин выскажет догадку: «Можно подумать, что немцам отдали районы Чехословакии, как цену за обязательства начать войну с Советским Союзом…»{205}.

Почему же Сталин на партийном съезде в марте 1939 г. обратился к теме антисоветской направленности Мюнхена, хотя до этого газета «Правда» в своих комментариях уверяла читателей, что Мюнхен обернулся провалом для его участников? Дело в том, что эта тема оказалась в пропагандистском плане столь плодотворной, что Мюнхеном он стал оправдывать и свою антизападную политику, и советско-германский пакт. А по окончании мировой войны мюнхенская сделка за счет Чехословакии будет названа важнейшим звеном в предвоенной политике Англии и Франции, «преследовавшей цель направить гитлеровскую агрессию против Советского Союза»{206}. Разоблачение мюнхенского «антисоветского сговора» стало своеобразной антизападной политико-про- пагандистской находкой в развернувшейся Холодной войне между бывшими союзниками.

Однако вряд ли стоит преувеличивать антисоветскую направленность Мюнхена, этой попытки реанимации «пакта четырех» 1933 г. (так и не вступившего в силу). В свое время, сразу после Мюнхена, советская пропаганда, напомним, делала упор на совершенно другое. В печати появились многочисленные сообщения о том, что взоры агрессивно настроенных Германии и Италии, как и до Мюнхена, обращены, прежде всего на Запад, против Англии и Франции и их колоний. Вот заголовки некоторых сообщений «Правды» за первую половину октября 1938 г.: Германские притязания на Эльзас-Лотарингию. Гитлер требует колоний. Гитлеровское проникновение в Африку. Германия прокладывает путь в Индию. Германские происки на Балканах. Тревога в Англии и США. Угрозы Гитлера по адресу Франции и Англии. Колониальные притязания Германии и Италии. Итальянские фашисты шантажируют Францию. Итальянские фашисты угрожают Англии и Франции{207}.

В беседах с дипломатическими представителями Франции в Москве в октябре-ноябре 1938 г., говоря о последствиях ослабления позиций западных стран в итоге Мюнхена, народный комиссар иностранных дел СССР М.М. Литвинов прогнозировал развитие германской агрессии против них как менее рискованное для Гитлера{208}.

Газетные заголовки «Правды» в общем и целом отражали европейские и мировые реалии, доказывая обоснованность мысли, к которой давно склонялся Сталин, а именно: что германская агрессия будет развиваться в первую очередь в западном направлении, в частности против Франции. Об этом можно судить, к примеру, по сталинской правке рукописи статьи маршала М.Н. Тухачевского «Военные планы нынешней Германии», опубликованной задолго до Мюнхена{209}.

Правя статью, Сталин оставил выделенную курсивом известную цитату из книги Гитлера «Mein Kampf» («Моя борьба») о сознательном отказе от вечного движения германцев «на юг и запад Европы» и переходе к политике территориального завоевания на востоке. И акцент статьи на антисоветские планы Гитлера сохранился. В то же время Сталин внес правки с определенной смысловой нагрузкой. В одном месте: «Гитлер усыпляет Францию…», в другом — фразу «империалистические планы Гитлера имеют не только антисоветское острие» дополнил следующим образом: «Это острие является удобной ширмой для прикрытия реваншистских планов на западе (Бельгия, Франция) и на юге (Познань, Чехословакия, аншлюс)»{210}.

Из анализа идей Сталина о международном развитии, обнародованных в сентябре 1938 г. в «Кратком курсе истории ВКП(б)» и развитых им в речи на съезде партии в марте 1939 г., можно предположить, что он уже пришел к мысли подстегнуть события в желательном для него направлении. На это ясно указывали сообщения в «Правде» на международную тематику, из которых вытекал естественный вывод о приближающемся всеобщем вооруженном конфликте на западе континентальной Европы.

Решение явно напрашивалось. Шла «вторая империалистическая война», неизбежная по марксистской (ленинско- сталинской) теории «общего кризиса капитализма». Задача, следовательно, сводилась к тому, чтобы поспособствовать ее перерастанию в войну всеобщую, мировую. Сталина вдохновляли социальные последствия мировой войны 1914–1918 гг., на фоне которой и во многом благодаря которой был низвергнут старый режим в громадной России. Новая мировая война, как ожидали советские руководители в Кремле, должна была расширить социализм за пределы Советского Союза.

К мысли подстегнуть события в желательном для себя направлении, как можно предположить, пришел и Гитлер. Судить об этом можно по его выступлению накануне подписания советско-германского пакта на совещании командующих всеми видами вооруженных сил Германии. По заявлению Гитлера, с тех пор, как осенью 1938 г. он понял, что ни Япония, ни Италия не готовы немедленно последовать за Германией (что подтвердилось с началом мировой войны), он решил «быть заодно со Сталиным». С лидером, равным ему, Гитлеру, в способности предвидеть будущее. Что не помешало признанию, сделанному им тогда же, что после изоляции и разгрома Польши ее судьбу в дальнейшем предстоит разделить и Советскому Союзу{211}.

Но можно ли такое развитие на европейском континенте датировать осенью 1938 г., связав его с Мюнхеном как отправной точкой? Рассмотренный во второй главе документ Национального архива США — лишь одно из множества свидетельств, подтверждающих наличие опасной для всеобщего мира тенденции в европейском и мировом развитии.

Сталин следовал линии, с предельной ясностью выраженной в «Кратком курсе истории ВКП(б)». Проводя линию определенного водораздела между агрессивными и неагрессивными странами, намного более глубокую борозду он прочертил между Советским Союзом и всеми остальными капиталистическими странами. Нет никаких оснований полагать, что Сталин был готов к далеко идущему сотрудничеству с ненавистной ему Англией и ее фактической союзницей Францией, как в дни сентябрьского кризиса 1938 г. вокруг Чехословакии, так и позже.

Разве не заслуживает быть отмеченным тот показательный факт, что в ближайшем сталинском окружении, среди членов Политбюро, не было ни одного сторонника партнерства с западными странами? Тогда как со времени советско- германского соглашения в Рапалло (1922 г.) и Берлинского договора о дружбе и нейтралитете (1926 г.), советские руководители, прежде всего Сталин и Молотов, ориентировались на сотрудничество с Германией. Первоначально интересы сторон совпадали в неприятии Версальской системы, слома которой они добивались совместными усилиями.

Доказано, что эта общность интересов простиралась столь далеко, что было налажено, в обход Версальских запретов, тайное военно-техническое сотрудничество между Красной армией и германским рейхсвером{212}. Положение изменилось лишь после прихода к власти Гитлера, объявившего поход против большевизма. Но советские руководители не уставали повторять, что готовы восстановить прежние отношения, как только Германия откажется от антисоветской политики. Видимо, они правильно полагали, что антибольшевизм Гитлера, скорее, рассчитан на то, чтобы на какое-то время отвлечь внимание Запада от его подлинных намерений. Сталин по-своему выразил это, предложив на званом ужине в честь И. Риббентропа после заключения советско- германского договора о дружбе и границе в сентябре 1939 г. тост за себя как «нового антикоминтерновца Сталина». В интерпретации В.М. Молотова, «издевательски так сказал и незаметно подмигнул мне. Подшутил, чтобы вызвать реакцию Риббентропа. Тот бросился звонить в Берлин, докладывает Гитлеру в восторге. Гитлер ему отвечает: “Мой гениальный министр иностранных дел!” Гитлер никогда не понимал марксистов»{213}. А если бы понимал?..

Сторонники сотрудничества с Западом — Францией, Англией, США — были не в высшем партийном аппарате, а среди советских дипломатов. Вероятно, их имела в виду А.М. Коллонтай, в 1930–1945 гг. посланник СССР в Швеции, говоря о «литвиновском периоде» советской дипломатии, воспитавшем «ряд дельных работников с большим кругозором»{214}. Их лидером по праву можно назвать М.М. Литвинова,

Придерживаясь концепции «осажденной крепости» и «враждебного капиталистического окружения», СССР, по большому счету, действительно был вне системы мировых политических и экономических взаимосвязей. Консервации такого положения более чем способствовала информационная изоляция страны (прорыв которой в наше время сыграл первостепенную роль в Перестройке). Советские люди черпали сведения о внешнем мире из препарированных сообщений корреспондентов ТАСС в нескольких центральных газетах, которые в своей работе следовали строгим партийным рекомендациям. Газетные публикации «Правды» и «Известий» приравнивались к спущенным «сверху» указаниям. Искусственное формирование внешнеполитических стереотипов привело к тому, что в сознании советского общества «складывалась неадекватная в целом картина внешнего мира, в первую очередь Запада»; в частности преувеличивалась степень враждебности правящих кругов западных стран к СССР{215}.

Об отношении сталинского руководства к внешнему миру дает представление положение с советской дипломатической службой за границей, сложившееся к началу 1939 г. В пространном письме Сталину{216} глава НКИД СССР М.М. Литвинов обрисовал картину резкого свертывания служб его ведомства. Советских полпредов не было в десяти зарубежных столицах, включая Токио, Варшаву, Бухарест, Будапешт, в некоторых свыше года. Продолжительное отсутствие во главе посольств и миссий полномочных представителей, подчеркивалось в письме, «приобретает политическое значение и истолковывается как результат неудовлетворительных дипломатических отношений». Число вакансий работников рангом пониже (советников, секретарей полпредств, консулов и др.) равнялось сорока шести. Из 8 отделов в центральном аппарате НКИД только один имел утвержденного заведующего. Делался вывод о том, что это может усилить «толки о нашей самоизоляции и т.п.».

Такое положение, продолжал М.М. Литвинов, создалось не только вследствие «изъятия некоторого количества сотрудников НКИД органами НКВД». Не получали разрешения на обратный въезд в страну работники из-за границы, даже работники центрального аппарата, «немалое количество» дипломатов было исключено из партии «в порядке бдительности», другие устранялись от секретной работы. Литвинов внес предложение создать комиссию для изучения создавшегося положения с кадрами и изыскания путей к изменению положения.

Это письмо М.М. Литвинова имеет определенное значение для раскрытия темы данной главы.

С одной стороны, оно служит доказательством возраставшего недоверия Сталина и Молотова к аппарату НКИД СССР, чистка которого началась задолго до смещения М.М. Литвинова. Давнее недоверие к Литвинову распространялось на его заместителей, полпредов в наиболее важных столицах мира. Подчеркнем, что речь идет о периоде до марта 1939 г., когда Сталин на XVIII партийном съезде публично дал знать о свершившейся переориентации советской внешней политики. Чистка кадров НКИД — еще одно проявление ранней, до московских тройственных англо-франко-советских переговоров весной-летом 1939 г., переориентации политики СССР. Переориентации, строго говоря, только тактической; стратегически она как была, так и оставалась антика- питалистической.

С другой стороны, письмо М.М. Литвинова не подтверждает положения официозных «Фальсификаторов истории» о том, что в итоге Мюнхена «дело шло к полной изоляции Советского Союза». Тревожило Литвинова другое — усилившаяся тенденция СССР к самоизоляции из-за ничем не оправданного добровольного сужения сферы деятельности собственной дипломатии (до Второй мировой войны СССР имел дипломатические отношения с 30 странами из 59).

Нити внешней политики все больше сосредотачивались в Кремле. С обострением международного положения в послемюнхенский период Сталин максимально засекретил свои намерения в области внешней политики. Исследователь механизма политической власти в СССР в предвоенное десятилетие пришел к выводу, что после Большого террора 1937–1938 гг. Сталин посвящалв свои планы лишь отдельных членов Политбюро, превратившегося, в лучшем случае, в совещательный орган{217}. Показательно, что в опубликованном сборнике документов о сталинском Политбюро в 30-е годы интересующий нас послемюнхенский период представлен всего лишь двумя постановлениями по вопросам внутренней жизни (от 24 и 27 ноября 1938 г.){218}. Немногое добавляет в этом плане публикация документов «особой папки» по вопросам отношений с Европой, в которой период с ноября 1938 г. по март 1939 г. представлен лишь 9 новыми документами (№№ 272–280){219}. К сказанному надо добавить сохраняющуюся советскую традицию сокрытия документов, связанных с советско-германским пактом.

Между тем, в послемюнхенский период умножились сведения и слухи о тайных советско-германских контактах. Так, в последних числах ноября 1938 г. посольство США в Варшаве и их миссия в Бухаресте одновременно сообщили в Вашингтон о тайном немецком предложении Советскому Союзу, переданном по частному каналу, заключить пакт о ненападении, а в первом сообщении речь шла также о предложении договориться о разделе сфер влияния{220}.[21] В опубликованных по окончании войны мемуарах государственного секретаря США К. Хэлла подтверждается, что американцы обладали этой информацией с конца 1938 г.{221} В начале следующего года французский посол в Берлине Р. Кулондр (переведенный туда из Москвы) спрашивал у советского полпреда А.Ф. Мерекалова, действительно ли имеют место признаки сближения СССР с Германией, как об этом пишет за последнее время печать{222}. Подтверждение вышесказанному можно найти в материалах Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1940 года, представленных в декабре 1989 г. II Съезду народных депутатов СССР. По данным Комиссии, зондаж возможностей улучшения отношений с СССР со стороны Германии начался с конца 1938 — начала 1939 года. «Инсценировкой нового рапалльского этапа» назвал немецкую инициативу Гитлер{223}.

Во всем этом мало удивительного, учитывая постоянные советские заявления на самом высоком уровне о готовности к урегулированию отношений с Германией. Но Гитлер не спешил, впрочем, как и Сталин. До поры до времени Гитлеру было выгодно разыгрывать антисоветскую карту так, как он это сделал в Мюнхене.

Одно из проявлений тайны, окружавшей советско-германские отношения, немецкий историк И. Фляйшхауэр усматривает в том, что Сталин лично контролировал вопросы этих отношений. При этом она ссылается на «псевдомемуары Литвинова» — Notes for a Journal (Записки для дневника), в которых говорится, что с января 1939 г. М.М. Литвинова лишили прямого доступа к советскому представительству в Берлине, потребовав от полпреда докладывать непосредственно Сталину{224}.

Рассекреченная ныне «особая папка» подкрепила предположение немецкого историка. Опубликованные в Лондоне в 1955 г. «Записки для дневника», возможно, действительно принадлежат М.М. Литвинову. Из донесения председателя КГБ СССР И.А. Серова правительству мы узнаем, что сигнальный экземпляр книги был добыт резидентурой Комитета государственной безопасности (КГБ) в английской столице еще до выхода книги в свет. Жена Литвинова, Айва Вальтеровна, будучи допрошена в КГБ, сообщила, что Литвинов, при отъезде из США (где он был полпредом в 1941–1943 гг.) оставил свои записи, «наподобие дневника (напечатанные на пишущей машинке)», которые она передала на хранение американскому журналисту Дж. Фриману. Не исключено, говорилось в донесении Серова, что эти записи использованы в книге, содержание которой характеризовалось КГБ как «антисоветское»{225}.[22]

Изучение опубликованной переписки М.М. Литвинова с полпредством СССР в Берлине за январь-март 1939 г., ограничивающейся четырьмя сравнительно малозначительными документами{226}, скорее подтверждает, нежели опровергает версию И. Фляйшхауэр о личном участии Сталина в совет- ско-германских контактах, начиная с осени 1938 г.

Международную ситуацию, созданную Мюнхеном, сталинское руководство постаралось обратить в свою пользу.

Конечно, с одной стороны, оно не смогло скрыть своей досады по поводу того, что Германия снова уклонилась, по выражению журнала «Большевик», «от испытания огнем и мечом». Последний раз это случилось, по словам журнала, на конференции в Мюнхене, где «ни Чемберлен, ни Даладье не захотели, чтобы фашизм подвергся разгрому; поэтому они и предпочли произвести нажим на Чехословакию, чтобы принудить ее к капитуляции»{227}. Так капиталистические противники СССР вновь ушли от того, чтобы напрямую скрестить шпаги.

Но, с другой стороны, неучастие Советского Союза в мюнхенской сделке за счет Чехословакии дало ему преимущество, и не только моральное. Руками Гитлера удалось подорвать старый Версальский порядок на континенте, чего давно добивался и Советский Союз, оправдывая этим сотрудничество с Германией. В Европе создалась новая ситуация, небезвыгодная для Сталина. Эпицентр политико-дипломатических событий в послемюнхенский период, чем дальше, тем больше смещался на Восток, превратив вскоре советскую столицу в дипломатическую Мекку предвоенной Европы.

Перспектива такого развития ситуации самоочевидна. Ограничив себя в известной мере договоренностями на Западе: мюнхенским соглашением между Германией, Великобританией, Францией и Италией от 29 сентября 1938 г. (об отторжении Судетской области от Чехословакии и присоединения ее к Германии), англо-германской декларацией от 30 сентября 1938 г. (с обязательством сторон «никогда более не воевать друг с другом») и франко-германской декларацией от 6 декабря 1938 г. (за «мирные и добрососедские отношения»){228}, великие капиталистические державы Европы отнюдь не сняли причин напряженности между ними. Дело в том, пишет Л.И. Гинцберг, один из отечественных специалистов по проблеме немецкого фашизма, что «конечные цели германской политики не могли быть достигнуты в рамках договоренностей с Западом»{229}. Поэтому как демократические Англия и Франция, так и нацистская Германия в поисках новых возможностей для укрепления своих позиций неизбежно должны были, рано или поздно, обратить свои взоры в сторону СССР — последней не ангажированной крупнейшей европейской державы, способной склонить баланс сил в ту или иную сторону.

Прогнозируя развитие событий после Мюнхена, М.М. Литвинов писал советскому полпреду во Франции, что не ожидает разрыва с Англией и Францией, которым это невыгодно — «ибо они тогда лишатся козыря в переговорах с Берлином». Западные страны обратятся к СССР за помощью, если не смогут договориться с немцами или если последние выдвинут неприемлемые для них требования{230}. В эти же дни советский полпред в Лондоне И.М. Майский говорил китайскому послу, что советское правительство изучает создавшуюся ситуацию «и пока не торопится с выводами», которые оно сделает «в свое время»{231}.

В Москве явно не спешили с окончательным подведением итогов Мюнхена. Понимая, что время играло на руку Сталину, получившему долгожданный шанс выбрать момент, чтобы с шумом ворваться в европейскую политику. А через нее и в политику мировую. И связано это было с приближающимися переменами в советско-германских отношениях, которое предвидело немало аналитиков, а не только Л.Д. Троцкий из своего мексиканского далёка. В. Роговин, изучивший широкий круг источников, в том числе архивных, писал: «С 1933 года Троцкий не раз указывал, что Сталин более всего стремится к сговору с Гитлером»{232}.

Спустя месяц после Мюнхена советник посольства СССР в Германии Г.А. Астахов выслушивал предположения корреспондента американской газеты New York Standard о том, что Гитлер, желая запугать Англию и Францию, изменит антисоветский курс, пойдя на сближение с СССР. Подобный маневр, говорил корреспондент, произвел бы исключительно сильное впечатление на Лондон и Париж. Любопытна реакция Астахова: «Отвечаю ссылкой на отсутствие у меня сведений о намерениях Гитлера… [Мы] никогда не уклонялись и от возможности нормализации отношений с Германией, если последняя проявит к этому готовность»{233}. Астахов давно пришел к заключению, что долговременная цель советской внешней политики заключалась в достижении политического урегулирования с Германией{234}.

В начале января 1939 г. полпредство СССР в Германии посетил статс-секретарь турецкого МИДа Н. Менемеджиоглу. Темой его беседы с полпредом А.Ф. Мерекаловым и советником полпредства Г.А. Астаховым были условия, при которых могла возникнуть общеевропейская война. Менемеджиоглу (одна из ведущих фигур турецкой дипломатии и будущий министр иностранных дел Турции) говорил, что «война немыслима, если СССР останется в стороне». Ибо, по его мнению, европейские страны не решатся воевать друг с другом, чтобы этим не воспользовался СССР. Отверг Менемеджиоглу и возможность создания широкой капиталистической военной коалиции против Советского Союза{235}. Чтобы масштабная война в Европе состоялась, нужно было прежде выяснить, какова будет в этом случае советская позиция. Но не раньше.

Получается, что Мюнхен, усилив позиции Германии за счет государств демократического Запада, тем самым вдохновил Гитлера на попытку продвинуться дальше в своих экспансионистских планах в Европе через договоренности с СССР. В таком начинании Гитлера могли лишь ободрить постоянные заявления о том, что Советский Союз стоял и стоит за улучшение отношений с Германией, при публичной демонстрации им своего растущего недовольства Западом и явными признаками его отказа от политики народного фронта против фашизма и войны и коллективной безопасности с участием Англии и Франции. Создались предпосылки для сближения с обеих сторон — как советской, так и германской.

Однако как могло произойти это сближение, в каком конкретном, прагматическом варианте?

Между обеими странами сохранялся, помимо дипломатического (на уровне послов), еще один канал связи, хотя он существенно сузился на общем неблагоприятном фоне двусторонних отношений. Этим каналом были торгово-экономические отношения, имевшие богатые традиции, но ко времени Мюнхена переживавшие период спада. Германия, еще недавно занимавшая первое место в торговле с СССР, откуда она получала критически важное для наращивания вооружений стратегическое сырье, сместилась на шестое место. По данным торгпредства СССР в Германии, в 1938 г. советский экспорт в эту страну упал с 10,5 млн. (1936 г.) до 2 млн. марок, а импорт — с 17,9 млн. (1935 г.) до 2 млн. марок{236}. Соответствующие германские ведомства «настойчиво требовали» активизации торговли с СССР{237}. В германском посольстве в Москве перемен в двусторонних отношениях ожидали, прежде всего, в торгово-экономической области{238}.

Ждать пришлось недолго. 6 декабря 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило «разрешить» народному комиссариату внешней торговли (НКВТ) продлить на 1939 г. соглашение о торгово-платежном обороте между СССР и Германией от 1 марта 1937 г.{239} Соглашение было продлено

19 декабря, а 22 декабря последовало немецкое предложение возобновить прерванные в марте 1938 г. переговоры о предоставлении 200-миллионного кредита (в рейхсмарках) для оплаты германского экспорта в СССР в последующие два года в обмен на поставки советского сырья по составленному немцами списку. Предоставление кредита было обусловлено ежегодным увеличением советских сырьевых поставок на 150 млн. марок{240}.

Согласие на переговоры, переданное через полпреда СССР в Германии А.Ф. Мерекалова 10 января 1939 г. заведующему экономико-политическим отделом МИД Германии Э. Вилю, сопровождалось предложением возобновить их безотлагательно. При этом полпред настаивал на перенесение переговоров в Москву, заявив, что советское правительство придает этому символическое значение как проявлению подлинного стремления сторон восстановить взаимные экономические связи. По немецкой версии беседы, Мерекалов пошел еще дальше, заявив, что его личное участие как полпреда в этом деле следует рассматривать «как выражение желания Советского Союза открыть новую эру в германо-советских отношениях»{241}.

Отечественные документальные издания (как советского, так и постсоветского времени) никак не подтверждают эту немецкую версию беседы Э. Виля с советским полпредом. Из них мы узнаем, что визит советского полпреда в МИД Германии касался только вопроса о возобновлении переговоров о кредите{242}. Однако не исключено, что опубликована не вся советская документация в данной связи. Неясно, например, почему миссия сообщить о советском согласии на немецкое предложение возобновить торгово-экономические переговоры, сделанное через торговое представительство СССР в Берлине, была возложена на полпредство. Естественно предположить, что А.Ф. Мерекалов так или иначе объяснял, почему он, а не торгпред, пришел с ответом. Как естественно и то, что если потребовалось решение Политбюро на рутинное продление соглашения о торгово-платежном обороте с Германией, то оно принимало решение и по намного более важному вопросу о немецких кредитах. Но о таком решении Политбюро ничего не известно. Нет и опубликованных инструкций полпреду, которыми он должен был руководствоваться. Никаких документов, по которым можно судить о мотивах советского согласия на переговоры с переносом их в Москву, в этих изданиях мы не находим. Еще один пример — далеко не лишний — тайны, окружающей предвоенные советско-германские отношения, приведшие к пакту о ненападении 23 августа 1939 г.

Между тем именно принципиальная, политическая сторона дела больше всего занимала умы И.В. Сталина, а также В.М. Молотова и А. А. Жданова, наиболее в то время приближенных к вождю членов Политбюро. Попытки французских дипломатов в Москве и Берлине выведать у советских представителей, не перерастут ли контакты, начавшиеся как экономические, в контакты политические, ни к чему не привели. Заместитель наркома иностранных дел В.П. Потемкин, принимая временного поверенного в делах Франции в СССР Ж. Пайяра, заявил, что он считает такую перспективу «менее всего вероятной», но добавил дежурную фразу: «Тем не менее, мы никогда не отказывались от возможности нормализовать наши отношения с любым государством»{243}.

Кредитное соглашение между СССР и Германией от 19 августа 1939 г. было подписано всего лишь за несколько дней до заключения советско-германского пакта о ненападении. Это хорошо показывает, что сами по себе соображения торгово-экономического порядка не играли особой роли в сближении сторон в политическом плане. Кредитное соглашение не стало необходимым подготовительным этапом движения к пакту, как это пыталась изобразить официальная пропаганда в сообщении правительственных «Известий» накануне приезда в Москву для подписания пакта нацистского министра иностранных дел И. Риббентропа. Это соглашение имело существенное, но отнюдь не определяющее значение для заключения пакта. Между двумя соглашениями, экономическим и политическим, не было взаимообусловленности. И шли торгово-экономические переговоры ни шатко, ни валко, раз они не имели официально приписываемого им значения. Зато они служили удобным прикрытием для политических переговоров, которые советская сторона в целях маскировки называла «разговорами», а немецкая — «беседами». Вывод о второстепенном значении экономического фактора в советско-германском сближении подчеркивает важность раскрытия иных, более весомых мотивов заключения пакта. Мотивов, не спонтанно возникших между 19 и 23 августа, а основательных, продуманных.

Через день после получения в Берлине согласия Советского Союза на возобновление переговоров о торговле и кредитах в немецкой столице произошла настоящая сенсация. 12 января на дипломатическом приеме неожиданно для присутствующих Гитлер, до этого демонстративно избегавший советского полпреда, теперь столь же демонстративно завел с А.Ф. Мерекаловым разговор, длившийся по подсчетам английского поверенного в делах в Германии, семь минут{244}. По оценке корреспондента агентства United Press, это была «самая продолжительная и самая сердечная беседа Гитлера» с советским полпредом. Она послужила основанием для распространения в немецкой столице слухов о переговорах на предмет заключения советско-германского пакта и о намерении Москвы изменить свой курс в отношении «авторитарных государств»{245}.

Но вот что мы читаем о беседе в опубликованной записи из дневника А.Ф. Мерекалова. Гитлер «поздоровался, спросил о житье в Берлине, о семье, о моей поездке в Москву, подчеркнув, что ему известно о моем визите к Шуленбургу в Москве, пожелал успеха и распрощался». Не странно ли, что в обоих на сегодняшний день известных советских документах о беседе, скупых в изложении ее содержания и повторяющих друг друга[23], столь неординарное событие для мира дипломатии, в котором так много значат публичные знаки внимания, выглядит как достаточно обыденное?

Демонстративно выказанный нацистским лидером знак особого внимания к советскому полпреду не мог не вызвать самых различных предположений и слухов. Гитлер, писал «Большевик» о его беседе с советским полпредом, не раскрывая, однако, содержания разговора[24], «поразил всех». Тут же возник вопрос, что сказал или что мог сказать советскому полпреду нацист номер один. По полученным по каналам американской прессы сведениям, Гитлер «как говорят, просил советского посла сообщить Сталину, что Германия в настоящее время не имеет никаких замыслов в отношении Украины, и предложил обменяться мнениями, на что Сталин ранее уже дал согласие»[25]. («Обмен мнениями» между Гитлером и Сталиным выразился в дальнейшем в обмене между ними шестью письмами, до сих пор не преданными огласке, кроме — официально — одного). Эта информация, дополненная ссылкой на позицию Сталина, поступила в Вашингтон из посольства США в Москве, а ее источником была американская пресс-служба в Лондоне. Как видим, событие, происходившее в Берлине, было подхвачено мировой прессой, обрастая новыми слухами. Рассмотрим, были ли для подобных слухов, в частности относительно Украины, какие- либо основания.

Оказывается, были. Вопрос о германских притязаниях на Украину, возникший после расчленения Чехословакии в марте 1939 г. и образования «Независимой Карпатской Украинской республики» с собственным правительством, все еще шумно обсуждался иностранной прессой, что, видимо, перестало отвечать планам Гитлера. «Украинская проблема» была одним из пунктов повестки дня встречи Гитлера с министром иностранных дел Польши Ю. Беком в Берхтесгадене, проходившей 5-го января. Буквально на следующий день полпредству СССР в Германии стало известно о заявлении Гитлера, что «на ближайший период эта [украинская] проблема вообще неактуальна, и приступать к коренному разрешению ее Германия не собирается»[26]. По информации, поступившей из Италии, слухи о планах Гитлера в отношении Украины приписывались проискам французов{246}. В эти же дни польский посол в Париже, передавший своему американскому коллеге У Буллиту подробности польско- германских переговоров, сообщил, что Гитлер убедил Бека в том, что у него нет намерения воевать с Советским Союзом в наступившем году{247}.

Дипломатический прием у Гитлера, на котором он говорил с советским полпредом, считался новогодним и начался в полночь 12 января. К этому позднему часу он уже получил сведения из Рима, где в полдень того же дня находившийся там с официальным визитом английский премьер-министр Н. Чемберлен допытывался у итальянского диктатора Б. Муссолини, насколько оправданы опасения, что Гитлер собирается пустить в ход свои войска. При этом Чемберлен начал с Украины как ближайшей цели немецкой агрессии{248}. О результатах переговоров в Риме стало известно не только в Берлине, но и в Москве, где они интерпретировались как поощрение со стороны Англии германской экспансии против СССР.

В свете всего этого не будет преувеличением предположить, что Гитлер, пожелавший продемонстрировать перед всеми изменение своего отношения к Советскому Союзу, вполне мог затронуть в разговоре с его официальным представителем потенциально конфликтную на тот момент «украинскую проблему» в советско-германских отношениях, следовательно, и перспективы ее урегулирования. Снятие украинской темы, вызывавшей известную озабоченность у сталинского руководства, было весьма кстати. Отметим также, что война в Испании, в которой Германия и СССР находились по разные стороны баррикад, шла к концу, потеряв былую остроту. Отметим и то, что обе страны только что вступили на путь оживления торгово-экономических отношений. Шла, судя по всему, практическая реализация принятого Гитлером решения «быть заодно со Сталиным».

Если Гитлер поставил целью внести раскол в ряды стран, которые обвинял в проведении «политики окружения» Германии, то он добился своего. В конце января французский поверенный в делах в Москве Ж. Пайяр в беседе с В.П. Потемкиным попытался заострить «украинскую проблему», но тут же натолкнулся на возражение. Потемкин напомнил французскому дипломату, что «сам Гитлер признал проблему менее актуальной, чем вопрос о колониях и другие, касающиеся Западной Европы»{249}. Суждение о том, что у нацистского агрессора вполне хватает забот на Западе, отражало устойчивое мнение советского руководства.

Вот что сообщал в Лондон советник английского посольства в Москве Г. Верекер по поводу публикации, посвященной украинскому вопросу, появившейся в конце декабря 1938 г. в рассчитанном на иностранцев Journal de Moscou (материалы этого журнала в дипломатических кругах Москвы считали выражением официальной позиции НКИД СССР). Английский дипломат охотно соглашался с высказанным в ней мнением, что спекуляции в немецкой прессе не столько отражают серьезность намерений Германии в отношении советской Украины, сколько преследуют цель отвлечь внимание западных держав от действительных объектов германской и итальянской агрессии, обращенной против этих держав{250}. Вскоре он же доносил в английский МИД, что на самом деле Германия вряд ли способна сейчас предпринять против СССР какие-либо действия{251}.

Новую пищу для европейской прессы дали слушания на совместном заседании комитетов по иностранным делам сената и палаты представителей Конгресса США, состоявшиеся 10 января 1939 г. Выступившие на слушаниях американские послы во Франции и Великобритании У. Буллит и Джозеф Кеннеди говорили о вероятности всеобщей войны в Европе еще до наступления лета как следствии или итальянских колониальных требований к Франции, или германских притязаний на Украину. На следующий день в Москве американский корреспондент, действуя по инструкциям посольства США, запросил официальную советскую реакцию. Представитель отдела печати НКИД СССР повторил уже известную советскую позицию: «украинского вопроса» в действительности не существует, а попытки его.публичного обсуждения выдают «надежды Англии и Франции на то, что германская агрессия будет направлена на восток»{252}.

На примере так называемого «украинского вопроса» видно, как советская внешнеполитическая пропаганда следовала установкам сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)». Отталкиваясь от подтвержденной в нем концепции «враждебного капиталистического окружения», советская печать использовала каждую возможность, чтобы обвинить западные страны в тайном или явном потворстве фашистским агрессорам. Именно украинский вопрос, хотя и потерявший актуальность, использовал Сталин в пропагандистской кампании против Запада, говоря на партийном съезде в марте 1939 г. о попытках «поднять ярость Советского Союза против Германии» и спровоцировать конфликт между ними, для которого он не видел «оснований». Какая цель больше преследовалась сталинским руководством, когда оно характеризовало спекуляции в прессе по поводу Украины как прикрытие для подготовки германской агрессии против западных стран: предупредить эти страны о грядущей опасности или дать знать нацистской Германии о желательном для Советского Союза направлении ее агрессии? Ход событий показал — преследовалась, скорее, вторая цель.

Еще один из весьма интересных фактов, которые явно свидетельствовали, к чему шло дело. Имеется в виду появление в «Правде» 31 января 1939 г. перепечатки статьи (в изложении, без комментариев), опубликованной за несколько дней до этого в лондонской газете News Chronicle за подписью ее дипломатического обозревателя и члена английского парламента В. Бартлетта.

Публикация под названием «Ньюс кроникл о советско- германском сближении» была посвящена «опасности» сближения СССР и Германии в свете начавшихся между ними торгово-экономических переговоров. Вот места из статьи, показавшиеся центральному партийному органу наиболее важными: «Гитлер, несмотря на свои словесные нападки на большевизм, не хочет потерять такого замечательного случая, чтобы устранить возможность одновременного военного нажима [на Германию] с запада и востока». Но что за «замечательный случай», представившийся Гитлеру? Это не только начавшиеся двусторонние торговые переговоры сами по себе, а нечто более существенное. А именно посылаемые Кремлем сигналы в адрес Германии: «В советских кругах указывают, что их политика всегда была политикой дружбы по отношению к любому правительству, у кого они встречали взаимность».

И — самое примечательное: «Сейчас советское правительство, по-видимому, совершенно не намерено оказать ка- кую-либо помощь Великобритании и Франции, если последние окажутся в конфликте с Германией и Италией. СССР намерен достигнуть соглашения со своими соседями на том условии, что они оставят его в покое. С точки зрения советского правительства нет большой разницы между позицией английского и французского правительств, с одной стороны, и германского и итальянского, — с другой, чтобы оправдать серьезную жертву в защиту западных демократий». Чрезвычайно неблагоразумно предполагать, говорилось в заключение статьи, что существующие разногласия между Москвой и Берлином обязательно останутся неизменным фактором международной политики.

В. Бартлетт был известен своими «весьма близкими» отношениями с советским полпредом в Лондоне И.М. Майским и обычно использовался последним для обнародования нужных ему материалов{253}.[27] В сентябре 1941 г. Барлетт прибыл в Москву в качестве представителя английского министерства информации и пресс-атташе посольства, став одним из немногих иностранных корреспондентов, получивших разрешение побывать на советско-германском фронте. Перепечатку его статьи в строго контролируемом главном партийном органе никак нельзя считать случайной. Возможно, статья приурочивалась к ожидаемому (но отмененному в последний момент) приезду в Москву главы немецкой торговой делегации К. Шнурре; а это, подчеркивалось в статье заместителя наркома иностранных дел СССР В.П. Потемкина в «Большевике» (опубликованной под псевдонимом В. Гальянов), «доверенный человек самого Гитлера», с которым ожидались «важные переговоры»{254}.

Посольство США в Москве, комментируя в донесении в Госдепартамент факт публикации статьи В. Бартлетта, полагало, что «либо изложенные в ней мнения действительно отражают советскую политику, либо их напечатали в советской прессе, чтобы предупредить другие страны». Внимание Вашингтона обращалось на то, что появление подобной публикации в прессе «является заметным отходом от прошлой практики, когда слухи о возможном сближении с Германией публично игнорировались, а в частных беседах отрицались»{255}.

Читателя «Правды», вооруженного сталинским «Кратким курсом истории ВКП(б)», вряд ли удивило положение о том, что не в интересах Советского Союза оказаться вовлеченным в войны между капиталистическими странами. За несколько дней до появления статьи В. Бартлетта та же «Правда» в передовой статье, посвященной решению о созыве XVIII съезда ВКП(б), превозносила партию большевиков за то, что она обеспечила мирный труд народам СССР. Это, писала газета, результат «мудрой политики» партийного руководства, которое «в условиях начавшейся второй мировой войны смело и решительно ведет великий русский корабль через все рифы и подводные камни, ведет к коммунизму». Газета ссылалась на Ленина и Сталина, предупреждавших о постоянной угрозе нападения на страну, находящуюся во «враждебном капиталистическом окружении»{256}.

Появление в центральном партийном органе статьи о том, что в возможном вооруженном конфликте на континенте у Советского Союза нет никакого резона помогать западным демократическим странам, выглядит как позитивный советский отклик на серию январских умиротворяющих жестов Гитлера в сторону Сталина. Таких, как заявление министру иностранных дел Польши Ю. Беку об отсутствии у Германии каких-либо поползновений в отношении советской Украины, возобновление по немецкой инициативе торгово-экономических переговоров, явно рассчитанная на максимальный внешний эффект любезная беседа на дипломатическом приеме Гитлера с А.Ф. Мерекаловым (единственным иностранным дипломатом, удостоившимся его внимания), наконец, отказ от публичной критики СССР, последним примером которого стало выступление Гитлера в рейхстаге 30 января. «Правда» констатировала, что за два с половиной часа речи Гитлер «не обмолвился ни словом» о Советском Союзе, предъявив в то же время колониальные претензии к Англии и Франции и допустив «очень резкие выпады» против США{257}.

Анализ публикаций в «Правде» с начала 1939 г. показывает, что пик антифашистской пропаганды в советской прессе остался позади, как и активная агитация за коллективную безопасность. Газета избегала прямых нападок на Гитлера и других нацистских лидеров, но продолжала выступать с осуждением «фашистской агрессии», независимо от ее направленности. В статьях на общие аналитические темы, подписанных лицами, не занимавшими официальных должностей, неприятие агрессии Германии, Италии и Японии непосредственно увязывалось с задачей обеспечения безопасности Советского Союза. Новогодняя передовая статья газеты призывала быть готовыми «в любую минуту» отразить нападение безымянного врага, с добавлением, что капитализм «исторически обречен». Более конкретен был член Исполкома Коминтерна Б.Н. Пономарев в статье «Война и рабочий класс капиталистических стран», назвавший войну против фашистских захватчиков «справедливой». Философ М.Б. Митин в статье, посвященной ленинско-сталинскому учению о построении социализма в отдельно взятой стране, писал о «грядущей войне между СССР и фашистскими захватчиками», в которой Советский Союз «сделает все возможное, чтобы помочь рабочему классу других стран сбросить иго капитализма, разделаться со своей национальной буржуазией». Историк Е.В. Тарле, рецензируя очередной том «Архива Маркса и Энгельса», считал злободневными высказывания К. Маркса «об истинно разбойничьем немецком захвате» Прибалтики в XIII веке, о «немецких насильниках и грабителях», о восхищении Марксом Ледовым побоищем 1242 г. А международный обозреватель газеты, комментируя римские переговоры Н. Чемберлена с Б. Муссолини, приходил к выводу, что «есть только один путь обуздания агрессоров — путь коллективной защиты мира»{258}.

Последовательной и целеустремленной такую антифашистскую пропаганду не назовешь. Она ослаблялась как тем, что велась с определенными ограничениями (не распространяясь на нацистскую верхушку и не являясь темой специальных публикаций), так и тем, что шла в русле общей антикапиталистической пропаганды. К тому же советская печать все чаще связывала развитие фашистской агрессии с дальнейшим обострением противоречий между Германией, Италией и Японией, с одной стороны, и «так называемыми» демократическими странами Запада — Англией, Францией, США, с другой. Обвиняя последних в продолжении мюнхенского курса, газета «Правда» (на которую равнялись прочие печатные издания) избегала четко обозначить, кто враг, а кто нет. Крепла тенденция, откровенно представленная в «Кратком курсе истории ВКП(б)», возлагать ответственность за напряженность в Европе на обе противоборствующие капиталистические группы. Одновременно в общественное сознание внедрялась мысль о том, что в обозримом будущем агрессия в Европе и на Дальнем Востоке непосредственно не угрожает нашей стране.

Глава 4.

СССР в послемюнхенской Европе: к изоляции или роли третьей силы?

(продолжение)

Фронт второй империалистической войны все расширяется. В нее втягиваются один народ за другим. Человечество идет к великим битвам, которые развяжут мировую революцию.

Большевик. 1939. № 4. С. 49

Главная советская газета «Правда», которая с приближением мировой войны помещала сообщения из-за рубежа на первой полосе, и советская печать в целом держали вопросы международной жизни в фокусе своего внимания. Но резко выделяющейся особенностью такого внимания было более чем скудное освещение вопросов внешней политики самого Советского Союза. Чаще всего, если не исключительно, эта позиция преподносилась читателям в виде цитат из произведений Ленина и Сталина, из «Краткого курса истории ВКП(б)», без собственных комментариев. Предпочтение отдавалось публикациям с откликами иностранной печати. Достаточно редкими были и официальные заявления (сообщения и опровержения) от имени ТАСС, которые, кстати, чаще всего исходили от самого Сталина.

Из материалов периодической партийной печати о позиции СССР в послемюнхенский период выделяется пространная статья (уже упомянутая в предыдущей главе) заместителя народного комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина (псевдоним В. Гальянов){259}.[28] Написанная, как можно обоснованно предположить, по поручению самого Сталина{260}, она появилась в февральском (за 1939 г.) номере «Большевика» под характерным названием «Международная обстановка второй империалистической войны».

Внимание к этой статье оправдано и тем, что вскоре, в апреле, она вышла вновь, на этот раз в серии «В помощь пропагандисту», открывая брошюру с «материалами» к изучению доклада Сталина на XVIII съезде ВКП(б){261}. Программно-инструктивный характер статьи виден из того, что она появилась в ведущем печатном органе партии за считанные дни до съезда, а после него была переиздана без каких-либо изменений. Повторно она не могла появиться без санкции свыше. За месяц до партийного съезда Политбюро приняло специальное решение «воспретить» выпуск каких-либо изданий к съезду партии «без разрешения Секретариата ЦК ВКП(б)»{262}. Внешнеполитические материалы для публикации не только готовились по указанию кремлевской «инстанции», но и редактировались самыми высокопоставленными лицами.

Продолжая тему предыдущей главы о ранних признаках советско-германского сближения, статью можно поставить в ряд фактов, которые явно свидетельствовали, к чему шло дело в отношениях СССР с Германией (следовательно, и в отношениях с западными странами, но с противоположным знаком). В содержательном плане она примечательна тем, что отвечала критериям и «Краткого курса истории ВКП(б), и доклада Сталина на партийном съезде, хотя появилась в промежутке между ними. Вот почему статья В.П. Потемкина, основанная на положениях «Краткого курса истории ВКП(б)», не подверглась изменениям после съезда. (Здесь и ниже, при упоминании «Краткого курса истории ВКП(б), имеется в виду по большей части международный раздел последней главы этой книги).

Отсюда следует важнейший вывод: XVIII партийный съезд лишь подтвердил международную стратегию сталинского руководства, заявленную в «Кратком курсе истории ВКП(б)» в сентябре-октябре 1938 года. Поэтому нет особых оснований для распространенного в историографии мнения о том, что именно выступлением Сталина на мартовском съезде 1939 года нужно датировать перелом в предвоенной советской внешней политике. Значение его выступления в другом. А именно в том, что съезд — как высший партийный орган — «освятил» своим одобрением принятую до этого внешнеполитическую линию, раскрыв ее антизападное существо недвусмысленным приглашением нацистской Германии к отказу от взаимной конфронтации в обмен на советский нейтралитет в ее войне против стран Запада.

Разбирая статью В.П. Потемкина под углом целей политики сталинского руководства в послемюнхенский период, мы еще раз убедимся, что, если судить по партийным документам (а не только по дипломатическим), грядущее сближение с Германией было делом, во многом предрешенным еще до 23 августа 1939 г.

В своей статье В.П. Потемкин отталкивался от основного установочного положения сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)» — констатации, что «вторая империалистическая война на деле уже началась». При самом внимательном чтении статьи в ней невозможно обнаружить даже намека на необходимость остановить войну, предотвратить ее разрастание. (Оставляя в стороне вопрос об искренности советской политики мира в принципе, которая, отдавая дань классовым постулатам, считала империалистические войны неизбежными до тех пор, пока капитализм существует как мировая система.) Наоборот, в статье приветствовалось такое развитие событий, ибо (повторим цитату из эпиграфа), «человечество идет к великим битвам, которые развяжут мировую революцию». И точка в ней ставилась на высокой антикапиталистической ноте: находясь «между двумя жерновами» — Советским Союзом, «грозно поднявшимся во весь исполинский рост», с одной стороны, и «несокрушимой стеной революционной демократии, восставшей ему на помощь», с другой, «в прах и пыль обращены будут последние остатки капиталистической системы». Последние остатки! То есть еще немного, еще одно усилие — и капитализм будет повержен окончательно и бесповоротно.

Пропаганда коллективной безопасности уступила место марксистскому просвещению людей «с обывательским кругозором», надеявшихся на то, что «все устроится, все обойдется». Такого рода рассуждениям противопоставлялась позиция «сознательной части человечества», заявленная в словах: «для учеников Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина вторая империалистическая война представляет собой важнейшее явление жизни людей». Важнейшее в таком контексте: некая данность, объективная неизбежность, неустранимость. И — по логическому ряду — оправданность (исходя из классового подхода).

В центре событий, продолжал В.П. Потемкин, «грозящая миру Германия», заключившая союз с империалистической Японией и фашистской Италией. Борьбой против Коминтерна они прикрывают свои хищнические замыслы против «главных своих соперников — Англии и Франции», в то же время готовясь к войне против «ненавистной фашизму рабоче-крестьянской страны и предъявляя ей территориальные требования». Акцент на направленность фашистской агрессии против Запада был повторением сталинского положения из «Краткого курса истории ВКП(б)» о том, что идущая война «собственно и направлена» против западных стран.

Статья показывает, что в послемюнхенской Европе советские руководители взирали на будущее с большими надеждами, уповая на успех своих непреходящих антикапиталистических замыслов. В ней отвергались пессимистические взгляды на перемены в мире, приводя в пример не оправдавшиеся прогнозы времен Первой мировой войны насчет «гибели цивилизации». Правда, расплата для кайзеровской Германии была «поистине жестокой». Но — были и другие, «более значительные последствия первой мировой войны. Вихрь революции пронесся по старой Европе… Что важнее всего, он расчистил путь Великой Октябрьской революции, руководимой Лениным и Сталиным».

Хотя в статье упоминались (и не более того) такие редкие для советской пропаганды того времени определения, как «ценности общечеловеческой культуры», «элементарное чувство человечности», «демократия», она строго следовала установившейся политико-пропагандистской методике четкого разграничения между Советским Союзом, с одной стороны, и «враждебным капиталистическим окружением», с другой. Так что эти гуманитарные понятия не носили никакой смысловой нагрузки. В том и заключался глубинный замысел статьи, чтобы доказать, что война вне советских границ не может не носить империалистического характера, поскольку идет между в равной мере чуждыми и враждебными социализму силами. И что такая война лишь на руку социалистическому Советскому Союзу и всему делу мирового социализма. Как видим, достаточно откровенно.

Нетрудно понять и то, почему автор клеймил «фашистских поджигателей войны», которые в конечном итоге «будут сметены с лица земли». Если не клеймить нацистскую Германию и как можно резче (а слова Москвы намного опережали или даже подменяли ее дела, что давно подмечено аналитиками международных отношений), если не угрожать ей быстрым и сокрушительным разгромом в случае войны, то как можно рассчитывать на то, что Германия в конце концов пойдет на договоренности с СССР?! Ведь договоренностей ищут не со слабыми, а сильными противниками. Тем более, что одновременно резкой критикой западных стран Гитлеру давалось понять, что Советский Союз вовсе не дорожит отношениями с Западом. Мяч, выражаясь расхожим спортивным термином, то и дело перебрасывался на немецкую половину политико-дипломатического поля с приглашением проявить инициативу в двусторонних отношениях. Но Гитлер хотел вести игру по своим правилам.

Советская критика политики стран Запада, как и постоянная пропаганда неизбежности и даже желательности (с точки зрения конечных выгод для дела социализма) империалистической войны, были на руку нацистам. Они давали Гитлеру действенный аргумент в торге с Англией и Францией для запугивания последних перспективой решающего усиления СССР в случае губительной для капитализма междоусобной войны в Европе. По сведениям, которыми располагали в Москве и которыми поделился со своими читателями журнал «Большевик», прибег к этому аргументу Гитлер и в Мюнхене, убеждая Н. Чемберлена и Э. Даладье уступить в вопросе о чешских Судетах, чтобы сорвать советский замысел «разжечь мировую войну, последствием которой должна явиться большевистская революция».

Не воспользовался ли Гитлер в своих целях советской ставкой на «империалистическую войну» на Западе и тогда, когда ответил согласием на сталинское приглашение к переговорам? Во всяком случае, Сталин давал знать Гитлеру, что скорее пойдет на соглашение с ним, чем со странами Запада, раз это будет отвечать его, Сталина, планам оставаться вне «империалистической войны» (и, как представлялось ему, в подходящий момент с выгодой для себя вступить в нее{263}).

Достойна внимания и та часть статьи, которая как бы иллюстрирует сталинские слова (из его речи 10 марта на партийном съезде, о чем еще будет сказано далее) об отсутствии у СССР и Германии для вооруженного конфликта «видимых на то оснований». Касаясь причин поражения Германии в Первой мировой войне, В.П. Потемкин усматривал их в слабости ее союзников и превосходстве противников. В этой связи он писал, что Вильгельм II не хотел войны с Россией и в 1915 г. пытался 18 раз склонить русское правительство к миру. Следовало такое заключение: «Еще со времени наполеоновских войн в Германии укоренилось убеждение в непобедимости России», возведенное в теорию Шлиффеном. Автор задавался риторическим вопросом, не отдавал ли дань этой теории сам Гитлер заявлением (1935 г.) о том, что СССР обладает самой сильной в мире армией, самыми мощными танками и авиацией.

Во второй части статьи Потемкина много беспощадной критики политики стран Запада. Такая вот «сбалансированная» статья — и против агрессоров, и против их западных противников. (В развитие и в поддержку положений сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)».) Странам Запада — Англии и Франции — достается за то, что, отступая перед фашистским агрессором, как это случилось последний раз в Мюнхене, они позволяют фашизму «избегнуть испытания войной и достигнуть своих разбойничьих целей». Откровенный рефрен второй части статьи — пора, давно пора Западу воспользоваться силой, обратив свое оружие против Германии с ее союзниками. Но во Франции «господствует финансовая олигархия», приказчиками которой являются Даладье и Бонне; отсюда их «угодничество» перед гитлеровской Германией. Еще больше достается Англии за ее «предательство» по отношению к Франции. В стиле сталинского грядущего «исторического возмездия» Англии из «Краткого курса истории ВКП(б)» В.П. Потемкин писал: «Но рано или поздно получит по заслугам и Англия. Исконная страна ростовщиков — ныне банкиров, пиратов — ныне арматоров, рабовладельцев — ныне белых варваров, бесчеловечно угнетающих цветное население своих колоний, — Великобритания несет великую долю ответственности за вторую мировую войну». Задабривая Гитлера «кусками чужого мяса, Англия хочет отвлечь его внимание с Запада на Восток», в чем заинтересовано и французское правительство. Так Англия оказывается «в одном лагере с участниками антисоветского блока».

Однако, напоминает автор читателям азы марксизма, в лагере буржуазии нет и не может быть единства: «Все точат нож друг против друга». Вот его комментарий к заключенному советско-итальянскому торговому соглашению от 7 февраля 1939 г. «Очевидно, что Италия пока еще не расположена ссориться с СССР… предпочитает, без лишних споров, пробавляться тем, что он согласен уделить ей от своих избытков». Отказ Германии во время «столкновения у озера Хасан» поддержать Японию, по мнению В.П. Потемкина, показал, что японо-германское единство «оказалось мнимым». Два советско-польских соглашения: совместное «дружественное» коммюнике от 27 ноября 1938 г. (несколько снявшее напряженность во взаимоотношениях) и торговое от 7 февраля 1939 г. оценивались как проявление «движения Польши в сторону Советского Союза». Лишние подтверждения остроты противоречий внутри лагеря капитализма, результатом которых явилась «вторая империалистическая война».

Тем временем Германия с Италией «намеревались повторить мюнхенскую игру», вновь прибегнув к угрозам и шантажу. Поэтому стоит напомнить Западу плачевные для него итоги Мюнхена, в подведении которых В.П. Потемкин прибег к противопоставлению советско-французских и советско-германских отношений. «Франция сделала все, чтобы ослабить значение франко-советского договора от 2 мая 1935 года… А вот Рапалльское соглашение между СССР и Германией еще существует». Дважды упоминалось «любезное внимание» Гитлера к советскому полпреду в Берлине 12 января, ожидавшийся приезд в Москву Ю. Шнурре. Говорилось и о немецкой нужде в советском сырье и продовольствии. И всему этому Потемкин нашел вполне правдоподобное объяснение: «Так подбирает Германия свои восточные карты для предстоящей на Западе игры. Но на случай затруднений с Францией и Англией Гитлеру нужно иметь на Востоке спокойный тыл». Заключив пакт о ненападении с СССР, Германия, скажет позже В.М. Молотов, обеспечила себе «спокойную уверенность на Востоке»{264}.

Статья завершалась утверждением, что СССР «не может страшить никакая изоляция». Помимо 424 международных соглашений, писал В.П. Потемкин, на его стороне то, что «он — сильнейшая в мире военная держава», а потому без него «неразрешим ни один общий внешнеполитический вопрос, немыслимо ни одно серьезное начинание в области международной жизни». Напоминание о том, что в Кремле прекрасно сознавали свою возраставшую роль в поддержании баланса сил в Европе.

Публикация статьи В.П. Потемкина в центральном партийном органе хорошо показывает, какое большое значение придавало сталинское руководство антизападной пропаганде. Публичные обвинения стран Запада в потворстве немецкой агрессии, порой оправданные, стали желанным аргументом для направленного против них политико-дипломатического маневра. Но возможность сделки с Гитлером Сталин получил только тогда, когда немецкая агрессия повернула на восток, против «панской» Польши.

Незавидная судьба Австрии и Чехословакии показала, что самостоятельность малых стран Центральной и Восточной Европы, включая наиболее крупную из них — Польшу, могла быть сохранена лишь до тех пор, пока не нарушено равновесие в соперничестве великих держав. Всякая сделка между последними, в Мюнхене ли относительно Чехословакии или в Москве касательно восточноевропейских стран, несла верную гибель малым странам, вела к потере ими независимости. В условиях наступления сил тоталитаризма малые европейские страны стали разменной монетой в великодержавном соперничестве.

Если Сталин задумал найти путь к взаимопониманию с Гитлером, то его взор неизбежно должен был обратиться на Польшу. Страну, чье стесненное географическое положение между Германией и Россией бывший польский президент А. Квасьневский назвал «геополитическим проклятьем»{265}. В конечном счете, дело завершилось очередным, четвертым по счету в истории, ее разделом.

У каждого из соседей Польши был свой незакрытый счет к ней. У Германии — это были Данциг, так называемый коридор и немецкое меньшинство в польской Силезии. Не меньше претензий к ней имел Советский Союз. На протяжении всех 1920–1930-х годов Польша рассматривалась им как антисоветский форпост Запада. Свой личный счет к Польше имел и Сталин — как один из руководящих деятелей, несущих ответственность за неудачу похода на Европу через Варшаву в 1920 г. Его укоренившееся недоверие к полякам распространилось на польскую компартию, роспуск которой Коминтерном в августе 1938 г. был осуществлен по согласованию со Сталиным{266}.

В очередной раз советско-польские отношения обострились в период Мюнхена в связи с требованием Польши о передаче ей Тешинской области Чехословакии. «Правда» публиковала сообщения об этом под такими заголовками: «Панская Польша бряцает оружием», «Наглые требования польских фашистов», «Захватнические планы Польши»{267}. Вскоре, когда Польша превратилась в ближайшую мишень для нацистов, советское руководство, судя по дипломатическим документам, не спешило определить свою позицию. Замнаркома иностранных дел В.П. Потемкин после продолжительной беседы с послом Польши в СССР В. Гжибовским 20 октября 1938 г. расценил визит посла как некий зондаж в предчувствии, «что в недалеком будущем Польше придется уже на самой себе ощутить давление дальнейшей германской экспансии». Потемкин поставил себе в заслугу то, что послу не удалось «спровоцировать» его на заявления, «которые можно было бы использовать как доказательства нашей непримиримой враждебности к Германии и нашего окончательного отказа от сотрудничества с Францией»{268}.

Не изменилась эта выжидательная позиция и после подписания 27 ноября совместного советско-польского коммюнике, подтвердившего, что основой двусторонних отношений остается пакт о ненападении 1932 г., продленный до 1945 г.{269} Попытка члена английского парламента Д. Ллойд-Джорджа узнать мнение советского полпреда в Лондоне И.М. Майского, будет ли СССР спокойно смотреть на осуществление Гитлером его польского плана или как-то вмешается в ход событий, ни к чему не привела. Советский полпред «уклонился от каких-либо пророчеств», сославшись на наличие «целого ряда обстоятельств, которые заранее трудно учесть»{270}. Замнаркома и полпред, Потемкин и Майский, играли по правилам большой дипломатии, проводимой Советским Союзом, которая диктовала проведение в обозримом будущем внешне выжидательной стратегии (но уже с очерченными Сталиным далеко идущими, но пока еще скрытыми целями).

Тем временем немецкое давление на Польшу росло. Так, 10 декабря 1938 г. «Правда» сообщала о «новых требованиях гитлеровцев к Польше», а спустя несколько дней — о «военных приготовлениях» Германии на польской границе{271}. В итоге поездки польского министра иностранных дел Ю. Бека к Гитлеру в Берхтесгаден в начале января 1939 г. стало очевидным, что Польша не собирается отказываться от политики лавирования между СССР и Германией. С этого времени вокруг Польши завязывается большая интрига, вызывавшая в Москве опасения повторения Мюнхена, т.е. попытки снова договориться без участия СССР. Сталин получил еще один аргумент для того чтобы опередить западные страны сделкой с Гитлером.

Польша нужна была сталинскому Советскому Союзу как плацдарм для экспансии вглубь Европы. Со времен Петра Великого установление российского контроля над Польшей достигалось посредством договоренностей с Пруссией. На основе неоднократных разделов Польши, пишет профессор Свободного университета Берлина К. Цернак, создалась система «негативной польской политики», берущая начало с 1720 г. и опирающаяся на прусско-русское «силовое согласие». Эта негативная по отношению к независимости Польши политика «оставила глубокий след» в политическом менталитете обоих народов, немецкого и русского{272}. Разумеется, и польского народа. Ни Германия, ни советская Россия не примирились с границами восстановленной в 1918–1919 гг. Польши. Гарантии западных держав по Локарнским соглашениям 1925 г. из-за сопротивления Германии не распространялись на ее восточные границы, что оставляло за ней свободу рук для действий против Польши. Это создавало предпосылки для своеобразной германо-советской взаимосвязи антипольской направленности. Историки не раз цитировали то место из мемуаров французского посла в СССР Р. Кулондра, в котором приводится комментарий на последствия Мюнхена В.П. Потемкина, выразившего мнение, что складывающаяся обстановка не оставляет Советскому Союзу иного выхода, как пойти на четвертый раздел Польши{273}.

Революционный пафос проанализированной выше статьи В.П. Потемкина отражал общий дух партийной пропаганды, служившей в советской общественно-политической системе средством ориентации населения по вопросам внутренней и международной жизни. Временный поверенный в делах США в СССР А. Керк в донесении в Вашингтон обращал внимание на передовую статью «Правды» от 4 марта

1939 г., посвященную 20-й годовщине Коммунистического Интернационала. В статье проявилась, говорилось в донесении, «значительно более заметная тенденция» рассматривать фашизм как проявление «умирающего капитализма». Это положение американский дипломат поставил в связь с процитированными в передовой словами Г. Димитрова, руководителя Коминтерна, о способности мирового пролетариата «к успешному контрнаступлению против фашизма, против классового врага»{274}. В том же номере газеты О. Куусинен, еще один из руководителей Коминтерна, ссылаясь на опыт Первой мировой войны, которая «существенно ускорила гибель капитализма в СССР» и привела к образованию компартий во всех капиталистических странах, заключал: «Нам нечего бояться предстоящих решительных битв»{275}.

Можно констатировать, что советская международная стратегия — так, как она была сформулирована в «Кратком курсе истории ВКП(б)»: оставаться вне обеих коалиций, — не была подвержена конъюнктурным переменам, к числу которых был отнесен и Мюнхен. Напомним, что В.М. Молотов в докладе по случаю годовщины Октябрьской революции в ноябре 1938 г. суть советской критики Мюнхена свел к оценке его как общего сговора против мира, без ссылки на его антисоветскую направленность.

За какие-то два месяца, начиная с немецкого предложения в конце декабря 1938 г. возобновить переговоры о кредитах (не считая сообщений из американских источников о немецких предложениях заключить пакт о ненападении, якобы последовавших еще в ноябре), в советско-германских отношениях имели место факты, которые явно свидетельствовали, к чему шло дело. Завязавшимся торгово-экономическим переговорам обе стороны придавали большое значение (хотя в дальнейшем они шли трудно, пока стороны не перешли к урегулированию политических взаимоотношений). В пропагандистской войне наступило подобие «перемирия», выразившееся в отказе от прямых нападок на руководителей Германии и СССР. Сам Гитлер, сперва на переговорах с Ю. Беком, а затем, возможно, и в разговоре с А.Ф. Мерекаловым, снял «украинский вопрос» с повестки дня, не дав ему превратиться в хроническую проблему в двусторонних отношениях. Наконец, в конце января в речи в рейхстаге весь свой ораторский пыл он направил не против СССР, как бывало, а против стран Запада. Что касается наступившего обострения отношений между Германией и Польшей, то это-то и стало подходящим поводом для советско-германского сближения.

События явно подтверждали оптимистический, с точки зрения реализации антикапиталистических замыслов, вывод статьи В.П. Потемкина. Многочисленные заявления с разных сторон о том, что агрессия Германии и Италии обращена, прежде всего, против Англии и Франции и их колоний, находили подтверждение в донесениях советских полпредов из основных европейских столиц. Полпреды охотно перечисляли различные требования, которые итало-германский блок все настойчивее предъявлял Западу. Сообщали они в Москву и о стремлении англо-французских правящих кругов «повернуть острие германской агрессии на восток», как писал, например, И.М. Майский из Лондона в начале нового 1939 года, указывая одновременно на «явный отлив мюнхенской волны и малую вероятность похода Гитлера против СССР»{276}. Из Рима временный поверенный в делах СССР Л.Б. Гельфанд сообщал о продолжительном разговоре с министром иностранных дел Италии Г. Чиано, который говорил о «наличии полной итало-германской согласованности в отношении западной, то есть антифранцузской, политики»{277}.

Предположения полпредов о наиболее вероятном направлении фашистской агрессии, подкрепленные посылаемыми Советскому Союзу после Мюнхена умиротворяющими сигналами со стороны Германии, укрепляли Сталина в его давнем желании вести дело к сближению с ней. Упомянутая в предыдущей главе перепечатка статьи В. Бартлетта в «Правде» с заключением, что «чрезвычайно неблагоразумно предполагать», что существующие разногласия между Москвой и Берлином обязательно останутся фактором международной напряженности, конечно, не могла появиться без ведома Кремля. И в начале февраля Сталин распорядился прекратить поставки советского оружия в республиканскую Испанию[29], где добровольцам из Советского Союза (они считались командированными Коминтерном) противостояли итало-германские интервенты. Списав со счетов республиканскую Испанию, Сталин устранил один из сильнейших раздражителей в советско-германских отношениях.

В эти же дни был заключен торговый договор между СССР и Италией (от 7 февраля), предусматривавший (в числе прочего) советские поставки топлива для итальянского военно-морского флота в обмен на закупки итальянского вооружения{278}. Советской общественности дозволено было только узнать из раздела «Хроника» в «Правде», что с Италией подписан «ряд экономических протоколов и соглашений», которые ликвидируют спорные вопросы и регулируют торговый обмен между странами{279}.

Наконец, сам Сталин в речи на партийном съезде фактически дезавуировал антисоветские последствия Мюнхена публичным заявлением об отсутствии оснований для конфликта с Германией. В то же время близость конца испанской войны означала перемещение напряженности в Европе в ее центральную и восточную части, что, полагал полпред в Париже Я.З. Суриц, «приближает сроки общего кризиса»{280}. Что это так, со всей очевидностью продемонстрировала весьма болезненная реакция Англии и Франции на оккупацию Германией в середине марта Чехословакии в нарушение Мюнхенского соглашения и предъявление давно ожидавшихся немецких требований к Польше о передаче Данцига и установлении коридора в Восточную Пруссию.

По-иному складывались в это время отношения Советского Союза со странами Запада. В дни, когда проходил партийный съезд, рассматривая вопрос о приезде в Москву французской торговой делегации (с участием представителей военной промышленности), Политбюро сочло присылку делегации «несвоевременной»{281}. Не было проявлено никакого интереса ни к расширению торговли с Францией: «нам от Франции в этом отношении ничего не нужно», ни к политическим контактам с ней, чтобы, — писал М.М. Литвинов Сталину, — не поддаться на французскую «уловку» (провести политический зондаж под флагом поездки в Москву торговой делегации){282}. Вскоре прекратил свое существование издававшийся с 1934 г. на французском языке еженедельник Journale de Moscou. Не дал «никакого эффекта» ни в политическом, ни в экономическом отношении и приезд в Москву в конце марта министра по делам заморской торговли Великобритании Р. Хадсона. Общий итог этого визита, по мнению Литвинова, был «отрицательным»{283}. Предпочтение, которое отдавала советская сторона торгово-кредитным переговорам с нацистской Германией (несмотря на неприятную для нее отмену визита в Москву Ю. Шнурре) перед такими же переговорами с Францией и Англией, едва ли можно объяснить одними экономическими соображениями.

Налицо развитие противоположных тенденций. Если в отношениях нацистской Германии с демократическими Англией и Францией после кратковременной «мюнхенской» паузы с новой силой стали проявляться противоречия, то в отношениях сталинского Советского Союза с той же Германией и фашистской Италией, союзниками по агрессии, наоборот, наблюдалась определенная разрядка.

Выявившаяся тенденция к переменам в советско-германских отношениях оказалась столь впечатляющей, что на противоположную изменилась официальная оценка роли Германии в советско-японском конфликте у озера Хасан летом 1938 г. В ноябре того же года В.М. Молотов, останавливаясь на причинах конфликта, заявил, что ему «точно известно», что вопрос «скорее всего решался в Берлине»: Япония и Германия хотели испытать твердость советской внешней политики и боевые качества Красной Армии{284}. А в феврале следующего года «Большевик» (в той самой статье, которую написал заместитель наркома иностранных дел

В.П. Потемкин по сталинскому заказу) утверждалось (как было отмечено выше) прямо противоположное: Германия как раз отказалась поддержать Японию во время «столкновения у озера Хасан»{285}.

Между тем, судя по заслуживающим доверия данным, кровопролитная «проба сил» была спровоцирована «скорее всего» советской стороной{286}. Известен, например, документированный факт разговора Сталина в присутствии В.М. Молотова и К.Е. Ворошилова по прямому проводу с командующим Дальневосточным фронтом маршалом В.К. Блюхером с требованием прекратить возню со всякими комиссиями и расследованиями начавшегося «инцидента», на чем настаивали японцы, и «по-настоящему воевать» с ними{287}. Когда вскоре китайцы потерпели серьезную военную неудачу под Кантоном и Ханькоу, панически настроенный посол Китая в Лондоне посетил советского полпреда И.М. Майского, прося предпринять нечто более эффективное, чем оказание китайцам помощи поставками вооружения, и спросил: «Нет ли перспектив для какого-нибудь нового Хасана?»{288}.

Активность советской политики на Дальнем Востоке, проявившаяся в «малой войне» у озера Хасан, в дальнейшем лишь возрастала. При обсуждении японо-китайского конфликта на сессии Совета Лиги наций в начале 1939 г. М.М. Литвинов инструктировал советского представителя в Совете Я.З. Сурица: не выступая «застрельщиком» в прениях, «поощряйте» китайского делегата Веллингтона Ку, «обещайте ему всякое содействие, но пусть инициатива остается за ним». Если же англичане и французы проявят готовность принять более решительные меры против Японии, «за нами дело не станет»{289}.

Но и Япония, обеспокоенная немецкой политикой «осторожничания с СССР», говорил в феврале 1939 г. министр военно-морского флота Франции С. Кампенки полпреду Я.З. Сурицу, «пойдет на отчаянный шаг на Дальнем Востоке, чтобы втянуть Германию в войну против СССР»{290}. Таким «отчаянным шагом» стали масштабные сражения на Халхин-Голе в мае-августе 1939 г., завершившиеся полным разгромом японцев.

Советская сторона не уступала японской в нагнетании ситуации, используя для этого пограничные конфликты и заинтересованность Японии в аренде рыболовных участков в советских территориальных водах, на переговорах о которых Москва занимала жесткую позицию.

В советском меморандуме японскому правительству, направленном в начале января 1939 г., «решительно» отвергались японские обвинения в стремлении Советского Союза «превратить рыболовный вопрос в политический». Но тут же заявлялось, что советское правительство не может «не принимать нужных мер по охране побережья и границ своего государства». Продолжение переговоров ставилось в зависимость от принятия «за основу» советских предложений{291}.

Поскольку Япония настаивала на своем{292}, М.М. Литвинов в письме Сталину просил разрешения заявить японскому послу, что любые попытки нарушить советские территориальные воды будут рассматриваться как сознательное провокационное нарушение, «которое вызовет с нашей стороны соответственную реакцию, размеры которой мы рекомендуем Японии не преуменьшать»{293}. 21 января Политбюро постановило заявить японскому послу, что «в случае японских провокационных действий в советских водах конфликт не будет носить локального характера»{294}. Напомним, что речь идет о периоде, когда, если верить «Фальсификаторам истории», дело шло к полной международной изоляции СССР, которому, казалось бы, самому уж никак не следовало обострять отношения с соседними странами.

Подводя итог внешней политике сталинского Советского Союза в послемюнхенский период, следует подчеркнуть, что соображения, связанные с борьбой против фашизма как общемировой угрозы, уступали место многократно провозглашаемому главному принципу СССР в международных делах: Советский Союз ориентируется, прежде всего и только, на свои интересы. Подход к международным отношениям исключительно с позиции самодостаточности социализма ставил Советский Союз де-факто против как агрессивных — фашистских, так и неагрессивных — демократических, государств. В отличие от противостоящих друг другу капиталистических коалиций, достаточно скоро определившихся с взаимными претензиями и контрпретензиями, советская позиция оставалась как бы неопределенной. Эта «неопределенность» отражала советское стремление встать над обеими враждующими группировками держав, сохраняя за собой свободу решающего выбора, а вместе с ним — все преимущества игры на «межимпериалистических» противоречиях.

Глава 5.

Сталинская система мировых координат

Сталин вел дело к гибели империализма и к приближению коммунизма

В.М. Молотов

И.В. Сталин, самовластный правитель огромной евразийской империи, представлявшей один из центров военной мощи, ожидаемо стал ключевой фигурой мировой политики в последние предвоенные месяцы. Его превращение из персоны, которую участники Мюнхенской конференции публично проигнорировали, в деятеля, благосклонности которого в послемюнхенской Европе добивались обе враждующие стороны — как демократические Англия с Францией, так и нацистская Германия, объясняется просто. Дело в том, что с приближением общеевропейского конфликта резко возросла роль Советского Союза, способного своим выбором склонить чашу весов в ту или иную сторону.

Общепризнано, что советская внешняя политика при Сталине — это политика одного и только одного человека. Самого Сталина. Поэтому было так мало известно о том, как вырабатывались и принимались внешнеполитические решения в сталинском Советском Союзе. (Что требует повышенного внимания к партийным документам, какими бы редкими и скупыми они ни были.) Материалы фонда Сталина, переданные из Президентского (Кремлевского) архива в Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), убеждают лишний раз: все, абсолютно все было под контролем советского вождя до последних дней его жизни{295}.

Концентрация исследовательского интереса на личности Сталина находит отражение в мировой историографии, в которой широко практикуется методика сопоставления деятельности наиболее одиозных диктаторов того времени — Гитлера и Сталина{296}. Как невозможно представить фашистскую Германию без Гитлера, без идеологии и практики олицетворяемого им нацизма, так невозможно при освещении истории Советского Союза периода правления Сталина обойтись без того, чтобы не подчеркнуть первостепенную роль его личности, тоталитарную сущность созданной большевиками модели социализма. Гитлер и Сталин потому и называются диктаторами, что они единолично и жестко контролировали практически все сферы жизни своих государств. И более всего, разумеется, сферу политики внешней, международной.

В апреле 1937 г. Сталин провел через подвластное ему Политбюро ЦК ВКП(б) постановление, по которому для срочного решения «вопросов секретного характера, в том числе вопросов внешней политики», внутри Политбюро была образована постоянная комиссия из пяти членов{297}. И.В. Сталин, В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов, Л.М. Каганович, А.И. Микоян и составили эту комиссию. О некоторой условности ее состава можно судить по тому факту, что вскоре определенный вес в окружении Сталина приобрели А.А. Жданов и Л.П. Берия, не входившие в постоянную комиссию.

На практике решения принимались Сталиным и только им. Ни одно партийно-государственное постановление или официальное сообщение (например, от имени ТАСС) не публиковались без его санкции. Протоколы заседаний Политбюро составлялись регулярно без фактически проведенных заседаний (на этом набил себе руку Г.М. Маленков, оформляя как протоколы заседаний Политбюро то, о чем договаривались между собой члены «пятерки»). Так, по свидетельству А.И. Микояна, за время войны с Германией в 1941–1945 гг. не состоялось «ни одного» заседания Политбюро в полном составе{298}. А протоколы Политбюро с его решениями за эти годы существуют, как если бы заседания регулярно проводились. Да и как могла сложиться коллегиальная работа, если, по воспоминаниям Н.С. Хрущева, в Политбюро «сложилась такая практика: если тебе не говорят, то не спрашивай… ограничение и отбор информации, которая давалась членам Политбюро, определялись Сталиным»{299}. В своих воспоминаниях Хрущев то и дело подчеркивает, что вопросы внешней и военной политики решались лично Сталиным{300}. По его словам, «Сталин считал, что ЦК партии и Политбюро — это все, так сказать, мебель, необходимая для обстановки дома, главное в котором — хозяин дома. Хозяином он считал, конечно, себя и делал все, что считал нужным, ни с кем он не советовался, если это не входило в его планы, и ни перед кем не отчитывался»{301}. Это был человек, пишет член-корреспондент РАН Р.Ш. Ганелин в своих замечательных воспоминаниях, «упивавшийся неограниченностью своей власти»{302}.

В сфере международной, особенно чувствительной для Сталина, вовсю проявились его всесилие, решимость единолично, бесконтрольно вершить судьбами народов — своего и других. Завеса тайны, долгие годы окутывавшая заключение 23 августа 1939 г. советско-германского пакта о ненападении, объясняется как раз тем, что решение пойти на сговор с Гитлером принималось непосредственно Сталиным (и В.М. Молотовым на вторых ролях), не проявлявшим никакого желания делиться с кем бы то ни было своими замыслами. Наглядный пример. Н.С. Хрущев, член, казалось бы, всесильного Политбюро, узнал о предстоящем заключении пакта с Германией лишь накануне прилета в Москву для его подписания нацистского министра иностранных дел И. Риббентропа от самого Сталина{303}. Он рассказывает, что когда Сталин и Молотов вели переговоры в Кремле с Риббентропом, они с К.Е. Ворошиловым, Г.М. Маленковым и Н.А. Булганиным провели время в охоте на уток.

Сталинская концепция «строительства социализма в одной, отдельно взятой стране» в условиях «враждебного капиталистического окружения» уже одним этим предопределила приоритет внешнеполитических задач над внутренними. На съезде ВКП(б) в 1927 г., объясняя, почему отчет ЦК «должен быть начат с обрисовки международного положения нашей страны», Сталин подчеркнул, с одной стороны, значение фактора капиталистического окружения как решающего, с другой — органическую принадлежность Советского Союза к революционному движению «угнетенных классов»{304}. Через десять лет, во времена Большого террора, выступая с заключительным словом на февральско-мартовском пленуме ЦК 1937 г., Сталин в очередной раз назвал враждебное капиталистическое окружение «основным фактом, определяющим международное положение Советского Союза»{305}. Биографы Сталина подчеркивают первостепенное значение для него сферы международных отношений. Так, Р. Такер, американский автор двухтомной биографии Сталина (третий том был в работе), проводит параллель между политикой русских царей, для которых внешняя угроза служила внутренним целям централизованной власти, и сталинской политической программой. Как и раньше, пишет он, «требования внешней политики во “враждебном капиталистическом окружении” были основными»{306}. В свою очередь М.В. Александров в работе «Внешнеполитическая доктрина Сталина», считает, что именно международный аспект деятельности Сталина является ключом к пониманию всей системы его политических взглядов{307}. С этой точки зрения политика Советского Союза во Второй мировой войне заслуживает самого пристального внимания как наивысшее воплощение, вершина всей партийно-государственной деятельности Сталина.

В концептуальном плане международные отношения были для Сталина ареной не только и не столько дипломатии, сколько полем глобальной социально-политической активности. Понятно, что с другими государствами приходилось считаться как с субъектами международных отношений, но к мировым проблемам он предпочитал подходить с марксистских мировоззренческих позиций. С соответствующими — классовыми — рецептами их решения. В заданных концептуальных рамках использовались тактические средства и приемы, диктуемые реалиями «враждебного капиталистического окружения». Восхваляемый некоторыми авторами «прагматизм» Сталина был сугубо классовым, ограниченным, преимущественно представленным в черно-белых тонах.

Еще на XI партийном съезде (1923 г.) Сталин пространно обосновывал необходимость полной секретности при принятии решений по вопросам внешней политики. Высмеяв как «демократическую маниловщину» саму идею о том, чтобы важнейшие вопросы обсуждались всей партией, он заявил, что это превратило бы партию «в дискуссионный клуб вечно болтающих и ничего не решающих», тогда как «волки империализма, нас окружающие, не дремлют». Призывая взглянуть на дело «с точки зрения международной», он продолжил: «Следует помнить, что в условиях, когда мы окружены врагами, внезапный удар с нашей стороны, неожиданный маневр, быстрота решают все». А раз так, то внешняя политика должна делаться «в тесном кругу доверенных лиц партии». В подтверждение своей мысли Сталин сослался на опыт Генуэзской и Лозаннской конференций, по-своему воспринимая их итоги: «Что было бы с нами, если бы мы вопросы войны и мира, самые важные вопросы из всех важных вопросов, предварительно вынесли на улицу, ибо, повторяю, вынести вопросы на обсуждение 20 тысяч [партийных] ячеек — это значит вынести вопросы на улицу? Нас бы распушили в два счета»{308}.

Советско-германский пакт о ненападении от 23 августа 1939 г. (пакт Молотова-Риббентропа), ставший полной неожиданностью для правительств и общественности стран мира, и был тем «внезапным ударом с нашей стороны», о котором говорил Сталин в 1923 г. Предпосылкой же такого «внезапного удара» явилось то, что вопросы войны и мира — «самые важные вопросы из всех важных вопросов» — решались «в тесном кругу доверенных лиц партии». Более «тесном», чем состав Политбюро и даже «пятерки». О советской дипломатии предвоенного времени В.М. Молотов говорил, что это была «централизованная дипломатия», когда «все было в кулаке сжато у Сталина, у меня», но, понятно, «решающую роль сыграл Сталин…»{309}.

О предвоенной внешнеполитической стратегии Советского Союза можно предметно судить, обратившись к докладам Сталина на XVII и XVIII партийных съездах в январе 1934 и марте 1939 г., при сопоставлении международных разделов которых выявляется определенная последовательность.

Разделы построены одинаково — на противопоставлении «двух миров», капитализма и социализма. В 1934 г., охарактеризовав экономическое и политическое развитие в капиталистических странах как сопровождающееся потрясениями и военно-политическими катастрофами, Сталин заявил, что СССР «стоит отдельно, как утес, продолжая свое дело социалистического строительства и борьбы за сохранение мира»{310}. В 1939 г., обозревая пройденные пять лет, Сталин верен себе: «Для капиталистических стран этот период был периодом серьезных потрясений как в области экономики, так и в области политики… Для Советского Союза, наоборот, эти годы были годами его роста и процветания…»{311}.

Что следует из того, что внешнеполитические разделы докладов Сталина на партийных съездах 1934 и 1939 гг. в вопросах войны и мира мало чем отличаются друг от друга? Почему принципиальные антикапиталистические положения первого доклада повторены во втором? Что все это означает?

Во-первых, рефрен обоих отчетных докладов (впрочем, как и докладов на предшествующих съездах) — «мы и они», «социализм и капитализм» — выдавал классовое, то есть ограниченное мышление Сталина в подходе к вопросам международных отношений. Подходе, основанном на концепции «общего кризиса капитализма», чреватого, по его мнению, все более удлиняющимися экономическими кризисами и участившимися «империалистическими» войнами, ведущими к историческим изломам.

Во-вторых, это означало неизменность «генеральной линии» советской внешней политики с ее устремленностью к целям, отвечающим своеобразно понимаемым интересам Советского Союза, а потому, как считалось, отвечающим и интересам дела мирового социализма, означало постоянство курса этой политики на достижение ее классово-имперских целей.

Линия на противопоставление «двух миров», упор на «враждебное капиталистическое окружение» указывают на то, что, несмотря на объявленную в середине 1930-х годов Советским Союзом свою приверженность политике коллективной безопасности, сталинское руководство практически не видело особой разницы между фашистскими и нефашистскими государствами. В капиталистических странах, говорил Сталин в 1934 г., господствующие классы «старательно уничтожают или сводят на нет последние остатки парламентаризма и буржуазной демократии»{312} (положение, развитое им в речи на XIX партийном съезде в 1952 г.). Указывая на обострение мировых противоречий (японскую оккупацию Маньчжурии, выход из Лиги наций Германии и Японии, гонку вооружений), Сталин пояснял: подобно тому, как буржуазия «вынуждена прибегнуть во внутренней политике к террористическим методам управления», во внешней политике она «вынуждена прибегнуть к политике войны»{313}. Его вывод свелся к тому, что «дело идет к новой империалистической войне»{314}. В середине сентября 1938 г., предвосхищая пагубные последствия Мюнхена, Сталин объявит, что «вторая империалистическая война на деле уже началась», а в марте следующего года на партийном съезде скажет о своем ожидании ее перерастания в «войну всеобщую, мировую».

С империалистическими войнами и вызванными ими социальными потрясениями, как видно из материалов партийных съездов 1930-х годов, Сталин недвусмысленно связывал успехи дела мирового социализма. Вот несколько его высказываний на этот счет. Если «буржуазия будет искать выхода в новой империалистической войне», то пролетариат «будет искать выхода в революции» (июнь 1930 г.){315}. Новая империалистическая война «наверняка развяжет революцию и поставит под вопрос само существование капитализма в ряде стран, как это имело место в ходе первой мировой войны». Если же «господа буржуа» организуют войну против СССР, то «они на другой день после такой войны не досчитаются некоторых близких им правительств…» (январь 1934 г.){316}. Наконец, за полгода до немецкого нападения на Польшу и начала Второй мировой войны Сталин в качестве одной из причин англо-французской политики умиротворения Гитлера назвал боязнь западных буржуазных политиков, что новая мировая война, по примеру первой, «может повести также к победе революции в одной или в нескольких странах» (март 1939 г.){317}.

Подобные рассуждения как бы естественным образом подводили к мысли о грядущей освободительной миссии Советского Союза, которая была достаточно прозрачно выражена в уникальном сталинском документе — знаменитом «Кратком курсе истории ВКП(б)», выпущенном в сентябре-октябре 1938 г. А именно в разделе «Теория и тактика большевистской партии по вопросам войны, мира и революции» главы 6-ой, посвященной периоду Первой мировой войны. Начинается раздел с противопоставления пацифистам, «вздыхающим о мире и ограничивающимся пропагандой мира», большевиков, которые «стояли за активную революционную борьбу за мир вплоть до свержения власти воинствующей империалистической буржуазии». Положение о достижении мира через борьбу за власть дополнялось обоснованием права большевиков на ведение «справедливой» войны, имея в виду: «либо защиту народа от внешнего нападения и попыток его порабощения, либо освобождение народа от рабства капитализма, либо, наконец, освобождение колоний и зависимых стран от гнета империалистов»{318}.

Положения о неприемлемости пацифизма для большевиков и их готовности вести так называемые справедливые войны были повторены в выступлении Сталина 1 октября 1938 г. на закрытом идеологическом совещании, посвященном выходу в свет «Краткого курса истории ВКП(б)», и вошли в Постановление ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1938 г., принятое по этому же поводу (подробнее об этом уже говорилось). Подчеркнем только, что в постановлении ЦК отвергалось как «извращение» марксистско-ленинских взглядов по вопросу о характере войн в современную эпоху «непонимание различия между войнами справедливыми и несправедливыми, неправильный взгляд на большевиков, как на своего рода пацифистов»{319}.

Основным документом предвоенной советской внешней политики считается доклад Сталина на XVIII съезде ВКП(б)

10 марта 1939 г. Единственное его публичное выступление за долгое время, убедившее аккредитованных в Москве иностранных дипломатов в том, что Советскому Союзу не по пути со странами западной демократии. В выступлении, получившем известность на Западе как «речь о жареных каштанах», ставилась задача «соблюдать осторожность и не дать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками»{320}. Сомнений в том, что провокаторами войны он считает Англию и Францию — из-за их политики умиротворения, Сталин не оставил.

В докладе, решением съезда принятого в качестве руководства для партии{321}, было сказано много такого, что позволяет с большой долей уверенности судить о далеко простирающихся антикапиталистических замыслах Сталина, о его внешнеполитической стратегии, о том, каким ему виделся путь к достижению его классово-имперских целей.

Ранее, в международном разделе последней главы «Краткого курса истории ВКП(б)», обвиняя западные «демократические» (в кавычках) страны в том, что они боятся рабочего движения в Европе и национально-освободительного движения в Азии «еще больше», чем фашизма, Сталин обошелся без упоминания Советского Союза. Теперь, на съезде, критика политики Запада, прежде всего политики «правящих консервативных кругов Англии», трансформировалась в громкое обвинение в провоцировании войны против СССР. «Действительную подоплеку политики невмешательства» демократических стран Запада Сталин усмотрел в их стремлении стравить СССР и Германию без «видимых на то оснований». Тем самым, продолжил он, «так называемые демократические страны» начали большую и опасную политическую игру, которая «может окончиться для них серьезным провалом»{322}.

В свое время, в середине 1930-х годов, попытка углубить противостояние западных стран и нацистской Германии провозглашением своей готовности участвовать в создании системы коллективной безопасности в Европе ничего не дала Советскому Союзу. Что стало окончательно ясно, когда в Мюнхене Англия и Франция принудили Чехословакию уступить нацистской Германии населенную преимущественно этническими немцами Судетскую область{323}. Это было далеко не первым отступлением западных стран перед требованиями Гитлера, который уже давно вступил на путь ревизии Версальского мирного договора, заключенного по итогам Первой мировой войны.

Нерешительная политика западных стран, ограничивающихся, по словам Сталина, уговариванием фашистов «не доводить дело до крайности», никак его не устраивала. Настало время попытаться добиться той же цели — чтобы началась война между государствами «враждебного капиталистического окружения», поощрив антизападную активность Германии. Если в рамках коллективной безопасности советская помощь была обещана Западу, то настало время довести до Германии свою готовность отказаться от этого. Дать ей знать, что Советский Союз придерживается политики, отличной от политики держав Запада.

Впрочем, такие сигналы с советской стороны подавались неоднократно. Об этом можно судить, например, по уже упоминавшейся ранее перепечатке в «Правде» в конце января 1939 г. статьи из английской прессы под названием «»Ньюс кроникл» о советско-германском сближении». С ее тезисом, что «СССР намеревается вступить в соглашения со своими соседями при условии сохранения мира для себя»{324}. А вскоре, на партийном съезде в марте, этот тезис получил силу официальной внешнеполитической установки. В докладе Сталина был сделан упор на готовность установить «мирные, близкие и добрососедские отношения» со всеми странами — при одном-единственномусловии: «поскольку они не попытаются нарушить интересы нашей страны… не попытаются нарушить, прямо или косвенно, интересы целостности и неприкосновенности границ Советского государства». В условиях расширявшейся агрессии нацистской Германии в Европе и ее союзницы по Антикоминтерновскому пакту 1936 г. Японии — в Азии следование принципу «моя хата с краю» никак нельзя назвать вкладом во всеобщий мир.

К этому времени окончательно обозначились враждующие капиталистические коалиции, в сталинской интерпретации — «агрессивные» и «неагрессивные» страны: Германия, Япония и Италия против Англии, Франции и США. Все говорило о том, что и новая мировая война, по примеру первой, будет коалиционной. Г.Л. Уэйнберг, американский специалист по истории германо-советских отношений в 1939–1941 гг. и автор обобщающего труда по истории Второй мировой войны, писал, что этого не уяснил для себя Сталин, характеризуя по этой причине его предвоенную внешнюю политику как ошибочную{325}. Но при таком взгляде на советскую внешнюю политику не учитывается, что дело шло к размежеванию и схватке между, по Сталину, «фашистскими» и «так называемыми демократическими» странами. К междоусобице внутри «враждебного капиталистического окружения», что открывало перед Кремлем соблазнительные возможности внешнеполитического маневра. Это и проявилось в двойственности советской предвоенной дипломатии — в ведении официальных переговоров с западными странами для противодействия агрессии Германии и тайных «разговоров» с той же Германией, приведших к заключению советско-германского пакта о ненападении. Междоусобица в лагере классовых врагов облегчала миссию «исторического возмездия» буржуазному Западу, исполнителем которой Сталин считал, понятно, самого себя, однажды уже сумевшего победить буржуазию русскую. Уже в то время Сталин видел себя в роли верховного арбитра (если не правителя) в послевоенной, обессиленной мировой войной Европе. Для реализации такого замысла у него были ресурсы подымающейся сверхдержавы: глобальная стратегия, растущий военно-экономический потенциал, претендующая на универсальность идеология.

Во всем этом отразилась последовательность классового подхода — неотъемлемого элемента политической культуры большевизма. Продолжился международный курс Советского Союза, рожденного с выраженным признаком тоталитаризма — монопольно господствующей идеологией, опирающейся на грубое насилие, и с самого начала во многом выказавшего себя деструктивным субъектом международных отношений. СССР за все время своего существования не проявлял никакого желания пересмотреть свои антикапиталистические общественно-политические ориентиры.

В этой связи еще раз обратим внимание на преемственность между двумя сталинскими документами — международным разделом последней главы «Краткого курса истории ВКП(б)» (сентябрь-октябрь 1938 г.) и докладом Сталина на XVIII съезде (март 1939 г.). На то, что важнейшие положения первого документа были повторены, зачастую буквально, во втором. Следовательно, можно сказать, что основные внешнеполитические положения доклада на партийном съезде были сформулированы Сталиным заранее, за полгода до съезда, о чем говорят следующие факты и аргументы:

1. Нашедшие отражение в докладе идеи и положения международного раздела последней главы «Краткого курса истории ВКП(б)» были публично провозглашены еще до Мюнхена, когда в середине сентября 1938 г. эта глава появилась в «Правде». Сходство этих двух документов не прошло незамеченным для иностранных дипломатов в Москве. Американское посольство в донесении в Госдепартамент США о выступлении Сталина на съезде отмечало, что его замечания о современном международном положении «близки к взглядам, выраженным по этому поводу в новой истории партии…»{326}.

2. Решение о созыве съезда было принято Политбюро 9 января 1939 г и одобрено путем опроса членов пленума ЦК 11–12 января, а 27 января появилась в печати и повестка дня съезда. Не логично ли предположить, сопоставив совпадающие по основным идеям международные разделы последней главы «Краткого курса ВКП(б)» и сталинского доклада на съезде, что Сталин еще до съезда (и даже до Мюнхена!) сформулировал для себя основные внешнеполитические приоритеты отчетного доклада?

3. О проделанной докладчиками на предстоящем съезде подготовительной работе говорит обсуждение 29 и 31 января на Политбюро, с участием Сталина, проектов тезисов докладов В.М. Молотова «Третий пятилетний план развития народного хозяйства СССР» и А. А. Жданова «Изменения в уставе ВКП(б)», которые были одобрены и рекомендованы к публикации в печати{327}. Отдельным решением Политбюро тезисы докладов выносились на обсуждение партийных собраний и в прессе, для чего «Правде» предписывалось издавать «Дискуссионный листок», в котором предлагалось печатать «критические статьи, поправки и конкретные предложения к тезисам»{328}. Сталин, докладчик по первому пункту повестки дня съезда — «Отчетный доклад о работе ЦК ВКП(б)», само собой, в этом не нуждался. Но предположить, что он тоже, как Молотов и Жданов, провел подготовительную работу по своему докладу, можно.

4. Вряд ли случайно, что как раз в эти же последние январские дни, когда на Политбюро обсуждались доклады В.М. Молотова и А.А. Жданова, в «Правде» была опубликована упомянутая выше перепечатка из английской печати с прогнозом: СССР вовсе не стремится воевать в качестве союзника Англии и Франции, а предпочтет остаться в стороне, договорившись с Германией. Этот прогноз нашел подтверждение в словах Сталина на съезде об отсутствии «видимых на то оснований» для вооруженного советско-германского конфликта.

5. О том, что в сталинском окружении вопросы международной политики обговаривались еще до съезда, можно судить по выступлению А. А. Жданова в Ленинграде 3 марта — за неделю до открытия съезда. Говорил Жданов в закрытой партийной аудитории то же, что стало известно из сталинского доклада, только намного откровеннее (подробнее см. главу десятую).

Угроза «исторического возмездия» Западу, публично высказанная Сталиным в сентябре 1938 г. и дополненная им же многозначительными антизападными высказываниями на съезде в марте 1939 г., раскрывает его намерения (как видим, не столь уж скрываемые!) в связи с «новой империалистической войной», которая развернулась между теми, кто составлял «враждебное капиталистическое окружение». Гитлер, следовательно, играл на руку Сталину, развязывая в Европе войну, которой советский руководитель хотел воспользоваться по-своему. Авантюризм Гитлера, пишет американский историк Р. Раак, создал для Сталина «поразительно благоприятную, хотя и опасную, дипломатическую ситуацию с видами на всеобщую европейскую войну»{329}. Оставалось, продолжает эту мысль А.М. Некрич (получивший известность своей книгой «1941. 22 июня»), поучаствовать в политико-дипломатической «игре», чтобы «стравить капиталистов, заставить их воевать друг с другом к выгоде большевиков и социализма»{330}. А за войной всеобщей, мировой маячил революционно-державный натиск на капиталистическую Европу. «Время не теряли», вспоминал В.М. Молотов о начавшейся в сентябре-октябре 1939 г. советской территориальной экспансии в западном направлении{331}.

Неудивительно, что Сталин, наряду с осуждением фашизма и его агрессии, все чаще выступал против стран Запада. Еще до Мюнхена, давшего известные основания для его критики политики умиротворения. В мемуарах посла США в СССР в 1936–1938 гг. Дж. Дэвиса описывается его встреча со Сталиным в начале июня 1938 г., которая запомнилась послу резкими оценками советским вождем политики английского премьер-министра Н. Чемберлена{332}. Прослеживаемые по советской печати обвинения в развязывании войны как германского агрессора, так и западных стран представляются вполне закономерными, учитывая сталинский взгляд на победу в Германии фашизма как на признак слабости буржуазии, которая «уже не в силах властвовать старыми методами парламентаризма и буржуазной демократии…»{333}.[30] Следовательно, не столь опасного в сравнении с западными «так называемыми демократическими странами» во главе с Англией — оплотом мирового капитализма, по давнему убеждению Сталина{334}.

Отсюда — отмечаемая многими исследователями недооценка Сталиным опасности, нависшей над миром с приходом Гитлера к власти в Германии в январе 1933 г.

И уже вскоре, на партийном съезде в январе 1934 г., Сталин открытым текстом дал знать Гитлеру, что готов вернуться к практике, «получившей отражение в известных договорах СССР с Германией»{335}. То есть к многостороннему советско-германскому сотрудничеству в формате Рапалло (1922 г.) — Берлина (1926 г.).

Имеется достаточно оснований для утверждения, что в период между двумя мировыми войнами сближение с Германией оставалось приоритетной целью в европейской политике Сталина. На переговорах в Москве в сентябре 1939 г. с вновь приехавшим И. Риббентропом Сталин говорил о том, что «основным элементом советской внешней политики всегда было убеждение в возможности сотрудничества между Германией и Советским Союзом»{336}.

Примирительное отношение Сталина к нацистской Германии имеет и другое объяснение. Его повторные заявления о том, что Германию и СССР объединяло их общее ущербное положение как стран, пострадавших в Первой мировой войне, показывают, что Сталин рассматривал нацистское движение главным образом как реакцию на Версальский мирный договор, активными противниками которого были со времен Ленина большевики.

Все же недооценка Сталиным опасности фашизма (нацизма) проистекала, представляется, больше по другой причине — из отрицания им значимости буржуазно-демократических свобод. Поэтому конфликт фашистских стран со странами буржуазной демократии находил объяснение у кремлевских деятелей как очередное проявление «межимпериалистических противоречий». Западные демократические страны в лице Англии и Франции, носителей этих свобод, Сталин считал врагами более опасными, разрушение которых являлось главной целью его классово-имперской политики. Так борьба против Запада — давний и постоянный фактор советской внешней политики, в которой основной политико-дипломатической и пропагандистской мишенью была Англия, — в преддверии мировой войны получила еще один стимул: открывшуюся возможность воспользоваться антизападными устремлениями Гитлера.

Все это достаточно наглядно иллюстрирует состояние умов в сталинском руководстве. Лидеры западных стран (не все, но многие) оказались людьми более дальновидными в оценке опасности фашизма. Напомним хотя бы о «карантинной речи» президента США Ф. Рузвельта в Чикаго в октябре 1937 г. с призывом «положить конец международной агрессии». Хотя, как считается, речь была направлена, прежде всего, против Японии — против «азиатских пруссаков», как называли японских милитаристов в высших эшелонах официального Вашингтона{337}.

Таким образом, в 1930-е годы, несмотря на распространение угрозы фашизма и войны, сталинский Советский Союз по-прежнему вновь и вновь бросал вызов всем странам капитализма, не считаясь с переменами в них. Более того, были предприняты немалые усилия, чтобы сполна воспользоваться разворачивающимся глобальным военно-политическим кризисом.

В Кремле были убеждены, что именно кризисное развитие международных отношений создаст выгодную для СССР революционную ситуацию. В представлении Сталина, в новейшее время состояние международных отношений определялось растущим воздействием «общего кризиса капитализма», отражавшего усиление загнивания капитализма, подрыв его равновесия. А это означало «прежде всего», говорил Сталин на партийном съезде в 1930 г., что «мы живем теперь в эпоху войн и революций»{338}.[31] То есть, в сопряженную с насилием переходную эпоху от капитализма к социализму. Не без прямого, в нужный момент, участия Советского Союза — являющегося, напомним, по сталинскому определению, «базой и инструментом мировой революции»{339}.

Не потому ли Сталин был так немногословен, когда речь заходила о коллективной безопасности? Показательно и то, что публично он ни разу не высказался в поддержку народного фронта против фашизма и войны, лозунг которого выдвинул VII конгресс Коминтерна летом 1935 г. И коллективная безопасность, и коминтерновский народный фронт были для Сталина не более чем тактическими средствами, но никак не проявлением стратегической линии в международных делах.

Оборотной стороной критики Сталиным на XVIII съезде стран Запада стало то, что политике западных стран он противопоставил своего рода общую позицию СССР и Германии. Как по-другому интерпретировать то, что говорил Сталин в международном разделе своего доклада?

Затеянная в Мюнхене «игра», заявил докладчик, провалилась. Поскольку странам Запада не удалось «поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований»{340}. В свою очередь и Германия, продолжил Сталин, отказывается после Мюнхена «платить по векселю» — развивать агрессию в восточном направлении, посылая западные страны «куда-то подальше»{341}. И все это в контексте «новой империалистической войны», которая «стала фактом», хотя «она еще не стала всеобщей, мировой войной»{342}. Не стала из-за того, что Англия, Франция и США, хотя агрессия Германии, Японии и Италии всячески ущемляет их интересы, «пятятся назад и отступают»{343}.

Выделим, по крайней мере, два момента в сталинских рассуждениях на съезде.

Во-первых, для Сталина — что показательно — предвоенные международные отношения были ареной «игры», затеянной западными политиками, не признающими, как он выразился, «человеческой морали». Поскольку в этом аморальном мире «прожженных буржуазных дипломатов» (опять-таки западных) все дозволено, то Сталин заранее выдал себе индульгенцию на то, что и он может включиться в «игру». Суть такой геополитической игры советский вождь изложил довольно красочно (приписывая свои мысли лидерам стран Запада): «… дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга. А потом, когда они достаточно ослабнут, — выступить на сцену со свежими силами, выступить, конечно, в интересах мира”, и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия. И дешево и мило!»{344}. Пактом с Гитлером Сталин, как ему казалось, перехватил инициативу в этой чреватой опасностями «игре». Своему окружению после подписания пакта он объяснил: «Тут идет игра, кто кого перехитрит и обманет»{345}. Азартная игра, в которую был вовлечен весь мир.

Во-вторых, отметим, как это ни удивительно, и то, что Сталин решился говорить за нацистскую Германию. Заявляя о том, что она не хочет воевать с СССР, посылая западные страны «куда-то подальше». Куда — известно по ненормативной лексике русского языка. Но откуда такая уверенность в намерениях Гитлера? Что могло зародить у него «патологическое доверие к Гитлеру» (Р.Ш. Ганелин{346})? Может, и вправду советский вождь обладал всей полнотой информации о намерениях Гитлера, как рассказывается в книге «Секреты Гитлера на столе у Сталина»?{347} Если согласиться с тем, что тенденция к разрядке в советско-германских отношениях наметилась с осени 1938 г., то можно предположить, что Сталин в обозримом будущем не опасался Гитлера (о чем уже говорилось в предыдущих главах).

Но вернемся к словам Сталина — «без видимых на то оснований», отразивших его мнение об отсутствии непосредственных причин для вооруженного конфликта между Советским Союзом и Германией. Многозначительные слова! Заслуживают того, чтобы разобраться, какие резоны были для такого заявления и что следовало, по логике вещей, из столь важной констатации. Заявления, сделанного с трибуны партийного съезда — с самой высокой трибуны власти в советской партийно-государственной системе.

С осени 1938 г. в пропагандистской войне между двумя странами действительно наступили перемены, выразившиеся во взаимном отказе от прямых нападок на высших государственных руководителей. Газета «Правда» продолжала осуждать фашизм и его агрессию, но воздерживалась от личностной характеристики нацистских лидеров. В это время, по американским данным, завязываются первые контакты на предмет заключения некоего двустороннего соглашения (см. главу 3). В документальном очерке Г.Л. Розанова о советско-германских отношениях в 1939–1941 гг., основанном на архивных материалах МИД СССР, подтверждается, что «зондаж гитлеровской дипломатией возможностей улучшения отношений с СССР начался сразу после Мюнхена, который укрепил агрессивные намерения Гитлера»{348}.

Дальше — больше. В начале января 1939 г. Гитлер на переговорах с министром иностранных дел Польши Ю. Беком говорит о своей незаинтересованности в Закарпатской Украине, снимая этим озабоченность Сталина «украинским вопросом». Несколько дней спустя Гитлер на приеме дипломатического корпуса неожиданно для всех выделяет из общей массы иностранных дипломатов своей беседой с ним советского посла в Берлине А.Ф. Мерекалова. А в конце месяца, 30 января, Гитлер в выступлении в Рейхстаге, направленном против стран Запада, ни разу не упомянул Советский Союз.

Речь Гитлера в Рейхстаге транслировалась по радио. На следующий день в «Правде» появилась уже упоминавшаяся перепечатка из английской газеты «Ньюс кроникл» за 27 января, в которой называлось «чрезвычайно неблагоразумным» предположение о неизменности советско-германских разногласий. Отметим совпадение во времени выступления Гитлера и перепечатки в «Правде» английской статьи о перспективах отношений между СССР и Германией.

Непосредственно перед выступлением на съезде Сталин мог укрепиться в своем мнении об отсутствии для вооруженного конфликта между СССР и Германией «видимых на то оснований». Вечером 8 марта, пишет Г.Л. Розанов, членами антифашистской группы Шульц-Бойзена — Харнака, действовавшей в министерстве авиации Германии, в Москву был передан текст состоявшегося в тот же день выступления Гитлера перед военной, политической и экономической элитой Германии[32]. С изложением программы агрессии, направленной против разных стран, вплоть до США, но — за исключением Советского Союза.

Основные тезисы выступления Гитлера поражают откровенностью: «Должны быть полностью истреблены» враги немецкого народа — евреи, демократии и «международные державы». Ближайшая цель — Чехословакия, об оккупации которой не позже 15 марта уже отданы приказы, затем Польша — «нам не придется ожидать тут сильного сопротивления». Что предопределит судьбу стран и на Балканах. «Это план, который будет осуществлен до 1940 г.». После этого «Германия раз и навсегда сведет счеты со своим извечным врагом — Францией», которая «будет стерта с карты Европы». Падет и Англия — «старая и хилая страна, ослабленная демократией». Объединив Европу «в соответствии с новой концепцией» и опираясь на британские и французские владения в Америке, «мы сведем счеты с “еврейскими королями доллара” в Соединенных Штатах»[33].

Удивительно! В этой гитлеровской программе поис- тине глобальной агрессии отсутствует даже упоминание Советского Союза! Но можно ли было добиться намеченных Гитлером целей как ближайших — захват Чехословакии и Польши, а тем более долгосрочных — разгром Франции и Англии с последующим нападением на заокеанские Соединенные Штаты, при полном игнорировании СССР? Страны, с коммунистическими руководителями которой нацисты на протяжении шести последних лет вели идеологическую войну? Страны, которая в прошлом всегда играла в европейских войнах роль козырного туза и которая была готова повторить эту роль? Более того, страны, провозгласившей идею победы коммунизма во всемирном масштабе? Наконец, могли ли сосуществовать, тем более длительно, две идеологии — нацистская и коммунистическая — одинаково претендовавшие на первенство в мире?

Казалось бы, все очевидно. Отсутствие упоминания СССР в перечне врагов гитлеровского рейха, планировавшего «тысячелетнее» мировое господство арийской расы, было не более чем уловкой. Откровенной попыткой нейтрализовать на время могущественного соседа на востоке Европы, без благосклонности которого нечего было и думать о том, чтобы претворить в жизнь нацистскую программу завоеваний. Так нацистские лидеры продолжили начатую с осени 1938 г. масштабную политико-дипломатическую игру с целью не допустить образования гибельной для них коалиции СССР и западных демократических стран. Выходит, что своим заявлением на партийном съезде об отсутствии для советско-германского конфликта «видимых на то оснований» Сталин потворствовал коварным замыслам Гитлера.

Что же могло подвигнуть на такое заявление Сталина, речь которого на партийном съезде показала, что он прекрасно представлял себе всю опасность необузданной германской агрессии? Вполне допуская, тем не менее, сохранение в мире отношений с Германией? Будучи осведомлен о том, что грядет скорая, днями, немецкая оккупация Чехословакии и что на очереди граничащая с Советским Союзом Польша? Если о решении Мюнхенской конференции он высказался в том смысле, что это воспринималось Кремлем как аванс Германии в расчете на ее продвижение дальше на Восток, против СССР, то что же Сталин должен был решить для себя, получив данные о предрешенной судьбе Чехословакии и о последующем немецком нападении на Польшу? Казалось бы, утвердиться в своих подозрениях о существовании антисоветского заговора капиталистов — ведь налицо продвижение Германии на восток Европы. Но нет, Сталин пришел к иному выводу.

По-видимому, заметная с осени 1938 г. сдержанность Гитлера по отношению к СССР, последним проявлением которой стало его выступление 8 марта 1939 г., еще раз лишь укрепила Сталина в том, что немецкая агрессия угрожает пока что западным странам, но не Советскому Союзу. Это объясняет своеобразие формулировок внешнеполитических задач, озвученных Сталиным на XVTII съезде ВКП(б). С их основными пунктами о готовности поддерживать и укреплять отношения «со всеми странами… поскольку они не попытаются нарушить интересы нашей страны» и о соблюдении осторожности, чтобы «не дать втянуть в конфликты нашу страну, провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками»[34].

Содержание речи Сталина на съезде позволяет лучше понять, почему агрессия Германии в восточном направлении не напутала его, а, наоборот, даже приободрила. Во-первых, воспринимая международную политику как игру, в которой выиграет тот, кто перехитрит других, он понадеялся на преимущество марксистского анализа происходящего. Во- вторых, на повестке дня стояла судьба «панской» Польши, что открывало возможность поучаствовать в ее разделе, отплатив панам за все их прошлые антисоветские грехи. В-третьих, крушение старой Версальской системы, после неудачной попытки подпереть ее в Мюнхене, создало все предпосылки для давно ожидаемой схватки между странами «враждебного капиталистического окружения». Со всеми открывающимися тем самым радикальными социальными перспективами.

Словом, в обозримом будущем все складывалось в пользу дела СССР и всемирного коммунизма.

Вот как представлялась Сталину ранней осенью 1938 г. «дорожная карта» немецкой агрессии. «Сначала захват Австрии (чуть ниже говорится о выполнении данного пункта захватнического плана. — В. Н.), потом удар по Чехословакии, потом, пожалуй, — по Польше,… граничащей с Германией, а потом… потом “видно будет”»[35]. Появилось все это в «Правде» в виде текста международного раздела последней главы «Краткого курса истории ВКП(б)» 19 сентября 1938 г. Время, когда Гитлер решил «быть заодно со Сталиным». Косвенное подтверждение чему — в сталинском прогнозе гитлеровской агрессии, в котором не чувствуется близкой угрозы для Советского Союза, хотя агрессия территориально развивалась в восточном направлении.

Мало того. Даже после гитлеровского нападения на Советский Союз 22 июня 1941 г. Сталин публично оправдывал первоначальные захваты Германии в Европе как проявление здорового немецкого национализма, называя гитлеровские захваты «собиранием немецких земель и воссоединением Рейнской области, Австрии и т.п.». Причем сделал он это дважды, повторив, что раньше, до войны с СССР, «гитлеровцы занимались собиранием Германии, разбитой на куски в силу Версальского договора…»{349}. То есть «занимались» делом похвальным, вполне оправданным. Союзники на Западе недоумевали: как можно, воюя с врагом всего человечества, оправдывать его развивавшуюся агрессию, в частности захват Австрии?{350}. Пришлось В.М.Молотову как-то оправдываться. В письме советскому послу в Лондоне И.М. Майскому, сообщившему в Москву о недоумении «дружественных кругов» в Англии, он заверял, что Сталин «не считает германский национализм правильной и приемлемой схемой». На самом деле он «думает, что Австрия должна быть отделена от Германии в виде независимого государства, а сама Германия… должна быть разбита на ряд более или менее самостоятельных государств…»{351}.

У Сталина была своя «дорожная карта» целей СССР в «новой империалистической войне», для достижения которых он был готов к поискам согласия с Гитлером. С одной стороны, обоснованно предполагая, что на первых порах Германия ограничится завоеванием малых соседних стран. В это время он, как и Гитлер, займется «собиранием своих земель», утерянных царской Россией в Первой мировой войне, — Западной Украины и Западной Белоруссии. С другой стороны, ожидая, пока «новая империалистическая война» не станет «всеобщей, мировой», вначале с периферийным участием Советского Союза.

Как и предвидел Сталин, после Чехословакии следующей мишенью Гитлера стала Польша, которая долго считалась наиболее вероятным военным противником Советского Союза. Ее поражение в скоротечной польско-германской войне, в ходе которой советские войска, по тайной договоренности с Германией, вступили в населенную преимущественно украинцами и белорусами восточную часть страны, было встречено в Москве с удовлетворением: совместными советско-германскими усилиями, говорил В.М.Молотов в докладе о советской внешней политике, было покончено с независимостью Польши — этого «уродливого детшца Версальского договора…»{352}. Такое циничное оправдание совместной германо-советской агрессии против Польши звучит настолько самоубийственно, что составители очередного тома серии «Внешняя политика Советского Союза», том 22 (под названием «Документы внешней политики. 1939 год»), «постеснялись» вновь опубликовать текст выступления В.М. Молотова — одного из важнейших документов своего времени.

Сталин, вспоминал Н.С. Хрущев, полагал, что советско- германским пактом ему удалось «обмануть» Гитлера (и не только его, добавим от себя), «создав условия для столкновения Гитлера сначала с западноевропейскими странами»{353}. Через несколько дней после начала войны между Германией, с одной стороны, и Англией и Францией, с другой, Сталин, инструктируя генерального секретаря исполкома Коминтерна Г. Димитрова, так обрисовал свой программный замысел: «Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга… Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему… Мы можем маневрировать, подталкивая одну сторону против другой, чтобы [они] лучше разодрались… Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий момент — подталкивать другую сторону»{354}.

В этих откровениях Сталина хорошо отражена его подсобная, в сравнении с Гитлером как агрессором, но одновременно подстрекательская, провокационная роль в развязывании Второй мировой войны.

Так и действовал сталинский Советский Союз — единственный из главных участников мировой войны, успевший побывать в рядах обеих враждующих коалиций. Вначале, в сентябре 1939 г., приняв участие в совместном с нацистской Германией насильственном разделе Польши; позже — войдя в Советско-западную коалицию 1941–1945 гг. «Сталинское маневрирование между Гитлером и Западом» было ничем иным, как тактическим ходом в большой геополитической игре{355}. Мировая война показала, что военно-стратегические цели СССР не совпадали с целями ни одной из обеих воюющих капиталистических коалиций, по более позднему сталинскому определению, «вцепившихся друг в друга во время войны», чтобы добиться мирового господства{356}.

Потери для Советского Союза, связанные с его маневрированием между двумя воюющими коалициями, были неизбежны. Пакт с нацистской Германией, окончательно развязавший руки Гитлеру, в то же время существенно и надолго сузил поле деятельности советской дипломатии, приведя к фактическому замораживанию отношений с демократическими странами Запада, выступившими против нацизма. К этому начальному периоду мировой войны относится заявление президента США Ф. Рузвельта с характеристикой сталинского режима как «абсолютной диктатуры», который «вступил в союз с другой диктатурой»{357}.

Прогерманская и антизападная политика Советского Союза 1939–1941 гг. дала себя знать после 22 июня 1941 г. в начавшейся советско-германской войне, стоившей нашей стране многих миллионов человеческих жизней. Не оправдали себя и проведенные при поддержке Германии советские акции, пропагандировавшиеся как сугубо оборонительные, по территориальному расширению страны за счет приграничных с запада малых стран. Да, нападение Германии началось с рубежей, отодвинутых «на сотни километров западнее»{358}.[36] Но надежды, которые Сталин возлагал на отодвинутую границу, не оправдались. Немецкие войска прошли эти сотни километров за считанные дни и недели. Если географический фактор и сыграл свою спасительную роль, то не благодаря расширению границы. Россия была велика и без вновь приобретенных территорий. Ровно так же не имел того значения, которое позднее партийная пропаганда приписывала ему, и социалистический строй. Мой друг, замечательный историк, В.М. Холодковский говорил, что будь Советский Союз размером, например, с Францию, никакой социализм не помог бы. Решающими оказались решимость народа отстоять свои земли от иноземных захватчиков и поддержка западных союзников.

Другой путь к обеспечению национальной безопасности — политико-дипломатический, на деле так и не был испробован. Путь союза со странами Запада и укрепления флангов добрососедством с Финляндией и Румынией. Но этот путь и не мог всерьез рассматриваться Кремлем. Для сталинского руководства, в силу его марксистско-ленинского мировоззрения, мировая война, долго именовавшаяся «второй империалистической», была и неизбежной, и более того — долгожданной. Как средство возвышения мирового социализма и его опоры — Советского Союза. К мировой войне советские руководители подходили с классово ограниченных представлений, которые предполагали именно тот образ действий, который они и практиковали.

Разумеется, советская стратегия, основанная на использовании «межимпериалистических противоречий», не была тайной для внешнего мира. В Румынии была перехвачена шифровка из Москвы, предназначенная болгарским коммунистам, в которой советско-германский пакт характеризовался как временное соглашение, заключенное Советским Союзом в прагматических целях и в ожидании скорого поражения западных капиталистических держав. Отныне, говорилось в шифровке, не долог будет век и германского империализма, который падет по тяжестью собственного бремени{359}.[37]

Паника охватила мир капитализма. Не было ни одного государства, так или иначе связанного с СССР или Германией, которое не испытало бы на себе воздействие пакта с его неизбежными последствиями. Из столиц воюющих стран советские дипломаты сообщали в Москву о страхе перед социальными последствиями всеобщего конфликта. Полпред в Лондоне И.М. Майский писал о том, что считал самым важным, основным мотивом сторон, «сковывающим волю к бою у обоих соперников». Это «смутный, стихийный, нутряной страх господствующих классов по обе стороны фронта, страх перед пролетарской революцией… Страшный призрак, призрак коммунизма бродит по Европе — сейчас неизмеримо более реально и непосредственно, чем в дни “Коммунистического манифеста” Маркса»{360}. Из Вашингтона пришла телеграмма, в которой приводились слова «руководящего работника» Государственного департамента, сказанные в ответ на вопрос о том, как Госдепартамент оценивает последние шаги СССР: «Выигрывает только Сталин, и над Европой вновь нависла угроза большевизма. Об этом не надо забывать»{361}. Из Рима передали мнение Муссолини: Москва «в нужный момент подстегнула Гитлера», а «целиком попавший в западню Гитлер не понимает», что в итоге войны неизбежна революционная перестройка Европы{362}.

Подтверждение антикапиталистического и одновременно имперского курса Советского Союза можно найти, обратившись к опубликованным архивным документам о его политике на Дальнем Востоке. Где, выражаясь по-сталински, «образовался первый очаг» Второй мировой войны. Распространение японской агрессии, начавшейся с оккупации Маньчжурии в 1931–1932 гг., на континентальный Китай сопровождалось постоянно нараставшей напряженностью в советско-японских отношениях. В переписке между российскими дипломатами дореволюционного времени — членами эмигрантского Совета послов (копии их писем получала по своим каналам советская служба внешней разведки) обосновывалась мысль, что вопрос не в том, желают ли войны СССР или Япония, «а какое время считается той или иной стороной более для себя выгодным для начала такой войны»{363}. Преддверием будущей советско-японской войны и стали пока еще локальные вооруженные конфликты у озера Хасан (июль-август 1938 г.) и реки Халхин-Гол (май — начало сентября 1939 г.). В обоих случаях проба сил, на которую охотно шел Советский Союз, выявила его перевес.

С советской стороны проявлялась готовность заключить с Японией такой же пакт о ненападении, как с Германией. При условии, что Япония признает «сферой интересов» Советского Союза Внешнюю Монголию и Синьцзян (Монгольскую Народную Республику и северо-западную провинцию Китая) и пойдет на решение вопроса «о возвращении утерянных территорий» — Южного Сахалина и Курильских островов. Или, чтобы «не будоражить много вопросов», ограничится пактом о нейтралитете. Такой пакт, прельщал В.М. Молотов японского посла в Москве И. Татекаву в ноябре 1940 г., «обеспечивает все необходимое для развязывания Японии рук для ее деятельности на Юге»{364}. Другими словами, для войны Японии против США и европейских колониальных держав с их владениями в Азии.

Заключенный 13 апреля 1941 года с Японией пакт предусматривал взаимный нейтралитет «в продолжение всего конфликта», если одна из сторон «окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав»{365}. Но в августе 1945 г. Советский Союз, выполняя союзнические обязательства перед США и Англией, объявил войну Японии, вернув потерянные Россией в русско-япон- ской войне 1904–1905 гг. Южный Сахалин и Курилы.

Амбиции сталинского руководства постоянно росли. Они явственно обнаружили себя входе переговоров о присоединении СССР к Тройственному пакту Германии, Японии и Италии, начатых во время поездки В.М. Молотова в Берлин в ноябре 1940 г. и продолженных в том же месяце в Москве. В конце ноября Молотов вручил послу Германии в СССР Ф. Шуленбургу советские условия присоединения к немецкому проекту «пакта четырех держав об их политическом сотрудничестве и экономической взаимопомощи».

Условия были такими:

«1. Если германские войска будут теперь же выведены из Финляндии, представляющей сферу влияния СССР, согласно советско-германскому соглашению 1939 года…

2. Если в ближайшие месяцы будет обеспечена безопасность СССР в Проливах путем заключения пакта взаимопомощи между СССР и Болгарией, находящейся по своему географическому положению в сфере безопасности черноморских границ СССР и организации военной и военно- морской базы СССР в районе Босфора и Дарданелл на началах долгосрочной аренды.

3. Если центром тяжести аспираций СССР будет признан район к югу от Батуми и Баку в общем направлении к Персидскому заливу.

4. Если Япония откажется от своих концессионных прав по углю и нефти на Северном Сахалине на условиях справедливой компенсации»{366}.

Как видим, алгоритм экспансии сталинского Советского Союза предусматривал ее развитие по трем направлениям: западноевропейскому, восточноазиатскому и южному.

На последнем этапе Второй мировой войны и сразу после ее завершения советские территориальные претензии распространились на Ближний и Средний Восток и на бывшие африканские колонии Италии{367}.

Глава 6.

Обреченность советско-западных переговоров весной — летом 1939 года

Мы отлично знаем, что задержать и приостановить агрессию в Европе без нас невозможно, и чем позже к нам обратятся за нашей помощью, тем дороже нам заплатят.

М.М. Литвинов. 1939. 4 апреля

Мы предпочитали соглашение с так называемыми демократическими странами и поэтому вели переговоры. Но англичане и французы хотели нас иметь в батраках и притом за это ничего не платить! Мы, конечно, не пошли бы в батраки и еще меньше — ничего не получая.

И.В. Сталин. 1939. 7 сентября

В контексте темы советско-германского пакта о ненападении от 23 августа 1939 г. вопрос о причинах провала переговоров СССР с державами демократического Запада, Англией и Францией, о совместном противодействии агрессии нацистской Германии, которые шли в Москве на протяжении весны и лета 1939 г., имеет принципиальное значение. Ответ на него позволяет вплотную подойти к постижению международной стратегии Советского Союза, целей его предвоенного внешнеполитического курса, а заодно и достаточно близко подступиться к проблеме меры ответственности сталинского руководства за развязывание Второй мировой войны.

Не вдаваясь в подробности тройственных англо-фран- ко-советских переговоров (они достаточно документированы), ограничимся фактами самоочевидными. Советско- германский пакт был заключен в момент, когда политико-дипломатические переговоры с Англией и Францией, к середине августа 1939 г. вошедшие в фазу военных переговоров, все еще продолжались. После подписания втайне подготовленного пакта с нацистской Германией, вспоминает Н.С. Хрущев, члены Политбюро собрались за обеденным столом у И.В. Сталина, который «был в очень хорошем настроении, говорил: вот, мол, завтра англичане и французы узнают об этом и уедут ни с чем»{368}. На следующий день после оглашения советско-германского пакта глава советской военной делегации на переговорах маршал К.Е. Ворошилов заявил представителям западных стран, что «к сожалению, политическая ситуация настолько изменилась, что сейчас наши переговоры теряют всякий смысл»{369}. Насколько искренним было «сожаление» Ворошилова, неизвестно. Но стало известно, что он действовал строго по инструкциям Сталина (см. ниже).

Между тем как раз в связи с советско-германским пактом принято писать о выборе, перед которым стояла предвоенная международная дипломатия. Имеется в виду распространенное в историографии истолкование провала тройственных англо-франко-советских политико-дипломатических переговоров весной-летом 1939 года как последнего упущенного шанса предотвратить войну. Выбор, следовательно, полагают многие (и историки, и политики) был, но оказался невостребованным.

Напомним: советско-западные переговоры начались вскоре после того, как Сталин 10 марта 1939 г. с трибуны XVIII съезда ВКП(б) назвал западных государственных деятелей «провокаторами войны», стремящимися столкнуть СССР с Германией «без видимых на то оснований»{370}. Поэтому провальный исход переговоров представляется вполне закономерным. Вопрос в другом. Если, как заявлялось неоднократно из Кремля, антисоветские замыслы Англии и Франции были ясны сталинскому руководству еще до начала переговоров, то в чем заключались цели Советского Союза на этих переговорах? Зачем они велись вообще? Вопрос тем более уместен, что практически параллельно с объявленными советско-западными переговорами шли тайные советско- германские переговоры — «разговоры» (В.М. Молотов) и «беседы» (И. Риббентроп).

Обреченность советско-западных переговоров в Москве стала окончательно очевидной в начале августа 1939 г., когда дипломатическим переговорам предстояло перейти в стадию переговоров военных. 2 августа на приеме у В.М. Молотова делегаций Англии и Франции на переговорах, прибывших на прием в сопровождении послов этих стран, при обсуждении вопроса о составе военных миссий нарком иностранных дел СССР (он же глава советского правительства) выразил негодование по поводу выступления в британской палате общин заместителя министра иностранных дел P.O. Батлера, который «представил советскую формулу (при обсуждении на переговорах вопроса о «косвенной агрессии». — В. Н.) так, будто Советское правительство хотело нарушить независимость Прибалтийских государств. Советское правительство, напротив, хотело гарантировать эту независимость». Английский посол У. Сидс, сообщая в Лондон о приеме, в заключении писал: «Г-н Молотов был иным человеком, чем при нашей прошлой встрече, и я чувствую, что наши переговоры понесли серьезный ущерб»{371}. Что касается советского желания «гарантировать» независимость прибалтийских государств, то уже летом следующего года все три республики Прибалтики, Эстония, Латвия, Литва, стали новыми союзными республиками в составе СССР.

В архиве МИД Российской Федерации сохранился рукописный текст, написанный рукой К.Е. Ворошилова на бланке народного комиссара обороны СССР, предположительно под диктовку И.В. Сталина. Это — инструкция (из восьми пунктов) главе советской делегации на переговорах с военными миссиями Англии и Франции. В инструкциях, данных до открытия военных переговоров, совершенно ясно прослеживается установка на их провал. Для этого предлагалось воспользоваться обсуждением вопроса о полномочиях западных делегаций — проверить, насколько готовы они подписать военную конвенцию с СССР (пункты второй и третий). В случае, говорится в инструкции, если англичане и французы «все же» будут настаивать на переговорах, то свести их к дискуссии по проблеме «свободного пропуска» советских войск через территории Польши и Румынии (пункт шестой). А поскольку эти страны хорошо представляли, что значит впустить к себе советские войска, и заранее заявили о своем отказе, Ворошилову предписывалось заявить, что «мы не считаем возможным участвовать в предприятии, заранее обреченном на провал» (пункт седьмой){372}. (Видимо, публикация таких красноречивых документов, тексты которых говорят сами за себя, независимо от пристрастий составителей серии «Документы внешней политики СССР», и явилась причиной того, что тома этой серии выходят не регулярно: например, с 2000-го года, когда вышел 24-й том, прошло десять лет, прежде чем появился следующий, 25-й том.)

Разумеется, не в последнюю очередь надо упомянуть и о судьбоносном решении Политбюро ЦК ВКП(б), о котором впервые стало известно из сообщения учрежденной Съездом народных депутатов СССР Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года. Принятое 11 августа 1939 г., непосредственно в канун советско-западных военных переговоров (они начались на следующий день), решение Политбюро санкционировало (в развитие уже шедших длительное время закулисных советско-германских контактов) официальное обсуждение предложения немецкой стороны о размежевании взаимных, Германии и СССР, интересов в Восточной Европе{373}.

Германская сторона, и уже не впервые, выражала готовность «договориться по всем вопросам», касающимся граничащих с СССР восточноевропейских стран — от Финляндии на севере до Румынии на юге. Однако, сообщал временный поверенный в делах СССР в Германии Г.А. Астахов из Берлина 8 августа, немцы готовы вести переговоры «лишь на базе отсутствия англо-франко-советского военно-политического соглашения». Писал он и об их (немцев) целях: «…чтобы этой ценой нейтрализовать нас в случае своей войны с Польшей»{374}. В тот же день 11 августа, вслед за решением Политбюро, за подписью главы советского правительства и наркома иностранных дел В.М. Молотова в советское полпредство в Берлине пошла телеграмма с указанием, что «перечень объектов, указанный в Вашем письме от 8 августа, нас интересует» и что «разговоры о них» следует вести в Москве{375}.

Предпочтение, которое еще до начала советско-западных переговоров отдавалось договоренностям с Германией (подробнее об этом говорилось в главах 3 и 4), получило формальное добро от самой высокой инстанции Советского Союза — от Политбюро ЦК ВКП(б). Которое, в свою очередь, было предопределено волей Сталина.

12 же августа, когда было принято принципиальное решение Политбюро, новый посол США в СССР Л. Штейнгардт вручал свои верительные грамоты М.И. Калинину, члену Политбюро и номинально главе государства. В часовой беседе, доносил посол в Вашингтон, глава государства «старательно» избегал высказываться о советской позиции в Европе, но «охотно и долго» говорил о советско-японских отношениях{376}.

И уже на следующий день А. Гитлер, принимая министра иностранных дел Италии Г. Чиано, оценивал обстановку в Европе в связи с приближающимся германо-польским вооруженным конфликтом как крайне благоприятную для себя: «Россия не предпримет ничего. Переговоры в Москве характеризовались полным провалом. Франко-британские военные миссии были направлены в Россию исключительно, чтобы прикрыть крупную политическую неудачу. Наоборот, очень благоприятно развиваются русско-германские контакты, и именно на этих днях поступило русское предложение направить в Москву германского представителя, который должен вести переговоры относительно пакта дружбы»{377}.

Но как быть в таком случае с публичными заявлениями Кремля о том, что советско-германский пакт был следствием, а не причиной провала советско-западных переговоров? И что оказалось неприемлемым для советской стороны в переговорной позиции стран европейского Запада?

Вот что писала в передовой статье в первую годовщину советско-германского пакта газета «Правда» — рупор сталинского руководства. Неудачу советско-западных переговоров газета объясняла тем, что «СССР стремился к осуществлению своих государственных задач в районах западных границ нашей страны и к укреплению мира, а анг- ло-французская дипломатия — к игнорированию этих задач СССР, к организации войны и вовлечению в нее Советского Союза»{378}. Осуществления каких «государственных задач» вдоль своих западных границ добивался Советский Союз? И почему западные деятели, в отличие от советских, не видели связи между «задачами» внешней политики СССР и «укреплением мира»?

Предоставим слово В.М. Молотову, в то время главе советского правительства, разделяющему со Сталиным ответственность за предвоенную советскую внешнюю политику: «Мы вели переговоры с англичанами и французами до разговора с немцами: если они не будут мешать нашим войскам в Чехословакии и Польше, тогда, конечно, у нас дела пойдут лучше. Они отказались…»{379}. Не менее откровенен Сталин, слова которого о том, что «англичане и французы хотели нас иметь в батраках и притом за это ничего не платить!» в полном варианте вынесены в эпиграф данной главы{380}.

Разумеется, никакого предпочтения переговорам с западными странами не отдавалось. Ведя гласные переговоры с ними и одновременно негласные «разговоры» с Германией, сталинское руководство хотело выжать максимум выгод из своего третейского положения. Из ситуации, когда обе стороны близкого военного конфликта — и демократические Англия с Францией, и нацистская Германия — добивались советской поддержки. Если западные страны нуждались в советской военной помощи, то для Германии важно было, нейтрализовав СССР, выиграть время.

В сталинско-молотовских рассуждениях ни слова об официально провозглашенной цели советско-западных переговоров — защитить всеобщий мир, сообща остановить агрессию нацистской Германии. Задачи, казалось бы, приоритетной. Зато они подтверждают, что интерес Кремля к переговорам стимулировался давними планами добиться, так или иначе, распространения своей власти на территории за пределами Советского Союза, прежде всего — на территории соседних восточноевропейских стран (Финляндия, страны Прибалтики, Польша, Бессарабия), некогда входивших в состав дореволюционной России.

Более глубокое выяснение вопроса о том, из-за чего разошлись стороны на московских тройственных переговорах, требует дополнительного внимания к советской позиции на этих переговорах.

Показательно, что советские руководители, в отличие от западных лидеров, неохотно делились с общественностью своей страны информацией о ходе московских переговоров. Редкие публичные заявления о переговорах внушали мало оптимизма относительно их исхода. Так, в сообщении ТАСС от 10 мая 1939 г. англо-французский подход к проблеме безопасности в Восточной Европе оценивался как не обеспечивающий соблюдение принципа «взаимности» в отношении Советского Союза. Американское посольство в Москве полагало, что это сообщение призвано подготовить советскую общественность к возможному отклонению английских предложений (со стороны Запада инициативу в переговорах проявляла именно Англия, Франция следовала за ней){381}.

Сообщение ТАСС появилось в печати через неделю после смещения М.М. Литвинова и назначения вместо него в народный комиссариат иностранных дел СССР В.М. Молотова. В конце мая новый нарком иностранных дел (совмещавший эту должность с обязанностями главы правительства), выступая на сессии Верховного совета СССР, говоря о переговорах с Англией и Францией, сделал упор на неприемлемость западных предложений — «если смотреть на дело с точки зрения взаимности»{382}. Как бы забыв, что англо-французские гарантии безопасности, предоставленные Польше и Румынии в апреле-марте 1939 г., уже давали преимущество СССР. Так как в случае нападения Германии на Советский Союз через эти две страны ему была обеспечена, в силу объявленных западных гарантий, помощь со стороны и Англии, и Франции.

Найденная формула обвинения западных участников переговоров в нарушении принципа взаимности и равных обязанностей получила развитие в статье А.А. Жданова, опубликованной в «Правде» в конце июня 1939 г. под названием «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР». Один из близких в то время к Сталину кремлевских руководителей, Жданов обвинил западных партнеров Советского Союза по переговорам в том, что они за такой договор, в котором «СССР выступал бы в роли батрака, несущего на своих плечах всю тяжесть обязательств», став тем самым «игрушкой в руках людей, любящих загребать жар чужими руками». Статья завершалась выводом, что, «спекулируя на мнимой неуступчивости СССР», западные страны стараются «облегчить себе путь к сделке с агрессорами»{383}. Использованные Ждановым формулировки представляли собой парафраз критических высказываний Сталина на XVIII съезде ВКП(б)» в адрес государств Запада.

В то же время многие советские историки писали именно о западной, а не о советской несговорчивости на переговорах, приводя, на первый взгляд, убедительные аргументы. Но при этом оставалось недооцененным то, что в подходе к делам международным советские руководители руководствовались классовыми мотивами, отталкиваясь от тезиса о «враждебном капиталистическом окружении». В отношениях с представителями капиталистических стран они отказывались применить свой же большевистский принцип (который так нравился Р. Рейгану): «Доверяй, но проверяй». Переговоры с ними, с капиталистическими государствами, говорил Сталин, это та же классовая борьба. В 1929 г., в ходе англо-советских переговоров о возобновлении разорванных дипломатических отношений, Сталин называл переговоры с капиталистическими врагами классовой борьбой, поучая «ответить этим наглецам коротко и ясно: “Ни хера вы у нас не получите”»{384}. Резонно подумать, не пытались ли коммунистические руководители Советского Союза, прибегая к обвинениям западных партнеров в неуступчивости, скрыть тем самым свои тайные (порой и не столь тайные) намерения?

В закрытых партийных аудиториях эти намерения выражались более чем откровенно. Вот что говорил о перспективах трехсторонних советско-западных переговоров член ЦК ВКП(б) и глава делегации ВКП(б) в Коминтерне Д.З. Мануильский, выступая на совещании руководителей кафедр марксизма-ленинизма в Москве в середине июля 1939 г.: «Мы прекрасно понимаем, что сейчас за нами так ухаживают, как приблизительно за богатой московской невестой в свое время (смех), но мы цену своей красоте знаем (аплодисменты) и если сделаем брак, то по расчету (смех, аплодисменты). Брак по любви у нас не пойдет, а по расчету — милости просим». И в конце доклада, отвечая на вопросы аудитории: «Я не большой оптимист, я не скажу, как английская печать, что уже соглашение между СССР и Англией и Францией в кармане. В кармане может быть и фига». Опомнившись, продолжил: «Это серьезный вопрос, я так не буду говорить». Но тут же добавил: «И я говорю, я не оптимист, я не думаю, что соглашение уже в кармане, у меня просто, как у советского человека, есть большая доля скептицизма».{385}

Впрочем, советские представители на переговорах с Англией и Францией после их провала проговорились, что не в позиции западной стороны было все дело. Так, глава советской военной миссии маршал К.Е. Ворошилов в интервью газете «Известия» 27 августа заявил: «Не потому прервались военные переговоры с Англией и Францией, что СССР заключил пакт о ненападении с Германией, а наоборот, СССР заключил пакт о ненападении с Германией в результате, между прочим, того обстоятельства, что военные переговоры с Францией и Англией зашли в тупик в силу непреодолимых разногласий»{386}. В свою очередь В.М. Молотов на сессии Верховного совета СССР 31 августа, созванной для ратификации советско- германского пакта о ненападении, сославшись на интервью Ворошилова, повторил: «Советский Союз заключил пакт о ненападении с Германией, между прочим, в силу того обстоятельства, что переговоры с Францией и Англией натолкнулись на непреодолимые разногласия и кончились неудачей по вине англо-французских правящих кругов»{387}.

Но если К.Е. Ворошилов связал заключение пакта с провалом военных переговоров, то В.М. Молотов распространил эту связь и на предшествовавшие им советско-западные политико-дипломатические переговоры. Ключевые слова в обоих заявлениях — «между прочим». Что означает, согласно словарю русского языка, «кстати», «к слову сказать». То есть, основаниями для советского решения пойти на пакт с Германией служили иные, возможно, более веские соображения. Об этих соображениях можно судить по советским официальным оценкам международного значения пакта, в которых содержались такие многозначительные молотовские формулировки как «поворот в истории Европы, да и не только Европы» и совпадающие «коренные государственные интересы как СССР, так и Германии»{388}. Эти самодовлеющие оценки советско-германского пакта никак не подтверждают основной тезис сталинских «Фальсификаторов истории» (1948 г.) — о том, что Советский Союз был вынужден пойти на пакт из-за провала переговоров со странами Запада{389}.

В мировой историографии существует обоснованное мнение, что Сталин вряд ли мог рассчитывать на то, что демократический Запад предоставит ему свободу рук в отношении государств Прибалтики и Финляндии (а тем более — Польши и Румынии). Следовательно, длительные (с марта-апреля по август 1939 г.) переговоры с западными странами понадобились для того, чтобы повлиять на немцев. С одной стороны, угрожая заключить военный союз с Англией и Францией, принудить Германию к уступчивости на закулисных советско-немецких «разговорах». С другой — выдвигая различные требования на переговорах с Англией и Францией, донести до сведения той же Германии свои условия соглашения с ней.

Но, может быть, все-таки «предпочтение», по словам Сталина, отдавалось переговорам с западными странами? Нет, это никак не подтверждается фактами и документами.

Обратимся к официозному изданию «Фальсификаторы истории», брошюре, написанной по заданию Кремля и отредактированной лично Сталиным. Из содержания третьего раздела брошюры, призванного обосновать заключение пакта с Германией провалом англо-франко-советских переговоров, следует, что советское руководство не верило в искренность намерений лидеров западных стран. Несмотря на переговоры, говорится в брошюре, Англия и Франция при поддержке США продолжали политику «провокационного натравливания гитлеровской Германии на Советский Союз», прикрывая такую политику «кое-какими несложными дипломатическими маневрами». То есть видимостью переговоров с Советским Союзом. Подлинный смысл начатых по инициативе Англии и Франции переговоров{390}, рано разгаданный сталинским руководством, «не представлял, разумеется, секрета» и для руководителей Германии{391}.

Если бы предпочтение на самом деле отдавалось переговорам с англичанами и французами, гласные переговоры с ними не сопровождались бы негласными «разговорами» с немцами. С далеко идущими намерениями, обнаружившими себя со смещением М.М. Литвинова в начале мая 1939 г. Новый нарком иностранных дел В.М. Молотов на первом же приеме германского посла поставил — как первоочередной! — вопрос о подведении под советско-германские отношения «соответствующей политической базы»{392} (подробнее см. главу 8).

Как уже говорилось выше, одновременными переговорами с обеими враждующими сторонами, англо-французской и германской, сталинское руководство хотело выжать максимум выгод из своего третейского положения. Завершение перегруппировки основных европейских держав, за исключением Советского Союза — последней формально не определившейся со своей позицией великой державы на континенте, автоматически повышало его шансы повлиять на положение дел. Чем больше возрастала напряженность в Европе, тем большее значение приобретала позиция СССР. В сообщениях советского полпредства из Берлина можно найти немало данных о том, что в дипломатических кругах немецкой столицы общее мнение сводилось к тому, что масштабная война на континенте начнется лишь тогда, когда прояснится все еще неопределенная для внешнего мира советская позиция (подробнее об этом говорилось в главе третьей).

В Москве же до поры до времени не собирались раскрывать все свои карты. Подтверждение этому можно обнаружить в проекте интервью, который в середине апреля М.М. Литвинов направил Сталину. В документе предлагалось публично отмежеваться от заявлений премьер-министра Н. Чемберлена и министра иностранных дел Англии

Э. Галифакса «о тесном сотрудничестве и контакте и т.п.» с Советским Союзом. Таким заявлениям Литвинов противопоставлял советскую «выжидательную позицию», оправдывая ее тем, что «наши призывы к сотрудничеству и конкретные предложения игнорировались или отклонялись…»{393}. Взаимному недоверию, царившему на советско-западных переговорах, легко найти другие документальные подтверждения{394}. Беда была в том, что цели предотвращения войны западные страны надеялись достигнуть одним лишь фактом переговоров с Советским Союзом.

Ситуация международной неустойчивости и тревоги, сохранявшаяся вплоть до начала войны, не могла не отразиться на советско-западных переговорах. По целому ряду причин, среди которых и более чем малоудачный опыт советско-западных взаимоотношений в прошлом, изначально предполагались большие трудности в ходе московских тройственных переговоров.

В период между двумя мировыми войнами Сталин то и дело клеймил Англию и Францию как застрельщиков антисоветской политики. После кратковременного периода середины 1930-х годов, когда была продекларирована советская приверженность идее коллективной безопасности, антизападная пропаганда стала снова набирать обороты. Устами Сталина странам Запада за их внешнюю политику умиротворения предрекалось то «историческое возмездие» (сентябрь 1938 г.), то «серьезный провал» (март 1939 г.)[38].

Поскольку переговоры со странами Запада рассматривались советской стороной исключительно как торг с целью усиления собственных международных позиций в назревшей мировой войне, они были обречены на провал. Предметом же торга был весь регион Восточной Европы, согласия на обладание которым Советский Союз фактически ультимативно требовал от Англии и Франции. Путь к советско-германскому пакту окончательно открылся тогда, когда с немецкой стороны было заявлено «об отсутствии [между Германией и СССР] противоречий “на всем протяжении от Черного моря до Балтийского”». Что «может быть понято, — писал из Берлина временный поверенный в делах СССР в Германии Г. А. Астахов В.М. Молотову 8 августа, — как желание договориться по всем вопросам, связанным с находящимися в этой зоне странами»[39].

Глава 7.

США и советско-западные переговоры в Москве

Вопрос об отношении США к тройственным англо- франко-советским переговорам об организации совместного противодействия агрессии нацистской Германии, которые происходили в Москве весной — летом 1939 г., является частью научно-исторической проблемы роли Америки в период между двумя мировыми войнами, степени ее воздействия на драматическое развитие событий, приведших к общечеловеческой трагедии Второй мировой войны.

Распространенное в американской историографии мнение гласит, что в период между двумя мировыми войнами «нить исторической наивности пронизывает все, что делалось американцами»{395}. Применительно к политике страны — экономического гегемона, сосредоточившего у себя почти половину мирового промышленного производства и потребления, — эта оценка представляется, по меньшей, мере чрезмерной. По той простой причине, что американская причастность и, в конечном счете, прямое участие в мировых войнах прошлого столетия были запрограммированы всем ходом исторического развития. Конфликтное развитие международных отношений между двумя мировыми войнами не оставляло места для американского простодушия. По свидетельству министра внутренних дел Г. Икеса, оставившего после себя подробные «секретные» дневниковые записи, уже на втором заседании кабинета новый американский президент Ф. Рузвельт, вступивший в свою должность в начале 1933 г., говорил о возможности войны с Японией{396}.

Некоторые основания для вывода об американской отрешенности от мировых дел дает то обстоятельство, что внутренние проблемы США почти всегда решительно преобладали над вопросами внешней политики. Они могли это себе позволить из-за своего уникального географического положения за двумя океанами и как самая самодостаточная страна. В президентских кампаниях 1930-х годов, несмотря на нарастание международной напряженности, вопросы внешней политики все еще играли второстепенную роль. Положение изменилось после начала Второй мировой войны, когда на выборах 1940 г. Ф. Рузвельт был переизбран президентом в третий раз подряд в условиях ускорившегося американского сползания к войне. Переизбран он был еще раз, в 1944 г., когда война продолжалась. Единственный случай в американской истории, после которого и был принят закон, по которому ни одно лицо не может баллотироваться в президенты США более двух раз.

На выработке предвоенного внешнеполитического курса страны сказывалась борьба изоляционистов с интернационалистами, обусловленная различиями в понимании места и роли Америки в мире. Экономический национализм и политический изоляционизм преобладали в первое президентство Ф. Рузвельта (1933–1936 гг.), хотя тогда же было принято такое ответственное решение как дипломатическое признание СССР. Все же достаточно длительное время преобладали акции изоляционистского свойства, увенчавшиеся принятием в августе 1935 г. закона о нейтралитете США (вначале временного), который действовал (с изменениями и дополнениями) до их вступления в мировую войну в декабре 1941 г.

Однако законодательство о нейтралитете США не исключало, а лишь оставляло за ними свободу решения об их участии в «иностранных войнах». По такой же схеме действовал сталинский Советский Союз, заключив пакт о ненападении с Германией, с намерением зарезервировать за собой время активного (и решающего) вмешательства в общеевропейский конфликт. Нетрудно предположить, что пример позднего вступления США в Первую мировую войну (вспомним ленинские высказывания о выгодах для «империалистической Америки» ее длительного нейтралитета) явился одним из источников вдохновения для Сталина при определении им своего курса в начавшейся «империалистической войне», которая еще не стала «всеобщей, мировой»{397}. Как считал Э. Браудэр, генеральный секретарь Компартии США, находившийся в тесном контакте с руководством Коминтерна в Москве, американский нейтралитет служил «моделью» для Сталина{398}.

Правда, нельзя не заметить и существенные различия в общем для США и СССР стремлении до поры до времени оставаться вне войны. Позиция Соединенных Штатов диктовалась преимущественно внутриполитическими соображениями, в частности горьким в сознании общественности опытом американского участия в Первой мировой войне. При ясном понимании президентом Ф. Рузвельтом и государственным секретарем К. Халлом, что американское законодательство о нейтралитете объективно служит поощрению агрессии. Отклики в Европе на отказ Конгресса США летом 1939 г. отменить в законе о нейтралитете пункт об эмбарго на поставки американского вооружения воюющим странам (что лишало потенциальных жертв агрессии надежды на помощь США), по признанию Хэлла, сводились к тому, что это «поощрит Гитлера на новые авантюры»{399}. В общем, ретроспективная оценка политики США в мировой историографии не идет дальше критики пороков американского нейтралитета. Тогда как сталинское руководство, пойдя на пакт с Германией, руководствовалось главным образом — и это зафиксировано документально и многократно — четко выраженной ставкой на то чтобы перессорить многочисленных капиталистических врагов — «чтобы лучше разодрались»{400}.

Англия и Франция, ориентировавшиеся на могущественные, но формально нейтральные Соединенные Штаты, в конечном итоге выиграли от этого. Чего не скажешь о державах нацистско-фашистско-милитаристского блока — Германии, Италии и Японии, проигравших от недооценки американской мощи. Советское руководство также ошибалось относительно возможностей США, довольствуясь при Сталине отсутствием сколько-нибудь существенных политических связей с ними.

Несмотря на официальный нейтралитет, правительство Ф. Рузвельта проявляло большую заинтересованность в положении в Европе, чреватом всеобщим конфликтом. В воспоминаниях П. Судоплатова «Разведка и Кремль» утверждается: Москве было известно, благодаря сообщению члена «кембриджской пятерки» Д. Маклина, что решение англичан вступить в переговоры с Советским Союзом было принято по инициативе американского президента. Через своего посланника Рузвельт предупредил английского премьер-министра Н. Чемберлена, что господство Германии в Западной Европе будет губительным для интересов как Британии, так и Америки. Наши источники сообщили, продолжает Судоплатов, что «Рузвельту пришлось оказать на британцев нажим, чтобы заставить их все-таки пойти на переговоры с Советами по выработке военных мер для противостояния Гитлеру»{401}.

В дальнейшем Соединенные Штаты, пристально следившие за ходом тройственных переговоров в советской столице, по крайней мере, дважды на правительственном уровне рассматривали возможность оказания американского воздействия на ход переговоров. Сначала в апреле, в начале переговоров, позднее — в июне-августе 1939 г., когда переговоры вступили в критическую стадию.

Первый раз это было связано с именем посла США в Бельгии Дж. Дэвиса, второго американского посла в СССР после возобновления двусторонних дипломатических отношений в ноябре 1933 г. До него первым послом США в Москве в 1933–1936 гг. был У Буллит, затем американский посол в Париже.

18 апреля 1939 г. Дж. Дэвис направил из Брюсселя телеграмму президенту Ф. Рузвельту и государственному секретарю К. Хэллу. К этому времени переговоры Англии и Франции с Советским Союзом о совместных действиях на случай продолжения нацистской агрессии в Европе только- только приняли официальный формат.

В телеграмме американского посла говорилось, что «решение Гитлера (о его дальнейших действиях. — В. Н.) будет зависеть главным образом от того, поддержит ли Россия искренне Великобританию и Францию». Свои сомнения относительно позиции СССР на переговорах Дж. Дэвис объяснил ссылкой на то, что «Советы в прошлом не доверяли Великобритании и Франции — ни их целям, ни их действиям». Далее высказывалось смелое утверждение: «Но они доверяют Вам. И они верят мне». Бывший американский посол в СССР предлагал направить его в Москву под благовидным предлогом, но с тайной целью повлиять на советских руководителей, склонив их к соглашению с Англией. В советской столице бывший посол хотел встретиться с М.М. Литвиновым, М.И. Калининым, В.М. Молотовым и даже с И.В. Сталиным — «чтобы помочь скорейшему заключению соглашения с Англией против агрессии». В телеграмме выражалось мнение, что «Гитлер не решится на войну, если ему противопоставить два действующих фронта»{402}.

Одновременно с телеграммой Дж. Дэвис направил Ф. Рузвельту и К. Хэллу личное послание, в котором писал: «Быть миру или войне в Европе этим летом зависит от того, удастся ли Великобритании и Франции заключить с Советским Союзом конкретное соглашение, которое обеспечило бы им военную поддержку России на случай немецкого нападения на Польшу»{403}.

Ответ из Вашингтона последовал незамедлительно — в тот же день 18 апреля. От имени президента и своего К. Хэлл телеграфировал в Брюссель, отклоняя предложение Дж. Дэвиса направить его в Москву с тайной посреднической миссией. Отказ американского правительства государственный секретарь объяснил внутриполитическими соображениями, по которым «как бы тщательно подобная поездка ни была подготовлена, она может быть превратно истолкована. В эти дни, когда наше законодательство о нейтралитете рассматривается Конгрессом, более чем когда-либо важно исключить любой риск»{404}.

Дж. Дэвис, по-видимому, счел момент для своей инициативы назревшим в свете послания Ф. Рузвельта, направленного Гитлеру 14 апреля. С предложением, чтобы Германия дала гарантии ненападения сроком на десять лет 31 стране Европы и Ближнего Востока, включая Советский Союз{405}.[40] Через две недели в речи в Рейхстаге Гитлер отверг американское предложение о предоставлении таких гарантий, а спустя четыре месяца напал на Польшу.

Инициатива Дж. Дэвиса — всего лишь эпизод богатой подобными прожектами дипломатической предыстории Второй мировой войны[41]. Мой интерес к этой несостояв- шейся попытке повлиять на переговоры в Москве объясняется желанием, используя доступные материалы, разобраться в причинах резко негативной оценки американской политики того времени, содержащейся в сталинских «Фальсификаторах истории» (1948 г.){406}. Оценки, явно подверстанной под общий для этой официозной брошюры антизападный лейтмотив.

Несмотря на переговоры с СССР, говорится в брошюре, «Англия и Франция при поддержке правящих кругов США вели двойную игру, рассчитанную на соглашение с гитлеровской Германией с целью направления ее агрессии на Восток, против Советского Союза». И еще: «Соединенные Штаты Америки не только не противодействовали такой пагубной политике, а, наоборот, всячески поддерживали ее»{407}. Стоит, конечно, перепроверить столь определенное заключение о предвоенной политике Соединенных Штатов, многократно повторенное в исторических работах советского времени. Ограничимся ссылкой на официозное издание, двухтомную «Историю внешней политики СССР», не затрагивая работы отдельных авторов, обреченных, в силу тогдашних условий, на повторение официальной версии относительно американской роли. В этом издании утверждается: «Невмешательство США в переговоры о заключении англо-франко-советско- го договора о взаимопомощи расценивалось в Лондоне и Париже как молчаливое одобрение их политики, направленной на бесконечное затягивание и, в конечном счете, срыв этих переговоров»{408}. Но как говорилось выше, со ссылкой на свидетельство П. Судоплатова, американское «вмешательство» началось еще до официальных переговоров, когда посланник Ф. Рузвельта оказал давление на Н. Чемберлена, чтобы Англия заручилась помощью Советского Союза на случай немецкого нападения на Польшу.

Кроме того, изучение материалов, имеющих то или иное отношение к несостоявшейся миссии Дж. Дэвиса, позволяет высветить некоторые существенные моменты из истории международных отношений кануна Второй мировой войны. В частности, коснуться состояния советско-американских отношений (см. подробнее главу 8), неблагополучие которых не могло не сказаться на реакции правительства США на предложение Дэвиса о его посредничестве.

Однако рассмотрим и такие вопросы: способен ли был Дж. Дэвис выполнить функцию посредника в достаточно деликатных переговорах в Москве? Какие у него были основания считать себя чуть ли не доверенным лицом самого Сталина? Наконец, почему Дэвис полагал, что для Сталина и его ближайшего окружения интересы защиты всеобщего мира были важнее всего?

Начнем с вопроса о степени компетентности Дж. Дэвиса как знатока Советского Союза. О том, насколько близко ему удалось в бытность послом в Москве ознакомиться с советской действительностью. И насколько он был вхож в руководящие советские круги, чтобы претендовать на положительный исход своих контактов с ними.

Дж. Дэвис прибыл в Советский Союз в качестве американского посла в январе 1937 г. Миллионер, молодожен (только что женатый вторично), его хобби — путешествия и скупка произведений живописи. По характеристике дипломата и историка Дж. Кеннана, в то время сотрудника посольства США в Москве, это был «человек поверхностный, претенциозный как политик». При назначении Дэвиса послом в рузвельтовском окружении с иронией говорили о том, что его жена поистратилась на финансировании кампаний по выборам в сенат и поэтому требуется проявить заботу о ее муже. Под хохот родилось предложение: «Пошлите его в Россию. Туда ему и дорога». Страну пребывания Дэвис, разумеется, не знал и знать не хотел. Кеннан продолжает: «Нам было стыдно за него перед нашими коллегами-дипломатами, так как он абсолютно не подходил для требуемой работы. Для нас, представителей внешнеполитического ведомства в Москве, назначение Дэвиса нашим шефом выглядело как проявление со стороны президента неуважения к нам и нашим усилиям…»{409}.

Дипломатическую службу в Европе чета Дэвисов превратила в необременительное времяпрепровождение, своего рода продленный «медовый месяц». Американский автор книги об «обмене русского искусства на американские деньги» пишет: «Дэвисы предпочитали жизни в Спас-Хаусе (резиденция посла США в Москве. — В. Н.) путешествия и коллекционирование картин»{410}.

Из-за частых поездок по европейским столицам, длительных морских путешествий на собственной, с экипажем в 50 человек, яхте по Балтийскому морю (с заходом в прибалтийские порты), Дж. Дэвис провел вне СССР в 1937 г. ни много, ни мало 199 дней{411}. Эта цифра, возможно, была бы выше, если бы в сентябре того же года президент Ф. Рузвельт не распорядился передать послу, чтобы он не покидал страну своего пребывания в последующие три месяца{412}. Впрочем, в двадцатых числах ноября Дэвис отбыл в США.

Дж. Дэвис оставался послом в СССР до начала лета 1938 г. Перед окончательным отъездом на родину он нанес 5 июня прощальный визит главе советского правительства В.М. Молотову. Там он впервые встретился со Сталиным, неожиданно вошедшим в кабинет Молотова. В длившейся свыше двух часов беседе Сталин в резких выражениях говорил об антисоветской политике английского премьер-министра Н. Чемберлена, выражал недоумение тем, что согласие Ф. Рузвельта на строительство в США линейного корабля по советскому заказу не реализуется, проявил заинтересованность в разрешении проблемы старых русских долгов Америке{413}.

Единственная, можно сказать, случайная встреча со Сталиным. Не об этом ли говорит тот факт, что в официальном издании «Документов внешней политики СССР» за 1938 г. нет никакого упоминания об этой встрече? Дж. Дэвис, однако, был воодушевлен. Умел советский правитель, когда это ему было нужно, произвести впечатление на собеседника. По свидетельству американского дипломата Л. Гендерсона, который после отъезда посла оставался поверенным в делах США в СССР, со времени приезда в Москву Дэвис впервые находился в столь возбужденном состоянии. «Я его видел, — восклицал он. — Наконец я с ним поговорил». Дэвис считал день встречи со Сталиным одним из величайших в своей жизни{414}.

Из встречи с И.В. Сталиным и В.М. Молотовым американский посол вынес убеждение, что завоевал доверие обоих. Теперь, даже оставив свой пост в Москве, Дэвис полагал, что может служить связующим звеном между американским Белым Домом и московским Кремлем. С собой он увез фотографии Сталина, Молотова и М.М. Литвинова с их автографами, которые держал в своей библиотеке на видном месте.

Так Дж. Дэвис неожиданно превратился в «особого друга Сталина», как он себя стал называть с этого времени{415}. При администрациях Ф. Рузвельта и Г. Трумэна он имел привычку посещать Белый дом, предлагая свои услуги в качестве эксперта по советским делам. Но был ли Дж. Дэвис таковым на самом деле — «особым другом Сталина» и надежным советологом? Думается, что нет, не был. Он, например, очень хотел, но так и не смог перед отъездом вновь повидаться со своим новоиспеченным «другом». И уж совершенно необоснованны его претензии на роль знатока Советского Союза. Ему не дано было познать советскую действительность во всей ее тоталитарной сущности. В самом главном — в оценке внутреннего положения в стране — Дэвис, в отличие от коллег по дипломатическому корпусу в Москве, которые отнеслись к сталинскому Большому террору резко критически, воспринял как должное официальную версию массовых репрессий{416}. То, что представлялось американскому послу пресечением деятельности «пятой колонны» и укреплением советского строя{417}, на самом деле вело к подрыву международных позиций страны. Неудивительно, что составители документального издания «Внешняя политика Соединенных Штатов: Советский Союз, 1933–1939 гг.» донесениям посла предпочли сообщения низших чинов посольства — Дж. Кеннана, Ч. Болена (в послевоенные годы они назначались послами в СССР — в 1952 и 1953–1957 гг. соответственно). По свидетельствам Л. Гендерсона и Дж. Кеннана (не владея русским языком, Дж. Дэвис пользовался на судебных заседаниях по политическим процессам 1937–1938 гг., на которых он присутствовал, услугами этих американских дипломатов как переводчиков), посол на самом деле понимал, что к чему. Но в таком случае возрастает ответственность Дэвиса за искаженную информацию, которую он посылал в Госдепартамент США.

Известную благосклонность сталинского руководства Дж. Дэвис заслужил примитивным приемом, следуя полученному им перед приездом в СССР неофициальному «дружественному» совету избегать критики политики и действий Кремля. Старательно придерживаясь однажды усвоенной им линии поведения, он смягчал формулировки в дипломатических депешах в Вашингтон, которые давались ему на подпись. Сталин по-своему отблагодарил Дэвиса, наградив его в мае 1945 г. высшим советским орденом.

С посольскими донесениями Дж. Дэвиса из Москвы, не выдержавшими испытания временем, можно ознакомиться по его мемуарам «Миссия в Москву», вышедшим еще в 1941 г. Любопытно, что мемуары, рисовавшие «в высшей степени лестный портрет сталинской России»{418}, в советское время оставались малодоступными для читателей научных библиотек, будучи упрятанными в фонды специальных хранилищ. Из той же серии курьезов советского времени: моя попытка в аспирантские годы ознакомиться с рецензией на мемуары Дэвиса, опубликованной в политико-теоретическом органе Компартии США — журнале The Communist, не удалась. Как в Библиотеке имени В.И. Ленина, так и в Фундаментальной библиотеке общественных наук Академии наук СССР нужные страницы были аккуратно вырезаны, предположительно, по цензурным соображениям. Разгадка подобных тайн, как легко догадаться сведущему читателю, в той практике умолчания, которую вплоть до Перестройки советская власть использовала, чтобы скрыть теневые стороны своей внешней политики.

В глазах западных лидеров, если они хотели оставаться реалистами — а реализм американского президента Ф. Рузвельта общеизвестен, — сталинские репрессии, по причине их масштабов, предсказуемости последствий, делали более чем проблематичной, по крайней мере, на обозримый период, активность советской внешней политики в вопросе коллективной безопасности, ставили под вопрос ее антифашистскую направленность. Последствия не замедлили проявиться. С одной стороны, в советской внешнеполитической пропаганде все больше делался упор на ответственности Англии и Франции — «провокаторов войны» (Сталин) — за обострение положения в Европе, а с другой — с осени 1938 г. стали заметны определенные признаки разрядки в советско- германских отношениях.

Таким образом, отклонение инициативы Дж. Дэвиса вряд ли можно считать малооправданным, учитывая небогатый послужной список бывшего американского посла в СССР. Были, разумеется, и другие причины, обусловившие отрицательную реакцию американского правительства, в том числе внутренние (о которых говорится в ответной телеграмме К. Хэлла).

В рассматриваемый период советско-американские отношения в целом пребывали в состоянии застоя. С лета 1938 г., после отъезда Дж. Дэвиса, в Москве даже не было американского посла. Новый посол был назначен лишь в феврале следующего года, а его прибытия в советскую столицу пришлось ждать еще полгода. Американская левая и либеральная печать по-прежнему ратовала за развитие отношений с Советским Союзом, но большая часть средств массовой информации отражала преобладавшие в стране подозрения насчет надежности СССР как сторонника дела демократии и всеобщего мира.

Американский историк Т. Мэддакс в книге «Годы отчуждения», посвященной советско-американским отношениям в 1933–1941 гг., ссылается на целый ряд публикаций, раскрывающих причины недоверия к Советскому Союзу и его политике. Как это ни странно, пишет автор, «многие редакторы» периодических изданий в США, ссылаясь на фундаментальную общность тоталитарных режимов Германии и СССР, считались с возможностью их сближения. Так, газета Washington Post писала, что «глубокая общность в восхвалении государства и подавлении личности делают второстепенными различия между ними»{419}.

Из факторов советско-германского сближения американская пресса выделяла в прошлом масштабную торговлю между двумя странами, а также их тесное сотрудничество в военно-технической сфере. Еще большее значение периодическая печать США придавала политико-стратегическим расчетам сторон. Газета New York Herald Tribune (в то время выходившая в Нью-Йорке, позднее в Европе) в апреле

1939 г. следующим образом суммировала подозрения насчет Советского Союза: «Единственное, что интересует Советы в сложившейся ситуации, это не то, как остановить Гитлера, а как добиться того, чтобы державы Оси и демократические страны сошлись в смертельной схватке»{420}. Писательница и журналистка А.-Л. Стронг, неоднократно бывавшая в СССР, в номере журнала Asia за май 1939 г. опасалась того, что Советский Союз может объединиться с Германией с целью сломить капитализм и использовать итало-германский фашизм против западной демократии{421}.

Сближение с СССР, по мнению американской прессы, сулило определенные стратегические выгоды Германии и ее союзникам. Журнал Harpers (за июль 1939 г.) предполагал, что, заручившись советской помощью, Германия окажется способной разорвать кольцо окружения вокруг себя, Италия — расширить свои владения в Северной Африке, Япония — повернуть свою экспансию в сторону Голландской Вест-Индии, а Германия и СССР — вместе разделить Польшу{422}.

Конечно, далеко не все американцы верили в возможность сделки между Советским Союзом и Германией. Генеральный секретарь Коммунистической партии США Э. Браудэр, выступая в начале июля 1939 г. в одном из американских университетов, так ответил на вопрос о вероятности заключения советско-германского соглашения: «Такие слухи в основном исходят из Берлина, который надеется тем самым внести смятение в ряды демократических сил. У такого соглашения почти такие же шансы, как у Эрла Браудэра на избрание президентом Американской торговой палаты»{423}.[42]

Но означает ли все это, что США больше не пытались на официальном уровне довести до сведения советского правительства свою позицию в вопросе трехсторонних переговоров? Пытались, и неоднократно.

Неотвратимость угрозы безопасности самим США в случае масштабной войны вне Американского континента, несмотря на их отдаленное географическое положение, была и оставалась рефреном американского подхода к агрессии Германии в Европе и Японии в Азии. Это означает также, что и Ф. Рузвельт, и К. Хэлл исходили из того, что в долгосрочном плане интересы США совпадают с интересами стран, противостоящих агрессорам — с интересами как Англии с Францией, так и Советского Союза. Опросы общественного мнения показывали, что большинство американцев склонялось к выводу, что война в Европе неизбежно затронет их жизненные интересы. Поэтому от двух третей до трех четвертей американцев по опросам общественности институтом Гэллапа высказывались за поддержку Великобритании и Франции в случае их войны с Германией и Италией{424}.

Следует отметить, что в самой американской историографии постоянно дискутируется проблема ответственности Соединенных Штатов за возникновение войны в Европе в сентябре 1939 г. Обоснованной представляется точка зрения тех американских авторов, которые полагают, что США не использовали свои возможности для позитивного воздействия на ход событий в Старом Свете. Одну из таких реальных возможностей они упустили тогда, когда Конгресс отказался изменить законодательство о нейтралитете США таким образом, чтобы использовать его против агрессоров, лишив их доступа к американским ресурсам (что было сделано лишь после начала войны — в ноябре 1939 г.). К. Хэлл в мемуарах признает, что голосование в Конгрессе летом 1939 г. за сохранение в законе о нейтралитете положения об эмбарго на поставки вооружения воюющим странам без проведения различия между агрессором и его жертвой послужило «импульсом» для планов Гитлера{425}.

С марта-апреля 1939 г., когда завязались тройственные англо-франко-советские переговоры, США получали подробнейшую и, что не менее показательно, своевременную информацию из всех трех заинтересованных столиц — Лондона, Парижа, Москвы. Однако обращает на себя внимание следующее немаловажное обстоятельство: большинство помещенных в официальном многотомном издании «Внешняя политика Соединенных Штатов» американских дипломатических документов на тему московских переговоров — это депеши из Лондона и Парижа, а не из Москвы, где решалась судьба переговоров.

В первом томе этого издания документов за 1939 г. выделен раздел «Англо-франко-советские переговоры в попытке достичь соглашения против агрессии», охватывающий период с апреля по август и насчитывающий 68 документов, из которых только 15 из Москвы.

Это имеет свое объяснение. Американские послы в Лондоне и Париже Джозеф Кеннеди (отец будущего президента США Джона Кеннеди) и У Буллит получали сведения о переговорах, что называется, из первых рук: от премьер-министров Н. Чемберлена и Э. Даладье, министров иностранных дел Э. Галифакса и Ж. Бонне, иных высокопоставленных лиц из правящих кругов обоих западных государств. Разительный контраст с Москвой. Те сравнительно немногие депеши о переговорах, которые шли в Вашингтон из советской столицы, основывались на данных, полученных от английских, французских и даже немецких дипломатов в Москве. Но не от советскихдолжностныхлиц. Американский поверенный в делах США в СССР А. Керк, в мае 1939 г. сменивший Москву на Берлин, жаловался временному поверенному в делах СССР в Германии Г.А. Астахову на свою изоляцию в советской столице, где он так и не смог удовлетворить свой интерес к СССР как стране новой культуры: поговорить «было абсолютно не с кем»{426}.

Дело отчасти в том, что в критические предвоенные месяцы США были представлены в Англии и Франции послами, тогда как после отъезда Дж. Дэвиса летом 1938 г. американское посольство в СССР долго оставалось без своего главы. Следующий американский посол в СССР Л. Штейнгард вручил свои верительные грамоты «всесоюзному старосте» М.И. Калинину лишь 11 августа 1939 г. (Напрашивается сопоставление: с конца 1938 г. не было американского посла и в Берлине, отозванного «для консультаций» в знак протеста против ноябрьских антисемитских погромов в нацистской Германии.) В отсутствие посла функции поверенного в делах США в СССР последовательно исполняли работники посольства Л. Гендерсон, А. Керк, С. Грамон.

Существеннее, однако, другие причины, по которым основной поток информации о переговорах в Москве шел в Вашингтон не из Москвы, а из Лондона и Парижа. Среди таких причин — взаимная близость трех ведущих западных держав как демократических стран, понимание политическими лидерами Англии и Франции общности национальных интересов их стран с национальными интересами США, понятное стремление Англии и Франции согласовывать свою внешнюю политику с американской.

Совершенно иным было отношение к Соединенным Штатам советского руководства. Точнее, И.В. Сталина и В.М. Молотова, практически вдвоем определявших советскую внешнюю политику. В разгар тройственных переговоров 3 мая 1939 г. со своего поста наркома иностранных дел СССР, который он занимал с 1930 г., решением Сталина был смещен М.М. Литвинов — сторонник политики коллективной безопасности, настаивавший на общности национально-государственных интересов СССР и западных демократий. Незадолго до этого, казалось, переговоры имели благоприятную перспективу. 22 апреля поверенный в делах США в СССР А. Керк, основываясь на информации из английского посольства в Москве, сообщал в Вашингтон, что «беседы с Литвиновым развиваются удовлетворительно, и Советский Союз обнаруживает поразительную склонность к сотрудничеству с Францией и Англией»{427}. Через десять дней Литвинов был уволен.

М.М. Литвинов оказался лишним в большой внешнеполитической игре, к которой вплотную приступил политико-дипломатический тандем Сталин-Молотов. Уже некоторое время, практически с осени 1938 г., они поняли, что наконец-то Гитлер идет им навстречу. Миссия Литвинова, до поры до времени удобной фигуры для переговоров с западными странами, была, с их точки зрения, выполнена. Для задуманной сделки с Гитлером Литвинов, к тому же еврей, явно не подходил. В телеграмме дипломатическим представителям СССР за границей, подписанной Сталиным в качестве секретаря ЦК ВКП(б), смещение Литвинова и его замена главой правительства (по совместительству) Молотовым мотивировалось «серьезным конфликтом» между ними{428}. В Госдепартаменте США комментировали перемену так: «Первый был известен как поборник сотрудничества с западными демократиями и как антигитлеровец, второй считался гораздо менее расположенным к демократиям»{429}.

Из многих свидетельств того, что причиной смещения М.М. Литвинова была его, так сказать, прозападная ориентация, сошлемся на мемуары А.А. Громыко. Литвинов, вспоминал Громыко, был освобожден от своей должности наркома «за его ошибочную позицию, особенно в оценке политики Англии и Франции…»{430}. Сохранявшееся несогласие Литвинова с разрывом переговоров с западными странами стоило ему еще одной должности — советского посла в Вашингтоне, куда он был назначен в 1941 г. после начала советско-германской войны (на освободившееся место заступил советник посольства А.А. Громыко)[43].

Смещение М.М. Литвинова приветствовали в Берлине, где это стало одной из основных тем немецкой печати{431}. В дневнике временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова (запись за 8 мая 1939 г.) можно прочитать о том, что нацистское «министерство пропаганды дало указание германской прессе воздерживаться от выпадов против СССР и, в том числе, от нападок на Наркома иностранных дел т. Молотова»{432}. В то же время устранение Литвинова получило крайне отрицательный резонанс в странах, противостоящих державам Оси. Посол Франции в Берлине Р. Кулондр (до ноября 1938 г. посол в Москве) в разговоре с Астаховым «выражал беспокойство, что смена наркома в момент, когда переговоры СССР с Англией и Францией достигли решающей фазы, может быть понята на западе как отход СССР от политики коллективной безопасности и отрицательно отразится на ходе переговоров и т.п.»{433}. Снова и снова возникал вопрос, каковы истинные намерения Сталина. Отметим, что вынужденная отставка Литвинова была оформлена по партийной линии — личным решением Сталина, а не правительства, членом которого был нарком иностранных дел.

Устранение М.М. Литвинова от переговоров с Англией и Францией было, думается, внешним, зримым проявлением негативной оценки политики западных стран сталинским руководством. Эта оценка вытекала из соображений фундаментального характера, охватывая мировоззренческую область. Одномерное, классово-ограниченное мировосприятие предопределило позицию Сталина и его окружения, вовсе не желавших подлинного сотрудничества со странами западной демократии.

Это сказалось самым очевидным образом, когда президент Ф. Рузвельт попытался убедить сталинское руководство достичь договоренности с западными партнерами по переговорам. В мае — августе, то есть в момент, переломный для судеб Европы и мира.

В середине мая, в связи с назначением К.А. Уманского советским послом в Вашингтоне (до того — временного поверенного в делах СССР в США), его пригласил для беседы государственный секретарь К. Хэлл. Обычная процедура перед вручением вновь назначенным послом верительных грамот главе государства. Представившийся повод позволил дипломатам обменяться мнениями о переговорах Советского Союза с Англией в рамках трехсторонних, с участием Франции, переговоров с целью положить предел распространению агрессии в Европе. Государственный секретарь поддержал советские требования «взаимности и равных обязательств» на переговорах. Глава американского внешнеполитического ведомства посетовал, что «в силу традиции и изоляционистской оппозиции» правительство США лишено возможности участвовать в схемах взаимной помощи против агрессоров вне Западного полушария, «однако заинтересовано в успехе происходящих переговоров». Свою задачу Хэлл видел в том чтобы «разъяснить конгрессу и народу, что речь идет не о локальных конфликтах, а о подготовке перекройки мировой карты, в конечном счете — в ущерб интересам США»{434}.

Примерно через месяц по сведениям, которыми располагало американское правительство, сведениям подробным, детальным (см. главу 8), обозначилась альтернатива англо- франко-советским переговорам. Параллельные тайные советско-германские «разговоры» и «беседы» достигли стадии, когда открылась перспектива соглашения между СССР и Германией вместо его соглашения с Англией и Францией. Это был поворот в мировой политике на 180 градусов.

В условиях, весьма отличных от тех, когда посол США в Бельгии Дж. Дэвис предлагал свои посреднические услуги, Ф. Рузвельт решился, по выражению американских историков, на «героическое усилие» — попытку лично повлиять на позицию Советского Союза на московских переговорах, убедив его пойти на соглашение со странами Запада{435}. Обращение к советскому правительству, а не к английскому или французскому, достаточно ясно говорит о том, от кого, по мнению Рузвельта, зависела судьба московских переговоров.

30 июня президент Ф. Рузвельт принял новоназначен- ного советского полпреда К.А. Уманского перед служебной поездкой последнего в Москву. В ответ на вопрос полпреда, не хочет ли президент что-либо передать советскому правительству, Рузвельт, телеграфировал Уманский в Москву, «пространно ответил на мой вопрос». В основном заявление американского президента сводилось к следующему: «Положение в Европе крайне опасное, сроки новой агрессии исчисляются неделями. Дальнейшая безнаказанная агрессия грозит экономическим, затем политическим закабалением всей нефашистской Европы. С закабалением Прибалтийских стран едва ли примирится СССР, с закабалением Англии и Франции не могут примириться США. Он делает все, что возможно при теперешнем составе конгресса, чтобы содействовать созданию демократического фронта, и готовит помощь жертвам агрессии». И — о тройственных переговорах в Москве: «У англо-французов не может быть никаких сомнений в заинтересованности его, Рузвельта, в благоприятном завершении московских переговоров…»{436}. Поскольку высказывания американского президента Уманский тут же передал телеграммой в НКИД СССР, сталинское руководство было проинформировано о позиции США должным образом.

Через месяц, в начале августа, заместитель государственного секретаря США С. Уэллес, известный своей близостью к Ф. Рузвельту, направил американскому послу в Москве Л. Штейнгардту строго секретное послание с изложением взглядов президента на положение в Европе. Тех самых, которые Рузвельт сообщил советскому полпреду К.А. Уманскому в конце июня. С предписанием немедленно довести содержание американского послания до сведения главы советского правительства В.М. Молотова. В интересах сохранения тайны послание с изложением взглядов американского президента было отправлено из Парижа дипломатическим курьером.

Но еще до получения посольством США в Москве 15 августа президентского послания о нем сообщила сперва немецкая, а затем и польская печать. По мнению американского посла Л. Штейнгардта, с советской стороны была допущена преднамеренная утечка информации с целью повлиять на продолжавшиеся секретные «разговоры» с Германией{437}.

16 августа Л. Штейнгардта принял глава советского правительства В.М. Молотов, исполнявший также обязанности наркома иностранных дел. Целью визита посла было доставить по назначению послание президента США. Процитируем наиболее примечательную часть обращения Ф. Рузвельта к советскому правительству: «В случае войны в Европе и на Дальнем Востоке и победы держав Оси положение как Соединенных Штатов, так и Советского Союза тут же будет неизбежно и существенно затронуто. Причем положение Советского Союза будет затронуто намного скорее, чем Соединенных Штатов. Поэтому …президенту ничего не остается, как полагать, что если бы было достигнуто удовлетворительное соглашение против агрессии между другими европейскими державами, то оно оказало бы стабилизирующее действие в интересах всеобщего мира, в котором, конечно же, глубоко заинтересованы и Соединенные Штаты, и Советский Союз»{438}.

Обоснованность основного американского аргумента в пользу достижения соглашения на московских советско-западных переговорах — в случае войны и победы в ней нацистской Германии пострадают прежде всего и больше всего интересы Советского Союза — доказал последующий ход событий. В том, в чем сталинское руководство обвиняло Запад — в классовом ослеплении, еще больше оно было виновно само.

Глава 8.

Американский «источник информации» в посольстве Германии в Москве

Многие тайны международной политики периода развязывания Второй мировой войны отнюдь не были таковыми в буквальном смысле этого слова. То есть тайнами, о которых мало кто мог знать и даже догадываться. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться, например, к обилию материалов разведывательного характера, увидевших свет в третьем томе многотомных «Очерков истории российской внешней разведки» (изданных под редакцией Е.М. Примакова) или в «Пятисотлетней войне в России» И.А. Бунича (Книга третья: «Гроза. Кровавые игры диктаторов)». Сказанное верно и в отношении длительных закулисных советско-германских переговоров, завершившихся ошеломившим внешний мир подписанием 23 августа 1939 г. пакта о ненападении между СССР и Германией. Между государствами, вплоть до этого момента казавшимися непримиримыми врагами.

Со второй половины мая 1939 г. о скрываемых и советской, и германской сторонами переговорах («разговорах» — по В.М. Молотову, «беседах» — по И. Риббентропу) стало известно, причем подробно, в деталях, президенту Ф. Рузвельту и государственному секретарю США К. Хэллу. С этого времени второму секретарю посольства США в Москве Чарльзу Болену (впоследствии американскому послу в СССР) «повезло» проникнуть через завесу тайны бесед посла Германии в СССР Ф.В. Шуленбурга и главы советского правительства В.М. Молотова, который с начала мая по совместительству стал наркомом иностранных дел (вместо смещенного сторонника сближения со странами Запада М.М. Литвинова). «Повезло» благодаря антинацистски настроенному второму секретарю посольства Германии в Москве Г. Биттенфельду (Hans Heinrich Herwarth von Bittenfeld), обычно именовавшемуся Джонни Хервартом и слывшему среди западных дипломатов в советской столице человеком интеллигентным и честным. Во время одной из совместных верховых прогулок в окрестностях Москвы он поделился с Боленом информацией о срочном вызове в Берлин Шуленбурга за новыми инструкциями, взявшись сообщать о дальнейшем ходе дела. Тайную информацию «Джонни» (кодовое имя американского информатора) передавал Болену во время конных прогулок, игры в теннис или за выпивкой.

Глава в воспоминаниях Ч. Болена, повествующая об этой удивительной конфиденциальной связи, называется «Источник информации в нацистском посольстве»{439}. О значимости этого канала информации говорит тот факт, что одновременно с закулисными советско-германскими «разговорами» и «беседами» сталинское руководство вело официально объявленные переговоры с Англией и Францией о военно-политическом союзе с целью противодействия дальнейшему наступлению нацистской Германии.

Сопоставляя дипломатические депеши американского посольства в Москве о содержании бесед В.М. Молотова с Ф. Шуленбургом начиная с 20 мая 1939 г., то есть с того времени, когда эти депеши основывались на информации от «Джонни», с опубликованными немецкими (в сборнике «Нацистско-советские отношения в 1939–1941 гг.») и советскими (в двухтомном сборнике «Год кризиса. 1938–1939» и 22-м томе серии «Документы внешней политики СССР») документами, нетрудно придти к выводу об их, за малым исключением, полной тождественности.

Естественно, американцы дорожили секретной информацией из германского посольства, заботясь о сохранении в тайне ее источника. В посольстве США о «Джонни» знал только узкий круг лиц. Ими были, помимо Ч. Болена, его жена, поверенный в делах США в СССР С. Грамон и прибывший в Москву в августе 1939 г. новый американский посол Л. Штейнгардт. Утечку сведений удалось предотвратить. Г. Биттенфельд, рисковавший жизнью, уцелел и по окончани войны стал первым западногерманским послом в Англии.

Шеф Г. Биттенфельда, германский посол в СССР Ф. Шуленбург, казненный в 1944 г. за участие в антигитлеровском заговоре, был сторонником советско-германского сближения. Как рассказывает в своих мемуарах Л. Гендерсон, в 1937–1938 гг. временный поверенный в делах США в СССР, Шуленбург в беседах с ним неоднократно говорил о том, что война между Советским Союзом и Германией чревата гибельными последствиями для обеих стран{440}. По воспоминаниям шведского дипломата С. Острёма, «для посла нацистской Германии вел он себя довольно своеобразно, поговаривали о его симпатиях к России»{441}. Германский посол, по свидетельству Ч. Болена, настолько был привержен идее долгосрочного сближения с Советским Союзом, что «в своем рвении добиться этого, он выходил за рамки полученных инструкций»{442}.

Американский информатор «Джонни» действовал с присущей немцам пунктуальностью. В результате, писали американские историки У. Лангер и Э. Глиссон (одними из первых получившие по окончании мировой войны доступ в архив Госдепартамента США), «фактически каждый шаг, который вел к немецко-советскому пакту, становился известным Вашингтону почти одновременно с Берлином»{443}.

Г. Солсбери, корреспондент New York Times в Москве в 1949–1955 гг., в своих воспоминаниях добавляет новые штрихи к тайне «Джонни». Он пишет: «Пройдет сорок лет, прежде чем я узнаю, что вся эта история, весь ход переговоров между Гитлером и Сталиным вообще не были тайной. Благодаря мужественному поведению молодого немецкого дипломата Ганса фон Херварта, или Джонни… Болен рассказал мне лично большую часть всей этой истории…». Рассказ Ч. Болена дополнил сам «Джонни», поведавший Солсбери о своих попытках «насторожить итальянцев, надеясь, что Муссолини сможет остановить Гитлера». Затем «пробовал убедить англичан и французов, что, если они не разморозят переговоры, которые они вели в Москве с русскими, Гитлер обойдет их на самом старте. Все его усилия ни к чему не привели. Муссолини проявил весьма слабый интерес, а Лондон и Париж даже не сообщили, прочитали ли они информацию Херварта. Только в Вашингтоне сообщения Болена были восприняты всерьез»{444}. Так правительство США оказалось единственным, кто, помимо правительств Германии и Советского Союза, обладал полной информацией о советско-германских тайных переговорах{445}.

Но еще до установления конфиденциального контакта между американским дипломатом и «источником информации в нацистском посольстве» в Москве в Госдепартамент США из европейских столиц по дипломатическим каналам постоянно поступали сообщения о состоянии и эволюции советско-германских отношений. В том числе из Москвы и Берлина, хотя США не имели своего посла в советской столице с середины и в германской столице с конца 1938 г. Но посольства продолжали функционировать, возглавляемые временными поверенными в делах.

Дипломатические сообщения из американских представительств в Москве и Берлине составляют особый раздел в первом томе официального издания «Внешняя политика Соединенных Штатов. Дипломатические документы. 1939 год» под названием «Улучшение германо-советских отношений, завершившееся подписанием в Москве 23 августа 1939 года договора о ненападении»{446}. Вместе с семью другими разделами он входит в обширную подборку документов «События, приведшие к возникновению войны в Европе 1 сентября 1939 года». Кроме того, в упомянутом разделе о советско-германских отношениях имеются ссылки на такие публикации документов как «Нацистско-советские отношения в 1939–1941 гг.» и «Внешняя политика Соединенных Штатов. Дипломатические документы. Советский Союз. 1933–1939 гг.»{447}.

Американские публикации документов дополняют мемуары и дневниковые записи дипломатов США: государственного секретаря К. Халла, главы европейского отдела Госдепартамента Дж. Моффата, его помощника Л. Гендерсона (в 1934–1938 гг. состоявшего в штате посольства в Москве), работников посольства в Москве Ч. Болена и Дж. Кеннана, а также обильная историография темы.

По воспоминаниям К. Хэлла, впервые сведения о возможности сближения между СССР и Германией он получил в конце 1938 г. (см. подробнее главу 3){448}. С начала 1939 г. посольство США в Москве в своих депешах в Вашингтон сообщало о наметившемся «улучшении» советско-германских отношений, связывая признаки перемен с возобновившимися торгово-кредитными переговорами между Германией и СССР (на условиях предоставления германского кредита в 200 млн. марок).

Одно такое донесение, отправленное из посольства 16 января, завершалось изложением мнения, высказанного дипломатом из германского посольства в Москве о том, что предполагаемое советско-германское соглашение по экономическим вопросам «не имеет политического значения»{449}. Через месяц временный поверенный в делах США в СССР А. Керк, сообщая о том, что переговоры застопорились, резюмировал: «До сих пор нет никаких признаков того, что возможное улучшение советско-германских экономических отношений приведет к подлинному политическому сближению между двумя странами, о чем строят так много предположений»{450}.

Упоминаемые в документе «предположения» о будущем двусторонних советско-германских отношений после Мюнхена постоянно циркулировали в прессе и дипломатических кругах европейских столиц. Посольство США в Москве прослеживало появление любой такой информации, регулярно сообщая о них в Госдепартамент.

Одно из таких сообщений, отправленное шифровкой государственному секретарю К. Халлу 20 января, заслуживает отдельного внимания.

Американские корреспонденты, говорилось в шифровке, получили информацию из Лондона о предстоящей в скором времени тайной советско-германской встрече в Стокгольме или Копенгагене на предмет согласования вопросов экономического и военного сотрудничества. Б этой связи упоминалось неожиданное проявление Гитлером внимания к советскому полпреду А.Ф. Мерекалову на официальном приеме иностранных дипломатов в Берлине 12 января. С этого времени в донесениях американского посольства из Москвы все больше стало информации о политической стороне советско-германских отношений.

20 февраля А. Керк в очередной депеше в Госдепартамент писал, что советско-германские переговоры по экономическим вопросам, какой бы ограниченный характер они ни носили, учитывая антагонизм между правительствами Германии и СССР в прошлом, «едва ли могут быть отделены от соображений, включающих возможные политические последствия»{451}.

Предметом особенно тщательного изучения дипломатическим корпусом советской столицы стал доклад Сталина, сделанный 10 марта на XVIII съезде Коммунистической партии. Наибольшее внимание иностранных дипломатов привлекли его высказывания о советской внешней политике в отношении Германии.

Показательно, что первое донесение о речи Сталина, посланное в Вашингтон А. Керком, касалось реакции германского посольства в Москве. Немецкие дипломаты, подчеркивалось в сообщении, с удовлетворением восприняли речь, полагая, что она открывает путь к улучшению отношений между Германией и СССР{452}. В следующем донесении Керка, содержащем подробное изложение внешнеполитического раздела сталинской речи{453}, вновь обращалось внимание на положения, которые касались Германии.

Слова Сталина о стремлении стран Запада спровоцировать советско-германский конфликт «без видимых на то оснований» в сочетании со сформулированной им задачей советской внешней политики — «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками»{454}, прокомментированы А. Керком так: это «дало повод для мнения, будто Советский Союз, судя по словам Сталина, публично провозгласил, что если Германия не станет непосредственно угрожать советским границам, то она может рассчитывать на советский нейтралитет в случае войны против западных держав»{455}. Несмотря на оговорки («дало повод», «будто»), сталинская мысль передана верно.

Но что означал в плане конкретном советский нейтралитет в случае войны Германии с Англией и Францией? Американский историк Р. Такер, автор биографии Сталина, следующим образом комментирует прогерманские высказывания в его докладе на партийном съезде: «Это поднимало вопрос о возможности переговоров о нейтралитете, что застраховало бы Гитлера от того, чего он опасался больше всего — войны на два фронта»{456}.

В дни партийного съезда в Москве Германия, в прямое нарушение Мюнхенского соглашения о международных гарантиях новых границ Чехословакии, оккупировала всю страну. Заранее располагая информацией о намерениях Гитлера (о чем было известно во всех европейских столицах), американская дипломатия старалась оценить возможные последствия нового акта агрессии Германии для ее отношений с Советским Союзом. В записи в дневнике главы европейского отдела Госдепартамента США Дж. Моффата за 14 марта (за день до вступления немецких танков в Прагу) ожидавшийся захват Чехословакии интерпретировался двояко. И как стремление Германии «обеспечить себе тыл на случай, если она решит двигаться на Запад…. Они (нацисты. — В. Н.) пока что поддерживают в состоянии неопределенности свой украинский маршрут в надежде, что смогут в обмен договориться с Советской Россией, сперва по линии торговой, а затем и по политической». И — второе — как «продолжение движения на Восток»{457}.

После выступления Сталина на съезде, по наблюдениям американских дипломатов в Москве, стремление советской стороны к налаживанию отношений с Германией получило новые подтверждения. В частности, в начале апреля А. Керк сообщал в Вашингтон о том, что в Советском Союзе, как на официальном уровне, так и на неофициальном, заметен «отход от демонстрации абсолютной враждебности, которая прежде была присуща отношениям с Германией»{458}.

Смещение М.М. Литвинова с поста народного комиссара иностранных дел СССР, объявленное через прессу в самом начале мая, посольство связало со сменой курса советской внешней политики. А. Керк сообщал в Госдепартамент: «Эта перемена может означать отход от принципа коллективной безопасности к установлению отношений с Германией в соответствии с указаниями, содержащимися в речи Сталина на XVIII съезде ВКП(б). О чем свидетельствуют также неподтвержденные слухи, циркулирующие в последнее время в Москве, о некоем германском предложении советскому правительству, сделанном, по-видимому, чтобы нейтрализовать франко-британское влияние»{459}.

С переменами в советской внешней политике связывали американские дипломаты и последовавшую с приходом в НКИД СССР В.М. Молотова чистку его кадрового состава. Изменился, отметили в посольстве США, за очень небольшим исключением, почти весь штат наркомата иностранных дел{460}. Новый поверенный в делах США в СССР

С. Грамон (сменивший получившего назначение в Берлин А. Керка) писал государственному секретарю К. Хэллу, что налицо «очевидное стремление удалить из комиссариата по иностранным делам служащих, которые были тесно связаны с литвиновским руководством»{461}. «…Всех надо было менять… мне пришлось строго очень менять почти всю головку», — вспоминал В.М. Молотов о проведенной им чистке в НКИД СССР{462}.

Большой интерес представляют донесения американского посольства в Вашингтон, посвященные одному из ключевых событий в советско-германских тайных переговорах — первой встрече В.М. Молотова в качестве наркома иностранных дел с германским послом Ф. Шуленбургом, которая состоялась 20 мая.

Ранее Ф. Шуленбург, в прошлом германский посланник в Иране, выезжал в Тегеран для участия в церемонии бракосочетания члена шахской семьи. Оттуда он был неожиданно вызван в Берлин, где получил новые инструкции от министра иностранных дел И. Риббентропа. С. Грамон доносил 17 мая в Госдепартамент, основываясь на информации, полученной от «Джонни»: ожидается прибытие Шуленбурга с важной, но пока еще неизвестной инструкцией, и что он будет принят Молотовым и его заместителем Потемкиным{463}.

В тот же день, когда Ф. Шуленбург был принят В.М. Молотовым, Госдепартамент получил от своего посольства в Москве информацию с грифом «сугубо конфиденциально», в которой излагалось содержание инструкций И. Риббентропа. Перечислялись их основные пункты: германское правительство считает, что отныне между Германией и Россией не существует непреодолимого идеологического барьера; у Германии более нет враждебности к СССР, в связи с чем она хотела бы выяснить нынешнюю советскую позицию. Послу вменялось в обязанность соблюдать осторожность, чтобы не вызвать тревогу у Японии — участника Антикоминтерновского пакта{464}. Американский информатор в германском посольстве подчеркивал, что «инструкции послу носят общий характер и пока не могут рассматриваться как определенное немецкое предложение Союзу Советских Социалистических Республик, хотя и являются, возможно, первым шагом в этом направлении, и что дальнейший прогресс по очерченной линии будет зависеть от того, какова будет здесь реакция на беседы с послом»{465}.

Известные официальные публикации о приеме В.М. Молотовым германского посла 20 мая — как донесения из Москвы американского посольства, основанные на информации от «Джонни», так и запись беседы, сделанная Молотовым, — практически совпадают.

Согласно американскому документу, часовая беседа началась с заявления посла, что он нашел в Берлине новую, более благоприятную по отношению к СССР атмосферу, и что следует возобновить прерванные экономические переговоры. Но В.М. Молотов выразил сомнение в перспективности таких переговоров, пока под переговоры не будет подведена «политическая база». Дальше разговор сконцентрировался на политическом аспекте советско-германских отношений, причем каждый из собеседников пытался выведать что-либо конкретное о позиции другой стороны. Посол говорил, что он по своему положению не может определять политику правительства Германии, но Молотов, будучи главой правительства, обладает для этого полномочиями, чтобы объяснить, что он имеет в виду под «политической базой». Молотов ограничился словами, что вопрос требует дальнейшего обсуждения{466}.

Осторожность, проявленная обеими сторонами, объяснима — ведь речь шла об изменении вектора их внешнеполитической ориентации. Перехода, в преддверии всеобщего европейского конфликта, от глухой враждебности — к партнерству. Значит ли это, что сталинское руководство уже сделало свой выбор между западными демократиями и нацистской Германией? Этим вопросом задавались и в посольстве США. Несмотря на отрицание немецкой стороной связи между ее предложением возобновить торгово-экономические переговоры и тройственными переговорами в Москве, писал С. Грамон в Госдепартамент, «немецкое обращение не могло не быть связанным с советско-английскими переговорами»{467}.

Оставим пока в стороне вопрос о том, когда в Кремле приняли принципиальное решение договориться с нацистской Германией вместо соглашения с Англией и Францией. Здесь отметим не менее важное обстоятельство, о котором говорят оба документа — и американский (основанный на информации от «Джонни»), и советский. А говорят они об одном и том же: непосредственная инициатива перевода советско-германских переговоров из экономической плоскости в политическую принадлежала советской стороне — отнюдь не германской. После заявления В.М. Молотова о том, что «экономическим переговорам должно предшествовать создание соответствующей базы», в его записи беседы читаем: «Во время всей этой беседы видно было, что для посла сделанное мною заявление было большой неожиданностью. Он всячески пытался заверить, что Германия серьезно относится [к переговорам] и рассчитывает на заключение экономического соглашения с СССР. Посол, кроме того, весьма стремился получить более конкретные разъяснения о том, какая именно политическая база имеется в виду в моем заявлении, но от конкретизации этого вопроса я уклонился»{468}. Мог дать разъяснения, но уклонился.

После приема у наркома германский посол направился к его первому заместителю. Ф. Шуленбург пришел ко мне, записал В.П. Потемкин, «растерянный и смущенный». Не получив ответа на вопрос, что за надлежащая политическая база должна быть подведена под экономические переговоры, посол не знал, что ему сообщить в Берлин о беседе с Молотовым{469}. Любопытно, что эта важная для выяснения сути дела запись Потемкина не была отобрана для публикации составителями сборника документов «Год кризиса. 1938–1939», изданного МИДом СССР.

Хотя В.М. Молотов не решился конкретизировать свой интерес к политическому соглашению с Германией, Ф. Шуленбург, подводя итог беседе в своем донесении в Берлин, оказался близок к истине. По его мнению, «только определенное предложение, исходящее от германского правительства, будет здесь рассматриваться всерьез»{470}.

Догадка Ф. Шуленбурга о том, что В.М. Молотов своим требованием о необходимости подведения под двусторонние отношения «политической базы» хотел подтолкнуть немецкую сторону к «определенному предложению» на переговорах, нашла подтверждение в выступлении В.М. Молотова 31 августа на сессии Верховного совета СССР с предложением ратифицировать подписанный им советско-германский пакт. По признанию Молотова, с 1926 года «политической основой» отношений с Германией стал «договор о нейтралитете» (Берлинский договор о дружбе и нейтралитете — В. Н.), «который был продлен уже нынешним германским правительством в 1933 году». Добавив, что «этот договор о нейтралитете действует и в настоящее время»{471}.

Следовательно, к моменту заключения пакта о ненападении продолжал действовать продленный Гитлером в мае 1933 г. Берлинский договор, представлявший ценность, по признанию Молотова, именно как политический договор. Статью о нейтралитете дополняли и развивали другие статьи договора, закрепившие характеристику двусторонних советско-германских отношений со времен Рапалло 1922 г. как «самых дружественных» (М.М. Литвинов). Но объяснение советского стремления заключить с Германией новый договор только тем, что вместе с ним стороны подписали секретный протокол о разделе «сфер интересов» в Восточной Европе, будет не полным, не учитывающим широкого геополитического контекста пакта о ненападении, подлинное значение которого раскрылось через несколько дней, когда Германия напала на изолированную Польшу, союзницу Франции, а сталинский Советский Союз закрепил антизападную направленность нацистской агрессии. Чтобы события развивались именно так — движением к всеобщему конфликту в Европе, — и потребовался новый договор.

По приведенным выше документам видно — и это следует подчеркнуть, — что на данной стадии продолжавшейся эволюции советско-германских отношений большее стремление к двустороннему сближению проявляла советская сторона, высказываясь за то чтобы не ограничиваться сферой экономических отношений, а урегулировать двусторонние политические отношения. Более того, сделать политическое урегулирование приоритетным — «базовым» для двусторонних отношений.

Все же нельзя не задаться вопросом: подведение какой именно «политической базы» под советско-германские отношения имел в виду В.М. Молотов? Если он имел в виду только заключение договора о взаимном ненападении, то мог воспользоваться заявлением Ф. Шуленбурга о том, что германское правительство считает Берлинский договор 1926 г. сохраняющим силу. Молотов же, как уже говорилось, «уклонился» от разъяснения своей позиции, несмотря на настойчивость посла. Другими словами, у него была уже выработана определенная позиция, но Молотов предпочел пока не раскрывать карты.

В Берлине, в отличие от Москвы, еще не были готовы к некой конкретной сделке, на которую прозрачно намекал В.М. Молотов. Через несколько дней «Джонни» передал американцам информацию о реакции германского МИДа на отчет Ф. Шуленбурга о встрече с Молотовым: воздержаться от дальнейших шагов по сближению{472}. Через месяц в еще одной депеше в Госдепартамент о состоянии советско-германских отношений С. Грамон сообщил о результатах очередной поездки Шуленбурга в Берлин. Как выяснилось, И. Риббентроп никак не откликнулся на предложение Молотова подвести «политическую базу» под двусторонние отношения{473}.

До 28 июня, когда произошла вторая встреча Ф. Шуленбурга с В.М. Молотовым, депеши, посылаемые американским посольством в Госдепартамент, в основном касались советско-германских экономических переговоров. Такие переговоры шли — не очень активно, но и без формального разрыва{474}.

Запрос германского посла о новой встрече был тут же удовлетворен. В.М. Молотов, вероятно, спешил узнать ответ на свое предложение относительно подведения под со- ветско-германские отношения «политической базы». Но его ждало разочарование. В беседе, продолжавшейся больше часа, Ф. Шуленбург ограничился тем, что повторил заверения об отсутствии у Германии агрессивных намерений в отношении Советского Союза. Приведя в подтверждение такие аргументы: полное прекращение антисоветских публикаций в немецкой прессе, уступка Венгрии Закарпатской Украины (снимавший с повестки дня так называемый украинский вопрос, то есть угрозу продолжения движения Германии в восточном направлении), заключение в начале июня Германией договоров о ненападении с Эстонией и Латвией{475}.

Но на В.М. Молотова эти аргументы не произвели впечатления. На его замечание, что договоры Германии с прибалтийскими странами не имеют прямого отношения к Советскому Союзу, посол откликнулся вопросом, не желает ли СССР заключить с Германией такой же договор. Однако «Молотов уклонился от обсуждения вопроса»{476}.

Далее В.М. Молотов пожаловался на несоблюдение Германией советско-германского договора 1926 г., говорил о ненадежности договоров о ненападении в свете аннулирования Германией аналогичного ее договора с Польшей. Он ответил утвердительно на вопрос посла, распространяется ли на Германию провозглашенная на партийном съезде советская политика поддержания нормальных отношений со странами, которые не покушаются на интересы СССР{477}.

Заключение, к которому пришли в германском посольстве по результатам второй встречи Ф. Шуленбурга с главой советского правительства, нашло отражение в отправленном в Берлин отчете. В.М. Молотов, говорилось в отчете, придерживается выжидательной тактики, но проявил определенный интерес к возможности конкретного предложения политического характера, которое исходило бы от Германии{478}.

Опубликована и советская запись беседы В.М. Молотова с Ф. Шуленбургом 28 июня. Запись подтверждает, что главу советского правительства интересовал, прежде всего, немецкий ответ на предложение о создании «политической базы» в двусторонних отношениях. Молотов настойчиво просил посла изложить его видение возможности улучшения отношений между Германией и СССР. И остался недоволен ответом последнего, что «надо пользоваться каждой возможностью, чтобы устранить затруднения на пути улучшения отношений». По оценке Молотова, более чем часовая беседа мало что дала. Читаем запись: «Если посол и теперь, после поездки в Берлин, ничего другого не предлагает, то, очевидно, сказал я, он считает, что в советско-германских отношениях все обстоит благополучно и посол — большой оптимист»{479}.

Проявив инициативу с предложением о подведении «политической базы» под советско-германские отношения, Молотов был, с его точки зрения, вправе ожидать содержательного ответа. Какого — тогда осталось невыясненным. Во всяком случае, Молотов не проявил интереса к предложению Ф. Шуленбурга заключить, по примеру договоров Германии с Эстонией и Латвией, двусторонний договор о ненападении как таковой. Договор под таким названием был заключен только в августе, за восемь дней до нападения Германии на Польшу, приведшего к всеобщему вооруженному конфликту в Европе. Советские условия, принятие которых немецкой стороной привело к заключению пакта о ненападении, нашли свое выражение в секретном дополнительном протоколе к пакту «о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе». Согласно сохранившейся немецкой записи о переговорах в Кремле, завершившихся подписанием пакта о ненападении, именно условия секретного протокола, а не текст самого пакта, стали предметом дискуссии Сталина и Молотова с приехавшим в Москву министром иностранных дел Германии И. Риббентропом. Потому что вопрос о советском нейтралитете в намечавшейся большой «империалистической» войне на западе Европы в Москве уже достаточно давно считали делом решенным. Об этом — геополитическом — назначении пакта говорит факт его подписания в самый канун всеобщего конфликта на континенте.

Тем временем в Берлине возобновились советско-германские переговоры по экономическим вопросам. Но и только. Из рассматриваемых депеш американского посольства в Москве (которые, напомним, основывались преимущественно на информации от «Джонни») не ясны причины медлительности германской стороны. Возможно, сказывалась борьба мнений в нацистском руководстве. Так, в телеграмме из Берлина от 3 июля новый поверенный в делах США в Германии А. Керк оценивал как компромисс между сторонниками и противниками сближения с СССР возобновление переговоров в немецкой столице вместо Москвы{480}, куда ранее предполагалось послать заведующего восточноевропейской референтурой отдела экономической политики министерства иностранных дел Германии К.Ю. Шнурре. Но скорее всего Гитлер, которому принадлежало окончательное слово, еще не решил, на каких условиях следует договариваться со Сталиным. Инструкция министерства иностранных дел Германии Ф. Шуленбургу по-прежнему предписывала воздерживаться от каких-либо шагов по дальнейшему сближению с советской стороной{481}.

О возобновлении советско-германских переговоров о кредитах и торговле ТАСС сообщило только 22 июля. Задержку с официальным объявлением о переговорах нетрудно объяснить внешнеполитическими соображениями. Пониманием, что любое изменение в отношениях между СССР и Германией неизбежно будет иметь широкий международный резонанс. И прежде всего не может не сказаться на московских тройственных англо-франко-советских переговорах с провозглашенной целью изолировать нацистского агрессора.

На Западе многие государственные деятели (многие, но не все) отказывались верить в возможность советско-германского сближения. Например, министр иностранных дел Польши Ю. Бек говорил, что не следует ожидать, вопреки распространяемым слухам, сближения Берлина с Москвой, по крайней мере, в ближайшем будущем. Легче Западу найти какое-то взаимопонимание со странами Оси, полагал Бек, чем нацистам с коммунистами — из-за фундаментальных расхождений в их идеологических доктринах, служащих основой внешней политики и Германии, и СССР{482}. Но вскоре польского министра постигло горькое разочарование.

К августу 1939 г., последнему предвоенному месяцу в Европе, отношениям между Германией и СССР было придано ускорение: наконец от взаимного зондирования позиций стороны перешли к их политической конкретизации.

С немецкой стороны решительный шаг был сделан 26 июля, в день, который стал, констатировала Комиссия по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года, образованная Съездом народных депутатов СССР, принципиально важным рубежом в двусторонних контактах «на всех направлениях — и по объему, и по содержанию»{483}.

В этот день К.Ю. Шнурре, который вел в Берлине переговоры по экономическим вопросам с временным поверенным в делах СССР в Германии Г.А. Астаховым, уединился с ним в кабинете одного из берлинских ресторанов. Здесь, за обедом, собеседники, по выражению Дж. Кеннана, «добрались до сути дела»{484}. Неожиданно для советского представителя Шнурре стал развивать пространные мысли о перспективах советско-германских отношений. По его словам, руководители германской политики были преисполнены решимости «нормализовать и улучшить эти отношения». В условиях, продолжил Шнурре, когда «державы стоят на распутье, определяя на какую сторону стать», Германия желала бы использовать все возможности, чтобы сблизиться с СССР. Но с советской стороны она не получает должного отклика, оставив без ответа германское предложение продлить или освежить Берлинский договор 1926 г.

Пораженный словами Шнурре, советский дипломат спросил, не является ли услышанное его личной точкой зрения. Ответ последовал тут же: «Неужели Вы думаете… что я стал бы говорить Вам все это, не имея прямых указаний свыше?» Далее, сообщал в НКИД СССР в тот же день Г.А. Астахов, «он подчеркнул, что именно такой точки зрения держится Риббентроп, который в точности знает мысли фюрера». Тем не менее Астахов выразил сомнение, что намечаемое изменение германской политики «носит серьезный, неконъюнктурный характер и рассчитано надолго вперед». На это последовало: «Скажите, каких доказательств Вы хотите? Мы готовы на деле доказать возможность договориться по любым вопросам, дать любые гарантии. Мы не представляем себе, чтобы СССР было выгодно стать на сторону Англии и Польши, в то время как есть полная возможность договориться с нами».

«Чувствуя, что беседа заходит слишком далеко», доносил в тот же день в Москву Г.А. Астахов, «я перевел ее на более общие темы…». В частности, на тему антисоветской программы в книге Гитлера «Main Kemph» («Моя борьба»). На что Шнурре ответил, что Гитлер «прекрасно учитывает все изменения в мировой обстановке. Книга была написана 16 лет тому назад в совершенно других условиях. Сейчас фюрер думает иначе. Главный враг сейчас — Англия». Возвращаясь к основной теме беседы, Шнурре добавил к вышесказанному: «Мы считаем, что СССР и сейчас может стать на путь сближения с Германией и Италией, подобно тому, как это имело место в так называемый рапалльский период. Этому способствует и то обстоятельство, что Германия и Италия, хотя и боролись с коммунизмом, но настроены антикапиталистически …»{485}.

Ссылки К. Шнурре на изменение международной обстановки объясняют готовность германской стороны идти так далеко навстречу советской стороне, насколько это возможно — лишь бы предотвратить образование антигерманской коалиции в Европе и изолировать Польшу, нападение на которую было предрешено Гитлером. Об открывшихся таким образом возможностях для Советского Союза Г.А. Астахов писал в другом сообщении в Москву: «Я не сомневаюсь, что если бы мы захотели, мы могли втянуть немцев в далеко идущие переговоры, получив от них ряд заверений по интересующим нас вопросам». И пророчески добавил: «Какова была бы цена этим заверениям и на сколь долгий срок сохранили бы они свою силу, это, разумеется, вопрос другой»{486}.

2 августа Г.А. Астахова, который посетил статс-секретаря МИДа Германии Э. Вайцзеккера, неожиданно захотел принять и министр иностранных дел И. Риббентроп. Последний, доносил в Москву советский дипломат, «приступил к монологу, продолжавшемуся свыше часа… Мне едва удалось вставить несколько реплик и замечаний».

И. Риббентроп не только подтвердил новую официальную позицию Берлина по вопросам советско-германских отношений, высказанную до него К. Шнурре в беседе с Г. А. Астаховым, но и расставил некоторые важные акценты. Хотя министр говорил о том, что в деле урегулирования двусторонних отношений он «не считает необходимым особенно торопиться», повторный, и на более высоком уровне, прием советского поверенного в делах говорит о другом. (Достаточно сказать, что всего лишь тремя неделями позже стороны подписали пакт о ненападении.) Благополучное завершение торговых переговоров, продолжил И. Риббентроп, «может послужить началом политического сближения». Единственное условие с немецкой стороны — «это взаимное невмешательство во внутренние дела», сопровождавшееся заявлением, что «никаких поблажек коммунизму в Германии мы не допустим».

В различных выражениях и несколько раз, доносил в Москву Г.А. Астахов, министр говорил о своей уверенности в том, что «по всем проблемам, имеющим отношение к территории от Черного до Балтийского моря, мы могли бы без труда договориться». Ссылаясь на свой долгий опыт пребывания в странах Запада, И. Риббентроп подытожил этот опыт такими словами: «ему кажется, что германцам с русскими, несмотря на всю разницу идеологий, разговаривать легче, чем с “западными демократиями”»{487}.

На следующий день информацию о приеме им Г.А. Астахова германский министр послал послу в Москве Ф. Шуленбургу. В ней он сообщил о готовности немецкой стороны к «конкретизации» переговоров, как только получит официальное согласие советской стороны «приступить к формированию новых отношений». Как И. Риббентроп представлял себе «конкретизацию» можно судить по его сообщению послу, что в разговоре с советским поверенным в делах он «сделал намек, что о судьбе Польши мы можем с Россией договориться»{488}.

Очередная встреча Ф. Шуленбурга с В.М. Молотовым 3 августа началась с заявления посла, что он «имеет поручение германского правительства подтвердить высказанное К.Ю. Шнурре» в беседе с Г.А. Астаховым{489}.

По-видимому, из беседы с германским послом, продолжавшейся полтора часа, В.М. Молотов сделал вывод о принципиальном изменении германской позиции. В его записи беседы приводится заявление Ф. Шуленбурга, уполномоченного на то германским правительством, что «между СССР и Германией не имеется политических противоречий». На уточняющий вопрос Молотова о недавнем военно-политическом договоре Германии с Италией он получил заверения, что это соглашение имеет антизападную направленность. Посол говорил об отсутствии у Германии враждебности к СССР как на Востоке, где Германия «не старается ободрять Японию в ее планах против СССР», так и на Западе, где «нет пунктов, которые бы вызывали трения между Германией и СССР на всем протяжении между Балтийским и Черным морями»{490}. Что касается продолжавшихся тройственных англо-франко-советских переговоров, то Ф. Шуленбург поставил В.М. Молотова перед выбором заявлением о том, что вхождение Советского Союза в новую комбинацию держав в Европе «может создать затруднения для улучшения отношений Германии и СССР»{491}.

Сообщая в Вашингтон о результатах этой, третьей по счету встречи В.М. Молотова с германским послом, С. Грамон сослался на информацию от «Джонни» об общем настрое немецких дипломатов в Москве. Налицо улучшение советско-германских отношений, полагали они, но потребуется время для устранения советского недоверия{492}. Однако предположение немецких дипломатов не оправдалось. Из работы комиссии А.Н. Яковлева известно, что уже 11 августа — спустя неделю после встречи В.М. Молотова с Ф. Шуленбургом, Политбюро ЦК постановило отдать переговорам с Германией предпочтение перед переговорами с Англией и Францией{493}. Причем как раз накануне начала военных переговоров с прибывшими в Москву военными миссиями этих двух западноевропейских государств.

Что же подвигло сталинское руководство на такое принципиальное решение? Напомним, что с советской стороны не раз раздавались публичные заявления о желании улучшить отношения с Германией, наиболее авторитетным из которых было заявление Сталина на XVIII партийном съезде в марте 1939 г. об отсутствии для советско-германского конфликта «видимых на то оснований». Решение Политбюро от 11 августа означало, что эти призывы наконец нашли должный отклик у другой, немецкой стороны.

15 августа, по настоятельной просьбе посла, Ф. Шуленбурга снова принимал В.М. Молотов. Свою настойчивость посол объяснил «инструкциями, полученными из Берлина, а также характером тех вопросов, которые он желал бы изложить». Эти инструкции в виде «Памятной записки», включавшей шесть пунктов, были вручены Молотову.

В записке «единственной причиной» взаимной враждебности сторон назывались мировоззренческие противоречия. Однако, говорилось в документе, идеологический фактор не должен помешать «возможности восстановления доброго взаимного сотрудничества», чтобы навсегда положить конец «периоду внешнеполитических противоречий». Подобно тому, как Сталин не видел для советско-германского конфликта «видимых на то оснований», в документе содержался призыв принять такие решения, чтобы обеим странами не пришлось «без принудительной на то причины опять скрестить свое оружие». Записка призывала советское правительство считаться с тем, что «капиталистические западные демократии являются непримиримыми врагами» обеих стран, а «в настоящее время они вновь пытаются, путем заключения военного союза, втравить Советский Союз в войну с Германией». Противопоставление Германии и СССР странам Запада сопровождалось заявлением об отсутствии у Германии агрессивных намерений против СССР, которое подкреплялось вполне определенными предложениями. А именно: «Германское правительство стоит на точке зрения, что между Балтийским и Черным морями не существует ни одного вопроса, который не мог бы быть разрешен к полному удовлетворению обеих стран. Сюда относятся вопросы Балтийского моря, Прибалтийских государств, Польши, Юго-востока и т.п.». Это называлось — «совместно внести ясность в территориальные вопросы Восточной Европы». Но до предлагаемого совместного решения судьбы малых восточноевропейских стран следовало «внести ясность», и как можно скорее, в советско-германские отношения. Что ставилось в прямую связь с обострением германо-польских отношений и попытками создания антигерманского союза. В конце записки для ускорения переговорного процесса предлагалось отбросить обычный путь дипломатии как медленный и принять в Москве министра иностранных дел И. Риббентропа, «чтобы от имени фюрера изложить г-ну Сталину точку зрения фюрера»{494}.

«Памятная записка» окончательно убедила В.М. Молотова в стремлении Германии «кулучшению взаимоотношений», которое он «приветствовал». Наконец глава советского правительства получил исчерпывающий ответ на свое предложение подвести под двусторонние отношения политическую базу. Теперь и он был готов изложить советские условия соглашения: заключение пакта о ненападении: согласование взаимных интересов в Прибалтике; заключение широкого хозяйственного соглашения; содействие со стороны Германии урегулированию отношений СССР с Японией. Чтобы «говорить более конкретно», Молотов предложил перенести дальнейшие переговоры из Берлина в Москву{495}.

Обратим внимание на то, что совершенно откровенно изложенная в немецкой записке программа нацистской экспансии на континенте, к участию в которой приглашалась советская сторона, не встретила у В.М. Молотова возражений. Не встретила по той причине, что германские предложения, как представлялось сталинскому руководству, открывали путь к достижению классово-имперских целей Советского Союза: возвращения под свой контроль утерянных Россией в итоге Первой мировой войны территорий, изменения в свою пользу баланса сил в Европе, а главным образом — создания условий для расширения «второй империалистической войны» между государствами «враждебного капиталистического окружения».

На следующий день после встречи В.М. Молотова с Ф. Шуленбургом содержание их беседы подробно изложил в телеграмме в Госдепартамент США их новый посол в СССР Л. Штейнгардт{496}.

В Вашингтоне итоги последней беседы главы советского правительства с германским послом были восприняты как окончательный шаг к достижению договоренности между Германией и СССР. Государственный секретарь К. Хэлл поспешил пригласить английского и французского послов в Вашингтоне, ознакомив их с сутью только что полученной из Москвы телеграммы, сообщив также о предстоящей поездке в советскую столицу И. Риббентропа. Судя по мемуарам Ч. Болена, государственный секретарь США впервые решился поделиться с правительствами Англии и Франции информацией о советско-германских тайных переговорах, хотя такая информация поступала к нему уже с мая месяца{497}.

Своевременно организованная Соединенными Штатами утечка в печать информации о скором советско-германском сближении, пишет Г. Солсбери, «могла бы отсрочить начало войны или, по крайней мере, предупредить мир о том, что его ожидает впереди»{498}. Но этого не произошло.

16 августа Г. Биттенфелд (он же «Джонни») был направлен из Москвы в Берлин со стенограммой последней беседы Ф. Шуленбурга с В.М. Молотовым. Поэтому, сетует в мемуарах Ч. Болен, посольство США «не получало ничего в течение недели между отъездом «Джонни» и прибытием в Москву Риббентропа 23 августа»{499}. До возвращения «Джонни» американские дипломаты довольствовались информацией из советской печати.

21 августа посольство США телеграфировало в Вашингтон о появившемся в этот день в печати сообщении ТАСС о заключении советско-германского кредитного соглашения (с перечислением его условий). Внимание Госдепартамента привлекалось к передовым статьям в «Правде» и «Известиях». Из передовицы «Правды» цитировалась заключительная фраза о значении заключенного соглашения: «Оно может явиться серьезным шагом в деле дальнейшего улучшения не только экономических, но и политических отношений между СССР и Германией»{500}.

В тот же день в Госдепартамент поступила телеграмма от американского поверенного в делах США в Германии А. Керка. Она содержала текст сообщения германского телеграфного агентства, переданного также по радио: «Германское и советское правительства согласились заключить пакт о взаимном ненападении»; в ней также сообщалось, что для его подписания министр иностранных дел Германии И. Риббентроп прибудет в Москву 23 августа{501}.

Информируя Вашингтон о предстоящем подписании пакта, посол в Москве Л. Штейнгардт добавил от себя: «Быстрое развитие советско-германских отношений явилось полным сюрпризом для английского и французского посольств и их персонала…»{502}.

В телеграмме А. Керка, отправленной из Берлина в Вашингтон 22 августа, излагались объяснения неназванного «советского дипломата из посольства в Берлине, только что вернувшегося из Москвы», о причинах, побудивших Советский Союз согласиться на заключение договора о ненападении с Германией. Договор, со слов этого дипломата, оправдывался такими соображениями: отказом Англии и Франции предоставить на тройственных переговорах в Москве исчерпывающую информацию о своих армиях; их отказом согласиться в случае войны на большее, чем проведение консультаций; английскими уступками Японии на Дальнем Востоке и готовностью Англии пойти на «второй Мюнхен» за счет Польши. Советский дипломатический источник не исключал продолжения англо-франко-советских переговоров после заключения советско-германского договора и даже того, что «явный» акт агрессии Германии против Польши может привести к участию СССР в антигерманском союзе{503}.

Трудно представить себе, чтобы «советский дипломат из посольства в Берлине» был посвящен в помыслы сталинского руководства. Его «объяснения» скорее служили целям пропагандистского прикрытия уже подготовленной масштабной сделки.

О видении из Лондона складывающейся в Европе ситуации сообщал американский посол Джозеф Кеннеди. Его длинная телеграмма, целиком посвященная намеченному подписанию советско-германского договора о ненападении, основывалась на беседах посла с министром иностранных дел Э. Галифаксом и главным дипломатическим советником английского министерства иностранных дел Р. Ванситтартом{504}.

Э. Галифакс поделился информацией, поступившей от посла Великобритании в СССР У Сидса. В нем приводился ответ В.М. Молотова на вопрос посла, будет ли советско-германский договор включать обычный для договоров о ненападении с советским участием пункт о его неприменимости в случае неспровоцированной агрессии. Ответ, высказанный в явном замешательстве, гласил: «Посмотрим, что будет потом»{505}.

По оценке Э. Галифакса, «русский ответ едва ли мог быть более неудовлетворительным». Р. Ванситтарт же полагал, что заключаемый между Германией и Советским Союзом договор предусматривает «четвертый раздел» Польши{506}. Заявление Э. Галифакса о решимости англичан защитить Польшу американский посол прокомментировал следующим образом: «Однако у меня сложилось твердое убеждение, что они не хотят быть большими поляками, чем сами поляки, и что они молятся, чтобы поляки как можно скорее нашли какой-либо способ урегулировать свои споры с немцами»{507}.

Ранним утром 24 августа, когда И. Риббентроп отсыпался в германском посольстве после ночных переговоров в Кремле, завершившихся подписанием советско-германского пакта, этажом ниже «Джонни» сообщал Ч. Болену условия пакта и секретного дополнительного протокола, — удивительно, вспоминал американский дипломат, что передача столь секретной информации происходила не где-нибудь, а в самом германском посольстве{508}.

В полдень того же дня в Вашингтон была отправлена зашифрованная телеграмма Л. Штейнгардта с результатами советско-германской договоренности. Ее содержанием было полученное послом «строго конфиденциальное сообщение» о достижении между Германией и СССР полного взаимопонимания относительно территориальных изменений в Восточной Европе. Конкретно — относительно Эстонии, Латвии, восточной части Польши, Бессарабии, признанных сферой советских интересов. В телеграмме оговаривалось, что в секретном протоколе «Финляндия, по-видимому, не упоминается». Ошибка, одна из немногих, допущенная американским «источником информации в нацистском посольстве» в Москве.

В телеграмме Л. Штейнгардта подчеркивалась роль Сталина в заключении советско-германского пакта: «Как мне сообщили, переговоры вел сам Сталин, который не скрыл от Риббентропа, что он давний сторонник советско-германского сближения. После заключения договора Сталин произнес тост “за Гитлера и за возрождение традиционной германо-русской дружбы”»{509}.

Еще в одной телеграмме (от 24 августа) Л. Штейнгардт касался обстоятельств поездки в советскую столицу И. Риббентропа. «По существу, — говорилось в телеграмме, — далеко идущее соглашение по политическим вопросам было достигнуто между правительствами Германии и Советского Союза до решения послать Риббентропа в Москву и пребывание здесь Риббентропа носило прежде всего характер театрального жеста, рассчитанного на то чтобы произвести впечатление на мировое общественное мнение, в частности на английское и французское»{510}. Действительно, поездка министра иностранных дел Германии в Москву могла состояться только потому, что обе стороны еще до этого выказали полную готовность договориться.

31 августа, непосредственно перед нападением Германии на Польшу, поверенный в делах США в Германии А. Керк передал в Госдепартамент, что секретарь советского полпредства в Берлине назвал слухи о советско-германском соглашении о совместных действиях против Польши «злобным измышлением». Керк, однако, полагал, что в полпредстве вряд ли располагали полной информацией о советско-германской договоренности{511}.

Ратификация советско-германского договора о ненападении Верховным советом СССР, состоявшаяся 31 августа, была прокомментирована Л. Штейнгардтом в телеграмме К. Хэллу от того же числа. Посол обращал внимание государственного секретаря на выступление В.М. Молотова, «построившего свои рассуждения о договоре на речи Сталина на XVIII съезде ВКП(б), опустив ту часть речи, где заявлялось, что Советский Союз поддержит страны, ставшие жертвами агрессии»{512}. Другими словами, как не раз высказывался на эту тему Молотов, именно своей речью на партийном съезде Сталин проложил путь к достижению советско-германской договоренности.

Текст выступления В.М. Молотова на сессии Верховного совета СССР стал предметом анализа в меморандуме помощника главы Европейского отдела Госдепартамента США Л. Гендерсона (к тому времени отозванного из Москвы). В меморандуме внимание фиксировалось на следующих пунктах выступлении: 1) отсутствие упоминания о «мировой революции», в связи с чем автор задавался вопросом, не означает ли это, что Сталин отбросил саму идею мировой революции; 2) отсутствие твердого обязательства не вмешиваться в общеевропейский конфликт; 3) подчеркивание международного значения советско-германского договора могло означать, что это больше, чем просто договор о ненападении; 4) вина за возникновение войны в Европе скорее возлагается на Великобританию и Францию, чем на Германию; 5) отсутствие ссылки на положение о помощи жертвам агрессии, содержащееся в выступлении Сталина на XVIII съезде ВКП(б){513}.

Нападение Германии на Польшу 1 сентября сконцентрировало внимание американских дипломатических представительств в европейских столицах на позиции Советского Союза, только что подписавшего советско-германский договор о ненападении. Посол в Москве Л. Штейнгардт в депеше, направленной в Госдепартамент в этот же день, с одной стороны, подвергал сомнению достоверность слухов о тайном военном соглашении между Германией и СССР, направленном против Польши, а с другой — писал: «Однако соглашение (советско-германский пакт о ненападении. — В.Н.), как представляется, не исключает вознаграждения Советского Союза, пожелай он этого, посредством военной оккупации»{514}.

Посол США во Франции У. Буллит, до этого американский посол в СССР (1934–1936 гг.), менее других американских дипломатов в Европе был склонен доверять сталинскому руководству. В телеграмме своему шефу в Вашингтоне К. Хэллу он сопоставил заявление советского посла в Варшаве о том, что советско-германский пакт не является препятствием для торговли СССР с Польшей с прибытием в Берлин советской военной миссии. И заключал: «Это может означать, что советское правительство намерено оказывать дозированную помощь обеим сторонам в начавшейся войне, чтобы она продолжалась как можно дольше — чтобы максимально продлить страдания и чтобы, в конечном счете, свежие советские армии смогли промаршировать по континенту»{515}.

Глава 9.

СССР и США: «годы отчуждения»[44]

Когда 1 сентября 1939 г. нападением нацистской Германии на Польшу началась Вторая мировая война, между СССР и США, будущими союзниками по Советско-Западной коалиции 1941–1945 гг., был налицо глубокий разрыв. Это — по американской историографической оценке — «было для Гитлера такой удачей, которой он никак не ожидал»{516}. Державы, представляющие два важнейших центра международного влияния и силы, несмотря на тенденцию к взаимному сближению, в противовес складывавшемуся с середины 1930-х годов нацистско-фашистско-милитаристскому блоку Германии, Италии и Японии, в критический момент мировой истории оказались разобщенными. Агрессоры, воспользовавшись тем, что их противники, среди которых были также Великобритании и Франция, так и не смогли своевременно сплотиться, ввергли цивилизацию в войну еще более кровопролитную, чем Первая мировая война 1914–1918 гг.

Поиск ответа на вопрос, какова была роль взаимоотношений СССР и США в столь трагическом международном развитии, и, прежде всего, почему в советско-американских отношениях не удалось преодолеть «годы отчуждения» (еще одна американская историографическая оценка этих отношений, вынесенная ее автором в название книги{517}) и наладить конструктивное сотрудничество в интересах всеобщего мира, и является темой данной главы.

Точкой исторического отсчета в указанном аспекте предвоенного международного развития является год 1933-й, который выделяется такими важнейшими событиями, как приход к власти в Германии А. Гитлера (январь), начало президентства в США Ф. Рузвельта (март), установление дипломатических отношений между США и СССР (ноябрь).

Именно в ноябре 1933 г. пришло долгожданное в Советском Союзе дипломатическое признание со стороны США, которые долгие годы следовали политике «непризнания» советского государства. Американское решение о «возобновлении отношений с Россией» принималось на фоне начавшегося подрыва Версальско-Вашингтонского международного правопорядка, установленного победителями в Первой мировой войне. Захват Японией Манчжурии в 1931-1932 гг. и приход к власти в Германии в начале 1933 г. нацистов, не скрывавших своих воинственных реваншистских планов, вызвали очередной виток напряженности между великими державами.

Интересы дела всеобщего мира стали лейтмотивом переговоров о взаимном признании между президентом США Ф. Рузвельтом и народным комиссаром иностранных дел СССР М.М. Литвиновым, проходивших в Вашингтоне 8–16 ноября 1933 г. После первого же дня переговоров советский нарком сообщил в Москву: стороны на переговорах едины во мнении «о наличии двух источников военной опасности» в лице Японии и Германии, стремящихся «к захвату чужих земель». При этом Рузвельт подчеркнул, телеграфировал Литвинов, «что мы находимся между этими опасностями, но что вместе с Америкой мы могли бы, может быть, эти опасности предотвратить»{518}.

Так благодаря акту взаимного дипломатического признания обозначилась перспектива сотрудничества двух стран, в частности в вопросе противодействия экспансии Японии. В инструкциях Политбюро ЦК ВКП(б) М.М. Литвинову ему предписывалось «не уклоняться от конкретного разговора о наших отношениях с Японией. Если же Рузвельт будет в разговоре добиваться некоторого сближения с нами или даже временного соглашения против Японии, то Литвинов должен отнестись к этому благожелательно»{519}. Но США, следуя традиции изоляционизма во внешней политике и будучи озабоченными решением многотрудных социально-экономических проблем у себя дома — последствий Великой депрессии 1929–1932 гг., были далеки от того, чтобы брать на себя какие-либо обязательства в международном плане.

Тем не менее, советское руководство выражало полное удовлетворение исходом переговоров. И.В. Сталин на партийном съезде в январе 1934 г., говоря об «успехах» политики СССР, назвал нормализацию советско-американских отношений актом, имеющим «серьезнейшее значение во всей системе международных отношений». Это, продолжил он, «поднимает шансы дела сохранения мира, улучшает отношения между обеими странами, укрепляет торговые связи между ними и создает базу для взаимного сотрудничества»{520}. Не высказанное вслух особое удовлетворение Сталину доставляло то, что признание со стороны «главного врага»{521} означало как бы легитимацию советской власти. В одном из аналитических материалов Совета по внешним сношениям[45] говорилось, что благодаря заключенным Советским Союзом с рядом стран договорам о ненападении и американскому признанию «большевизм стал почти респектабельным»{522}.

Значение международного аспекта дипломатического признания СССР не раз подчеркивал Ф. Рузвельт, который рассматривал Советский Союз в качестве «потенциального союзника» против японской угрозы в Азии и германской — в Европе{523}. Американский автор книги «Франклин Д. Рузвельт и поиски безопасности: Американо-советские отношения в 1933–1939 годы» пишет в этой связи: «Какого рода внешнеполитическую инициативу мог предпринять президент, чтобы встретить непосредственную японскую и растущую германскую угрозу? Ответом Рузвельта было признание России»{524}.

Вскоре состоялся обмен послами. В Вашингтон прибыл А.А. Трояновский, до этого советский полномочный представитель (полпред) в Токио, а в Москву — Уильям Буллит, еще в 1919 г. посетивший советскую Россию с дипломатической миссией и встречавшийся с В.И. Лениным. При вручении Буллитом верительных грамот М.И. Калинину номинальный глава советского государства поделился своими воспоминаниями. По его словам, Ленин несколько раз рассказывал ему про Буллита; поэтому у него (Калинина) такое чувство, что он принимает того, с кем давно знаком. А на обеде в Кремле председатель Совета народных комиссаров СССР В.М. Молотов предложил тост за здоровье того, «кто прибыл к нам не только как новый посол, но и как старый друг»{525}.

Однако укрепить и развить двусторонние отношения не удалось. Прежде всего, из-за возникших разногласий по проблеме финансовых долгов Америке русских дореволюционных правительств. По «джентльменскому соглашению» Рузвельт — Литвинов советская сторона соглашалась на частичное удовлетворение этих долгов при условии предоставления американского займа и выплаты по нему в счет долга некоторого добавочного процента. Сумму долга предстояло согласовать в пределах от 75 до 150 млн. долларов.

Но длительные — более года — переговоры, попеременно в Вашингтоне и Москве, ни к чему не привели. Участвовавшие с американской стороны в переговорах президент Ф. Рузвельт, государственный секретарь К. Хэлл, посол У Буллит превратили решение этой проблемы в мерило искренности намерений советского руководства. Хэлл отстаивал мысль, что если не удастся решить проблему долгов, по его мнению, относительно второстепенную, то тем более трудно ожидать американо-советского сотрудничества по крупным международным вопросам{526}.

Обвинив советскую сторону в неспособности «положить здоровую основу для дружеских отношений, кооперации и сотрудничества»{527}, госдепартамент США опубликовал в конце января 1935 г. заявление о прекращении переговоров по финансово-экономическим вопросам{528}.[46] Провал переговоров получил широкую огласку, когда вслед за этим Соединенные Штаты закрыли свое генеральное консульство в Москве, отозвали военно-воздушного и военно-морского атташе, сократили штат посольства в СССР{529}. Не исключался советской стороной и разрыв американцами недавно установленных дипломатических отношений: в палату представителей и в сенат Конгресса США были внесены резолюции об отмене соглашений с СССР{530}.

Соединенные Штаты явно переоценивали советскую заинтересованность в американской экономической и политической помощи. Посол У Буллит, менее других склонный к компромиссу по проблеме долгов, уверовал в то, что Советский Союз, столкнувшись с японской угрозой на востоке и германской на западе, не имеет альтернативы американской помощи. Иначе думали советские руководители. В ответ на демарш дирекции Экспортно-импортного банка США, выступившей в поддержку американской схемы по урегулированию долга правительства Керенского, советская сторона расценила это как давление, заявив, что «можем существовать без американской помощи»{531}. Банк, созданный для кредитования торговли с Советским Союзом, так и не смог начать свою деятельность в этом направлении.

Дж. Кеннан, вошедший в состав первого дипломатического представительства США в СССР, писал в мемуарах, что, ввиду непонимания американцами «сложностей русского общества», он с самого начала предвидел «длинный ряд недоразумений, разочарований и взаимных обвинений»{532}. О советской доле ответственности за создавшуюся тупиковую ситуацию можно судить по письму заместителя наркома иностранных дел Н.Н. Крестинского, направленного в Вашингтон полпреду А. А. Трояновскому в марте 1935 г.

В этом письме Н.Н. Крестинский, курировавший европейское направление советской дипломатии, признал, что, «конечно, неуспех [советско-американских] переговоров повлиял скверным образом на отношение к нам и американского правительства, и американского общественного мнения». Как признал и то, что, «конечно, Япония постаралась и будет стараться извлечь из ухудшения советско- американских отношений плюс для себя». Но, продолжал Крестинский, «нынешнее положение все-таки для нас лучше, чем если бы мы уступили американцам по вопросу о долгах». Объясняя, почему Москва сочла разрыв переговоров меньшим злом для себя, он писал: «нам пришлось бы иметь неприятные разговоры по вопросу о долгах со всеми европейскими государствами и в первую голову с Францией, с которой мы сейчас дружно выступаем против немцев и поддерживающих их поляков. Мы не могли бы открыто дискриминировать по вопросу о долгах нашего главного союзника в Европе Францию, и нам пришлось бы пойти на большие уступки ей в вопросе о долгах. Одним словом, выигрыш на американском фронте повел бы за собой серьезные осложнения в нашей европейской политической линии, а она сейчас стоит для нас, несомненно, на первом месте»{533}.

Приоритет европейского аспекта во внешней политике СССР закрепило заключение в мае 1935 г. договоров о взаимной помощи с Францией и Чехословакией, призванных стать звеном в системе коллективной безопасности в Европе, но так и не ставших таковыми. Укрепление позиций Советского Союза на европейском континенте сопровождалось их ослаблением на Дальнем Востоке из-за ухудшения отношений с Соединенными Штатами. Издержки такого выбора были неизбежны.

Взаимные отношения еще более осложнились как раз тогда, пишет американский историк Э. Беннетт, «когда сотрудничество представлялось наиболее настоятельным», чтобы попытаться остановить агрессоров{534}. Причиной нового громкого двустороннего конфликта стал VII конгресс Коминтерна, проходивший в Москве в июле-августе 1935 г. С одобрения президента Ф. Рузвельта Госдепартамент США направил в НКИД СССР ноту «с самым энергичным протестом» против решений конгресса и предупреждением о «самых серьезных последствиях». Нота обвиняла советское правительство в «вопиющем нарушении» принятого им на себя на переговорах о взаимном признании обязательства воздерживаться от какого бы то ни было вмешательства во внутренние дела США{535}. Обязательства, зафиксированного в обмене нотами между Рузвельтом и Литвиновым по вопросу о пропаганде, которое распространялось на «организации, находящиеся под его (советского правительства. — В. Н.) прямым или косвенным контролем, включая организации, получающие от него какую-либо финансовую помощь»{536}.

Американская нота была отклонена как безосновательная в соответствии с советской политико-дипломатической практикой непризнания связи между правительством СССР и Коминтерном{537}. В действительности же эти связи никогда не прерывались, сохранились они и после конгресса Коминтерна. Зарубежные компартии по-прежнему ориентировались на директивы из Москвы, согласовывая с Исполкомом Коминтерна каждый свой шаг.

В архивном фонде Коминтерна можно обнаружить пространное письмо (с продолжением), направленное в декабре 1935 — январе 1936 г. Г. Димитрову и другим руководителям Коминтерна генеральным секретарем американской компартии Э. Браудером{538}, заверившим, что «партия в целом неукоснительно идет по пути, намеченному VII конгрессом». Информируя о принятом решении созвать очередной партийный съезд, Браудер писал, что предложения о составе нового ЦК и политбюро будут заблаговременно переданы в Москву, чтобы получить ответ до начала съезда. Американские коммунисты хотели получить также «какие- либо указания по части углубленного анализа нынешнего положения». Письмо завершалось просьбой телеграфировать немедленно и возможно подробнее, если в Москве сочтут нужным внести изменения или дополнения к линии ЦК компартии США.

Как и раньше, важнейшие партийные документы, принимаемые американской компартией, должны были получить одобрение Секретариата Коминтерна. В ходе подготовки к президентским выборам 1936 г. Москву посетила для «консультаций» по вопросам политики партии делегация американских коммунистов во главе с Э. Браудером{539}. В апреле 1936 г. Коминтерном был утвержден «окончательный текст» под названием «Избирательная политика КП США»{540}. Тон документа был директивным. «Коммунистическая партия должна сосредоточить огонь против реакционного блока республиканской партии с Лигой свободы. Одновременно партия должна критиковать внутреннюю и внешнюю политику Рузвельта». Рекомендованный перечень «примерных» лозунгов избирательной кампании коммунистов включал требование поддержки «мирной политики Советского Союза».

На официальной советской позиции сказывалась недооценка роли США в тогдашних международных отношениях, хотя это был индустриальный гигант, сосредоточивший у себя почти половину мирового промышленного производства. Д.А. Волкогонов, автор политической биографии Сталина, пришел к выводу, что «активных шагов по установлению конструктивных контактов с американским президентом Сталин до [советско-германской] войны не предпринимал»{541}. Между тем американская сопричастность (в той или иной степени) к явлениям глобального характера была запрограммирована самим ходом исторического развития. Это хорошо понимали руководители Англии и Франции, дорожившие отношениями с США.

Правда, сами Соединенные Штаты давали тоталитарным режимам основания для того, чтобы не опасаться их активности в интересах всеобщего мира. В первое президентство Ф. Рузвельта (1933–1936 гг.) они открыто демонстрировали свою «невовлеченность» в мировые дела: «торпедировали» Мировую экономическую конференцию в Лондоне (1933 г.), приняли закон Джонсона (1934 г.), запретивший предоставление займов и кредитов странам, задолжавшим американцам; отказались от вступления в Международный суд в Гааге (январь 1935 г.), приняли законодательство о нейтралитете с его положениями об эмбарго на поставки американского вооружения и предоставление кредитов воюющим странам (август 1935 г.).

Однако можно ли на этом основании утверждать, что позиция США, провозгласивших нейтралитет, была непредсказуемой? Нет, нельзя. Еще до начала всеобщего конфликта Сталин высказывал убеждение, что война, развязываемая Германией и ее союзниками, направлена «в конечном счете» против интересов западных стран, включая США{542}.

Понимали это и лидеры Англии и Франции, всячески оттягивая открытый вооруженный конфликт. Как по причине собственной неподготовленности к войне, так и опасаясь повторения катастрофических социально-экономических последствий Первой мировой войны.

Закон о нейтралитете США 1935 г. был принят под популярными в стране антимонополистическими лозунгами. Считалось, что основные положения закона, запрещавшего продажу оружия и предоставление кредитов воюющим странам, послужит обузданию аппетитов американских монополий. Пресекая, как представлялось, «происки» монополий и тем самым устраняя экономические причины вовлечения США в войну, сторонники нейтралитета надеялись предотвратить повторение печального для общественности опыта американского участия в войне в Европе в 1917–1918 гг.

Но, во-первых, практика применения политики нейтралитета оказалась выборочной. В начале 1937 г. Закон о нейтралитете, вопреки международному праву, был применен в отношении гражданской войны в Испании, а летом того же года он не был введен в действие в начавшейся японо-китайской войне в интересах оказания помощи Китаю. Во-вторых, достаточно быстро выявилось, что экспансия нацистской Германии и ее союзников далеко переросла рамки «межимпериалистических» противоречий, чаще толкуемых в историографии советского времени в плане экономическом. (Это к вопросу о том, что имело большее значение в возникновении Второй мировой войны — экономические или социально-политические причины.)

Особый характер всемирной борьбы с угрозой фашизма предопределил тенденцию к отходу США от нейтралитета, проявившую себя задолго до нападения Японии на Пёрл-Харбор в декабре 1941 г. Их будущий выбор был обусловлен многими факторами, в первую очередь — принадлежностью США к демократическому Западу. Либеральный реформистский Новый курс президента Ф. Рузвельта внутри страны не мог не отразиться на их внешнеполитическом курсе. В декабре 1936 г. на волне положительных откликов на проект новой советской конституции (и до пика Большого террора 1937–1938 гг.) советский полпред в Вашингтоне

А.А. Трояновский доносил в Москву: «Пока что обстановка для нас благоприятная. Фашистские государства здесь не популярны, и если явных симпатий к нам нет, то можно все-таки ожидать, что выбор будет сделан в нашу пользу»{543}. Большой резонанс в мире имело выступление Ф. Рузвельта в Чикаго в октябре 1937 г. с призывом к мировому сообществу оградить себя от эпидемии агрессии установлением «карантина» вокруг агрессоров{544}. Еще раньше громкий дипломатический скандал в отношениях между США и Германией вызвало публичное заявление одного из «великих либералов» 30-х годов — мэра Нью-Йорка Ф. Лагардия. Он предложил на предстоящей Международной выставке 1939 г. в Нью-Йорке открыть особый павильон: «А в этом павильоне следует поместить комнату ужасов, в которой в качестве главного экспоната я хотел бы видеть того фанатика в коричневой рубашке, который сейчас угрожает миру всего мира». Государственный секретарь К. Хэлл счел нужным публично выразить «сожаление правительства». Однако на заседании правительства президент Ф. Рузвельт, обращаясь к Хэллу, сказал, что он «полностью согласен с Лагардия»{545}.

М.М. Литвинов, являвшийся сторонником сотрудничества СССР с западными демократическим странами, был разочарован американским нейтралитетом. В конце 1935 г. в беседе с послом У Буллитом и главой восточноевропейского отдела госдепартамента Р. Келли он выражал сомнение в ценности подлинно близких отношений с США из-за их нежелания проявлять активность в международных делах{546}. По словам полпреда в Вашингтоне А.А. Трояновского, его усилия противостоять тенденции «в определенных советских кругах» преуменьшить роль США в мировых делах сводятся на нет их политикой нейтралитета{547}. На двусторонних отношениях сказалось и то, что Буллит, либерал по убеждениям, к мнению которого прислушивался Ф. Рузвельт, столкнувшись с пугающей действительностью «советского эксперимента», превратился в острого критика Советского Союза и его политики.

Подписанное 13 июля 1935 г. советско-американское торговое соглашение имело временный и ограниченный характер. Его значение было еще более обесценено антисоветской кампанией в США в связи с конфликтом вокруг решений VII конгресса Коминтерна, конфликта, вышедшего далеко за рамки дипломатического инцидента. Отныне предварительным условием сотрудничества американская сторона выдвигала не только урегулирование проблемы старых долгов, но и прекращение коммунистической пропаганды в США.

Двусторонние политико-дипломатические отношения оказались надолго замороженными. Оправдывались опасения М.М. Литвинова, предупреждавшего, что агрессоры «напрягают все усилия к изолированию Запада от Советского Союза»{548}. Результатом таких усилий — от Пакта четырех (1933 г.) до Мюнхена (сентябрь 1938 г.) — стала разобщенность жертв нападений, с которыми агрессоры расправлялись по очереди. Их замыслам способствовало устранение в годы сталинских репрессий из большой политики деятелей, особенно чувствительных к фашистской опасности — Н.Н. Крестинского и других дипломатов «литвиновской школы».

Соединенные Штаты, как и другие западные державы — Англия и Франция, отдавали должное Советскому Союзу как одной из ведущих мировых держав, признавали его важную роль в международных делах. Несмотря на возникшую в середине 1930-х годов определенную напряженность в советско-американских отношениях, поддержание двусторонних дипломатических отношений было тем минимумом, которым президент Ф. Рузвельт не хотел пренебречь. Даже покидавший Москву первый американский посол в СССР У Буллит, полностью разочаровавшийся в советском строе, тем не менее, в своем «прощальном» послании в Вашингтон рекомендовал сохранять на приемлемом уровне отношения с Советским Союзом.

У. Буллит, за которым в советской историографии закрепилась репутация непримиримого антикоммуниста и антисоветчика, аргументировал свою рекомендацию тем, что Советский Союз «является одной из величайших держав, а его отношения с Европой, Китаем и Японией имеют столь большое значение, что мы не можем проводить свою внешнюю политику разумно, если не будем в курсе того, что делается в Москве». Развивая свои мысли о месте и роли СССР в реализации мировой стратегии Соединенных Штатов, Буллит подчеркивал американский интерес в поддержании мирового статус-кво, необходимость противодействия чьим-либо претензиям на решительное преобладание на Дальнем Востоке, а тем более в Европе{549}.

Вот как, например, представлялась У. Буллиту политика США на случай войны между СССР и Японией. «Если победит Советский Союз, неотвратимо появление коммунистического Китая. Если победит Япония, Китай окажется в полном подчинении Японии. В случае войны между Советским Союзом и Японией нам не следует вмешиваться, а использовать свое влияние и мощь в конце войны, чтобы она завершилась без победы одной из сторон и чтобы равновесие между Советским Союзом и Японией на Дальнем Востоке не было нарушено и чтобы Китай сохранил, по крайней мере, некоторую способность к самостоятельному развитию»{550}.

Рекомендации У. Буллита получили развитие в дипломатических депешах сменившего его временного поверенного в делах США в СССР Л. Гендерсона. В них настойчиво проводилась мысль о важности сохранить существующие контакты с Советским Союзом как одним из центров мировой мощи, не потерять в его лице потенциального союзника западных стран. Дипломатическая переписка между Госдепартаментом и американским посольством в Москве свидетельствует, что это была общая точка зрения штатных сотрудников посольства в советской столице. И, что не менее важно, она находила понимание в Вашингтоне.

По воспоминаниям Дж. Дэвиса, при назначении его новым послом в СССР (в 1913 г. он отклонил предложение президента В. Вильсона стать послом США в России), Ф. Рузвельт напутствовал его словами о том, что «в вопросах войны и мира в Европе России предназначено играть первостепенную роль» и что следует «использовать любой шанс для предотвращения войны в Европе, если такой представится»{551}. В то же время, инструктируя посла, президент подтвердил, что инициатива в активизации двусторонних отношений должна исходить от Советского Союза как стороны, более заинтересованной в них. Функции нового посла ограничивались сбором военной и экономической информации и выяснением, какова будет советская политика в случае войны в Европе{552}.

Из всего этого следует, что США не были совершенно безразличны к опасным переменам в мире. Начиная с «доктрины Стимсона» (1932 г.), они отказывались признавать явившиеся следствием применения силы территориальные изменения где бы то ни было. А вскоре после прихода к власти Гитлера США вступили на путь пропагандистской борьбы с нацистским режимом и ограничения экономических и иных контактов с Германией.

В то же время весной 1937 г. Конгресс США принял новый закон о нейтралитете, на этот раз — придав ему статус постоянного. Очередная демонстрация желания Америки оставаться в стороне от «суматохи и разброда в Европе» укрепила Гитлера в мысли, что ему удастся осуществить свои захватнические замыслы на континенте до американского вмешательства{553}.

Все же тенденция к сближению между двумя странами, США и СССР, время от времени давала о себе знать. В конце

1936 г. с неофициальной миссией в США побывал член советского руководства А.И. Микоян, завязавший переговоры о строительстве или закупке военно-морских судов. Летом следующего года с визитом во Владивосток прибыла американская военно-морская эскадра — знак предупреждения Японии, вторгнувшейся в Китай (которому СССР и США оказывали материальную и финансовую помощь). Тогда же совершил выдающийся в истории авиации беспосадочный перелет через Арктику чкаловский экипаж, члены которого были приняты в Белом доме. В августе 1937 г. стороны подписали новое торговое соглашение (продлеваемое ежегодно), по которому США стали первой великой державой, предоставившей СССР режим наибольшего благоприятствования.

Расширение нацистской агрессии в Европе и японской на Дальнем Востоке обнажило ошибочность заложенного в основу американского нейтралитета постулата, что изменения в расстановке сил в мире не имеют для США жизненного значения. Их озабоченность выявили развернувшиеся в стране с конца 1938 г. острые дебаты по вопросам законодательства о нейтралитете. Тем не менее, восьмимесячные дискуссии завершились отказом Конгресса пересмотреть закон о нейтралитете.

В момент острого международного кризиса, наступившего с рубежа 1938–1939 гг., надежды на сохранение мира в Европе, да и всеобщего мира, напрямую связывались с внешнеполитическим выбором двух еще формально не определившихся окончательно великих держав — СССР и США.

В середине мая 1939 г. У. Буллит, сменивший Москву на Париж, сообщал в Вашингтон о своей беседе с Э. Даладье, председателем совета министров и министром национальной обороны Франции: «Как и я, он не питает особых иллюзий в отношении Советского Союза… Все же он считает весьма важным, чтобы Россия оказалась с ними (Англией и Францией. — В. Н.). Только так удастся создать комбинацию сил, способную удержать Гитлера от риска войны»{554}.

И, разумеется, не меньшее значение имела позиция заокеанских Соединенных Штатов. По воспоминаниям государственного секретаря К. Хэлла, весной — летом 1939 г. американские послы в европейских столицах дружно сообщали в Госдепартамент, что судьба европейского мира зависит от того, будет ли изменен закон о нейтралитете с тем, чтобы США могли оказать помощь жертвам агрессии, прежде всего вооружением. Однако американское эмбарго на поставки вооружения было отменено в интересах Англии и Франции лишь после начала войны в Европе 1–3 сентября 1939 г. (и то не сразу).

В одном из аналитических материалов уже упоминавшегося Совета по внешним сношениям США высказывалось суждение, что отмена эмбарго Конгрессом летом 1939 г. предотвратила бы заключение советско-германского пакта 23 августа 1939 г., учитывая, что Советский Союз вряд ли желал оказаться в стане противников индустриальной Америки. Такое своевременное решение Конгресса, говорилось далее в материале, весьма вероятно могло предотвратить Вторую мировую войну, так как германский генеральный штаб, будучи против новых военных авантюр, получил бы шанс обуздать Гитлера{555}. Все это спорно, особенно в части возможного влияния отмены американского эмбарго на советскую позицию. Но бесспорно, что отмена американского эмбарго стала бы важным сигналом от США — весомым предупреждением в адрес агрессоров.

В условиях вступления Европы в полосу перманентного международного кризиса американо-советские отношения оставались неудовлетворительными. С середины 1938 г., после отъезда Дж. Дэвиса, США долго не имели своего посла в Москве. О назначении его преемника Л. Штейнгардта, до этого посла в Перу, «Правда» сообщила в начале марта 1939 г.{556} Однако новый американский посол прибыл в советскую столицу только через полгода, в середине августа, когда сползание к всеобщей войне приобрело необратимый характер. В эти последние предвоенные месяцы сотрудничество между правительствами США и СССР, по оценке К. Хэлла, было «отрывочным и неполным»{557}.

Поэтому вряд ли США могли всерьез рассчитывать на понимание в Москве их попыток повлиять на ход англо-франко-советских переговоров об организации совместного противодействия агрессии в Европе. Последнюю такую попытку они предприняли (как уже говорилось в предыдущей главе) 16 августа 1939 г. через нового посла Штейнгардта, передавшего В.М. Молотову «мысли» американского президента о сложившемся международном положении — мнение Ф. Рузвельта о том, что «удовлетворительное соглашение против агрессии» на тройственных переговорах в Москве «оказало бы стабилизирующее действие в интересах всеобщего мира…»{558}. К этому времени и Рузвельт, и государственный секретарь К. Хэлл, которые были в курсе закулисных советско-германских «разговоров» благодаря американскому информатору в посольстве Германии в Москве, уже знали, что Германия и СССР весьма близки к заключению двустороннего соглашения.

В.М. Молотов ограничился заявлением, что «мысли Рузвельта представляют для советского правительства живейший интерес и высокую ценность»{559}. Однако, как уже говорилось в главе шестой, сталинское руководство на уровне Политбюро ЦК за несколько дней до приема американского посла приняло решение о приоритете переговоров с Германией. Отвергнув путь продолжения поисков договоренностей с Англией и Францией, Советский Союз отверг тем самым и перспективу скорого сближения с США.

Это соответствовало стратегии Советского Союза в «эпоху войн и революций» (Сталин). Его руководители не уставали повторять, что во внешней политике СССР исходит только из собственных интересов, которые противопоставлялись интересам как агрессивных, так и неагрессивных стран. Еще раз сошлюсь на такое авторитетное свидетельство на этот счет, которое появилось накануне Мюнхена в знаменитом «Кратком курсе истории ВКП (б)»[47]. Как, наверное, помнит читатель из предыдущих глав, текущее международное положение (сентябрь-октябрь 1938 г.) характеризовалось в этой книге как начало давно предсказанной коммунистами «второй империалистической войны». При этом в сложившемся в мире положении обвинялись обе группировки держав: и фашистские государства, и «так называемые демократические государства»{560}. То есть не содержалось даже намека на то, какова может быть позиция Советского Союза с началом всеобщего европейского вооруженного конфликта.

Антикапиталистическая стратегия СССР многое объясняет в его подходе к проблеме коллективной безопасности в 1930-е годы. Сближение с Францией (по сталинской оценке 1930 г. — «самой агрессивной и милитаристской страной из всех агрессивных и милитаристских стран мира»), вступление в Лигу наций (1934 г.), породившее иллюзию, что отныне Советский Союз станет защитником международного статус-кво, договора с Францией и Чехословакией о взаимопомощи (1935 г.) отражали не столько серьезную, долговременную перемену в советской внешней политике, сколько смену тактических шагов в рамках ее неизменной международной стратегии. Как признавал в июле 1940 г. Сталин, принимая английского посла Р.С. Криппса, советским интересам больше отвечало сближение с Германией, с которой СССР объединяло стремление «изменить старое равновесие сил в Европе»{561}, установленное Версальским мирным договором 1919 г., чему, естественно, противились Англия с Францией.

Реакция в США на советско-германский пакт, покончивший с «неопределенностью советской позиции» (английский историк Поль Кеннеди), была весьма бурной. Влиятельные комментаторы пришли к общему мнению, что заключение пакта «разоблачило гитлеровский коричневый большевизм и сталинский красный фашизм как выражение одной и той же идеи тоталитаризма»{562}. Для большинства американцев, писал автор исследования «Американское общественное мнение о Советской России», коммунизм и фашизм были одним и тем же злом{563}. Двусторонние отношения были отброшены далеко назад, вступив в полосу кризиса, продолжавшегося вплоть до гитлеровского нападения на СССР 22 июня 1941 г.

Таким образом, дипломатические отношения между США и СССР, переступивших, как казалось вначале, через барьер взаимного политико-идеологического отчуждения, не стали, однако, стабилизирующим фактором международных отношений в критические для цивилизации 1930-е годы. Глубинные причины этого коренились в различиях внешнеполитической стратегии этих стран в условиях развязывания Второй мировой войны.

Глава 10.

Геополитический контекст советско-германского пакта 1939 года

Основным элементом советской внешней политики всегда было убеждение в возможности сотрудничества между Германией и Советским Союзом.

И.В. Сталин на переговорах с И. Риббентропом 27 сентября 1939 г.

Было бы грубой клеветой утверждать, что заключение пакта с гитлеровцами входило в план внешней политики СССР.

Из правки И.В. Сталиным брошюры «Фальсификаторы истории» в феврале 1948 г.

Ставка советского руководства на Германию (в развитие агентурных связей большевиков с немцами, установленных В.И. Лениным в годы Первой мировой войны{564}) определилась рано, воплотившись в советско-германские договоры в Рапалло (1922 г.) и Берлине (1926 г.) и тайное военно-техническое сотрудничество в обход запретов Версальского мирного договора. Линия Рапалло — Берлина заложила в двусторонних отношениях традицию взаимодействия, которому суждено было сыграть зловещую роль в европейской и мировой истории.

Начало было положено на Генуэзской экономической конференции, созванной ведущими капиталистическими державами Запада с целью «экономического восстановления Центральной и Восточной Европы»{565}. 16 апреля 1922 г., в ходе конференции, главы советской и немецкой делегаций Г.В. Чичерин и В. Ратенау в предместье Генуи Рапалло подписали двусторонний договор, ставший неприятным сюрпризом для остальных участников конференции. Так была выполнена задача, поставленная из Кремля — «за кулисами переговоров возможно более рассорить буржуазные государства между собой»{566}. Современники за рубежом единодушно оценили советско-германский договор как сильнейший удар по конференции, которая прервалась, не добившись нужных результатов.

По условиям договора стороны взаимно отказывались от возмещения военных расходов и убытков, причиненных им во время мировой войны. Германия отказывалась от претензий (государственных и частных лиц) в связи с аннулированием старых долгов и национализацией иностранной собственности в Советской России при условии, что советское правительство откажется от удовлетворения аналогичных претензий других государств. Предусматривалось немедленное возобновление дипломатических и консульских отношений.

Рапалльский договор нарушил единство капиталистических стран в их требовании к Советской России о возвращении иностранной собственности и выплате долгов. Советский же отказ от своей доли репараций подрывал позиции стран — получателей репарационных платежей с Германии. Установление дипломатических отношений между Советской Россией и Германией, государствами, проигравшими Первую мировую войну, означал также прорыв их внешнеполитической изоляции.

Были и иные основания для советско-германского сближения — опять-таки в противовес странам Запада. Характеризуя Рапалльский договор 1922 г. как попытку Германии и СССР «сообща ослабить путы, навязанные державами-победительницами», немецкий исследователь истории взаимоотношений двух стран X. Таммерман продолжает: договору «была присуща и определенная основополагающая, имевшая социокультурную подоплеку антизападная направленность…»{567} Антизападная направленность договора в Рапалло признается в официозной «Истории внешней политики СССР», в которой подчеркиваются выгоды договора как для Советской России: «Это был удар по империалистической политике изоляции Советской России», так и для Германии: «Для Германии Рапалльский договор был важной опорой в борьбе против давления и шантажа со стороны держав-победительниц»{568}.

Таким образом, советско-германский договор в Рапалло стал событием европейского и даже мирового порядка, заложив общую антиверсальскую основу для длительного сотрудничества между Советской Россией и Веймарской Германией. Достижению договоренностей с демократическим Западом, Англией и Францией, советские руководители предпочли сближение с Германией, оформив правовую основу прогерманской тенденции во внешнеполитической ориентации СССР. Антизападная направленность Рапалло немало способствовало провалу попыток Англии и Франции создать общеевропейскую подсистему в рамках Версаля.

С тех пор между Советской Россией и Германией завязались развивавшиеся партнерские отношения в политико-дипломатической, экономической и военной областях. Между Красной Армией и Рейхсвером в нарушение Версальского мирного договора установилось тайное сотрудничество, продолжавшееся вплоть до прихода Гитлера к власти в Германии в январе 1933 г. В СССР в глубокой тайне строились и действовали совместные военные заводы, аэродромы, танковые и авиационные школы, из которых вышли будущие офицеры и генералы нацистского Вермахта{569}.

Так Советская Россия помогала Германии в ее постоянных поисках возможностей, прямых или обходных, чтобы ослабить путы Версаля и добиться нового, более выгодного для себя урегулирования отношений с бывшими противниками. Первым большим клином, который удалось ей вбить в Версальскую систему, расшатав ее, была договоренность с Советской Россией в Рапалло (с появившимися шансами на конечный успех). Новую возможность для проявления ее дипломатической инициативы дал французский проект договора между державами, «имеющими интересы на Рейне» — проект англо-франко-бельгийского союза.

Встречное предложение Германии о заключении Рейнского гарантийного пакта вызвало оживленную дискуссию, вскрывшую весьма значительные разногласия между ведущими участниками будущего пакта. Франция желала, чтобы арбитражные договоры Германии с Польшей и Чехословакией были связаны с Рейнским гарантийным пактом в одно целое, но на это не соглашалась Великобритания. Поддержку последней Германия использовала для того, чтобы решительно отвергнуть юридическое закрепление неприкосновенности ее границ с Польшей и Чехословакией. В этих условиях подписанные арбитражные договоры не могли стать надежной гарантией для восточных соседей Германии. Что касается согласия Великобритании на заключение пакта, то она подчеркивала, что пакт ни в коей мере не должен противоречить Версальскому договору.

В итоге долгих и сложных дипломатических маневров в октябре 1925 г. в Локарно (Швейцария) был парафирован (окончательно подписан 1 декабря в Лондоне) ряд соглашений, главным из которых был Рейнский гарантийный пакт между Германией, Францией, Бельгией, Великобританией и Италией. По этому пакту Германия, Франция и Бельгия обязались сохранять неприкосновенность границ между Германией и Бельгией и между Германией и Францией, установленных Версальским договором, а также соблюдать постановления договора о демилитаризованной Рейнской зоне. Германия, Франция и Бельгия обязались разрешать все спорные между ними вопросы путем арбитража или судебного решения. Гарантами пакта стали Англия и Италия.

Локарнские соглашения были в общем рациональным способом решения германской проблемы, затрагивавшей интересы всей Европы. Избранный для этого способ — франко-германское примирение было целью политики французского министра иностранных дел А. Бриана, справедливо считавшего такое примирение залогом европейской стабильности. На первой стадии переговоров, свидетельствуют архивные материалы Кэ д'Орсе, Бриан добивался гарантий границ и для восточных соседей Германии{570}. Он решился на локарнский вариант лишь после того, как его идея гарантий границ и на востоке Европы встретила упорное сопротивление Германии, нашедшей поддержку у Великобритании. Вся дипломатия Бриана послелокарнского периода свидетельствует о том, что он мало полагался на добрую волю Германии. Отсюда его стремление расширить гарантии безопасности своей страны заключением военно-политических союзов с малыми странами Восточной Европы, а позже и посредством соглашения с СССР.

В то же время Локарнские соглашения были ничем иным, как попыткой реализовать идею включения Германии в договорную систему Запада в противовес ее сближению с Советской Россией. Американская газета New York Times в передовой статье от 17 октября 1925 г. под названием «Москва и Локарно» выражала надежду, что следствием политической стабилизации в Западной Европе «явится политическая и моральная изоляция Советской России»{571}.

Все же Локарнские соглашения несколько разрядили напряженность в Европе, оказав определенный психологический и эмоциональный эффект на умонастроения европейцев. Многие европейцы оценивали достигнутые в Локарно соглашения как «высшую точку в возрождении Европы», как «водораздел между войной и миром» и как «великий акт умиротворения». Вдохновители и творцы Локарно — А. Бриан, О. Чемберлен и Г. Штреземан, министры иностранных дел Франции, Англии и Германии, были удостоены Нобелевской премии мира.

Достигнутыми в Локарно результатами были довольны далеко не все. Резко негативной была реакция Советского Союза. И не только потому, что он был отстранен от участия в конференции. Большие опасения вызывало у его руководства то, что Локарно давало в руки его западных капиталистических антагонистов инструмент нейтрализации советско-германского сближения. СССР рассчитывал на Германию как на такое средство, с помощью которого можно было бы взорвать изнутри мир капитализма, начиная с Европы. Академик Е.Л. Фейнберг вспоминал праздничные демонстрации в Москве 1920-х годов с лозунгом на транспарантах «Советский серп и немецкий молот объединят весь мир»{572}.

В стремлении как можно более затруднить болезненный переход буржуазной Европы от войны к миру советские руководители нашли понимание у Германии, которая не чувствовала себя освободившейся от ограничений Версаля. Германия постаралась рассеять советские опасения, что переговоры о Рейнском пакте и ее вступление в Лигу наций означают отступление от «политики Рапалло». В подтверждение верности советско-германскому сотрудничеству 12 октября 1925 г. были подписаны двусторонние торговый договор и консульская конвенция, а несколько ранее — соглашение о предоставлении Советскому Союзу краткосрочного кредита в размере 100 млн. марок для финансирования советских заказов в Германии.

Но советское руководство желало большего, в частности предотвращения вступления Германии в Лигу наций. В ходе секретных переговоров один за другим рождались по советской инициативе проекты межгосударственного политического соглашения с конкретными обязательствами сторон. На Западе, куда просочилась информация о подготовке советско-германского договора, он оценивался как «отход от основы Локарно».

В конце концов Советский Союз согласился на компромиссный (не столь далеко идущий, как ему этого хотелось) германский вариант договора о дружбе и нейтралитете, который был заключен в Берлине 24 апреля 1926 г. Стороны обязывались «и впредь поддерживать дружественный контакт с целью достижения согласования всех вопросов политического и экономического свойства, касающихся совместно обеих сторон» (ст. 1). В случае если одна из договаривающихся сторон, «несмотря на миролюбивый образ действий», подвергнется нападению одной или группы держав, другая договаривающаяся сторона «будет соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта» (ст. 2). Еще в одной статье договора указывалось, что ни одна из договаривающихся сторон не будет примыкать к коалиции третьих держав с целью подвергнуть экономическому или финансовому бойкоту одну из договаривающихся сторон (ст. 3)[48].

К договору приложены ноты, в которых Германия взяла на себя обязательство «со всей энергией противодействовать» в Лиге наций стремлениям, которые «были бы односторонне направлены» против СССР{573}.

Линия Рапалло-Берлина предопределила долгосрочную ориентацию кремлевских руководителей на Германию, занимающую географически центральное положение на европейском континенте. С альтернативами ее международной ориентации — на Запад или на Восток. Геополитически Германия поистине была «вопросительным знаком Европы», порождая соревнование великих держав за то, чтобы вовлечь ее в ту или иную военно-политическую комбинацию. В период между двумя мировыми войнами, пожалуй, больше преуспел Советский Союз.

О долгосрочном характере ставки на Германию свидетельствует исход дискуссии в советских верхах, инициированный заместителем народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвиновым в конце 1924 г. в связи с дипломатическим признанием Советского Союза Францией. Признание СССР всеми крупными европейскими державами (Франция была последней из них), считал он, поставило в порядок дня вопрос «об общей политической линии» новой, советской России{574}.

Пространная записка М.М. Литвинова, направленная им членам коллегии НКИД СССР и (в копии) членам Политбюро ЦК ВКП(б), состоит из шести пунктов. Начинались они с предложения пойти навстречу Франции, признав условия Версальского мирного договора 1919 г. в обмен на уступки, «вплоть до непредусмотренного соглашениями пересмотра наших отношений с лимитрофами, Польшей и Румынией». По мнению Литвинова, Франция могла побудить Польшу «к пересмотру рижского договора [1921 г.]», то есть к установлению польско-советской границы по «линии Керзона». В пункте о Прибалтике говорилось, что «в этом вопросе мы от Франции могли бы получить максимальную компенсацию» за признание Версаля. Что касается Румынии, то ею «Франция охотнее пожертвует, чем Польшей». Затрагивались и «восточные дела», сулившие, писал Литвинов, сотрудничество с Францией против Англии. Предлагалось также наладить контакты с Лигой наций, послав в Женеву своего наблюдателя.

Против этих предложений выступил уполномоченный НКИД СССР при СНК СССР, член коллегии НКИД В.Л. Копп (в дальнейшем полпред СССР в Японии, затем в Швеции), заявивший, что поддерживает идеи М.М. Литвинова в тактическом плане, но не в стратегическом. Главное, по его мнению, заключалось в том, чтобы предотвратить переход Германии на сторону западных стран. В заключение подчеркивалось: «Ничто не послужит в такой мере к ускорению перехода Германии в англо-американский лагерь, как наше сближение с Францией на базе Версаля. И ничто не в состоянии будет нанести германскому и французскому рабочему движению, которое ведь также является фактором нашей внешней политики, более сокрушительного и непоправимого удара»{575}.

М.М. Литвинов, настаивая на своем, ответил запиской «К политическим переговорам с Францией. По поводу замечаний т. Коппа». Во главу угла, писал он, «я ставлю изменение нынешнего положения в Прибалтике, и в этой области удовлетворение наших требований соответствует интересам Франции». И далее: «Хотим мы этого или нет, но мы вынуждены будем втянуться в общеевропейскую политику, и нам придется выбирать между двумя существующими тенденциями, а больше двух нет и не будет в ближайшее время. Германия еще не существует как самостоятельный активный фактор»{576}.

Позицию М.М. Литвинова поддержал нарком иностранных дел СССР Г.В. Чичерин, обратившийся с письмом к Сталину. Мы «стоим особняком» и должны продолжать стоять особняком, писал Чичерин. Но есть нечто, продолжал он, что мы можем сделать: «Мы можем содействовать сближению Франции с Германией, разряжению электрического напряжения на континенте, содействовать, одним словом, развитию континентальной системы, которою весьма интенсивно интересуется Де Монзи (французский сенатор. — В. Н.) и еще интенсивнее интересуется Кайо (французский политический и государственный деятель. — В. Н.). Это для нас весьма доступно, а такая работа была бы в высшей степени целесообразна»{577}.

Победили оппоненты Г.В. Чичерина и М.М. Литвинова. Дискуссия показала незыблемость стратегического выбора советского руководства — его ставку на Германию. Ставку двоякого рода. И на германский пролетариат, который по окончании Первой мировой войны рассматривался в качестве едва ли не основного носителя радикальной тенденции в международном рабочем движении. (За год до описываемой дискуссии в советских верхах по установке из Москвы Коммунистическая партия Германии попыталась осуществить захват власти через вооруженное восстание{578}.[49]) И ставку на Германию, как страну, пострадавшую в итоге мировой войны и, соответственно, готовую рано или поздно выступить против государств-победителей.

Одновременно дискуссия показала наличие непреходящего стремления советского руководства возвратить утраченные территории царской России, что, в конце концов, удалось с помощью советско-германского пакта о ненападении 1939 г., когда нацистская Германия признала сферой советских интересов прилегающие к Советскому Союзу с запада приграничные страны. И на что упорно отказывалась идти англо-французская сторона на переговорах в Москве весной-летом 1939 г. об организации сопротивления наступлению нацистской Германии.

Возвращаясь к вопросу об истоках советско-германского сотрудничества, следует отметить, что прежде всего обе страны. Советский Союз и Германию, объединило их общее ущербное международное положение после Первой мировой войны, разделившей Европу на страны-победители и страны-побежденные. Ленин, отмечая тяжесть обязательств Германии по Версальскому договору, предвидел, что в создавшихся условиях она «толкается на союз с Россией»{579}. Сталин пошел дальше, подчеркивая геополитическую составляющую их взаимного тяготения. Летом 1940 г. (кстати, после капитуляции Франции), принимая английского посла С. Криппса, он заявил, что стремление «изменить старое равновесие сил в Европе, которое действовало против СССР… послужило базой для сближения СССР с Германией»{580}. В меморандуме об этой беседе, врученном по указанию Сталина германскому послу в Москве Ф. Шуленбургу, говорилось, что Советский Союз «предпримет все меры для того чтобы предотвратить восстановление прежнего баланса сил в Европе»{581}. Чем не аргумент за концепцию происхождения Второй мировой войны как продолжения первой, которой придерживаются некоторые зарубежные историки?!

С установлением нацистского режима в Германии ее единение с Советским Союзом в неприятии западных либерально-демократических ценностей могло лишь усилиться — по неписанному закону общности идеократических государств, жестко пресекающих любые проявления инакомыслия.

Провозглашенный Гитлером поход против большевизма (не без расчета на нейтрализацию западных стран) привел к быстрому ухудшению двусторонних отношений. Сталин, однако, не терял надежды на то, что рано или поздно ему удастся найти общий язык с Гитлером. Согласие последнего в мае 1933 г., после почти двухлетних проволочек, на продление Берлинского договора 1926 г. Москва вполне могла оценить как некий позитивный сигнал. Правительственная газета «Известия» в передовой статье, приветствуя продление Берлинского договора, в завершение писала: «Дружественные отношения вызывают дружественный ответ, враждебные действия вызывают соответствующий отпор»{582}.

На очередном партийном съезде в январе 1934 г. Сталин в откровенной форме призвал Гитлера вернуться к прежним партнерским советско-германским отношениям.

Говоря о причинах «перелома» в отношениях с Францией (и с Польшей), он связал это с «некоторыми (всего лишь! — В. Н.) изменениями в политике Германии, отражающими рост реваншистских и империалистических настроений в Германии»{583}. Что, как следовало из его дальнейших рассуждений, не имело решающего значения. На готовность урегулировать отношения с Германией, не ожидая от последней принципиального пересмотра ее политики, указывали слова Сталина о том, что «дело здесь не в фашизме, хотя бы потому, что фашизм, например, в Италии, не помешал СССР установить наилучшие отношения с этой страной… Нет, не в этом дело. Дело в изменении политики Германии»{584}. С советской стороны, давал он знать на съезде, нет препятствий к восстановлению прежних, доверительных отношений — возврату к практике, «получившей отражение в известных договорах СССР с Германией»{585}. К временам, когда с высокой трибуны говорилось о наших «наиболее дружественных отношениях с Германией» (М.М. Литвинов){586}.

Отбросил Сталин как несостоятельные объяснения ухудшения советско-германских отношений изменением критического подхода Советского Союза к Версальскому миру и сближением с Францией. Последовал вывод: «Мы ориентировались в прошлом и ориентируемся в настоящем на СССР и только на СССР. (Бурные аплодисменты.) И если интересы СССР требуют сближения с теми или иными странами, не заинтересованными в нарушении мира, мы идем на это дело без колебаний»{587}.

Почти то же самое Сталин скажет спустя пять лет на XVIII партийном съезде в марте 1939 г., излагая принципы внешней политики Советского Союза: «Мы стоим за мир и укрепление деловых связей со всеми странами… поскольку они не попытаются нарушить интересы нашей страны.., не попытаются нарушить прямо или косвенно интересы целости и неприкосновенности границ Советского государства»{588}. Эти слова были расценены как приглашение нацистской Германии, уже приступившей к завоеваниям в Европе, к переговорам на предмет урегулирования двусторонних отношений. Тем более что им предшествовало заявление Сталина о том, что для советско-германского конфликта нет «видимых на то оснований»{589}.

В пропагандистской войне против Запада советская сторона была не прочь козырнуть номинально сохранявшими свою силу бессрочными Рапалльским и Берлинским договорами с Германией{590}.[50] Не ограничиваясь на переговорах с И. Риббентропом в Москве в сентябре 1939 г. заявлением о том, что «основным элементом советской внешней политики всегда было убеждение в возможности сотрудничества между Германией и Советским Союзом»{591},[51] Сталин подчеркнул: «Советское правительство в своей исторической концепции никогда не исключало возможности добрых отношений с Германией»{592}.

Западноевропейские лидеры, еще за несколько лет до заключения советско-германского пакта, считались с возможностью сближения СССР с Германией, несмотря на острое идейно-политическое противостояние между ними.

Вот один из многих примеров.

В марте 1935 г. Сталин получил очередное разведывательное сообщение, которым придавал первостепенное значение. Сообщение было основано на документах МИД Франции, составленных в связи с миссией в Париж министра иностранных дел Англии А. Идена. На нем пометы: «Важно (правдоподобно)» и «Мой архив»{593}.

Приведем ту часть агентурного сообщения, которую подчеркиванием выделил из всего документа Сталин:

«По мнению министра иностранных дел Франции П. Лаваля, совершенно ошибочно рассматривать СССР и гитлеровскую Германию, как держащих друг друга в страхе, разрешая таким образом западным державам мирно извлекать пользу из этой враждебности. Германо-советская враждебность вовсе не является неизменным фактором международной политики, на котором можно было бы базировать политику на длительный срок. Похоже даже на то, что в этой враждебности есть известный расчет, и что Германия пытается вовлечь Францию в торг, при котором СССР был бы предоставлен Германии. Добившись от Франции свободных рук в отношении СССР. Германия смогла бы очень хорошо сговориться с СССР к невыгоде Франции»{594}.

Как можно судить из сталинского «правдоподобно», это мнение Лаваля, опасавшегося советско-германского сближения в обозримом будущем, нисколько не удивило Сталина — человека, не видевшего в нацизме препятствия для возврата СССР и Германии к сотрудничеству времен Рапалльского и Берлинского договоров. С возрастанием напряженности в Европе подобного рода опасения (как у П. Лаваля) на Западе лишь умножились.

Показательно, что советская сторона в этой «игре» на нервах не гасила, а скорее поддерживала спекуляции на тему неопределенности своего будущего выбора. Классическим примером представляется в этом плане перепечатка статьи из английской прессы, появившаяся в «Правде» в самом конце января 1939 г. «Чрезвычайно неблагоразумно предполагать», говорилось в заключение этой статьи, «что существующие разногласия между Москвой и Берлином обязательно останутся неизменным фактором международной политики» (подробнее об этой перепечатке уже говорилось в главе 3).

У Буллит, посол США в Советском Союзе в 1933–1936 гг., продолживший дипломатическую карьеру посла во Франции, склонялся к тому, что подобного рода публикации верно отражают советские намерения войти в соглашение с Германией. 22 августа 1939 г., в день, когда было объявлено о предстоящей поездке И. Риббентропа в Москву для подписания советско-германского пакта о ненападении, Буллит писал государственному секретарю США К. Хэллу в Вашингтон о том, что начиная с января 1939 г. по меньшей мере шесть раз он предупреждал премьер-министра Франции Э. Даладье о ведущихся между Германией и СССР «самых серьезных переговорах»{595}.

Завязавшиеся в марте-апреле 1939 г. переговоры СССР с Англией и Францией, по инициативе последних, о совместном противодействии агрессии в Европе сопровождались подозрениями обеих сторон, и советской, и западной, что другая сторона на переговорах может пойти на сделку с Германией. Так, в начале мая 1939 г. У. Буллит писал из Парижа К. Хэллу об опасении руководства министерства иностранных дел Франции, что «русские могут снова попытаться, как они уже пытались сделать это, прийти к соглашению с Гитлером»{596}.

Сталинское руководство крепко уверовало в решающую роль в европейской и даже мировой политике советско-германского согласия. В послевоенный период, в условиях Холодной войны, сталинское руководство, видимо, не прочь было попытаться вновь разыграть германскую карту в геополитической игре на континенте, противопоставляя Германию странам Запада. При создании Германской Демократической Республики в октябре 1949 г. Сталин вспомнил о довоенных советских намерениях в отношении Германии, назвав образование ГДР «поворотным пунктом в истории Европы»{597}. Повторив еще более завышенную, но оправдавшую себя оценку, которую дал В.М. Молотов советско-германскому пакту 1939 г. при его ратификации — как «поворотному пункту в истории Европы, да и не только Европы»{598}. Да, с 23 августа 1939 г. — за один день! — миру предстояло стать другим: начавшаяся вскоре война в Европе распространилась далеко за ее пределы с длительными устойчивыми последствиями.

Проведение прогерманской политики стало возможным благодаря тому, что мировоззренчески сталинское руководство представляло из себя монолитную группу коммунистов- единомышленников, члены которой к тому же оказались связанными круговой порукой в результате Большого террора 1937–38 годов. Хорошо известно, что решение подписать пакт о ненападении с Гитлером принималось Сталиным при активной поддержке В.М. Молотова, чья подпись значится под пактом. И нет абсолютно никаких данных, которые свидетельствовали бы о том, что кто-либо из сталинского окружения был против. Не считая, конечно, М.М. Литвинова, которого никак нельзя причислить к ближайшему сталинскому кругу.

В фонде секретариата В.М. Молотова, хранящегося в Архиве внешней политики Российской Федерации{599}, на подлинниках записей его бесед с германским послом Ф. Шуленбургом значатся лица, которым рассылались копии этих документов. Помимо Сталина, их получали члены Политбюро ЦК К.Е. Ворошилов, А.И. Микоян, Л.М. Каганович, оказавшиеся, в известной мере, причастными к советско-германской сделке в силу занимаемых ими должностей наркомов обороны (Ворошилов), внешней торговли (Микоян), оборонной промышленности (Каганович).

Однако, судя по материалам бывшего партийного архива ЦК КПСС, ныне Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), значительную роль в делах, связанных с советско-германским пактом, сыграл А.А. Жданов, в то время один из самых близких к Сталину лиц в советском руководстве. В марте 1939 г., после XVIII съезда ВКП(б), Жданов становится полноправным членом Политбюро ЦК, уже будучи членом Оргбюро ЦК и секретарем ЦК и одновременно руководя ленинградской областной и городской партийными организациями. Тогда же он возглавил знаменитый Агитпроп ЦК — Управление по пропаганде и агитации, реорганизованное по решению съезда с целью «иметь мощный аппарат пропаганды и агитации, .. сосредотачивающий всю работу по печатной и устной пропаганде и агитации»{600}. А в последующие два года (1940–1941) осуществлял над ним «общее наблюдение и руководство». Выступая на съезде с докладом об изменениях в партийном уставе, Жданов заявил, что Агитпроп будет одним из двух, наряду с Управлением кадров, основных отделов ЦК ВКП(б){601}. Другие его официальные посты: член Президиума Верховного Совета СССР и председатель Комиссии по иностранным дела Совета Союза Верховного Совета СССР.

Внушительный должностной список, отражавший восхождение вверх по партийной номенклатурной лестнице.

Обращают на себя внимание два обстоятельства. Во- первых, стремление сталинского руководства к дальнейшей концентрации партийной пропаганды (она же пропаганда и государственная) в одном месте, в руках ЦК и под контролем Политбюро, что, нетрудно предположить, явилось прямым следствием выдвижения на первый план задач внешнеполитических. Во-вторых, показательно, что для идейно-политического обоснования провозглашенной XVIII партсъездом фактически уже свершившейся смены международных ориентиров Советского Союза понадобились услуги деятеля из ближайшего сталинского окружения, все более претендовавшего на роль второго, после Сталина, партийного идеолога. Положение, которое занял после съезда Жданов — как глава Агитпропа ЦК и глава внешнеполитической комиссии Верховного Совета СССР, дает основание, подкрепляемое документами, в том числе архивными, назвать его третьим, после Сталина и Молотова, основным действующим лицом с советской стороны, более других вовлеченным в сделку с заключением советско-германского пакта. И, следовательно, одним из тех советских лидеров, по чьим словам и делам мы можем судить о целях предвоенной советской политики.

В архивном фонде А.А. Жданова (насчитывающем свыше тысячи дел) имеется целый ряд документов, позволяющих существенно дополнить и расширить наше понимание геополитических мотивов сталинского руководства при заключении пакта с нацистской Германией.

Один из этих документов — стенограмма выступления А.А. Жданова на ленинградской партийной конференции 3 марта 1939 г.{602}, состоявшегося ровно за неделю до доклада Сталина на XVIII партийном съезде. В речи, не предназначавшейся для публикации, а потому достаточно откровенной: «здесь партийная конференция, стесняться нечего», предвосхищена сталинская критика политики Запада, которая получила огласку на съезде. Это, с одной стороны, указывает на факт единодушия в советском руководстве относительно предвоенной международной стратегии Советского Союза, с другой — помогает увидеть подоплеку этой стратегии, ее не всегда и не слишком афишируемые публично конечные цели.

В выступлении, посвященном в основном международным вопросам, свое заявление «постоянно не забывать о существовании капиталистического окружения», оратор дополнил призывом «готовиться к тому, чтобы капиталистическое окружение, товарищи, когда-либо заменить социалистическим окружением» (к чему Сталин, напомним, призвал еще в 1927 г.). Реакция партийной аудитории выразилась в «бурных аплодисментах, переходящих в овацию». Видимо, высокопоставленной аудитории «когда-либо» показалось не слишком отдаленным будущим.

Естественно, А.А. Жданов говорил об угрозе войны, созданной наступлением фашизма, но смотрел в будущее с уверенностью. По его словам, экономически Советский Союз зависел от капиталистических стран «значительно меньше», чем эти страны от него — «так складывается положение в мировом балансе». В подтверждение сослался на то, что представители иностранных государств спешат занять очередь к наркому внешней торговли А.И. Микояну: «Кто последний? Я за вами!» В другом месте выступления он так прокомментировал сообщение в прессе о посещении (впервые!) накануне английским премьер-министром Н. Чемберленом советского посольства в Лондоне: «Чего он приперся? Потому что он боится… опоздать [встать в очередь к Микояну]. Это есть, товарищи, свидетельство растущей нашей силы… Мы являемся державой самой сильной, самой независимой…».

Отталкиваясь от столь радужной картины, А.А. Жданов продолжил: «Это значит, что мировая обстановка складывается так, что фашизм, этот зверь, это выражение мировой реакции, империалистической буржуазии, агрессивной буржуазии, который является капиталистическим хищником, вооруженным до зубов, питается слабыми, беззащитными государствами; вы, наверное, заметили, что сейчас эта ось направлена главным образом против Англии и Франции». Хотя Англии, говорил Жданов, «очень хотелось бы уравновесить положение таким образом, чтобы Гитлер развязал войну с Советским Союзом. Но Гитлер понимает по-своему и считает, что должен развязать войну там, где слабее. И, так как видит, что слабее на Западе, он туда и прет, вместе с Муссолини». Слушатели-партийцы аплодировали, смеялись.

Яснее, чем это сделал А.А. Жданов, пожалуй, не скажешь. Фашизм, конечно, опасная враждебная сила, но, во-первых, фашизм есть «выражение» все того же классического капитализма с его реакционно-империалистическими устремлениями; а, во-вторых, агрессия фашизма пока угрожает не СССР, а западным капиталистическим странам, Англии и Франции, что, в общем, более чем неплохо.

В этой связи Жданов заявил, что данный в последней главе «Краткого курса истории ВКП (б)» (в ее международном разделе) анализ обстановки в мире «вновь и вновь блестяще подтверждается», имея в виду критику политики «умиротворения» западных стран (тех самых, которым было обещано сталинское «историческое возмездие»). Развивая тему капитулянтства Запада перед агрессорами, он подвел под критику политики западных стран классовую базу: «От буржуазии, кроме подлости и жульничества, ничего ждать нельзя…»

Англии в выступлении было уделено особое внимание — как главному «поджигателю войны». «Товарищи, — уверял А.А. Жданов своих слушателей, — под маской миролюбия, под маской коллективной безопасности Англия стравливает одну державу с другой, не прочь втравить и войну с нами организовать, используя в этом отношении действия, тактику, старые традиции буржуазных политиков — чужими руками жар загребать, дождаться положения, когда враги ослабнут и забрать». Но эта политика рассчитана на людей наивных, простоватых. Что касается Советского Союза, то «у нас даже пионеры могут разгадать это дело, уж очень грубовато это дело».

Раз все так очевидно и определенно для советского руководства, которое «обмануть трудно», то и советская внешняя политика также уже вполне определилась. «…Будем копить наши силы для того времени, когда расправимся с Гитлером и Муссолини, а заодно> безусловно> и с Чемберленом». Эти слова были встречены аплодисментами. Достаточно откровенно о том, что скрывалось за сталинским обещанием «исторического возмездия» Западу и его же, сталинским, предупреждением все тому же Западу, сделанному спустя неделю на XVIII съезде, что его ожидает «серьезный провал».

Такое вот документальное свидетельство (в ряду других!) того, что сталинским руководством выбор в принципе был сделан давно — его международная стратегия как была, так и оставалась классово-имперской. Иного трудно было ожидать от людей, для которых различия в социальных системах имели абсолютное значение. Поэтому стоит ли удивляться откровенному упору на голую силу, пропаганде неотвратимости мировой войны, фактическому отказу от политико-дипломатических методов урегулирования нараставшей международной напряженности, наконец, хвастливо заявленному намерению позднее включиться в войну и покончить сразу со всеми врагами социализма — Гитлером, Муссолини, Чемберленом?

Не стоит удивляться и другому. Тому, к чему, по мнению советских руководителей, свелись англо-франко-советские переговоры о заключении пакта о взаимопомощи, происходившие весной-летом 1939 г. В ждановской интерпретации (о чем ее автор поведал на страницах «Правды» в конце июня в статье под броским заголовком «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР»), англичане и французы добиваются «такого договора, в котором СССР выступал бы в роли батрака, несущего на своих плечах всю тяжесть обязательств», и стал бы «игрушкой в руках людей, любящих загребать жар чужими руками»{603}. Для такого умозаключения вовсе не требовался анализ позиции западных стран на переговорах, на что претендовал Жданов. Ему достаточно было повторить основной постулат его речи, произнесенной в унисон с докладом Сталина на партийном съезде неделей позже. Видно, дефиниции «батрачество» и «загребать жар чужими руками» в соответствующем — антизападном! — варианте не раз обсуждались в сталинском окружении.

В архивном фонде А.А.Жданова имеется ряд других, не менее любопытных документов. Например, письмо В.П. Золотова (члена ВКП(б) с 1928 г., жителя Москвы) наркому иностранных дел В.М. Молотову и секретарю ЦК ВКП(б) А.А. Жданову. Письмо на 14 страницах, под названием «Краткая записка о некоторых вопросах нашей внешней политики», направленное адресатам после назначения Молотова в НКИД СССР{604}. Его основную часть занимал раздел, озаглавленный автором «О Великобритании, Франции и Германии».

Многочисленные пометки на письме, преимущественно подчеркивания (такие места далее будут выделены курсивом), хорошо показывают позицию самого А.А. Жданова, нашедшего в авторе письма единомышленника. А сошлись они в том, что им обоим, и Жданову, и автору письма, представлялось главным — чью сторону, Англии или Германии, выгоднее принять Советскому Союзу в приближающемся всеобщем вооруженном конфликте в Европе, исходя из его интересов как социалистического государства.

Вот какую позицию советовал (скорее, наставлял) занять на переговорах с западными странами корреспондент

В.М. Молотова и А.А. Жданова, видимо, знавший и о параллельно шедших советско-германских тайных «разговорах».

Договариваясь сейчас с Англией, Францией и другими странами об общих действиях против Германии, говорилось в письме, «мы должны всегда четко и ясно себе представлять, что нашим основным и главным врагом в Европе и во всем мире является не Германия, а Англия» (не ограничиваясь подчеркиванием, Жданов дополнительно выделил частицу не и союз а). Развивая свой антианглийский тезис, автор писал: «Знаменитое стремление на восток германского фашизма, если не создано, то подогревается Англией, заинтересованной как в нашей гибели, так и в ослаблении Германии».

Что касается позиции Англии на тройственных англо-франко-советских переговорах, то она, считал автор письма, «объясняется вовсе не общностью наших демократических интересов, как это многим кажется, а неожиданным для Англии направлением германской агрессии». Поэтому ее задача в том, чтобы, «создав преграды дальнейшему расширению германской агрессии в буржуазной Европе… — во что бы то ни стало повернуть германскую армию на восток против Советского Союза».

В.П. Золотов предусмотрел контрмеры: «Поскольку наш главный враг — Англия, нам нужно иметь тщательно разработанный план борьбы с ней. Англию надо бить везде, где возможно, но, главным образом, в Европе, ибо Англия, как мировая держава, существует лишь до тех пор, пока она сильна в Европе…» Как конкретно? А вот как: «Англию надо бить, но бить английским методом, т.е. чужими руками». Ясно, чьими, учитывая авторский тезис о том, что «Англия не только наш враг, но и старинный враг Германии».

Но как насчет угрозы для СССР со стороны «враждебного капиталистического окружения», о чем постоянно предупреждала советских людей официальная пропаганда? Насчет опасности создания широкой антисоветской коалиции в развитие «мюнхенского сговора»? Автор письма такую опасность считал отпавшей. По его словам, «крестовый поход против Советов буржуазному миру, раздираемому сонмом противоречий, теперь не организовать». Следовательно, Советскому Союзу «нужно, играя на этих противоречиях, ослаблять силы буржуазных государств». Тем более что представляется отличная возможность для такой игры: «Втравливание Германии в войну против Англии в этом отношении открывает широкие возможности».

Далее следуют совершенно замечательные рекомендации, что «для этого надо», сведенные в четыре пункта. «Надо» прежде всего всемерно укреплять советскую военную мощь, сопроводив это «демонстрацией непобедимости нашего оружия в каком-либо очередном дальневосточном конфликте». Рекомендация в духе выступления самого А.А. Жданова на активе Тихоокеанского флота 15 апреля 1939 г. во Владивостоке (куда он ездил для участия в акте сдачи и приема флота от адмирала Н.Е Кузнецова адмиралу И.С. Юмашеву), призвавшего под аплодисменты моряков, чтобы они «исподволь со всем искусством по нужной готовности здесь на Тихоокеанском флоте готовили тот второй (после конфликта у озера Хасан. — В. Н.) удар против японских самураев, который мы должны нанести, если они этого крепко пожелают»{605}.

Следующие два взаимосвязанных пункта того, что «надо», чтобы втравить Германию в войну с Англией: всеми способами (!) разжигать антибританские тенденции и настроения, господствующие у подавляющего большинства германских фашистов. И, наоборот — широко поддерживать (!) антигерманскую агитацию и пропаганду во всех демократических странах.

Последний, четвертый пункт вызвал особый интерес у А.А. Жданова (судя по тому, что он подчеркнул всю фразу): «На случай войны Германии с Францией и Англией обещать Германии соблюдение нами нейтралитета, обеспечить охрану ее тыла, а концентрацией Красной Армии на западной границе парализовать возможность Польше вступать в войну на стороне Англии». Пакт Молотова-Риббентропа как раз имел в виду все эти цели: нейтралитет СССР в войне между Германией и западными странами, обеспечение для Германии, по молотовскому определению, «спокойной уверенности на Востоке»{606}, и, по тайной договоренности, совместные советско-германские военные действия против «панской» Польши.

Концовка раздела письма будто списана с обязательства Сталина на партийном пленуме 1925 г. в случае всеобщей войны «выступить последними… чтобы бросить решающую гирю на чашу весов»: «В результате войны Германии и ее союзников с Англо-Францией силы всех этих держав будут неимоверно истощены, Европа и мир будут охвачены разлившимся морем пролетарских и национальных восстаний и тогда-то Советский Союз бросит на весы истории меч Красной Армии»[52].

Отстаиваемая автором письма внешнеполитическая стратегия для Советского Союза естественно вытекала из основной идейно-политической посылки об антагонизме «двух систем» как главном противоречии в мире. Многолетняя фронтальная кампания против капитализма сделала свое дело, обеспечив распространение в стране и партии классово обусловленных взглядов на международное развитие и соответствующего подхода к сложным мировым явлениям. Если верно, что логика предвоенного 1939 года диктовала необходимость для СССР выбора в условиях взрывоопасного кризиса в международных отношениях, то не менее верно и другое — выбор, приведший к пакту Молотова-Риббентропа, полностью отвечал устоявшимся представлениям сталинского руководства о целях и задачах внешней политики страны социализма во «враждебном капиталистическом окружении».

Не удивительно, что при таком классово регламентированном подходе проблема внешнеполитического выбора свелась к тактическому по существу (то есть временному) выбору между Англией и Германией. Предпочтение, отданное последней, как уже явствует из всего вышеизложенного, было более оправданным с точки зрения долгосрочных целей сталинского руководства. Еще раз убедиться в этом позволяют хранящиеся в РГАСПИ «Черновые записи А.А.Жданова к договору о ненападении между СССР и Германией» (без даты), существенно дополняющие вышеприведенные документы.{607}

«Записи» сделаны от руки, карандашом, краткие, стилистически корявые, но настолько выразительные по смыслу, что не оставляют сомнений в истинности зафиксированного в них отношения к советско-германскому пакту. И, надо думать, отношения не только А.А. Жданова, учитывая его близость к Сталину. Показательно, что в эти «записи» перекочевали некоторые формулировки из уже рассмотренного выше золотовского письма, с которым их роднит антикапиталистическая направленность, равно как и нескрываемое желание, чтобы СССР занял позицию «третьего радующегося» в ожидавшейся войне между Германией и Англией. «Записи» представляют интерес и в том плане, что Жданов, возглавив Агитпроп ЦК, по-видимому, счел своей задачей дать пропагандистское обоснование пакту.

Вот некоторые из антианглийских формулировок «Черновых записей»: «Англия профессиональный враг мира и коллективной безопасности», «На войне жиреет», «Дранг нах Остен — английская выдумка», «Раздел Англии благо», «Коммунистов и фашистов ненавидит одинаково», «Не жалеет средств для дискредитации Советского Союза» и т.п. На тему английского стремления втравить Германию в войну с Советским Союзом: «Тигры и их хозяева», «Хозяева тигров науськали на Восток», «Отвести войну на Восток — спасти шкуры».

Среди формулировок, касающихся Германии, нет даже упоминания о том, что это фашистско-расистское государство. В то же время имеется такая запись: «Главное иметь в виду, чтобы признать за Германией право иметь то внутреннее устройство, которое у нее есть». Жданов как бы убеждает незримого читателя (и самого себя?) в выгодности для Германии пакта с СССР: «Россия лучший клиент», «Но как не умилиться немецкому сердцу», «Гитлер же понимает, что ему готовят нож в спину(?)», «Что бессмысленно ему ослаблять себя на Востоке», «Повернуть на Запад», «Дранг нах Остен уже стоил Германии огромных жертв», «Сговориться с Германией», «Коалиция». Эта же часть записей наводит на мысль о неслучайном характере многочисленных советских заявлений, сделанных после заключения пакта, в частности Молотовым, о перспективности советско-германского сотрудничества.

Конечно, в «записях» имеются и такие положения, которые отражают стремление встать над конфликтом в «сифилизованной (!) Европе». А.А. Жданов приводит понравившийся ему девиз «Уничтожай врагов чужими руками и будь сильным к концу войны», совмещая его с собственным мнением: «Я за то, чтобы СССР оказался сильным к концу войны». Есть и такая, несколько загадочная, запись: «Если на Запад — русская армия заслуживает колонии» (не договоренности ли по секретному советско-германскому протоколу к пакту имелись в виду?)

Глава 11.

«Наш народ не только умеет воевать, но и любит воевать»

Народ — и соответственно армия — не хотели ни воевать, ни тем более умирать за советский строй, за сталинский социализм, за диктатуру пролетариата.

Г. Попов. Три войны Сталина. М., 2006. С. 115.

В качестве названия этой главы взята фраза из передовой статьи журнала «Большевик», посвященной сессии Верховного Совета СССР, на которой 31 мая 1939 г. с докладом «О международном положении и внешней политике СССР» выступил глава советского правительства и народный комиссар иностранных дел В.М. Молотов. Вот контекст этого абсолютно лживого, абсолютно аморального заявления сталинского руководства:

«У озера Хасан Красная Армия преподнесла японским самураям предметный урок своей силы и своего могущества. Но то что было у озера Хасан, — это только «цветики», говорил товарищ Ворошилов, а «ягодки» будут еще впереди. Нам сподручнее и выгоднее сражаться не на своей, а на чужой земле. Наш народ не только умеет воевать, но и любит воевать»{608}.

Выделенная курсивом фраза цитаты принадлежит народному комиссару обороны, «первому маршалу» Советского Союза К.Е. Ворошилову, который 1 мая 1939 г., выступая с трибуны Мавзолея на праздничном военном параде в Москве, заявил дословно: «Советский народ не только умеет, но и любит воевать!». А главный партийный орган журнал «Большевик» счел уместным пропагандировать ее в своей передовой статье.

Публичное заявление кремлевских верхов о том, что наш народ, якобы, только и ждет, чтобы заняться «любимым» делом — воевать, означало готовность Сталина и его подручных пожертвовать собственным населением во имя чуждых для простых людей классово-имперских замыслов. Что и показала Вторая мировая война, когда на долю Советского Союза пришлась половина — 27 миллионов (если не больше) из 50–55 миллионов всех жертв мировой войны!

Чтобы оценить по достоинству откровенное восхваление наступательной войны (помимо всенародной «любви» к войнам — «нам сподручнее и выгоднее сражаться не на своей, а на чужой земле») главным политико-теоретическим органом сталинского руководства, следует принять во внимание международную обстановку того времени, когда появился цитируемый номер журнала «Большевик» — июнь 1939 г. То есть за три месяца до начала всеобщей войны на Европейском континенте.

Время, когда фактически оформились враждующие группировки крупнейших капиталистических держав: блок агрессоров — нацистская Германия, фашистская Италия, милитаристская Япония и противостоявшие им государства демократического Запада — Великобритания и Франция, не без оснований рассчитывавшие на поддержку заатлантических Соединенных Штатов Америки. В Европе, на Дальнем Востоке, в Африке столкновения этих государств — тоталитарных с демократическими — уже привели к системному кризису международных отношений.

Время, которое Сталин настойчиво определял как наступление «второй империалистической войны», которая «на деле уже началась» (сентябрь 1938 г.){609},[53] но «еще не стала всеобщей, мировой» (март 1939 г.){610}. Исходные определения, от которых отталкивался советский диктатор, формулируя цели своей экспансионистской внешней политики.

Время, когда решались судьбы европейского и всеобщего мира, время исторического выбора между демократией и тоталитаризмом.

Понятно, что Советский Союз как великая евразийская держава отнюдь не стоял в стороне от мирового тренда, всё более вовлекаясь в водоворот предвоенных международных событий. Заметной вехой в этом плане стал XVIII съезд ВКП(б), прошедший в марте 1939 г. Центральным пунктом отчетного доклада Сталина на партийном съезде принято считать провозглашенную им задачу не дать втянуть страну в назревший в Европе всеобщий вооруженный конфликт «провокаторам войны» (читай: странам демократического Запада. — В. Н.), привыкшим загребать жар чужими руками{611}. Но в условиях невиданной милитаризации страны — первой в мире по этому показателю! — задача оставаться вне войны воспринималась не как стремление избежать участия в мировой войне вообще, а самому выбрать момент для вступления в нее. А. Гогун, изучивший объемистый стенографический отчет съезда, охарактеризовал общий тон выступлений делегатов как «съезд воинствующих»{612}.[54] Сталин, вспоминал Н.С. Хрущев (ставший после съезда полноправным членом Политбюро ЦК), готовил высшие партийные кадры к неизбежной «большой войне» с врагами социализма{613}. С исходно «враждебным капиталистическим окружением». При этом советские партийно-государственные деятели смотрели вперед с нескрываемым оптимизмом.

Мировые события развивались в как бы предвиденном коммунистами русле, приближая сроки неизбежного вооруженного конфликта страны Советов с буржуазными государствами. Начало было положено Октябрьской революцией 1917 г. и рождением социалистического государства, бросившего вызов «исторически обреченному» капитализму. Так началось тотальное противостояние в новейшей истории — антагонизм двух систем. Считалось, по Ленину, что отныне «все события мировой политики сосредоточиваются неизбежно вокруг одного центрального пункта, именно, борьбы всемирной буржуазии против Советской Республики…»{614}.

Новое государственное образование на месте бывшей Российской империи, провозгласившее наступление коммунистической фазы в истории человечества, вступило в борьбу не на жизнь, а на смерть с мировым капитализмом. С классово чуждыми государствами, прежде всего с ведущими капиталистическими державами европейского Запада. «Советская власть несовместима с капитализмом Западной Европы, между ними не может быть мира, в лучшем случае может быть неустойчивое равновесие, как в классовой борьбе между трудом и капиталом», — так характеризовал в марте 1922 г. в своей записке в ЦК РКП представитель РСФСР в Италии В.В. Боровский отношения между революционной Россией и странами Запада{615}. Последние не остались в долгу, и извечное геополитическое противостояние Восток — Запад пробрело еще одно, классовое измерение. Лидеры стран по разные стороны классовых баррикад считали конфликт идей и ценностей неустранимым, видя в противнике постоянную угрозу собственному существованию.

То обстоятельство, что большевистская революция в России произошла на фоне и в условиях Первой мировой войны 1914–1918 гг., имело опаснейшие для всеобщего мира последствия. Этой войне обязана своим рождением ленинско-сталинская теория «общего кризиса капитализма», на первом этапе которого — в результате и под непосредственным влиянием мировой войны — произошло «отпадение» России от капитализма. Согласно этой фаталисткой теории, последующие этапы все более «углубляющегося» кризиса системы капитализма должны были вести к новым мировым войнам, и, следовательно, к революционному выходу из войны, по примеру и с помощью России, других стран, подготавливая тем самым окончательную гибель капитализма. Следовало, переводя теорию в область практическую, вести подготовку к очередной «мировой империалистической войне», а значит и к новому раунду всемирной борьбы за коммунизм. Положение о том, что сутью международной политики всего послеоктябрьского периода являются противоречия двух систем и что помыслы «всемирной буржуазии» нацелены, прежде всего, на то, чтобы сокрушить родину социализма, проходит в решениях буквально всех партийных съездов 1920–1930 гг., с завидным постоянством подтверждавших линию на конфронтацию «двух миров».

Десятилетия, отделяющие Первую мировую войну от Второй, характеризуются взаимным стремлением СССР и капиталистических государств подорвать позиции друг друга с применением всего богатейшего арсенала средств борьбы — от экономических и дипломатических до политических и военных. Идеологизация международных отношений в XX веке, изменившая многие устоявшие представления о межгосударственных отношениях, восходит к Первой мировой войне с ее радикальными социальными последствиями, препятствуя нормализации межгосударственных отношений. Факторами идеологизации стали, помимо размежевания между двумя системами — социализмом и капитализмом, зарождение итальянского фашистского и немецкого нацистского движений в противовес западной либеральной демократии, а также привнесение в межгосударственные отношения пацифистскими и другими общественными организациями Европы и Америки критериев морали и нравственности.

Возложив на себя роль «базы и инструмента мировой революции» (Сталин){616}, большевистское руководство СССР рассматривало «мирное сосуществование двух систем» как специфическую форму классовой борьбы в международном масштабе. Рано или поздно мирному сосуществованию должен был прийти конец, так как оно не устраняло, по глубочайшему убеждению его пропагандистов, антагонизма между социализмом и капитализмом. Классовый подход к явлениям международной жизни, наряду с верой в мессианскую роль революционной России в истории, не могли не препятствовать установлению подлинно нормальных отношений с капиталистическим государствами. Разрушительные для цивилизации коммунистические идеи Советская Россия стремилась распространить всюду, где для этого появлялся малейший шанс. Общепризнано, что советская агитация за мировую революцию через разветвленную сеть Коминтерна сама по себе была источником перманентной международной напряженности.

Весьма показателен «знаменитый» Декрет о мире, принятый по предложению В.И. Ленина II Всероссийским съездом советов на четвертом году Первой мировой войны. В этом обращении новой власти России к правительствам и народам воюющих стран с предложением немедленно начать переговоры о «справедливом демократическом мире» достижение такого мира увязывалось со свержением буржуазных правительств — тех самых, которым предлагались переговоры о мире. Написанный Лениным документ заканчивался призывом к «сознательным рабочим» Англии, Франции и Германии «довести до конца дело мира и вместе с тем дело освобождения трудящихся и эксплуатируемых масс населения от всякого рабства и всякой эксплуатации»{617}. Обращение к народам воюющих стран, а не только к их правительствам, Ленин объяснял тем, что «везде правительства и народы расходятся между собой, а потому мы должны помочь народам вмешаться в вопросы войны и мира». По его убеждению, только победоносное международное рабочее движение «проложит дорогу к миру и социализму»{618}.

Взятую классовую линию в вопросе всеобщего мира тогда же подтвердил IV Чрезвычайный Всероссийский съезд советов. В послании президенту США В. Вильсону окончание мировой войны съезд связал с ожиданием, что «недалеко то счастливое время, когда трудящиеся массы всех буржуазных стран свергнут иго капитала и установят социалистическое устройство общества, единственно способное обеспечить прочный и справедливый мир, а равно культуру и благосостояние всех трудящихся»{619}.

Ленинский Декрет о мире примечателен тем, что определил на обозримое будущее советский подход к проблеме войны и мира. Отныне этот подход отражал всего лишь особенности восприятия мировых реалий высшим партийно-государственным руководством новой, советской России. Право судить о том, быть войне или миру, оно оставляло за собой, мало считаясь с другими мнениями и отвергая предложения миролюбивого характера, откуда бы они ни исходили.

Сбывались марксистские предсказания о том, что коммунизм привнесет в международные отношения абсолютно новые принципы, иные, чем прежде, формы и методы дипломатии. Для внешней политики советского государства стало характерным обращение через головы правительств к «трудящимся массам», постоянное стремление увязать актуальные международные проблемы с проблемами социальными, что зачастую исключало практическое решение и тех, и других. Оправдывая свою классовую позицию в мировых делах, советские руководители постоянно заявляли, что внешняя политика Советского Союза якобы отвечает «коренным интересам» народов всех стран. Сталин часто прибегал к этому пропагандистскому приему, добавив его к своим макиавеллистским методам достижения классово-имперских целей.

Разве не показательно, что в период между двумя мировыми войнами в Советском Союзе не было подлинно массового антивоенного движения? Его подменяла партийная пресса, публикации которой едва ли можно считать голосом общественности. Митинги и собрания на местах, призванные продемонстрировать народную поддержку «миролюбивой» советской внешней политики, с лозунгами и резолюциями, заранее подготовленными и одобренными свыше, организовывались исключительно подконтрольными партии профсоюзами и общественными организациями.

Перенесение в сферу международных отношений классового начала означало, что провозглашение Советским Союзом миролюбивых целей в лучшем случае было тактическим приемом. Еще в связи с заключением Брестского мира в марте 1918 г. VII съездом РКП(б) было принято секретное постановление (отмененное после 1970 г.): «Съезд особо подчеркивает, что Центральному комитету дается полномочие во всякий момент разорвать все мирные договоры с империалистическими и буржуазными государствами, а равно объявить им войну»{620}. Слишком долго (до 1934 г.) СССР оставался вне Лиги наций, воплощавшей идею коллективной безопасности. Для Сталина Лига наций была органом, призванным своей «болтовней» о мире и разоружении обманывать массы и служить как «инструмент прикрытия» подготовки новых войн{621}. Призывая к борьбе за мир, сталинский Советский Союз в то же время видел глубинные причины войны в самой системе капитализма, в антисоветской политике капиталистических государств. Большевики не столько думали о сохранности всеобщего мира, сколько о том, как бы подготовить свержение буржуазных правительств революционным насилием. Марксистско-ленинский постулат о необратимой, исторически обусловленной смене общественно-экономических формаций, якобы неизбежно ведущей к победе коммунистической формации, безраздельно господствовал в советском менталитете.

Заявив на XV партийном съезде (1927 г.) устами Сталина о крахе «буржуазного пацифизма и Лиги наций»{622}, советское руководство публично продемонстрировало крайнее недоверие не только к любой дипломатической акции капиталистических стран миролюбивой направленности, но и к мирным инициативам, источником которых были господствовавшие в Эру пацифизма 20-х годов антивоенные настроения зарубежной общественности. Чтобы отвергнуть такие акции и инициативы, достаточно было навесить на них ярлык «буржуазного пацифизма».

Пацифизм, распространившийся в Европе после Первой мировой войны, никогда не приветствовался в СССР, правители которого высмеивали его как «маниловщину». Пацифистская идея «неделимости мира», ставшая основой поисков путей коллективной безопасности, родилась из опыта мировой войны. Его подытожил главный редактор 150-томной «Экономической и социальной истории первой мировой войны» профессор Колумбийского университета (Нью-Йорк) и деятель антивоенного движения США Дж.Т. Шотвелл, писавший, что «война между высокоиндустриальными странами по самой своей природе является интернациональной, а не просто войной двух сторон; она распространяется подобно инфекции и перестает быть контролируемым орудием политики»{623}.

По расхожим партийно-политическим клише расценивалась в СССР идея многостороннего Всеобщего договора об отказе от войны от 27 августа 1928 г. (Пакт Бриана- Келлога — по именам его инициаторов: министра иностранных дел Франции и государственного секретаря США), участники которого — а ими стали 55 государств, за исключением четырех латиноамериканских, — декларировали от имени своих народов, «что они осуждают обращение к войне для урегулирования международных споров и отказываются от таковой в своих взаимных отношениях в качестве орудия национальной политики»{624}. Народный комиссар иностранных дел СССР Г.В. Чичерин интерпретировал ход переговоров о заключении пакта (от чего советская дипломатия была отстранена) как ясное доказательство того, что пакт «есть составная часть подготовки войны против СССР»{625}. Столь тяжкое обвинение в адрес западных стран строилось на том, что обсуждаемый проект пакта предполагал сохранение существующих в Европе договорных систем, которые не устраивали Кремль как противника Версальского порядка. Не устраивали, в частности, договоры, связывавшие Францию с Польшей и Румынией, к которым СССР имел территориальные претензии (стремление установить границу с Польшей по «линии Керзона», вернуть утраченную в Первой мировой войне Бессарабию, а заодно и Прибалтику). Советским людям внушалось, что пакт представляет всего лишь «пацифистскую чечевичную похлебку»{626}.

Хотя с самого начала переговоров о пакте его инициаторы, Франция и США, заявили о том, что пакт будет открыт для присоединения всех государств, включая СССР, для советской стороны этого было мало. Действуя через «дружественную» Веймарскую Германию, она откровенно выказала интерес к «политической стороне вопроса», упирая на свой статус «одной из великих держав»{627}. При этом преследовалась прагматическая цель укрепления международных позиций СССР в условиях разрыва англо-советских отношений и опасной напряженности во взаимоотношениях с Польшей. Еще одной советской целью было воспользоваться переговорами о пакте для того, чтобы попытаться завязать дипломатические отношения с США, упорно отказывавшимися от признания Советского Союза.

Все же стараниями Н.И. Бухарина и М.М. Литвинова, вопреки оппозиции Г.В. Чичерина и «других видных советских лидеров», СССР присоединился к пакту{628}. В своем ответе на приглашение присоединиться к пакту (переданному через французского посла в Москве в день его подписания), советское правительство признало, что «объективно пакт накладывает известные обязательства на державы перед общественным мнением…»{629}. Более того, Советский Союз, преследуя сугубо пропагандистские цели, стал первым государством, ратифицировавшим пакт. По его предложению, сделанному соседним странам, 9 февраля 1929 г. был подписан Московский протокол о досрочном введении в силу обязательств пакта Бриана-Келлога между СССР, Польшей, Румынией, Эстонией и Латвией, не дожидаясь его общей ратификации.

Но именно СССР стал первым государством, нарушившим моральные обязательства по этому пакту в пограничном вооруженном конфликте с Китаем в том же 1929 г. В разгар конфликта Сталин считал необходимым перейти от отрядов, посылаемых в Манчжурию «для выполнения отдельных эпизодического характера заданий» к организации там «повстанческого революционного движения», главным образом силами китайцев, и «установить революционную власть». Он остался доволен перенесением военных действий на территорию Китая, тем, что «здорово их попугали наши ребята из Дальневосточной армии». И все это, по его словам, не противоречило международному праву{630}. Когда в декабре 1929 г. США, Англия и Франция, поддержанные рядом других государств, обратились к правительству СССР с призывом выполнить «свои священные обещания» по пакту Бриана-Келлога для мирного урегулирования советско-китайского пограничного конфликта, они натолкнулись на решительный отказ. В советском ответе обращение трех западных держав оценивалось как «акт недружелюбия» и ничем не оправданное вмешательство в двусторонний конфликт{631}. Сталин так высказался о советском ответе западным странам: «Америку с Англией и Францией с их попыткой вмешательства довольно грубо отбрили… Пусть знают большевиков!»{632}. Для сталинского руководства обязательства по пакту Бриана- Келлога на самом деле не имели никакой ценности.

Принципиальная линия советского руководства «стоять особняком» (Г.В. Чичерин) в международных делах сказалась на его отношении и к проектам укрепления европейского мира, рожденным в Эру пацифизма.

Значительное распространение получили проекты политического и экономического объединения стран континента, автором одного из которых был Р. Куденхове-Калерги (Австрия). В его книге «Пан-Европа» (1923 г.), сыгравшей большую роль в эволюции идеи единения стран континента, России отводилась роль некоего моста между Европой и Китаем, но препятствием были ее опасные социальные эксперименты. Европа, считал автор, должна признать «русскую опасность» и обеспечить свою безопасность путем создания Соединенных Штатов Европы. В конце 1924 г. был обнародован манифест панъевропеизма, а вскоре на конгрессе в Вене было провозглашено образование «Панъевропейского союза», членами которого стали политические и общественные деятели европейского и мирового масштаба: Э. Эррио, Л. Блюм, Э. Даладье, Ж. Поль-Бонкур, поэт П. Валери (Франция), Я. Шахт, К. Вирт, писатели Томас и Генрих Манны (Германия), Ф.Н. Бейкер (Англия), испанский философ X. Ортега-и-Гасет, всемирно известные ученые А. Эйнштейн, 3. Фрейд и другие.

В Советском Союзе, не найдя ничего лучшего, подвергли движение за объединение Европы критике как «реакционное». Между тем это движение явилось здоровой реакцией на бедствия Первой мировой войны.

Однозначно негативную позицию занял Советский Союз в отношении идеи европейского федерального союза, высказанной министром иностранных дел Франции А. Брианом на сессии Ассамблеи Лиги наций в сентябре 1929 г. Деятели, входившие в советское руководство, в большинстве своем — представители ленинской гвардии, исходили из положений, которые были сформулированы Лениным еще в 1915 г. Основатель советского государства считал, что такого рода объединения «при капитализме либо невозможны, либо реакционны», так как они могут быть только соглашением капиталистов о том, «как бы сообща давить социализм в Европе, сообща охранять награбленные колонии…»{633}.

Исходя из политико-дипломатической установки, что любая организация капиталистических стран имеет явной или скрытой целью борьбу против СССР («кто не с нами, тот против нас»), НКИД СССР инструктировал советские представительства в странах, которым Франция официально предложила войти в состав предполагаемой европейской федерации, в беседах на эту тему «указывать на абсолютно отрицательное отношение нашего Союза к плану Бриана»{634}. Однако когда встал вопрос о приглашении СССР к участию в обсуждении вопроса по дипломатическим каналам, М.М. Литвинов (сменивший в 1930 г. на посту наркома иностранных дел Г.Б.Чичерина) вновь, как и в случае с Пактом против войны 1928 г. (пактом Бриана — Келлога), высказался за принятие приглашения.

В фондах Архива внешней политики Российской Федерации сохранилось письмо М.М. Литвинова на имя И.В. Сталина от 27 июня 1930 г., которое позволяет несколько раскрыть тайные мотивы советской политики. Литвинов писал: «Мне представляется, что можно провести некоторую аналогию между нынешней затеей Бриана и пактом Келлога. И та, и другая затея может быть целиком направлена против СССР, если мы добровольно, несмотря на приглашение, останемся совершенно в стороне; а с другой стороны, она может быть значительно обезврежена в случае нашего участия в той или иной форме, хотя бы с целью разоблачения». И в конце письма: «Представляется совершенно необходимым иметь в стане врага, по крайней мере, своего наблюдателя»{635}. Ограниченность архивного материала не позволяет выяснить до конца, то ли Литвинов, известный своей прозападной ориентацией, искал обходные пути вовлечения СССР в общеевропейский процесс, то ли его целью действительно было вести деструктивную работу изнутри, «в стане врага»{636}.

Важно отметить — и это стало известно лишь из архивных документов, — что Политбюро ЦК ВКП(б) на своем заседании 25 сентября 1930 г. приняло решение о неучастии СССР в переговорах о Европейском союзе{637}. Оно было принято после того, как 27 европейских государств согласились с тем, что «тесное сотрудничество в международных делах является жизненно необходимым для поддержания мира»{638}. Правда, благодаря усилиям М.М. Литвинова кое-какие переговоры с участием СССР продолжились. Но безрезультатно. Подход советских руководителей к решению проблемы международной безопасности по-прежнему определялся линией на конфронтацию с капиталистическими странами{639}. Проект Бриана не был реализован, но из движений того времени за объединение стран континента вырос Европейский союз наших дней.

Даже в середине 1930-х годов, во времена провозглашения Советским Союзом своей приверженности политике коллективной безопасности, вряд ли в Кремле были убеждены в ее осуществимости. По двум, согласно марксистско- ленинской трактовке вопроса, причинам. Во-первых, из-за межимпериалистических противоречий как носивших непримиримый характер. Во-вторых, из-за раскола мира на две системы в результате победы большевистской революции в России, превратившего международные отношения в арену борьбы между «восходящим» социализмом и «загнивающим» капитализмом. Кремлевские руководители еще долго будут считать войны, в том числе всеобщие (мировые), само собой разумеющимися. Сомнений в том, что социалистическому государству рано или поздно придется схватиться с врагами, капиталистическими государствами, не было. Именно со всеми — с «мировым империализмом».

Говоря о советской политике коллективной безопасности перед Второй мировой войной, обычно связывают ее проведение исключительно с именем М.М. Литвинова, наркома иностранных дел СССР в 1930–1939 гг. Фиксируя тем самым (вольно или невольно), что эта политика оказалась востребованной временно, в тактических целях. И для того, чтобы выиграть время для Большого террора 1937–1938 годов, и для того, чтобы попытаться припугнуть Гитлера возможной реанимацией Антанты времен Первой мировой войны. Во всяком случае, в сталинском «Кратком курсе истории ВКП(б)» (сентябрь — октябрь 1938 г.), не найти ни вразумительной ссылки на коллективную безопасность, ни даже упоминания коминтерновского народного фронта против фашизма и войны. А ведь и в том, и в другом случае официально провозглашался переход к новой стратегии в международной политике СССР и деятельности Коминтерна — «штаба мировой революции».

О смещении М.М. Литвинова, едва ли не единственного сторонника коллективной безопасности в советском руководстве (но не в самом высшем — Литвинов по партийной линии удостоился только членства в ЦК ВКП (б), откуда был исключен в начале 1941 г.), с должности наркома иностранных дел СССР было объявлено 3 мая 1939 г. А за день до этого Сталин получил очередной закрытый для публики ТАССовский бюллетень на нескольких страницах с материалом «Английская печать о позиции Англии в англо-совет- скихпереговорах», содержащим суждения дипломатических корреспондентов ряда влиятельных английских газет. Среди прочего в материале лондонской газеты The Times говорилось: «СССР получил заверения, что если он объявит о своей готовности помочь сопротивлению агрессии в Восточной Европе, если об этом попросят государства, подвергшиеся нападению, то он не останется один. Великобритания и Франция немедленно откликнутся со своей стороны». На этой и на следующей странице Сталин в явном раздражении начертил дважды красным карандашом: «Болтовня о неделимости мира»{640}.

Конечно, не раздраженный сталинский комментарий на призыв английской прессы к сотрудничеству против Гитлера стал причиной увольнения М.М. Литвинова, еврея по национальности, слухи о грядущей отставке которого циркулировали с начала 1938 г. и к которому Сталин давно относился с большим подозрением. Но показательно совпадение во времени смещения Литвинова и зафиксированное архивным документом подлинное отношение Сталина к своим собственным призывам «к неустанной борьбе за мир». Как пишет отечественный автор М.И. Мельтюхов о периоде 1939–1941 гг., «так называемая “миролюбивая внешняя политика СССР” являлась не более чем пропагандистской кампанией, под прикрытием которой советское руководство стремилось обеспечить наиболее благоприятные условия для сокрушения капитализма военным путем»{641}.

На посту народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова сменил В.М. Молотов, излюбленная тема бесед которого с Ф. Чуевым, записанных в 1969–1986 гг., — тема противостояния СССР и стран Запада{642}. Поражает в этих «беседах» вызывающая открытость, с которой Молотов, демонстрируя прежний, с довоенных времен, сталинский подход, пространно говорит о своем враждебном отношении к капиталистическому Западу. Не потерял он и большевистского настроя сокрушителя старого мира. Незадолго до своей смерти Молотов говорил об особой склонности русских людей к «размаху» в делах, к драке «по-настоящему», а отсюда: «социализм — так в мировом масштабе… Особая миссия»{643}. Таковы были взгляды на мир человека, которого называли «наиболее близким другом и ближайшим соратником Сталина».

Советская пропаганда внушала массам, что будущая война с врагами будет справедливой войной за освобождение от фашизма порабощенных народов, при активной поддержке ими наступающей Красной Армии. На военно-патриотической волне, захлестнувшей страну{644}, с книгой «Первый удар. Повесть о будущей войне» выступил Н. Шпанов (писатель, получивший позднее скандальную известность романом «Поджигатели»), Первоначально книга была отклонена Главлитом (цензурой) как «беспомощная» в художественном отношении{645}. Беда была не в бездарности этой повести, вспоминал писатель К. Симонов, а в том, что она была издана «полумиллионным тиражом и твердой рукой поддержана сверху»{646}. Надо ли говорить, чья это была «твердая рука»?

Повесть живописала начало победоносной для СССР войны против Германии. Страшен для врага «первый удар» — ответный, уже к исходу первого часа войны, удар сотнями новейших скоростных советских бомбардировщиков по немецким тыловым военно-промышленным объектам. Рабочие-антифашисты помогают советской воздушной армаде, подавая световые сигналы. При вступлении на территорию врага советских армий «по взбудораженной, вздыбленной Европе» приходят в движение антифашистские массы. Описаны «волнующие сцены» пролетарских братаний. В журнале «Большевик» писатель Всеволод Вишневский, назвавший повесть «удачной», завершил свою рецензию так: «Она увлекательно говорит о том, какой будет справедливая война советского народа против агрессоров, — война, смертельная для врагов социализма»{647}. Чем не предтеча версии «Ледокола» В. Суворова о сталинской подготовке к «освободительной» наступательной войне?

Какие практические выводы следовали из сталинской оценки периода сентября 1938 — марта 1939 г. как времени фактического начала «второй империалистической войны»? Приложить все силы к тому, чтобы остановить войну, не дать ей перерасти, вновь используя сталинскую оценку перспектив мира, в «войну всеобщую, мировую»? Или, наоборот, не мешать, а может, и поощрить междоусобную схватку в самом «враждебном капиталистическом окружении», памятуя ленинское определение империалистической войны как «кануна социалистической революции»? Стоит задаться такими вопросами, как многое проясняется.

Линию советской внешней политики, далекую от цели защиты всеобщего мира, продолжил советско-германский пакт о ненападении от 23 августа 1939 г., одномоментно и круто изменивший баланс сил в Европе в пользу нацистской Германии. Заключение пакта означало, что содержанием провозглашаемой советской политики мира было сохранение страны вне войны постольку, поскольку это отвечало классово-имперским интересам большевистского руководства Советского Союза. Сошлемся хотя бы на преамбулу советско-германского пакта, который стороны подписали, руководимые желанием укрепления дела мира «между СССР и Германией». И не более того — только между этими двумя странами. Принятая в договорах подобного рода ссылка на их соответствие интересам сохранения всеобщего мира в пакте отсутствовала.

Газета «Правда», публикуя текст советско-германского пакта с его ясным указанием на желание сторон пакта сохранить в мире именно и только двусторонние отношения, одновременно в передовой статье попыталась смягчить то негативное впечатление, которое пакт должен был неминуемо произвести на мир, ожидавший скорой вооруженной развязки польско-германского конфликта с предсказуемым вовлечением в него Англии и Франции. По мнению газеты, договор о ненападении представлял собой «инструмент мира, призванный не только укрепить добрососедские и мирные отношения между СССР и Германией, но и служить делу всеобщего укрепления мира»{648}. Объяснений, каким образом пакт мог послужить делу всеобщего мира, газета не давала. Буквально через несколько дней, с началом всеобщей войны в Европе, это уже стало излишним.

Но вопрос о том, что в это время могло действительно послужить интересам всеобщего мира, остается актуальным для изучающих историю. Сразу приходится констатировать, что пакт не ослабил, а, наоборот, укрепил положение Гитлера внутри и вне страны. Благодаря пакту со Сталиным, снявшим с повестки дня военную угрозу с востока, немецкий фюрер предстал перед своим народом как национальный лидер, умело ведущий государственные дела. Отныне ничто не мешало германскому нацизму приступить к ускоренной реализации его завоевательных планов.

История повторилась. Сталин снова пришел на помощь Гитлеру со всеми вытекающими отсюда пагубными для всеобщего мира последствиями. Первый раз это случилось, когда решалась судьба Веймарской республики, когда Германия стояла на перепутье. Вот что писал физик академик Е.Л. Фейнберг в статье «Что привело Гитлера к власти? И кто?». В условиях поиска выхода из острого внутреннего кризиса в Германии «в развитие событий неожиданно вмешался мощный внешний фактор, качнувший чашу весов в определенную сторону: в Советском Союзе развернулась сплошная коллективизация со всеми сопутствовавшими ей ужасами…». Но дело не ограничилось отталкивающим примером репрессивных методов советской внутренней политики. Не менее важным было то, что в столь решающий момент левые силы в Германии были расколоты из-за вето Москвы на сотрудничество немецких коммунистов с социал-демократами, которых Сталин называл «социал-фашистами». Сталин, пришел к выводу Е.Л. Фейнберг, «своей безумной внутренней политикой… а также непостижимой изоляцией немецкой компартии от других левых сил… объективно открыл Гитлеру путь к власти, толкнул, прежде всего, все крестьянство, а также другие средние слои в его объятия и тем самым спровоцировал вторую мировую войну»{649}.

В коммунистической историографии одно время было распространено мнение о том, что немецкий фашизм стал ответом на советский коммунизм — попыткой мировой реакции остановить поступательное движение социализма. На самом деле, если и можно считать немецкий фашизм (нацизм) ответом на коммунизм, то только в том смысле, что это был ответ на негативный опыт строительства социализма в СССР. Так германская нация, давшая миру основателей научного социализма, оказалась в плену бесчеловечной идеологии национал-социализма.

Подлинной, то есть реалистичной, действенной советской мирной программы и не могло быть. Для Сталина и деятелей его окружения вопрос о войне и мире сводился к одному — как оттянуть войну с капиталистами, которая «неизбежна», оттянуть до благоприятного, выгодного для СССР исторического момента.

Именно в такой связи историки выделяют выступление Сталина в январе 1925 г. на пленуме ЦК ВКП(б), о котором стало известно лишь с публикацией очередного тома его Сочинений почти тридцать лет спустя. Заявив, что «новая война не может не задеть нашу страну», Сталин продолжил: «… Если война начнется, то нам не придется сидеть, сложа руки, — нам придется выступить, но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашу весов, гирю, которая могла бы перевесить»{650}.

Любопытные вещи обнаружил К. Закорецкий, работая над архивными материалами пленума ЦК ВКП(б), на котором выступал Сталин с этими откровениями. Как оказалось, выступление Сталина не было включено в стенограмму пленума, а всплыло лишь в связи с публикацией 7-го тома его Сочинений. Причем с правками, смягчавшими сталинские откровения. Так, перед словами «если война начнется…» была вставлена фраза: «Наше знамя остается по-старому знаменем мира, но…». В другом случае, говоря о революционных силах на Западе, которые «могут привести к тому, что кое-где они сковырнут буржуазию» было вычеркнуто продолжение фразы: «но удержаться им без нашей помощи едва ли удастся»{651}.

Долгосрочная антикапиталистическая стратегия использования — при благоприятных для этого внешних условиях — военной силы, «которая могла бы перевесить» чашу весов в пользу Советского Союза, выражена здесь столь прямолинейно, что текст выступления пришлось надолго скрыть от публичной огласки. Однако в различных вариациях эта стратегия экспансии находила отражение во многих основополагающих партийных документах, найдя свое практическое воплощение во Второй мировой войне. Когда, переходя от одной враждующей стороны к другой — от стратегического партнерства с нацистской Германией в 1939–1941 гг. к союзу с Англией, Францией и США в 1941–1945 гг., — сталинский Советской Союз разросся геополитически до такой степени, что превратился в одну из двух, наряду с США, сверхдержав.

Логика исследовательского поиска подводит к череде сталинских выступлений в обоснование и развитие идеи советского вмешательства во всеобщий вооруженный конфликт в решающий момент.

В апреле 1925 г., в условиях начала долгожданной послевоенной стабилизации в Европе, очередная партийная конференция сочла момент вполне подходящим, чтобы подтвердить актуальность ленинской мысли о предназначении социализма как могильщика капитализма. В том же году XIV съезд ВКП(б), в соответствии с этим ленинским положением, первой из основных в области внешней политики задач назвал всемерное укрепление интернациональных связей СССР, «держа курс на развитие и победу международной пролетарской революции»{652}.

В развернутой форме эти положения нашли отражение в документах следующего партийного съезда, состоявшегося в декабре 1927 г. В итоговой резолюции съезд подтвердил советские внешнеполитические приоритеты, потребовав укрепления СССР «как очага всемирного революционного движения»{653}. Выступая на съезде, Сталин подчеркнул, что период «мирного сожительства» советского государства с капиталистическими отходит в прошлое. Далее, с ритуальной ссылкой на Ленина, дал такую установку в области внешней политики: «…Очень многое в деле нашего строительства зависит от того, удастся ли нам оттянуть войну с капиталистическим миром, которая неизбежна, но которую можно оттянуть либо до того момента, пока не вызреет пролетарская революция в Европе, либо до того момента, пока не назреют вполне колониальные революции, либо, наконец, до того момента, пока капиталисты не передерутся между собой из-за дележа колоний»{654}.

Пристального внимания требует к себе третье сталинское условие советского участия в «неизбежной» войне: «пока капиталисты не передерутся между собой». В нем суть советской внешней политики при Сталине. Тем более что с повестки дня советской дипломатии не сходил вопрос о том, как прорвать «враждебное капиталистическое окружение».

Решение этого вопроса в геополитическом плане было найдено еще Лениным, который замысел Брестского мира в 1918 г. видел и в том, что «мы заградили себя разом от преследований обоих империализмов»{655}. Но дело не ограничивалось самозащитой. Заключенный мир, комментирует официозное советское издание, усиливал «антагонизм между империалистами Антанты и империалистами германского блока…»{656}. Выбор, как показала история, был сделан руководителями революционной России окончательно и бесповоротно. Отныне следовало вести такую политику в Европе, чтобы срывать возможные соглашения Германии с Англией и Францией и чтобы туда же, на запад, против них, была повернута немецкая военная машина.

Стратегия игры на «межимпериалистических противоречиях» нашла свое воплощение в советско-германских договорах в Рапалло (1922 г.) и Берлине (1926 г.), линия которых определила ориентацию Советской России на Германию. В последние предвоенные годы рискованная политико-дипломатическая игра на противоречиях в Европе продолжалась, приведя к подрывному для дела всеобщего мира советско-германскому пакту о ненападении 23 августа 1939 г.

В критическое для цивилизации предвоенное десятилетие ставка сталинского руководства на то, что глобальный международный кризис создаст выгодную для СССР революционную ситуацию, сохранялась. Достаточно обратиться к внешнеполитическим оценкам, которые давались Сталиным на партийных съездах того времени (в 1930, 1934, 1939 гг.). В его представлении, состояние и эволюция международных отношений определялись не только и не столько традиционной борьбой великих держав за преобладание в мире — этот фактор как бы отступал на задний план, сколько воздействием так называемого «общего кризиса капитализма», отражавшего усиление «загнивания капитализма», подрыв его равновесия.

Упорное противопоставление «двух миров» — рефрен всех отчетных докладов ЦК, с которыми выступал Сталин на партийных съездах — означало, что Советский Союз не видел принципиальной разницы между фашистскими и буржуаз- но-демократическими государствами. И те, и другие оставались классово чуждыми, одинаково враждебными — «капиталистическим окружением». Таким образом, несмотря на наступление фашизма и распространение угрозы мировой войны, общая антикапиталистическая направленность советской внешней политики не претерпела особых изменений. Советский Союз по-прежнему вновь и вновь подтверждал свой вызов миру капитализма, намереваясь сполна воспользоваться разворачивавшимся военно-политическим кризисом в стане врагов социализма.

Одним из самых знаковых событий того времени стала публикация «Правдой» в сентябре 1938 г. «Краткого курса истории ВКП (б)»{657}.[55] Одновременно в Москве 28 сентября — 1 октября прошло закрытое совещание пропагандистов и работников идеологических учреждений, на котором с речью выступил Сталин{658} с обоснованием наступательной стратегии большевизма (см. подробнее главу 3).

О последовательности взятого сталинским руководством курса на то, чтобы, дождавшись, чтобы капиталисты «лучше разодрались» (Сталин), своим вмешательством обеспечить господство Советского Союза над обессиленной Европой, убедительно говорит еще один архивный партийный документ. Имеется в виду сохранившийся в архивном фонде А.А. Жданова (его секретная опись под номером 4 была помещена в спецхран РГАСПИ) пространный документ под названием «О текущих задачах пропаганды»{659}. Сохранился он в двух вариантах: один — «с замечаниями» Жданова, правленый его рукой (дело 13, л. 148–161), другой — перепечатанный после правки (л. 162–177). Судя по первым словам документа: «За прошедшие двадцать месяцев со времени начала войны…», он составлен в ЦК ВКП(б) в мае 1941 года. Скорее всего, после выступления Сталина в Кремле 5 мая с речью перед выпускниками военных академий, в которой он дал самую высокую оценку боеспособности Красной Армии. То есть тогда, когда военная подготовка СССР к «большой войне» с врагами социализма вступила в решающую стадию.

А.А. Жданов в 1939–1940 гг. возглавлял укрупненный Агитпроп ЦК — Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), с задачей, как было сказано в резолюции XVIII съезда партии (март 1939 г.), «иметь мощный аппарат пропаганды и агитации… сосредотачивающий всю работу по печатной и устной пропаганде и агитации»{660}, а в последующие два года осуществлял над ним «общее наблюдение и руководство».

Восьмой пункт документа (всего их десять) гласит (л. 172–174):

«8. СССР живет в капиталистическом окружении. Столкновение между миром социализма и миром капитализма неизбежно. Исходя из неизбежности этого столкновения, наше первое в мире социалистическое государство обязано изо дня в день упорно и настойчиво готовиться к решающим боям с капиталистическим окружением, с тем, чтобы из этих боев выйти победителем и тем самым обеспечить окончательную победу социализма{661}.

Внешняя политика Советского Союза ничего общего не имеет с пацифизмом, со стремлением к достижению мира во что бы то ни стало.

Еще в 1915 году Ленин предвидел возможность наступательной политики после утверждения социализма в одной стране. Он писал: «… возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств» (т. XVIII, стр. 232–233){662}.

Мирное строительство, передышку от военных столкновений Ленин расценивал как средство накопления сил для последующего боя. Еще в 1920 году он писал: «… но как только мы будем сильны настолько, чтобы сразить капитализм, мы немедленно схватим его за шиворот» (т. XXV, стр. 500)[56].

Далее мы имеем следующее указание Ленина:

«… Говорить нам, что мы должны вести войну только оборонительную, когда над нами до сих пор занесен нож… говорить это нам, значит повторять старые, давно потерявшие смысл фразы мелкобуржуазного пацифизма. Если бы мы перед такими постоянно активно-враждебными нам силами должны были дать зарок… что мы никогда не приступим к известным действиям, которые в военно-стратегическом отношении могут оказаться наступательными, то мы были бы не только глупцами, но и преступниками» (т. XXVI, стр. 49-S0){663}.

Итак, ленинизм учит, что страна социализма, используя благоприятно сложившуюся международную обстановку, должна и обязана взять на себя инициативу наступательных военных действий против капиталистического окружения с целью расширения фронта социализма.

До поры до времени СССР не мог приступить к таким действиям ввиду военной слабости. Но теперь эта военная слабость отошла в прошлое. Опираясь на свое военное могущество, используя благоприятную обстановку — СССР освободил Западную Украину и Западную Белоруссию, вернул Бессарабию, помог трудящимся Литвы, Латвии и Эстонии организовать советскую власть. Таким образом, капитализму пришлось потесниться, а фронт социализма расширился.

Международная обстановка крайне обострилась, военная опасность для нашей страны приблизилась, как никогда. В этих условиях ленинский лозунг «на чужой земле защищать свою землю» может в любой момент обратиться в практические действия.

Таковы коренные изменения, которые произошли в международной обстановке и в жизни Советского Союза».

Из п. 9 (л. 174–176): «Эти новые обстоятельства, в которых живет страна, требуют от партийных организаций коренного поворота в партийно-политической работе по большевистскому воспитанию личного состава Красной Армии и всего советского народа в духе пламенного патриотизма, революционной решимости и постоянной готовности перейти в сокрушительное наступление на врага».

В этом же п. 9 (л. 174) содержится указание на необходимость критики фашизма как идеологии, враждебной марксизму, развенчание пропаганды непобедимости германской армии.

И самый конец документа: «Всей своей пропагандистской и агитационной работой партийные организации обязаны воспитывать боевой наступательный дух Красной Армии и всего советского народа, подчинив все средства пропаганды и агитации — газеты и журналы, брошюры и книги, лекции и доклады, собрания трудящихся и беседы — этой величайшей задаче».

Повторюсь: сомнений в том, что социалистическому государству рано или поздно придется схватиться с капиталистическими государствами, не было. Не случайно советская официозная историография Второй мировой войны, отличительной чертой которой была ее антитоталитарная, освободительно-демократическая направленность, считала советско-германскую войну «острым проявлением борьбы двух противоположных систем»{664}. Не случайно и то, что в долгие десятилетия Холодной войны концепция «двух лагерей» служила идеологическому обоснованию стратегии глобального военно-политического противостояния между СССР, с одной стороны, и практически всем остальным миром, с другой. Исход этого противостояния хорошо известен.

Глава 12.

Вторая мировая война и генезис Холодной войны

С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией.

К.И. Чуковский. Октябрь 1944 г.{665}

Берлин, и вся война на территории Германии, и вообще вся война за границами СССР были первой битвой Сталина с бывшими союзниками, а вовсе не завершением войны.

Попов Г.Х. Три войны Сталина. М. 2006. С. 91.

Как и почему практически сразу по окончании Второй мировой войны между союзниками по победоносной коалиции — ведущими буржуазно-демократическими державами Запада и коммуно-социалистическим Советским Союзом — начался драматический конфликт, вошедший в историю XX века как Холодная война, длившийся почти 40 лет и нередко грозивший перейти в войну «горячую»? Как могло случиться, что развязав один узел мировых противоречий — в результате победы Советско-западной коалиции над агрессивным нацистско-фашистско-милитаристским блоком Германии, Италии и Японии, — война в то же время завязала другой тугой узел противоречий на том же глобальном уровне? И как все это соотносится с возобладавшими повсеместно по окончании войны ожиданиями наступления эры гуманизма в жизни общества и в международной политике?

Непростые вопросы, судя по тому, что сколько пишущих на тему Холодной войны, столько и мнений о ней. Отсюда ее распространенное определение как феномена XX века — научно-исторической загадки, требующей разгадки. Хотя, казалось бы, обильная, не поддающаяся точному библиографическому учету историография темы дает такой благодатный материал, опираясь на который можно было сказать веское слово.

Попытки, конечно же, предпринимались. Достаточно давно американский либеральный историк А. Шлезингер в эссе «Истоки холодной войны»{666} оптимистически высказывался о наступлении академической стадии в изучении Холодной войны и преодолении тем самым побочных идейно-пропагандистских наслоений. Свои ожидания он связывал с растущим стремлением исследователей понять мотивы и определить структурные противоречия, которые лежат в основе крупных конфликтов. Это должно было покончить с положением, когда большая Холодная война между коммунизмом и демократией породила малую «холодную войну» между историками по разные стороны Берлинской стены — этого зримого символа разделенного послевоенного мира.

Но если на Западе были достойные подражания примеры (работы Дж. Гэддиса, вероятно, наиболее известного американского исследователя Холодной войны), то на Востоке, до падения Советской империи, историки находились под прессом официальной установки, возлагавшей ответственность за Холодную войну на противоположную сторону со всеми вытекающими отсюда односторонними критериями анализа ее генезиса, эволюции, сущности.

Разумеется, были и остаются трудности объективного свойства. Такие как незавершенность до сравнительно недавнего времени Холодной войны как целостного явления (ограничивавшая действие «закона расстояния», позволяющего взглянуть на события с исторической дистанции), равно как отнюдь не снятые полностью ограничения на доступ к секретным архивным документам советского времени. Непросто дается и преодоление идейно-пропагандистского наследия прошлого, все еще оправдываемого рассуждениями о пользе некоего «баланса» в распределении ответственности за Холодную войну.

Одна из особенностей современной стадии изучения Холодной войны — в сохраняющемся разбросе мнений относительно ее начальных хронологических рамок. Если о времени окончания Холодной войны можно судить определенно — это произошло в 1989–1991 гг. в результате падения Берлинской стены и распада Советской империи, — то нельзя столь же уверенно синтезировать существующие точки зрения на проблему ее генезиса: глубинные корни и предпосылки, причины и обстоятельства первых проявлений становления конфронтационного двухполюсного мира.

Между тем через анализ происхождения Холодной войны пролегает путь к раскрытию ее природы, понимание которой оказалось более чем осложненным тем, что она достаточно скоро приобрела собственную динамику, вновь и вновь генерируя конфликтные ситуации. В восприятии как политиков, так и общественности причины и следствия череды международных кризисов часто оказывались деформированными или даже подмененными. У противников в постоянно разраставшемся конфликте появилась возможность (которой они не преминули воспользоваться) оперировать в свою пользу целым набором аргументов и фактов. В трактовке происхождения Холодной войны был открыт простор для появления различных историографических концепций{667}.

Но откуда такая размытость, неопределенность в вопросе о точке отсчета Холодной войны, различия суждений, когда историки касаются времени перехода от союзнических отношений стран Советско-западной коалиции к послевоенной конфронтации между ними? И насколько оправдан повышенный в исследованиях последнего времени интерес к роли Советского Союза во Второй мировой войне и, следовательно, в возникновении Холодной войны?

В этой связи обращает на себя внимание ясно обозначившаяся тенденция в трудах по истории Холодной войны: отодвинуть ее начальные рамки все более вглубь — во времена Второй мировой войны{668} и даже в далекие довоенные годы. Это — не что иное, как констатация того, что внутри Советско-западной коалиции, кроме общей военной цели, государства-союзники преследовали и другие, политические и военно-стратегические, цели — столь различные, что они давали себя знать, когда война еще продолжалась. Следовательно, констатация также того, что происхождение Холодной войны, так или иначе, связано с той политикой союзных держав, которую они проводили и до, и в ходе мировой войны.

Растет число исторических трудов, авторы которых конфронтацию бывших союзников напрямую увязывают с противоречиями — как источником Холодной войны — между Советским Союзом, с одной стороны, и западными странами, прежде всего США, с другой. Так логика уже многократно апробированного подхода к проблеме происхождения Холодной войны как проявления резкого обострения борьбы двух мировых систем — социализма и капитализма, указывает на истоки, первопричину ее зарождения. А именно на структурные противоречия между двумя системами, на противоречия, восходящие к «расколу мира» в далеком 1917 г. К вызову, брошенному капитализму Октябрьской революцией — наиболее радикальной революцией в истории, провозгласившей поход за альтернативную цивилизацию. Так началось противостояние, развивавшееся преимущественно по линии классового, социально-политического размежевания. Борьба с мировым капитализмом стала целью и смыслом существования нового, стремящегося к классовой однородности социалистического государства. Отныне два мира разделял глубокий антагонизм: они по-разному относились к демократии и свободе личности, совершенно различным стало видение ими перспектив цивилизации. Это противостояние несколько притупилось с образованием Советско-западной коалиции, но, конечно, не могло исчезнуть.

Отметим, что и до Второй мировой войны противостояние двух систем имело тенденцию — по определению — к перерастанию в конфликт глобального формата. Что касается Советского Союза, то задолго до мировой войны официальная концепция «враждебного капиталистического окружения» предопределяла масштабный характер любого мало-мальски острого столкновения с капиталистическими странами. И всякий раз официальная пропаганда била тревогу по поводу подготовки объединенной иностранной интервенции против СССР. В 1928 г., например, в условиях разрыва англо-советских отношений, VI конгресс подконтрольного сталинскому руководству Коминтерна заявил в своей новой программе, что «поход против СССР ставится империализмом в порядок дня»{669}. В ходе обсуждения программы много говорилось о войне как одном из центральных вопросов «на ближайшую полосу», войне, после победы в которой «мы будем иметь новые советские республики»{670}. Но только в Холодной войне конфликт СССР с демократическим Западом действительно разросся настолько, что в него оказались вовлеченными в той или иной степени большинство государств мира. Не удивительно, что по масштабности и роли в тотальной поляризации сил Холодная война стоит в одном ряду с мировыми войнами. Линия последних была продолжена и в плане того преимущественного внимания, которое стороны конфликта уделяли его военно-стратегическим аспектам, увязнув в непрекращающейся гонке вооружений и череде локальных войн.

Взгляд на Холодную войну как на острое проявление противостояния двух антагонистических систем получил убедительное подтверждение в свете разительных перемен, с которыми человечество подошло к концу XX века. Перемен, стимулирующих попытки оценить в концептуальном плане такие два явления вселенского порядка, какими являются крушение коммунистической идеи, приведшее к распаду Советской империи, и окончание Холодной войны. Столь исторически значимый финал конфронтации двух мировых систем, продолжавшейся почти три четверти столетия, не мог не наложить отпечаток на естественное стремление переосмыслить комплекс проблем, связанных с ролью Советского Союза в мировом развитии. Приоритетное значение приобретают подходы, отдающие должное либеральным, демократическим ценностям, критериям нравственности и морали, защите прав и свобод отдельной личности. Иначе говоря, понять, почему современная цивилизация отторгла советскую модель социализма, можно только, если уроки истории выводить из диалектики утверждения и отрицания, из позитивного «да» и негативного «нет».

Как предвидение В.И. Ленина о «немыслимости» длительного сосуществования двух систем, так и подчеркивание его преемниками всемирно-исторического значения Октябрьской революции отражали советскую ставку на перманентное углубление противостояния социализма с капитализмом. Больше половины времени этого противостояния падает на период десятилетий Холодной войны, что диктует необходимость учета долговременных, стратегических целей сторон в конфликте, ибо мотивы тактического порядка не могли столь длительное время определять состояние международных отношений на грани между «холодной» и «горячей» войнами. Отсюда также следует, что надо принимать во внимание в первую очередь те мировоззренческие основы, на которых строилась политика основных субъектов Холодной войны. И поскольку итог противоборства советского социализма с капитализмом подвело окончание Холодной войны, изучение ее проблематики не может быть оторвано от исторических причин падения коммунистической власти в СССР.

Вторая мировая война стала тем рубежом, после которого и наступили долгие десятилетия Холодной войны. Точнее, наступила пора ее второй фазы (в отличие от первой, довоенной) — намного более интенсивной. Настолько, что стала доминантой послевоенных международных отношений. Но можно ли проследить проявления взаимосвязи между этими двумя фазами в годы мировой войны? По-видимому, можно.

В процессе войны сталинский Советский Союз и страны демократического Запада оказались в одной коалиции, противостоявшей Германии и ее партнерам по агрессии. С началом же войны — что следует отметить особо, ибо это имеет непосредственное отношение к рассматриваемому вопросу, — СССР принял сторону агрессивной нацистской Германии, а не ее врагов и своих потенциальных союзников — Франции и Англии (как подсказывал опыт Первой мировой войны с ее классической расстановкой противоборствующих сил в рамках Европы). Советский Союз был единственным из Большой пятерки держав (будущих постоянных членов Совета Безопасности ООН), кто успел побывать — причем на договорных началах — на стороне обеих враждующих сторон.

В оправдание двойственной политики в таком важнейшем вопросе, как вопрос войны или мира, кремлевские руководители в своих программных заявлениях приводили исключительно классовые мотивы. Сошлемся на заявление Г.М. Маленкова на первом совещании Коминформа (сентябрь 1947 г.), где он говорил буквально следующее: «Мудрая сталинская внешняя политика советского государства как перед войной, так и в ходе войны позволила нам правильно использовать противоречия внутри лагеря империализма и это было одним из важных условий нашей победы в войне»{671}.[57] Выделенные мною курсивом слова подразумевают многое: и то, что проводником политики игры на «противоречиях внутри лагеря империализма» был Сталин; и то, что он следовал неукоснительно заданной классовой внешнеполитической линии; и то, что все было сделано «правильно», т.е. против стран капиталистического мира; и то, что все делалось во имя «нашей» (а не общей с союзниками) победы в войне.

Советские руководители следовали типично марксистскому анализу, по логике которого советско-западные союзнические отношения не могли не иметь временного, преходящего характера, а последующее их жесткое противостояние, наоборот, было неизбежным по самой природе классово разделенного мира. В их представлении Холодная война была, таким образом, ничем иным, как давно запрограммированным периодом активной, фронтальной борьбы двух мировых систем. В этом мало удивительного, если вспомнить, что в трактовке «мирного сосуществования» двух систем (иначе говоря — отсрочки их решительного столкновения) марксистско-ленинская мысль так и не поднялась выше вывода о «мирном сосуществовании» как специфической форме классовой борьбы между социализмом и капитализмом в мировом масштабе{672}.

Идеологическая несовместимость двух систем была подосновой «структурных противоречий» Холодной войны. Марксистская идеология, считает американский историк-советовед Р. Пайпс, стратегически рассматривающая мирное сосуществование как временное явление, «сама по себе и является основным источником международной напряженности»{673}. Как в свое время стала таковым разрушительная для цивилизации идеология нацизма. Разница между ними состояла в том, что одна основывалась на классовом, другая — на расовом начале. Обе добивались своих экспансионистских целей с использованием всех мыслимых и немыслимых средств.

Если, следовательно, с момента образования новой коммуно-социалистической России ее усилия были направлены на то, чтобы максимально ослабить своего исторического оппонента — капитализм, то что же говорить о периоде после Второй мировой войны, когда СССР вышел на линию прямой, открытой конфронтации с капитализмом, не столь нуждаясь, как это было до поры до времени, в прикрытии Коминтерном?!

В многозначительной формулировке Г.М. Маленкова видится разгадка целей предвоенной внешней политики СССР, равно как и объяснение преемственности советской международной стратегии до, во время и после мировой войны. Для Советского Союза другие государства, фашистские или буржуазно-демократические, как были, так и оставались «враждебным капиталистическим окружением».

Мировая война, устранив противоречия между фашизмом и западной демократией, в то же время вывела на первый план международной политики противоречия между тоталитарным советским социализмом и либеральной западной демократией. Это объясняет, почему становление Холодной войны произошло под воздействием и в итоге Второй мировой войны, хотя ее первые проявления следует отнести ко времени раскола мира на две системы.

Не случайно история и особенно предыстория Второй мировой войны стали одним из первых объектов взаимных острых нападок бывших союзников. Обе стороны — и западная, и особенно советская — оказались весьма чувствительными к проблеме ответственности за мировую войну. И по сей день Вторая мировая война никак не может стать историей, представляющей интерес только как событие достаточно далекого прошлого.

Почти одновременно в январе-феврале 1948 г. вышли из печати совместная англо-франко-американская публикация «Нацистско-советские отношения в 1939–1941 гг.», составленная из архивных материалов МИД гитлеровской Германии, и официозная советская брошюра «Фальсификаторы истории. (Историческая справка.)». Из западной документальной публикации следовало, что предвоенные закулисные контакты сталинского Советского Союза с нацистской Германией, завершившиеся подписанием между ними пакта о ненападении и последующее советско-германское сотрудничество после начала мировой войны (от торгово-экономического до военно-политического), имели антизападную направленность (отражая сталинскую политику использования «межимпериалистических противоречий» в интересах социализма). Советская публикация, представлявшая из себя изданную двухмиллионным тиражом брошюру, в пропагандистской манере обвиняла в подготовке и развязывании мировой войны правящие круги Англии, Франции и США. С обещанием «восстановить историческую правду» после предания гласности немецких секретных документов, захваченных советскими войсками[58].

Материалы архивного фонда Сталина{674} свидетельствуют, что советский вождь лично редактировал и дописывал брошюру, задетый за живое обвинением в потворстве агрессивным планам Гитлера. Прежде чем появиться в «Правде», которая печатала брошюру по главам{675}, их тексты, подготовленные в МИД СССР под надзором А.Я. Вышинского, посылались на высочайшее одобрение в Кремль{676}. Там Сталин вносил свою правку, меняя многое, начиная с названия брошюры — «Фальсификаторы истории. (Историческая справка)» вместо прежнего: «Отпор клеветникам». Им даны новые названия главам и вписаны большие фрагменты текста, в частности в заключительной части последних двух глав (3-й и 4-й). В сталинской правке давались жесткие негативные оценки довоенной политики стран Запада в германском вопросе и, наоборот, полностью оправдывалась предвоенная советская внешняя политика, особенно заключение пакта о ненападении с Германией 23 августа 1939 г.

Этой небольшой брошюре в 80 страниц власти придавали большое значение. Публикации на исторические темы, положения которых расходились с установками «Фальсификаторов истории», изымались из продажи, а их тиражи уничтожались. Известные специалисты по истории международных отношений Л.И. Зубок, И.М. Майский, В.И. Лан и другие подверглись репрессиям за «недооценку» ими антисоветской политики США и других стран Запада до и во время мировой войны. С другой стороны, Сталинские премии получали работы, в которых США приписывалась активная, а то и ведущая роль в проведении антисоветской политики, начиная со времен иностранной интервенции после Октябрьской революции. Сталинские установки на десятилетия вперед предопределили линию СССР в Холодной войне, продолжив довоенный курс его внешней политики, далекой от проявления общности интересов со странами демократического Запада.

О степени ожесточенности взаимных обвинений можно судить по выступлению на совещании Коминформа в ноябре 1949 г. М.А. Суслова, поставившего в один ряд Антикоминтерновский и Североатлантический пакты. Последний, по его словам, «прикрываясь обветшалым знаменем антикоммунизма, является программой агрессии и войны, программой удушения национальной независимости и демократических прав народов»{677}.

Фактически антизападная кампания в советской печати началась еще до появления «Фальсификаторов истории». Главный партийный орган журнал «Большевик» в год окончания войны задал тон этой кампании статьей о довоенных картельных связях между германскими и американскими монополиями{678}. В конце 1946 г. редакция журнала, отвечая на письмо читателя, назвала предвоенную политику западных держав «решающим фактором», позволившим фашистским агрессорам собраться с силами для войны{679}. Еще до окончания войны Н. Шпанов приступил к работе над нашумевшим романом «Поджигатели», который, как писал автор Сталину, был посвящен «разоблачению роли США и Англии и их разведок в развязывании второй и подготовке третьей мировых войн»{680}.

За пропагандистской кампанией, имевшей целью возложить ответственность за развязывание Второй мировой войны на западные страны, нетрудно разглядеть конъюнктуру все более обострявшейся Холодной войны. В начале января 1952 г. директор Института Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК партии П.Н. Поспелов представил М. А. Суслову написанные по его поручению вставки в статью «Вторая мировая война», подготовленную для 2-го издания Большой советской энциклопедии (БСЭ). Все они касались международных отношений предвоенного периода. В одной из них говорилось, что правители Англии и Франции «вовсе не думали» о коллективном отпоре гитлеровской агрессии, «а стремились к тому, чтобы заключить прочное соглашение с гитлеровской Германией и направить агрессию против Советского Союза и Польши». В другой вставке заключение советско-германского пакта 1939 г. оправдывалось тем, что это «опрокинуло планы провокаторов войны из лагеря западных держав», помешало созданию «единого фронта капиталистических держав» против СССР. Хотя соответствующий том БСЭ уже был подписан к печати, эти поправки были приняты и вошли в окончательный вариант статьи{681}.

Участие в коалиции со странами демократического Запада никак не повлияло на видение перспектив мирового развития, укоренившееся в сознании Сталина, его соратников и преемников. Итоги мировой войны воспринимались ими однозначно: как еще одно подтверждение марксистско-ленинской теории о неизбежности перехода человечества к социализму (и далее к коммунизму) через империалистические войны и пролетарские революции. По мнению сталинского руководства, итоги войны «резко изменили» соотношение сил между двумя системами в пользу социализма[59]. В сентябре 1946 г., все еще пребывая в состоянии победной эйфории, Сталин выражал сомнение, что правящим кругам США и Англии удастся, если бы даже они этого захотели, создать «капиталистическое окружение» для Советского Союза{682}. Дальнейшее мировое развитие виделось из московского Кремля в виде процесса неуклонного усиления социализма за счет капитализма — как закономерность эпохи, берущей начало с 1917 г.

Казалось, все идет по канонам марксизма-ленинизма. Живой его классик, Сталин, словами и делами как бы удостоверял оправданность избранного советской Россией исторического пути. Итоги мировой войны представлялись официальной пропагандой как военно-политический триумф СССР, отбившего еще один натиск сил мирового капитализма. При этом замалчивалась тема цены победы в войне. Правители в Кремле десятилетиями скрывали чудовищные цифры наших людских потерь: при жизни Сталина официально называлась цифра в 7 млн. советских жертв войны, затем она возросла до 20 млн., еще позже — до 27 млн. Исследователи вопроса полагают, что и эта последняя цифра потерь не окончательная.

Под углом классового противоборства рассматривался тот факт, что Советский Союз — единственная из великих держав — в результате войны расширил свои территории как на западе, так и на востоке. Более того, попавшие в полную зависимость от него «народно-демократические страны» восточной Европы и коммунистический Китай образовали вместе с СССР, как представлялось Сталину, «единый и мощный социалистический лагерь, противостоящий лагерю капитализма»{683}.

На этом положении Сталина, высказанном им в ноябре 1951 г., стоит остановиться подробнее. Оно последовало после его слов о том, что Вторая мировая война была порождена дальнейшим углублением «общего кризиса капитализма», выход из которого каждая из «вцепившихся друг в друга» капиталистических коалиций (тех самых, которых в разное время поддерживал Советский Союз), видела в том, чтобы «разбить противника и добиться мирового господства»{684}. Это объясняет, почему Сталин отбросил прочь свою же характеристику Второй мировой войны как справедливую со стороны всех участников Советско-западной коалиции, противопоставив образовавшийся после войны «лагерь социализма» и бывшим врагам, и бывшим союзникам. Как объясняет и то, почему в ходе войны отношения СССР и с теми, и с другими основательно менялись, когда это было выгодно сталинскому Советскому Союзу. Достаточно еще раз вспомнить оценку главой советского правительства В.М. Молотовым пакта о ненападении между Германией и СССР от 23 августа 1939 г. как взаимовыгодного. Он полагал, как оказалось совершенно ошибочно, что Советский Союз крупно выиграл в результате проведения «советских мероприятий вдоль нашей западной границы» благодаря пакту с Германией{685}, реализовав свои планы территориальных захватов 1939–1940 гг. — от Финляндии на севере до Румынии на юге. За это же время Германия, не опасаясь за свой тыл, выиграла еще больше, расправившись с Францией. Тем самым не только лишив СССР его потенциального союзника, но и подорвав заложенную Сталиным в советско-германский пакт идею надолго связать руки Гитлеру изнурительной войной на западе Европы. Это был полный провал предвоенной советской антикапиталистической стратегии.

Но в послевоенных условиях, когда СССР пожинал плоды победы над Германией, никаких оснований для пересмотра своей внешнеполитической стратегии сталинское руководство не видело. Советский Союз и сам расширился территориально, и навязал странам Центральной и Восточной Европы систему имперских отношений и зависимости под флагом «социалистического лагеря»{686}. Советская коммунистическая империя далеко шагнула за пределы империи царской династии Романовых.

Наступление на позиции капитализма шло и в других местах. В западной, капиталистической части Европы коммунисты, заслужившие доверие масс своей самоотверженной борьбой против фашизма, явно теснили классовых врагов. «Таков закон исторического развития», комментировал Сталин рост влияния компартий в Европе в итоге войны, явно имея в виду оборотную сторону медали — ослабление буржуазной демократии{687}. В Англии на парламентских выборах 1945 г. лидер консерваторов У. Черчилль, приведший страну к победе в тяжелейшей войне, вынужден был уступить премьерство лейбористу К. Эттли. В громадной Азии, включая многомиллионный Китай, леворадикальные силы также брали верх над своими противниками. Начался распад мировой колониальной системы, что, согласно марксистской теории, окончательно подрывало позиции капитализма. Напрашивался однозначный вывод о плодотворности внешней политики, которую проводил Советский Союз, последовательно противопоставляя себя капиталистическому миру. Разве не стоило продолжить и развить то, что было начато большевиками еще в 1917 году?!

С обострением Холодной войны в политико-пропагандистский оборот были запущены новые определения с выраженными, как и в прошлом, глобальными целями. Помимо откровенно конфронтационной формулы «двух лагерей», озвученной А.А. Ждановым на совещании Коминформа 1947 г., интересам идейно-политического обоснования линии на противостояние с Западом служили и другие определения: «эпоха борьбы двух противоположных общественных систем», «эпоха социалистических и национально-освободительных революций», «эпоха крушения империализма», время «торжества социализма и коммунизма во всемирном масштабе» и т.п.{688}

Рассматривать такого рода заявления — официальные, имевшие силу партийно-государственных предписаний — как чисто (или преимущественно) пропагандистские, предназначенные исключительно для «внутреннего пользования», некорректно. Их назначение не ограничивалось тем, чтобы закрепить в сознании советских людей образ капиталистического врага «по ту сторону баррикад». Объективно не меньшее значение имел международный резонанс подобных заявлений, реакция на них за рубежом. Учитывая громадное значение идеологического фактора в международных отношениях новейшего времени, не стоит недооценивать последствия этих заявлений. Особенно в плане воздействия на умонастроения и политику демократического Запада — ведь они вызывали ответную реакцию, и не только пропагандистскую.

Поскольку во Второй мировой войне сталинское руководство преследовало далеко идущие антикапиталистические цели (отнюдь не совпадавшие с подлинными национально-государственными интересами страны), последующий разрыв союзнических отношений с демократическим Западом был неизбежен. Чем ближе был конец войны, тем явственнее проявлялось стремление сталинского руководства к действиям, не учитывающим ни ранее согласованные межсоюзнические решения, ни интересы западных партнеров по коалиции.

Президент США Ф. Рузвельт, которого трудно заподозрить в предвзятом отношении к советскому союзнику, незадолго до смерти (он скончался в апреле 1945 г.) говорил в приватной беседе: «Мы не можем вести дела со Сталиным. Он нарушил все до единого обещания, которые дал в Ялте (в частности, договоренность о проведении свободных выборов в странах Восточной Европы. — В. Н.)»{689}. Г. Трумэн, новый хозяин Белого дома, вскоре пришел к тому же выводу. В начале января 1946 г. он предписывал государственному секретарю Дж. Бирнсу такую линию поведения в переговорах с Советским Союзом: «У меня нет никаких сомнений в том, что Россия намеревается вторгнуться в Турцию и захватить проливы, ведущие из Черного моря в Средиземное. До тех пор, пока Россия не встретит твердого отпора в делах и словах, еще одна война будет назревать. Единственный язык, который они [русские] понимают — “сколько у вас дивизий”? Я не думаю, что мы должны и впредь играть в компромиссы»{690}. И уже в следующем году была провозглашена «доктрина Трумэна», в которой США призвали все страны мира «сделать выбор между исключающими друг друга путями жизни»{691}. Хорошо, что «вовремя отступили» в своих территориальных требованиях к Турции, вспоминал В.М. Молотов: «А так бы это привело к совместной против нас агрессии»{692}.

Дж. Гэддис пишет о завершающем этапе Второй мировой войны, что уже тогда не оставалось сомнений в нежелании Советского Союза сотрудничать с Западом для поддержания существующего баланса сил. СССР, продолжает он, стремился к максимальному расширению своего влияния и даже, «если позволят обстоятельства, готов был пойти на риск войны, чтобы добиться этого»{693}. В свою очередь В.И. Дашичев подчеркивает, что в послевоенной советской внешней политике «на передний план вышло распространение социализма сталинского типа повсюду, где только возможно». В таком случае, каким был Советский Союз для другой стороны? Державой, «чье руководство стремится военным путем ликвидировать буржуазные демократии и установить коммунистический строй советского типа во всем мире»{694}. Своим преемникам Сталин оставил, писал М.Л. Гефтер, «неуходящие замыслы и средства, способные решающим образом влиять на ход мировых дел»{695}. Понятно, что стремление Советского Союза «контролировать и подчинять других» и «решающим образом влиять на ход мировых дел» наталкивалось на самое решительное противодействие.

Самодовлеющая цель социализма, олицетворяемого Советским Союзом, состояла в том, чтобы, используя всевозможные средства, добиться стратегического перевеса в послевоенном мире. Публичные заявления представителей высшей партийно-государственной номенклатуры определенно указывают на эту цель.

Известно, что Сталин придавал абсолютное значение фактору силы в международных отношениях. Именно как отражение политики подготовки к возможной войне восприняли за рубежом его заявление феврале 1946 г. о советских планах наращивания втрое промышленного потенциала страны во избежание «всяких случайностей»{696}. Через месяц, в получившей широкую огласку речи в Фултоне (США) У. Черчилль, оговорившись, что не верит в то, что Советская Россия хочет войны, однако, добавил: «Чего она хочет, так это плодов войны и безграничного распространения своей мощи и доктрин»{697}.

Холодная война стала естественным продолжением Второй мировой войны для тех, кто с самого начала считал мировую войну еще одной, после «похода 14 государств», попыткой сокрушить советский социализм. На этот счет имеются исторической значимости документальные свидетельства, принадлежащие самым высокопоставленным деятелям сталинского времени. И, что следует подчеркнуть, высказывания таких, в общем, не совсем схожих деятелей, как М.М. Литвинов, В.М. Молотов, Н.С. Хрущев. Хотя все трое принадлежали к руководству страны, к ним нельзя подходить с одной и той же меркой. Тем больший вес приобретает то, что все они едины в том, что привело к Холодной войне между недавними союзниками.

Лишь после кончины М.М. Литвинова американский корреспондент решился обнародовать интервью с ним, взятое в Москве летом 1946 г. На вопрос, почему Восток и Запад не могут жить в мире, Литвинов ответил:«С моей точки зрения, глубинная причина этого кроется в господствующей в нашей стране идеологической концепции, согласно которой конфликт коммунистического мира с капиталистическим неизбежен»{698}. Встреча с корреспондентом подслушивалась, и Сталин с Молотовым получили полную запись интервью{699}.[60]

Можно возразить, что М.М. Литвинов был своего рода «белой вороной» в советском руководстве, хотя и возглавлял в довоенные годы НКИД СССР. Он никогда не внушал доверия ни Сталину, ни его правой руке в вопросах предвоенной внешней политики В.М. Молотову. Из публикаций архивных документов мы узнаем, что Сталин еще в 20-е годы считал Литвинова проводником фракционной линии в НКИД, называя его «оппортунистом» (наряду с Н.И. Бухариным,

A. И. Рыковым), обвиняя в неправильной оценке международной обстановки и излишней доверчивости к западным деятелям — «мерзавцам»{700}. Литвинов был смещен со своего поста в мае 1939 г., свидетельствовал позднее А. А. Громыко на заседании Политбюро ЦК КПСС, так как «он был против того, чтобы переориентироваться с Англии, Франции на Германию…»{701}

В.М. Молотов развил сталинскую характеристику М.М. Литвинова, при котором, по его словам, НКИД СССР был «убежищем для оппозиции и для всякого рода сомнительных, полупартийных элементов»{702}. Не менее резкие оценки его деятельности дал Молотов в «беседах» с литератором Ф. Чуевым, завершив их заявлением, что Литвинов «был совершенно враждебным нам» и потому «заслуживал высшую меру наказания со стороны пролетариата» и «только случайно жив остался»{703}.

Будучи послом СССР в США в 1941–1943 гг., М.М. Литвинов находился «под колпаком» резидента советской разведки в Вашингтоне. В донесениях резидента в Москву о настроениях Литвинова сообщалось, что он был и остался противником советско-германского договора о ненападении 1939 г.{704} В другом сообщении говорилось о том, что Литвинов расценивает смещение И.М. Майского с поста советского посла в Лондоне в 1943 г. как сигнал к ухудшению отношений с союзниками и как предрешение его собственной судьбы.{705}

Допустим, оценка М.М. Литвиновым, этим, по выражению У Таубмена, «первым крупным диссидентом послевоенного времени»{706}, особой ответственности Советского Союза за возникновение Холодной войны грешит преувеличением. Но чем объяснить то, что с Литвиновым в этом принципиальнейшем вопросе согласен, причем без каких-либо оговорок, его идейно-политический противник B. М. Молотов?

Вот как последний откровенничал с Ф. Чуевым относительно подлинных причин Холодной войны. «Ну что та кое “холодная война”? — задавался вопросом В.М. Молотов в ноябре 1974 г. и сам же отвечал на него: — Обостренные отношения. Все это просто от них (стран Запада. — В. Н.) зависит или потому, что мы наступали. Они, конечно, против нас ожесточились, а нам надо было закрепить то, что завоевано. Из части Германии сделать свою социалистическую Германию, а Чехословакия, Польша, Венгрия, Югославия — они тоже были в жидком состоянии, надо было везде наводить порядки. Прижимать капиталистические порядки. Вот “холодная война”»{707}.

В.М. Молотов решительно отвергал принцип мирного сосуществования двух систем. Раз мы ввязались в это дело, говорил он о борьбе против капитализма, «то тут два выхода: либо мы должны настолько окрепнуть не только внутри, но и … в нескольких основных капиталистических странах… либо мы должны быть готовы к тому, что, если вспыхнет раньше революция, а они вмешаются со своей стороны, тогда будет атомная война. Это не исключается». И еще: «Свергай капитализм социалистической революцией! Вот наша идеология». Мораль, по Молотову, следует «приспособить» к борьбе за победу над капитализмом. Перспектива развития мира, по Молотову, «может быть только одна, если идти вперед, — только на международную революцию, ничего другого нет более благонадежного»{708}.

Откровения В.М. Молотова представляют интерес и в том отношении, что они, и об этом можно говорить с полным основанием, отражали представления самого Сталина. В «беседах» Молотов не раз говорил о своем несогласии со Сталиным по второстепенным вопросам. Но нигде в них нет того, чтобы Молотов имел в виду расхождения принципиальные. Наоборот, чаще всего подчеркивал, что они действовали заодно со Сталиным, входя в так называемую «руководящую группу» внутри Политбюро. Практика, сохранявшаяся с ленинских времен и позже узаконенная постановлением Политбюро{709}.

В.М. Молотов, судя по его многочисленным высказываниям, уступал в идеологической непримиримости разве что одному Сталину. В «беседах» рассказывается об острой четырехчасовой полемике Молотова с его, мягко говоря, оппонентом. Потом «оппонент» делился впечатлением: «Да, этим ребятам пальца в рот не клади — отхватят! Какой же был Сталин, если у него был такой Молотов…»{710}. Постоянная и все усиливающаяся борьба с капитализмом — из тех коммунистических принципов, которыми нельзя было поступиться.

Откровения В.М. Молотова вполне соответствовали его представлениям о целях и методах советской дипломатии. Дважды возглавляя внешнеполитическое ведомство СССР (в 1939–1949 и 1953–1956 гг.), свою задачу, он, как и Сталин, видел в том, чтобы «как можно больше расширить пределы» страны{711}. Стоит вновь напомнить, что Советский Союз был единственным государством в стане победителей в войне, который в ее итоге прирастил свою территорию. Не скрывал Молотов и того, что сталинское руководство нисколько не доверяло западным союзникам по Второй мировой войне: «Они настороже в отношении нас, а мы в их отношении еще более…»{712}. Зарубежные авторы давно пришли к выводу о том, что советские лидеры, не считавшиеся ни с какими правилами международного политеса, рассматривали правительства капиталистических стран как изначально и постоянно враждебные Советскому Союзу.

Н.С. Хрущев, преемник Сталина в качестве главы партии и государства, был полностью согласен с В.М. Молотовым в наличии самой тесной связи между советскими целями во Второй мировой войне, с одной стороны, и Холодной войной, с другой. Об этом Хрущев более чем откровенно говорил на советско-бельгийских переговорах в Москве в октябре-ноябре 1956 г.{713}

При обсуждении международных проблем советский руководитель «очень поразил» П. Спаака, одного из лидеров Социалистической партии Бельгии, неоднократно возглавлявшего ее правительство (впервые еще до Второй мировой войны), тем, что в своем пространном выступлении придал «большое значение» взаимоотношениям СССР с западными странами накануне и в период мировой войны.

Неоднократно возвращаясь к вопросу об ответственности за мировую войну, он настаивал на том, что война была развязана «лишь потому», что английские консерваторы и французские реакционеры не могли примириться с существованием социалистического Советского Союза, намереваясь «уничтожить его за счет сил германского фашизма»{714}.

Поэтому, говорил Н.С. Хрущев, западные страны затягивали с открытием второго фронта (на севере Франции) в расчете на максимальное ослабление СССР — «чтобы мы потеряли свое значение великого государства и подчинились диктату Англии и Америки»{715}. Западные державы открыли, в конце концов, второй фронт, говорил он, потому что «боялись, что наши войска придут в Париж и это создаст для них еще большие политические трудности. Мы не отрицаем, мы действительно разгромили бы немцев и пришли в Париж». Возвращаясь к «ситуации» послевоенного 1945 г., Н.С. Хрущев заявил, обращаясь к П. Спааку: «Я не хочу Вам доказывать, что мы, в нашем понимании, не хотели победы рабочего класса Франции и других западноевропейских стран. Я откровенен с Вами. Мы этого хотели. Мы и сегодня этого хотим. Другой вопрос — какими средствами и путями…»{716}.

В свете сказанного естественно, в чем Н.С. Хрущев видел «корень» послевоенной международной напряженности. Все дело в том, говорил он, что Советский Союз и страны Запада стояли «на разных политических и социально-политических позициях». Советский Союз стоял «за развитие и укрепление социализма» в странах Восточной Европы, как и «за завоевание» власти рабочим классом там, где еще господствует капитализм. Конечно, заключил Хрущев, руководители капиталистических стран борются не только против своих рабочих, «они борются и против нас… Они правильно рассматривают нас (мы за это не обижаемся) как рассадник социалистической заразы во всем мире. Отсюда и напряженность»{717}.

В своих воспоминаниях Н.С. Хрущев подтвердил классовую точку зрения на причины Холодной войны, считая «нормальным», когда обе стороны ведут друг против друга «подрывную политику». Такая политика взаимной враждебности, объяснял он, «вызывается классовым антагонизмом». И подчеркивал: «Мы тоже не отказываемся от идеологического противостояния со всеми сопутствующими ему мероприятиями, однако, за исключением ведущих к катастрофе»{718}.

Обращает на себя внимание, что все три приведенные выше оценки структурных противоречий периода Холодной войны исходят из постулата идейно-политической несовместимости противостоящих друг другу сторон. У М.М. Литвинова это — основополагающая коммунистическая идея непримиримого антагонизма двух систем, у В.М. Молотова — откровенная ставка на развитие мирового революционного процесса, у Н.С. Хрущева — «нормальность» противостояния тех же двух систем, несколько сдобренная осознанием реалий атомного века.

Противостояние тоталитарной коммунистической и либеральной идеологий, отступившее на задний план в годы войны, продолжилось по ее окончании в открытой форме. Сталинское руководство, оценивая победу над фашизмом под классовым углом, предполагало развить наступление на позиции капитализма.

Когда закончилась победоносная для СССР война, вспоминал Д.Т. Шепилов, в 1948–1949 гг. возглавлявший Отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), откуда направлялась вся идеологическая деятельность партии, становилось «яснее и яснее», что не все в области идеологии «соответствует победоносной эпохе и славе» Советского Союза{719}. «Наступила такая историческая полоса, когда стало необходимо изгнать капитализм из его последнего убежища — из области идеологических отношений», будет сказано позже в официальной истории Коммунистической партии{720}. Считалось, что во всех остальных областях советской жизни капитализм уже был побежден.

Характерные для тоталитарных обществ максимы идеологии задавал, разумеется, сам Сталин, при жизни никому не уступавший роли главного партийного теоретика. Какие идеологические установки исходили от него, нетрудно догадаться, если вспомнить, что в приписываемом Сталину (вполне оправданно) «Кратком курсе истории ВКП(б)» изложение событий подчинено истории бескомпромиссной борьбы идей. Идеология была самым эффективным оружием большевиков. Сталкиваясь с той или иной проблемой, советские руководители, как правило, прибегали к ее помощи, полагаясь всецело на магическую силу удачно выбранной идейно-политической формулы.

Одной из них, ставшей лейтмотивом всей истории СССР, явилась формула постоянного обострения идеологической борьбы между двумя системами. В черновых записях В.М. Молотова, готовившегося к докладу по случаю 30-летия Октябрьской революции, содержится запись, в которой идеологическая борьба названа «условием» дальнейшего продвижения социализма вперед в таких разных областях, как сельское хозяйство, культура и укрепление мира{721}. Чтобы идеология не теряла своей дееспособности, ее постоянно «подкрепляли» массовыми репрессиями и порождаемым ими страхом.

Созданное большевиками идеократическое государство было хорошо приспособлено для контроля над умами людей. По Сталину, по мере продвижения вперед, классовая борьба должна была нарастать. Очередным таким «продвижением вперед» и явилось образование «социалистического лагеря».

В идеологических битвах периода Холодной войны сделали карьеру многие видные советские деятели. Будущий главный идеолог партии М.А. Суслов, став в 1947 г. секретарем ЦК, одновременно возглавил Агитпроп ЦК, а после назначения нового заведующего оставался его куратором. Летом 1949 г. обязанности заведующего вновь перешли к нему. В дальнейшем Суслов стал отвечать в Политбюро, помимо идеологии, также за внешнюю политику и за кадры государственной безопасности и разведки. Хорошая иллюстрация к механизму функционирования идеократического государства, приспособленного к нуждам Холодной войны.

«Сталинский натиск на Запад» в связи с мировой войной стал, по мнению Р. Раака, автора уже упоминавшейся одноименной книги, центральным явлением новейшего времени. С ним автор связывает причины и Второй мировой, и Холодной войн. Аргументируя такую постановку вопроса, историк подчеркивает, во-первых, ту определяющую роль, какую сыграла в судьбах народов и стран Европы сталинская политика опоры на военную силу для достижения советских внешнеполитических целей; во-вторых, критически важную роль для международных отношений восточноевропейского региона, ставшего объектом советской экспансии; региона, где более всего проявились противоречия между СССР и его западными союзниками и где взошли первые всходы (послевоенной — в отличие от довоенной) Холодной войны. Тесную взаимосвязь между Второй мировой и Холодной войнами автор прослеживает в словах и делах Сталина, который ярко персонифицирует собой многие события предвоенного и военного времени.

Публикация на английском языке воспоминаний П.А. Судоплатова, одного из руководителей советской внешней разведки, занимавшейся тайными операциями за рубежом, произвела фурор фактами глубокого проникновения советских агентов в атомные секреты Запада. Не меньший интерес представляет русское издание книги под названием «Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля», раскрывающей самые скрытые, самые темные стороны советской разведывательной службы, без непосредственного участия которой, как оказалось, не делалось многое из того, что считалось делом государственной важности. Достаточно сказать, что круг высокопоставленных лиц, от которых Судоплатов получал тайные задания, включал И.В. Сталина, Л.П. Берия, В.М. Молотова. Не случайно автор назвал себя «нежелательным свидетелем» замыслов и дел обитателей Кремля{722}.

В особой главе, посвященной Холодной войне, автор фактически опровергает распространенную версию ее начала, часто связываемого с речью У. Черчилля в Фултоне. Для советских спецслужб, пишет он, «конфронтация с западными союзниками началась сразу же, как только Красная Армия вступила на территорию стран Восточной Европы». В другом случае он буднично замечает, что советские активные разведывательные операции в Западной Европе «совпали» с началом Холодной войны{723}. Как резюмирует по такому же поводу историк Р. Раак, Холодная война двигалась на Запад вместе с продвижением Красной армии и частей НКВД{724}.

Борьба против Запада, давний и постоянный фактор советской внешней политики, разгорелась с невиданной силой. Место Англии в качестве основной политико-дипломатической и пропагандистской мишени заняли США, а определение «англо-американский империализм» сменилось на «американский империализм». Произошел переход к силовому противоборству с США, которые обвинялись в провозглашении нового, откровенно экспансионистского курса с целью установления своего мирового господства. Антиамериканизм стал лейтмотивом советской пропаганды как внутри, так как и вне Советского Союза{725}. Так противостояние двух систем приняло конкретную форму противостояния СССР — США, которое лишь обострилось с началом гонки ракетно-ядерного вооружения. Однако, как показал исход Холодной войны, на этом пути «догнать и перегнать» США, занявших в социально-политической структуре западной демократии ведущее положение, так и не удалось.

Со знанием дела П.А. Судоплатов пишет, что когда началась Холодная война, Сталин «твердо» проводил линию на конфронтацию с США{726}. Протоколы заседаний Политбюро подтверждают, что тон яростному антиамериканизму задавал сам И.В. Сталин, а его ближайшее окружение — В.М. Молотов, А.А. Жданов, Г.М. Маленков, Л.П. Берия, М.А. Суслов — старательно демонстрировало перед вождем свои антизападные чувства.

О накале страстей, разбуженных Холодной войной, говорит тот факт, что Сталин сам публично ответил на фултоновскуюс речь У. Черчилля, в которой тот говорил о «железном занавесе», опустившемся на европейский континент от Штеттина на севере до Триеста на юге. Тень тирании, продолжил Черчилль, пала на Европу: «Никто не знает, что Советская Россия и ее международная организация намереваются сделать в ближайшем будущем и каковы пределы, если таковые существуют, их экспансионистским и верообратительным тенденциям»{727}. Раздражение Сталина было столь велико, что он не остановился перед сравнением Черчилля с Гитлером, обвинением Черчилля в расизме, в стремлении организовать против СССР новый поход «14 государств» и т.п.{728} Естественно, последовала команда «инстанции» об ужесточении советской позиции по всем вопросам отношений с Западом, включая пропаганду{729}.

У. Черчилль в долгу не остался. Его весьма откровенные публичные высказывания насчет большевизма, судя по архивному фонду В.М. Молотова, изучались в Кремле с пристрастием. Так, в январе 1949 г., выступая в английском парламенте, Черчилль выражал уверенность в том, что «настанет день, когда будет, несомненно, признано… всем цивилизованным миром, что удушение большевизма в зародыше было бы несказанным благословением для человечества». Спустя два месяца в речи в Бостоне (США) он говорил: «Неспособность задушить большевизм в колыбели с помощью того или иного средства и вовлечь обессиленную тогда Россию в общую демократическую систему теперь лежит на нас тяжелым бременем… Но мы не должны отчаиваться»{730}.

Конечно, были и попытки сохранить, особенно в 1945–1946 гг., видимость продолжающегося сотрудничества между союзниками по войне. Им удались некоторые согласованные решения, например, мирные договоры с восточноевропейскими странами-сателлитами Германии, в чем был больше заинтересован Советский Союз. Хотя, признается в официозной «Истории внешней политики СССР», подготовка мирных договоров «проходила в условиях напряженной дипломатической борьбы по вопросам, определявшим будущее судьбы значительной части Европы{731}

Анализируя международные события между двумя сессиями Совета министров иностранных дел, Лондонской (сентябрь — октябрь 1945 г.) и Московской (декабрь 1945 г.), Сталин придавал решающее значение тому, что он назвал политикой «стойкости и выдержки». Благодаря этой политике, писал он накануне московской сессии, «мы выиграли борьбу по вопросам, обсуждавшимся в Лондоне». Выиграли, так как США и Англия отступили, и предстоящая московская сессия пройдет «без привлечения Китая по европейским вопросам и без привлечения Франции по балканским вопросам». Как советский выигрыш Сталин оценивал результаты парламентских выборов в Болгарии и Югославии, на которых победили коммунисты. Очевидно, подытоживал свой анализ Сталин в письме В.М. Молотову из Сочи, где он находился на лечении, «что, имея дело с такими партнерами, как США и Англия, мы не можем добиться чего-либо серьезного, если начнем поддаваться. Чтобы добиться чего-либо от таких партнеров, нужно вооружиться политикой стойкости и выдержки»{732}.

Косвенное подтверждение вышесказанному о нарастании опасного противостояния между бывшими союзниками содержится в рассекреченном «Оперативном плане действий Группы советских оккупационных войск в Германии», датированном 5 ноября 1946 г. Цель публикации заключалась в опровержении подозрений Запада в том, что «мы будто бы сразу после войны составили обширные планы завоевания Европы и даже нападения на США». Автор комментариев к публикации пишет, что все обстояло наоборот: «Сразу после второй мировой войны главной целью военной доктрины США было уничтожение мировой системы социализма и утверждение гегемонизма США»{733}. Как бы то ни было, глубокий разлад между недавними союзниками был налицо.

Однако приостановить «могучий вал советской армии» (А.А. Громыко) на уже достигнутых рубежах в Европе следовало хотя бы по той причине, что все еще предстояло предъявить сталинский «особый счет к Японии». В «Обращении к народу», выпущенном 2 сентября 1945 г. после разгрома дальневосточного союзника нацизма — милитаристической Японии, Сталин говорил о наступлении долгожданного дня: «Сорок лет ждали мы, люди старшего поколения, этого дня» — ликвидации «черного пятна», легшего «на нашу страну» в результате поражения в русско-японской войне 1904–1905 гг.{734} Не прочь был Сталин оккупировать и часть «собственно японской территории», чтобы, писал он президенту США Г. Трумэну 16 августа 1945 г., возместить тот моральный ущерб, который был нанесен русскому общественному мнению оккупацией японцами в 1919–1921 гг. «всего советского Дальнего Востока»{735}. Но встретил решительный отказ.

Другим сдерживающим мотивом, помимо стремления рассчитаться с Японией за давнее поражение, была неожиданно возникшая атомная проблема. Об испытании атомной бомбы стало известно на Потсдамской конференции в июле 1945 г., а вскоре она нашла боевое применение против Японии. Правда, вначале Сталин, по-видимому, недооценивал значение нового страшного оружия массового поражения. В сентябре 1946 г. он публично говорил о том, что не считает атомную бомбу «такой серьезной силой», какой склонны ее считать некоторые политические деятели. По его словам, атомные бомбы «предназначены для устрашения слабонервных» и они не могут решить судьбу войны — «для этого недостаточно атомных бомб»{736}. В январе 1949 г. В.М. Молотов высказывался примерно в том же смысле, заявив, что «у них (Запада. — В. Н.) нет сейчас столько пороха, чтобы напасть на Советский Союз»{737}. Из этих высказываний следует, что поначалу американская атомная монополия не воспринималась советским руководством настолько серьезно, чтобы отнести появление атомного оружия к непосредственным причинам послевоенной Холодной войны. Во всяком случае, в кризисных ситуациях вокруг Берлина в 1948–1949 гг. и в Корейской войне 1950–1953 гг. советское руководство, насколько можно судить по известным документам, не придавало атомному оружию решающего значения.

В Европе, остававшейся эпицентром Холодной войны, Советский Союз, несмотря на окончание войны, сохранял большие силы. Его курс на запугивание Запада военной мощью был одной из главных причин возраставшей международной напряженности. О степени этой напряженности можно судить по пропагандистской схватке, развернувшейся на очередной, 3-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Париже (сентябрь-октябрь 1948 г.). Заметным явлением на сессии стало выступление 28 сентября главы делегации Бельгии, ее премьер-министра П. Спаака{738}, обратившегося к советской делегации со словами: «Империя Советского Союза простирается от Дальнего Востока до Балтийского моря и от Черного до Средиземного моря. Власть его ощущается теперь даже на берегах Рейна… и Советский Союз спрашивает, чего опасается другая сторона!.. Дело в том, что внешняя политика Советского Союза теперь более честолюбивая и смелая, чем политика самих царей»{739}. Напомнив о «Четырех свободах» американского президента-либерала Ф. Рузвельта, Спаак потребовал, чтобы советские руководители освободили людей на Западе от чувства страха, которое они испытывают перед военной мощью СССР{740}.

Современники на Западе сравнивали выступление П. Спаака по силе эмоционального воздействия на общественность с речью У. Черчилля в Фултоне. Позднее, во время визита в СССР с бельгийской правительственной делегацией, Спаак вернулся к тому, что он назвал «важным вопросом». «Начиная с 1948–1949 гг.», заявил он советским руководителям, западные страны «жили под впечатлением страха», считая, что они находятся под угрозой со стороны Советского Союза. По его словам, «этот страх лежал в основе создания НАТО и Западного блока»{741}.

Однако тщетно было бы по тогдашней советской прессе найти что-либо дополнительно о содержательной части выступления П. Спаака. Но о том, что оно задело советскую делегацию на сессии Генеральной Ассамблеи ООН за живое, можно судить по ответной речи главы делегации А.Я. Вышинского, которая пестрела выражениями: «…Никаких фактов. Одна риторика, одна истерия по поводу какого-то страха». Красноречие премьер-министра Бельгии потрачено «на совершенно посторонние и никчемные речи», полные «враждебных Советскому Союзу, совершенно нелепых и необоснованных положений»{742}. Мои попытки выяснить через Архив внешней политики РФ реакцию в Кремле на выступление Спаака ни к чему не привели. Отказ от поисков соответствующих архивных материалов мотивировался тем, что советские руководители были слишком заняты государственными делами, чтобы обратить внимание на выступление «какого-то Спаака». Каждый, кто видел протоколы заседаний Политбюро, на которых рассматривались десятки и сотни самых различных вопросов, может по достоинству оценить истинные мотивы отказа работников архива.

Некоторое представление о том, насколько в Москве были недовольны выступлением П. Спаака, дают сообщения, поступавшие от посольства СССР в Бельгии (посол в этой стране входил в состав советской делегации на сессии Генеральной Ассамблеи ООН). В одном из них о речи Спаака говорилось, что по своей антисоветской направленности она «превосходила все предшествующие его выступления»{743}. В отчете посольства за 1948 г. предлагались средства давления на Бельгию «на случай, если бы [они] понадобились при известных условиях», с предъявлением «серьезных претензий (в общей или ультимативной форме)»: требования прекращения поставок урановой руды в США, выхода Бельгии из Западного и Атлантического союзов, полной и немедленной репатриации в СССР всех перемещенных лиц из числа советских граждан, запрещения всех эмигрантских антисоветских комитетов «с выдачей нам военных преступников, в них засевших», запрещения органов белогвардейской пропаганды, прекращения бельгийской опеки над Руанда-Урунди{744}.

Были и веские внутриполитические причины, объясняющие заинтересованность властей в нагнетании Холодной войны. Срочно требовалось освежить явно потускневший за годы мировой войны образ врага в лице западных стран, переломить массовую психологию доброжелательности к союзникам, сформировавшуюся в условиях борьбы с нацизмом.

Судя по публичным высказываниям кремлевских руководителей, они опасались, что доверие народных масс к властям не столь велико, как им бы хотелось. Опасения эти были не напрасны. Например, в ходе кампании по выборам в Верховный Совет СССР в конце 1945 — начале 1946 г., «компетентные органы» сообщали с мест «об антисоветских и хулиганских проявлениях», выражавшихся в разбрасывании листовок и распространении частушек антисоветского содержания. Арестованный инвалид войны И.Ф. Туленков призывал избирателей быть осторожными в выборах кандидатов в депутаты, «а то выберем такое правительство, которое снова навяжет нам войну»{745}.

Наибольшие опасения вызывала морально и общественно активизировавшаяся советская интеллигенция. Постановлениями ЦК ВКП(б) от августа 1946 г. с критикой «идеологических ошибок» в работе журналов «Звезда» и «Ленинград» и в репертуаре драматических театров высшее партийно-государственное руководство положило начало многолетним гонениям на творческую интеллигенцию, представители которой обвинялись в проявлении «раболепия и низкопоклонства перед иностранщиной», даже в «политической неблагонадежности». За ними последовали другие партийные постановления по так называемым «идеологическим вопросам», на самом деле отразившие сталинский антиинтеллектуализм послевоенных лет{746}.

Чтобы предотвратить «тлетворное», по их разумению, влияние Запада, власти широко использовали партийный аппарат и агентурную сеть КГБ. В мае 1947 г. М.А. Суслов, возглавлявший Отдел внешней политики ЦК ВКП (б), сообщал руководителям партии и правительства о том, что Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (БОКС) «без разрешения МИД СССР» систематически берет для просмотра иностранные фильмы в английском, французском, итальянском посольствах. На копии этого документа В.М. Молотов наложил такую резолюцию: «ВОКС оказался в роли сводника наших людей с иностранными посольствами и их пособника»{747}. Одно из политических обвинений против руководителей Еврейского антифашистского комитета, арест которых готовился исподволь, сводилось к тому, что они «ориентируются на американцев»{748}. Еще дальше пошел Г.М. Маленков, заявивший на совещании Коминформа 1947 г., что представители «некоторых неустойчивых слоев» интеллигенции, «зараженных болезнью низкопоклонства перед всем заграничным… легко становятся пищей для иностранных разведок»{749}. Так начал интенсивно формироваться новый образ внутреннего врага — «агентов американского империализма». (Попытки российских властей в наши дни заклеймить участников общественных организаций и движений как «иностранных агентов», «национал-предателей», «пятой колонны» — репрессивные методы из большевистского арсенала.)

Запреты на зарубежные контакты советских людей распространялись буквально на все: от воспрещения смешанных браков до ужесточения цензуры на все виды информационной продукции и на фактический разрыв культурных и научных связей с другими странами. Показателен пример с публикацией на русском языке журнала «Сторонники мира», который до этого уже выходил на нескольких иностранных языках. В начале 1950 г. решено было выпускать журнал, начиная с марта, и на русском. Сигнальный экземпляр журнала (это был его седьмой номер) был представлен самому Сталину, а копии — Маленкову, Молотову, Берии, Микояну, Кагановичу, Булганину, Суслову. Из 20-тысячного тиража половина предназначалась к распространению за рубежом, половина — в Советском Союзе{750}. Однако этот журнал сторонников мира, о безусловной поддержке которых неустанно и много говорили советские руководители, могли читать далеко не все. Архивный документ зафиксировал записку ответственных работников Отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) на имя М.А. Суслова, в котором сообщалось, что «журнал предназначался для распространения лишь среди руководящего партийного и советского актива»{751}.

Страна, только что пережившая страшные четыре года советско-германской войны, снова оказалась задавленной «антиимпериалистической» пропагандой, внушавшей советским людям, что они не застрахованы от опасности новых вражеских нашествий, на сей раз со стороны государств Запада, возглавляемых США. И подавляющее большинство людей, лишенное иной информации, естественно, верило официальной пропаганде.

Определенный интерес представляет осевшая в архивном фонде Отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) (Агитпропа ЦК) информация о реакции населения на опубликованное в сентябре 1946 г. партийно-правительственное сообщение о повышении цен на продукты питания. Чтобы выявить настроения людей в связи с принятием такого непопулярного решения, работники Агитпропа посетили собрания трудящихся Москвы, прошедшие в своем большинстве, по их оценке, «организованно». Но на некоторых собраниях «имели место провокационные выкрики». В качестве примеров приводились мнения «некоторых рабочих» о том, что повышение цен связано с «неизбежностью войны в ближайшее время». Отмечалось, что «на собраниях докладчикам и беседчикам задается много вопросов о войне»{752}. Еще в одном архивном партийном документе приводится перечень свыше полусотни вопросов, заданных партийным лекторам рабочими и служащими предприятий и учреждений Москвы и семи областей. Первыми двумя вопросами, открывавшими список, были: «Будет ли война?» и «Не вызвано ли повышение цен сложной международной обстановкой?»{753}.

Многое для понимания «структурных противоречий» Холодной войны дает тот знаковый факт, что она возникла при жизни Сталина. При нем же мир стал свидетелем таких острейших ее проявлений, как захват власти коммунистами в Чехословакии в 1948 г., Берлинский кризис 1948–1949 гг., победа коммунистов в континентальном Китае, Корейская война 1950–1953 гг. Угроза перерастания Холодной войны в войну «горячую» была постоянной, реальной. Имея в виду субъективную сторону дела, нельзя не прийти к заключению, что возможность подобной трансформации отвечала марксистской установке на все возрастающее обострение борьбы двух систем.

Признание правомерности постановки вопроса об особой ответственности Сталина в возникновении Холодной войны нашло отражение в издании в 1990-е гг. Институтом всеобщей истории РАН двух созвучных по названиям сборников «Сталин и Холодная война» и «Сталинское десятилетие Холодной войны», основанных на новых архивных данных. Сторонники традиционной для советской историографии точки зрения на роль Сталина находят оправдание его деятельности в ссылках на «прагматизм», «национальный большевизм» (в смысле приверженности национально-государственным интересам). Но «прагматизм» Сталина был сугубо марксистским. Основу его политической культуры составляли марксистско-ленинские теоретические представления о характере и перспективах всемирно-исторического процесса. Другими словами, его «прагматизм» ограничивался системой классовых постулатов с прицелом на то, чтобы нанести как можно больший ущерб мировому капитализму. Это определяло достаточно узкие рамки историко-политического сознания Сталина, классовость категорий его представлений, однозначную направленность его мышления. Следовательно, и действий. Действий абсолютного диктатора, чьи единоличные решения отражали глубокую убежденность в том, что он владеет секретом принципа политической целесообразности. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что Сталин был деятелем державным. А державная политика имеет свою логику, свои плюсы, равно как и свои минусы. Такие его государственные акты, как заключение пакта с Гитлером в 1939 г. и провоцирование конфликтов с западными странами по окончании Второй мировой войны, скорее говорят не в пользу мнимого прагматизма Сталина, а об авантюризме его политики. Известный российский физик академик Е.Л. Фейнберг, находившийся в близких отношениях с учеными-создателями советской атомной бомбы, вспоминая о времени, когда было покончено с американской атомной монополией (1949 г.), добавляет: «…и Сталин сразу начал войну в Корее»{754}.

В воспоминаниях Н.С. Хрущева мы читаем о том, что с началом Холодной войны Сталин «уже обряжался в тогу военачальника возможных будущих походов»{755}. Именно при Сталине получила устойчивое распространение военно-по- литическая формула «двух лагерей» на мировой арене, заменившая собой формулу «двух систем», которая отдавала приоритет общественно-политическим различиям, но все же переносила час решительной схватки на будущее. Формула «двух лагерей» означала приближение этого часа. Во всяком случае, если в Советском Союзе начало Холодной войны приписывали речи У. Черчилля в Фултоне, в то время отставного английского премьер-министра, то гораздо больше оснований говорить об ответственности за Холодную войну действовавшего советского диктатора, который, как известно, чувствовал себя достаточно вольно как в сфере внутренней, так и внешней политики.

Авторитетных суждений, указывающих на причинно- следственную связь между теорией и практикой сталинизма, с одной стороны, и зарождением Холодной войны, с другой, более чем достаточно. Суждений, принадлежащих как профессиональным историкам, так и известным политикам. При этом наблюдается сближение позиций в этом вопросе отечественных и зарубежных исследователей. Р. Такер, автор двухтомной биографии Сталина, анализируя внутреннюю борьбу в советском руководстве по вопросам внешней политики в последний период его жизни, полемизировал с теми американскими коллегами, которые полагали, что к концу жизни Сталин склонялся к смягчению напряженности в отношениях с Западом. Наоборот, доказывал Такер, советский лидер по-прежнему считал, что в области международных отношений следует опираться на силу и только на нее. Позже, в интервью ведущему коммунистическому органу, он развил свою мысль, отметив: Сталин и его приверженцы исходят из того, что «величие государства заключается в его военной мощи, способности контролировать и подчинять других»{756}. Суждение Такера совпадает с мнением М. Тэтчер, назвавшей в бытность ее премьер-министром Великобритании «настоящей причиной» Холодной войны «крайне жестокую сталинскую систему»{757}. При этом Тэтчер опиралась на представления о причинах Холодной войны, широко распространенные на Западе.

Каковы были замыслы советского руководства при Сталине, готово ли оно было идти до конца — до решающей вооруженной схватки с капитализмом, однозначно трудно сказать. Пока не будут полностью доступны исследователям партийные и военные архивы (а они раскрывают свои тайны неохотно), об этом нельзя судить с уверенностью. В окружении Сталина, если опираться на официальные заявления, такой исход противостояния Западу не исключался. Вряд ли можно считать совершенно безобидным определение «Все дороги ведут к коммунизму» из доклада В.М. Молотова в ноябре 1947 г. по случаю 30-летия Октябрьской революции. Вошедшее в текст песни, которую почти ежедневно распевали по радио, оно следовало после слов докладчика о том, что «судорожные усилия империалистов, под ногами которых колеблется почва, не спасут капитализм от приближающейся гибели»{758}.

Как известно, оба пика роста влияния социализма приходятся на две мировые войны и их непосредственные последствия. В обоих случаях, как при рождении советского социалистического государства в 1917 г., так и при образовании «мировой социалистической системы» после 1945 г., это было результатом применения силы. В первый раз — по ленинскому рецепту превращения империалистической войны в гражданскую, во второй — с помощью советских вооруженных сил.

Под углом социальных последствий мировых войн рассматривались на партийном съезде 1952 г. перспективы капитализма. В выступлении Сталина на съезде восхвалялась работа «ударной бригады» мирового революционного и рабочего движения — советских коммунистов, «особенно в период второй мировой войны», когда они помогли народам, «томящимся под гнетом капитализма». Теперь, когда от либерализма буржуазии «не осталось и следа», продолжил он, имеются «все основания» для победы братских партий «в странах господства капитала»{759}. Отчетный доклад сталинского руководства предрек системе капитализма окончательный развал в третьей мировой войне{760}, оставив без ответа вопрос, почему не оправдались точно такие же прогнозы о близкой гибели капитализма, которые щедро раздавала партийная пропаганда перед Второй мировой войной.

Но что имело большее значение: традиционное геополитическое соперничество, на сей раз между резко усилившимися СССР и США (вскоре их назовут «сверхдержавами») или противоположность их социально-политических систем? Вопрос тем более закономерен, что еще в начале века знатоки геополитики предсказывали наступление времени американо-российского соперничества в мировом масштабе. С одной стороны, несомненно, что сложившийся после Второй мировой войны биполярный мир в виде противостояния СССР и США основывался на объективных реалиях второй половины XX века. К Соединенным Штатам, шедшим к глобализму с рубежа XIX–XX вв.{761}, присоединился Советский Союз, добавивший к своим огромным естественно-географическим ресурсам возросшую военно-политическую мощь. С другой стороны, в итоге мировой войны Советскому Союзу впервые удалось реализовать давнюю, со времен Октябрьской революции, стратегию усиления мировых позиций социализма. Сталин «все дела» вел к тому, чтобы победил коммунизм, говорил В.М. Молотов, подводя итог его государственной деятельности{762}.

Вызов, открыто брошенный капитализму в 1917 г. в России, ко второй половине XX в., подкрепленный мощью одной из двух сверхдержав, приобрел по-настоящему глобальный масштаб. Биполярность мира, заложенная Октябрьской революцией, приняла реальные очертания тотальной конфронтации между «двумя мирами». Вылазки и набеги из «осажденной крепости», какой долго считал себя Советский Союз, сменились его активными, наступательными действиями по всему периметру своих границ.

Для раскрытия положения о «структурных противоречиях» сторон в Холодной войне следует ввести эту проблему в контекст конфликта социально-политических систем. В самом деле, разве не имеет решающего значения то, что сторонами конфликта были столь различные, просто взаимоисключающие системы? Запад представляли в этом конфликте страны с развитой демократией, где функционировали избранные на всеобщих выборах парламенты и президенты, многопартийные системы, существовали свобода печати и влиятельное общественное мнение (при всех издержках, связанных с ужесточением Холодной войны). В сталинском Советском Союзе картина была совершенно иной. Налицо были атрибуты тоталитарной системы «партии-государства»: господствующая безальтернативная партийная идеология и государственное насилие как основной метод решения внутренних и внешних задач.

Как правило, кризисные ситуации в первые послевоенные годы создавались сталинским Советским Союзом или при его явной или тайной поддержке. Коммунистический, или классовый, империализм оказался наиболее опасной разновидностью империализма, поскольку он исходил из постулата классовой непримиримости, подчинив идее классового антагонизма все, вплоть до моральных принципов. Стороны в конфликте различались не только принципами, но и методами проведения внешней политики. Это ставит под вопрос распространенное мнение, что человечеству удалось избежать превращения Холодной войны в «горячую» только благодаря установившемуся в мире ракетно-ядерному паритету.

Характерная для международных отношений XX в. идеологизация достигла своего пика в Холодной войне. Идейно-политические установки определяли столь многое, что едва ли не все конфликтные события приобретали выраженный идеологический оттенок.

Обусловленная не подлежащими пересмотру идеологическими установками, советская внешняя политика развивалась как бы автономно от жизненной ткани международных отношений. Отсюда ее заторможенная эволюция, постоянное запаздывание с реакцией на перемены в мире, ее, в конце концов, обнаружившаяся для всех неспособность принять ответный вызов капитализма.

При создании Коминформа в 1947 г. были реанимированы механизмы контактов и связей, внедренных Коминтерном в практику его иностранных секций. Выращенные в Москве коминтерновские кадры были теми людьми, руками которых насаждалась «народно-демократическая» власть в странах Центральной и Восточной Европы. И много позже советские руководители не раз демонстрировали свою приверженность вечной идее мировой революции.

Рассматривая себя как самодостаточное явление истории, Советский Союз и при Сталине, и после него постоянно держал курс на «победу социализма во всемирном масштабе». К чему приводит безудержное стремление к преобладанию в мире, хорошо видно на примере нацистской Германии. Нечто схожее случилось и с Советским Союзом, которого подточило и погубило длительное противостояние с продвинутыми странами Запада.

По окончании Второй мировой войны, воспользовавшись Холодной войной, СССР продолжил стратегический курс на подрыв единой системы мировых политических и экономических связей. Образование «мировой социалистической системы» трактовалось не иначе, как возникновение международных отношений нового типа — в отличие и в противовес существующему мировому порядку. Сталин подвел под этот курс экономическую основу известным заявлением о распаде единого всеохватывающего мирового рынка и об образовании двух параллельных мировых рынков, «тоже» (как и «два лагеря») противостоящих друг другу{763}. Организация Объединенных Наций, заклейменная как орудие англо-американского диктата, использовалась (по опыту советского участия в Лиге наций) в качестве международной трибуны для «разоблачения» явных и мнимых антисоветских планов и намерений. Прошли годы, прежде чем Советский Союз присоединился к таким эпохальным решениям ООН, как принятая в декабре 1948 г. Генеральной Ассамблеей Всеобщая декларация прав человека.

Еще одной проблемой в противостоянии СССР и Запада стала сохраняющаяся с довоенного времени безоговорочно негативная советская позиция в вопросе интеграционных процессов в Европе{764}. Вторая мировая война, оставившая после себя еще более опустошенную и еще более расчлененную Европу по сравнению с периодом после Первой мировой войны, никак не повлияла на эту позицию. В начале 1946 г. редакция журнала «Большевик», отвечая на вопрос читателя о капиталистическом окружении, отвергала с порога призывы таких европейских деятелей, как У. Черчилль, возобновить усилия по строительству единого континента, высмеивая попытки вытащить «из нафталина замызганное знамя “пан-Европы” и собирать под ним всех темных дельцов, шумящих о новой войне». Досталось и основателю панъевропейского движения в новейшее время Р. Куденхове- Калерги, обвиненному в том, что он возглавлял «политический притон» под вывеской Соединенных Штатов Европы, а теперь «предлагает свой залежалый товар легковерной американской публике» (один из конгрессов панъевропейского союза состоялся в США в годы Второй мировой войны){765}.[61]

Глобализация международных отношений в XX веке, с такими ее выбросами-катаклизмами, как две мировые и Холодная войны, превратила конфронтацию в стержень исторического развития в новейшее время. Поднятая с регионального на мировой уровень, конфронтация как бы оправдывает то, что большее внимание при анализе основных проблем и тенденций века обращается на военно-стратегические и политико-дипломатические факторы. Но в таком случае страдает должное понимание сути мировых конфликтов — их социально-политических корней, подлинных причин, породивших эти конфликты. Это верно в отношении всех трех конфликтов — обеих мировых и Холодной войн. Во всех этих случаях конфликты зародились в недрах милитаристских или тоталитарных систем, а победителями из них выходили более передовые, продвинутые системы. В Холодной войне удалось избежать худшего только потому, что длительная конфронтация выявила, с одной стороны, перевес сил либеральной демократии, принципиально отвергающей путь насилия, и нежизнеспособность советской социалистической системы, с другой.

Глава 13.

Об историко-геополитическом наследии советско-германского пакта 1939 года

23 августа 1939 года, когда был подписан советско-германский договор о ненападении, надо считать датой большой исторической важности. Договор о ненападении между СССР и Германией является поворотным пунктом в истории Европы, да и не только Европы.

В.М. Молотов. 31 августа 1939 г.

В радикальных переменах в мире, происшедших вследствие распада Советской империи в 1989–1991 гг., прослеживается исторически обозримая линия взаимосвязи с геополитическим курсом, на который решился сталинский Советский Союз, заключив в 1939 г. пакт о ненападении с нацистской Германией. Линия причинно-следственной связи, обнаружившая себя столь разительным образом через десятилетия.

Наследие советско-германского пакта этим не исчерпывается; с учетом как его непосредственных, так и долговременных последствий, включая анализ роли пакта в геополитических категориях исторического уровня, оно шире. Охватывая Вторую мировую войну, образование подконтрольной СССР «мировой социалистической системы», складывание биполярных международных отношений в Холодной войне, и, наконец, скоротечную дезинтеграцию коммунистической евразийской империи. Во всех этих судьбоносных явлениях XX века сказалось, так или иначе, воздействие пакта как системного геополитического фактора.

С одной стороны, окончательно обозначившего классовые параметры противостояния двух систем, инициированного Октябрьской революцией 1917 г. в России. С другой — приблизившего исход антагонизма между капиталистическим Западом и советским коммуно-социализмом.

Без советско-германского пакта о ненападении от 23 августа 1939 г., одномоментно и круто изменившего в преддверии Второй мировой войны баланс сил в Европе, последующий международный событийный ряд и на европейском континенте, и за его пределами имел бы совершенно другой вид. В этом гипотетическом случае иной была бы ориентация всей мировой политики. Впрочем, случилось то, что было, можно определенно утверждать с исторической дистанции, запрограммировано геополитическим соперничеством великих держав. И более всего — международной стратегией нацистской Германии и коммунистического Советского Союза, их маниакальным стремлением к переустройству мира на свой лад. К откровенно силовому переустройству. Причем у СССР с его антикапиталистической, классово-имперской стратегией и противников было больше, и намерения шли дальше. Советский вызов существующему миропорядку воплощал один из последовательно пропагандируемых лозунгов: «За победу рабочего класса во всем мире!»{766}.

Дважды международные последствия советско-германского пакта были наглядно-взрывными, с последующим критическим ускорением хода событий и сменой де-факто вектора мировой политики.

Первый раз — когда пакт избавил гитлеровскую Германию, изготовившуюся нападением на Польшу продолжить территориальную экспансию в Европе, от кошмара войны на два фронта. Проигранная Первая мировая война доказала обреченность для Германии одновременного ведения войны и на западе, и на востоке континента. Добившись в результате сделки со Сталиным решающего военно-стратегического перевеса, Гитлер более чем укрепился в своем намерении напасть на Польшу, оказавшуюся в фактической изоляции, чему нацистский лидер придавал решающее значение.

Если Мюнхен (сентябрь 1938 г.) принято считать поворотом к войне, то советско-германский пакт о ненападении означал пересечение рубежа необратимости в вопросе войны или мира — через несколько дней началась Вторая мировая война 1939–1945 гг. Но впоследствии наиболее пострадавшей стороной стал как раз Советский Союз, вынесший на себе основное бремя войны и понесший невиданные ни в одной из прежних войн многомиллионные людские потери. Однако для В.М. Молотова, подписавшего пакт вместе с нацистским министром иностранных дел И. Риббентропом (отсюда распространенное наименование «пакт Молотова- Риббентропа»), существеннее было то, что в итоге войны «Сталин стал во главе половины земного шара!»{767}.

Во второй раз наследие советско-германского пакта о ненападении громко сказалось в 1989–1991 гг., когда взрывная волна от заложенной пактом «мины замедленного действия» (А.Н. Яковлев) распространилась такими мощными кругами, что вызвала, как и полвека до этого, еще одну структурную перестройку международных отношений. Детонатором разительных перемен послужило признание советской стороной — публично, на весь мир, впервые — факта подписания вместе с пактом секретного дополнительного протокола{768}. Зафиксировавшего «в строго конфиденциальном порядке» советско-германскую договоренность «о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе»{769} и тем самым предопределившего незавидную участь целого ряда сопредельных с Советским Союзом малых восточноевропейских стран.

Безусловно, шумное раскрытие самой большой из тайн сталинской дипломатии — тайны секретного дополнительного протокола кпакту о ненападении между СССР и Германией (первого и самого важного из шести секретных советско-германских протоколов, подписанных в 1939–1941 гг.), существование которого столь долго и столь упорно отрицали все советские руководители — от Сталина до М.С. Горбачева, сыграло свою немаловажную роль в развале Советской империи. Достаточно напомнить, каким абсолютно безнадежным делом оказались после официального объявления секретных договоренностей с нацистской Германией «юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания»{770} попытки удержать от отпадения три прибалтийские республики — Эстонию, Латвию и Литву, контроль над которыми Советский Союз установил в 1939–1940 гг. по этим договоренностям. Мало того, народы, имевшие статус союзных советских республик, поспешили отделиться от России в поисках своей национально-государственной идентичности. Все республики — без исключения. Национальным меньшинствам, не имевшим союзного статуса, судя по трагическому опыту Чечни, предстоит нелегкий путь в свободное будущее.

Однако тут требуется оговорка принципиальной важности. Наступившие решительные перемены в судьбах народов Советской империи были не спонтанно возникшими из- за разглашения секретного протокола, а концом, громогласным финалом процесса, идущего издалека. Эти перемены потому и оказались столь глубинными по своему характеру, что были обусловлены долгосрочными тенденциями социально- экономического развития России и ее преемника — СССР. Другими словами, явились итогом длительной исторической подготовки такой развязки. «Различные факторы, подготавливавшие российский кризис конца XX века, действовали в течение десятилетий, иные — в течение столетий»{771}.

В ряду таких долговременных факторов советско-германский пакт выделяется тем, что, вызвав эффект домино, он привел к череде необратимых глобальных изменений. Перемены в мире после Второй мировой войны — развал «мировой социалистической системы», как и конечное крушение Советской империи (Российской империи в коммунистическом варианте), были вызваны не столько секретным протоколом (а тем более разглашением его тайны), сколько советско-германским пактом как таковым. Его, как показало время, долгосрочными историко-геополитическими последствиями{772}.

Вышеизложенное возвращает нас к проблеме ответственности за Вторую мировую войну, которая вновь и вновь требует исследовательского внимания. Как точка отсчета последующего исторического времени. Воздействие мировой войны оказалось столь устойчиво-длительным, что период, характеризуемый как послевоенный, растянулся на десятилетия, а ее последствия сказываются по настоящее время.

В период всего существования Советского Союза в его политике сохранялись приоритетные для него классовые и имперские цели, диктуемые противостоянием с капиталистическим миром. Ярким примером может служить речь Сталина на XVIII съезде ВКП (б) в марте 1939 г., целиком построенная на противопоставлении СССР всему капиталистическому миру, без проведения особого различия между агрессивными и неагрессивными государствами. Главный партийный рупор, журнал «Большевик», комментируя итоги съезда, писал в передовой статье: «Политика Советского Союза в корне противоположна политике капиталистических стран»{773}. Жесткие цели советской внешней политики и используемые для их достижения инструменты, преимущественно силовые, были одним из постоянных факторов международной напряженности.

Сталин, отнюдь не скрывавший склонности к открытому, решительному противоборству с миром капитализма, в своей предвоенной внешней политике стремился играть активную роль, стараясь навязать государствам «враждебного капиталистического окружения» свои правила игры во «второй империалистической войне», начавшейся, как он считал, уже в 1935–1937 гг. Понятно, что по классовым мотивам политико-дипломатические комбинации с участием СССР не могли не иметь временного, преходящего характера. Советско-германский пакт 1939 г., заключенный на десять лет, просуществовал менее двух лет. А советско-западные союзные соглашения 1941–1945 гг. были почти сразу сметены Холодной войной.

Сменой в ходе мировой войны одной воюющей коалиции на другую — и оба раза на договорных началах! — Советский Союз продолжил свой предвоенный курс, основанный на использовании «межимпериалистических противоречий» и исключающий заранее предрешенный выбор союзников. Если сотрудничество с нацистской Германией — от торгово- экономического до военно-политического — объяснялось заинтересованностью Советского Союза в пересмотре государственно-территориального статус-кво, установленного в Европе победителями в Первой мировой войне, то последующее его участие в коалиции со странами демократического Запада, начавшееся с самозащиты от вражеского нашествия, отражало стремление к всемерному укреплению собственных державных позиций за счет стран «враждебного капиталистического окружения». С окончанием войны советские руководители ставили себе в заслугу то, что им удалось «как перед войной, так и в ходе войны… правильно использовать противоречия внутри лагеря империализма»{774}. Такими пропагандистскими заявлениями Сталин и его окружение пытались скрыть свою долю ответственности за неисчислимые бедствия народа, который они бездумно ввергли в самую кровопролитную войну за всю историю человечества.

Важнейшей частью проблемы историко-геополитического наследия Второй мировой войны является вопрос о ее непосредственных инициаторах. Здесь мы сталкиваемся с тайной секретного дополнительного протокола к советско-германскому пакту о ненападении, с загадочными обстоятельствами его сопровождающими.

Казалось бы, после начала войны между Советским Союзом и Германией 22 июня 1941 г. одна из сторон могла бы попытаться, разгласив тайну протокола, добиться политико-пропагандистского выигрыша, обвинив во всех смертных грехах бывшего «заклятого друга». Но ничего подобного не случилось. Что же оказалось весомее взаимной ненависти тоталитарных режимов, схватившихся не на жизнь, а на смерть?

Наиболее правдоподобное объяснение этого поразительного факта — в том, что признанием тайного сговора за счет третьих стран, прежде всего за счет ближайшей жертвы — Польши, сговора за считанные дни до всеобщего европейского конфликта, снимался вопрос о том, кто и как развязал Вторую мировую войну. Развязал в целях перекройки политической карты Европы и в расчете на глобальные структур- но-системные перемены в дальнейшем. Объяснение долгой одиссеи секретного дополнительного протокола — в стремлении сохранить его тайну как можно дольше, максимально отсрочить неотвратимый вердикт истории.

Все же, как уже подчеркивалось, дело было не столько в приложенном к пакту секретном дополнительном протоколе, сколько в самом пакте. Возникший с самого начала всеобщий интерес к закулисным маневрам, окружавшим заключение советско-германского пакта, и вероятным секретным договоренностям помимо объявленного соглашения, как бы заслонил собой его подлинную роль. Вплоть до наших дней можно встретить суждения о том, что советско-германский пакт как таковой вполне был в духе норм международного права, практически закрывая тему геополитической сущности пакта и тем самым избегая постановки вопроса о подлинных целях сторон, его подписавших.

Однако был ли на самом деле советско-германский пакт просто соглашением о ненападении, как он формально именовался? Не только приложенный к пакту секретный протокол о разделе сфер влияния в Восточной Европе, но и обнародованные положения пакта шли дальше заурядного двустороннего межгосударственного соглашения.

Согласно преамбуле советско-германского договора (пакта) о ненападении, стороны руководствовались «желанием укрепления дела мира между СССР и Германией»{775}. Именно так — между СССР и Германией. В момент, когда сроки немецкого нападения на Польшу исчислялось днями, с предсказуемым вовлечением в конфликт западных стран, договаривающиеся стороны давали знать, что их заботят исключительно собственные взаимоотношения. И поскольку как раз в это время СССР вел переговоры с Англией и Францией для предотвращения масштабного конфликта в Европе, советское обязательство «укрепить дело мира» с одной Германией означало недвусмысленное поощрение ее агрессии. Современники событий, еще не зная о тайной советско-германской сделке о разделе Восточной Европы, задавались вопросом, какой ценой Гитлер купил согласие Сталина на пакт.

Преамбула пакта содержала также ссылку на то, что стороны исходят из «основных положений» Берлинского договора 1926 г. Провозглашение преемственности договорных отношений между Советским Союзом и Веймарской Германией, с одной стороны, и сталинским Советским Союзом и гитлеровской Германией, с другой, указывало на их предназначение — единение против Запада, отражая их многолетние усилия по подрыву Версальской системы. Не случайно в преамбуле не нашлось места положению Берлинского договора о том, что стороны руководствовались «желанием сделать все, что может способствовать сохранению всеобщего мира» (здесь и далее курсив в цитатах мой){776}.

Анализ статей пакта подтверждает обоснованность его однозначного толкования.

По статье 1-й пакта стороны обязывались «воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения друг на друга как отдельно, так и совместно с другими державами». Трижды повторенное заклинание «от всякого» призвано было продемонстрировать всем решимость СССР и Германии избегать даже подобия конфронтации. Но когда между ними завязалась жестокая кровопролитная война, спасая лицо, Гитлер твердил о превентивной войне, Сталин — о выигрыше времени благодаря пакту.

Две другие статьи касались случаев вовлечения в конфликты договаривающихся сторон. Предусматривалось, что если одна из сторон «окажется объектом военных действий со стороны третьей державы», то другая сторона «не будет поддерживать ни в какой форме эту державу» (ст. 2). Стороны также взаимно отказывались «участвовать в какой-нибудь группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против другой стороны» (ст. 4). Это означало, что Германия отказывалась от Антикоминтерновского пакта 1936 г., а Советский Союз — от переговоров о коллективной безопасности со странами Запада{777}.

Еще две статьи закрепляли сближение участников пакта. По статье 3-й «затрагивающие их общие интересы» вопросы становились предметом взаимных консультаций; по статье 5-й — в случае возникновения споров или конфликтов между ними «по вопросам того или иного порядка», стороны обязывались разрешать их «исключительно мирным путем в порядке дружественного обмена мнениями» или путем создания соответствующих комиссий.

Заключенный на десять лет (ст. 6), пакт вступал в силу «немедленно после его подписания» (ст. 7). «Немедленно» — так как дата немецкого нападения на Польшу была уже назначена.

Немедленное вступление в силу пакта и особенно отсутствие положения о прекращении его действия в отношении той стороны, которая сама совершит акт агрессии, тут же обратили на себя внимание. Это был тот самый классический случай подготовки к агрессии, о котором предупреждал в свое время М.М. Литвинов, возглавлявший Народный комиссариат иностранных дел СССР в 1930–1939 гг. Полемизируя с противниками коллективной безопасности, которые ратовали за двусторонние соглашения о ненападении, он говорил в сентябре 1935 г. на Ассамблее Лиги наций: «Не всякий пакт о ненападении имеет целью укрепление всеобщего мира. Б то время как пакты о ненападении, заключенные Советским Союзом со своими соседями, имеют особую оговорку о недействительности пактов в случае совершения агрессии одной из сторон против любого третьего государства, мы знаем и другие пакты, отнюдь не случайно такой оговорки лишенные. Это значит, что государства, обеспечившие себе тыл или фланг подобным пактом о ненападении, резервируют себе возможность безнаказанного нападения на третьи государства»{778}.

Как и планировалось, первой жертвой сговора Сталина с Гитлером пала Польша, атакованная сначала Германией, затем Советским Союзом. Их совместное коммюнике от 18 сентября 1939 г. по поводу «задач советских и германских войск, действующих в Польше», содержало указание на соответствие военной акции двух стран «духу и букве» заключенного между ними пакта{779}. Такое вступление в силу пакта подвигло посольство Франции в Москве на официальный запрос, не означает ли коммюнике, «что между СССР и Германией заключен военный союз»{780}.

Обе стороны пошли на пакт по сугубо геополитическим соображениям. Но в сравнительно узком, ограниченно-геополитическом варианте, когда целями их экспансии были намечены ближайшие соседи Германии и СССР. Однако война мировая — поле для глобальной геополитики. Тут рамки советско-германского сговора стесняли и одну, и другую сторону. Согласие по программе-минимуму не означало их согласие по программе-максимуму. Схватка между ними стала неизбежной, когда реально встал вопрос о лидерстве в Европе. Тогда, когда Сталин отказался предоставить Гитлеру свободу рук на континенте, ограничившись экспансией в южном направлении — в сторону Индийского океана. Отказался согласиться, умерив аппетиты, на присоединение к Тройственному пакту Германии, Италии и Японии.

Сталинская классовая система мировых координат исключала такую трансформацию советско-германского пакта. В своей международной политике Сталин и его ближайшее окружение исходили из убеждения, основанного на марксистской теории, что кризисное развитие в мире с неизбежностью ведет к социальным потрясениям. В их представлении, состояние и эволюция международных отношений определялись воздействием «общего кризиса капитализма», отражавшего, по сталинскому определению, «прежде всего» усиление загнивания капитализма, подрыв его равновесия.

Все, или почти все, стало ясно из доклада Сталина на XVIII партийном съезде 10 марта 1939 г. Сказано было много такого, что позволяло с большой долей уверенности судить о его далеко простирающихся антикапиталистических замыслах. Равно как и о том, каким виделся Сталину путь к достижению целей его классово-имперской политики.

Как уже упоминалось в предыдущих главах, в провоцировании войны Сталин обвинял Англию и Францию, которые, по его мнению, своим отступлением перед агрессорами лишь поощряли их. В то же время западным «провокаторам войны» противопоставлялась своего рода общая позиция СССР и Германии (см. главу 5). Логике слов и дел Сталина вполне отвечали поиски (но только на определенном этапе) согласия с Гитлером. Обоснованно предполагая, что на первых порах Германия ограничится захватом малых стран-соседей и в ожидании, пока война не станет «всеобщей, мировой», вначале с периферийным участием Советского Союза. Для реализации своих планов Сталину был нужен как раз Гитлер, а не нерешительные лидеры западных стран, опасавшиеся, по аналогии с Первой мировой войной, социальных последствий всеобщего конфликта.

С гитлеровским нападением 22 июня 1941 г. Советский Союз в одночасье лишился не только фактического союзника, превратившегося в смертельного врага. Он лишился поддержки единственной из великих держав, признававшей продвинутые на запад новые советские границы. Предстояло в коренным образом изменившихся условиях отстаивать захваченное по договоренностям с нацистской Германией.

Поначалу пришлось даже отступить. По соглашению о взаимной помощи в борьбе против Германии, заключенному в конце июля 1941 г. с правительством Польши в эмиграции, СССР признал «советско-германские договоры 1939 года касательно территориальных перемен в Польше утратившими силу»{781}. Создавшийся опасный прецедент сталинское руководство постаралось устранить, порвав в апреле 1943 г. отношения с эмигрантским правительством В. Сикорского[62].

Дополнительные трудности для Советского Союза создали Ф. Рузвельт и У. Черчилль, подписавшие 14 августа 1941 г. Атлантическую хартию с требованием «окончательного уничтожения нацистской тирании». Его новоявленные западные союзники отвергали насильственные территориальные изменения, провозгласив «право всех народов избирать себе форму правления, при которой они хотят жить».

Чтобы снискать расположение Запада, в помощи которого он жизненно нуждался, Советский Союз присоединился к Атлантической хартии. С оговоркой, что практическое применение принципов хартии «неизбежно должно будет сообразоваться с обстоятельствами, нуждами и историческими особенностями той или иной страны…»{782}.

Безоговорочное принятие Атлантической хартии ставило под вопрос добытое с использованием силовых средств воздействия на другие страны. А вернуть захваченное — соседние с запада малые страны — вовсе не хотелось. Ведь пришлось бы отказаться от главного в понимании Сталина и его окружения — от расширения сферы советского социализма за счет стран капитализма. Отныне усилия Сталина и его преемников сосредотачиваются на том, чтобы сохранить, добившись тем или иным путем международного признания, территориальные приобретения в результате военно-политического сотрудничества с нацистской Германией.

Примером таких усилий могут служить переговоры, которые вели Сталин и Молотов в декабре 1941 г. с приехавшим в Москву министром иностранных дел Великобритании А. Иденом.

С началом переговоров Сталин заявил, что «гораздо больше его интересует вопрос о будущих границах СССР», чем тексты подготовленных соглашений{783}. Подчеркнув, что вопрос о границах представляет для советской стороны «исключительную важность», Сталин сослался на провальный итог переговоров с Англией и Францией весной-летом 1939 г. По его словам, на советско-западных переговорах «как раз вопрос о Прибалтийских странах и Финляндии явился камнем преткновения…»{784}. Более того — «вся война между СССР и Германией возникла в связи с западной границей СССР, включая, в особенности, балтийские государства»{785}. Другими словами, советско-германская война возникла из-за соперничества за господство в Европе.

Продолжительные переговоры, которые с советской стороны в основном вел сам Сталин, не дали ожидаемых результатов из-за упорства А. Идена в вопросе официального признания Англией новых западных границ СССР. Поэтому дело ограничилось принятием краткого совместного коммюнике{786}. О переговорах того времени с западными союзниками

В.М. Молотов вспоминал: «Мы настаивали на документе о наших послевоенных границах… Мы настаивали все время, я напирал на это… Все упиралось в признание за нами Прибалтики»{787}.

Ялтинско-Потсдамских соглашений (1944–1945 гг.) о фактическом разделе Европы оказалось мало, чтобы закрепить за Советским Союзом его территориальные приобретения. Сталин и его преемники в Кремле отчетливо сознавали, что послевоенная социально-политическая структура Европы по советскую сторону от «железного занавеса» основывалась на изменениях, инициированных Советским Союзом с применением насилия, начиная с пакта с нацистской Германией. Груз нелегитимности соглашений с поверженным врагом постоянно довлел над Кремлем. Неприятности добавило признание юридически «ничтожным» (по договору 1973 г. между Чехословакией и ФРГ) Мюнхенского соглашения о передаче Германии Судетской области. Понимание правовой несостоятельности соглашений с нацистским агрессором, тем более секретных, подстегивало усилия по предотвращению ревизии сталинской версии причин заключения советско-германского пакта.

Показателен случай с внезапным прекращением в 1977 г. издания известной серии «Документы внешней политики СССР», о чем уже подробно говорилось во Введении. Напомним только, что при возобновлении серии спустя 15 лет, уже в постсоветское время, было официально сообщено, что публикация была «необоснованно приостановлена» по решению советского руководства{788}. Почему? А все дело было в том, что остерегались еще одной публикации советско-германского пакта о ненападении 1939 года, чтобы избежать постановки вопроса о советских завоеваниях в 1939–1940 гг. по условиям секретного протокола, приложенного к этому пакту.

Однако дело не ограничивалось проблемой закрепления за Советским Союзом территориальных приобретений благодаря сотрудничеству с нацистской Германией. В послевоенное время эта, первоначально региональная восточноевропейская проблема, с расширением внешних границ Советской империи до центра Европы переросла в проблему континентальную. Разрастание Советской империи, вопреки выявившейся в итоге первой и продолженной во Второй мировой войне тенденции к распаду мировых империй, было исторической аномалией. Так вопрос о международно-правовом признании послевоенного территориального переустройства в Европе стал вопросом жизни или смерти для коммунистической империи. Форс-мажорные обстоятельства крушения в 1989–1991 гг. ялтинско-потсдамской системы международных отношений привели одновременно и к распаду Советской империи, и к радикальным переменам в пределах самого Советского Союза — к отпадению тех народов и территорий, которые составляли империю царской России.

С подписанием Хельсинкского Заключительного акта 1975 г., казалось, усилия советских руководителей наконец увенчались успехом. На очередном партийном съезде Л.И. Брежнев, подчеркивая значение хельсинкских договоренностей, заявил, что теперь пришло признание «сложившихся в результате второй мировой войны территориальных и политических реальностей» на европейском континенте{789}. Эти международные договоренности воспринимались Кремлем как определенная гарантия сохранности Советской империи, которая подрывалась изнутри антисоветскими выступлениями в странах-сателлитах. Но, как видим в случае с прекращением издания «Документов внешней политики СССР» спустя два года после Хельсинки, полной уверенности в том, что отныне политическая карта Европы зафиксирована окончательно, у правителей в Кремле не было.

Созданная Сталиным империя, перешагнувшая рамки империи Романовых, чтобы сохраниться и развиваться должна была постоянно расширяться на новые земли, покорять другие народы. В этом причина официально провозглашения ного курса на достижение военно-стратегического паритета СССР с внешним миром. Что означало — со всеми остальными государствами! «Самонадеянность силы» не могла не проявиться самым грубым образом, перегоравшая энергия советской военной машины не могла не искать какого-то выхода. Вторжение в Афганистан, которое вылилось в самую продолжительную войну за всю историю СССР, продемонстрировало безудержность советского экспансионизма, выросшего на дрожжах Второй мировой и Холодной войн.

Что же изменилось в советском подходе к внешнему миру со времен правления Сталина? Сохранялась гремучая смесь коммунистических идеологических установок с непреходящими имперскими замыслами. Сместилось лишь направление главного удара — с Европы на тылы «мирового империализма». Из второго тома «Архива Митрохина» (под названием «КГБ и мир») стало известно, что летом 1961 г. руководство КПСС одобрило глобальную стратегию, нацеленную на достижение победы в Холодной войне через наступление в «третьем мире»{790}.[63]

Поначалу новая стратегия сулила успех. Правители целого ряда независимых и освободившихся стран объявили о своей приверженности делу социализма, чтобы заручиться советской помощью вооружением и советниками. Впрочем, для этого достаточно было просто заявить о своей антизападной ориентации. На долгие годы СССР занял место крупнейшего экспортера вооружений и военной техники — свыше трети всех поставок в мире{791}. Показательно совместное советско-эфиопское коммюнике от 20 сентября 1978 г., в котором «революция» в Эфиопии рассматривалась как «составная часть всемирного революционного процесса». «Смотрите, — восклицал в узком кругу Брежнев, — и в джунглях хотят жить по Ленину!»{792}.

Сказывался геополитический импульс советско-германского пакта 1939 г., оправдавшего расчеты сталинского руководства превратить Вторую мировую войну в стартовую площадку для расширения классово-имперской экспансии Советского Союза.

Ее объектами стали Юго-восточная Азия, Ближний и Средний Восток, Африка, Центральная Америка. Преследовалась цель добиться военного присутствия Советского Союза по всему миру. Какую угрозу международному миру несла с собой глобальная версия советского экспансионизма, убедительно продемонстрировал Карибский ракетный кризис 1962 г.

Но и после этого ничто не говорило о пересмотре курса на то, чтобы переломить мировое развитие в свою пользу через интервенции в «третьем мире». Продолжением, из наиболее крупных подобных акций, и стало вторжение в Афганистан в декабре 1979 г. На этот раз понадобилось десять лет, чтобы убедиться в безнадежности попыток выиграть Холодную войну.

Безоглядная геополитическая игра роднит афганскую авантюру брежневского руководства со сталинско-молотовским фатальным решением в преддверии Второй мировой войны. К тому выбору — пакту с нацистской Германией — советская сторона шла через продолжительные закулисные «разговоры» с немцами, до поры до времени прикрывая свои подлинные намерения. Преемники Сталина так же исходили из одиозных геополитических мотивов и так же старались соблюсти скрытность своих действий. Но в обоих случаях с ясным пониманием, что это не могло не иметь самых серьезных международных последствий.

Подтверждение этому мы находим в частично рассекреченных документах Политбюро ЦК КПСС, на заседаниях которого признавалось, что интервенция в Афганистане чревата неизбежными глобальными осложнениями. Одно из таких заседаний происходило, несмотря на «неурочное время» — в субботу и воскресенье 17–18 марта 1979 г. Активно дискутировался вопрос о «наших возможных действиях» в связи с антиправительственными выступлениями в афганской провинции Герат{793}.[64]

Созыв экстренного заседания Политбюро, продолженного и в понедельник 19 марта, показывает, что кремлевские руководители были глубоко вовлечены в дела Афганистана, стараясь держать под контролем ситуацию в этой стране с самого начала — прихода там к власти в апреле 1978 г. доморощенных марксистских революционеров.

Члены Политбюро были едины в том, что, как выразился министр иностранных дел А.А. Громыко, «мы ни при каких обстоятельствах не можем потерять Афганистан»{794}. Чтобы этого не случилось, по сообщению министра обороны Д.Ф. Устинова, уже были «разработаны два варианта военной акции»{795}. Председатель правительства А.Н. Косыгин предлагал оставить за собой применение военной акции «как крайнюю меру»{796}.

Однако на этой стадии обсуждения вопроса кремлевские руководители все еще не решались на ввод войск. Участие советских войск в подавлении антиправительственных выступлений в Афганистане, разъяснялось в постановлении Политбюро от 12 апреля, «с одной стороны, нанесло бы серьезный ущерб международному авторитету СССР и отбросило бы далеко назад процесс разрядки, а с другой — обнаружило бы слабость позиций правительства Тараки и могло бы еще больше поощрить контрреволюционные силы внутри и вне страны к расширению антиправительственных выступлений»{797}.

Но в конце концов эти соображения были отброшены в пользу интервенции. Окончательное решение Политбюро принималось в начале декабря 1979 г.

Сошлемся на постановление Политбюро от 12 декабря «К положению в «А»»{798}. Его текст написан от руки на бланке «особая папка» с припиской «Сов. секретно», но со всеми атрибутами официальной бумаги. Вот этот любопытный документ.

«Председательствовал тов. А.И. Брежнев.

Присутствовали: Суслов М.А., Гришин В.В., Кириленко А.П., Пельше А.Л., Устинов Д.Ф., Черненко К.У, Андропов Ю.В., Громыко А.А., Тихонов Н.А., Пономарев Б.Н.

К положению в «А»

1. Одобрить соображения и мероприятия, изложенные т.т. Андроповым Ю.В., Устиновым Д.Ф., Громыко А.А.

Разрешить в ходе осуществления этих мероприятий им вносить коррективы непринципиального характера.

Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно вносить в Политбюро.

Осуществление всех этих мероприятий возложить на т.т. Андропова Ю.В., Устинова Д.Ф., Громыко А.А.

2. Поручить т.т. Андропову Ю.В., Устинову Д.Ф., Громыко А.А. информировать Политбюро ЦК о ходе выполнения намеченных мероприятий.

Секретарь ЦК Л. Брежнев.

№ 997 — оп (1л.) П 176/125 от 12/XII79»

Документ лишь слегка зашифрован. Ясно, что речь идет об Афганистане, «намеченные мероприятия» в отношении которого поручалось осуществить руководителям КГБ, Министерства обороны и МИД СССР, что отражало масштабность затеянной акции. Участие в заседании А.И. Брежнева и его подпись под документом, были, по-видимому, данью формальности. Советский лидер, будучи тяжело больным, по словам его лечащего врача Е.И. Чазова, «даже не представлял, что происходит в Афганистане»{799}.

Обращают на себя внимание 12 росписей поверх текста документа высших лиц партийной номенклатуры. «За» высказались Андропов, Устинов, Громыко, Пельше, Суслов, Гришин, Кириленко, Черненко, Тихонов, Кулаков, Романов, Щербицкий. Так инициаторы акции постарались сделать ответственность коллективной, связав круговой порукой всю руководящую группу. На всякий случай. И для истории.

Не менее любопытно нижеследующее машинописное приложение к документу с грифом «Сов. секретно», датированное днем вступления войск в Афганистан (стиль текста сохранен){800}.

«к № П176/ 125оп от 12/XII–79 г.

26 декабря 1979 г. (на даче — присутствовали т.т. Брежнев Л.И., Устинов Д.Ф., Громыко А.А., Черненко К.У.) о ходе выполнения постановления ЦК КПСС № П176/125 от 12/XII–79 г. доложили т.т. Устинов, Громыко и Андропов.

Тов. Брежнев Л.И. высказал ряд пожеланий, одобрив при этом план действий, намеченный товарищами на ближайшее время.

Признано целесообразным, что в таком же составе и направлении доложенного плана действовать Комиссии Политбюро ЦК, тщательно продумывая каждый шаг своих действий. По вопросам, которые необходимо принимать решения, своевременно вносить в ЦК КПСС.

3 — оп (1 л.)

К. Черненко. 27/ХII-79»

Упомянутая в приложении Комиссия Политбюро действовала в составе А.А. Громыко, Ю.В. Андропова, Д.Ф. Устинова, а также секретаря ЦКи главы Международного отдела ЦК КПСС Б.Н. Пономарева. Они были теми лицами, которые в ходе длительного обсуждения вопроса практически на всем протяжении 1979 г. готовили аналитические записки со своими «соображениями» и с перечнем предлагаемых «мероприятий».

Один из подготовленных ими документов — «О дальнейших мероприятиях по обеспечению государственных интересов СССР в связи с событиями в Афганистане», представленный в Политбюро в конце января 1980 г.{801}, примечателен тем, что в нем раскрываются далеко простиравшиеся геополитические замыслы.

Начинается документ с заявления, что своевременное оказание советской «всесторонней, в том числе военной, помощи Афганистану» положило конец «некоторым опасным для нас тенденциям в развитии обстановки на Среднем Востоке». И чтобы не увязнуть в этой стране, на что «рассчитывают» Запад и Китай, документ предусматривал необходимость «и в дальнейшем сохранения наступательного характера проводимых нами мероприятий в связи с афганскими событиями»{802}. Подчеркивалась антиамериканская направленность советской акции, которую, говорилось в документе, «нельзя рассматривать в отрыве от предпринимавшихся уже в течение длительного времени провокационных попыток США добиться односторонних преимуществ в стратегически важных для СССР районах»{803}.[65]

Так логика конфронтации в Холодной войне превратила Афганистан в еще один полигон соперничества между СССР и США за «третий мир». Столкновение с США и их союзниками шло по нарастающей. Вскоре Политбюро пришлось принять специальное постановление «О противодействии планам расширения военного присутствия США в районе Ближнего и Среднего Востока и Индийского океана». При этом пришлось отбиваться от возобновившихся старых — «абсолютно беспочвенных» (по документу) обвинений Советского Союза в стремлении к «теплым морям» — Персидскому заливу и Индийскому океану, нефтеносным районам Ближнего и Среднего Востока{804}.

Вторжение в Афганистан началось с физического уничтожения президента страны X. Амина, призвавшего советские войска на помощь и неожиданно для себя оказавшегося мишенью для пуль и гранат ворвавшихся ночью в его дворец бойцов знаменитой группы «Альфа». Очередным правителем страны стал давний агент КГБ Б. Кармаль{805}.

Специальным пунктом постановления Политбюро «О пропагандистском обеспечении нашей акции в отношении Афганистана» предусматривалось «подчеркивать, что СССР не имел и не имеет никакого отношения к изменениям в руководстве Афганистана»{806}. Этим же постановлением советским послам в капиталистических странах предписывалось сообщить местным коммунистам, что в ответ на коварные замыслы внешних врагов — Пакистана, Ирана, Китая, не говоря уж о США, «в Афганистане нашлись силы, которые… решительно поднялись против режима X. Амина, устранили его от власти и создали новые органы руководства партией и страной»{807}.

При заключении пакта с Германией был скрыт от общественности одиозный секретный протокол, теперь — что тайно посланный из Москвы штурмовой отряд расчистил путь к власти советскому ставленнику.

Решение направить в эту центральноазиатскую страну «необходимый контингент Советской Армии»{808} (тиражируемая по всему миру официальная версия о вводе в Афганистан «ограниченного контингента» предназначалась для непосвященных в партийно-государственные замыслы) было принято в момент, который, судя по многим признакам, представлялся кремлевскому руководству звездным часом советского глобализма.

Вскоре было объявлено о существовании военно-стратегического паритета «между миром социализма и миром капитализма», охарактеризованного на пленуме ЦК КПСС как «завоевание принципиального, исторического значения»{809}. Формула паритета лишь слегка прикрывала военно-стратегическую доктрину СССР — не уступать по военной мощи любой комбинации противостоящих ему государств. Включая не только США и другие страны НАТО, но и Японию и даже социалистический Китай (время советско- китайской вражды, растянувшейся на два десятка лет). Ни одна страна в прошлом не ставила перед собой столь амбициозную и, как показала практика, самоубийственную задачу — быть равным, а то и превосходить в военном отношении все остальные страны мира, вместе взятые.

В условиях эйфории по поводу военно-силовых и, как представлялось, политических возможностей Советского Союза, глобальные контуры афганской акции нашли публичное отражение. Правительственная газета «Известия» опубликовала комментарий к брежневскому заявлению об ответственности США за возникший международный кризис — статью своего обозревателя А.Е. Бовина «Сеющие ветер»{810}. Внимание читателей не могло не привлечь содержащееся в ней суровое предупреждение по адресу США и Китая, спешивших улучшить взаимные отношения. Предупреждение о том, что «любая совместная американо-китайская операция» (формулировка из совместного американо-китайского коммюнике, принятого в Пекине по итогам обсуждения афганского вопроса), была бы ничем иным, как их «совместным самоубийством»{811}. Больше всего досталось США, которые, писала газета, «привыкли к безнаказанности». Называя американскую реакцию на советское вторжение в Афганистан «крайне безответственной, спекулятивной и демагогической», газета предупреждала: «В общем, пора бы Соединенным Штатам научиться держаться поскромнее. Так будет лучше и для самой Америки, и для всего мира»{812}.

Позже автору воинственной статьи пришлось бить отбой. В десятую годовщину советского вторжения в Афганистан Бовин писал, что у него «нет информации о том, чем конкретно (?!) руководствовалось Политбюро ЦК КПСС, принимавшее такое решение»{813}. Чьим же тогда указаниям следовал Бовин, когда всеми правдами и неправдами оправдывал ввод войск в Афганистан? Более чем сомнительно, что угрозы газеты по адресу США и Китая были творчеством «свободного художника»[66]. Позже, в изданном сборнике газетных публикаций Бовина, многозначительная фраза о «совместном самоубийстве» США и Китая из текста статьи исчезла{814}.

Были и другие публичные свидетельства того, что афганская акция имела дальний геополитический прицел. Так, в начале апреля 1980 г. по итогам переговоров с министром иностранных дел СССР А.А. Громыко премьер-министр Индии И. Ганди выступила с заявлением, что «советская роль в Афганистане должна рассматриваться в контексте того, что Соединенные Штаты и Китай все больше и больше сближаются… В такой обстановке Советский Союз был вынужден пойти на принятие соответствующих мер»{815}.

За массированной пропагандистской кампанией с очевидной целью оправдать в глазах советской общественности интервенционистскую акцию последовало партийное постановление, зафиксировавшее опасные замыслы руководства СССР. Июньский 1980 г. пленум ЦК КПСС, охарактеризовав «партнерство» США и Китая как «новое опасное явление в мировой политике, опасное для всего человечества»{816}, тем самым подтвердил линию на конфронтацию и с США, и с Китаем.

По-видимому, с точки зрения советского руководства военная акция в Афганистане открывала заманчивые перспективы для дальнейшей дестабилизации стратегической ситуации в регионе, где нефтяной кризис 1973 г. и исламская революция 1979 г. в Иране уже подготовили, как могло показаться, почву для изменения старого порядка вещей на всем Ближнем и Среднем Востоке. По-другому трудно интерпретировать доклад А.И. Брежнева наXXVI съезде КПСС в феврале 1981 г. С одной стороны, докладчик утверждал, что советская акция явилась ответом на «настоящую необъявленную войну» империализма против афганской революции, создавшую «прямую угрозу и безопасности нашей южной границы»{817}. С другой, подчеркивалась, — что и выдавало широту намерений инициаторов вторжения в Афганистан, — готовность, «чтобы вопросы, связанные с Афганистаном, были обсуждены в увязке с вопросами безопасности Персидского залива»{818}. И это задолго до «броска на юг» Жириновского. Но и не без связи с советскими планами экспансии в южном направлении времен Второй мировой войны.

Смена высшего партийно-государственного руководства страны и приход к власти М.С. Горбачева на первых порах не внесли заметных изменений в советскую внешнюю политику. В конце 1986 г., за три года до вывода советских войск из Афганистана, на Политбюро ЦК внешнеполитические вопросы все еще обсуждались под углом «глобального противоборства»{819}.

Таков был императив Холодной войны, ставшей прямым продолжением всеобщих конфликтов минувшего столетия. Как было показано в предыдущей главе, генезис Холодной войны, равно как и ее последствия прямо соотносятся с геополитическим курсом, взятым сталинским Советским Союзом в результате заключенного в августе 1939 г. пакта с нацистской Германией. Определенная историческая закономерность проявилась в том, что Вторая мировая война, устранив конфликт между фашизмом и демократией, в то же время вывела на первый план противоречия между советским социализмом и западной демократией.

Такое понимание хода истории в XX веке — в том фундаментальном факте, что Холодная война (в ее распространенной трактовке) развернулась вслед за окончанием Второй мировой войны, а пришла к концу с распадом Советской империи.

Вторая мировая война началась и в дальнейшем во многом обнаруживала себя как противостояние демократии и тоталитаризма — по линии главного общественно-политического водораздела XX века. Сущностью Холодной войны также стало столь же непримиримое противостояние, на этот раз между капиталистическим Западом и социалистическим Востоком. Притупившиеся было в войне против нацизма противоречия между советским коммуно-социализмом и западным либерализмом продолжились по окончании войны в открытой форме. Наступила решающая фаза запрограммированной историей борьбы двух систем, предвиденная основателем советского государства Лениным, полагавшим «немыслимым» их длительное сосуществование. Это было столкновение двух линий в мировой политике, дающих взаимоисключающие ответы на перспективы мира. Для послевоенного сталинизма было характерно стремление приостановить, а затем и обратить вспять зародившийся в борьбе с мировым фашизмом процесс формирования новых жизненных и общественно-политических стандартов в Советском Союзе и в его отношениях с окружающим миром{820}.

Ничего необычного не случилось. Советско-западная коалиция объединяла страны, правящие круги которых по- разному видели цели войны и, следовательно, по-разному представляли себе картину послевоенного мира. Западные страны, наряду с отстаиванием своих доминирующих мировых позиций, видели цели войны также в защите буржуазной демократии от наступления тоталитаризма. Не случайно в итоге победы они получили стимул для дальнейшего продвижения по пути прогресса. Для правящей коммунистической номенклатуры Советского Союза эти цели, еще с довоенных времен, определялись стратегией натиска на капитализм, подрыва его позиций. «Сталин вел дело к гибели империализма и к приближению коммунизма», говорил Молотов, подводя итог мировой войне{821}. Победоносная для СССР война укрепила веру кремлевских руководителей в универсальность силового подхода при решении мировых проблем. При этом совершенно не принималась в расчет неимоверно огромная цена этой победы.

Во времена Холодной войны, как и во Второй мировой войне, противоборствующие стороны считали конфликт идей и ценностей неустранимым. Коммунистическая пропаганда невольно признавала это, скатившись в объяснении причин мировой войны к тому, что эта была следующая, после «похода 14-ти государств», схватка социализма с капитализмом. Почему Холодная война должна была стать исключением в этом ряду? Она и не стала им. По своему глобальному формату и степени мобилизации сил и ресурсов Холодная война встала в один ряд с мировыми войнами. Линия мировых войн была продолжена и в плане того преимущественного внимания, которое стороны конфликта уделяли его военно-стратегическим аспектам. Вспомним всепоглощающий масштаб гонки ракетно-ядерных вооружений!

Нельзя обойти вниманием два обстоятельства, которые в решающей мере способствовали Холодной войне, державшей в напряжении весь мир более четырех десятилетий.

Во-первых, то обстоятельство, что Холодная война возникла при жизни Сталина, который и в послевоенное время оставался ключевой фигурой в процессе принятия решений. Многие факты и документы не оставляют сомнений в том, что Сталин явно намеревался продолжить свою антикапиталистическую миссию, не ограничиваясь образованием подконтрольной ему «мировой социалистической системы». При нем мир стал свидетелем таких острейших проявлений фронтального столкновения «двух лагерей» (определение, пришедшее на смену «двум системам») как захват власти коммунистами в Чехословакии в 1948 г., Берлинский кризис 1948–1949 гг., победа коммунистов в континентальном Китае в 1949 г., Корейская война 1950–1953 гг. В воспоминаниях Хрущева говорится, что сразу по окончании Второй мировой войны «Сталин считал обстановку предвоенной и создавал соответствующий политический накал»{822}.

Считалось само собой разумеющимся, что конфликт социализма с капитализмом нельзя разрешить мирным путем, без вселенского потрясения. На XIX партийном съезде (1952 г.) возникновение большевистской России, а затем и «мировой социалистической системы» непосредственно увязывалось с итогами двух мировых войн, полное же крушение капитализма предвиделось в третьей мировой войне{823}. Пафос последнего публичного выступления Сталина на съезде свелся к тому, что буржуазная демократия исчерпала себя, предопределяя тем самым победу мирового пролетариата{824}. А потому, провозглашалось с той же высокой партийной трибуны — «не нам, а империалистам и агрессорам надо бояться войны. (Бурные, продолжительные аплодисменты)»{825}. В это время основная доля бюджетных затрат страны по-прежнему уходила на реализацию военных программ, более того — с постоянным наращиванием таких затрат{826}.

Тема «хотел ли Сталин третьей мировой войны» стала предметом исследования К. Закорецкого{827}. Во всяком случае, опасность перерастания Холодной войны в масштабный вооруженный конфликт была постоянной. Имея в виду менталитет советских руководителей, их обусловленную классовым восприятием мировых проблем политическую культуру, нельзя не прийти к заключению, что возможность подобной трансформации отвечала сталинской установке на перманентное обострение борьбы «двух лагерей». Отвечала его давней установке на «революционную развязку мировых конфликтов»{828}.

Второе обстоятельство, обнажающее сущность Холодной войны. Случайно ли, что она пришла к своему концу только с крушением СССР, подведя итог длительному противоборству советского социализма с мировым капитализмом? Бесспорно, Холодная война достаточно скоро приобрела собственную динамику, вызвав к жизни своеобразную систему жестких взаимосвязей и закономерностей, заслужив реноме исторического феномена. Все это так. Но так же бесспорно, что инициативной, атакующей стороной была Советская империя, расширившаяся за счет стран капитализма, которой другая сторона, западная, противопоставила оборонительную «доктрину сдерживания». Если западная сторона отстаивала устоявшиеся буржуазно-демократические ценности, то советская сторона вела борьбу под лозунгом построения иной, альтернативной капитализму цивилизации. Это была цивилизационная экспансия, питаемая отрицанием всего предыдущего.

Окончание Холодной войны подвело черту под международным развитием, последовавшим за Второй мировой войной и растянувшимся почти на всю вторую половину прошлого столетия. Что явилось, таким образом, и завершением вселенского противостояния социализма и капитализма. В бывшем СССР началось крушение коммунистической системы, претендовавшей одно время на представительство трети человечества. Тем самым прояснилась сущность Холодной войны как тотальной конфронтации между двумя системами — социализмом и капитализмом, наложившей отпечаток на весь XX век. Столь однозначный исход противоборства двух систем подчеркивает наличие тесной связи между Холодной войной и судьбой того евразийского геополитического образования, которое вошло в историю как Советская империя. Такое понимание сущности Холодной войны в свою очередь способствует раскрытию деструктивной в целом роли советского фактора в мировой политике, указывая на одну из основных причин потрясений минувшего «трагического столетия» (А. Эйнштейн).

Глава 14.

Тайная встреча Сталина и Гитлера во Львове 17 октября 1939 г.?

По следам архивного документа ФБР США

Сталин был величайшим конспиратором.

В.М. Молотов

Еще одним поводом для того, чтобы попытаться вникнуть во все еще актуальную тему мотивов и целей внешней политики сталинского Советского Союза во Второй мировой войне, стал выявленный мною в Национальном архиве США документ о якобы состоявшейся в октябре 1939 г. тайной встрече Сталина и Гитлера Это — «личное и конфиденциальное» письмо, которое направил директор Федерального бюро расследований (ФБР) Дж. Эдгар Гувер помощнику государственного секретаря США А. Берлу 19 июля 1940 г.

Вот этот краткий документ:

«Дорогой мистер Берл, по только что поступившей из конфиденциального источника информации, после немецкого и русского вторжения в Польшу и ее раздела, Гитлер и Сталин тайно встретились во Львове в Польше 17 октября 1939 года. Предполагается, что правительства других стран все еще находятся в неведении относительно этой встречи. На этих тайных переговорах Гитлер и Сталин, как сообщается, подписали военное соглашение взамен исчерпавшего себя пакта о ненападении. Сообщается также, что 28 октября 1939 года Сталин сделал доклад членам Политического бюро Коммунистической партии Советского Союза, информировав семерых членов упомянутого бюро о подробностях своих переговоров с Гитлером. Я полагал, что эти сведения представляют интерес для Вас»{829}.

На документе два штампа: помощника гос-секретаря с датой 23 июля 1940 г. и Европейского отдела государственного департамента США от 25 июля 1940 г. Имеются пометы, относящиеся как ко времени происхождения документа, так и к более позднему времени — в последнем случае помета, указывающая на его рассекречивание в декабре 1979 — январе 1980 г. Слово «семерых» (членов Политбюро) подчеркнуто чернилами, а сбоку, на полях, приписано рукой: «По нашим сведениям, в то время в Политбюро было 9 членов и 2 кандидата в члены» и подписано: «Э. Пейдж» (3-ий секретарь посольства США в СССР в 1935, 1937–1938 гг., сотрудник Европейского отдела госдепартамента в 1938–1942 гг.).

Адресат письма ФБР — выпускник Гарварда, профессор права Колумбийского университета А. Берл-младший, входивший в президентской кампании 1932 г. в «мозговой трест» Ф. Рузвельта и назначенный им в начале 1938 г. помощником государственного секретаря США.

Предоставив в ноябре 1990 г. газете «Комсомольская правда» фотокопию этого документа со своими комментариями{830}, я, конечно, понимал малую вероятность такой встречи. Считался с тем, что обнаруженный документ вполне мог оказаться из хорошо известной по историографии Второй мировой войны серии «дезинформационного материала стратегического назначения». Но не мог не считаться и с тем, что он вышел из ведомства Э. Гувера, многоопытного главы ФБР, наделенного в то время также разведывательными функциями. (До войны США еще не имели нынешней разветвленной разведывательной службы, осуществляемой ЦРУ). Свои комментарии к публикации завершил выводом, что документ нуждается в подтверждении по материалам самых засекреченных советских архивов. Такого документального подтверждения как не было, так и нет. Хотя в 1999 г. появилась статья Г.А. Назарова под громким названием «А встреча все-таки состоялась!» со ссылками на архивные документы сомнительного свойства, но о них несколько позже.

В своих комментариях к публикации документа ФБР газетой «Комсомольская правда» я привлек внимание читателей к выступлению на сессии Верховного совета СССР 31 октября 1939 г. главы советского правительства В.М. Молотова, которое выделялось резким антизападным и откровенно прогерманским тоном. В одном случае он говорил об отношениях между СССР и Германией, что «на смену вражде… пришло сближение и установление дружественных отношений» между двумя странами. В другом — о наступлении «последнего решительного поворота в политических отношениях» между ними. Еще в одном — о том, что «крутой поворот в отношениях между Советским Союзом и Германией… не мог не сказаться на всем международном положении».

Предвосхищая и как бы подготавливая сталинское определение новых советско-германских отношений как «дружбы, скрепленной кровью» (из ответной телеграммы Сталина И. Риббентропу по случаю 60-летия советского вождя{831}),

В.М. Молотов превозносил общую, Германии и СССР, победу над Польшей, для чего, по его выражению, «оказалось достаточно короткого удара по Польше со стороны германской армии, а затем — Красной Армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора…».

Выгораживая нацистскую Германию, развязавшую всеобщую войну в Европе, В.М. Молотов говорил: «Теперь… Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру, а Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира».

И, наконец, в адрес западных стран: «… не только бессмысленно, но и преступно вести войну за “уничтожение гитлеризма”, прикрываясь фальшивым флагом борьбы за демократию”»{832}.

Я также ссылался, наряду с прочим, на воспоминания маршала Г.К. Жукова, имевшего возможность (будучи начальником генштаба Красной армии) близко наблюдать Сталина в дни, предшествовавшие гитлеровскому нападению на Советский Союз 22 июня 1941 г. В своих «Воспоминаниях и размышлениях» Жуков писал о своем твердом убеждении: Сталин был уверен в том, что ему удастся избежать войны с Гитлером{833}. Если это так, что же давало Сталину такую уверенность? По логике вещей, говорилось в моих комментариях к публикации в газете, уверенность Сталину могло придать что- то не известное миру, но известное ему одному — тайная договоренность с Гитлером. Такая договоренность, о какой говорилось в американском архивном документе. Становится в этом случае понятной и та настойчивость, с какой он после начала советско-германской войны вновь и вновь повторял с нескрываемой обидой на своего бывшего партнера, что Германия «грубо нарушила пакт о ненападении» и совершила «неожиданное», вероломное нападение. Оценки, внесенные Сталиным лично во время правки им своей «Краткой биографии» в 1947 г.{834} Мне показалось странным и его стремление после взятия Берлина скрыть от мира факт смерти и захоронения трупа Гитлера.

Важным для меня аргументом в пользу публикации документа ФБР, каким бы он не казался подозрительным, служила тайна, которая сопровождала советско-германские отношения как перед Второй мировой войной, так и в ее начале. «Сталин и Молотов — писал А.Н. Яковлев в аналитической записке в Политбюро ЦК КПСС — окутали непроницаемой тайной контакты, а затем и переговоры, которые велись с Германией»{835}.

Стоит напомнить о том, как и советская, и германская стороны пронесли через всю Вторую мировую войну тайну секретного дополнительного протокола к советско-германскому пакту о ненападении от 23 августа 1939 г. В ходе войны с СССР И. Риббентроп, гитлеровский министр иностранных дел, подписавший вместе с В.М. Молотовым пакт о ненападении, распорядился уничтожить секретный протокол и его копии; чудом протокол на немецком языке сохранился в фотокопии. На Нюрнбергском процессе над немецкими военными преступниками сталинское руководство приняло все меры, чтобы там не всплыли какие-либо вопросы, относящиеся к двусторонним советско-германским отношениям на первом этапе мировой войны (1939–1941 гг.), когда эти отношения характеризовались не иначе как «дружественные». А о чем говорит то обстоятельство, что впервые в нашей стране признание факта подписания секретного протокола к пакту о ненападении 1939 г. произошло спустя только полвека, в 1989 г., в связи с работой Съезда народных депутатов СССР? А сохраняющаяся до нашего времени советская традиция сокрытия политической подоплеки советско-германского пакта? А вновь и вновь появляющиеся сведения о переписке Сталина и Гитлера перед советско-германской войной? Я имею в виду, например, публикацию одного из таких писем официальным органом — «Российской газетой». Федеральный выпуск № 4688 от 20 июня 2008 г. Список остающихся «белых пятен» в истории взаимоотношений сталинского Советского Союза и гитлеровской Германии этим не исчерпывается.

Что же представляется наиболее сомнительным в истории с документом ФБР? Спорной выглядит, в частности, ссылка на заседание Политбюро 28 октября 1939 г. с выступлением Сталина перед его членами. Во-первых, Сталин занимал такое положение в руководстве страны, что трудно представить его отчитывающимся перед Политбюро, с которым он уже мало считался. Во-вторых, сам факт проведения заседания Политбюро в этот день под вопросом. Что же касается упоминания в протоколах Политбюро его решений за это число (пункты 160–169), то теперь установлено совершенно определенно, что такие решения оформлялись задним числом, без формального созыва заседаний. И, конечно, в этих пунктах нет никакого упоминания о тайной встрече{836}. Добавим, что согласно протоколу № 8 решений Политбюро, между 10 и 29 октября они принимались им ежедневно{837}.

Не удалась моя попытка пополнить сведения о письме Э. Гувера по архиву ФБР. Будучи в Вашингтоне (март 1995 г.), запросил Информационный отдел ФБР о материалах, относящихся к обнаруженному документу (источник поступления и т. п.). Пришел официальный ответ, что ведутся соответствующие поиски по Центральному каталогу ФБР. Повторный ответ, полученный уже в Москве, гласил, что поиски ничего не дали, но оговаривал мое право (ограниченное 30 днями, истекшими к моменту получения ответа) на дополнительный запрос. Не представилось и случая продолжить поиски, охватив ими бумаги А. Берла (адресата документа), хранящиеся в Библиотеке Ф. Рузвельта (Гайд-Парк, штат Нью-Йорк).

Теперь о публикациях, в которых имеются косвенные подтверждения документа ФБР.

В книге Э. Радзинского о Сталине документ ФБР дополняется свидетельством старого железнодорожника о таинственном составе, прибывшем во Львов 16 октября 1939 г., к которому охрана никого не подпускала, об остановленном движении поездов. Уместны, думается, и рассуждения автора о записях в Журнале регистрации посетителей Сталина, относящихся к нескольким дням середины октября{838}.

В свете выявленного документа ФБР заслуживают внимания некоторые свидетельства, которые не имеют однозначного толкования. Например, в «Ста сороках беседах с Молотовым» литератора Ф. Чуева последний спрашивал, не встречался ли Сталин с Гитлером. Ответ Молотова: «Нет, только я один имел такое удовольствие». И еще раз: «Только я с ним имел дело» (записи 1984–1985 гг.){839}. Но могли такой вопрос возникнуть на ровном месте? Что касается опровержения Молотова, то еще более решительно он отрицал факт подписания им секретного протокола к пакту 1939 г.{840} Как и повторных слухов о том, что между Сталиным и Гитлером велась секретная переписка{841}.

Но она велась! Выше уже упоминалась публикация одного из писем официальным правительственным органом («Российской газетой»). Об этой переписке упоминал маршал Г.М. Жуков{842}, а Д.А. Волкогонов, автор биографии Сталина, уверенно говорил о «целом ряде писем, которыми обменялись Сталин и Гитлер»{843}. Как полагают, всего с октября 1940 г. по май 1941 г. Гитлер направил Сталину 6 личных писем. Отыскать удалось два. Остальные письма пока не обнаружены. Не обнаружены пока и ответы Сталина, хотя где они хранятся, известно{844}. Сравнительно недавно М. Захаров, долголетний театральный режиссер Ленкома, не раз доказывавший осведомленность в тонкостях нашей современной общественно-политической жизни, задавался вопросом, когда же с писем, которыми обменивались Сталин и Гитлер будет снят гриф секретности{845}. По-видимому, не скоро, учитывая просталинские настроения в стране.

О переписке между Сталиным и Гитлером пишут авторы ряда публикаций по исторической тематике. Один из них — американский автор Д. Мерфи, в прошлом профессиональный разведчик. В приложении к его книге под названием «Что знал Сталин. Загадка «Барбароссы»{846} приводятся два письма Гитлера Сталину (ныне известные по Интернету). В одном из них, в письме от 14 мая 1941 г., то есть незадолго до нападения Германии на СССР, Гитлер клянется «честью главы государства», что все его помыслы обращены против Англии, одновременно призывая к «консолидации союза социалистических стран»{847}. Как известно, общность интересов двух государств, СССР и Германии, как противников Версаля, в борьбе против стран демократического Запада нашла отражение в линии советско-германских договоров в Рапалло (1922 г.) и Берлине (1926 г.). Второй договор, Берлинский, был продлен уже при Гитлере в 1933 г. Оба договора считались бессрочными.

Представляется, пишут К. Эндрю и О. Гордиевский, соавторы книги по истории КГБ, что тайные переговоры, проложившие путь к советско-германскому пакту 1939 г., «направлялись скорее по каналам НКВД, а не дипломатии»{848}. И не по каналам внешней разведки, о чем можно судить по воспоминаниям П.А. Судоплатова, курировавшего с марта 1939 г. немецкое направление советской разведки. Он пишет, что был «удивлен», узнав о прибытии в Москву И. Риббентропа для подписания пакта всего за несколько часов до этого события (как не знал он ничего и о секретном протоколе){849}. Видно, даже вездесущая советская разведка не была в курсе сталинских тайн. В личной беседе со мной

А.Н. Яковлев сообщил, что после появления моей публикации в «Комсомольской правде» в ноябре 1990 г. им как членом Политбюро ЦК КПСС был сделан запрос (не уточнив куда) о реальности тайной встречи Сталин — Гитлер, на который был получен отрицательный ответ.

Нельзя обойти вниманием статью Г.А. Назарова «А встреча все-таки состоялась!», в которой приводится «переписка» Сталина с германским послом Ф.-В. Шуленбургом о подготовке встречи с Гитлером. В том же месте и в то же число, что и в документе ФБР.

Вот эта «переписка»:

Послу Германии в СССР графу Вернеру фон дер Шуленбургу.

Исх. № 960 от 3 сентября 1939 г.

Я принципиально согласен встретиться с господином Адольфом Гитлером. Неизменно буду рад этой встрече. Организацию встречи я поручил своему наркому внутренних дел тов. Берии.

С уважением.

И. Сталин.

О том, что германский посол уведомил Берлин о согласии Сталина встретиться с Гитлером якобы свидетельствует запись на копии письма: в 17 ч. 10 мин. по моек, времени 9 сентября 1939 г. звонил 2-й секретарь посольства Германии в СССР и просил передать тов. Молотову, что господин Адольф Гитлер послание тов. Сталина получил.

Затем якобы последовало новое письмо:

Послу Германии в СССР графу Вернеру фон дер Шуленбургу.

Исх. № 1001 от 20 сентября 1939 г.

Сообщите рейхсканцлеру Германии Адольфу Гитлеру, что я готов буду встретиться с ним лично 17, 18 и 19 ноября 1939 г. во Львове. Полагал бы прибыть специальным поездом и провести встречу в моем вагоне.

С уважением.

И. Сталин.

Будто бы сохранилась на копии документа запись сотрудника НКВД, который держал связь с посольством Германии и записывал ответ посла: не ноябрь, лучше октябрь, т.к. у господина Адольфа Гитлера свободная неделя может быть в октябре, числа можно оставить прежние. Прошу передать тов. Молотову. 26 сентября 1939 г.

Эта дата ответа посла Шуленбурга связывается автором статьи с приездом в Москву на следующий день И. Риббентропа, с которым был подписан 28 сентября Договор о дружбе и границе между Германией и СССР.

Было якобы и третье письмо Сталина германскому послу:

Послу Германии в СССР графу Вернеру фон дер Шуленбургу

Исх. № 1037 от 11 октября 1939 г.

Прошу Вас окончательно считать временем встречи 17, 18 и 19 октября 1939 г., а не 17–19 ноября, как планировалось ранее. Мой поезд прибудет к месту встречи в 15 ч. 30. мин. 17 октября 1939 г. Органами НКВД предприняты все меры для безопасности планируемого мероприятия.

С уважением.

И. Сталин.

По мнению автора статьи, окончательные детали личной встречи Сталина и Гитлера могли быть обговорены с советской стороной в ходе визита И. Риббентропа в Москву 27–28 сентября 1939 г.

Понятно, я не мог оставить без внимания статью Г.А. Назарова. Редактор развлекательного журнала «Чудеса и приключения», в котором была опубликована его статья, на мой запрос по телефону ответил, что редакция журнала не проверяет достоверность сведений своих авторов. Мало что дал и длительный телефонный разговор с самим Назаровым. Переписку Сталина с германским послом Ф. Шуленбургом, по его словам, он обнаружил (в копии) совершенно случайно, работая в Президентском архиве по другой тематике. Не смог он удовлетворительно ответить и на мой вопрос о выходных данных дела, где обнаружил переписку. Так ничего дополнительного, убедительного узнать не удалось.

Тогда я обратился в Президентский архив, предоставив ксерокопию статьи Г.А. Назарова с просьбой подтвердить или опровергнуть приводимые в ней сведения. Был получен официальный ответ об отсутствии в архиве каких-либо материалов о переписке Сталина с Ф. Шуленбургом (равно как и подтверждения приводимого в статье Назарова соглашения НКВД с Гестапо). В беседе со мной работник Президентского архива, отвечающий за его работу, заявил, что вообще Назаров в их архиве не работал.

Теперь обратимся к той части документа ФБР, где говорится, что на тайной встрече Сталин и Гитлер подписали военное соглашение взамен исчерпавшего себя пакта о ненападении.

Да, если рассматривать советско-германский пакт о ненападении под углом его ближайшей и непосредственной цели, конкретизированной в дополнительном секретном протоколе — «о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе»{850}, то в сугубо практическом плане он исчерпал себя. Намерение сторон окончательно решить судьбу Польши «в порядке дружественного обоюдного согласия» было реализовано договором «О дружбе и границе», подписанном 28 сентября 1939 г.{851} Два советско-германских договора от августа-сентября 1939 г., заключенные с интервалом в один месяц, имели общую прагматическую цель — урегулирование двусторонних отношений посредством территориального размежевания в Восточной Европе.

Оставался, однако, нерешенным не менее важный вопрос — об отношении к продолжающейся войне в западной Европе, вопрос, выходивший за рамки обоих договоров. Эту проблему стороны попытались решить во время приезда в Москву И. Риббентропа принятием совместного заявления от 28 сентября 1939 г., в котором призвали Англию и Францию примириться с тем, что СССР и Германия «окончательно урегулировали» вопросы, связанные с Польшей, и согласиться на заключение мира. В случае продолжения войны они решили консультироваться друг с другом «о необходимых мерах»{852}. И. Риббентроп перед отлетом из Москвы (после подписания второго советско-германского договора) уточнил, что в случае отказа Англии и Франции прекратить войну «Германия и СССР будут знать, как ответить на это»{853}. Не означает ли это некую, пусть предварительную, договоренность сторон о характере их ответа?

Выпущенное в Москве заявление воспринималось современниками как заявка на дальнейшее сближение СССР с Германией в противовес Англии и Франции. В день опубликования совместного советско-германского заявления американский корреспондент в Берлине У Ширер записал в своем дневнике, что это «может означать, что Россия вступает в войну на стороне Германии»{854}. Почти тут же газета «Правда», сообщая об откликах иностранной печати на итоги московских переговоров, выделила мнение ведущей немецкой газеты «Фелькишер беобахтер», которая писала: пусть народы Франции и Англии теперь решат, хотят ли они мира или войны{855}. Однако Англия и Франция сразу отвергли продиктованные им советско-германские условия мира. Какой же реакции можно было ожидать от Москвы и Берлина? Не в виде ли еще одного советско-германского соглашения, на этот раз, что было бы вполне в духе складывавшейся ситуации, уже военного характера? Что имел в виду Сталин, когда заявил И. Риббентропу на переговорах в Кремле, что если «Германия попадет в тяжелое положение, то она может быть уверена, что советский народ придет Германии на помощь и не допустит, чтобы Германию задушили… чтобы Германию повергли на землю»?{856}

Правда, пример войны с Польшей показал все выгоды для сталинского руководства не афишируемого чересчур воен- но-стратегического сотрудничества с нацистской Германией.

Но этот же пример показал, что именно победы немецкого оружия обеспечили условия для начавшегося «сталинского натиска на Запад»{857}. Осенью 1939 г., вспоминал руководитель известного танцевального ансамбля И.А. Моисеев, на приеме после концерта в Кремле Сталин пошутил, что «новенького» танца, который «нам нужно», ему все равно не поставить. «А что нужно, Иосиф Виссарионович?» — «Ну разгром Англии и Франции ты же не поставишь? — и он улыбнулся». На повторный вопрос корреспондента газеты, бравшего интервью у Моисеева, точно ли он помнит сталинскую фразу, Моисеев ответил: «Абсолютно! Он ведь ко мне обратился… Как я могу не помнить такое!». Пересказывая этот эпизод в книге воспоминаний, Моисеев добавляет, что слышавшие разговор застыли от изумления и испуга: «Никто не предполагал, что нам нужен разгром Англии и Франции»{858}.

Антизападная, а потому и прогерманская политика Сталина объясняется, конечно, советской экспансией в Восточной Европе. Когда Англия и Франция отвергли «мирные предложения» Гитлера, сделанные им 6 октября в выступлении в Рейхстаге, в руководимом А. А. Ждановым Агитпропе ЦК были подготовлены две аналитические записки о позиции западных стран. В одной из них говорилось, что выдвигать, как это делает Запад, условием мира восстановление независимости Польши «значит воевать не только с Германией, но и объявить войну Советскому Союзу»{859}. Чем больше ухудшаются отношения СССР со странами вне блока держав Оси, доносил американский посол в Москве Л. Штейнгардт в Госдепартамент в связи с советско-финской войной, тем больше он вынужден опираться на дружбу с Германией{860}.

Слухи о военном союзе между Советским Союзом и Германией получили широкое распространение. В начале 1940 г. полпред в Лондоне И.М. Майский сообщал в НКИД, что многие представители английской правящей верхушки «глубоко убеждены», что между двумя странами существует тайный военный союз, независимо от того, оформлен он или нет. Отсюда тенденция к расширению войны через вовлечение в нее СССР{861}.

Но самое громкое обвинение в адрес Советского Союза прозвучало из уст президента США Ф. Рузвельта. 10 февраля 1940 г. на форуме Американского молодежного конгресса он заявил, что его ранние надежды, связанные с коммунизмом, или оказались разрушенными, или отставлены им до лучших времен. Советский Союз, страна «абсолютной диктатуры», продолжил он, «вступил в союз с другой диктатурой» и вторгся на территорию бесконечно малого соседа [Финляндии], никак не способного причинить ему какой-либо вред{862}.

Заявление вызвало замедленную реакцию Кремля. На следующий день руководитель ТАСС Я. Хавинсон запрашивал мнение В.М. Молотова, следует ли дать информацию в печать о выступлении Ф. Рузвельта{863}. 12 февраля «Правда» на пятой полосе под рубрикой «В последний час» кратко сообщила, со ссылкой на американских корреспондентов и агентство United Press, что «около 4 ООО делегатов молодежного конгресса холодно встретили речь Рузвельта, особенно в той части, в которой он допустил выпады против Советского Союза». Никакого упоминания ни о диктатуре в СССР, ни о военном союзе с Германией.

В феврале же В.М. Молотов счел необходимым передать через полпредство в Лондоне правительству Англии специальное послание, назвав «смешным и оскорбительным… даже простое предположение, что СССР будто бы вступил в военный союз с Германией», понимая «всю сложность и весь риск подобного союза». Как был СССР нейтральным, так он и остается нейтральным, «если, конечно, Англия и Франция не нападут на СССР и не заставят взяться за оружие»{864}. В период советско-финской «зимней войны» 1939-1940 г. реальная угроза войны с Англией и Францией вынудила сталинское руководство пойти на мирные переговоры с Финляндией.

Разбирая вопрос о возможной тайной встрече Сталина и Гитлера нельзя не коснуться темы их общности как диктаторов — одной из популярных в мировой историографии. Авторы таких работ подчеркивают момент их взаимного влечения, в определенном смысле предопределенность сближения и сотрудничества между ними. Так, отечественный историк В.И. Дашичев, комментируя не подтвержденную документально версию встречи Сталина и Гитлера осенью 1931 г. на борту портового баркаса вблизи Поти{865}, писал: «Если рассматривать исторический фон 30-х годов, то многое действительно говорит в пользу того, что они могли стремиться к сближению друг с другом и к поиску общего языка»{866}. Гитлер, выступая 22 августа 1939 г. перед высшими военными чинами Германии, говорил: «Через несколько недель я протяну руку Сталину на общей советско-германской границе и вместе с ним займусь перекройкой карты мира»{867}.

С обострением международного положения Сталин, этот, по молотовской характеристике, «величайший конспиратор»{868}, максимально засекретил свои намерения в сфере международной политики. То тут, то там мы находим косвенные подтверждения тайных советско-германских контактов на уровне Сталин — Гитлер. А.М. Некрич, много занимавшийся советско-германскими отношениями в связи со Второй мировой войной (достаточно напомнить о его книге «1941. 22 июня» с критикой руководства Сталина, за которую он был исключен из КПСС и вынужден был эмигрировать), писал о непреходящей сталинской ориентации на Германию, которую он проводил «не прямо, а исподволь»{869}. А.С. Черняев, в бытность помощником М.С. Горбачева, в одной из докладных записок о пакте упоминает ссылки иностранной печати «на кое-какие документы насчет заигрывания Сталина с Гитлером задолго до 1939 года»{870}. В частности, Сталин действовал через свое доверенное лицо — советского торгового представителя в Берлине Д. Канделаки, неоднократно передававшего Я. Шахту, Г. Герингу и другим высокопоставленным немцам сигналы о готовности Кремля вступить в переговоры об улучшении взаимных отношений{871}. Недаром В.М. Молотов говорил при ратификации советско-германского договора о ненападении на Верховном совете СССР 31 августа 1939 г., что советское правительство «и раньше» желало улучшить политические отношения с Германией{872}. Все это находит подтверждение в воспоминаниях резидента советской разведки в Западной Европе В. Кривицкого «Я был агентом Сталина»{873}. Много интересного о каналах политических связей между Москвой и Берлином найдет читатель в книге члена-кррреспондента Российской академии наук Р.Ш. Ганелина о взаимоотношениях Сталина и Гитлера. Кстати, в своем многоплановом исследовании автор посвятил ряд страниц письму Э. Гувера государственному департаменту США и различным откликам на мою публикацию документа ФБР, дополнив их вдумчивыми соображениями, избегая, естественно, окончательного вывода{874}.

Так архивный документ ФБР, независимо от того, насколько он правдив, позволяет задаться вопросами о тайне, сопровождавшей советско-германские отношения до Второй мировой войны и с ее началом. В заключение снова сошлюсь на В. Дашичева: «Чтобы узнать правду, надо приглядываться к любым, даже самым невероятным, фактам и прислушиваться к любым, даже самым невероятным, мнениям»{875}.

Глава 15.

Как Г. Городецкий опровергает В. Суворова, или Ремейк «Фальсификаторов истории» (1948 г.)

В действительности все обстоит не так, как на самом деле

С. Ежи Лец

«Жизненно важная задача»

Книга израильского историка Г. Городецкого «Миф “Ледокола”»{876} привлекла мое внимание в связи с работой над тематикой советско-германского пакта о ненападении 1939 года. Она представляет, по словам автора, «венец» его пятнадцатилетних усилий по изучению международных отношений 1939–1941 годов (с. 4)[67]. С посулом сказать нетривиальное слово в историографии Второй мировой войны. И — что примечательно: описываемые события рассматриваются под углом внешней политики Советского Союза, но фактическую основу книги составляют британские архивные материалы и литература при весьма заметном дефиците источников советского и постсоветского времени, даже официальных изданий документов.

Освещение вопросов, образующих тематику советско-германского пакта — предмета моего исследовательского интереса, сужено в «Мифе “Ледокола”» до предела, как это практиковалось в подцензурной советской историографии. Приходится напомнить о фактах и документах, опущенных его автором.

Странности «Мифа “Ледокола”»{877} обусловлены его предназначением обосновать особое историческое видение Второй мировой войны. Отвергая идею книги «Ледокол» В. Суворова — о том, что сталинский Советский Союз рассчитывал воспользоваться антизападным агрессивным потенциалом Германии для подрыва европейского капитализма{878}, Г. Городецкий поспешно, без должного внимания к причинно-следственным связям событий, переходит к своеобразно трактуемым обстоятельствам нападения гитлеровской Германии на Советский Союз 22 июня 1941 г. За отдельными «действительными событиями», которыми он оперирует, не видно глобальных явлений, исчезает исторический процесс как таковой.

Г. Городецкий старается добиться своего двояким образом.

Во-первых, игнорированием предпосылок и глубинных причин всеобщего конфликта в Европе и за ее пределами на том основании, что это уводит «далеко в сторону от действительных событий, приведших к войне на Востоке», то есть к нападению гитлеровской Германии на СССР (с. 13). Поиск исторической истины в рамках дипломатического аспекта темы противопоставляется кропотливой работе над выявлением «теоретических основ и идеологических корней» войны на Европейском континенте (там же), составной частью которой являлся ее восточный советско-германский фронт, такой работе, на которую решился В. Суворов. Вообще все изложение строится на антитезе войн мировой и советско-германской. В результате фактически реанимируется официальная советская концепция, сводящая суть Второй мировой войны по преимуществу к силовому противостоянию между социализмом и капитализмом — как «острому проявлению борьбы двух противоположных систем»{879}.

Во-вторых, маловразумительным утверждением, что в критический период развязывания мировой войны единственной заботой сталинского руководства было «защитить российскую революцию» (с. 47). И.В. Сталину приписывается сомнительная честь проводника такой внешней политики, которая «была продиктована национальными интересами, а не принципами или моральными факторами, подобно политике его западных партнеров» (с. 57. Курсив мой. — В.Н.). Предпочтение, отданное внешнеполитическому курсу сталинского Советского Союза, подкрепляется сомнениями, что западный лозунг «уничтожения нацизма» отражал подлинные цели Англии в войне (с. 86), что напоминает характеристику этого лозунга как «преступной глупости», озвученную В.М. Молотовым в годы советско-германского сотрудничества{880}.[68] Хотя позже Советский Союз присоединился к Атлантической хартии Ф. Рузвельта — У. Черчилля от 14 августа 1941 года с ее требованием «окончательного уничтожения нацистской тирании»{881}. Возникает и вопрос: а можно ли было эффективно отстаивать национальные интересы Советского Союза, отбросив и принципы, и мораль?

В авторской схеме И.В. Сталину отводится роль статиста на этапе как подготовки, так и развязывания всеобщего вооруженного конфликта. Рассмотрение системы мировых координат сталинского руководства подменено смелым утверждением, что «с самого начала советская внешняя политика характеризовалась постепенным, но последовательным переходом от откровенной враждебности по отношению к капиталистическим странам к мирному сосуществованию с ними, основанному на взаимной выгоде» (с. 33. Курсив мой. — В.Н.). В таком случае неясно, почему советские руководители через двадцать с лишним лет после Октябрьской революции продолжали считать себя во «враждебном капиталистическом окружении» и почему внешний мир не замечал этой трансформации, по-прежнему видя в СССР угрозу для себя. Неясно также, как расценивать такие ленинско-ста- линские определения, служившие для характеристики места и роли советского государства в системе международных отношений, как «немыслимость» длительного сосуществования «двух систем» и закономерность перманентного обострения «идеологической борьбы» между ними. Будто не было нараставшего десятилетиями тотального противоборства советского социализма и западной демократии, достигшего своего апогея в Холодной войне и приведшего к развалу советской коммунистической империи и краху самого СССР.

Неудивительно, что Г. Городецкий не ограничивается провозглашенной целью — опровержением (как ему кажется) «Ледокола» В. Суворова. Израильский историк оспаривает — а это он подчеркивает то и дело — ключевые положения в работах «большинства историков», еще чаще — просто «других историков» (с. 3, 12, 45, 50–51, 94, 98 и др.). Поэтому в истолковании политико-дипломатических событий кануна мировой войны чаще всего В. Суворов оказывается вместе с «другими историками», а Г. Городецкий выступает в качестве их оппонента.

Неприятие автора «Мифа “Ледокола”» вызывают труды российских историков, которые, в отличие от прошлого, в последние годы уделяли большое внимание проблеме происхождения Второй мировой войны и ее начальному этапу. Однако, полагает он, это привело лишь к тому, что «бывшие “белые пятна” ныне заполняются набором лжи, тенденциозными подборками фактов, которые общественность склонна принимать за истину» (с. 3). Посему Г. Городецкий счел «своей жизненно важной задачей» дать такое описание критических событий 1939–1941 годов, чтобы российский читатель получил «возможность сориентироваться во всем разнообразии фактов прошлого, увидеть их именно такими, какими они были…» (с. 4. Курсив мой. — В.Н.). Все это, заметьте, — о периоде горбачевской Перестройки и первых лет существования демократической России, когда отечественные ученые получили возможность переосмыслить наследие историографии, десятилетиями принуждаемой обслуживать нужды тоталитарной системы.

Свое видение наступивших в нашей стране судьбоносных перемен — для израильского историка это «смутное время» — он подкрепляет рекомендацией не отказываться от «советского периода», не противопоставлять историческому опыту Советского Союза архаику дореволюционной России (с. 18). Он также призывает наших историков не тревожить память погибших в войне с нацистской Германией, закрыть до поры до времени (не уточняется, до какого) тему советской внешней политики рассматриваемого периода (с. 3). Себе в этом занятии, как видим, Г. Городецкий не отказывает. Такое понимание предназначения своей книги плохо согласуется с провозглашаемой им готовностью руководствоваться критерием объективности, а не политическими или идеологическими интересами.

Таким образом, «Миф “Ледокола”» задуман и осуществлен в расчете на российского читателя. Участниками действа оказываются, с одной стороны, наша общественность, склонная принимать за истину «набор лжи» и «тенденциозно подобранные факты», с другой — историк-просветитель, гуру. В то же время обилие нестыковок, неувязок текста книги оставляет стойкое впечатление английского Wishful Thinking: формирование представлений исходя не из объективного анализа, а в соответствии со своими предпочтениями. Перед нами, в лучшем случае, версия англо-советских отношений, то есть фрагмент международных отношений 1939–1941 годов — вне многообразия исторического процесса.

Как бы то ни было, «Миф “Ледокола”» не произвел эффекта, на который рассчитывал его автор. Не раз приходилось слышать и читать мнения о том, что книга израильского историка никак не является опровержением «Ледокола» В. Суворова. Чтобы опровергнуть его труд, говорит один из коллег-историков, следует доказать несостоятельность сотен и сотен приводимых им фактов. По некоторым свидетельствам, Г. Городецкий, который совершал «частые поездки в Россию» в ходе своей работы над книгой (с. 6), выражал недовольство тем, как распространяется его книга — не так широко, как работа В. Суворова. Видимо, поэтому он продолжил свою критику, переиздав под другим названием фактически тот же опус, что не добавило убедительности его позиции. Более того, странности первой книги перекочевали во вторую{882}.

Наконец — самое поразительное. Представьте, в «Мифе “Ледокола”» откровенно отстаиваются положения брошюры «Фальсификаторы истории» 1948 года — памятного советского пропагандистского продукта разгоравшейся Холодной войны{883}. Положения о сугубо оборонительной предвоенной внешней политике Советского Союза, о его неизменной приверженности коллективной безопасности, о западной политике провокационного натравливания Германии на Советский Союз, о двойной игре западных держав на англо- франко-советских переговорах в Москве, о международной изоляции СССР в преддверии мировой войны, вынудившей его пойти на пакт о ненападении с нацистской Германией и т.п. Перед нами печатное наследие официального издания, на долгие годы навязавшего советским историкам сталинские внешнеполитические установки. Так Г. Городецкий реализует свой призыв не отказываться от «советского периода».

Но удалось ли ему обличить автора «Ледокола» и в то же время опровергнуть работы «других историков»? Подкрепить тезисы подконтрольной властям советской историографии о роли СССР накануне и с началом Второй мировой войны? Каков итог вызова, брошенного «другим историкам», с претензией на пересмотр устоявшейся в мировой историографии критической версии предвоенной внешней политики сталинского Советского Союза — критической за ее роль в развязывании мировой войны? И не этими ли намерениями объясняются оригинальные приемы и стиль, используемые в «Мифе “Ледокола”»?

«Невежественный» В. Суворов

Г. Городецкий, именующийся историком-профессионалом, позволяет себе вызывающие недоумение обвинения в адрес В. Суворова и его книги.

Исходя из собственных представлений о критериях научности, он характеризует В. Суворова как автора «нелепых», «невежественных писаний»; не серьезного историка, а «любителя» и «разведчика», проявляющего «неразборчивость в средствах»; автора, «вольное обращение» которого с источниками «стало его товарным знаком», не отягощающего себя доказательствами, прибегающего к «неуклюжим доводам», «абсурдным» и «абсолютно смехотворным» утверждениям; «невозвращенца», «перебежчика», «предателя», «мелкой сошки» в ГРУ| морально нечистоплотной личности и т.п. (с. 4, 9, 13, 14, 15, 20, 21, 34, 48, 71 и др.).

В. Суворов, пользующийся исключительно открытыми, доступными всем печатными материалами (и делающий это вполне сознательно), обвиняется в том, что он пишет в «процветающем жанре заговорщицкой психологии» (с. 15). В изложении Г. Городецкого, это связано с переходом России от тоталитаризма к демократии, когда «теория заговора, будучи исключительно привлекательной для обывателей, пропагандирует мифы, преднамеренно и настойчиво скрывает истину, упрощая сложные ситуации» (там же). По этой классификации советско-германский пакт попал в разряд «основополагающих мифов» (там же){884}. Однако, как представляется, обвинение наших отечественных историков в «заговорщицкой психологии», служащей им для обмана «обывателей», всего лишь предлог, чтобы уйти от рассмотрения такого вопроса, как международная стратегия сталинского Советского Союза, запрограммированная его социально-политическим строем.

Книге В. Суворова приписывается негативное воздействие на националистические чувства, в частности потакание польскому национализму и даже реабилитация нацизма (с. 8–9). Мало того, ее цели, оказывается, состояли «прежде всего» в том, чтобы «подорвать процесс разрядки» (с. 9), «разжечь “военный психоз” и предостеречь общественное мнение Запада от возобновления разрядки» (с. 15). Значит ли это, что В. Суворову удалось «подорвать» международную разрядку, а затем переключиться на то, чтобы помешать ее «возобновлению»?!

Несмотря на обещание во Введении больше не «скрещивать с Суворовым шпаги», а «лишь дать альтернативную интерпретацию событий» (с. 28), постоянным, вплоть до Заключения, упоминанием его имени Г. Городецкий обогатил свой инструментарий исследователя: дискредитированное имя призвано служить окончательным, исчерпывающим аргументом в системе его доказательств.

Бремя уничижительных оценок личности В. Суворова и его книги довлеет над израильским историком. Иначе не понять, почему он прибегает к приемам, не принятым в научной среде. Сразу о двух примерах такого рода можно прочитать на одной и той же странице раздела «Полемика», открывающего его книгу.

Г. Городецкий пишет: «Утверждение о том, что нацистская Германия имеет больше оснований считаться нейтральной в 1939–1940 годах, является абсурдным» (с. 10). Открываем указанную им 48-ю страницу «Ледокола» В. Суворова, на которой приводится аргумент — в ряду других — против официального тезиса о советском нейтралитете в эти годы. Когда угрозами и насилием — совместное с Германией нападение на Польшу, «зимняя война» с Финляндией, ультиматумы странам Прибалтики и Румынии — Советский Союз присоединил к себе ряд государств и территорий вдоль своих западных границ. В этот так называемый предвоенный период, читаем у В. Суворова, Красная армия понесла в сражениях больше потерь, чем германская армия в боях на западе Европы. Что и послужило основанием заключить: «Если судить по потерям, то Германия имела больше оснований считаться нейтральной в 1939–1940 годах». Критиком В. Суворова опущены слова, выделенные мною курсивом. (Немецкие потери в ходе блицкрига на Западе были почти втрое меньше советских потерь в войне с крошечной Финляндией{885}.)

Намеренно ли, нет — неважно — так Г. Городецкий избегает постановки вопроса, может ли Советский Союз, учитывая его стратегическое партнерство с нацистской Германией в 1939–1941 годы и его же военно-силовые акции против стран-соседей, считаться нейтральной страной. Для В. Суворова, как и для «других историков», это — значимые события, вписанные в анналы мировой войны. Для израильского историка, ратующего за то, чтобы уделять первостепенное внимание «действительным событиям», такого вопроса не существует.

Второй пример: «Также безосновательно заявление, что глава советской военной разведки генерал Голиков не был наказан Сталиным за принижение данных о наращивании германских вооруженных сил 21 июня, так как он докладывал Сталину правду. Гитлер действительно к войне против Советского Союза не готовился». Снова не так. У В. Суворова на странице 312-й (на нее ссылается Г. Городецкий) нет никакого упоминания 21-го июня. Там имеется в виду более ранний период, когда советская разведка старалась судить о приготовлениях к войне против Советского Союза по тому, готовится ли германская армия к военной кампании в условиях русской зимы: запасаются ли немцы зимней экипировкой и проводят ли соответствующую военно-техническую подготовку.

В свете данного обвинения против В. Суворова забавно читать в «Мифе “Ледокола”» комментарий автора к распоряжению Гитлера в июле 1940 года о подготовке нападения на СССР. Ссылаясь на то, что это распоряжение было устным, он делает вывод: «Нападение на Россию не следует таким образом считать заранее решенным вопросом из-за того, что оно состоялось» (с. 98). Читателю явно навязывается мысль, что все дело было в складывавшихся (непонятно как) обстоятельствах: и гитлеровское нападение на Советский Союз могло не состояться, и даже конфигурация участников мировой войны могла выглядеть по-другому. Для этого используются формулировки типа: «запутанная международная обстановка» (с. 22), Лондон и Москва — «потенциальные враги» (из названия гл. 4), «загадка» решения Гитлера напасть на Советский Союз (с. 94), нет «конкретных доказательств связи» между идеологией и политикой Гитлера и Сталина (с. 94), историки «недооценивают сложности стратегического и политического положения» (с. 98) и т.п.

В поисках доказательств своей правоты Г. Городецкий ставит под сомнение полноценность книги В. Суворова на том основании, что в ней использованы исключительно открытые, доступные всем публикации (с. 14, 17, 28, 116). Но следовало бы воздать должное тому, кому удалось переработать такой массив исторического материала, что критики-завистники «Ледокола» выражают сомнение в способности одного человека проделать столь замечательную работу. Разве что, говорят они, ему это удалось с помощью людей из служб английской разведки. Книга В. Суворова наглядно доказывает, что никакие архивные материалы, при всей их ценности, не могут отменить уже состоявшиеся исторические события, как и их преломление в официальных документах своего времени. Между тем тексту «Мифа “Ледокола”» как раз недостает таких документов, чтобы, выражаясь языком его автора, увидеть описываемые им события «именно такими, какими они были» и «не судить о них с позиций сегодняшнего дня» (с. 4, 12).

Г. Городецкий противопоставляет книге В. Суворова свое повествование как основанное на многих источниках, особо подчеркивая значение архивных документов. В одной из антисуворовских статей он пишет, что «тщательно» изучил материалы важнейших российских архивов: МИДа, Генерального штаба, Разведывательного управления и Архива Президента Российской Федерации{886}. Мне, которому не раз отказывали в доступе к секретным архивным материалам, верится с трудом. Летом 2005 г., будучи в Департаменте по обеспечению деятельности Архива Президента Российской Федерации (чтобы узнать об ответе на свой запрос), при упоминании имени Г. Городецкого я услышал заявление, что он никогда в этом архиве не работал.

Еще об одном весьма и весьма странном утверждении израильского историка. В его интерпретации, В. Суворов «изобразил Советский Союз не жертвой, а виновником войны, утверждая, что в июне 1941 года Сталин был готов к неожиданному нападению на нацистскую Германию, а Гитлер лишь опередил его» (с. 7). Налицо подмена одного вопроса — об ответственности за Вторую мировую войну другим — об обстоятельствах нападения гитлеровской Германии на СССР. Поразительно, как критики В. Суворова «в упор» не видят основного смысла его книги «Ледокол». Подменяя вопрос о концепции книги, отраженной в расширении ее названия — «Кто развязал Вторую мировую войну?», вторичным, производным от первого вопросом — готовил ли Сталин нападение на Гитлера в июле 1941 г. То же самое с продолжением «Ледокола» — книгой «День — М», с подзаголовком «Когда началась Вторая мировая война». Суть обеих книг — в доказательстве того, что Сталин, как и Гитлер, также несет ответственность за развязывание мировой войны. Тут можно спорить лишь о мере вины каждого из диктаторов. У Сталина была подсобная, по сравнению с Гитлером, роль. В то же время роль подстрекательская, провокационная, что сам Сталин, как мы увидим далее, ставил себе в заслугу.

Несомненно, начало мировой войны в сентябре 1939 года и нападение Германии на Советский Союз 22 июня 1941 года — события взаимосвязанные: не было бы мировой войны, не было бы и гитлеровского нападения. Но повторюсь: главная мысль «Ледокола» (как и его продолжения «День — М») в том, что свою долю ответственности за мировую войну несет и сталинский Советский Союз. Мне лично спор с В. Суворовым его критиков представляется малопродуктивным, так как он сводится к срокам начала войны СССР с Германией — в 1941 году или несколько позже. И никто не оспаривает, что нападение, опережая врага, — лучшее средство обороны.

Думается, не имеет смысла перечислять все странности «Мифа “Ледокола”». Они обусловлены самой целью его автора, иным способом недостижимой. Отметим далее лишь такие суждения, когда то, что можно было бы счесть за банальную ошибку (с кем этого не бывает), используется автором в качестве аргумента для обоснования своей правоты.

«Россия в осаде»

Сталинские тезы брошюры «Фальсификаторы истории» нашли наглядное продолжение в трактовке Г. Городецким предвоенного курса советской внешней политики. Содержание раздела его книги «Россия в осаде» (с. 45–47), где это преподносится наиболее выпукло, отчетливо перекликается с третьей главой брошюры «Изоляция Советского Союза. Советско-немецкий пакт о ненападении»{887}.[69]

Ставшие доступными для исследователей материалы архивного фонда Сталина в Российском Государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) подтвердили, что он был одновременно заказчиком, соавтором и редактором «Фальсификаторов истории». Его рукой внесены вставки, наиболее показательная из которых — оправдывающая заключение пакта с Гитлером враждебностью стран демократического Запада{888}.

Как известно, брошюра эта была подготовлена в противовес западной публикации архивных документов германского МИДа под названием «Нацистско-советские отношения, 1939–1941», чтобы опровергнуть вытекавшее из этих документов заключение о том, что пакт о ненападении между Германией и СССР имел антизападную направленность{889}. О правдивости брошюры можно судить по тому факту, что в ней нет и намека на подписанный одновременно с пактом секретный дополнительный протокол, раскрывающий подоплеку советско-германской договоренности. (Г. Городецкий по- своему обходит этот неприемлемый для его исторического построения момент, но об этом чуть позже.). Недаром после смерти Сталина мало кто из советских историков решался ссылаться на «Фальсификаторов истории». Г. Городецкий, наоборот, воспользовался сталинскими наработками, забыв об обещании сказать нечто свежее о политике «кремлевского горца».

Отсюда положения «Мифа “Ледокола”» о строго оборонительном характере внешней политики Советского Союза, когда даже призывы к революционной войне «имели исключительно оборонительное звучание» (с. 15, 25, 95), об угрозе, исходившей для Советского Союза от всех без исключения капиталистических государств (с. 46–47), о том, что, заключив пакт с Гитлером, «Сталин сделал выбор в пользу меньшего из двух зол» (с. 61) и т.д. и т.п. Все это прикрывается абсолютно ничем не обоснованным посылом, что восстановление всей правды о Второй мировой войне, включая раскрытие далеко не однозначной роли предвоенной сталинской внешней политики, якобы ведет к обелению германского нацизма и его агрессии.

Как же доказываются (и доказываются ли) старые как мир положения из «Фальсификаторов истории»? Или — скажем по-иному: почему Г. Городецкий, в отличие от «других историков», исходит из того, что «советская политика ни в коей мере не определялась экспансионистскими соображениями» (с. 46)? Почему он отказывает сталинскому Советскому Союзу в праве на активную, наступательную антикапиталистическую политику?

В упомянутом разделе «Россия в осаде» читаем: «Ясная и последовательная, с небольшими тактическими отклонениями, [советская] политика строилась на осознании потенциальной опасности, исходящей от всего капиталистического мира, будь то фашистская Германия или западные демократии. Стремясь в отношениях с державами к балансу, столь чуждому для марксисткой теории, отвергающей идею поддержки одной капиталистической державы против другой, Сталин стремился защитить российскую революцию». Вначале сотрудничая с Веймарской Германией, а с приходом к власти Гитлера — через коллективную безопасность (с. 46–47. Курсив мой. — В.Н.)

В самом деле, Сталину не откажешь в определенности его предвоенной внешней политики, поистине «ясной и последовательной», но — в проведении экспансионистского, классово-имперского курса. Да, ему были одинаково чужды и «агрессивные державы», и «так называемые демократические государства» (пользуясь определениями из «Краткого курса истории ВКП(б)», повторенными в докладе Сталина на партийном съезде в марте 1939 года). Вот почему упоминаемая автором марксистская теория, которая видела в «межимпериалистических противоречиях» причину мировых войн, исключала длительную ориентацию на какую-либо из формировавшихся с середины 1930-х годов враждующих группировок — нацистско-фашистско-милитаристского блока Германии, Италии иЯпонии и государств демократического Запада — Англии и Франции, за которыми маячили США. В попеременном участии Советского Союза в ходе мировой войны на стороне обеих капиталистических коалиций Г. Городецкий, видимо, и видит проявление «стремления в отношениях с державами к балансу». Но советские руководители усматривали в таком «балансировании» проявление «мудрой сталинской внешней политики», благодаря которой, по их словам, удалось как в предвоенные, так и военные годы «правильно использовать противоречия внутри лагеря империализма» (Г.М. Маленков){890}.[70]

Проводимое автором «Мифа “Ледокола”» разграничение международных отношений — мировой капитализм против революционной России — не мешает ему, вопреки логике, отрицать наличие классовых мотивов в политике сталинского руководства. Отмежевываясь от «других историков», он считает излишним, как уже говорилось, заниматься поисками глубинных, в том числе классовых, причин советско-германского конфликта. Но в чем же состоит задача историка, как не в том, чтобы всесторонне исследовать круг вопросов избранной темы? Разумеется, и ее контекст, охватывающий и «теоретические основы», и «идеологические корни» политики государств, решившихся на войну друг с другом. И можно ли квалифицированно судить о советской внешней политике, отвлекаясь от вполне определенных доктринерских основ этой политики, обусловленных коммунистической идеологией, а тем более — игнорируя тоталитарную сущность советской системы? Можно ли вообще представить себе работу, в которой методология изучения прошлого свободна от тех или иных общих рамок такого изучения, раскрывающих замысел работы? Г. Городецкий своими пристрастиями подтверждает — нет, таких работ не бывает.

Суть, так сказать, концепции Г. Городецкого в том, что в преддверии мировой войны враждебное капиталистическое окружение от слов перешло к делу, поставив Советский Союз не просто в положение «международной изоляции» (как у Сталина), а — в положение страны, подвергшейся «осаде» со стороны многочисленных внешних врагов. И нацистской Германии, и западных демократических государств. Дело, оказывается, было еще хуже, чем это представлялось Сталину. Ныне историк «исправляет» политика.

Но было ли положение СССР столь безнадежным, безвыходным, как это хочет представить Г. Городецкий, смело развивающий версию «Фальсификаторов истории»? А если, как он советует (правда, другим, но не себе) «постараться понять настроения людей того периода и не судить о них с позиций сегодняшнего дня» (с. 12)?

Сталину ситуация виделась из Кремля отнюдь не столь безрадостной. В сентябре 1938 года через газету «Правда» он публично объявил, что «вторая империалистическая война на деле уже началась», а в марте 1939 года на партийном съезде подтвердил: «новая империалистическая война стала фактом», но она «не стала еще всеобщей, мировой»{891}. Излишне говорить, что в «Мифе Ледокола”» этих сталинских определений, столь важных для уяснения мотивов предвоенной советской политики, читатель не найдет. В противном случае пришлось бы согласиться, что ситуация «второй империалистической войны» исключала изоляцию, а тем более «осаду» Советского Союза, дав Сталину — наконец- то! — возможность сполна воспользоваться так называемыми межимпериалистическими противоречиями.

Все же Г. Городецкий, противореча самому себе, признает, что такое принципиальное изменение в международном положении Советского Союза имело место. Но в его изложении произошло это случайным образом — опосредствовано, вопреки намерениям Сталина. Произовило из-за недальновидности (чтобы не сказать, глупости) английского премьера Н. Чемберлена, предоставившего в конце марта 1939 года гарантии безопасности Польше, которая стала следующей мишенью Гитлера после оккупации Чехословакии. Английские гарантии, пишет он, «вызвали непредвиденный драматический переворот в международных отношениях… с его непосредственными и трагическими последствиями» (с. 51. Курсив мой. — В.Н.). Не захват Чехословакии в прямое на рушение Мюнхенского соглашения, а английские гарантии Польше привели к трагедии: стали «первым залпом второй мировой войны», изменив «одним ударом» всю международную ситуацию (там же).

Вот ход его удивительных умозаключений.

Своими гарантиями Польше «Англия фактически бросала вызов Германии, тем самым полностью отказываясь от ключевой роли в равновесии сил в Европе» (с. 51–52). Что и вынудило нацистов «добиваться нейтрализации Советского Союза», в поддержке которого нуждалась и сама Англия (с. 52). «Таким образом, без всяких тайных замыслов Советский Союз стал основой равновесия сил в Европе» (там же). То есть, не провал западной политики умиротворения и приближение всеобщего вооруженного конфликта на Европейском континенте вынудили обе враждующие капиталистические коалиции обратить свои взоры в сторону Москвы в поисках ее поддержки, а жалкие потуги Н. Чемберлена. Вот так в нагнетании международной напряженности фюрера нацистской Германии, взявшего на прицел Польшу, опередил глава английского правительства!

По ходу этих рассуждений следуют (чтобы окончательно запутать читателя?) ритуальные нападки на В. Суворова (хотя было обещано более не возвращаться к его персоне) за осуждение пакта Сталина с Гитлером в преддверии их совместного нападения на Польшу. Забыв в очередной раз о своем призыве видеть события «именно такими, какими они были», Г. Городецкий отвергает критику советско-германского пакта, остерегаясь, однако, оспаривать анализ В. Суворовым фактов и документов. Во всем он винит Холодную войну, стимулировавшую, по его словам, возрождение «мифов» 1920-х годов, которые «основывались на упрощенном понимании событий, приведших к заключению пакта» (с. 52). Дело было, следовательно, не в стратегии враждующих государств, а в событиях, происходивших, по Г. Городецкому, вопреки политике европейских лидеров. Кто на самом деле проявляет «упрощенное понимание событий», пусть судит читатель.

Выходит, истинная причина и советско-германского пакта, и вообще возникновения войны в Европе — в антигерманском демарше Англии. Не следовало ей гарантиями Польше отказываться от роли третейской судьи в делах континента, так как это и сблизило гитлеровскую Германию и сталинский Советский Союз. Да, нетривиальный подход к истории, не хватает разве что поговорки «англичанка гадит»…

А что если читатель поинтересуется, так ли обстояло дело, как это рисует Г. Городецкий, заостряя внимание на зловещей роли английских гарантий, и обратится к уже известным историческим материалам?

А. Тойнби, современник описываемых событий и, пожалуй, наиболее известный британский историк XX века, согласен с тем, что тогда, в первый весенний месяц 1939 года, Европа вступила в самый пик сползания во всеобщую войну. В предисловии к соответствующему тому многотомного «Обозрения международных дел в 1939–1946 гг.», главным редактором которого он был, Тойнби писал, что, со многих точек зрения, Вторая мировая война фактически началась с оккупации Чехословакии 15 марта нацистской Германией и лишь формально — с ее нападения на Польшу 1 сентября. Март 1939 года стал переломным для международных отношений, но не из-за английских гарантий, а по причине насилия нацистов над Чехословакией{892}.

А что говорят давно опубликованные официальные советские документы (которыми пренебрег Г. Городецкий) о том, как в Кремле оценивали ситуацию на Европейском континенте после предоставления английских гарантий Польше в ответ на нацистскую агрессию? Почувствовали ли на себе Сталин со товарищи «трагические последствия» гарантий? По этим документам легко установить, что «действительные события» развивались не так, как описано в «Мифе “Ледокола”».

По мнению сталинского руководства, «наиболее серьезные события, в корне ухудшившие положение в Европе», были связаны с действиями нацистской Германии и ее фактической союзницы фашистской Италии. Таковыми событиями, угрожавшими многим странам, оно считало расторжение Гитлером, использовавшим в качестве повода предоставление Польше английских гарантий, англо-германского морского соглашения от 18 июня 1935 года и декларации о дружбе и ненападении между Германией и Польшей от 26 января 1934 года, а также объявление о предстоящем заключении военно-политического союза между Германией и Италией. Наконец, говорилось в цитируемом советском документе (передовая правительственной газеты «Известия» от 11 мая 1939 года, написанная Сталиным), на этой почве «возникли переговоры между Англией и Францией, с одной стороны, и СССР, с другой, об организации эффективного фронта мира против агрессии»{893}.[71]

Так когда же сказались «трагические последствия» английских гарантий Польше — после их предоставления или десятилетия спустя, когда писался «Миф “Ледокола”»? Или одно из «трагических последствий» гарантий Польше в политикодипломатическом возвышении Сталина? И это плод «бесконечных поисков новой информации и материалов» (с. 4)?!

Но случайно ли, как утверждает Г. Городецкий, Сталин оказался в роли третьей силы в назревшем общеевропейском конфликте? В чем тогда был смысл постоянно провозглашаемой сталинским руководством особой линии в международных делах — линии вне- и надкоалиционной, сепаратной, которую оно считало вполне самодостаточной? Разве не в том, чтобы воспользоваться «второй империалистической войной» и ее ожидаемыми социальными последствиями по-своему — в интересах классово-имперских? Западные союзники-«империалисты», вспоминал В.М. Молотов (воспользуемся еще раз его откровением), рассчитывали на ослабление Советского Союза в мировой войне. Но: «Тут-то они просчитались. Вот тут-то они не были марксистами, а мы ими были. Когда от них пол-Европы отошло, они очнулись. Вот тут Черчилль оказался, конечно, в очень глупом положении»{894}.

Тем не менее, автор «Мифа “Ледокола”» настаивает на том, что ему сопутствовал успех — «в особенности в последовательном анализе сталинской политики этих лет»{895}.

Но я бы не сказал, что в его книге уделяется должное внимание словам и делам как самого Сталина, так и его приближенных. Собственный же критерий автора — «постараться понять настроения людей того периода и не судить о них с позиций сегодняшнего дня» — не применяется там, где он более всего уместен. Мягко говоря, недооценены документы Коммунистической партии, материалы ее центральных органов — газеты «Правда» и журнала «Большевик». Между тем, именно анализ партийных материалов позволяет прийти к заключению, что Сталин и его окружение рассматривали классовые мотивы как подоснову своей международной политики. Как можно без таких материалов судить о взглядах и деятельности высшего советского руководства, непонятно.

Из сталинских документов я бы обратил внимание читателя (израильского историка это вряд ли заинтересует) на «Краткий курс истории ВКП(б)», увидевший свет в сентябре-октябре 1938 года. Сталин гордился этой книгой как своим трудом, в котором движение истории зависит исключительно от непримиримой борьбы идей. Партийные кадры, считали в Кремле в связи с выходом этой книги, «могли свободно ориентироваться во внутренней и международной обстановке» только при условии их политико-идеологической подготовки{896}.

Существенно и другое. Г. Городецкий, отстаивая право сталинского руководства на защиту «российской революции» от внешних врагов, попросту повторяет версию «Фальсификаторов истории» о тождественности ситуации революционного 1917 года и кануна Второй мировой войны. В сталинской правке, внесенной в текст брошюры, так объясняется решение заключить пакт с нацистской Германией: «Как в 1918 году ввиду враждебной политики западных держав Советский Союз оказался вынужденным заключить Брестский мир с немцами, так и теперь, в 1939 году, через 20 лет после Брестского мира, Советский Союз оказался вынужденным заключить пакт с немцами ввиду той же враждебной политики Англии и Франции»{897}. Но оправдан ли подход, сопоставляющий внешнеполитические акции большевистских руководителей, разделенные двумя десятилетиями? Ответ содержится в отвергаемых Г. Городецким работах «других историков», которые пришли к выводу, с одной стороны, о переоценке Сталиным вероятности образования антисоветского фронта капиталистических государств, а с другой — о недооценке им опасности фашизма. В самом деле, возникшую в 1930-е годы глобальную угрозу фашизма Сталин и его окружение рассматривали не с общедемократических, а с классовых позиций. В фашизме они усматривали, прежде всего, «признак слабости капитализма» (Сталин), считали фашизм проявлением так называемого общего кризиса капитализма и, таким образом, еще более приближающим гибель мировой системы капитализма.

Стоит подчеркнуть, что в вопросе о целенаправленности политики СССР перед мировой войной позиции большинства авторов, и не только отечественных, практически совпадают. Д.М. Проэктор, много и плодотворно изучавший историю мировой войны, объясняет решение Сталина пойти на «беспринципное и пагубное» соглашение с Гитлером его стратегической целью: воспользоваться ослаблением врагов в межимпериалистической войне{898}. В свою очередь член- корреспондент Российской академии наук А.Н. Сахаров вполне определенно — как «четкую» — характеризует линию предвоенной дипломатии Сталина. Линию на то, чтобы «сработать на столкновение своих потенциальных соперников в Европе, а в дальней перспективе войти в войну с целью не только закрепления уже достигнутых геополитических преимуществ, но и осуществить революционную экспансию»{899}. А вот мнение израильского военного историка Ури Мильштейна: «Для Сталина стратегическое значение пакта состояло в том, что он создавал ось Москва — Берлин, разрешавшую рейху — вначале — захватить Западную Европу, но затем позволившую уничтожение немецких товарищей по пакту и — в качестве третьего шага — подчинение всего мира большевизму»{900}.

Таковы суждения «других историков», следующих принципу «постараться понять настроения людей того периода и не судить о них с позиций сегодняшнего дня». Адекватность их суждений историческим реалиям подтверждается свидетельствами современников. В своих воспоминаниях писатель К.М. Симонов делился мыслями, рожденными советско-германским пактом: до неизбежной схватки с фашизмом «будет долго идти война между Германией, Францией и Англией, и уже где-то потом, в финале, столкнемся с фашизмом мы. Такой ход нашим размышлениям придал пакт»{901}.

Г. Городецкий (впрочем, как и другие критики «Ледокола») игнорирует факты и документы, характеризующие глубинный сталинский замысел: воспользоваться агрессией нацистской Германии против Англии и Франции, чтобы добиться их взаимного ослабления. Тем более что в этой идее, верно схваченной В. Суворовым — использовать Германию, революционную ли, нацистскую ли, как таран против капитализма в Европе, — нет ничего нового. Напомним, что стратегия Коминтерна, согласованная с Кремлем, строилась на том, чтобы инициировать пролетарскую революцию в Германии и тем самым пробить решающую брешь в системе капитализма{902}.

С приходом Гитлера к власти в Германии цель распространения социализма (в его советской модели) на Европу не претерпела значительных изменений. Основным способом для достижения этой цели оставалась все та же Германия, теперь уже нацистская, что сулило новые возможности. Ибо нацистское движение, считал Сталин, было естественной реакцией на несправедливости Версаля. Такой Германией, следовательно, удастся манипулировать. Иначе трудно расценивать эйфорию, охватившую Сталина после подписания советско-германского пакта о ненападении: «Ну, кто кого обманет? Мы обманем Гитлера!»{903}.

Пользуясь обстановкой «второй империалистической войны», Кремль активизировал давние экспансионистские планы. Интересно, как бы Г. Городецкий прокомментировал откровения члена президиума и секретариата Исполкома Коминтерна Д.З. Мануильского, которого называли «рукой Сталина» в этой международной коммунистической организации. Еще не началась мировая война, а судьба Польши, по его мнению, уже была предрешена. Выступая в закрытой аудитории, он прогнозировал: «Если бы вместо СССР была бы старая царская Россия, мы могли бы сказать, что в случае конфликта, по существу, произошел бы новый раздел Польши». Но и от России советской Польша не ждет ничего хорошего: «боится, что если она свяжет свою судьбу с нами, то из этого выйдет социализм на ее территории (смех)»{904}.

Напомним: под этим же классовым углом зрения — как расширение сферы социализма — оправдывал В.М. Молотов советские захваты в Восточной Европе во исполнение советско-германской договоренности по секретному протоколу, приложенному к пакту о ненападении{905}.

Надо полагать, что Г. Городецкий в курсе оценок советской внешней политики, зафиксированных в документах своего времени. По утверждению критика В. Суворова, он изучил, помимо архивных документов, «также широкий круг опубликованных документальных материалов» (с. 27). Но он предпочитает не останавливаться на них, не опирается на них для анализа описываемых событий. Налицо — в который раз — фактический отказ от продекларированного им же принципа видеть события прошлого «именно такими, какими они были» и «не судить о них с позиций сегодняшнего дня».

Другими словами, если исходить из заинтересованности Советского Союза в том, чтобы его многочисленные капиталистические враги «лучше разодрались» (Сталин — см. ниже), то вслед за подрывом позиций классово чуждых крупнейших государств Европы, следовало, разумеется, воспользоваться этим в своих целях. Только у Г. Городецкого эти цели сугубо оборонительные, а у В. Суворова и «других историков» — экспансионистские, классово-имперские. Различия между ними — в реконструкции хода событий в соответствии с разными представлениями о критериях объективности.

Так кто же следует логике исследовательского поиска — В. Суворов и «другие историки» или Г. Городецкий, если все исходят из установки, что руководители Советского Союза считали себя окруженными врагами? Тот, кто анализирует предвоенную сталинскую внешнюю политику с ее стратегией воспользоваться «империалистическими противоречиями» в стане врагов социализма, чтобы, столкнув их друг с другом, прорвать «враждебное капиталистическое окружение» и получить другие преимущества? Или тот, кто, не заботясь о должной интерпретации «действительных событий», желает прослыть первооткрывателем более чем сомнительной исторической истины в духе сталинских «Фальсификаторов истории»?

«Оценка» советской внешней политики

Как уже подчеркивалось, Г. Городецкий избегает более или менее внятного изложения событий преддверия мировой войны. Чтобы не считаться с совокупностью обстоятельств перехода, пользуясь сталинскими определениями, от «второй империалистической войны» к «войне всеобщей, мировой». И, по логике вещей, задаться вопросом, какое преломление это сталинское представление о развитии международных отношений нашло во внешней политике Советского Союза. То есть, попытаться выявить, какова была роль Сталина в развязывании Второй мировой войны, ставшей отправным моментом для последующих судьбоносных перемен и в Европе, и за ее пределами. Но автора «Мифа “Ледокола”», увлеченного своими странностями, мало интересует проблема взаимосвязи сталинской внешней политики и начала мировой войны. О чем говорит его более чем скромное внимание к такому знаковому для всеобщего мира и для самого Советского Союза событию, каким был доклад Сталина на XVIII съезде ВКП(б) 10 марта 1939 г.

Между тем доклад Сталина на партийном съезде — единственное его публичное выступление за все месяцы, предшествовавшие мировой войне. Естественно, что историки уделяют этому выступлению то внимание, которого оно заслуживает. Г. Городецкий же посвящает сталинскому докладу всего один абзац:

«Большинство историков считают водоразделом оценку Сталиным советской внешней политики на XVIII съезде партии 10 марта 1939 года. При этом часто ссылаются на знаменитое предостережение Сталина в адрес западных демократий, что он не собирается таскать для них из огня каштаны”. Под влиянием происшедших затем событий историки усматривают в этом решение Сталина пойти на сближение с нацистской Германией. Однако достаточно даже поверхностного ознакомления с полным текстом выступления Сталина, чтобы стало ясно, что антинацистская направленность его очень сильна. Если бы Суворов ознакомился с этим выступлением, он бы заметил, что Сталин отказался от ленинской идеи революционной войны и предупредил, что война представляет собой угрозу для всех. Кроме того, отказ Гитлера от Мюнхенских соглашений, выразившийся в аннексии оставшейся части Чехословакии неделю спустя, породил надежды на возрождение идеи коллективной безопасности. Действия Гитлера были осуждены — во всяком случае, публично — Чемберленом, и противники умиротворения укрепили свои позиции. Именно на этом фоне Советское правительство выступило с предложением о заключении военного соглашения с Англией и Францией» (с. 50–51. Курсив мой. — В.Н.).

По-своему — не так, как «большинство историков», — трактуя сталинское выступление, Г. Городецкий напрямую связывает его с набором чудных умозаключений. По его мнению, историки недооценивают «антинацистскую направленность» выступления, а на их вывод о том, что своим выступлением Сталин открыл путь к сближению с Германией, повлияли события, не связанные с выступлением и его непосредственными последствиями. И якобы в докладе был озвучен отказ от классовой стратегии в международных отношениях, что подготовило почву для возобновления попыток добиться коллективной безопасности с участием стран Запада. Любой, читавший доклад, скажет, что ничего подобного в его тексте нельзя обнаружить.

Попутно заметим еще раз: «невежество» В. Суворова, в данном случае в интерпретации доклада Сталина, разделяет «большинство историков», а то и все историки, исключая самого Г. Городецкого. Однако попробуем разобраться с обоснованием автором «Мифа “Ледокола”» его несогласия с выводом «большинства историков» о том, что выступление Сталина на партийном съезде явилось своего рода «водоразделом» для предвоенной советской внешней политики.

Возьмем вопрос о мнимой «антинацистской направленности» доклада. Так представить дело можно только в том случае, если не считаться с прогерманскими акцентами выступления, привлекшими внимание «других историков». С высказыванием Сталина о том, что Германия — страна, «серьезно пострадавшая в результате первой мировой войны и версальского мира»{906} (подтверждение распространенного мнения о том, что Сталин рассматривал нацистское движение как главным образом реваншистское). С его заявлением о том, что западным странам так и не удалось «поднять ярость Советского Союза против Германии (в связи с пропагандистской шумихой в иностранной печати вокруг Карпатской Украины. — В.Н.), отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований»{907}. Еще с одним заявлением о том, что «немцам отдали районы Чехословакии (имеются в виду Чешские Судеты. — В.Н.), как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом, а немцы отказываются теперь платить по векселю, посылая их (страны Запада. — В.Н.) куда-то подальше»{908}.

Анализ международного положения Сталин завершил перечнем принципов своей внешней политики. Главные из них: «Мы стоим за мир и укрепление деловых связей со всеми странами… поскольку они не попытаются нарушить интересы нашей страны… не попытаются нарушить прямо или косвенно интересы целости и неприкосновенности границ Советского государства». Это — в адрес нацистской Германии, от которой только и могла исходить угроза советским границам. Их дополнили слова, послужившие основанием для характеристики выступления Сталина за рубежом как «речи о жареных каштанах»: «Соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками»{909}. А это — в адрес стран Запада.

Думается, Г. Городецкий сознательно отказался от разбора текста доклада Сталина с его положениями, позволяющими предметно судить о международной стратегии советского руководства. Остановись он, скажем, на сталинском положении об отсутствии для вооруженного конфликта с Германией «видимых на то оснований», пришлось бы задаться вопросами, требующими ясных ответов. Например: какие причины были для такого утверждения, то есть углубиться в прошлое советско-германских отношений и в сталинские представления о нацизме. Задаться вопросом и о том, какая связь существовала между этим утверждением и его же, Сталина, критикой политики стран Запада. Также попытаться сопоставить заявление об отсутствии «оснований» для советско-германского вооруженного конфликта, сделанное накануне оккупации Чехословакии с трибуны партийного съезда, с официальным протестом, выраженным по дипломатической линии 18 марта М.М. Литвиновым{910} (которому, кстати, не было дано слово для выступления на партийном съезде), и спросить самого себя: какое из этих «действительных событий» имело большее значение? Словом, последовать своему призыву попытаться «понять настроения людей того периода и не судить о них с позиций сегодняшнего дня».

Посмотрим, как оценивали выступление Сталина современники — иностранные дипломаты в Москве, донесения которых своим правительствам, надо думать, более важны для уяснения политики тогдашних мировых лидеров, чем то, как в наши дни это выступление представляется израильскому историку.

Иностранными дипломатами, аккредитованными в советской столице, речь Сталина на партийном съезде была воспринята однозначно — как прогерманская и антизападная. Посол Германии Ф. Шуленбург в донесении в Берлин обращал внимание на то, что «сталинская ирония и критика в значительно более острой форме была направлена против Британии, т.е. против находящихся там у власти реакционных сил, чем против так называемых агрессивных стран, в частности Германии»{911}. Временный поверенный в делах США в СССР А. Керк сопоставил высказывание Сталина о стремлении Запада спровоцировать советско-германский конфликт «без видимых на то оснований» со сформулированной им задачей «не дать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны». И заключил: «судя по словам Сталина, публично провозглашено, что если Германия не станет непосредственно угрожать советским границам, то она может рассчитывать на советский нейтралитет в случае войны против западных держав»{912}. С этим был согласен и английский посол У Сиде. Обстоятельное донесение в Лондон о докладе Сталина посол завершил рекомендацией тем «наивным людям» в Англии, кто полагает, что Советский Союз только и ждет приглашения, чтобы присоединиться к западным демократиям, поразмыслить над поставленной Сталиным задачей «соблюдать осторожность и не давать втянуть себя в конфликты провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками»{913}.

Советские заявления после съезда были в том же антизападном и прогерманском русле. На позднем ужине в Кремле в узком составе, которым завершилось подписание советско-германского пакта 23 августа 1939 года, В.М. Молотов, согласно немецкой записи переговоров, «поднял бокал за Сталина, отметив, что именно Сталин своей речью в марте этого года, которую в Германии правильно поняли, полностью изменил политические отношения» между двумя странами{914}. Спустя неделю, выступая на внеочередной сессии Верховного Совета СССР с предложением о ратификации пакта, Молотов повторил: «Теперь видно, что в Германии в общем правильно поняли эти заявления т. Сталина и сделали из этого практические выводы»{915}.

О реакции в Берлине на сталинскую речь можно прочитать в воспоминаниях министра иностранных дел Германии И. Риббентропа (частично написанных во время Нюрнбергского процесса и посмертно изданных его женой), который «ознакомил» Гитлера с речью «и настоятельно просил» полномочий «для требующихся шагов». Но сначала Гитлер занял выжидательную позицию и колебался{916}. Хотя, как теперь известно из документальных публикаций, объясняя германскому военному руководству свое решение заключить пакт о ненападении с Советским Союзом, Гитлер говорил, что еще осенью 1938 года, не будучи уверен в безусловной поддержке своих планов Италией и Японией, он решил «быть заодно со Сталиным»{917}. Есть над чем задуматься, не правда ли? Над тем, скажем, что давало основания Гитлеру рассчитывать на достижение договоренности со Сталиным.

Теперь относительно того, что будто на партийном съезде Сталин провозгласил отказ от революционной борьбы и вообще от наступления на позиции мирового капитализма. Хотя «вторая империалистическая война», грозившая перерасти в «войну всеобщую, мировую», создавала определенные возможности для прорыва «враждебного капиталистического окружения». В то время, по воспоминаниям Н.С. Хрущева, Сталин готовил партработников к «большой войне» СССР с его врагами, к войне, которая «неумолимо надвигалась»{918}. Кому мало этого свидетельства представителя партийной верхушки, нужно обратиться к свидетельству самого Сталина.

В сталинском «Кратком курсе истории ВКП(б)», никак не заинтересовавшем Г. Городецкого, подчеркивается именно военная сторона дела: поскольку «вторая империалистическая война» представляла опасность «прежде всего» для СССР, ответом стало «дальнейшее усиление обороноспособности наших границ и боевой готовности Красной армии и Красного флота»{919}.

Дальше — больше. В этой книге (увидевшей свет в газетном варианте в сентябре 1938 года) говорилось о том, что большевики еще в годы Первой мировой войны признавали законность войн справедливых (в отличие от несправедливых), относя к таким войнам не только «защиту народа от внешнего нападения и попыток его порабощения», но и «освобождение народа от рабства капитализма», а также «освобождение колоний и зависимых стран от гнета империалистов»{920}. Но не потеряли ли эти положения актуальности в новых условиях «второй империалистической войны»? Нисколько, о чем можно судить по многим «действительным событиям».

Возьмем доклад на XVIII съезде ВКП (б) Д.З. Манильского, который, наряду с отчетным докладом Сталина, стал для заграницы ориентиром для выводов о курсе советской внешней политики. Выступая от имени делегации ВКП(б) в Коминтерне, он заявил, что «указания “Краткого курса” о справедливых и несправедливых войнах — четкая марксистско-ленинская линия в связи с империалистической войной»{921}. Но партийные документы, как уже подчеркивалось, практически остались вне исследовательского интереса Г. Городецкого.

Не обратил внимания израильский историк и на Постановление ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1938 года{922}, проект которого был «исправлен» Сталиным{923}. И им же прокомментирован в выступлении на закрытом совещании по вопросам пропаганды в ЦК 1 октября 1938 года. (Об этом выступлении подробно говорилось в главе третьей, здесь же приходится повторяться для полноты картины.)

Выступая, Сталин высмеял представление о большевиках, как о людях, которые «вздыхают о мире и потом начинают браться за оружие только в том случае, если на них нападают. Неверно это». А что верно? А то, что «бывают случаи, когда большевики сами будут нападать, если война справедливая, если обстановка подходящая, если условия благоприятствуют, сами начнут нападать». Далее еще яснее: То, что мы кричим об обороне — это вуаль, вуаль. Все государства маскируются: с волками живешь, по-волчьи приходиться выть». И в завершение пассажа: «Глупо было бы свое нутро выворачивать и на стол выложить. Сказали бы — дураки»{924}.

Для Г. Городецкого подобные откровения Сталина из разряда свидетельств, которыми можно пренебречь. «Другие историки» не считают себя вправе следовать приему умолчания.

Как же выполнялись указания советского вождя о преодолении неправильного взгляда на большевиков, «как на своего рода пацифистов», об агитационно-пропагандистской подготовке к «справедливой войне»?

Сошлемся хотя бы на упоминавшуюся ранее статью «Международная обстановка второй империалистической войны», появившуюся в номере журнала «Большевик» за февраль 1939 г. Она была написана, напомним, заместителем народного комиссара иностранных дел В.П. Потемкиным (под псевдонимом В. Гальянов) по заданию Сталина. В статье приветствовалось конфликтное развитие событий, ибо «человечество идет к великим битвам, которые развяжут мировую революцию»{925}. Автора вдохновляло то, что Советский Союз — «сильнейшая в мире военная держава», а потому без него «неразрешим ни один общий внешнеполитический вопрос, немыслимо ни одно серьезное начинание в области международной жизни».

Любопытно, что уверенность в военных возможностях Советского Союза подкреплялась верой в революционный потенциал международного пролетариата. Вот что писал по этому поводу Д.М. Проэктор: «Идея неизбежности революции в капиталистических странах в случае агрессии против Советского Союза глубоко вошла в сознание Сталина и его окружения. Она отражалась в той или иной мере и в политике, и в военной теории, и в военной доктрине, и даже в планах будущей войны»{926}.

Материалы бывшего партийного архива (ныне — РГАСПИ) говорят: да, таковы были в Советском Союзе «настроения людей того времени».

В докладе Д.З. Мануильского на международные темы (с грифом «инструктивный»), с которым он выступил в середине июля 1939 года, рисовалась радужная картина растущего мирового антифашистского движения, распространявшегося и на страны-агрессоры. Вот несколько мест из его выступления:

«Я утверждаю, что несколько времени тому назад в одной венской казарме появился портрет, повешенный солдатами, товарища Сталина (бурные аплодисменты. Крики “ура”. Все встают)»{927}.

«Я утверждаю… что в германской армии имеются такие части, которые находятся под влиянием коммунистов. А в Чехословакии рабочие вместе с немецкими солдатами пели “Интернационал”». Комментарий докладчика: «Я скажу откровенно — незавидно положение фюрера, у которого солдаты поют Интернационал… немецкий народ ждет поражения германского фашизма»{928}.

Такие взгляды — с одной стороны, мы «самая сильная военная держава», с другой — антифашистское движение разлилось по миру так, что приводит к разложению армий враждебных государств, имели широкое хождение. И неудивительно, поскольку они не только разделялись в Кремле, а исходили оттуда, от сталинского руководства.

Показательно, что антикапиталистический по духу и букве доклад Сталина на XVIII партийном съезде, завершившийся провозглашенной готовностью «ответить двойным ударом на удар поджигателей войны, пытающихся нарушить неприкосновенность Советских границ»{929}, вдохновил делегатов на воинственные выступления. Однако Г. Городецкий фактически проигнорировал не только сам доклад Сталина, но и другие материалы съезда, составившие объемистый том стенографической записи. Иначе он (предположим с сомнениями, учитывая предназначение «Мифа “Ледокола”») не был бы так уверен в своем открытии об отсутствии у Сталина геополитических планов во Второй мировой войне.

Чтобы удостовериться в том, что Сталин намеревался воспользоваться взаимным ослаблением капиталистических врагов, достаточно было прочитать первый, международный раздел его доклада на съезде. Благо, это немного чтения, страницы с 9-й по 15-ю стенографического отчета{930}. В этом случае Г. Городецкий, возможно, засомневался бы в том, что у Сталина не было «замыслов» (не тайных, а достаточно прозрачных) воспользоваться «второй империалистической войной» в своих целях. Имеется в виду то место раздела доклада, где Сталин объясняет «систематические уступки» агрессорам со стороны стран Запада, которые, «взятые вместе, бесспорно сильнее фашистских государств и в экономическом, и в военном отношении». Одно объяснение — в их чувстве «боязни перед революцией» в случае еще одной мировой империалистической войны, которая, по опыту Первой мировой войны, «может повести также к победе революции в одной или в нескольких странах».

Однако главную причину отказа стран Запада от политики коллективной безопасности Сталин видел в том, что они своей политикой невмешательства и нейтралитета провоцируют мировую войну, чтобы затем «продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия», подытожив — «И дешево, и мило!»{931}. При этом он сделал акцент на стремление «провокаторов войны» на Западе столкнуть друг с другом СССР и Германию «без видимых на то оснований». В условиях «новой империалистической войны», то есть вооруженного конфликта внутри «враждебного капиталистического окружения», как раз у сталинского Советского Союза появилась возможность воспользоваться «золотым правилом» дипломатии — оставаться до поры до времени в стороне, пока его многочисленные враги разбираются между собой, ослабляя друг друга. Чтобы было «и дешево, и мило!».

Так кто же прав в оценке доклада Сталина на партийном съезде: В. Суворов и «другие историки», рассматривающие это выступление как важнейшее указание на цели предвоенной советской внешней политики, или Г. Городецкий с его отрицанием прямых международных последствий сталинского доклада, причем не утруждающий себя доказательствами?

«Лишь договор о нейтралитете»

Не меньше вопросов вызывает интерпретация Г. Городецким исторического значения советско-германского пакта о ненападении и его последствий.

Читаем на странице 45-й «Мифа “Ледокола”»:

«Поздно ночью 23 августа 1939 года в Кремле советский комиссар Вячеслав Молотов подписал с германским министром иностранных дел Иоахимом Риббентропом пакт о ненападении. Хотя это был лишь договор о нейтралитете он, как правило, рассматривается историками как наиболее очевидная, непосредственная причина второй мировой воны. Это событие привело к военным действиям и потому заслуживает внимательного рассмотрения. До какой степени разделяет Советский Союз с нацистской Германией вину за возникновение войны? Некоторые историки идут в своих аргументах дальше. Они уделяют первостепенное внимание подписанным месяц спустя совершенно секретным протоколам, разделившим Восточную Европу на сферы влияния. Именно секретные протоколы, утверждают они, а не пакт о ненападении, отражают истинные цели советской внешней политики. Договор заложил основы прочного союза между Германией и Советским Союзом». Тут же дежурная ссылка на В. Суворова, который, мол, «в своих аргументах заходит еще дальше», связывая заключение пакта с давними намерениями Сталина, развязав мировую войну, создать «благоприятные условия» для достижения экспансионистских внешнеполитических целей.

Упоминание имени В. Суворова (как и в предыдущих случаях), само по себе, полагает Г. Городецкий, ставит под вопрос трактовку «другими историками» советско-германско- го пакта и его следствий, как бы освобождая от обязанности что-либо особо доказывать. Все-таки остановимся на странных умозаключениях автора, выделенных мною курсивом.

Что значит «хотя это был лишь договор о нейтралитете», но историки, «как правило», считают договор «наиболее очевидной, непосредственной причиной Второй мировой войны»? «Как правило» — значит, опять-таки большинство историков. Следовательно, Г. Городецкий (еще и еще раз) не разделяет точку зрения не только «невежественного»

В. Суворова, но и «других историков». Тоже, таким образом, «невежественных».

Разумеется, советско-германский пакт отнюдь не был «лишь договором о нейтралитете», как он упорно именуется в «Мифе “Ледокола”». Здесь автор то ли подправляет, то ли развивает «Фальсификаторов истории», где пакт называется так, каким он и был — пактом о ненападении. И не только формально — по названию. Никакого упоминания нейтралитета нет и в самом тексте соглашения. Главным в нем было обязательство сторон ни при каких обстоятельствах не выступать друг против друга, если одна из них «окажется объектом военных действий со стороны третьей державы» (статьи I и II). Обычно в соглашения о нейтралитете включался пункт, освобождавший одну из сторон от обязательств, если другая сторона сама совершит акт неспровоцированной агрессии. Однако такого пункта в советско-германском пакте как раз и не было. Обеспечив пактом себе тыл — со стороны Советского Союза, нацистская Германия получила возможность атаковать Польшу, не опасаясь, что Англия и Франция, гаранты Польши, сумеют быстро прийти ей на помощь.

Немедленное вступление пакта в силу, еще до ратификации, говорило о том, что все готово для нападения на уже намеченную жертву. Несколько дней спустя, 1 сентября 1939 г., Гитлер напал на Польшу, а 17 сентября, о чем было договорено при заключении пакта, Красная армия вторглась в Польшу с востока. В совместном коммюнике о задачах советских и германских войск в Польше говорилось, что их действия соответствуют «духу и букве пакта о ненападении»{932}. А по Г. Городецкому — это был «лишь договор о нейтралитете», хотя стороны, подписавшие пакт и совместно напавшие на Польшу, публично признали свою агрессию отвечающей смыслу пакта.

Нужны еще доказательства, почему историки, «как правило», рассматривают советско-германский пакт в том качестве, каковым он и был — как самую непосредственную причину возникновения (не подготовки — она началась задолго до заключения пакта) Второй мировой войны?!

Привлеку внимание читателей к переговорам в Кремле, приведшим к подписанию пакта. Существует немецкая запись переговоров, из которой видно, что участники переговоров — И.В. Сталин, В.М. Молотов, И. Риббентроп говорили не о сохранении всеобщего мира, а оценивали соотношение сил участников назревшего вооруженного конфликта: Германии и ее противников — Англии и Франции. Люди, замыслившие сговор, были единодушны насчет предназначения пакта. При этом Сталин не скрывал своего предпочтения, отданного Германии{933}.

При анализе историко-международного значения пакта следовало бы отталкиваться от определения В.М. Молотовым пакта как «поворотного пункта в истории Европы, да и не только Европы»{934}. Определения однозначного, указывающего на далеко идущие намерения сторон пакта, вошедших в отношения, по оценке «других историков», стратегического партнерства. Но Г. Городецкому приходится, чтобы не подрывать свою историческую конструкцию, снова отмежевываться от «других историков». Поэтому слова В.М. Молотова (как и ряд красноречивых фактов советско-германского сотрудничества, включая совместный раздел Польши), пишет он, «не следует принимать за чистую монету» (с. 74). Почему не следует? Разве сталинское руководство, общее мнение которого отражено в молотовском определении, не ведало, что творило? Разве на следующий день после заявления Молотова о пакте как «поворотном пункте в истории Европы, да и не только Европы», то есть 1 сентября 1939 г., не произошло нападение Германии на Польшу, ознаменовавшее начало Второй мировой войны? Объяснение израильского историка замечательно просто: «эти эпизоды (как бы мелкие, незначительные события, включая войну с Польшей и оценку Молотовым пакта. — В.Н.) отражают сложности, с которыми столкнулись русские после заключения пакта» (там же). «Другие историки», наоборот, на основании тех же фактов пришли к выводу, что советско-германским пактом, как до этого XVIII съездом ВКП (б), был запущен событийный ряд, зримо ускоривший драматическую развязку мировых противоречий.

Если оценка В.М. Молотовым значения советско-германского пакта лишена содержательности, как быть с его же заявлением о взаимных геополитических выгодах, которые получили стороны благодаря военно-политическому сотрудничеству? С его заявлением о том, что заключение пакта «устранило возможность трений в советско-германских отношениях при проведении советских мероприятий вдоль нашей западной границы и, вместе с тем, обеспечило Германии спокойную уверенность на Востоке»?{935} Это — о территориальном расширении Советского Союза за счет его малых восточноевропейских соседей и победах немецкой армии в Западной Европе. В подготовленном в мае 1941 года в ЦК ВКП(б) документе «О текущих задачах пропаганды» в качестве одной из двух причин немецких успехов в войне против Франции и Англии — после фактора военного превосходства Германии — называлось то, что, готовясь к войне, она постаралась установить «дружественные отношения с СССР». Потерпевшая же поражение Франция, наоборот, проявила, как и Англия, «легкомысленное отношение к вопросу о роли и удельном весе Советского Союза»{936}.

Не много ли официальных заявлений, которые «не следует принимать за чистую монету»? Разве начавшийся «сталинский натиск на Европу»{937}, капитуляция Франции (по оценке английского историка Д. Рейнольдса, повлиявшая на ситуацию во всем мире{938}), ликвидация независимости многих малых европейских государств — эти «действительные события» 1939–1940 годов не привели к крутым геополитическим сдвигам на континенте?

Г. Городецкий убеждает читателя не доверять не только тому, что говорил глава советского правительства В.М. Молотов, но и Сталину. Он пишет: «Было бы ошибкой принимать за чистую монету собственное объяснение Сталина, что, подписывая пакт, он знал, что ему придется воевать с Германией, и он стремился лишь к передышке» (с. 61. Курсив мой. — В.Н.). А несколькими строками выше говорится прямо противоположное — что пакт «отразил относительную слабость России и прекрасное понимание того, что рано или поздно России придется встретиться с Германией на поле боя» (там же. Курсив мой. — В.Н.). Обычно пишущий проверяет самого себя, вновь и вновь редактируя свой текст, чтобы устранить явные ляпы; если, конечно, считаться с будущим читателем.

Отказ Г. Городецкого признать значимость обобщающих самооценок советской политики сталинским руководством, объявив их не заслуживающими того, чтобы принимать за «чистую монету» (этими двумя примерами дело не ограничивается — см. ниже), вынуждает коснуться и других его исследовательских приемов такого же свойства. Так, слова Сталина о том, что «действия Красной Армии — также дело мировой революции», объявляются им «неудачным заявлением» (с. 78). Еще больше примеров, когда израильский историк отвергает важные положения на том основании, что, мол, это всего лишь словесная дань идеологии. При этом, напомним, он отрицает какую-либо связь идеологии с политикой, как у Сталина, так и у Гитлера.

Странные умозаключения Г. Городецкого ставят читателя его книги перед дилеммой. Чему верить: нынешним представлениям автора о событиях того времени или тому, как воспринимали мировые лидеры эти события, в соответствии с которыми они строили свою политику? Читатель был бы избавлен от такого выбора, следуй автор «Мифа “Ледокола”» своему призыву «постараться понять настроения людей того периода и не судить о них с позиций сегодняшнего дня». Действительно, как иначе подходить к историческим событиям?!

Далее — не меньшая странность. Вступаясь за предвоенную сталинскую внешнюю политику, Г. Городецкий пишет, что напрасно историки «уделяют первостепенное внимание подписанным месяц спустя (после подписания пакта от 23 августа 1939 г. — В.Н.) совершенно секретным протоколам», используя их для выявления истинных целей советской политики (см. курсив в вышеприведенной цитате из «Мифа “Ледокола”»). Почему напрасно? А потому, аргументирует он, что секретные протоколы были подписаны не сразу, не вместе с пактом, а спустя месяц. Следовательно, секретные протоколы не имели того значения, которое им придают «другие историки». Дело доходит до того, что на последующих страницах он спорит сам с собой, доказывая существование связи пакта с секретными протоколами (с. 45-46). Но стоило ли ломиться в открытую дверь? Например, достаточно было воспользоваться материалами широко известного сборника документов «Год кризиса. 1938–1939», изданного МИД СССР за несколько лет до появления «Мифа “Ледокола”». Во втором томе сборника опубликована «Памятная записка», врученная В.М. Молотовым германскому послу Ф. Шуленбургу 17 августа 1939 г., в которой советская сторона настаивала на заключении пакта о ненападении или подтверждения пакта о нейтралитете 1926 г. И далее: «С одновременным принятием специального протокола о заинтересованности договаривающихся сторон в тех или иных вопросах внешней политики, с тем чтобы последний представлял органическую часть пакта»{939}. А через два дня был представлен советский проект пакта с «Постскриптумом» — о том, что «настоящий пакт действителен лишь при одновременном подписании особого протокола по пунктам заинтересованности Договаривающихся Сторон в области внешней политики. Протокол составляет органическую часть пакта»{940}.

В свете того, что уже говорилось о приемах, используемых израильским историком в подкрепление странностей «Мифа “Ледокола”», его трудно заподозрить просто в невнимательности при чтении документальных изданий с текстом пакта. Он не мог не знать, что вместе с пактом в ночь с 23-го на 24-е августа 1939 года был подписан и приложенный к нему секретный дополнительный протокол — первый и основной из общего числа шести секретных протоколов, принятых сторонами в 1939–1941 годах. Принятых на протяжении нескольких лет, а не за один месяц. Оба документа, пакт и секретный протокол, по которому стороны «обсудили в строго конфиденциальным порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе», в соответствующих дипломатических публикациях следуют один за другим, на соседствующих страницах{941}. Согласитесь, все это более чем странно.

Наконец, неужели Г. Городецкому неведомо, что не сам пакт, а дополняющий его секретный протокол о разделе Восточной Европы и стал главным предметом переговоров (скорее — торга) в Кремле? Читаем примечание к секретному протоколу, опубликованному в 22-м томе «Документов внешней политики СССР». Оговорка об отсутствии записи хода переговоров в Кремле (на самом деле существует упомянутая выше немецкая запись переговоров; думается, есть и советская запись, только запрятана далеко) сопровождается примечанием составителей тома о том, что Сталин счел необходимым начать встречу с И. Риббентропом 23 августа именно с вопроса о разграничении «сфер интересов»{942}. В своем последнем слове на Нюрнбергском процессе И. Риббентроп говорил, что когда он прилетел в Москву для заключения пакта, Сталин «дал понять, что если он не получит половины Польши и прибалтийские страны, еще без Литвы с портом Либава, то я могу сразу же вылететь обратно»{943}. Эти требования Сталина были приняты немецкой стороной и зафиксированы в секретном протоколе.

Кстати, этот важнейший том (в двух книгах) широко известной серии «Документы внешней политики СССР», посвященный 1939 году (он вышел за три года до появления книги Г. Городецкого. — В.Н.), не нашел никакого отражения в «Мифе “Ледокола”». Между тем в документах тома прослеживается встречное движение сторон к пакту, импульс которому придало требование В.М. Молотова (заменившего М.М. Литвинова в НКИД СССР) на первой же беседе с германским послом Ф. Шуленбургом подвести «соответствующую политическую базу» под отношения между Германией и Советским Союзом. Чего он стал тут же добиваться, заменив М.М. Литвинова в НКИД СССР{944}. Таковы приемы, которые использует израильский историк, чтобы избавиться от углубления в международные отношения кануна войны и избежать постановки вопроса о роли Сталина в развязывании мировой войны.

Ко всему прочему, заявляя, что секретный протокол был подписан не одновременно с пактом о ненападении, а месяц спустя, Г. Городецкий обходит застарелую проблему советской внешней политики — как сохранить тайну секретного протокола к советско-германскому пакту о ненападении от 23 августа 1939 года. Полвека советские руководители, все — от Сталина до М.С. Горбачева, скрывали от общественности тайну секретного протокола. Она продержалась так долго потому, что разглашением содержания протокола снимался вопрос о том, кто, в какой конкретный момент и с какой целью развязал мировую войну. Это объясняет и то «трогательное единство» в сохранении тайны секретного протокола, которое пронесли через всю мировую войну нацистские лидеры и сталинское руководство. Правда, интересно, что же оказалось весомее схватки смертельных врагов — Сталина и Гитлера, раз никто из них не решился обнародовать секретный протокол, обвинив во всем противную сторону?

Тот факт, что Г. Городецкий следует советской традиции сохранения тайны секретного протокола (применяя прием, до которого никто из последователей «Фальсификаторов истории» до него не додумался — мол, пакт и секретный протокол были подписаны в разное время), не мог не сказаться на интерпретации им исторического значения пакта (и еще раз: в разительном отличии от «других историков»). Поражает и то, что, оправдывая внешнюю политику сталинского руководства, он начисто игнорирует проблему взаимосвязи политики и морали применительно к международным отношениям 1939–1941 годов. В его узко дипломатическом повествовании все державы и их лидеры уравнены в качестве субъектов международных отношений — и Гитлер, и Чемберлен, и Сталин. У «других историков» подход совершенно иной.

Поскольку морально-нравственная сторона «действительных событий» мало интересует автора «Мифа “Ледокола”», он не видит ничего плохого в факте ведения сталинским руководством в последние предвоенные месяцы переговоров одновременно и со странами демократического Запада, и с нацистской Германией. Для Г. Городецкого, развивающего свой тезис о враждебном окружении, которое «все более смыкалось вокруг Советского Союза», это — «реалистическая политика» (с. 46, 57). Другими словами, ничего иного не оставалось, как только проводить «такую политику, которая бы наилучшим образом отвечала безопасности Советского Союза» (с. 60).

Так, по мнению израильского историка, родилось решение Сталина пойти на пакт с нацистским лидером Гитлером.

Заключительный вывод автора «Мифа “Ледокола”» сводится к тому, что и в 1939 году, и в 1941 году действия Сталина объясняются «безнадежностью политических альтернатив для Советского Союза» (с. 344). Признавая, однако, что с весны 1939 года, с английских гарантий Польше, перед Советским Союзом «открывалась возможность выбора», то есть у него появилась свобода маневра, являющаяся «венцом успеха любой внешней политики» (с. 52–53). Но почему ж в таком случае Г. Городецкий говорит об отсутствии альтернатив для СССР? Только потому, что он так и не смог разобраться в мотивах сталинского руководства, разобраться в том, что оно преследовало во внешней политике исключительно классово-имперские цели. В создавшихся для СССР, полагал Сталин, крайне благоприятных международных условиях для проведения такой политики.

Трудно поверить, что историку с пятнадцатилетним опытом изучения международных событий того времени не известно, что как западные страны, демократические Англия и Франция, так и нацистская Германия придавали решающее значение тому, на чьей стороне окажется Советский Союз в приближающемся всеобщем конфликте. Сталин не мог упустить шанс воспользоваться «межимпериалистическими противоречиями». Поэтому наряду с официально объявленными советско-западными переговорами шли тайные двусторонние советско-германские «разговоры» (В.М. Молотов) и «беседы» (И. Риббентроп). В политико-дипломатических кругах Европы существовало убеждение, что масштабный конфликт на континенте начнется только после того как определится с выбором Советский Союз — последняя еще не определившаяся формально великая европейская держава, могущая склонить чашу весов в ту или иную сторону.

Прибегнем к свидетельству непосредственного участника предвоенных дипломатических переговоров с советской стороны с представителями и Запада, и Германии. К свидетельству В.П. Потемкина, в 1937–1940 годах — первого заместителя народного комиссара иностранных дел СССР. Позже — главного редактора третьего тома «Истории дипломатии» (первое издание), целиком посвященного дипломатической подготовке Второй мировой войны и опубликованного за три года до появления «Фальсификаторов истории». В главе по предвоенному 1939 году, а ее соавтором был В.П. Потемкин, выделен параграф «Соперничество англо-французского блока и немецко-фашистской дипломатии из-за соглашения с СССР»{945}. Выходит, Советский Союз не только не был в «осаде», а находился в выигрышной позиции, когда шло соперничество, конкурентная борьба за то, чтобы привлечь его на свою сторону. Ибо — так начинается параграф: «для обоих лагерей исключительное значение приобретал вопрос, на чьей стороне в предстоящем столкновении окажется Советский Союз»{946}. Высокопоставленный очевидец свидетельствует: сталинский Советский Союз был хозяином положения, выбор был за ним. И он был сделан — в пользу нацистской Германии.

А что говорят опубликованные советские и иностранные дипломатические документы о внешнеполитическом выборе, перед которым стоял Советский Союз? Какую из версий они подтверждают: раннюю в «Истории дипломатии» — о том, что выбор был за ним, или позднюю в «Фальсификаторах истории» — о том, что Сталину ничего иного не оставалось, как подписать пакт с нацистской Германией, версию, которую пытается возродить и развить Г. Городецкий своей книгой?

Мне уже приходилось доказывать, что советские руководители в послемюнхенской Европе вовсе не считали себя в «международной изоляции», а тем более в «осаде». Наоборот, Сталин и его окружение считали, что пришло время, когда они могут последовать примеру царской России, которая во внутриевропейских конфликтах нередко определяла исход конфликта{947}. Г. Городецкий же, отвлекаясь от мотивов сталинского руководства, утверждает, что выбора, поддержать ли западные страны или их противника в лице Германии, Советский Союз лишила несговорчивость западных держав на трехсторонних переговорах в Москве и опасения войны с Германией в результате ее вторжения в Польшу (с. 57–59). На этих страницах, ссылаясь на секретные разведывательные данные от 7 мая и 19 июня, попавшие на стол к Сталину и якобы определившие «на ближайшие два года» его политику, израильский историк вновь навязывает читателю абсолютно бездоказательный вывод о том, что «у Сталина не было альтернативы подписанию пакта» (с. 61). Как в «Фальсификаторах истории», где подписание пакта выдается за «лучший выход из всех возможных выходов»{948}.

Но как быть с официальными советскими заявлениями, по которым дело выглядит совершенно по-другому? Для Г. Городецкого это не проблема. Или он, как уже отмечалось, просто отмахивается от таких заявлений, предлагая не принимать их «за чистую монету». Или, как в данном случае, вновь игнорирует заявления сталинского руководства, которое по-прежнему было уверено в том, что агрессия нацистской Германии в первую очередь направлена не против Советского Союза, а против Франции и Англии. Одно из таких заявлений В.М. Молотов сделал в конце мая, комментируя заключение 22 мая германо-итальянского военно-поли- тического договора. По его словам, теперь агрессорам больше не нужно прятаться за ширму борьбы с Коминтерном для отвлечения внимания. Теперь «определенно говорят, что этот договор направлен именно против главных европейских демократических стран»{949}. Даже по разведывательной информации от 19 июня (с. 59), о которой так высоко отзывается Г. Городецкий («выдающийся документ», «блестящая разведывательная информация») немецкие планы в отношении Советского Союза не шли дальше его временной нейтрализации путем «второго Рапалло».

Сталин сполна воспользовался возможностями маневрирования в открывшейся для него уникальной ситуации.

Советский руководитель, якобы не имевший иного выхода, как сделать «выбор в пользу меньшего из двух зол» — то есть заключить пакт с Гитлером (с. 61), воспользовался представившейся ему возможностью, чтобы продвинуться в своих классово-имперских планах.

После начала войны Германии с Англией и Францией, выступившими в соответствии со своими обязательствами на стороне Польши, Сталин с предельной откровенностью разъяснил мотивы, по которым он заключил пакт о ненападении с Гитлером. Сделал он это 7 сентября, принимая генерального секретаря Исполкома Коммунистического интернационала Г. Димитрова, обратившегося за политическими установками для Коминтерна. В присутствии В.М. Молотова и А.А. Жданова, наиболее близких Сталину в то время членов Политбюро. (В главе пятой дневник Г. Димитрова уже упоминался, но не столь подробно.)

О сталинских инструкциях стало известно из дневника Г. Димитрова, которым пользовался и Г. Городецкий. Но поступил он с этим документом выборочно, опустив самую существенную часть, раскрывающую замысел, заложенный Сталиным в пакт с Гитлером. Конечно, после всего, что было сказано об исследовательской методике израильского историка, мало удивительно в том, что аналогичным способом — все методы хороши, лишь бы подкрепить свою версию событий — он обошелся и с дневником Г. Димитрова, записавшего высказывания Сталина.

Г. Городецкий дважды ссылается на дневниковые записи руководителя Коминтерна (с. 76–77).

Первый раз, приводя слова Сталина о судьбе, которая была уготована Польше: «Уничтожение этого государства в нынешних условиях означало бы одним буржуазным государством меньше! Что плохого было бы, если [бы] в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую] систему на новые территории и население»{950}. Комментарий Г. Городецкого: «По своему обыкновению он [Сталин] откровенно защищал интересы и приоритеты Советского Союза, слегка прикрывая их идеологическим флером… Однако не следует принимать такие заявления за чистую монету». Мол, преобладали «интересы СССР, а не ленинские догмы об “империалистической войне”» (с. 77. Курсив мой. — В.Н.). Ну да, ведь сталинский Советский Союз уже давно отказался от наступления на позиции мирового капитализма…

Во второй раз израильский историк воспользовался сталинскими высказываниями о московских тройственных переговорах. Он приводит (не полностью) еще одно место из инструкций Сталина Коминтерну — о том, что «мы предпочитали соглашение с так называемыми демократическими странами и поэтому вели переговоры. Но англичане и французы хотели нас иметь в батраках и притом за это ничего не платить! Мы, конечно, не пошли бы в батраки и еще меньше — ничего не получая». Цитирует без комментариев. А ведь есть что прокомментировать.

Казалось бы, Г. Городецкого должно было заинтересовать, чего ж добивался Сталин на переговорах с Англией и Францией, какую «плату» требовал в обмен на «батрачество». А требовал он от них того, что получил от Гитлера — контроля над западными приграничными соседями между Балтийским и Черным морями. Но Англия и Франция никак не соглашались на это, чего не мог не учитывать Сталин. Можно было бы задаться вопросом, почему, даже воюя в составе единой коалиции, западные союзники так и не признали право Советского Союза на захваченные территории. Не сделали они этого и по окончания войны. Можно было задаться еще одним вопросом: не хотел ли Сталин, выдвигая такие территориальные требования на тройственных англо- франко-советских переговорах, довести до Гитлера свои условия достижения договоренности с ним. Ведь ход московских переговоров не был секретом для немцев.

А опущено Г. Городецким, как уже было сказано, самое важное из «откровенной беседы» (с. 76) Сталина с Г. Димитровым. Восстановим, по соображениям научной добросовестности, ту часть сталинских высказываний, в которой приводится оценка советско-германского пакта, данная в контексте мировой войны. (Приходится еще раз воспользоваться цитатой, на которую уже была ссылка в главе пятой.)

Охарактеризовав начавшуюся войну как схватку «между двумя группами капиталистических стран», Сталин продолжил: «Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии было [бы] расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии). Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему… Мы можем маневрировать, подталкивая одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий момент — подталкивать другую сторону»{951}.

Как читатель «Мифа “Ледокола”», не могу избавиться от чувства неловкости за израильского историка. Приведя, худо-бедно, две цитаты из сталинских инструкций Г. Димитрову, он скрыл от читателя самую принципиальную их часть. О том, что советско-германский пакт помогает Гитлеру, который, не сознавая этого, войной с западными странами подрывает капитализм в Европе; что следует и дальше поощрять воюющих, чтобы они «лучше разодрались». Испытываю неловкость от того, что не нахожу приличествующего историку-профессионалу ответа на вопрос, почему он не решился процитировать ключевые сталинские фразы о назначении советско-германского пакта. Почему он так откровенно отказался от обещания писать, соблюдая объективность, которой, по его мнению, не хватает «невежественному» В. Суворову и «другим историкам». Как быть с его же призывом «постараться понять настроения людей того периода и не судить о них с позиций сегодняшнего дня». Откровения Сталина, центральной фигуры всего повествования Г. Городецкого, заслуживали того, чтобы они были переданы полностью и квалифицированно проанализированы.

Приходится констатировать: Г. Городецкий опустил самую важную часть сталинских свидетельств потому, что одними этими откровениями доказывается концепция «Ледокола» В. Суворова. Это не только отказ от принципа объективности, а молчаливое признание несостоятельности его «нетривиальной» версии советской внешней политики 1939–1941 годов.

Раз израильский историк вступил на путь искажения и просто утаивания наиболее важных сталинских документов («Краткого курса истории ВКП(б)», доклада на XVIII съезде, наиболее показательной части инструкций Коминтерну), он продолжил его и в отношении других исторических свидетельств. Так, в «Мифе “Ледокола”» не нашлось места дипломатическим донесениям в Москву из европейских столиц, в которых говорилось об охватившей западные страны панике перед неизбежными социальными последствиями мировой войны{952}. Неужели его автору представляется, что деятели того времени действовали по рецептам, которые он выписывает им задним числом, много лет спустя?!

Говоря о целях советской внешней политики в связи с мировой войной, Г. Городецкий полностью абстрагируется от ее геополитических последствий — распространения советского контроля на Восточную и Центральную Европу вплоть до Берлина. Поочередное «подталкивание» сторон, якобы одинаково враждебных СССР, вылилось в советское участие — на договорных началах! — в обеих воюющих коалициях. Сперва — заключив в августе-сентябре 1939 года два договора с нацистской Германией и войдя с ней в официально признанные «дружеские отношения»; затем, после начала советско-германской войны, — присоединившись к Атлантической хартии Рузвельта — Черчилля от 14 августа 1941 года, объявивших об объединении усилий их стран в войне против «нацистской тирании». Это — из числа главных событий начального этапа Второй мировой войны. Их нельзя ни обойти, ни превратно истолковать.

По окончании войны Сталин вновь уравнял обе коалиции, как он это делал и до войны, охарактеризовав Вторую мировую войну как схватку «двух капиталистических коалиций, вцепившихся друг в друга», чтобы «добиться мирового господства»{953}. А на партийном съезде 1952 г. историческое значение мировой войны (то есть ее главный итог) рассматривалось под углом образования «лагеря мира и демократии, противостоящего лагерю империализма»{954}. Какие еще требуются доказательства того, что в своей внешней политике сталинское руководство исходило из постулата необходимости воспользоваться «межимпериалистическими противоречиями» в интересах «дела социализма»?! Точнее — в классово-имперских целях сталинского Советского Союза.

Речь Сталина 10 марта на партийном съезде с ее прогерманскими акцентами, смещение 3 мая сторонника соглашения с западными странами наркома иностранных дел М.М. Литвинова, сталинские инструкции К.Е. Ворошилову от 7 августа, откровенно нацеленные на срыв еще не начавшихся переговоров с военными миссиями Англии и Франции, решение Политбюро от 11 августа о готовности вступить в официальные переговоры по уже оговоренным с немецкой стороной вопросам (которые и составили содержание секретного протокола){955} — таков неполный перечень документированных фактов весны-лета 1939 года, говорящих о целенаправленном курсе сталинского руководства на достижение договоренностей с нацистской Германией.

Без сухого остатка

Почему «Ледокол» В. Суворова нашел своих многочисленных читателей, а «Миф “Ледокола”» Г. Городецкого — нет? Потому, думается, что важна не только историческая истина, провозглашаемая каждым из этих авторов, но и путь к этой истине, который вместе с исследователем проходит читатель. Путь доказательств на фактах, документах, аргументах. У кого это убедительнее, у того и благодарные читатели.

Историческая ретроспектива, отраженная в словах и делах Сталина, убеждает, что итог его предвоенной внешней политики — заключение советско-германского пакта о ненападении, был предопределен расчетом на подрыв сил капиталистических стран в новой мировой войне. Пакт явился практическим воплощением марксистской идеи использования «межимпериалистических противоречий» в классово-имперских интересах сталинского Советского Союза. Отсюда советские метания от сотрудничества с Германией (1939–1941 гг.) до вхождения в коалицию вместе с Англией, США и Францией (1941–1945 гг.). Ни один из основных участников мировой войны не проделал таких глубоких военно-политических зигзагов, как Советский Союз; все остальные участники войны — войны коалиционной с обеих сторон — определились в выборе потенциальных союзников заранее.

В общем и целом «Миф “Ледокола”» Г. Городецкого есть не что иное, как ремейк сталинских «Фальсификаторов истории», от положений которого давно отказались историки, уважающие своих читателей. Противопоставив себя «другим историкам», а не только В. Суворову, автор лишил себя возможности попытаться раскрыть историческое значение Второй мировой войны. Не говоря уже о том, что вне его внимания остался общий контекст Второй мировой войны — глобальное противостояние демократии и тоталитаризма.

Заключение

В свое время, в итоге изучения политики Соединенных Штатов Америки перед Второй мировой войной и в ее начальный период, мною было сформулировано положение о причинно-следственной связи между происхождением и характером (причиной и природой) этой войны (в монографии «Нейтралитет США. 1935–1941. М., «Наука», 1990). Как войны, возникшей из-за неуемного стремления тоталитарных государств навязать свою волю всему миру. И, следовательно, как войны сил тоталитаризма против демократии, прежде всего против цивилизованных, продвинутых стран Запада. На этой антизападной основе между нацистской Германией и коммуно-социалистическим Советским Союзом, с заключением между ними пакта о ненападении от 23 августа 1939 г., на время установились отношения «стратегического партнерства».

Что ж следует из такого понимания направленности Второй мировой войны, развитой в настоящей книге?

С одной стороны, разумеется, автор разделял и по- прежнему разделяет убеждение практически всего исторического сообщества, что безусловно главная ответственность за возникновение мировой войны лежит на германской разновидности фашизма — национал-социализме (нацизме), прямыми пособниками которого были итальянский фашизм и японская военщина. Нельзя сбрасывать со счетов и объективно негативные последствия предвоенной внешней политики умиротворения, невмешательства и нейтралитета стран демократического Запада — Англии, Франции, США. Не думаю, что лидеры этих стран вели дело к всеобщей войне, которой они не желали, опасаясь за свои преобладающие в мире позиции и памятуя антикапиталистические социальные последствия предыдущей мировой войны. Однако, если иметь в виду большие политико-дипломатические ресурсы западных стран для защиты всеобщего мира, они повинны в том, что упустили ряд предоставлявшихся возможностей своевременно, на ранних этапах наступления держав Оси — Германии и Италии, а также Японии, противопоставить им свою решимость остановить агрессоров. Создать «карантин вокруг агрессоров», как предлагал в октябре 1937 года президент США Ф. Рузвельт, известный своими либеральными взглядами. Но дальше громкого заявления дело не пошло. Что более или менее удалось западным странам — это обозначить для мировой общественности «кто есть кто» в разворачивавшимся конфликте между противостоящими группировками — Германией, Италией, Японией, объединившимися в агрессивном Тройственном пакте (сентябрь 1940 г.), и государствами демократического Запада, осознавших общность своих жизненных интересов перед лицом наступления тоталитарных государств. Даже И.В. Сталин, говоря об «агрессивных» и «неагрессивных» государствах, называл западные страны «демократическими» (правда, чаще презрительно — в кавычках). Расстановка противоборствующих сил на мировой арене, за вычетом СССР, определилась заблаговременно.

С другой стороны, для нашей отечественной постсоветской историографии сохраняет актуальность задача значительно более критичного подхода к политике сталинского Советского Союза в связи со Второй мировой войной, в особенности к его политике в годы ее развязывания. Достаточно указать на то, что в переломное для цивилизации предвоенное десятилетие СССР открыто позиционировал себя проводником сепаратной, самодостаточной внешней политики — как политики единственного социалистического государства во «враждебном капиталистическом окружении». Ни одну из формировавшихся со второй половине 1930-х годов обеих капиталистических группировок Сталин, единовластный правитель громадной евразийской империи, не считал заслуживающей его поддержки. Советская ориентация в международных делах выглядела сугубо конъюнктурной, зависящей от того, какая из двух враждующих группировок в данный момент готова больше предложить Советскому Союзу. Какая из них готова, в частности, считаться с так называемыми государственными интересами СССР на его западных границах. Как показали официальные советско-западные (англо-франко-советские) переговоры весной-летом 1939 г. и почти одновременно шедшие закулисные советско-германские переговоры («разговоры» и «беседы»), на первых порах советские требования ограничивались возвратом территорий на востоке Европы, утерянных царской Россией в результате Первой мировой войны. Однако только на первых порах, пока не будет подготовлен плацдарм для реализации в последующем далеко идущих классово-имперских целей сталинского руководства. Чтобы в конечном счете Красная армия победоносно промаршировала по обессиленной междоусобной войной капиталистической Европе до Парижа, а то и до Атлантики.

С приходом к власти в Германии в самом начале 1933 г. нацистского лидера А. Гитлера, объявившего поход против «иудо-большевизма», в качестве приемлемых партнеров для Советского Союза на короткое время стали Англия и Франция. До этого, по официальной классификации Кремля, самые антисоветские страны, столкнувшиеся теперь с непосредственной опасностью, большей, чем коммунизм — с германским реваншистским нацизмом. Наметившееся было сближение со странами Запада на почве идеи коллективной безопасности оказалось подорванным начавшимся летом 1936 г. мятежом генерала Франко в Испании, и, не в последнюю очередь, англо-французской политикой невмешательства в условиях неприкрытой помощи мятежникам со стороны Италии и Германии. Давнее недоверие к западным государственным деятелям-«мерзавцам» Сталин подкрепил осенью 1938 г. публичным заявлением, что лидеры «демократических» государств Запада «еще больше» бояться революционно-освободительных движений в Европе и Азии, чем фашизма. А так как, по его мнению, капиталистический мир уже вступил во «вторую империалистическую войну», чуждую интересам дела социализма, решение напрашивалось. Следовало, по сугубо прагматическим мотивам, воспользоваться предельным обострением «межимпериалистических противоречий» для продвижения своих классово-имперских интересов, о которых то и дело проговаривались сам Сталин, в его окружении и партийные пропагандисты. А именно — маневрировать между двумя капиталистическими группировками в ожидании перерастания «империалистической войны» в «войну всеобщую, мировую», чтобы враги социализма и с той, и с другой стороны «лучше разодрались» (Сталин). Политике умиротворения агрессоров странами Запада, которые надеялись так или иначе избежать худшего — еще одной мировой войны, сталинский Советский Союз противопоставил политику подталкивания одной стороны против другой. Чего не удалось добиться провозглашением приверженности политике коллективной безопасности и на советско-западных переговорах, удалось осуществить посредством заключения пакта о ненападении с нацистской Германией 23 августа 1939 г. — в самый канун всеобщей войны, закрепив направленность ее агрессии в западном направлении, против Англии и Франции. Советско-германский пакт — с советской стороны — стал воплощением классовой, антикапиталистической стратегии Советского Союза, которому наконец-то удалось на деле воспользоваться «межимпериалистическими противоречиями» в стремлении изменить ход европейской и мировой истории. Такой итог (именно!) предвоенного политико-дипломатического маневрирования СССР — заключение пакта с нацистской Германией вместо соглашения со странами демократического Запада — был предопределен расчетом на подрыв капитализма во Второй мировой войне.

Отсюда попеременное участие СССР, причем на договорных началах, в обеих воюющих коалициях: вначале — в комбинации с нацистской Германией (1939–1941 гг.), затем в союзе с государствами демократического Запада — Англией, Францией, США (1941–1945 гг.). Ни один из основных участников мировой войны — войны между коалициями — не проделал таких резких военно-политических зигзагов, как Советский Союз; все остальные основные участники войны определились с выбором потенциальных союзников заранее, еще до ее начала. После войны Сталин, говоря об образовании «мировой социалистической системы», лишний раз подтвердил существование у него общего антикапиталистического замысла, вынеся СССР за рамки обеих коалиций и противопоставив его и бывшим западным союзникам, и государствам-агрессорам Тройственного пакта. Об этом же свидетельствуют многочисленные официальные заявления о том, что, идя на пакт с Гитлером, а позднее войдя в союзные отношения со странами Запада, сталинское руководство исходило исключительно и только из интересов советского государства. Вторая мировая война с ее последствиями показала, что классово-имперские интересы сталинского Советского Союза не совпадали с долгосрочными интересами государств ни одной из двух капиталистических коалиций. Неудивительно, что мировая война, из-за незавершенности противостояния демократии и тоталитаризма, сменилась войной «холодной» между недавними союзниками — демократическим Западом и тоталитарным Советским Союзом.

Самоограничение кругом определенных, классово очерченных представлений, фрагментарное понимание мировых реалий сказались на том, что Сталин воспринял Вторую мировую войну как давно ожидаемое, должное крушение капиталистической общественно-политической структуры. Более того, он видел в наступившем всеобщем хаосе исторический шанс для распространения, вплоть до насильственного, за пределы СССР советской модели социализма. Озабоченные подготовкой решительного штурма бастионов капитализма в Европе, кремлевским деятелям было не до интересов всеобщего мира, о чем они говорили неохотно, походя.

В неутихающих спорах историков и политиков о том, кто помогал Гитлеру в развязывании Второй мировой войны, ответ найти достаточно несложно, задавшись самоочевидными вопросами. Кто еще, помимо Гитлера и его сообщников в Токио и Риме, был заинтересован в сломе Версальско- Вашингтонской системы международных отношений, созданной победителями в Первой мировой войне? Кто еще, помимо Гитлера, был заинтересован в пересмотре государственно-территориального статус-кво повсюду в мире, начиная с Европы, остававшейся генератором глобальных процессов? Кто еще, помимо нацистских лидеров, строил свою политику в расчете на кардинальные социальные перемены в мировом общественном развитии? Напрашивающиеся ответы на эти вопросы прямо указывают на определенную ответственность Сталина за мировую войну, на экспансионистские цели внешней политики руководимого им советского государства.

Но провоцируя Гитлера и подталкивая его к развязыванию мировой войны, Сталин рубил сук, на котором сидел. У него не было подлинно исторического видения. Он не понял, что Первая мировая война изменила условия мирового развития, выявив необратимую тенденцию к упадку империй. Сталин не усвоил уроков мировой войны, в итого которой распались Австро-Венгерская и Оттоманская империи, пала монархия в Германии, растерявшей все свои колонии. Российская империя также понесла немалые потери, устояв, в новом коммунистическом обличии, лишь благодаря большевистской революции и обильной крови, пролитой в гражданской войне между белыми и красными.

Верно, что империи-победительницы в Первой мировой войне удержали свои позиции, оттянув процесс имперского распада, но вторую кряду мировую войну они уже не выдержали, хотя вновь были победителями. Не сразу, но Англии, Франции и другим европейским колониальным империям пришлось-таки расстаться с некогда завоеванными землями в Азии и Африке, где появились новые независимые государства. Позднее, не сразу, их судьбу разделила Советская империя, также вышедшей из Второй мировой войны со статусом победительницы. Уповая на мировые войны как приближающие победу всемирного социализма, Сталин сотоварищи жили ожиданиями еще одной, третьей мировой войны как времени окончательной гибели капитализма. Не нам надо бояться новой мировой войны, а капиталистам, говорили с трибуны партийного съезда КПСС в октябре 1952 г., повторяя точно такие же заклинания гибели капитализма как перед Второй мировой войной. Готовясь к еще одному, так сказать, последнему сражению с капитализмом и тем самым вновь противопоставив себя практически всему остальному миру, Советский Союз не выдержал «имперского перенапряжения», надорвав силы в Холодной войне и приблизив время собственной гибели. Насилие в любых ее проявлениях — как универсальный метод достижения целей внутренних и внешних — как представляется, теряет свое былое значение.

Особая роль советского фактора в XX веке свое выражение нашла в стремлении социалистического Советского Союза упростить проблему выбора пути развития современной цивилизации, сведя его к формуле-дилемме: социализм либо капитализм. Такие ленинско-сталинские теоретические выкладки, как «общий кризис капитализма» были напрямую ориентированы на антагонистическое противоборство двух систем, на силовое решение мирового спора «кто — кого». Насилие внутри и вне страны служило интересам сохранения коммунистической власти — доминирующей идеи правителей из Кремля. Все это окончательно определилось в последний период жизни Сталина, с завершением строительства базиса и надстройки советской системы, принявшей свой классический вид. Дальнейшее оказалось как бы запрограммированным. Если верно распространенное мнение о том, что наша цивилизация все еще остается не сложившимся явлением на планете, не менее верно и то, что большевистская революция 1917 г. в России по своим деструктивным последствиям немало способствовало этому.

И здесь важно подчеркнуть, что наступившая после Второй мировой войны длительная историческая полоса противостояния СССР с продвинутыми странами демократического Запада, противостояния, принявшего в Холодной войне тотальный характер, непосредственно связана с выходом сталинского Советского Союза, начиная с советско-германского пакта о ненападении 1939 года, на линию прямой, открытой схватки с капитализмом. Холодная война стала естественным продолжением мировой войны для тех, кто считал гитлеровское нападение на Советский Союз еще одной, после «похода 14 государств», попыткой капитализма сокрушить советский социализм. Ее сущность проявилась в длительной конфронтации двух систем в лице сверхдержав — СССР и США.

Советский коммуно-социализм пал в результате провального проигрыша в соревновании мировых социально-политических систем. Прежде всего в соревновании идеологий. Марксистское учение о диктатуре пролетариата и международное коммунистическое движение существовали постольку, поскольку жила идея победы пролетариата в мировом масштабе. С угасанием коммунистической идеи и вызванный этим распад Советской империи (а не наоборот) коренным образом повлияли на исторический процесс. Ясно, что столь радикальный поворот мог произойти только под напором извне, в силу мировых реалий — результат несостоятельности вызова, брошенного капитализму большевистской Россией в далеком 1917 г.

Е.Т. Гайдар, посвятивший свою книгу «Гибель империи» (М., РОССПЭН. 2007) урокам истории для современной России, следующим образом формулирует, пожалуй, основной вывод этой книги (стр. 58): «К сожалению, даже свой опыт нечасто учит чему-то. Чужой — почти никогда. Но если мы не извлечем уроки из того, что произошло с нашей страной и другими империями в XX в., то можем стать угрозой миру. Это самое страшное, что может случится с Россией». Растущая геополитическая напряженность между Россией и Западом — Европой и США, — инициированная напористой внешней политикой В.В. Путина и наблюдаемая на протяжении большей части текущего 2014 года (когда пишутся эти заключительные строки), вынуждает вспомнить об этом предостережении.

Новая Россия, сменившая Советский Союз, битого в Холодной войне не только идеологически, но и едва ли не во всех остальных проявлениях жизни, одно время, как казалось, попыталась имитировать принципы либерализма (другими словами — признать приоритет общечеловеческих ценностей) и некоторые другие характерные черты победившей стороны, но ненадолго. Берет верх традиционная вера в «особость» евразийской России. Не спадает и ностальгия по советскому имперскому прошлому, «когда все нас боялись». Но еще не было случая в истории, чтобы распавшаяся империя возродилась.

Источники и исследования

Документы

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Документы и материалы. 22 июня 1941 г. — 31 декабря 1943 г. Т. 1. М., 1944.

Внешняя политика Советского Союза. Документы и материалы. Январь-декабрь 1946 г. М., 1952.

Внешняя политика Советского Союза. Документы и материалы. 1947 год: В 2-х т. М., 1952.

VIII Всероссийский съезд советов. 22–29 декабря 1920 г. Доклад о концессиях на фракции РКП(б) VIII съезда советов 21 декабря / / Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42.

XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. М., 1939.

XII съезд РКП(б). 17–25 апреля 1923 г. Заключительное слово по Организационному отчету ЦК. 19 апреля // Сталин И. Сочинения. Т. 5.

Декларация Совещания представителей компартий Югославии, Болгарской рабочей партии (коммунистов), Компартии Румынии, Венгерской коммунистической партии, Польской рабочей партии, Всесоюзной коммунистической партии (большевиков), Компартии Франции, Компартии Чехословакии и Компартии Италии по вопросу о международном положении. // Совещания Коминформа. 1947, 1948, 1949. Документы и материалы. М., 1998.

Дипломатический словарь. В 3 т. М., 1960–1964.

Дипломатический словарь. Т. 1–3. М., 1986.

Документы и материалы кануна второй мировой войны в 2-х томах. М., 1948.

Зимняя война. 1939–1940. В 2-х кн. М., 1999. Книга 2. И.В. Сталин и финская кампания. (Стенограмма совещания при ЦКВКП(б).).

И.В. Сталин о «Кратком курсе истории ВКП(б)». Стенограмма выступления И.В. Сталина на совещании пропагандистов. 1 октября 1938 г. // Исторический архив. 1994. №5.

Из Архива Президента РФ. Поездка В.М. Молотова в Берлин в ноябре 1940 г. // Новая и новейшая история. 1993. №5.

Из письма И.В. Сталина Л.М. Кагановичу. 30 августа 1931 г. // Хранить вечно. Специальное приложение к «НГ». 2000.1 декабря.

История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Под редакцией Комиссии ЦК ВКП(б). Одобрен ЦКВКП(б). 1938 год. М., 1938

История Коммунистической партии Советского Союза. 7-е изд., М., 1984.

Источник: Документы русской истории. Приложение к журналу «Родина». М., 1995. № 1.

Коминтерн идея мировой революции. Документы. М., 1998.

Коммунистический интернационал в документах. Решения, тезисы и воззвания конгрессов Коминтерна и пленумов ИККИ. 1919–1932. М., 1933.

Литвинов М.М. В борьбе за мир. М., 1938.

Маленков Г. Отчетный доклад XIX съезду партии о работе Центрального Комитета ВКП(б). 5 октября 1952 г. М., 1952.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. М., 1952.

Материалы XXV съезда КПСС. М., 1976.

Материалы XXVI съезда КПСС. М., 1981.

Материалы к изучению доклада товарища Сталина на XVIII съезде ВКП(б). Новосибирск, 1939.

Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС. 23 июня 1980 года. М., 1980.

МИД СССР. Документы внешней политики СССР. Т. 1 — 25. М., 1957–2010.

МИД СССР. Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы. В двух томах. М., 1980.

МИД СССР. Документы и материалы кануна второй мировой войны. В 2 т. М., 1948.

МИД СССР. СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. (Сентябрь 1938 г. — август 1939 г.). Документы и материалы. М., 1971.

О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКП (б)». Постановление ЦК ВКП(б). М., 1939.

Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б). 26 января 1934 г. // Сталин И. Сочинения. Т. 13.

Переписка Сталина с Молотовым и другими членами Политбюро по внешнеполитическим вопросам в сентябре — декабре 1945 г. // Источник. 1999. № 2.

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг. Сборник документов. М., 1995.

Политбюро ЦК ВКП (б) и Совет Министров СССР. 1945–1953. М., 2002.

Политбюро ЦК РКП (б) — ВКП (б) и Европа. Решения «особой папки». 1923–1939. М., 2001.

Политбюро ЦК РКП (б) — ЦК ВКП (б) и Коминтерн. 1919–1943. Документы. М., 2004.

Политический отчет Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б). // Сталин И. Сочинения. Т. 12.

Программа Коммунистической партии Советского Союза // Материалы XXII съезда КПСС. М., 1961.

XV съезд ВКП (б). 2–19 декабря 1927 г. Политический отчет Центрального Комитета. 3 декабря. // Сталин. И. Сочинения. Т. 10.

Пятнадцатый съезд ВКП (б). Декабрь 1927 г. Стенографический отчет. Т. I–II. М., 1961–1962.

Россия. XX век. Документы. Советско-американские отношения. 1934–1939. М., 2003.

Россия. XX век. Сталин и космополитизм. Документы Агитпропа ЦК КПСС. 1945–1953. М., 2005.

«Совершенно секретно! Только для командования!». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М., 1967.

Советская жизнь. 1945–1953. Составители: Е.Ю. Зубкова и др. М., 2003.

Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны. Т. IV: Крымская конференция руководителей трех союзных держав — СССР, США и Великобритании (4–11 февраля 1945 г.). М., 1979.

Совещания Коминформа. 1947, 1948, 1949. Документы и материалы. М., 1998.

Сообщение Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года. Доклад председателя комиссии А.Н. Яковлева 23 декабря 1989 года на II Съезде народных депутатов СССР. // Правда. 1989.24 декабря.

Сообщение Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года. // Правда. 1989.24 декабря.

СССР и Германия. 1939–1941. Документы и материалы о советско-германских отношениях с сентября 1939 г. по июнь 1941 г. Vilnius, 1989.

Сталин И.В. Речь на пленуме ЦК РКП(б). 19 января 1925 г. // Соч. Т. 7.

Сталин И.В. Речь на XIX съезде партии. М., 1953.

Сталин И. Экономические проблемы социализма в СССР. М., 1952.

Сталинское политбюро в 30-е годы. Сборник документов. М., 1995.

Стенограмма заседаний Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). 1923–1938 гг. В 3-хтомах. 1928–1938 гг. М., 2007.

Фальсификаторы истории. (Историческая справка.) М., 1948.

Чему свидетелями мы были… Переписка бывших царских дипломатов. 1934–1940. Сборник документов в 2-х книгах. М., 1998.

Четырнадцатый съезд ВКП(б). Москва. 18–31 декабря 1925 г. 1. Резолюции и постановления. По отчету Центрального Комитета. // Стенографический отчет. М.-Л., 1926.

Documents on British Foreign Policy. 1919–1939. 3rd Ser. Vol. 1–9. London, 1949–1955.

Documents of German Foreign Policy. 1918–1945. Ser. D (1937–1945). London, 1951. Vol. 4, 6.

Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. 1935–1941. Washington. 1952–1963.

Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. The Conferences at Malta and Yalta, 1945. Washington, 1955.

Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. The Soviet Union. 1933–1939. Washington, 1952

Nazi-Soviet Relations. 1939–1941. Documents from the Archives of the German Foreign Office. Ed. By R.J. Sontag, J.S. Beddie. Washington, 1948; FRUS. The Soviet Union. 1933–1939. Washington, 1952.

The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt: 1933 vol. — 1945 vol. New York, 1938–1950.

Архивы

Архив внешней политики Российской Федерации.

Архив Митрохина. В двух томах.

Архив В. Буковского.

Государственный архив Российской Федерации. Российский Государственный архив новейшей истории. Российский государственный архив социально-политической истории.

Архив автора.

Princeton. Mudd Manuscript Library. George Kennan Papers.

The United States of America National Archives Microfilm Publications.

The United States Library of Congress. Division of Manuscripts Council on Foreign Relations Library (New York).

Пресса (газеты, журналы; отдельные номера заразные годы)

«Вопросы истории», «Отечественная история», «Новая и новейшая история», «Известия ЦК КПСС», «Большевик», «Проблемы мира и социализма», «Военноисторический журнал», «Новое время», «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Московские новости», «Литературная газета», «Новая газета», «Куранты», «Москва», «Родина».

«The International History Review», «Foreign Affairs», «Nation», «World Affairs».

Мемуары, автобиографии, биографии, интервью

Арбатов Г.А. Человек системы. Наблюдения и размышления очевидца ее распада. М., 2002.

Бовин А.Е. XX век как жизнь. Воспоминания. М., 2003.

Бовин А.Е. Мир семидесятых (политические очерки). М., 1990.

Болдин В.И. Крушение пьедестала. Штрихи к портрету М.С. Горбачева. М., 1995.

Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Политический портрет И.В. Сталина. В 2-х книгах. М., 1989.

Ганелин Р.Ш. СССР и Германия перед войной. Отношения вождей и каналы политических связей. СПб., 2010.

Ганелин Р.Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. Страницы воспоминаний о 1940–1970-х годах. 2-е изд., испр. и доп.СПб., 2006.

Ганелин. Р.Ш. В России двадцатого века. Статьи разных лет. М., 2014.

Гречко А.А. 25 лет тому назад. (К годовщине нападения фашистской Германии на Советский Союз) // Военно-исторический журнал. 1966. № 6.

Громыко А.А. Памятное. Кн. 1–2. М., 1988.

Джилас М. Беседы со Сталиным. // Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992.

Додин В. Последний свидетель // Родина. 1990. № 7.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1–3. М., 1988.

«Когда стареет гриф “секретно”». Интервью с заведующим Архивом внешней политики СССР, заместителем начальника Историко-дипломатического управления МИД СССР Соколовым В.В. // Известия. 1989.2 ноября

Кривицкий В. «Я был агентом Сталина»: Записки советского разведчика. М., 1991.

Куманев Г.А. Рядом со Сталиным: откровенные свидетельства. М., 1999.

Лацис О.Р. Тщательно спланированное самоубийство. М., 2001.

Марьямов Г.Б. Кремлевский цензор. Сталин смотрит кино. М., 1992.

Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 7, 8.

Моисеев И. Я вспоминаю… Гастроль длиною в жизнь. М., 1996.

Радзинский Э. Сталин. М., 1997.

Ржевская Е. Берлин, май 1945. М., 1988.

Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой. Воспоминания и последние записи. Из наследия, изданного Аннелиз фон Риббентроп. М., 1996.

Солсбери Г. Сквозь бури нашего времени. Воспоминания. М., 1993.

Судоплатов П. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М., 1996.

Ответы директора Историко-документального департамента МИД России П.В. Стегния на вопросы редакции журнала «Новая и новейшая история» // Новая и новейшая история. 2003. № 2.

Отрешившийся от страха. Памяти А.М. Некрича. Воспоминания, статьи, документы. М., 1996.

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине. М., 1990.

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991.

Трояновский А. А. Почему США воюют против гитлеровской Германии. М., 1942.

Фейнберг Е.А. Эпоха и личность. Физики. Очерки и воспоминания. 2-е изд. М., 2003.

Хрущев Н.С. Воспоминания. Избранные фрагменты. М., 1997.

Чазов Е.И. Здоровье и власть. Воспоминания «кремлевского врача». М., 1992.

Черняев А.С. Шесть лет с Горбачевым. По дневниковым записям. М., 1993.

Чуев Ф.М. Молотов: Полудержавный властелин. М., 1999.

Чуев Ф. Так говорил Каганович. Исповедь сталинского апостола. М., 1992

Шейнис З.С. Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек. М., 1989.

Яковлев А.Н. Перестройка: 1985–1991. Неизданное, малоизвестное, забытое. М., 2008.

Яковлев А.Н. Сумерки. М., 2003.

A Question of Trust: The Origins of United States — Soviet Diplomatic Relations. The Memoirs of Loy W. Henderson. Stanford, 1986

As We Saw the Thirties. Urbana, 1967.

Blum J.M. From «The Morgenthau Diaries». Vol. 1–3. Boston., 1959–1967.

Bohlen Ch.E. Witness to History. 1929–1969. New York, 1973.

Churchill W.C. The Second World War. Vol. 1–6. L., 1949–1954.

Davies J.E. Mission to Moscow. New York, 1941.

The Memoirs of Cordell Hull. Vol. 1–2. New York, 1948.

The Moffat Papers. Selections from the Diplomatic Journals of J.P. Moffat. 1919–1943. Ed. by N.H. Hooker. Cambridge (Mass.), 1956.

Phillips H.D. Between the Revolution and the West. A Political Biography of Maxim M. Litvinov. Boulder (Col.), 1992.

Roosevelt and Frankfurter: Their Correspondence, 1928–1945. Boston, Toronto, 1967.

The Secret Diary of Harold L. Ickes. Vol. 1–3. New York., 1953–1954.

Shared Destiny: Fifty Years of Soviet-American Relations. Ed. by M. Garrison, A. Gleason. Boston, 1985.

Shirer W.L. Berlin Diary. The Journal of a Foreign Correspondent, 1934–1941. New York, 1941.

Truman H.S. Memoirs: In 2 Vols. Garden City (N.Y.), 1955–1956.

Исследования

Александров M.B. Внешнеполитическая доктрина Сталина. Canberra, 1995.

Белоусова З.С. Советский Союз против Пан-Европы Аристида Бриана. По архивам КПСС и МИД СССР // Россия и Франция. XVIII–XX века. Выпуск 3. М., 2000

Бузгалин А.В., Колганов А.И. Сталин и распад СССР. М., 2003.

Булдаков В. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997.

Булок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть Сравнительное жизнеописание в двух томах. Смоленск, 1994.

Бунт И.Л. Пятисотлетняя война в России. Книга третья: «Гроза». Кровавые игры диктаторов. СПб., 1997.

Буровский А.М. Крах империи. Курс неизвестной истории. Красноярск, 2004.

Война и политика. 1939–1941. М., 1999.

Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М., 1991.

Гайдар Е.Т. Гибель империй. Уроки для современной России. М., 2006.

Ганелин Р.Ш. СССР и Германия перед войной. Отношения вождей и каналы политических связей. СПб., 2010.

Гасанлы Дж. Южный Азербайджан: начало холодной войны. Баку, 2003.

Гасанлы Дж. СССР-Турция: полигон холодной войны. Баку, 2005.

Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. История Советского Союза с 1917 года до наших дней. Лондон, 1989.

Гинцберг А.И. Советско-германский пакт: замысел и его реализация. // Отечественная история. 1996. № 3.

Голубев А.В. Запад глазами советского общества. (Основные тенденции формирования внешнеполитических стереотипов в 30-х годах.) // Отечественная история. 1996. № 1.

Городецкий Г. Миф «Ледокола»: Накануне войны. М., 1995.

Городецкий Г. Роковой самообман. Сталин и нападение Германии на Советский Союз. М., 2001.

Дашичев В. Восток — Запад: поиск новых отношений. О приоритетах внешней политики Советского государства. // Литературная газета. 1988. 18 мая.

XX век: Основные проблемы и тенденции международных отношений. По материалам международной конференции 21–23 ноября 1989 г. Москва. М., 1992.

XX век. Многообразие. Противоречивость. Целостность. М., 1996.

Дьякова Ю.Л., Бушуева Т.С. Фашистский меч ковался в СССР. Красная Армия и Рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922–1933. Неизвестные документы. М., 1992.

Жухрай В.М. Просчет Адольфа Гитлера: Новое о И.В. Сталине. М., 1995.

Закорецкий К. Третья мировая война Сталина. М., 2009. Зоря Ю., Лебедева Н. 1939 год в нюрнбергском досье // Международная жизнь. 1989. № 9.

Искендеров А.А. Закат империи. М., 2001.

История внешней политики СССР. 1917–1985. В 2-х т. Изд. 5. Под ред. А.А. Громыко, Б.Н. Пономарева. М., 1986.

История второй мировой войны. 1939–1045. В 12 т. М., 1973–1982

История дипломатии. Том 3: Дипломатия в период подготовки второй мировой войны (1919–1939 гг.). М.-Л., 1945.

Катунцев В. (начальник музея Краснознаменного Тихоокеанского пограничного округа, подполковник), Коц И. (корр. журнала). «Инцидент. Подоплека Хасанских событий». // Родина. 1991. № 6–7.

Кошкин А.А. Японский фронт маршала Сталина. Россия и Япония. Тень Цусимы длиною в век. М., 2004.

Кристофер Э., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. Лондон, 1992.

Кречетов А. О сравнении нацизма и сталинизма. // http:// Avww.bbc.co.uk

Курляндский И. Над Историей кружат грифы. Доступ к архивам эпохи Сталина закрыт — «секретно»! Рассекречивание документов советского режима саботируется. // Новая газета. 2010.20 октября.

Лакер У. Россия и Германия. Наставники Гитлера. Вашингтон, 1991.

Лапинский П.А. Пакт Келлога и пакт против Келлога. М.; Л., 1928.

Лельчук B.C. Апогей и крах сталинизма. Страницы российской истории. М., 1998.

Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. Схватка за Европу. 1939–1941 гг. М., 2008.

Мир/Peace: Альтернативы войне от античности до конца Второй мировой войны. М., 1993.

Наджафов Д.Г Народ США — против войны и фашизма. 1933–1939. М., 1969.

Наджафов Д.Г Нейтралитет США. 1935–1941. М., 1990.

Наджафов Д.Г Советско-германский пакт 1939 года: переосмысление подходов к его оценке. / / Вопросы истории. 1999. № 1.

Невежин В.А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941 гг. М., 1997.

Некрасов В.Ф. Тринадцать «железных» наркомов: История НКВД-МВД. От А.И. Рыкова до Н.А. Щелокова, 1917–1982. М., 1995.

Некрич А.М. Дорога к войне // Огонек. 1991. № 27.

Ожиганов Э.Н. Сумерки России. М., 1996.

От Мюнхена до Токийского залива. Взгляд с Запада на трагические страницы истории второй мировой войны. М., 1992.

Проэктор Д.М. Вторая мировая война 1939–1945 // Большая Советская Энциклопедия. 3 изд. М., 1971.

Проэктор Д.М. Фашизм: путь агрессии и гибели. М., 1989.

Проэктор Д.М. Размышления о холодной войне. Россия и Германия в годы войны и мира (1941–1995). М., 1995.

Пыжиков А.В., Данилов А.А. Рождение сверхдержавы: СССР в первые послевоенные годы. М., 2001.

Роговин В.З. Сталинский неонэп. М., 1995.

Роговин В.З. Мировая революция и мировая война. М., 1998.

Розанов Г.А. Сталин — Гитлер. Документальный очерк советско-германских дипломатических отношений. 1939–1941 гг. М., 1991.

Самуэлъсон А. Красный колосс. Становление военно-промышленного комплекса СССР. 1921–1941. М., 2001.

Сахаров А.Н. Война и советская дипломатия: 1939–1945. // Вопросы истории. 1995. № 7.

Секреты Гитлера на столе у Сталина. Разведка и контрразведка о подготовке германской агрессии против СССР. М., 1995.

Системная история международных отношений в четырех томах. 1918–2000. М., 2000.

Случ С.З. Речь Сталина, которойне было / / Отечественная история. 2004. № 1.

Случ С.З. Сталин и Гитлер. 1933–1941: расчеты и просчеты Кремля // Отечественная история. 2005. № 1.

Советская внешняя политика в ретроспективе. 1917-1991. М., 1993.

Советская внешняя политика в годы «холодной войны» (1945–1985): Новое прочтение. М., 1995.

Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. В 2 т. М., 1997.

Соколов В.В. Трагическая судьба дипломата Г.А. Астахова. // Новая и новейшая история. 1997. № 1.

Солонин Марк. 23 июня — «день М». М., 2009.

Сталин и Холодная война. М., 1988.

Сталинское десятилетие холодной войны. Факты и гипотезы. М., 1999.

Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929. История и личность. М., 1990.

Таммерман X. Россия и Германия. // Полис. 1995. № 5.

Тоталитаризм в Европе XX века. Из истории идеологий, движений, режимов и их преодоления. М., 1996.

Фирсов Ф., Яжборовская И. Под диктовку Сталина…// Новое время. 1989. № 2.

Фляйшхауэр И. Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938–1939. М., 1991.

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М., 1996.

Цернак К. Конец эпохи великих держав в европейской политике // Вопросы истории. 1993. № 5.

Чубарьян А.О. Канун трагедии. Сталин и международный кризис (сентябрь 1939 года — июнь 1941 года). М., 2008.

Шлезингер А.М. Циклы американской истории. М., 1992.

Bennett E.M. Franklin D. Roosevelt and the Search for Security: American-Soviet Relations, 1933–1939. Wilmington, 1985.

Brzezinski Zb. The Soviet Bloc: Unity and Conflict. Cambridge (Mass.). 1967.

Fisher L. Soviets in World Affairs. In 2 vols. New York., 1930.

Gaddis J.L. The Long Peace. Inquires Into the History of the Cold War. New York-Oxford, 1987.

Gallup G.j Rae S.F. The Pulse of Democracy: The Public Opinion Poll and How It Works. New York, 1940.

Hochman J. The Soviet Union and the Failure of Collective Security, 1934–1938. Ithaca, 1984.

Langer W.L., Gleason S.E. The Challenge to Isolation. 1937–1941. New York, 1952.

Loth W. The Division of the World. A History of the Cold War 1941–1955. London., 1988.

Lovenstein M. American Opinion of Soviet Russia. Washington, 1941.

Maddux Th.R. Watching Stalin Maneuver between Hitler and the West: American Diplomats and Soviet Diplomacy,

1934–1939 // Diplomatic History. Washington. № 1 (Spring 1977).

Maddux Th.R. Years of Estrangement: American Relations with the Soviet Union. 1933–1941. Tallahassee, 1980.

Murphy E.D. What Stalin Knew. The Enigma of Barbarossa. New Haven and London, 2005.

Raack R. Stalins Drive to the West. 1938–1945: The Origins of The Cold War. Stanford, Cal. 1995.

Read A., Fisher D. The Deadly Embrace. Hitler, Stalin and the Nazi-Soviet Pact. 1939–1941. London, 1988.

Tucker R.C. Political Culture and Leadership in Soviet Russia. From Lenin to Gorbachev. New York — London, 1987.

Tucker R.C. Stalin in Power. The Revolution from Above. 1928–1941. New York, London. 1990.

Ullman R.H. The Davis Mission and the United States — Soviet Relations, 1937–1941. // World Affairs. January 1957.

Weinberg G.L. «The Nazi-Soviet Pacts: A Half-Century Later». // Foreign Affairs. Fall 1989. Vol. 68. № 4.

Williams R.C. Russian Art and American Money. 1939–1940. Cambridge (Mass.), 1980.

Woodruff W. Americas Impact on the World. A Study of the Role of the United States in the World Economy. New York, London, 1975.

The World in March 1939. Ed. by A. Toynbee, F.T. Ashton- Gwatkin. London, 1952.

Примечания

1

Под таким названием статья (в первоначальном варианте) вошла в сборник материалов научной конференции, состоявшейся в Институте всеобщей истории РАН 15 ноября 1989 г. // Предвоенный кризис 1939 г. в документах. (Материалы научной конференции Института всеобщей истории АН СССР 15 ноября 1989 г.). М., 1992. С. 45–69.

2

Позже появились мои статьи на тему пакта в журналах «Отечественная история» и «Вопросы истории», а также в различных сборниках издательств «ЯУЗА-ПРЕСС», «Добрая книга» и «PuorleMerite» (Берлин).

3

От Комиссии по изданию дипломатических документов при Министерстве иностранных дел СССР // ДВП СССР. Т. 1. С. 6. После возобновления издания в 1992 г. вышли тома 22 (в двух книга), 23 (в двух книгах, вторая книга в двух частях) и 24. И снова продолжение серии было приостановлено на 10 лет.

4

Исследовательский талант В.М. Холодковского высоко ценил академик В.М. Хвостов. Будучи директором нашего института, он часто привлекал В.М. Холодковского к составлению исторических справок по различным вопросам всеобщей истории, в том числе по истории советской внешней политики накануне Второй мировой войной.

5

В разговоре с высокопоставленным работником Президентского архива я поинтересовался, что могут означать слова С.В. Ястржембского. Последовал ответ: «Спросите у Ястржембского!».

6

У меня был доступ в спецхран по форме № 3, возобновляемой ежегодно. В очередной раз, оформляя мне доступ по этой форме, работник спецчасти архива заявил, что форма № 3 позволяет ознакомиться с материалами с грифом «Секретно», а с грифом «Сов. секретно» — нет. Мое замечание, что такие материалы соседствуют в каждом деле, не встретило понимания. И я был вовсе лишен возможности работать в спецхране.

7

Примером может служить архивное дело из фонда В.М. Молотова «Статьи в “Правде” на международные темы с замечаниями и пометками Молотова» за 1938–1950 гг., из которого изъяты материалы периода между сентябрем 1938 и декабрем 1939 г. // Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Фонд 82. Опись 2. Дело 986.

8

Например, не сами документы, а препроводительные к ним письма в две- три строчки, как это случилось с моим обращением за материалами переписки руководства МИД СССР с Отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС за 1949–1950 гг.

9

B.3. Роговин, опираясь на материалы РГАСПИ, пишет, что статья «Известий» одно время была включена в 14-й том «Сочинений» И.В. Сталина // Роговин В.З. Мировая революция и мировая война. М., 1998. С. 220–221.

10

После появления передовой статьи в «Известиях» находившийся в Москве полпред СССР в Германии А.Ф. Мерекалов в сообщении в Берлин ГА. Астахову, исполнявшему обязанности временного поверенного в делах СССР в Германии, характеризовал статью как внесшую ясность «в вопрос о позиции СССР в международной политике». Мерекалов А.Ф. — Астахову ГА. 15 мая 1939 г. // Архив внешней политики РФ. Фонд 082. Папка 92. Опись 22. Дело 3. Лист 18. В свою очередь советский полпред в США К. А. Уманский о беседе с президентом Ф. Рузвельтом о ходе тройственных переговоров в Москве сообщал в НКИД СССР, что в ответ «подробно развил Рузвельту нашу аргументацию в разрезе статьи Жданова». Телеграмма полномочного представителя СССР в США в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 2 июля 1939 // МИД СССР. СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. (Сентябрь 1938 г. — август 1939 г.) Документы и материалы. М., 1971. С. 478–479.

11

Международная ассоциация «Изучение сталинизма и его последствий» была создана по инициативе известных ученых и деятелей искусств Англии и СССР, ее конференции и симпозиумы проходили в Лондоне, Москве, Афинах, Барселоне.

12

Текст «Международного раздела» последней 12-й главы «Краткого курса истории ВКП (б)» с правкой Сталина впервые опубликован в газете «Правда» 19 сентября 1938 г.

13

Отечественный автор, оспаривая достоверность текста «выступления Сталина 19 августа 1939 года», в то же время подчеркивает, что его положения, обнажающие советские устремления воспользоваться «новой империалистической войной» для территориальной и революционной экспансии, нашли фактическое подтверждение во Второй мировой войне. Поэтому вряд ли, как полагает автор, публикация сообщения агентства Гавас имела лишь пропагандистское значение. Без учета материалов подобного рода трудно понять политику западных участников войны в таких вопросах, как непризнание ими территориальных захватов СССР 1939–1940 гг., причины «странной войны» в эти же годы на западном фронте, проблема «второго фронта» и т.п. — См. Случ С.З. Речь Сталина, которой не было // Отечественная история. 2004. № 1.С. 113–139.

14

Первоначально Советский Союз претендовал на всю Буковину, но ему пришлось учесть «соображения германского правительства» // Там же. С. 376 (сноска).

15

По одной из версий, В.М. Молотов, получив от германского посла Ф. Шуленбурга ноту об объявлении войны, обиженно спросил: «Чем мы это заслужили?». Похоже на правду, учитывая слова Молотова из его речи по радио в тот же день, что советское правительство выполняло условия пакта с Германией «со всей добросовестностью» и его же обвинения партнера по пак-ту в вероломстве.

16

Кстати, заатлантические Соединенные Штаты тоже считались «невоюющим союзником», но Англии.

17

Единственное, что удалось Сталину и Молотову, которые вместе с английским послом С. Криппсом вырабатывали текст англо-советского соглашения, это — заменить предложенную У. Черчиллем «согласованную декларацию» на просто «соглашение» // Там же. С. 129–132.

18

История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Под редакцией Комиссии ЦК ВКП(б). Одобрен ЦК ВКП(б). 1938 год. Москва. К середине следующего года тираж книги превысил 14 млн. экземпляров, не считая ее переводов на иностранные языки // Большевик. 1939. №11–12. С. 1.

19

В последующие десять лет книга издавалась в СССР 208 раз на 63 языках общим тиражом 34 млн. 219 тыс. экземпляров // Известия. 1948. 1 октября. (Книга переиздавалась массовыми тиражами вплоть до 1955 г.)

20

Курсив Сталина. Ни один издательский редактор не пропустил бы к публикации текст, содержание которого выходит за пределы обозначенных в заголовке хронологических рамок. За исключением текста, написанного Сталиным.

21

Эту информацию добыли американские корреспонденты в Европе Г.Л. Никербокер (Прага) и М.У Фоудор (страны Центральной Европы). См. также: Memorandum by W. Fodor. 1939. January // Там же. M 982. Roll 1.

22

Историк Г.И. Чернявский, найдя в американском издании «Записки для дневника» (1955 г.) Литвинова фактические ошибки, называет дневник «фальшивкой». — http://kackad.com/kackad/?p=5377. Как же быть в таком случае с письмом председателя КГБ Серова? Просто отбросить? Не получится.

23

Телеграмма полпреда СССР в Германии А.Ф. Мерекалова в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 12 января 1939 г. // Год кризиса. Т. 1. С. 185–186; Дневник полномочного представителя СССР в Германии А.Ф. Мерекалова. 12,17января 1939 г. Секретно // ДВП [СССР]. Т. 22. Кн. 1. С. 39.

24

Большевик. 1939. № 4. С. 64.

25

A. Kirk to С. Hull. January 20,1939. / / Foreign Relations of the United States (FRUS). Diplomatic Papers. 1939. Vol. 1–5. Washington, 1955–1957. Vol. 1.P.313. Курсив мой.

26

Запись в дневнике советника полпредства СССР в Германии ГА. Астахова. 6 января 1939 г. // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 2. С. 510 (прим. 30).

27

Статья В. Бартлетта появилась в News Chronicle 27 января, а «Правдой» была перепечатана не на следующий день, как пишут авторы, а 31 января.

28

Далее цитаты из статьи приводятся без ссылок на страницы. Курсив в цитатах всюду мой. В статье использованы факты и аргументы, которыми оперировал В.П. Потемкин в своей дипломатической практике в январе-феврале 1939 г. — См. Документы внешней политики СССР (ДВПСССР). М., 1957–2010. Т. 1–25. Т. 22. Кн. 1. Документы №№25 ,56, 71, 79.

29

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Испании С.Г. Марченко в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 3 февраля 1939 г. В телеграмме сообщалось, что значительная часть посылаемого оружия попадает в руки франкистов из-за дезорганизации обороны республиканцев. Резолюция на телеграмме: «Т. Ворошилову. Нужно прекратить посылку оружия. Сталин» // Там же. С. 97.

30

Это положение повторено в международном разделе главы XI «Краткого курса истории ВКП(б)», вышедшего осенью 1938 г.

31

Р. Такер, американский биограф Сталина, основываясь на сталинских высказываниях, пишет, что в своих действиях и политике советский лидер усматривал взаимосвязь между революционной ситуацией 1917 года и тем, как развивались международные отношения в 1930-е годы. Другой выношенной идеей Сталина была тема заговора внутренних и внешних врагов, ставшая «одной из характерных черт сталинского мышления». // Такер R Сталин. Путь к власти. С. 404.

32

Розанов Г.Л. Сталин — Гитлер. С. 52.

33

Записка о речи рейхсканцлера Германии на совещании представителей военных, экономических и политических кругов Германии. 8 марта 1939 г. // СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. М., 1971. С. 224–225. Любопытно, что при публикации текста выступления Гитлера в этом сборнике в качестве источника указано американское документальное издание, а не текст, полученный Сталиным по каналам разведки. О выступлении Гитлера вскоре стало известно и американцам / / Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers (FRUS). 1935–1941. Washington, 1952–1963; 1939. Vol. 1. P. 672–673.

34

Д.А. Волкогонов, автор биографии Сталина, пишет, что формулирование этих задач Сталиным и Молотовым затянулось до последних предсъездовских часов. После всего сказанного выше ясно, что речь могла идти только о нюансах (как бы они ни были важны), но не о главном в этих формулировках. // Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Политический портрет И.В. Сталина. В 2-х книгах. М., 1989. Кн. 2. Ч. 1. С. 14.

35

Первое многоточие цитаты — мое, второе — текста.

36

В процессе написания «Фальсификаторов истории», по свидетельству К.Н. Сванидзе, в то время высокопоставленного работника Госполитиздата, выпустившего брошюру, в первоначальном тексте говорилось о том, что граница СССР оказалась отодвинутой на запад не на сотни, а всего лишь на сотню километров. Пострадали глава Архивного управления МИД СССР В.М. Хвостов и главный редактор издательства Дикштейн, из зарплат которых вычли деньги на внесение исправления.

37

Эта информация, переданная американским дипломатам в Бухаресте, исходила от премьер-министра Румынии.

38

См. тексты международных разделов последней главы сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)» и доклада Сталина на XVIII партийном съезде.

39

Письмо временного поверенного в делах СССР в Германии Г. А. Астахова народному комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову. 8 августа 1939 г. // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 586. См. также: Имперский министр иностранных дел германскому послу в Москве. Телеграмма. Очень срочно. 14 августа 1939 г. // СССР и Германия. 1939. Документы и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. Vilnius, 1989. С. 30.

40

Аналогичное послание было направлено от имени государственного секретаря США К. Хэлла фашистскому диктатору Италии Б. Муссолини.

41

Достаточно сказать, что государственный секретарь США К. Хэлл в своих мемуарах, опубликованных в 1948 г., не счел нужным даже упомянуть об инициативе Дж. Дэвиса. Однако этот эпизод из дипломатической предыстории Второй мировой войны нашел отражение в отечественной историографии. — См. Мальков В.А. Франклин Рузвельт. Проблемы внутренней политики и дипломатии. М., 1988.

42

Любопытно, что после заключения советско-германского пакта о ненападении Э. Браудэр оправдывал его, не изменив этого своего мнения и много позже, даже будучи исключенным из партии за «ревизионизм» //As We Saw the Thirties. P. 245.

43

Будучи одним из участников работы по подготовке «Документов внешней политики СССР» (в конце 1950 — начале 1960-х годов), мне довелось услышать от ответственного работника МИД СССР характеристику М.М. Литвинова, данную В.М. Молотовым на коллегии МИДа: «Не наш он был человек. Не наш». Мне, как и другим авторам, в работах которых упоминался Литвинов, рекомендовалось делать это пореже.

44

В подготовке главы принимала участие Мальцева Е.Ю.

45

Совет по внешним отношениям — влиятельная частная организация, органом которой является специализированный журнал по международным отношениям Foreign Affairs; Совет инициировал ряд исследований по истории американской внешней политики, получивших широкую известность.

46

В тот же день текст ноты был передан для публикации в прессе и послан американским дипломатическим представительствам в Европе, Токио и Пекине.

47

Имеется в виду газетный вариант книги: Правда. 1938.9–19 сентября.

48

[Договор о ненападении и нейтралитете между СССР и Германией]. [24 апреля 1926 г.] // ДВП СССР. Т. 9. С. 250–252. Заголовок договора, взятый составителями тома в квадратные скобки, не соответствует его официальному названию «Договор о дружбе и нейтралитете». Преамбула договора ссылалась на интересы народов СССР и Германии, которые «требуют постоянного, основанного на полном доверии сотрудничества» и на взаимное согласие сторон «закрепить существующие между ними дружественные отношения».

49

По времени это совпало с нажимом на Веймарскую республику справа, с «пивным путчем» Гитлера — Людендорфа.

50

Статья была написана по указанию Сталина заместителем народного комиссара иностранных дел СССР в 1937–1940 гг. В.П. Потемкиным, прикрывшимся псевдонимом.

51

Цитируется по немецкой записи переговоров Сталина и Молотова с Риббентропом, завершившихся подписанием Договора о дружбе и границе между СССР и Германией от 28 сентября 1939 г. и двух секретных дополнительных протоколов.

52

Второй раздел письма В.П. Золотова «О славянском вопросе» также заинтересовал Жданова, выделившего, в числе других, следующую фразу: «Нам нужно активно вмешиваться в борьбу империалистов на Балканах и, взяв на себя инициативу объединения славянских государств, — создать преграды для германского и английского проникновения на Балканский полуостров».

53

Имеется в виду появившаяся в этот день газетная версия последней главы «Краткого курса истории ВКП(б)» с ее международным разделом, принадлежащим, как говорят архивные документы, самому Сталину.

54

В свою очередь В. А. Невежин, обобщив разнообразный печатный и архивный материал на эту тему, опубликовал целую книгу — см. сноску 37.

55

Отдельным изданием книга вышла 1 октября 1938 г.: История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Под редакцией Комиссии ЦК ВКП(б). Одобрен ЦК ВКП(б). 1938 год. М., 1938.

56

Ленин В.И. Речь на собрании секретарей ячеек московской организации Р.К.П.(б.). Ни в 4-м издании (т. 31, с. 403–405), ни в 5-м (т. 42, с 43–46) этого положения нет. Текст 3-го издания, насчитывавший 16 страниц (с. 498–513), в обоих последующих изданиях сокращен в несколько раз.

57

В советских официозных публикациях нетрудно найти упор на все тот же классовый мотив советской внешней политики. В изданном в начале 1960-х годов «Дипломатическом словаре», одним из редакторов которого был А.А. Громыко, в качестве примера использования противоречий между империалистами «для обезвреживания их агрессивных замыслов» содержится ссылка на внешнеполитическую стратегию СССР как перед, так и в годы Второй мировой войны (советские маневры 1939–1941 гг. предпринимались, следовательно, в целях «обезвреживания» антисоветских замыслов). // Дипломатический словарь: В 3 т. М., 1960–1964; т. 1. С. 467. Для авторов истории советской внешней политики Вторая мировая война явилась подтверждением ленинского предвидения неизбежности «самых ужасных столкновений» между социализмом и капитализмом, т.е. естественным продолжением борьбы двух систем // История внешней политики СССР. 1917–1985: в 2 т. Изд. 5-ое. М., 1986. Т. 1.С. 15.

58

Уже в феврале-марте 1948 г. были подписаны к печати «Документы и материалы кануна второй мировой войны» в 2-хтомах (М., 1948), составленные из «тех секретных документов из архива германского министерства иностранных дел, которые оказались в числе трофеев, захваченных советскими войсками после победоносного вступления в Берлин» (см. Предисловие к 1-му тому указанного издания).

59

Так начинался доклад А.А. Жданова «О международном положении», с которым он выступил на первом совещании Коминформа // Совещания Коминформа. С. 152.

60

В конце июля 1946 г. министр государственной безопасности СССР В. Абакумов в записке на имя Сталина привел дополнительные данные об интервью Литвинова // Там же. Л. 75–76.

61

Ответственное лицо в редакции оставило помету: «Хорошо написано…» (там же, л. 144). Тогда же, в годы войны, в США появилась еще одна книга на тему Пан-Европы // Coudenhove-Kalergi R.N. Crusade for Pan-Europe. Autobiography of a Man and a Movement. New York., 1943.

62

Одной из причин такого решения называлось стремление польского правительства в связи с Катынским делом «произвести нажим на Советское правительство с целью вырвать у него территориальные уступки за счет интересов Советской Украины, Советской Белоруссии и Советской Литвы». — Нота Советского правительства о решении прервать отношения с Польским правительством // Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Документы и материалы. 22 июня 1941 г. — 31 декабря 1943 г. Т. 1. М., 1944. С. 302–303.

63

В томе приводится откровение главы Комитета государственной безопасности СССР А.Г. Шелепина, по представлению которого принималась новая стратегия: «Я хочу коренным образом переориентировать КГБ на международные дела, внутренние должны уйти на десятый план».

64

Кроме заседания 17–19 марта, запротоколированные решения Политбюро по Афганистану принимались 20 марта, 12 и 21 апреля (по два решения), 24 апреля, 29 июня, 31 октября, 6, 12, 27, 29 и 31 декабря 1979 года.

65

Вторая часть постановления Политбюро касалась советских мероприятий в самом Афганистане.

66

В недавно изданном сборнике воспоминаний о Бовине, в 1963–1972 гг. работнике аппарата ЦК КПСС, подчеркивается, что он имел доступ к самой конфиденциальной информации. // См. Воспоминания об Александре Бовине. Политик, журналист, дипломат. Составители В. Захарько, С. Кондратов, Л. Шинкарев. М., 2006. Любопытно, что в своих воспоминаниях Бовин писал об освещении им афганской темы, что его совесть «тут нечиста» // Александр Бовин. XX век как жизнь. Воспоминания. М., 2003. С. 274.

67

Здесь и далее ссылки на книгу Г. Городецкого приводятся непосредственно в тексте.

68

О том, что эта оценка принадлежит Сталину, стало известно из его правки текста статьи «Мир или война?», которая появилась в газете «Известия» 9 октября 1939 г. в поддержку «мирных предложений» Гитлера, выдвинутых им в речи в Рейхстаге 6 октября 1939 г. // Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Фонд 558. Опись 11. Дело 1123. Лист 35.

69

Название главы брошюры принадлежит Сталину.

70

В изданном в начале 1960-х годов «Дипломатическом словаре» в качестве примера использования противоречий между империалистами «для обезвреживания их агрессивных замыслов» содержится ссылка на внешнеполитическую стратегию СССР как перед, так и в годы Второй мировой войны // Дипломатический словарь. В 3 т. М., 1960–1964; т.1. С. 467. Для авторов официозной истории советской внешней политики Вторая мировая война явилась подтверждением ленинского предвидения неизбежности «самых ужасных столкновений» между социализмом и капитализмом, т.е. была естественным продолжением борьбы двух систем // История внешней политики СССР. 1917–1985. В2 т. Изд. 5-ое. М., 1986. Т. 1.С. 15.

71

Передовица была воспринята советским дипломатами за рубежом как указание Москвы.

Ссылки

1

Наджафов Д.Г. Дипломатия США и советско-германские переговоры 1939 года // Новая и новейшая история. 1992. № 1. С. 43–58.

2

См. Наджафов Д.Г. Коллега, единомышленник, друг // Отрешившийся от страха. Памяти А.М. Некрича. Воспоминания, статьи, документы. М.; 1996. С. 110.

3

См. Фальсификаторы истории. (Историческая справка.). М, 1948. С. 21–55: раздел «Не борьба с германской агрессией, а политика изоляции СССР».

4

См. Ганелин Р.Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. Страницы воспоминаний о 1940–1970-х годах. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2006.

5

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М., 1971. С. 436.

6

Наджафов Д.Г Нейтралитет США. 1935–1941. М, 1990.

7

Секретный дополнительный протокол. [23 августа 1939 г.]// Документы внешней политики СССР. М, 1957–2010. Т. 1–25. (Далее — ДВП СССР). Т. 22. Кн. 1. С. 632.

8

Зоря Ю, Лебедева Н. 1939 год в нюрнбергском досье // Международная жизнь. 1989. №9. С. 130.

9

См. Наджафов Д.Г. Об историко-геополитическом наследии советско-германского пакта 1939 года // Правда Виктора Суворова 2. Восстанавливая историю Второй Мировой. М., 2007. С. 55–57.

10

ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 5 (Предисловие).

11

Болдин В.И. Крушение пьедестала. Штрихи к портрету М.С. Горбачева. М, 1995. С. 261–262.

12

Независимая газета. 1991. 31 марта.

13

Сталинское Политбюро в 30-е годы. Сборник документов. М., 1995. С. 9 (От составителей).

14

См. Синявский Б. Сталин станет доступней // Известия. 1998. 3 апреля

15

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 19 октября 1939 г. Секретно // ДВП [СССР]. Т. 22. Кн. 2. С. 200. Порядковый номер тома серии 22-й остался, а слово «СССР» из названия исчезло.

16

Там же. С. 606–617.

17

Директор Института всеобщей истории РАН Чубарьян А.О. — Председателю Государственной Архивной службы — Главному архивисту России Пихоя Р.Г 10 ноября 1993 г.; И.о. Директора Института всеобщей истории РАН Калмыков Н.П. — Руководителю Администрации Президента Российской Федерации Филатову С. А. 1 декабря 1993 г. // Архив автора.

18

Директор Архива Администрации Президента Российской Федерации Коротков А.В. — И.о. Директора Института всеобщей истории РАН Калмыкову Н.П. 10 декабря 1993 г., № А17–461 // Архив автора.

19

См. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. Решения «особой пап-ки». 1923–1939. М., 2001. С. 7–9 (Введение).

20

Курляндский И. Над Историей кружат грифы. Доступ к архивам эпохи Сталина закрыт — «секретно»! Рассекречивание документов советского режима саботируется // Новая газета. 2010.20 октября.

21

Сообщение Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года. Доклад председателя комиссии АН. Яковлева 23 декабря 1989 года на II Съезде народных депутатов СССР // Правда. 1989.24 декабря.

22

История внешней политики СССР. 1917–1985. В 2-х т. Изд. 5. Под ред. А.А. Громыко, Б.Н. Пономарева. М., 1986. Т. 1. С. 387.

23

См.: Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны. Т. IV: Крымская конференция руководителей трех союзных держав — СССР, США и Великобритании (4–11 февраля 1945 г.). М, 1979. С. 49–53,139–144; Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. The Conferences at Malta and Yalta, 1945. Washington, 1955. P. 570–573,766–771.

24

См. Крымская конференция, 4–11 февраля 1945 г. // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 235.

25

См. Ганелин Р.Ш. СССР и Германия перед войной. Отношения вождей и каналы политических связей. СПб., 2010.

26

Лакер У. Россия и Германия. Наставники Гитлера. Вашингтон, 1991. С. 225.

27

См. Соколов В.В. Трагическая судьба дипломата ГА. Астахова // Новая и новейшая история. 1997. № 1.

28

Сообщение Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года // Правда. 1989.24 декабря.

29

МИД СССР. Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы. В 2-х томах. М., 1880. Т. 2. С. 350. Курсив мой.

30

Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 7. С. 89.

31

См. Наджафов Д.Г. Советский глобализм: теория и практика // Советская внешняя политика в ретроспективе. 1917–1991. М., 1993. С. 160–170; Белоусова З.С., Наджафов Д.Г. Вызов капитализму: советский фактор в мировой политике // XX век: многообразие, противоречивость, целостность. М., 1996. С. 54–107.

32

Известия. 1992.15 февраля.

33

От Комиссии по изданию дипломатических документов при Министерстве иностранных дел СССР // ДВП СССР. Т. 1. С. 5 и Т. 22. Кн. 1. С. 5.

34

Из выступления заместителя начальника Историко-архивного департамента МИД России Соколова В.В. на совещании в Институте всеобщей истории РАН 9 января 1992 года // Архив автора.

35

«Когда стареет гриф секретно». Интервью с заведующим Архивом внешней политики СССР, заместителем начальника Историко-дипломатического управления МИД СССР Соколовым В.В. // Известия. 1989.2 ноября.

36

Ответы директора Историко-документального департамента МИД России П.В. Стегния на вопросы редакции журнала «Новая и новейшая история» // Новая и новейшая история. 2003. № 2. С. 143.

37

Отечественная история. 1995. № 3. С. 208.

38

ДВП[СССР]. М, 1995.Т.23. Кн.1. С. 5.

39

Там же.

40

См. Тоталитаризм в Европе XX века. Из истории идеологий, движений, режимов и их преодоления. М., 1996.

41

Из дневника Народного комиссара иностранных дел СССР. Берлин. 28 октября 1933 г. // ДВП СССР. Т. 16. С. 591.

42

Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М., 1991. С. 485.

43

Передовая статья газеты «Известия» — «К международному положению». 11 мая 1939 г. // СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. С. 390–393; Статья А. Жданова — «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР». 29 июня 1939 г. // Там же. С. 472–475.

44

См. Наджафов Д.Г. Нейтралитет США. 1935–1941. М., 1990. С. 148–149.

45

Проэктор A.M. Размышления о холодной войне. Россия и Германия в годы войны и мира (1941–1995). М., 1995. С. 395.

46

Загладин Н.В. Тоталитаризм и демократия: конфликт века // XX век. Многообразие. Противоречивость. Целостность. М., 1996. С. 16–17.

47

Лельчук B.C. Апогей и крах сталинизма. Страницы российской истории. М., 1998. С. 5.

48

Чуев Ф.М. Молотов: Полудержавный властелин. М., 1999. С. 45, 47. См. также: Самуэльсон Л. Красный колосс. Становление военно-промышленного комплекса СССР. 1921–1941.М., 2001.

49

Суворов В. Святое дело. М., 2013. С. 74.

50

Бунич И. Пятисотлетняя война в России. «Гроза». Кровавые игры диктаторов. СПб., 1997. С. 116.

51

История второй мировой войны. 1939–1945. В 12 т. М., 1973–1982.

52

См. Мельтюхов М.М. Преддверие Великой Отечественной войны. 1939–1941 гг.: Становление великой державы // Правда Виктора Суворова. Переписывая историю Второй Мировой. М., 2006. С. 72.

53

См. Фельштинский. Ю. Десять лет спустя. Историческая концепция Виктора Суворова // Там же. С. 157.

54

Запись заседания военных миссий СССР, Англии и Франции. 15 августа 1939 г. // МИД СССР. СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. (Сентябрь 1938 г. — август 1939 г.) Документы и материалы. М., 1971. С. 574.

55

Ширер У. Англо-французские переговоры с Советским Союзом летом 1939 года // От Мюнхена до Токийского залива. Взгляд с Запада на трагические страницы истории второй мировой войны. М., 1992. С. 39.

56

СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. С. 576.

57

Правда. 1940. 9 августа.

58

К вопросу о морально-политическом состоянии советского общества в начале войны с Германией // Военно-исторический альманах Виктора Суворова. Независимые исторические исследования. Выпуск первый. М., 2012. С. 152–182.

59

Фоторобот российского обывателя. Свой — чужой // Новая газета. № 60. 18.08.-20.08.2008 г. С. 8.

60

Проэктор Д.М. Вторая мировая война 1939–1945.// Большая Советская Энциклопедия. 3 изд. М., 1971. С. 480.

61

Замененные страницы с правкой Сталина // Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Фонд 558. Опись. 11. Дело 1217. Лист 33.

62

Совещание руководителей Верхмахта 23 ноября 1939 г. (выступление Гитлера) // «Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. Составитель полковник В.И. Дашичев. М., 1967. С. 77.

63

И.В. Сталин и финская кампания (стенограмма совещания при ЦК ВКП (б) // Зимняя война. 1939–1940. В 2-х кн. М., 1999; Кн. 2. С. 272.

64

Мельтюхов М. Преддверие Великой Отечественной войны 1939–1941 гг.: Становление великой державы // Правда Виктора Суворова. Переписывая историю Второй Мировой. С. 32.

65

История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс Под редакцией Комиссии ЦК ВКП(б). Одобрен ЦК ВКП(б) — 1938 год. М, 1938. С. 289.

66

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(Б) //XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 13–14,15.

67

Речь И. Сталина на пленуме ЦК ВКП (б) о программе Коминтерна. 5 июля 1928 г. // Коминтерн и идея мировой революции. Документы. М.; 1998. С. 670.

68

Павленко Н.Г. Обреченные триумфаторы. Идея завоевать Россию была изначально неосуществима // Родина. 1991. № 6–7. С. 87.

69

Восленский М. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. Издание второе, исправленное и дополненное. Лондон, 1990. С. 481.

70

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. М., 1952. С.71.

71

Чуев Ф.М. Молотов: Полудержавный властелин. С. 470.

72

Чуев Ф. Так говорил Каганович. Исповедь сталинского апостола. М., 1992. С. 45.

73

Арбатов Г. А. Человек системы. Наблюдения и размышления очевидца ее распада. М, 2002. С. 317.

74

См. Наджафов Д.Г. Советский глобализм: теория и практика // Советская внешняя политика в ретроспективе. 1917–1991.М., 1993. С. 160–170.

75

Булдаков В. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М, 1997. С. 231.

76

Зимняя война. 1939–1940. Кн. 2. С. 274.

77

Записи бесед Молотова с Шуленбургом в Москве и Герингом и Гессом в Берлине // АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1 а. П. 26. Д. 3. Л. 59.

78

Памятная записка, врученная В.М. Молотову Ф. Шуленбургом 15 августа 1939 г. //МИД СССР. Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М, 1990. Т. 2. С. 233.

79

Кречетов А. О сравнении нацизма и сталинизма // http:// www.bbc. co.uk. — ВВС Russian.

80

Внешняя политика Советского Союза. Доклад председателя Совета народных комиссаров и народного комиссара иностранных дел В.М. Молотова на заседании Верховного совета СССР 1 августа 1940 г. // Правда. 1940. 2 августа.

81

О внешней политике Советского Союза. Доклад Председателя Совета народных комиссаров и Народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова на внеочередной сессии Верховного Совета СССР 31 октября 1939 г. // Правда. 1939.1 ноября.

82

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1123. Л. 33,34,35.

83

О лживом сообщении агентства Гавас // Правда. 1939.30 ноября.

84

См. подробнее: Дорошенко В., Павлова И., Раак Р. Не миф: речь Сталина 19 августа 1939 года // Правда Виктора Суворова. М., 2006. С. 205–238.

85

О внешней политике Советского Союза. Доклад В.М. Молотова 31 октября 1939 г. // Правда. 1939.1 ноября.

86

Секретный дополнительный протокол. [23 августа 1939 г.] // Документы внешней политики СССР. М., 1957–2010. Т. 1–25. (Далее — ДВП СССР). Т. 22. Кн. 1.С. 632.

87

Запись беседы имперского министра иностранных дел со Сталиным и Молотовым. 24 августа 1939 г. // СССР — Германия. 1939–1941. Документы и материалы. В 2 книгах. Vilnius, 1989. Кн. Ы 939. С. 69.

88

Цитируется по записи переговоров И.В. Сталина и В.М. Молотова с И. Риббентропом в Москве 27 сентября 1939 г., обнаруженной в личном архиве посла Германии в СССР Ф. Шуленбурга, присутствовавшего на переговорах. // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 2. С. 610.

89

Министру иностранных дел Германии господину Иоахиму фон Риббентропу. Берлин // Правда. 1939.25 декабря.

90

Беседа Генерального секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина с послом по особым поручениям, главным экономическим экспертом МИД Германии К. Риттером. В ночь с 31 декабря 1939 г. на 1 января 1940 г. Особая папка // ДВП СССР. Т. 23. Кн. 1.С. 8.

91

Беседа Наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 7 января 1940 г. // Там же. С. 24.

92

Хозяйственное соглашение между Союзом Советских Социалистических Республик и Германией. [11 февраля 1940 г.]; Приложение: Конфиденциальный протокол: Обмен письмами между А.И. Микояном и К. Шнурре 11 февраля // Там же. Т. 23. Кн. 1. С. 80–84,84–85, 85.

93

Великий союз шестнадцати республик //Правда. 1940.8 августа.

94

Внешняя политика Советского Союза. Доклад Председателя Совета народных комиссаров и Народного комиссара иностранных дел тов. В.М. Молотова на заседании Верховного совета СССР 1 августа 1940 г. // Правда. 1940. 2 августа.

95

Телеграмма Наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова полномочному представителю СССР в Королевстве Румыния А.И. Лаврентьеву. 27 июня 1940 г. // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 385–386.

96

Правда. 1940. 15 июля.

97

См. Из Архива Президента РФ. Поездка В.М. Молотова в Берлин в ноябре 1940 г. // Новая и новейшая история. 1993. № 5. С. 64–99.

98

Внешняя политика Советского Союза. Доклад В.М. Молотова 1 августа 1940 г. // Правда. 1940.2 августа.

99

Там же.

100

Там же.

101

См. Tucker R.C. Political Culture and Leadership in Soviet Russia. From Lenin to Gorbachev. New York — London, 1987.

102

Телеграмма посла СССР в Великобритании И.М. Майского в Народный комиссариат иностранных дел СССР // ДВП СССР. Т. 24. С. 123.

103

Чуев Ф.М. Молотов: Полудержавный властелин. С. 59.

104

Выступление по радио заместителя председателя Совета народных комиссаров и Народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова. 22 июня 1941 г. // ДВП СССР. Т. 24. С. 8–9.

105

Беседа Генерального секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина с послом Великобритании в СССР Р.С. Криппсом в Кремле. 1 июля 1940 г. Сов. секретно // ДВП СССР. Т. 23. Кн. 1. С. 399–400 (Приложение).

106

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) // XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. С, 13.

107

ДВП [СССР]. Т. 24. С. 8.

108

Гречко А.А. 25 лет тому назад (К годовщине нападения фашистской Германии на Советский Союз) // Военно-исторический журнал. 1966. № 6. С.8.

109

Бунич И.А. Гроза. С. 289.

110

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1969. С. 239.

111

Павленко Н.Г. Обреченные триумфаторы // РОДИНА. 1991. № 6–7. С. 90.

112

Марьямов Г.Б. Кремлевский цензор. Сталин смотрит кино. М., 1992. С. 54,56.

113

Churchill W.C. The Second World War. Vol. 1–6. London, 1949–1954. Vol. 3. P. 332–333.

114

Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers (FRUS). 1941. Vol. 1. Washington. 1963. P. 767–768.

115

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Великобритании в СССР С. Криппсом // ДВП СССР. Т. 24. С. 46.

116

Чуев Ф.М. Молотов: Полудержавный властелин. С. 82.

117

Джилас М. Беседы со Сталиным // Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992. С. 58.

118

Запись беседы Народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Великобритании С. Криппсом. 27 июня 1941 г. // ДВП [СССР]. Т. 24. С. 46–50.

119

Там же. С. 145.

120

Дипломатический словарь. Т. 3. М., 1986. С. 67–68.

121

Англо-Американская декларация (Атлантическая хартия) // Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Документы и материалы: В 3 т. Т. 1. М., 1944. С. 147–148.

122

Трояновский А.А. Почему США воюют против гитлеровской Германии. М, 1942. С. 85.

123

Roosevelt and Frankfurter: Their Correspondence, 1928–1945. Boston, Toronto, 1967.P.612–613.

124

Декларация правительства СССР на Межсоюзной конференции в Лондоне // ДВП [СССР]. Т. 24. С. 323.

125

Послание Председателя Совета народных комиссаров СССР И.В. Сталина премьер-министру Великобритании У. Черчиллю. 23 ноября 1941 г.// ДВП СССР. Т. 24. С. 445.

126

Хрущев Н.С. Воспоминания. Избранные фрагменты. М., 1997. С. 168–169.

127

Послание Председателя Совета народных комиссаров СССР И.В. Сталина премьер-министру Великобритании У. Черчиллю. 3 сентября 1941 г. // ДВП [СССР]. Т. 24, С. 279.

128

Послание Председателя Совета народных комиссаров СССР И.В. Сталина премьер-министру Великобритании У. Черчиллю. 13 сентября 1941 г. // ДВП [СССР]. Т. 24. С. 298.

129

Послание Председателя Совета народных комиссаров СССР И.В. Сталина премьер-министру Великобритании У. Черчиллю. 23 ноября 1941г.//Там же. С. 445.

130

См. Наджафов Д.Г Народ США — против войны и фашизма. 1933–1939. М., 1969.

131

Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 16. С. 11.

132

См. Переписка Сталина с Молотовым и другими членами Политбюро по внешнеполитическим вопросам в сентябре — декабре 1945 г. // Источник. 1999. №2.

133

Декларация Совещания представителей компартий Югославии, Болгарской рабочей партии (коммунистов), Компартии Румынии, Венгерской коммунистической партии, Польской рабочей партии, Всесоюзной коммунистической партии (большевиков), Компартии Франции, Компартии Чехословакии и Компартии Италии по вопросу о международном положении // Совещания Коминформа. 1947, 1948, 1949. Документы и материалы. М, 1998. С. 242.

134

Закорецкий К. Третья мировая война Сталина. М., 2009. С. 489.

135

Чуев Ф.М. Молотов: Полудержавный властелин. С. 82.

136

Доклад первого заместителя Председателя Совета Министров СССР, министра иностранных дел СССР А.А. Громыко на 8-й сессии Верховного Совета СССР 10-го созыва 16 июня 1983 г.//Правда. 1983. 17 июня.

137

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 65.

138

Там же. С. 77.

139

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 518. Л. 1–3.

140

См., например: Семиряга М.И. Как мы управляли Германией. М., 1995.

141

Тридцатилетие Великой Октябрьской социалистической революции. Доклад В.М. Молотова на торжественном собрании Московского Совета 6 ноября 1947 г. // Внешняя политика Советского Союза. Документы и материалы. 1947год. В 2-х ч. М., 1952. Ч.2. С. 65.

142

Родина. 1991. № 6–7. С. 54–55.

143

Лацис О.Р. Тщательно спланированное самоубийство. М., 2001. С. 232.

144

См. Россия. XX век. Сталин и космополитизм. Документы Агитпропа ЦК КПСС. 1945–1953. М, 2005.

145

См. Зубкова Е.Ю. Послевоенное общество: политика и повседневность. 1945–1953. М, 2000; Советская жизнь. 1945–1953. М., 2003.

146

Из доклада А.А. Жданова «О международном положении» на первом совещании Коминформа // Сталин и космополитизм. Документы Агитпропа ЦК КПСС. С. 143.

147

The Real Explanation of Munich. 740.00/583 // United States of America National Archives Microfilm Publications (USA NAMP). M 982. Role 1: 740.00/540–739. January-April, 1939.

148

A. Kohlberg to S. Hornberg. February 2, 1939 // Там же.

149

Жухрай В.М. Просчет Адольфа Гитлера: Новое о И.В. Сталине. М., 1995. С. 13.

150

Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Фонд 588. Опись 11. Дело 188.Листы 79–82.

151

Там же. Л. 93–94.

152

Там же. Л. 95–97.

153

Записка М.М. Литвинова И.В. Сталину. 3 декабря 1935 г. Секретно // Известия ЦК КПСС. 1990. № 2. С. 211.

154

Письмо Я.З. Сурица Н.Н. Крестинскому. 28 августа 1936 г. Секретно // Там же. С. 214.

155

Правда. 1938. 7 ноября.

156

Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). М., 1957–2010. Т. 1–25. Т. 21. Документы №№ 408,414, 417, 419, 440.

157

Harvard Lecture «The Non-Aggression Pact». April 21, 1960 // Princeton. Mudd Manuscript Library. George Kennan Papers. P — 076. Box 9. Sheets 2–31.

158

Замененные страницы «Краткого курса истории ВКП(б)» с правкой И.В. Сталина//РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1217.Л.ЗЗ.

159

История внешней политики СССР. 1917–1985. В 2-х т. Изд. 5. Под ред. А. А. Громыко, Б.Н. Пономарева. М., 1986. Т. 1. С. 338–340.

160

МИД СССР. Документы и материалы кануна второй мировой войны. В 2 т. М., 1948. Т. 1. С. 240; Протокол № 64 заседания Политбюро за 20 сентября 1938 г.// РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 24. Л. 5 (пункт 54).

161

Телеграмма Народного комиссара иностранных дел СССР Полномочному представителю СССР в Чехословакии С.С. Александровскому. 2 сентября 1938 г. (Копии телеграммы были направлены в полпредства СССР во Франции и Великобритании.) // ДВП СССР. Т. 21. С. 470.

162

Viscount Chilston (Moscow) to Viscount Halifax, Moscow, September 8, 1938// Documents of British Foreign Policy. 1919–1939. (DBFP). 3d Ser. Vol. 2. London, 1949. P. 266.

163

Телеграмма Народного комиссара иностранных дел СССР представителю СССР в Чехословакии С.С. Александрову. 2 сентября 1938г.// ДВП СССР. Т. 21. С. 470–471.

164

Телеграмма Народного комиссара иностранных дел СССР, из Женевы. 11 сентября 1938 г.// Там же. С. 487–488. Курсив мой.

165

Волкогонов А.А. Триумф и трагедия. Политический портрет И.В. Сталина. В 2-х книгах. М., 1989. Кн. 1. Ч. 2. С. 277. Подробнее см.: Кузнецов И.И. «Генералы 1940 года» // Военно-исторический журнал. 1989. № 10. С. 29–37.

166

Некрасов В.Ф. Тринадцать «железных» наркомов: История НКВД-МВД. От А.И. Рыкова до Н. А. Щелокова, 1917–1982. М., 1995. С. 13.

167

Источник: Документы русской истории. Приложение к журналу «Родина». М., 1995. № 1. С. 120.

168

Речь председателя советской делегации М.М. Литвинова на пленарном заседании Ассамблеи Лиги наций. 21 сентября 1938 г. // ДВП СССР. Т. 21. С. 509.

169

Телеграмма Народного комиссара иностранных дел СССР в НКИД СССР, из Женевы. Вне очереди. 23 сентября 1938 г. // Там же. С. 520.

170

Телеграмма Народного комиссара иностранных дел СССР в НКИД СССР, из Женевы. Вне очереди. 23 сентября 1938 г. // Там же. С. 520–521. См. также: United Kingdom Delegation (Geneve) to Viscount Halifax, Geneve, September 24,1938 // DBFP. 3d. Ser. VoL 2. P. 497–498.

171

Телеграмма Народного комиссариата обороны СССР военно-воздушному атташе СССР во Франции Н.Н. Васильченко. 25 сентября 1938 г. // ДВП СССР. Т. 21. С. 530.

172

Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 7. С. 84.

173

Волкогонов Д. А Триумф и трагедия. Кн. 2. Ч. 1. С. 17.

174

Counselor of Embassy Tippelskirch to Counselor of Legation Schliep. Moscow, October 3,1938; p.606. Counselor of Embassy Tippelskirch to Counselor of Legation, Schliep. Moscow, October 10,1938 // Documents of German Foreign Policy. 1918–1945. Ser. D(1937–1945). London. 1951. Vol. 4. P. 602.

175

Телеграмма Полномочного представителя СССР в Чехословакии в Народный комиссариат иностранных дел СССР. Вне очереди. 30 сентября 1938 г. // ДВП СССР Т. 21. С. 548–549.

176

Телеграмма Полномочного представителя СССР в Чехословакии в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 30 сентября 1938 г. // Там же. С. 549.

177

Телеграмма заместителя Народного комиссара по иностранным делам Полномочному представителю СССР в Чехословакии С.С. Александровскому. Вне очереди. 30 сентября 1938 г. // Там же. С. 549–550.

178

Телеграмма Полномочного представителя СССР в Чехословакии в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 1 октября 1938 г. // Там же. С. 553.

179

История внешней политики СССР. Т. 1. С. 340.

180

Фальсификаторы истории. (Историческая справка.). М., 1948. С. 33.

181

См. История внешней политики СССР. Т. 1. С. 340.

182

Солсбери Г. Сквозь бури нашего времени. Воспоминания. М., 1993. С. 157.

183

Правда. 1938. 9–19 сентября.

184

О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКП(б)». Постановление ЦК ВКП(б). М., 1939. С. 3.

185

Д. Попов, И. Комиссаров — Маленкову Г.М. 10 июня 1950 г.// Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Фонд 17. Опись 132. Дело 278.Лист 113.

186

См. Маслов Н.Н. «Краткий курс истории ВКП(б)» — энциклопедия и идеология сталинизма и постсталинизма: 1938–1988 // Советская историография. М., 1996.

187

Бовин А.Е. XX век как жизнь. Воспоминания. М., 2003. С. 164–185.

188

Краткий курс истории ВКП(б). С. 166.

189

Там же. С. 316–320.

190

Там же. С. 317–318.

191

См. Чуев Ф.М. Молотов: Полудержавный властелин. М., 1999. Расширенный вариант первого издания книги: Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991.

192

Сталин И.В. Отчетный доклад XVII съезду ЦК ВКП(б). 26 января 1934 г. // Сталин И. Сочинения. Т. 13. С. 379.

193

Джилас М. Беседы со Сталиным // Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992. С. 79.

194

21-ая годовщина Октябрьской революции. Доклад тов. В.М. Молотова на торжественном заседании Московского совета 6 ноября с.г. // Правда. 1938.7 ноября.

195

The Ambassador in the Soviet Union Schulenburg to the Foreign Ministry. Moscow. November 18, 1938. // Documents of German Foreign Policy (DGFP). 1918–1945. Ser. D (1937–1945). Vol. IV P. 609–610.

196

И.В. Сталин о «Кратком курсе истории ВКП(б)». Стенограмма выступления И.В. Сталина на совещании пропагандистов. 1 октября 1938 г. // Исторический архив. 1994. № 5. С. 5–29.

197

Там же. С. 13. Курсив мой.

198

Правда. 1938. 2 октября.

199

Правда. 1938. 12 октября.

200

Розанов Г.Л. Сталин — Гитлер. Документальный очерк советско-германских дипломатических отношений. 1939–1941 гг. М., 1991. С. 37.

201

См. Белоусова З.С., Наджафов В.Г. Вызов капитализму. Советский фактор в мировой политике // XX век. Многообразие, противоречивость, целостность. М., 1996. С. 54–107.

202

История внешней политики СССР. 1917–1985. В 2-х т. Изд. 5. Под ред. А.А. Громыко, Б.Н. Пономарева. М., 1986. Т. 1. С. 387.

203

Правда. 1938.7 ноября.

204

Правда. 1939.1,2,3,4,5,6,12 октября.

205

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) // XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 13–14.

206

Фальсификаторы истории. (Историческая справка.) М., 1948. С. 31.

207

Правда. 1938. 4 ,6, 7, 8, 10, 11, 13, 15 октября.

208

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР с послом Франции в СССР Кулондром. 16 октября 1938 г. // Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). М., 1957–2010. Т. 1–25. Т. 21. С. 590; Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР с временным поверенным в делах Франции в СССР Пайяром. 20 ноября 1938 г. // Там же. С. 642.

209

Рукопись статьи М.Н. Тухачевского «Военные планы Гитлера» с правкой И.В. Сталина. 29 марта 1935 г. //Известия ЦК КПСС. 1990.№ 1.С. 161–169.

210

Там же. С. 168,169.

211

См. Contents of the Speech by the Führer to the Chief Commanders and Commanding Generals on the Obersalzberg, August 22, 1939. Letter from Sir G. Ogilvie-Forbes (Berlin) to Mr. Kirkpatrick. British Embassy, Berlin, August 25, 1939 // Documents on British Foreign Policy (DBFP). 1919–1939. 3rd Ser. Vol. 1–9. London, 1949–1955; Vol. 7. P. 257–258.

212

См. Дьякова Ю.Л., Бушуева T.C. Фашистский меч ковался в СССР. Красная Армия и Рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922–1933. Неизвестные документы. М., 1992.

213

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 19. Запись от 09.07.1971.

214

А. Коллонтай — М.М. Литвинову. 1 октября 1951 г. // РГАСПИ. Ф. 359. Оп. 1. Д. 12. Л. 38соб.

215

Голубев А.В. Запад глазами советского общества. (Основные тенденции формирования внешнеполитических стереотипов в 30-х годах.) // Отечественная история. 1996.№ 1.С. 117.

216

Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину. 3 января 1939 г. Секретно. Копии — В.М. Молотову, Г.М. Маленкову // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1.С. 10–12.

217

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М., 1996. С. 266.

218

Сталинское политбюро в 30-е годы. Сборник документов. М., 1995. С. 168–171.

219

См. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. Решения «особой папки». 1923–1939. М., 2001.

220

A. Biddle to С. Hull. Warsaw, November 28, 1938; F. Gunther to C. Hull. Bucharest. November 30,1938 // The United States ofAmerica National Archives Microfilm Publications (USANAMP).T 1247. Roll 3. Target 1.

221

The Memoirs of Cordell Hull. Vol. 1–2. New York, 1948. Vol. 1. P. 655–656.

222

Дневник полпреда СССР в Германии Мерекалова А.Ф. 28 января 1939 г.// Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Фонд 082. Опись 4. Папка 27. Дело 60. Листы 25–26.

223

Сообщение Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года. (Доклад председателя комиссии А.Н. Яковлева 23 декабря 1989 года на II Съезде народных депутатов СССР). // Правда. 1989.24 декабря.

224

Фляйшхауэр И. Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938–1939. М., 1991. С. 80–81.

225

Председатель Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР Серов И.А. — Молотову В.М. 15 июля 1955 г. // РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2, Д. 1036. Л. 198.

226

См. ДВП [СССР]. Т. 22. Кн. 1. Документы №№ 35, 39, 48 и 174.

227

Большевик. 1939. № 4. С. 52–53.

228

МИД СССР. Год кризиса. 1939–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1980. Т. 1. С. 27–29,136–137.

229

Гинцберг Л.И. Советско-германский пакт: замысел и его реализация // Отечественная история. 1996. № 3. С. 29.

230

Письмо Народного комиссара иностранных дел СССР полномочному представителю СССР во Франции Я.З. Сурицу. 19 октября 1938 г. // ДВП СССР. Т. 21. С. 594.

231

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского в Народный комиссариат иностранных дел СССР. Вне очереди. 22 октября 1938 г.// Там же. С. 603.

232

Роговин В. Мировая революция и мировая война. М., 1998. С. 143.

233

Дневник Астахова за 5 января-25 декабря 1938 г. // АВП РФ. Ф. 082. Оп. 2. П. 12. Д. 40. Л. 138. Курсив мой.

234

Соколов В.В. Трагическая судьба дипломата Г.А. Астахова // Новая и новейшая история. 1997. № 1. С. 173. Автор статьи — сведущий в своем деле архивист, многие годы работавший в Архиве внешней политики СССР.

235

Дневник полпреда СССР в Германии Мерекалова А.Ф. 6 января 1939 г. // АВП РФ. Ф. 082. Оп. 4. П. 27. Д. 60. Л. 8.

236

Там же. Л. 50.

237

Memorandum by the Director of the Economic Policy Department. Berlin. December 23,1938 // DGFP. Vol. 4. P. 608.

238

Counselor of Embassy to Counselor of Legation Schliep. Moscow. October 3, 1938 //Там же. C. 603–604.

239

Особая папка. Протокол № 66, пункт 48 решения Политбюро. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 24. Л. 64.

240

DGFP Vol. 4. Р. 616. См также: Год кризиса. 1938–1939. Т. 2. С. 378 (прим. 54).

241

Memorandum by the Director of the Economic Policy Department [Wiel]. Berlin, January 11,1939. // DGFP. Vol. 4. P. 620. Курсив мой.

242

Запись беседы полномочного представителя СССР в Германии А.Ф. Мерекалова с заведующим отделом экономической политики министерства иностранных дел Германии Э. Вилем. 11 января 1939 г. // Год кризиса Т. 1. С. 184–185; Телеграмма полномочного представителя СССР в Германии A. Ф. Мерекалова в Народный комиссариат иностранных дел СССР и народному комиссару внешней торговли А.И. Микояну. 11 января 1939 г. // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 36–37.

243

Запись беседы заместителя народного комиссара иностранных дел В.П. Потемкина с временным поверенным в делах Франции в СССР Ж. Пайяром. 27 января 1939 г. Секретно // Там же. С. 79; Дневник полномочного представителя СССР в Германии А.Ф. Мерекалова. 28 января 1939 г. Секретно // Там же. С. 81.

244

Дневник советника полномочного представительства СССР в Германии Г.А. Астахова. 19, 20 января 1939 г. Секретно. // Там же. С. 61. По другим сообщениям, беседа длилась дольше: Read A., Fisher D. The Deadly Embrace. Hitler, Stalin and the Nazi-Soviet Pact 1939–1941. London, 1988. P. 50–51.

245

Дневник пресс-атташе А. Смирнова. 19 января 1939 г. // АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1. П. 7. Д. 64. Л. 25.

246

Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину. 26 января 1939 г. Секретно. Копии — В.М. Молотову, К.Е. Ворошилову / / Там же. Т. 2. Кн. 1. С. 77.

247

W Bullitt to С. Hull. January 30,1939. // USANAMP. M 982. Roll 1.

248

Memorandum by an Official of the State Secretary’s Secretariat. Berlin. January 12,1939.//DBFP.Vol.3.P.525.

249

Запись беседы заместителя народного комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина с временным поверенным в делах Франции в СССР Ж. Пайяром. 27 января 1939 г. Секретно // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 79.

250

Mr. Vereker to Viscount Halifax. Moscow, December 28, 1938 // DBFP. Vol. 3. P. 541.

251

Mr. Vereker to Viscount Halifax. Moscow, January 10, 1939 // Там же. P. 579.

252

A. Kirk to C. Hull. January 12, 1939. // USA NAMP. M 982. Roll 1.

253

Read A., Fisher D. The Deadly Embrace. P. 57.

254

Большевик. 1939. № 4. С. 64.

255

A. Kirk to С. Hull. Moscow. January 31, 1939 // FRUS. Diplomatic Papers. 1939. Vol. 1. P. 314.

256

Правда. 1939.28 января.

257

Правда. 1939.1 февраля.

258

Правда. 1939.1, 11, 17, 19 и 26 января.

259

Большевик. 1939. № 4. С. 49–63.

260

См. Шейнис З.С. Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек. М., 1989. С. 360.

261

Материалы к изучению доклада товарища Сталина на XVIII съезде ВКП(б). Новосибирск, 1939.

262

О выпуске изданий к XVIII съезду партии // Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Фонд 477. Опись 1. Дело 79. Лист 28.

263

См., например: Невежин В. А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941 гг. М., 1997.

264

Доклад Председателя СНК и Наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова на заседании Верховного Совета СССР 1 августа 1940 г. // Правда. 1940. 2 августа.

265

Известия. 1995. 21 ноября.

266

Фирсов Ф., Яжборовская И. Под диктовку Сталина // Новое время. 1989. №2.

267

Правда. 1938. 1, 13, 20, 23 октября.

268

Запись беседы заместителя народного комиссара иностранных дел СССР с послом Польши в СССР Гжибовским. 21 октября 1938 г. // ДВП СССР Т. 21. С. 600.

269

Сообщение ТАСС о советско-польских отношениях. 27 ноября 1938 г. // Там же. С. 650–651.

270

Запись беседы полномочного представителя СССР в Великобритании с членом парламента Великобритании Ллойд-Джорджем. 6 декабря 1938 г. // Там же. С. 662.

271

Правда. 1938.10,15 декабря.

272

Цернак К. Конец эпохи великих держав в европейской политике // Вопросы истории. 1993. № 5. С. 41–50.

273

Там же. С. 47.

274

A. Kirk to С. Hull. March 4, 1939 / / Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. (FRUS). The Soviet Union. 1933–1939. P. 738.

275

Правда. 1939.4 марта.

276

Письмо полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского народному комиссару иностранных дел СССР М.М. Литвинову. 10 января 1939 г. Секретно // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 27–31.

277

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Италии Л.Б. Гельфанда в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 16 января 1939 г. Немедленно. Сов. секретно // Там же. С. 48.

278

Соглашение между правительствами Союза Советских Социалистических Республик и правительством Италии о торговом обмене. [7 февраля 1939 г.] // Там же. С. 104–114.

279

Правда. 1939.8 февраля.

280

Письмо полномочного представителя СССР во Франции Я.З. Сурица народному комиссару иностранных дел СССР М.М. Литвинову. 11 февраля 1939 г. Секретно // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 124.

281

Протокол № 69 заседания Политбюро ЦК ВКП(б), пункт 112. Решение от 20 марта 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 24.Л. 120.

282

Телеграмма полномочного представителя СССР во Франции в Народный комиссариат иностранных дел. 15 марта 1939 г.// МИД СССР. СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. (Сентябрь 1938 г. — август 1939 г.). Документы и материалы. М., 1971. С. 237; Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину. 20 марта 1939 г. Секретно // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 208–209.

283

Из телеграммы М.М. Литвинова советскому полпреду в Лондоне И.М. Майскому 28 марта 1939 г. // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 2. С. 524 (прим. 58).

284

Правда. 1938. 7 ноября.

285

Большевик. 1939. № 4. С. 63.

286

Катунцев В. (начальник музея Краснознаменного Тихоокеанского пограничного округа, подполковник), Коц И. (корр. журнала). «Инцидент. Подоплека Хасанских событий» // Родина. 1991. № 6–7. С. 12–18.

287

Там же. С. 14.

288

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского в Народный комиссариат иностранных дел СССР. Вне очереди. 22 октября 1938 г. // ДВП СССР. Т. 21. С. 603.

289

Письмо народного комиссара иностранных дел М.М. Литвинова полномочному представителю СССР во Франции Я.З. Сурицу. 11 января 1939 г. Секретно // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 35.

290

Письмо полномочного представителя СССР во Франции Я.З. Сурица народному комиссару иностранных дел СССР М.М. Литвинову. 11 февраля 1939 г. Секретно // Там же. С. 125.

291

Нота народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова послу Японии в СССР С. Того. 11 января 1939 г. // Там же. С. 32–34.

292

Более полно японскую позицию по рыболовному вопросу см.: ДВП СССР. Т. 22. Кн. 2. С. 502–503 (прим. 12).

293

Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину. 19 января 1939 г. Секретно // Там же. С. 57. Курсив мой.

294

Протокол № 67 заседаний Политбюро за 5 января-1 февраля 1939 г. Решение от 21 января 1939 г. (пункт 150). // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 24. Л. 86. Курсив мой.

295

О ключевой роли Сталина, вплоть до его смерти в марте 1953 г., в принятии партийно-государственных решений см.: Политбюро ЦКВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953. М., 2002.

296

См., например: Булок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Сравнительное жизнеописание в двух томах. Смоленск. 1994.

297

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизм политической власти в 1930-е годы. М., 1996. С. 237–238.

298

Куманев Г.А. Рядом со Сталиным: откровенные свидетельства. М., 1999. С. 35.

299

Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 8. С.

300

Там же. 1990. №7. С. 80–81, 82–83, 104; №8. С. 58, 60, 61, 69.

301

Там же. 1990. №7. С. 82–83.

302

Ганелин Р.Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. Страницы воспоминаний о 1940-х — 1970-х годах. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2006. С. 25.

303

Мемуары Н.С. Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 7. С. 85.

304

XV съезд ВКП(б). 2–19 декабря 1927 г. Политический отчет Центрального Комитета. 3 декабря. // Сталин И. Сочинения. Т. 10. С. 271.

305

Интернет: Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. С. 9. Курсив мой.

306

Tucker R.C. Stalin in Power. The Revolution from Above. 1928–1941. New York, London. 1990. P. 45.

307

Александров M.B. Внешнеполитическая доктрина Сталина. Canberra, 1995. С. 5.

308

XII съезд РКП(б). 17–25 апреля 1923 г. Заключительное слово по Организационному отчету ЦК 19 апреля. // Сталин И. Сочинения. Т. 5. С. 224–225. Курсив мой.

309

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 98–99. Записи от 16.01.1973, 04.10.1985.

310

Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б). 26 января 1934 г. // Сталин И. Сочинения. Т. 13. С. 283.

311

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) // XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 9.

312

Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б). // Сталин И. Сочинения. Т. 13. С. 297.

313

Там же. С. 193–194.

314

Там же. С. 294.

315

Политический отчет Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б) // Сталин И. Сочинения. Т. 12. С. 254.

316

Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) // Сталин И. Сочинения. Т. 13. С. 430–431.

317

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) // Стенографический отчет. С. 13.

318

История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс М., 1938. С. 160–161.

319

О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКП(б)». М., 1938. С. 5.

320

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) // Стенографический отчет. С. 15.

321

Принятие резолюции по отчетному докладу т. Сталина о работе ЦК ВКП(б) // Там же. С. 280.

322

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) // Там же. С. 13–14.

323

Соглашение между Германией, Великобританией, Францией и Италией. Мюнхен, 29 сентября 1938 г. // МИД СССР. Год кризиса. Документы и материалы. В 2-х т. 1938–1939. М., 1990. Т. 1. С. 27–29.

324

«Ньюс кроникл» о советско-германском сближении // Правда. 1939. 31 января.

325

См. Weinberg G.L. «The Nazi-Soviet Pacts: A Half-Century Later» // Foreign Affairs. Fall 1989. Vol. 68. № 4.

326

The Charge in the Soviet Union (Kirk) to the Secretary of State. Moscow, March 11, 1939. // Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. (Далее — FRUS.) The Soviet Union. 1933–1939. Washington, 1952. P.739.

327

Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Фонд 477. Опись 1. Дело 45. Листы 12–12 об.

328

Об обсуждении тезисов к XVIII партийному съезду // Там же. Л. 5.

329

R. Raack. Stalin's Drive to the West 1938–1945: The Origins of The Cold War. Stanford, Cal. 1995. P. 21.

330

Некрич A.M. Дорога к войне //Огонек. 1991.№27.С.6.

331

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 26.

332

Davies J.E. Mission to Moscow. New York, 1941. P. 340–350.

333

Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) // Сталин И. Сочинения. Т. 13. С. 293.

334

См., например: Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг. Сборник документов. М., 1995.

335

Сталин И.В. Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) // Сталин И. Сочинения Т. 13. С. 302–303.

336

Документы внешней политики (ДВП СССР). М., 1957–2010. Т. 1–25. Т. 22. Кн. 2. С. 609. Курсив мой. Цитируется по немецкой записи переговоров Сталина и Молотова с Риббентропом, завершившихся подписанием Договора о дружбе и границе между СССР и Германией от 28 сентября 1939 г. и двух секретных дополнительных протоколов. // Там же. С. 134–136.

337

Наджафов Д.Г. Нейтралитет США. 1935–1941. М., 1990. С. 81.

338

Политический отчет Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б) // Сталин И. Сочинения. Т. 12. С. 246.

339

Речь И. Сталина на пленуме ЦК ВКП(б) о программе Коминтерна. Москва, 5 июля 1928 г. // Коминтерн и идея мировой революции. Документы. М. 1998. С. 670.

340

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) / / Стенографический отчет. С. 13. Курсив мой.

341

Там же. С. 14.

342

Там же. С. 12. Курсив мой.

343

Там же.

344

Там же. С. 13.

345

Мемуары Н.С. Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 7. С. 86.

346

Ганелин Р.Ш. Советские историки. С. 25.

347

Секреты Гитлера на столе у Сталина. Разведка и контрразведка о подготовке германской агрессии против СССР. М., 1995.

348

Розанов Г.Л. Сталин — Гитлер. Документальный очерк советско-германских дипломатических отношений. 1939–1941. М., 1991. С. 43.

349

Доклад Председателя Совета народных комиссаров СССР И.В. Сталина на торжественном заседании московского совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями г. Москвы. 6 ноября 1941 г. // ДВП СССР. Т. 24. С. 406,409.

350

Там же. С. 589. Примечание 31.

351

Там же. С. 589–590.

352

О внешней политике Советского Союза. Доклад Председателя Совета народных комиссаров и народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова на внеочередной сессии Верховного Совета СССР 31 октября 1939 г. // Правда. 1939.1 ноября.

353

Н.С. Хрущев. Воспоминания. Избранные фрагменты. С. 195.

354

Политбюро ЦК РКП(б) — ЦК ВКП(б) и Коминтерн. 1919–1943. Документы. М., 2004. С. 779–780.

355

Maddux Th.R. Watching Stalin Maneuver between Hitler and the West: American Diplomats and Soviet Diplomacy, 1934–1939 // Diplomatic History. Washington. № 1 (Spring 1977). P. 140–154.

356

Сталин И. Экономические проблемы социализма в СССР. М., 1952. С. 30.

357

The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt Vol. 9: War — and Aid to Democracies, 1940. New York, 1941. P. 93.

358

Фальсификаторы истории. (Историческая справка). М., 1948. С. 54.

359

F. Gunther to С. Hull. October 4, 1939 // USA National Archives Microfilm Publications. Target 2. Roll 3.

360

Дневник полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского. 24 октября 1939 г. Секретно. // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 2. С. 215.

361

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в США Д.С. Чувахина в НКИД СССР. 30 сентября 1939 г. Сов. секретно // Там же. С. 145.

362

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Италии Л.Б. Гельфанда в НКИД СССР. 30 сентября. Немедленно. Сов. секретно / / Там же. С. 144.

363

Д.И. Абрикосов — В.А. Маклакову. Токио. 24 апреля 1934 года. Сов. секретно // Чему свидетелями мы были… Переписка бывших царских дипломатов. 1934–1940. Сборник документов в 2-х книгах. Кн. 1:1934–1937. М., 1998. С. 83.

364

Телеграмма народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова полномочному представителю СССР в Японии К.А. Сметанину. 19 ноября 1940 г. Сов. Секретно / / ДВП СССР. Т. 23. Кн. 2. Ч. 1. С. 111–112. См. подробнее: Кошкин А.А. Японский фронт маршала Сталина. Россия и Япония. Тень Цусимы длиною в век. М., 2004.

365

Пакт о нейтралитете между Союзом Советских Социалистических Республик и Японией [13 апреля 1941 г.]. // ДВП СССР Т. 23. Кн. 2. Ч. 2. С. 565–566.

366

Беседа Народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 25 ноября 1940 г. Сов. секретно. Особая папка. Приложение. Передано г. Шуленбургу мною 25 ноября 1940 г. Молотов. Особая папка // ДВП СССР. Т. 23. Кн. 2. Ч. 1. С. 136–137.

367

См. Пыжиков А.В., Данилов А.А. Рождение сверхдержавы; СССР в первые послевоенные годы. М., 2001; Гасанлы Дж. П. Южный Азербайджан: начало холодной войны. Баку, 2003; Его же. СССР-Турция: полигон холодной войны. Баку, 2005.

368

Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории). 1990. № 7. С. 86.

369

Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Фонд 558 (фонд И.В. Сталина). Опись 11. Дело. 220. Лист. 137. См. также: Краткий отчет о работе совещания военных миссий СССР, Англии и Франции. Август 1939 г. Секретно // Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). М, 1957–2010. Т. 22. Кн. 1. С. 669.

370

Отчетный доклад т. Сталина HaXVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) / / XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 13.

371

Документы внешней политики СССР (далее — ДВП СССР). М., 1957–2010. Том 22. Книга 2. С. 579–580 (примечание 163).

372

Инструкция народному комиссару обороны СССР К.Е. Ворошилову, главе советской делегации на переговорах с военными миссиями Великобритании и Франции. 7 августа 1939 г. Секретно // Там же. Т. 22. Кн. 1. С. 584: Кн. 2. С. 579 (примечание 162).

373

Сообщение Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года. (Доклад председателя комиссии А.Н. Яковлева 23 декабря 1989 года на II Съезде народных депутатов СССР) / / Правда. 1989. 24 декабря.

374

Письмо временного поверенного в делах СССР в Германии ГА. Астахова народному комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову. 8 августа 1939 г. // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 585–587.

375

Телеграмма народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова временному поверенному в делах СССР в Германии ГА. Астахову. 11 августа 1939 г. // МИД СССР. Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы. В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 184.

376

L. Steingardt to С. Hull. August 11, 1939// United States of America National Archives Microfilm Publications. Target 1241. Roll 3.

377

ДВП СССР. T. 22. Кн. 2. C. 580 (прим. 164).

378

Годовщина советско-германского пакта // Правда. 1940. 23 августа. Курсив мой.

379

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 16. Запись за 24 июля 1978 г. Курсив мой.

380

Из дневника Г. Димитрова об указаниях И.В. Сталина по вопросу о характере начавшейся мировой войны и задачах компартий. 7 сентября 1939 г. // Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. 1919–1943. Документы. М., 2004. С. 780–781.

381

Сообщение ТАСС // Известия. 1939. 10 мая; Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. (FRUS.) 1935–1941. Washington, 1952–1963; 1939. Vol. 1.P.254.

382

О международном положении и внешней политике СССР. Доклад Председателя Совета народных комиссаров и народного комиссара иностранных дел СССР на сессии Верховного совета СССР. 31 мая 1939 г. // МИД СССР. СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. (Сентябрь 1938 г. — август 1939 г.) Документы и материалы. М., 1971. С. 428.

383

Статья А.А. Жданова — «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР». 29 июня 1939 г. // Там же. С. 472–475.

384

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг. Сборник документов. М., 1995. С. 161.

385

Стенограмма [не правленая] доклада тов. Мануильского о международном положении. 14 июля 1939 г. // РГАСПИ. Фонд. 523. Опись. 1. Дело. 92. Листы. 18,43–44.

386

Интервью главы советской военной миссии К.Е. Ворошилова о переговорах с военными миссиями Англии и Франции. 27 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. С. 642. Курсив мой.

387

Речь Председателя Совета Народных Комиссаров, народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова на сессии Верховного Совета СССР 31 августа 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Т. 2. С. 350.

388

Там же; Внешняя политика Советского Союза. Доклад Председателя Совета народных комиссаров и Народного комиссара иностранных дел тов. В.М. Молотова на заседании Верховного совета СССР 1 августа 1940 г. // Правда. 1940. 2 августа.

389

Фальсификаторы истории. (Историческая справка) М., 1948. С. 36–37.

390

СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. С. 426.

391

Фальсификаторы истории. С. 37.

392

Запись беседы Народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом 20 мая 1939 г. Секретно // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 386–387.

393

Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину. 15 апреля 1939 г. Секретно Проект интервью // Там же. С. 276.

394

См., например: W Bullitt to С. Hull. Paris. May 16 // FRUS. 1939. Vol. 1. P. 255.

395

См., например, Woodruff W. Americas Impact on the World. A Study of the Role of the United States in the World Economy. New York, London, 1975. P. 47.

396

The Secret Diary of Harold L. Ickes. Vol. 1–3.New York., 1953–1954. Vol. 1:The First Thousand Days, 1933–1936. P. 5.

397

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП (б) // XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 12.

398

Browder Е. The American Communist Party in the Thirties //As We Saw the Thirties. Urbana, 1967. P. 245.

399

The Memoirs of Cordell Hull. In 2 vols. New York. 1948. Vol. 1. P. 646.

400

Из дневника Г. Димитрова об указаниях И.В. Сталина по вопросу о характере начавшейся мировой войны и задачах компартий. 7 сентября 1939 г. // Политбюро ЦК РКП (б) — ВКП (б) и Коминтерн. 1919–1943. Документы. М., 2004. С. 780.

401

Судоплатов П. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М., 1996. С. 111.

402

Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers (FRUS). 1939: Vols. 1–5. Washington, 1955–1957. Vol. 1. General. P. 234–235.

403

Davies J.E. Mission to Moscow. New York, 1941. P. 442.

404

FRUS. 1939.Vol. l.P.236.

405

The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt: 1933 vol. — 1945 vol. New York, 1938–1950.1939 vol. P. 201–205.

406

Фальсификаторы истории. (Историческая справка.) М., 1948.

407

Там же. С. 34,58. Курсив мой.

408

История внешней политики СССР. 1917–1985. В 2-х т. Издание пятое, переработанное и дополненное. Под ред. А.А. Громыко, Б.Н. Пономарева. М. 1986. Т. 1. С. 365.

409

Kennati G.F. Participants View // Shared Destiny: Fifty Years of Soviet- American Relations. Ed. by M. Garrison, A. Gleason. Boston, 1985. P. 6–7.

410

Williams R.C. Russian Art and American Money. 1939–1940. Cambridge (Mass.), 1980. P. 251.

411

Там же.

412

Bennett E.M. Franklin D. Roosevelt and the Search for Security: American- Soviet Relations, 1933–1939. Wilmington, 1985. P. 116.

413

Davies J.E. Mission to Moscow. P. 340–350.

414

A Question of Trust: The Origins of United States — Soviet Diplomatic Relations. The Memoirs ofLoy W Henderson. Stanford, 1986. P. 417.

415

Там же. С. 418–419.

416

Ullman R.H. The Davies Mission and the United States — Soviet Relations, 1937–1941 //World Affairs. January 1957.P. 220–239.

417

Davies J.E. Mission to Moscow. P. 271–272,280.

418

Bennett E.M. American-Soviet Relations. P. 115.

419

Maddux Th.R. Years of Estrangement: American Relations with the Soviet Union. 1933–1941. Tallahassee, 1980. P. 100.

420

Там же.

421

См. Lovenstein M. American Opinion of Soviet Russia. Washington, 1941. P. 154.

422

Там же. С. 152.

423

Nation. 1939. August 26. P. 228.

424

Gallup G., Rae S.F. The Pulse of Democracy: The Public Opinion Poll and How It Works. New York, 1940. P. 204–205.

425

The Memoirs of Cordell Hull. Vol. 1. P. 646. Подробнее см. Наджафов Д.Г Нейтралитет США. 1935–1941. М., 1990. Гл. 6. В преддверии мировой войны.

426

Запись в дневнике Г.А. Астахова за 11 мая 1939 // Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Фонд 06 (Секретариат Молотова). Опись 1. Папка 7. Дело 66. Лист 17.

427

FRUS. 1939. Vol. 1.Р.240.

428

Телеграмма Генерального секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина Я.З. Сурицу, И.М. Майскому, К.А. Уманскому, А.Ф. Мерекалову, Л.Б. Гельфанду, К.А. Сметанину, В.К. Деревянскому, К.Н. Никитину, И.С. Зотову, П.П. Листопаду, В.П. Потемкину, О.И. Никитниковой. 3 мая 1939 г. Сов. секретно // ДВП [СССР]. Т. 22. Кн. 1. С. 327.

429

The Memoirs of Cordell Hull. Vol. 1.P.656.

430

Громыко А.А. Памятное. Кн. 1–2. М., 1988. Кн. 2. С. 322.

431

Астахов Г.А. — Молотову В.М. Берлин. 6 мая 1939 г. // АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1.П. 7. Д. 66. Л. 21.

432

Дневник Г. Астахова. 8 мая. [1939 г.]// Там же. Л. 12.

433

Дневник Г. Астахова. 4 мая [1939г.] //Там же. Л. 205.

434

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в США в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 16 мая 1939 г. // СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. (Сентябрь 1938 г — август 1939 г). Документы и материалы. М., 1971. С. 403.

435

Langer W.L., Gleason S.E. The Challenge to Isolation. 1937–1941. New York, 1952. P. 160.

436

Телеграмма полномочного представителя СССР в США в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 2 июля 1939 г. // СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. С. 478.

437

FRUS. 1939. Vol. 1. Р.296.

438

Там же. С. 293–294. См. также сборники документов: СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. С. 604–606; Россия. XX век. Документы. Советско-американские отношения. 1934–1939. М., 2003. С. 733–735.

439

Bohlen Ch.E. Witness to History. 1929–1969. New York, 1973. P. 67–87.

440

A Question of Trust: The Origins of US-Soviet Diplomatic Relations: The Memoirs of Loy W Henderson. Stanford (Cal.), 1986. P. 565.

441

Правда. 1988. 25 марта.

442

Bohlen Ch.E. Witness to History. P. 75.

443

Langer W.L., Gleason S.E. The Challenge to Isolation. 1937–1940. New York., 1952. P. 122. Первый из двух томов исследования этих авторов под общим названием «Мировой кризис и американская внешняя политика». Второй том — The Undeclared War. 1940–1941. New York. 1953. Позднее эти тома переиздавались.

444

Солсбери Г. Сквозь бури нашего времени. Воспоминания. М., 1993. С. 157–158.

445

Bohlen Ch. Е. Witness to History. P. 85.

446

Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers (FRUS). 1935–1941. Washington. 1952–1963; FRUS. 1939. Volume 1. P. 312–350.

447

Nazi-Soviet Relations. 1939–1941. Documents from the Archives of the German Foreign Office. Ed. By R.J. Sontag, J.S. Beddie. Washington, 1948; FRUS. The Soviet Union. 1933–1939. Washington, 1952.

448

The Memoirs ofCordell Hull. In 2 vols. New York., 1948. Vol. l.P.655–656.

449

FRUS. 1939. Vol. 1.P.313.

450

Там же. С. 316.

451

Там же. С. 313.

452

FRUS. The Soviet Union. 1933–1939. P. 744–745.

453

Там же. С. 747–750.

454

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) // XVIII Всесоюзный съезд коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 13, 15.

455

FRUS. The Soviet Union. 1933–1939. P. 748–749.

456

Tucker R.C. Stalin in Power. The Revolution from Above. 1928–1941. New York, 1990. P. 592.

457

The Moffat Papers. Selections from the Diplomatic Journals of J.P. Moffat. 1919–1943. Ed. by N.H. Hooker. Cambridge (Mass.), 1956. P. 231.

458

FRUS. The Soviet Union. 1933–1939. P. 751.

459

Там же. С. 758–759.

460

Там же. С. 770–771.

461

Там же. С. 772.

462

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 28. Запись за 31.07.1972.

463

FRUS. 1939. Vol. 1. Р. 318–319.

464

Там же. С. 319–320.

465

Там же. С. 320.

466

Там же. С.321.

467

Там же. С. 320.

468

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 20 мая 1939 г. // Министерство иностранных дел СССР. Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы. В двух томах. М. 1990. Т. 1. С. 482–483.

469

Из дневника В.П. Потемкина, № 5301. Прием германского посла Шуленбурга 20 мая 1939 г. // Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Фонд 06. Опись 1. Папка 7. Дело 72. Лист 11.

470

FRUS. 1939. Vol. 1.Р.321.

471

Речь Председателя Совета народных комиссаров, народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова на сессии Верховного совета СССР. 31 августа 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Т. 2. С. 350.

472

FRUS. 1939.Vol. 1.Р.321.

473

Там же. С. 326–327.

474

Там же. С. 322–326.

475

Там же. С. 327–328.

476

Там же. С. 328.

477

Там же.

478

Там же.

479

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 28 июня 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939, Т. 2. С. 65–67.

480

FRUS. 1939. Vol. 1.Р.329.

481

Там же. С. 329–330.

482

Там же. С. 331–332.

483

Сообщение Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года. (Доклад председателя комиссии А.Н. Яковлева 23 декабря 1989 года на И Съезде народных депутатов СССР) / / Правда. 1989.24 декабря.

484

Harvard Lecture «The Non-Aggression Pact». April 21, 1960 // Princeton. Mudd Manuscript Library. George Kennan Papers. P — 076. Box 9. Sheet 16.

485

Запись беседы временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова с заведующим восточноевропейской референтурой отдела экономической политики министерства иностранных дел Германии К.Ю. Шнурре. 26 июля 1939 г.//Год кризиса. 1938–1939. Т. 2. С. 136–139.

486

Письмо временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова заместителю народного комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкину. 27 июля 1939 г. // Там же. С. 139.

487

Запись беседы Временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова с министром иностранных дел Германии И. Риббентропом и статс-секретарем Э. Вайцзеккером. 2 августа 1939 г. Секретно // Документы внешней политики СССР. М., 1957–2010. Т. 1–25. Т. 22. Кн. 1. С. 566–569.

488

Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой. Воспоминания и последние записи. Из наследия, изданного Аннелиз фон Риббентроп. М., 1996. С. 136.

489

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР В. Шуленбургом. 3 августа 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Т. 2. С. 160.

490

Там же.

491

Там же. С. 162.

492

FRUS.1939.Vol.LP.332.

493

Сообщение Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года. // Правда. 1989.24 декабря.

494

Приложение. Памятная записка, врученная В.М. Молотову Ф. Шуленбургом 15 августа 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Т. 2. С. 232–233.

495

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 15 августа 1939 г. // Там же. С. 229–231.

496

FRUS. 1939. Vol. 1. Р. 334–335.

497

Bohlen Ch.E. Witness to History. P. 82.

498

Солсбери Г. Сквозь бури нашего времени. Воспоминания. С. 158.

499

Bohlen Ch.E. Witness to History P. 82.

500

FRUS. 1939. Vol. 1. P. 336.

501

Там же. С. 337.

502

Там же. С. 338.

503

Там же.

504

Там же. С. 339–341.

505

Там же. С. 339.

506

Там же. С. 339–340.

507

Там же. С.341.

508

Bohlen Ch.E. Witness to History. P. 82–83.

509

FRUS. 1939. Vol. 1. P. 343.

510

Там же. С. 344.

511

Там же. С. 347–348.

512

Там же. С. 346–347.

513

Там же. С. 349–350.

514

Там же. С. 347–348.

515

Там же. С. 348–349.

516

Graebner N.A. Preface // Bennett E.M. Franklin D. Roosevelt and the Search for Security: American-Soviet Relations. 1933–1939. Wilmington., 1985. P. IX.

517

Maddux Th.R. Years of Estrangement. American Relations with the Soviet Union, 1933–1941. Tallahassee (FI.), 1980.

518

Телеграмма народного комиссара иностранных дел СССР в НКИД СССР, из Вашингтона. 8 ноября 1933 г. // Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). Т. 1–25. М., 1957–2010. Т. 16. С. 609.

519

Протокол № 148 заседания Политбюро ЦК ВКП (б) от 1 ноября 1933 г. Опросом членов Политбюро от 25 ноября 1933 г. Пункт 101/81. Об Америке // Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Фонд 17. Опись 162. Дело 15. Лист 119.

520

Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г.// Сталин И.В. Сочинения. Т. 13. М., 1951. С. 301, 303–304.

521

Из письма И.В. Сталина Л.М. Кагановичу. 30 августа 1931 г. // Хранить вечно. Специальное приложение к «НГ». 2000.1 декабря. С. 11.

522

The Soviet-Japanese Treaty of Neutrality, April 13,1941 and World Revolution in the Far East Factors for Discussion. Prepared by B. Hopper. April 19, 1941. P. 2 // Council on Foreign Relations Library (New York).

523

Blum J.M. From «The Morgenthau Diaries». Vol. 1–3. Boston., 1959–1967. Vol. 1: Years of Crisis, 1928–1938. P. 54; Kennan G.F. Memoirs. 1925–1950. Boston., 1967. P. 57.

524

Bennett E.M. Franklin D. Roosevelt and the Search for Security: American- Soviet Relations. 1933–1939. P. 5.

525

The Ambassador in the Soviet Union (Bullitt) to the Acting Secretary of State. On Board Steamship «Washington», January 4, 1934 // Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. The Soviet Union, 1933–1939 (Далее — FRUS. The Soviet Union, 1933–1939). Washington., 1952. P. 56,59.

526

Memorandum of Conversation, by the Chief of the Division of Eastern European Affairs (Kelly). [Washington,] August 10, 1934 // Там же. С. 130; Memorandum by the Chief of the Division of Eastern Europeans Affairs (Kelly). [Washington,] January 31, 1935 //Там же. С. 170.

527

Телеграмма полномочного представителя СССР в США А.А. Трояновского в народный комиссариат иностранных дел СССР. 31 января 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 55.

528

The Secretary of State to the Charge in the Soviet Union (Wiley). Washington, January 31, 1935 // FRUS. The Soviet Union, 1933–1939. C. 172–173.

529

The Secretary of State to the Charge in the Soviet Union (Wiley). Washington. February 6,1935 // FRUS. The Soviet Union, 1933–1939. P 177.

530

Congressional Record. Vol. 79. Pt. 1. P. 58, 790.

531

Письмо народного комиссара иностранных дел СССР полномочному представителю СССР в Великобритании И.М. Майскому. 19 апреля 1934 г. // ДВП ССР. Т. 17. С. 275.

532

Кеппап G.F. Memoirs. Р. 74.

533

Письмо заместителя народного комиссара иностранных дел СССР полномочному представителю СССР в США А. А. Трояновскому. 9 марта 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 168–169.

534

Bennett E.M. Franklin D. Roosevelt and the Search for Security. P. 61.

535

Press Release Issued by the Department of State, August 25, 1935 // FRUS. The Soviet Union, 1933–1939. P. 250.

536

Обмен нотами между народным комиссаром иностранных дел СССР М.М. Литвиновым и президентом США Рузвельтом по вопросу о пропаганде // ДВП СССР. Т. 16. С. 642–644.

537

Там же. Т. 18. С. 476–477.

538

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 469. Л. 3–9, 11–17.

539

Browder Е. The American Communist Party in the Thirties //As We Saw the Thirties. Urbana. 1967. P. 233–234.

540

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 20. Д. 509. Л. 1–5.

541

Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Политический портрет И.В. Сталина. В 2 кн. М., 1989. Кн. 2. Ч. 1. С. 105.

542

Краткий курс истории ВКП(б). М., 1938. С. 318.

543

ДВП СССР. Т. 19. С. 625.

544

The New York Times. March 4.1937.

545

The Secret Diary of Harold L. Ickes. Vol. II: The Inside Struggle. 1936–1939. New York. 1954. P. 187–189.

546

FRUS. The Soviet Union, 1933–1939. P. 265.

547

Там же. С. 284–185.

548

Речь на заседании президиума ЦИК Союза ССР при вручении ордена Ленина. 10 ноября 1936 г. // Литвинов М.М. В борьбе за мир. М., 1938. С. 127.

549

FRUS. The Soviet Union. 1933–1939. P. 294.

550

Там же.

551

Davies J.E. Mission to Moscow New York., 1941. P. XIII.

552

Там же. С. 6.

553

Weinberg G.L. Hitlers Image of the United States // American Historical Review. 1964. July. P. 1006–1021.

554

W Bullitt to C. Hull. Paris. May 16 // FRUS. 1939. Vol. 1. P. 255.

555

Significance for American Policy of the Soviet Technique of Expansion. Memorandum for Discussion. Prepared by B. Hopper. October 28. 1940. P. 6 // Council for Foreign Relations Library (New York).

556

Правда. 1939. 8 марта.

557

The Memoirs of Cordell Hull. Vols. l-2. NewYork, 1948. Vol. 1. P.658.

558

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР с послом США в СССР. 16 августа 1939 г. // МИД СССР. СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. (Сентябрь 1938 г. — август 1939 г.) Документы и материалы. М. 1971. С.604.

559

Там же. С. 605–606.

560

Правда. 1939. 19 сентября.

561

Беседа Генерального секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина с послом Великобритании в СССР Р.С. Криппсом в Кремле. 1июля 1940 г. Сов. секретно // ДВП СССР. Т. 23. Кн. 1. С. 395. Курсив мой. См. Также: Weinberg G.L. The Nazy-Soviet Pacts: A Half-Century Later // Foreign Affairs. 1989. № 4. P. 185.

562

См. Maddux Th,R. Years of Estrangement American Relations with the Soviet Union, 1933–1941. P. 103, 170.

563

Lovenstein M. American Opinion of Soviet Russia. Washington. 1941. P. 150.

564

См. Яковлев А.Н. Сумерки. М., 2003. С. 112–116.

565

Из резолюции Верховного совета Антанты, принятой в Каннах 6 января 1922 г. // Системная история международных отношений в четырех томах. 1918–2000. Т. 2. Документы 1919–1940-х годов. М., 2000. С. 84.

566

Записка «Краткие соображения о программе кампании, которую нам необходимо проводить в Генуе», направленная 21 февраля 1922 г. А.А. Иоффе членам Политбюро ЦК РКП // Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Фонд 5. Опись 1. Дело 1962. Лист 5.

567

Таммерман X. Россия и Германия // Полис. 1995. № 5. С. 49. Курсив мой.

568

История внешней политики СССР. 1917–1985. В 2-х томах. Издание 5. Под ред. А. А. Громыко, Б.Н. Пономарева. М., 1986. Т. 1. С. 164.

569

См. Дьякова Ю.Л., Бушуева Т.С. Фашистский меч ковался в СССР: Красная армия и рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922–1933. Неизвестные документы. М., 1992; Горлов С.А. Совершенно секретно: Альянс Москва — Берлин. 1920–1933 гг. // Военно-политические отношения СССР — Германия. М., 2001.

570

См. Белоусова З.С. Франция и европейская безопасность. М., 1976.

571

Цит. по: Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). М., 1957–2010. Т. 1–25. Т. 8. С. 779.

572

Фейнберг Е.А. Что привело Гитлера к власти? И кто? // Эпоха и личность. Физики. Очерки и воспоминания. 2-е изд. М., 2003. С. 359.

573

Там же С. 252–254.

574

М. Литвинов — членам коллегии НКИД. 10 ноября 1924 г. Копии членам Политбюро и т.т. Красину и Раковскому // РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1346. Л. 16–20.

575

В. Копп — членам коллегии НКИД. 12 ноября 1924 г. Копии членам Политбюро и т.т. Красину и Раковскому // Там же. Л. 20–23.

576

М. Литвинов — членам коллегии НКИД. [Без даты] Копии членам Политбюро, т.т. Красину и Раковскому // Там же. Л. 26–27.

577

Г.В. Чичерин — И.В. Сталину [и другим — всего 17 лицам]. 13 ноября 1924 г. // Там же. Л. 28–32.

578

См. Коминтерн и идея мировой революции. Документы. М., 1998; Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн. 1919–1943. Документы. М., 2004.

579

VIII Всероссийский съезд советов. 22–29 декабря 1920 г. Доклад о концессиях на фракции РКП(б) VIII съезда советов 21 декабря // Ленин В.И. Полн. собр. соч.. Т. 42. С. 104.

580

Беседа Генерального секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина с послом Великобритании в СССР Р.С. Криппсом в Кремле. 1 июля 1940 г. Сов. секретно // ДВП СССР. Т. 23. Кн. 1. С. 395. Курсив мой.

581

Посол Шуленбург — в МИД Германии. Телеграмма. Москва. 13 июля 1940 г. // СССР и Германия. 1939–1941. Документы и материалы о советско-германских отношениях с сентября 1939 г. по июнь 1941 г. Vilnius, 1989. С. 68.

582

Цит. по: ДВП СССР. Т. 16. С. 825. См. подробнее: Случ С.З. Сталин и Гитлер. 1933–1941: расчеты и просчеты Кремля // Отечественная история. 2005. №1. С. 98–119.

583

Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б). 26 января 1934 г. / / Сталин И.В. Сочинения. Т. 13. С. 301, 302.

584

Там же.

585

Там же. С. 302–303.

586

Доклад и.о. Народного Комиссара Иностранных Дел СССР М.М. Литвинова на II сессии Центрального Исполнительного Комитета СССР 5-го созыва. 4 декабря 1929 г. // ДВП СССР. Т. 12. С. 628.

587

Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б). 26 января 1934 г.// Сталин И.В. Сочинения. Т. 13. С. 302–303.

588

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП (б) / / XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 15.

589

Там же. С. 13.

590

Гольянов В. Международная обстановка второй мировой империалистической войны // Большевик. 1939. № 4. С. 64.

591

ДВП СССР. Т. 22. Кн. 2. С. 609. Курсив мой.

592

Там же. С. 609. Курсив мой.

593

Заместитель] Нач[альника] ИНО ГУГБ Слуцкий — товарищу Сталину [29 марта 1935 г.] // РГАСПИ. Ф. 558. Д. 188. Л. 74–78.

594

Там же. Л. 77.

595

W Bullitt to С. Hull. Paris. August 22, 1939 // Foreign Relations of the United States (FRUS). Diplomatic Papers. 1939. Vol. 1–5. Washington, 1955–1957. Vol. 1. P. 302.

596

W Bullitt to C. Hull. Paris. May 1, 1939 // Там же. С. 244–245.

597

Телеграмма И.В. Сталина президенту Германской демократической республики господину Вильгельму Пику, премьер-министру Германской демократической республики господину Отто Гротеволю. 13 октября 1949 г. // Известия. 1949 г. 14 октября

598

Выступление В.М. Молотова на внеочередной IV сессии Верховного Совета СССР 1-го созыва. 31 августа 1939 г. // Известия. 1939.1 сентября

599

Архив внешней политики Российской Федерации. Фонд 6. Папка 26. Дело 1.

600

XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. С. 671.

601

Там же. С. 539.

602

РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 714. Л. 33–54. Далее отдельные ссылки на листы не приводятся. Курсив всюду мой.

603

Правда. 1939. 29 июня.

604

РГАСПИ Д. 895. A. 1–14. Точную дату письма по микрофильму документа установить не удалось.

605

Там же. Ф. 77.0 п. 1. Д. 881.Л. 8.

606

Правда. 1940. 2 августа.

607

РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 896. Л. 1–11; Случ С.З. Сталин и Гитлер. 1933–1941: расчеты и просчеты Кремля. // Отечественная история. 2005. № 1.

608

Сессия советского парламента // Большевик. 1939. № 10. С. 25. Курсив мой.

609

Правда. 1938. 19 сентября.

610

Отчетный доклад т. Сталина HaXVIII съезде партии о работе ЦКВКП(б) / / XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 12.

611

Там же. С. 15.

612

Гогун А. Съезд воинствующих // Правда Виктора Суворова. Восстанавливая историю Второй Мировой. М., 2007. С. 23–32.

613

См. Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 7. Главы «Вторая мировая война приближается» и «Начало второй мировой войны».

614

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 41. С. 163.

615

Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАПСИ). Фонд 5. Опись 1. Дело 1962. Лист 12.

616

Речь И. Сталина на пленуме ЦК ВКП(б) о программе Коминтерна. Москва, 5 июля 1928 г. // Коминтерн и идея мировой революции. Документы. М, 1998. С. 670.

617

Ленин. В.И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 16.

618

Там же. С. 18.

619

Ответ IV Чрезвычайного Всероссийского Съезда Советов на телеграмму Президента США Вильсона. 14 марта 1918 г. // Министерство иностранных дел СССР. Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). М., 1957–2010. Т. 1. С. 211.

620

Цит. по: Новая газета. №49 от 04.05.2012 г. С. 13.

621

XV съезд ВКП(б). 2–19 декабря 1927 г. Политический отчет Центрального Комитета. 3 декабря // Сталин И.В. Сочинения. Т. 10. С. 289, 280.

622

Там же. С. 285.

623

См. Наджафов Д.Г Народ США — против войны и фашизма. 1933–1939. М., 1990. С. 35.

624

Декларация о присоединении Союза Советских Социалистических Республик к Договору об отказе от войны, заключенному в Париже 27 августа 1928 года. [6 сентября 1928 г.] // ДВП СССР. Т. 11. С. 505.

625

Интервью Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Г.В. Чичерина об отношении Правительства СССР к пакту Келлога // Там же. С. 464.

626

Лапинский П.А. Пакт Келлога и пакт против Келлога. М.; Д., 1928. С. 61.

627

Из протокола № 35. 26 июля 1928 г. П. 2. Об участии СССР в пакте Келлога // Политбюро ЦК РКП(б) и Европа. Решения «особой папки». 1923–1939. М., 2001. С. 175. См. также: Телеграмма Народного комиссара иностранных дел СССР полномочному представителю СССР в Германии Н.Н. Крестинскому. 27 июля 1928 г. // ДВП СССР. Т. 11. С. 436.

628

Fisher L. Soviets in World Affairs. In 2 vols. New York., 1930. Vol. 2. P. 761.

629

Нота врид. Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Послу Франции в СССР Эрбетту. 31 августа 1928 г. // ДВП СССР. Т. 11. С. 498.

630

Сталин — Молотову. 7 октября 1929 г. // Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг. Сборник документов. М., 1995. С. 167–168.

631

Заявление Правительства СССР Правительству США. 3 декабря 1929 г. // ДВП СССР. Т. 12. С. 603–606.

632

Сталин — Молотову. 5 декабря 1929 г. // Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. С. 170.

633

Ленин В.И. О лозунге Соединенных Штатов Европы // Поли. собр. соч. Т. 26. С. 352, 354.

634

Письмо Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Полномочным Представителям СССР в Австрии, Великобритании, Германии, Греции, Дании, Италии, Латвии, Литве, Норвегии, Финляндии, Швеции и Эстонии. 7 июня 1930 г. // ДВП СССР. Т. 13. С. 316.

635

Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Фонд 5. Опись 10. Папка 58. Дело 18. Листы 1–2.

636

О двойственном положении М.М. Литвинова, вынужденного маневрировать в условиях тоталитарного сталинского режима см.: Phillips H.D. Between the Revolution and the West. A Political Biography of Maxim M. Litvinov. Boulder (Col.), 1992.

637

АВП РФ. Ф. 5. Оп. 10. П. 58. Д. 19. A. 4.

638

Из речи А. Бриана о Европейском Союзе 11 сентября 1930 г. в Лиге наций // Мир/Peace: Альтернативы войне от античности до конца Второй мировой войны. М., 1993. С. 216.

639

Белоусова З.С. Советский Союз против Пан-Европы Аристида Бриана. По архивам КПСС и МИД СССР // Россия и Франция. XVIII–XX века. Выпуск 3. М., 2000. С. 217–240.

640

РГАСПИ.Ф.558.0п. 11.Д.207.Л.42и43.

641

Мельтюхов М. Преддверие Великой Отечественной войны 1939 — 1941 гг.: Становление великой державы. // Правда Виктора Суворова. Переписывая историю Второй мировой. М., 2006. С. 82.

642

См. Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991.

643

Там же. С. 90.

644

См. подробнее: Невежин В. А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941 гг. М., 1997.

645

Главлит — переписка с ЦК ВКП(б) по цензурным вопросам. 4 января — 14 июля 1938 г.// Государственный архив Российской Федерации. Фонд 9425с. Опись 1. Дело 6. Лист 33.

646

Симонов. К.М. Глазами человека моего поколения. Размышления о B. И. Сталине. М., 1990. С. 291. Курсив мой.

647

Вишневский Вс. Книга о будущей войне. Ник. Шпанов. «Первый удар. Повесть о будущей войне». М., Воениздат, 1939, 134 с. // Большевик. 1939. № 11–12. С. 119–123.

648

Правда. 1930.24 августа.

649

Что привело Гитлера к власти? И кто? // Фейнберг Е.Л. Эпоха и личность. Физики. Очерки и воспоминания. 2-е издание. М., 2003. С. 360, 366–367. Курсив текста.

650

Сталин И.В. Речь на пленуме ЦК РКП(б). 19 января 1925 г. // Соч. Т. 7. C. 12–14. Выделено И.В. Сталиным.

651

Закощрецкий К. Вип-методом о планах 41-го // Новая правда Виктора Суворова. М., 2009. С. 143–144.

652

Четырнадцатый съезд ВКП(б). Москва. 18–31 декабря 1925г. 1. Резолюции и постановления. По отчету Центрального Комитета / / Стенографический отчет. М.-Л., 1926. С. 75.

653

XV съезд ВКП(б). Декабрь 1927 г. Стенографический отчет: В 2 т. М., 1961–1962. Т. 2. С. 1429.

654

Там же. С. 53–54.

655

Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 42. С. 57.

656

История внешней политики СССР. 1917–1985: В 2 т. Изд. 5. М., 1986. Т. 1. С. 67.

657

Правда. 1938. 9–19 сентября.

658

И.В. Сталин о «Кратком курсе истории ВКП(б)». Стенограмма выступления И.В. Сталина на совещании пропагандистов. 1 октября 1938 г. // Исторический архив. 1994. № 5. С. 5–29.

659

РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 4. Д. 13. Л 162–177.

660

XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 671.

661

Сталин И.В. «Окончательная победа социализма в смысле полной гарантии от реставрации буржуазных отношений возможна только в международном масштабе» // Правда. 1938. 14 февраля.

662

Ленин В.И. О лозунге Соединенных штатов Европы. 23 августа 1915 г. Цит. по 3-му изданию Сочинений.

663

Ленин В.И. Заключительное слово по докладу о деятельности Совета Народных Комиссаров на XIII Всероссийском съезде советов 23 декабря 1920 г. Цит. по 3-му изданию Сочинений.

664

История второй мировой войны. 1939–1945. В 12 т. М., 1973–1982. Т. 1. С. IX (От Главной редакции).

665

Из спецсообщения НКВД СССР И.В. Сталину о настроениях в среде интеллигенции. Октябрь 1944 года. / Яковлев А.Н. Сумерки. М., 2003. С. 172.

666

Шлезингер А.М. Циклы американской истории. М., 1992. С. 237–310.

667

См., напр.: Лельчук B.C. У истоков биполярного мира // Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. В 2 т. М., 1997; Т. 1. От вооруженного восстания в Петрограде до второй мировой войны. С. 323–393; Чубарьян А.О. Новая история холодной войны // Новая и новейшая история. 1997. № 6. С. 3–22; Гайдук И.В. К вопросу о создании «новой истории» холодной войны // Сталинское десятилетие холодной войны, факты и гипотезы. М., 1999. С. 213–222; Уэйтц Р. Западные теории происхождения Холодной войны // Холодная война. Новые подходы, новые документы. М., 1995. С. 11–47.

668

См., например: Loth W. The Division of the World. A History of the Cold War 1941–1955. London., 1988.

669

Коммунистический интернационал в документах. Решения, тезисы и воззвания конгрессов Коминтерна и пленумов ИККИ. 1919–1932. М., 1933. С. 14.

670

Коминтерн и идея мировой революции. Документы. М., 1998. С. 652.

671

Совещания Коминформа. 1947, 1948, 1949. Документы и материалы. М., 1998. С. 81 Курсив мой.

672

Программа Коммунистической партии Советского Союза // Материалы XXII съезда КПСС. М, 1961, с 364.

673

Московские новости. 1998. № 21.

674

См. «Фальсификаторы истории». 3–17 февраля 1948 г. // Российский архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 558. Оп. 11. Д. 243.

675

Правда. 1948.10, 12, 15, 17 февраля.

676

А. Вышинский — И.В. Сталину. 3 февраля 1948 г. // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11.Д.243.Л. 1.

677

Совещания Коминформа. С. 550.

678

См., например: Изаков Б. Международные связи германской промышленности // Большевик. 1945. № 13. С. 44–55.

679

К вопросу о «капиталистическом окружении» для Советского Союза // РГАСПИ. Ф. 599. Оп. 1. Д. 1. Л. 150.

680

Н. Шпанов — И. Сталину. 28 марта 1949 г. // Там же. Ф. 17. Оп. 132. Д. 224. Л. 5–6.

681

Там же. Д. 484. A. 118–119. Текст статьи см.: Большая советская энциклопедия. 2-е изд. Т. 9. М., 1951. С. 357–360.

682

Внешняя политика Советского Союза. Документы и материалы. Январь- декабрь 1946 г. М., 1952. С. 68–69.

683

Сталин И. Экономические проблемы социализма в СССР. М., 1953. С. 72. Курсив мой.

684

Там же. С. 71–72.

685

Правда. 1940 г. 2 августа.

686

См. Гибианский А. Проблемы международно-политического структурирования Восточной Европы в период формирования советского блока в 1940-е годы // Холодная война. Новые подходы, новые документы. С. 99–126; Мурашко Г.П., Носкова А.Ф. «Советский фактор» в послевоенной Восточной Европе, 1945–1948 гг. // Советская внешняя политика в годы «холодной войны» (1945–1985): Новое прочтение. М., 1995.

687

Правда. 1946 г. 14 марта.

688

Программа Коммунистической партии Советского Союза // Материалы XXII съезда КПСС. С. 322.

689

Цит по: Шлезингер А.М. Циклы американской истории. С. 243.

690

Truman H.S. Memoirs: 2 vols. Garden City (N.Y.), 1955–1956; Vol. 1. P. 552.

691

Цит. по: История внешней политики СССР. Т. 2. С. 124.

692

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 103.

693

Gaddis J.L. The Long Peace. Inquires Into the History of the Cold War. New York-Oxford, 1987. P. 33.

694

Дашичев В. Восток — Запад: поиск новых отношений. О приоритетах внешней политики Советского государства // Литературная газета. 1988. 18 мая.

695

Гефтер М. Судьба Хрущева. История одного неусвоенного урока // Октябрь. 1989. № 1. С. 166.

696

Внешняя политика СССР. Документы и материалы. Январь-декабрь 1946 г. С. 40.

697

Источник. 1998. № 1. С. 98.

698

Цит. по: Phillips H.D. Between the Revolution and the West A Political Biography of Maxim M. Litvinov. Boulder., 1992. P. 172.

699

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 96. В архивном фонде В.М Молотова имеется полный текст интервью М.М. Литвинова от 18 июля 1946 г. // РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1036. Л. 91–94.

700

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг. Сборник документов. М., 1995. С. 89, 144, 155, 157, 158, 160, 167.

701

См. Черняев А.С.. Шесть лет с Горбачевым. По дневниковым записям. М., 1993. С. 171.

702

Выступление В.М. Молотова на партийной конференции МИД СССР 6 января 1949 г. // РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1027. Л. 77.

703

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 96–97.

704

Л. Берия — В. Молотову. 9 ноября 1942 г. // РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1036. Л. 35–37.

705

В. Меркулов — В. Молотову. 30 июля 1943 г. // Там же. Л. 53–54.

706

Taubman W Stalins American Policy: From Entente or Detente to Cold War. New York, 1982. P. 133.

707

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 86. Стиль источника сохранен.

708

Там же. С. 482, 483, 484, 497.

709

Постановление Политбюро о подготовке вопросов для Политбюро ЦК ВКП(б). 14 апреля 1937 г.// Сталинское Политбюро в 30-е годы. Сборник документов. М., 1995. С. 55.

710

Там же. С. 479.

711

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 14.

712

Там же. С. 65.

713

Стенограмма советско-бельгийских переговоров 23, 25 октября и 2 ноября 1956 г. // Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Ф. 072. Оп. 34. П. 148. Д. 17.

714

Там же. Л. 18.

715

Там же. Л. 19.

716

Там же.

717

Там же. Л. 20. Курсив мой.

718

Никита Сергеевич Хрущев. Воспоминания. Избранные фрагменты. М., 1997. С. 496.

719

Шепилов Д. Как это было // Тихон Хренников о времени и о себе. М., 1994. С. 143.

720

История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1984. С. 510.

721

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2, Д. 77. Л. 96.

722

Судоплатов П. А. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М., 1996.

723

Там же. С. 263, 246. См. подробнее: Позняков В.В. Тайная война Иосифа Сталина: Советские разведывательные службы в США накануне и в начале холодной войны. 1943–1953 // Сталинское десятилетие холодной войны. С. 188–206; Кристофер Э., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. Лондон, 1992. Гл. X.

724

Raack R.C. Stalins Drive to the West. 1938–1945. P. 103.

725

См. подробнее: Наджафов Д.Г. Сталинский Агитпроп в Холодной войне (по архивным фондам ЦК ВКП(б) и МИД СССР) // Сталин и Холодная война. М., Институт всеобщей истории РАН, 1988. С. 205–227; Он же. Антиамериканские пропагандистские пристрастия сталинского руководства // Сталинское десятилетие Холодной войны. М., «Наука», 1999. С. 134–150.

726

Судоплатов П. А. Разведка и Кремль. С. 250.

727

Источник. 1998. № 1. С. 96.

728

Правда. 1946.14 марта.

729

Печатнов В.В. «Стрельба холостыми»: советская пропаганда на Запад в начале холодной воны, 1945–1947. // Сталин и холодная война. М., 1998. С. 113–114.

730

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1485.Л. 213, 214.

731

История внешней политики СССР. Т. 2. С. 28.

732

И. Сталин — В. Молотову. 9 декабря 1945 г. // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 99. Л. 127.

733

Военно-исторический журнал. 1989.№2.С. 16–31. Вскоре в этом же журнале появилась статья в развитие этого положения: Секистов В.А. Кто нагнетал военную опасность // Военно-исторический журнал. 1989. №№ 7, 10.

734

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны: Документы и материалы: В 3 т. М., 1944–1947; Т. 3. С. 55–56.

735

Truman H.S. Memoirs. Vol. 1. P. 440.

736

Правда. 1946. 25 сентября.

737

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1027. Л. 85.

738

Организация Объединенных Наций. Пленарные заседания Генеральной Ассамблеи. Третья сессия. Первая часть. Краткие отчеты заседаний 21 сентября — 12 декабря 1948 года. Париж — Нью-Йорк, 1948–1949. С. 133–137.

739

Там же. С. 135.

740

Там же. С. 136.

741

АВП РФ. Ф. 072. Оп. 34. П. 148. Д. 11а. Л. 16.

742

Правда. 1948. 8 октября.

743

РГАСПИ. Ф. 072. Оп. 26а. П. 125. Д. 2. Л. 2.

744

Там же. Оп. 28. П. 220. Д. 11. Л. 12.

745

«Свергнуть власть несправедливости…» (Сводка донесений местных органов НКВД об антисоветских и хулиганских проявлениях в период подготовки к выборам в Верховный Совет Союза ССР за декабрь 1945 — январь 1946 гг.). М., 1998. С. 470–471.

746

См. Россия. XX век. Документы. Сталин и космополитизм. Документы Агитпропа ЦК КПСС. 1945–1953. М., 2005.

747

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1013. Л. 22–23.

748

Докладная записка МГБ СССР о Еврейском антифашистском комитете//Там же. Д. 1012. Л. 54.

749

Совещания Коминформа. С. 79.

750

В. Григорьян, председатель Внешнеполитической комиссии ЦК ВКП(б) — товарищу Сталину. 27 февраля 1950 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 137. Д. 172. Л. 32.

751

Л. Слепов, В. Подкурков — Суслову М.А. 2 апреля 1950 г. // Там же. Оп. 132. Д. 324. Л. 36.

752

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 425. Л. 2–6.

753

Там же. Л. 7–10.

754

Фейнберг Е.Л. Эпоха и личность. Физики. Очерки и воспоминания. М., 1999. С. 53.

755

Хрущев Н.С. Воспоминания. Избранные фрагменты. С. 203.

756

Проблемы мира и социализма. 1989. № 3. С. 96.

757

Известия. 1989. 29 марта.

758

Внешняя политика Советского Союза. 1947 год. Ч. 2. С. 67.

759

Сталин И.В. Речь на XIX съезде партии. 14 октября 1952 г. М., 1953. С. 5, 7–8.

760

Маленков Г. Отчетный доклад XIX съезду партии о работе Центрального Комитета ВКП(б). 5 октября 1952 г. М., 1952. С. 27.

761

Nadzafov D.G. Amerikas Hinwendung zur Weltpolitik: Die europaische Politik der USA / / Europa um 1900. Texte eines Kolloquiums. Berlin, 1989. S. 139–150.

762

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 269.

763

Сталин И. Экономические проблемы социализма в СССР. С. 71–73.

764

См. Белоусова З.С. СССР и бриановская Пан-Европа (по материалам архивов МИД СССР и ЦК ВКП(б) // Объединение Европы и Советский Союз. 1919–1932. Материалы международного коллоквиума «Объединение Европы и СССР». М, 1999. С. 141–160

765

РГАСПИ. Ф. 599. Оп. 1. Д. 1. Л. 149.

766

Лозунги [ЦКВКП(б)] к 1 мая 1939 года// Большевик. 1939. №8. С. 1–3.

767

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 33. Записи за декабрь 1969-июнь 1983 г.

768

О политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года. (Постановление Съезда народных депутатов Союза Советских Социалистических республик 24 декабря 1989 г.) // Правда. 1989. 28 декабря.

769

Секретный дополнительный протокол к Договору о ненападении между Германией и Советским Союзом. [23 августа 1939 г.] // Министерство иностранных дел СССР. Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы. В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 321.

770

О политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года // Правда. 1989. 28 декабря.

771

Лацис О.Р. Тщательно спланированное самоубийство. М, 2001. С. 476. См. также: Искендеров А. А. Закат империи. М., 2001; Ожиганов Э.Н. Сумерки России. М., 1996; БузгалинА.В., Колганов А.И. Сталин и распад СССР. М., 2003; Буровский А.М. Крах империи. Курс неизвестной истории. Красноярск, 2004; Гайдар Е.Т. Гибель империи. Уроки для современной России. М., 2007 и др.

772

См., например: Филитов А.М. Советская политика и объединение Германии (1989–1991 гг.) // Отечественная история. 2004. №. 6. С. 45–60.

773

Величественная программа борьбы за коммунизм // Большевик. 1939. № 8. С. 6. Передовая статья.

774

Маленков Г.М. Информационное сообщение о деятельности ЦК ВКП(б) // Совещания Коминформа. 1947, 1948, 1949. Документы и материалы. М., 1998. С. 81. Курсив мой.

775

Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом. [23 августа 1939 г.] // Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). М., 1957–2010. Т. 1–25. Т. 22. Кн. 1. С. 630–632.

776

[Договор о ненападении и нейтралитете между СССР и Германией] [24 апреля 1926 г.] // Там же. Т. 9. С. 250.

777

Заключение советско-германского пакта испортило отношения Германии с Японией, а Советского Союза — со странами Запада — Англией, Францией, США.

778

Речь Председателя советской делегации М.М. Литвинова на заседании Ассамблеи Лиги наций. Женева, 14 сентября 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 510–511. Курсив мой.

779

Германо-советское коммюнике. 18 сентября 1939 г. // Там же. Т. 22. Кн. 2. С. 98.

780

Запись беседы заместителя народного комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина с временным поверенным в делах Франции в СССР Ж. Пайяром. 20 сентября 1939 г. Секретно // Там же. С. 107.

781

Соглашение между правительством СССР и правительством Польской Республики о восстановлении дипломатических отношений и о создании польской армии на территории СССР. 30 июля 1941 г. // ДВП СССР. Т. 24. С. 200–201.

782

Декларация правительства СССР на Межсоюзной конференции в Лондоне (24 сентября 1941 года) // Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. I. С. 144–148. Курсив мой.

783

Запись беседы Председателя Совета Народных Комиссаров И.В. Сталина с министром иностранных дел Великобритании А. Иденом. 17 декабря 1941 г. Сов. секретно. Особая папка // ДВП СССР. Т. 24. С. 518. Курсив мой.

784

Там же. С. 519. Курсив мой.

785

Там же. С. 521.

786

Англо-советское коммюнике о беседах Председателя Совета Народных Комиссаров И.В. Сталина и народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с министром иностранных дел Великобритании А. Иденом. 29 декабря 1941 г. // ДВП ССР. Т. 24. С. 563.

787

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 69–70. Записи за 30 июня 1976.

788

ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 5 (Предисловие).

789

Отчет Центрального Комитета КПСС и очередные задачи партии в области внутренней и внешней политики. Доклад Генерального секретаря ЦК товарища Л.И. Брежнева XXV съезду Коммунистической партии Советского Союза. 24 февраля 1976 года//Материалы XXV съезда КПСС. М., 1976. С. 17–18.

790

ИНТЕРНЕТ: BBC.Russian.Com. Поражение КГБ в «третьем мире» — версия Митрохина.

791

Кумачева В.Н. Получим ли по долгам? //Известия. 1991. 20 июля.

792

Яковлев А.Н. Сумерки. М., 2003. С. 237.

793

Заседание Политбюро ЦК КПСС 17 марта 1979 г. — Об обострении обстановки в Афганистане и наших возможных мерах. Сов. секретно. Экз. единственный. (Рабочая запись). // Российский Государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Фонд 89. (Коллекция рассекреченных документов). Перечень № 25. Документ № 1. Л. 1–25. Это же документ, наряду с другими, имеется в «Архиве В. Буковского», помещенном в Интернете. — См. INFORUSS: Советский архив. Собран Владимиром Буковским. Составители Юлия Закс и Леонид Черников. 9.2. Афганистан. Links 0300–0344.

794

Там же. Л. 3.

795

Там же. Л. 8.

796

Там же. Л. 10.

797

Там же. Перечень № 14. Документ № 27. Л. 7.

798

ИНТЕРНЕТ. Архив Вл. Буковского. INFORUSS: Советский архив. Собран Вл. Буковским. 9.2. Афганистан. Link 0314. Number Р176/125.

799

Чазов Е.И. Здоровье и власть. Воспоминания «кремлевского врача». М., 1992. С. 88.

800

К П176/125оп от 12/XII–79 г. // Архив Вл. Буковского.

801

О дальнейших мерах по обеспечению государственных интересов СССР в связи с событиями в Афганистане. Совершенно секретно. Особая папка // РГАНИ. Ф. 89. Перечень № 14. Док. № 3. Л. 1–8: Выписка из протокола № 181 заседания Политбюро ЦК КПСС от 28 января 1980 г.

802

Там же. Л. 2. Курсив мой.

803

Там же. Л. 3, 5. Курсив мой.

804

О противодействии планам расширения военного присутствия США в районе Ближнего и Среднего Востока и Индийского океана. Выписка из Протокола № 191 заседания Политбюро ЦК КПСС от 5 апреля 1980 г. // РГАНИ. Ф. 89. Перечень 34. Документ № 7. Л. 4.

805

Эндрю К. и Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. «Nota Bene», 1990. С. 578.

806

Там же. Л. 16. Курсив мой.

807

Там же. Л. 22–23.

808

№ 2519-А от 31.12.79г.: ЦК КПСС. К событиям в Афганистане 27–28 декабря 1979 г. За подписями Ю. Андропова, А. Громыко, Д. Устинова, Б. Пономарева // РГАНИ. Ф. 89. Перечень 14. Документ 35. Л. 3. Курсив мой.

809

О международном положении и внешней политике Советского Союза. Постановление Пленума Центрального Комитета КПСС. 23 июня 1980 года // Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС. 23 июня 1980 года. М., 1980. С. 13.

810

Бовин А.Е. Сеющие ветер // Известия. 1980. 15 января.

811

Там же.

812

Там же.

813

Бовин А.Е. Афганистан: Трудное десятилетие // Известия. 1988. 22 декабря.

814

См. Бовин А.Е. Мир семидесятых (политические очерки). М., 1990. С. 326–329.

815

Заявление И. Ганди // Правда. 1980. 4 апреля.

816

О международном положении и внешней политике Советского Союза. Постановление Пленума Центрального Комитета КПСС. 23 июня 1980 года // Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС. 23 июня 1980 года. М., 1980. С. 13.

817

Отчет Центрального комитета КПСС XXVI съезду Коммунистической партии Советского Союза и очередные задачи партии в области внутренней и внешней политики. Доклад Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Л.И. Брежнева. 23 февраля 1981 года // Материалы XXVI съезда КПСС. М., 1981. С. 13.

818

Там же. С. 29. Выделено в тексте доклада.

819

Черняев А.С. Шесть лет с Горбачевым. По дневниковым записям. М., 1993. С. 121.

820

См. Сталин и космополитизм. 1945–1953. Документы Агитпропа ЦК КПСС. М., 2005.

821

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 90. Записи за 30.07.1970, 02.12.1971.

822

Хрущев Н.С. Воспоминания. Избранные фрагменты. С. 203.

823

Маленков Г.М. Отчетный доклад ХIХ съезду партии о работе Центрального Комитета ВКП(б). М, 1952. С. 27.

824

См. Сталин И.В. Речь на XIX съезде партии. М., 1953.

825

Маленков Г.М. 32-ая годовщина Великой Октябрьской революции // Известия. 1949. 7 ноября.

826

Пыжиков А.В., Данилов А.А. Рождение сверхдержавы: СССР в первые послевоенные годы. М., 2001.

827

Закорецкий К. Третья мировая война Сталина. М., 2009.

828

Из резолюции XV съезда ВКП(б) по Отчету ЦК // Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 г. Стенографический отчет. Т. I–II. М., 1961–1962. Т. II. С. 1430.

829

J.E. Hoover, Director, Federal Bureau oflnvestigation, United States Department of Justice to Honorable A.A. Berle, Jr., Assistant Secretary of State, Department of State. July 19, 1940. Personal and Confidential / / United States of America National Archives Microfilm Publications. T. 1248. Roll 1. № 761.62/718.

830

Комсомольская правда. 1990. 11 ноября. К сожалению, редакция газеты изменила авторский заголовок со знаком вопроса, внеся в название и в текст публикации ошибки.

831

Правда. 1939. 25 декабря.

832

Правда. 1939. 1 ноября. Стоит отметить, что этот важнейший документ своего времени почему-то опущен составителями сборника «Документы внешней политики. 1939 год», выпущенного как 22-й том известной серии «Документы внешней политики СССР», начатой еще в 1957 г.

833

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1969. С. 232–233.

834

И.В. Сталин сам о себе. Редакционная правка собственной биографии // Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 122.

835

Яковлев А.Н. Перестройка: 1985–1991. Неизданное, малоизвестное, забытое. М., 2008. С. 348.

836

Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Фонд 17. Опись 3. Дело 1015. Листы 40–41. Протокол № 8. Решения Политбюро ЦК ВКП(б) за 4 октября — 9 ноября 1939 г.

837

Там же. Л. 1–102.

838

Радзинский Э. Сталин. М., 1997. С. 474–476.

839

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 22, 60.

840

Там же. С. 20.

841

Там же. С.21.

842

См. Ржевская Е. Берлин, май 1945. М., 1988. С. 464.

843

Куранты. 1991.9 мая.

844

Бунт И.А. Пятисотлетняя война в России. Книга третья: «Гроза». Кровавые игры диктаторов. СПб., 1997. С. 357.

845

Захаров М. О пользе прогнозов. Нужны ли они нашему обществу? // Новая газета. №50–51.18.05.2009.

846

Murphy E.D. What Stalin Knew. The Enigma of Barbarossa. New Haven and London, 2005.

847

Цит. по: Отечественная история. 2007. № 1. С. 186.

848

К. Эндрю и О. Гордиевский. КГБ. История внешнеполитических операций. От Ленина до Горбачева. М., 1990. С. 262. См. также: Черняев А.С. Шесть лет с Горбачевым. По дневниковым записям. М., 1993. С. 224–225; Роговин В.З. Сталинский неонэп. М., 1995. Гл. 33: Сталинская дипломатия — явная и тайная.

849

Судоплатов П. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М., 1996. С. 110–112.

850

Секретный дополнительный протокол. [23 августа 1939 г.] // Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). М., 1957–2010. Т. 22. Кн. 1. С. 632.

851

Германо-советский договор о дружбе и границе между СССР и Германией. [28 сентября 1939 г.] // Там же. Кн. 2. С. 134–135.

852

Заявление советского и германского правительств // Там же. С. 136–137.

853

Правда. 1939.30 сентября.

854

Shirer W.L. Berlin Diary. The Journal of a Foreign Correspondent, 1934–1941. New York, 1941. P. 228.

855

Правда. 1939.1 октября.

856

Цитируется по записи переговоров И.В. Сталина и В.М. Молотова с И. Риббентропом в Москве 27 сентября 1939 г., обнаруженной в личном архиве посла Германии в СССР Фридриха-Вернера Шуленбурга, присутствовавшего на переговорах // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 2. С. 610.

857

Raack R.C. Stalins Drive to the West, 1938–1945. The Origins of the Cold War. Stanford (Cal.), 1995.

858

«Танцы для вождей. Игорь Моисеев вспоминает…» // Литературная газета. 1991. 10 июля; И. Моисеев. Я вспоминаю… Гастроль длиною в жизнь. М., 1996. С. 46–47.

859

РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 4. Д. 25. Л. 97.

860

Steingardt to L. Henderson. December 23, 1939 // The United States Library of Congress. Division of Manuscripts. L. W Henderson Papers. Container 1.

861

Письмо полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского наркому иностранных дел СССР В.М. Молотову. 26 января 1940 г. // ДВП СССР. Т. 23. Кн. 1. С. 55.

862

The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt. Vol. 9: War and Aid to Democracies, 1940. New York, 1941. P. 93. Курсив мой.

863

РГАПСИ. Ф. 56. Оп. 1. Д. 84. Л. 44–45.

864

Телеграмма наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова полномочному представителю СССР в Великобритании И.М. Майскому. Дополнение. 22.02.1940 // ДВП СССР. Т. 23. Кн. 1. С. 102.

865

Додин В. Последний свидетель // Родина. 1990. № 7. С. 76–80.

866

Дашичев В. Два фюрера // Там же. С. 83.

867

Documents on British Foreign Policy, 1919–1939.3rd Ser.: Vols. 1–9. L., 1949–1955; Vol. 7, p. 258.

868

Сто сорок бесед с Молотовым. С. 84.

869

Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. История Советского Союза с 1917 года до наших дней. Лондон, 1989. С. 350.

870

Черняев А.С. Шесть лет с Горбачевым. По дневниковым записям. С. 225.

871

Там же. С. 352–354. См. также: Особая миссия Давида Канделаки // Вопросы истории. 1991. № 4–5; Roberts G. A. Soviet Bid for Coexistence with Nazi Germany, 1935–1937: The Kandelaki Affair // The International History Review. 1994. August

872

Правда. 1939. 1 сентября.

873

Кривицкий В. «Я был агентом Сталина»: Записки советского разведчика. М., 1991. С. 91.

874

Ганелин Р.Ш. СССР и Германия перед войной. Отношения вождей и каналы политических связей. СПб., 2010. С. 168–174.

875

Родина. 1990. №7. С. 83.

876

Городецкий Г. Миф «Ледокола»: Накануне войны. Перевод с английского. М., 1995.350 с.

877

Странности «Мифа Ледокола» уже были предметом публичного разбора: Невежин В.А. Сталинский выбор 1941 года: оборона или… «лозунг наступательной войны»? (По поводу кн. Г. Городецкого «Миф Ледокола’») // Отечественная история. 1996. № 3. С. 55–73.

878

Суворов В. Ледокол. Кто начал Вторую мировую войну? М., 1992; День — М. Когда началась Вторая мировая война? Продолжение книги «Ледокол». М., 1994.

879

История второй мировой войны. 1939–1945. В 12 т. М., 1973–1982. Т. 1. C.XVIII.

880

О внешней политике Советского Союза. Доклад Председателя Совета народных комиссаров и Народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова на внеочередной сессии Верховного Совета СССР 31 октября 1939 г. // Правда. 1939. 1 ноября.

881

Декларация правительства СССР на Межсоюзнической конференции в Лондоне. Внешняя политика Советского Союза в период Великой Отечественной войны. Документы и материалы. Т. 1. М., 1944. С. 144–148.

882

См. Городецкий Г Роковой самообман. Сталин и нападение Германии на Советский Союз. М., 2001.

883

Фальсификаторы истории. (Историческая справка.) М., 1948.

884

Солидная работа английских соавторов А. Рида и Д. Фишера «Смертельные объятия: Гитлер, Сталин и нацистско-советский пакт. 1939–1941» (Read A., Fisher D. The Deadly Embrace: Hitler, Stalin and Nazi-Soviet Pact, 1939–1941. London. 1988.) отвергается как проявление «живучести этого мифа» // «Миф ‘Ледокола’». С. 70.

885

Бунич И. Пятисотлетняя война в России. «Гроза». Кровавые игры диктаторов. М., 1997. С. 127.

886

Городецкий Г. «Ледокол»? Сталин и путь к войне. // Война и политика. 1939–1941. М., 1999. С. 247.

887

Фальсификаторы истории. С. 36–55.

888

Там же. С. 53–55.

889

Nazi-Soviet Relations, 1939–1941: Documents from the Archives of the German Foreign Office. Ed. by R.J. Sontag, J. S. Beddie. Washington, 1948. Понятно, что документы этого сборника Г. Городецкому не понадобились.

890

Тов. Маленков: Информационное сообщение о деятельности ЦК ВКП(б) // Совещания Коминформа. 1947, 1948, 1949. Документы и материалы. М., 1998. С. 81.

891

Краткий курс истории ВКП(б). М., 1938. С. 318 (газетная публикация от 19 сентября 1938 г.); Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б). // XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 12.

892

The World in March 1939. Ed. by A. Toynbee, F.T. Ashton-Gwatkin. London. 1952. P. VII.

893

Передовая газеты «Известия» «К международному положению». 11 мая 1939 г. // МИД СССР. Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы. В 2-хт. М., 1990. Т. 1. С. 452.

894

Чуев Ф.М. Молотов: Полудержавный властелин. М., 1999. С. 82.

895

Ответы Г. Городецкого на вопросы журнала «Новая и новейшая история». // Новая и новейшая история. 1995. №. 3. С. 71. Курсив мой.

896

Постановление ЦК ВКП (б) от 14ноября 1938 г. О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКП(б)» // Правда. 1938. 15 ноября.

897

Фальсификаторы истории. С. 54.

898

Проэктор Д.М. Фашизм: путь агрессии и гибели. М., 1989. С. 202.

899

Сахаров А.Н. Война и советская дипломатия: 1939–1945 // Вопросы истории. 1995. № 7. С. 32.

900

Мильштейн Ури. Добровольные помощники Сталина // Новая правда Виктора Суворова. Продолжение супербестселлера. М., 2009. С. 256.

901

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине. М., 1990. С. 86. См. также: Вишневский Вс. «… Сами перейдем в нападение». Из дневников 1939–1941 годов.//Москва. 1995.№5.С. 104–105, 107–109.

902

См.: Коминтерн и идея мировой революции. Документы. М., 1998.

903

Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева. // Вопросы истории. 1990. № 8. С. 60.

904

Стенограмма доклада тов. Мануильского о международном положении. 14 июля 1939 г.//РГАСПИ. Ф. 523. Оп. 1.Д. 92. Л. 16.

905

Внешняя политика Советского Союза. Доклад председателя Совета народных комиссаров и Народного комиссара иностранных дел тов. В.М. Молотова на заседании Верховного Совета СССР 1 августа 1940 г. // Правда. 1940.2 августа.

906

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) //XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 10–21 марта 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 11. Курсив мой.

907

Там же. С. 13. Курсив мой.

908

Там же. С. 14. Курсив мой.

909

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП (б) / / XVIII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. С. 15.

910

Нота народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова послу Германии в СССР Ф. Шуленбургу. 18 марта 1939 г. // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1.С. 202–204.

911

Documents on German Foreign Policy, 1918–1945. Series D (1937–1945). Vol. 6. P. 1.

912

Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. The Soviet Union, 1933–1939. Washington, 1952. P. 748–749.

913

Documents on British Foreign Policy. 1919–1939. 3rd Ser. Vol. 1–9. London, 1949–1955. Vol. 4. P. 419. Далее — DBFP.

914

Запись беседы имперского министра иностранных дел со Сталиным и Молотовым. Государственная тайна. Канцелярия Имперского Министра иностранных дел, 24 августа 1939 г. // СССР-Германия. В 2 книгах Vilnius, 1989. Т. 1. Документы и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. С. 69.

915

Речь председателя Совета народных комиссаров, Народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова на сессии Верховного Совета СССР. 31 августа 1939 г. // Год кризиса. Т. 2. С. 348.

916

Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой. Воспоминания и последние записи. Из наследия, изданного Аннелиз фон Риббентроп. М., 1996. С. 134.

917

DBFP. Vol. 7. Р. 257–258.

918

Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 7. С. 75, 80.

919

Краткий курс истории ВКП(б). С. 320.

920

Там же С. 161. Курсив источника.

921

Доклад делегации ВКП(б) в ИККИ на XVIII съезде ВКП(б). Докладчик т. Мануильский. // XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). Стенографический отчет. С. 59 Курсив мой.

922

Постановление ЦК ВКП(б) от 14ноября 1938 г. О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКП(б). 14 ноября 1938 г. //Правда. 1938. 15 ноября.

923

Стенограмма заседаний Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). 1923—1938 гг. В 3-хтомах. Том 3.1928–1938 гг. М., 2007. С. 756.

924

И.В. Сталин о «Кратком курсе истории ВКП(б)». Стенограмма выступления И.В. Сталина на совещании пропагандистов. 1 октября 1938 г. // Исторический архив. 1994. № 5. С. 5–29.

925

Гальянов В. Международная обстановка второй империалистической войны // Большевик. 1939. № 4. С. 49.

926

Проэктор Д. М. Указ. соч. С. 89.

927

Стенограмма доклада тов. Мануильского о международном положении. 14 июля 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 523. Оп. 1. Д. 92.Л. 20.

928

Там же. Л. 20–20 об., 21.

929

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП (б) / / XVIII съезд. ВКП(б), Стенографический отчет. С. 15.

930

I. Международное положение Советского Союза. // Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП (б) / /XVIII съезд ВКП (б). Стенографический отчет. С. 9–15.

931

Там же. С. 13.

932

Германо-советское коммюнике. 18 сентября 1939 г. // Там же. Т. 22. Кн. 2. С. 98.

933

Запись беседы имперского министра иностранных дел со Сталиным и Молотовым. Государственная тайна. Канцелярия Имперского Министра иностранных дел. 24 августа 1939 г.// СССР — Германия. 1939–1941. В 2-х книгах. Vilnuis, 1989. Кн. 1. Документы и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. С. 65–69.

934

Речь председателя Совета народных комиссаров, Народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова на сессии Верховного Совета СССР. 31 августа 1939 г. // Год кризиса. Т. 2. С. 350.

935

Внешняя политика СССР. Доклад председателя Совета народных комиссаров и Народного комиссара иностранных дел В.М. Молотова на заседании Верховного совета СССР 1 августа 1940 г. // Правда. 1940.2 августа.

936

О текущих задачах пропаганды (с замечаниями А.А. Жданова) // РГАСПИ. Ф. 77. Оп.4. Д. 13, л. 164–165, 167.

937

См. Raack R.C. Stalm’s Drive to the West 1938–1945. The Origins of the Cold War. Stanford (Cal.), 1995.

938

См. Рейнольдс Д. 1940 год и его место в истории XX века // XX век: Основные проблемы и тенденции международных отношений. По материалам международной конференции 21–23 ноября 1989 г. Москва. М., 1992. С. 49–95.

939

Памятная записка, врученная В.М. Молотовым Ф. Шуленбургу 17 августа 1939. // Год кризиса. Т. 2. С. 273.

940

Текст проекта советско-германского пакта, переданного В.М. Молотовым Ф. Шуленбургу 19 августа 1939 г. // Там же. С. 278.

941

См. изданный в 1992 году том 22-й, книга 1-я серии «Документы внешней политики СССР»: (ДВП СССР). Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом. [23 августа 1939 г.] — с. 630–632; 485. Секретный дополнительный протокол. [23 августа 1939 г.] — с. 632.

942

Там же. С. 591 (примечание 178).

943

Цит. по: Зоря Ю., Лебедева Н. 1939 год в Нюрнбергских досье. // Международная жизнь. 1989. № 9. С. 137.

944

См. Запись беседы Народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 20 мая 1939 г. Секретно. // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 386–387.

945

История дипломатии. Том 3: Дипломатия в период подготовки второй мировой войны (1919–1939 гг.). Под ред. академика В.П. Потемкина. М.-Л., 1945. С. 679–686.

946

Там же. С. 679. Курсив мой.

947

Наджафов Д.Г СССР в послемюнхенской Европе. Октябрь 1938 г. — март 1939 г. // Отечественная история. 2000. № 2. С. 67–88.

948

Фальсификаторы истории. С. 54.

949

Доклад председателя Совета народных комиссаров и Народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова на сессии Верховного Совета

950

Политбюро ЦК РКП(б) — ЦК ВКП(б) и Коминтерн. 1919–1943. Документы. М., 2004. С. 780.

951

Беседа воспроизведена по дневниковой записи Г Димитрова. // Политбюро ЦКРКП(б) — ЦКВКП(б) и Коминтерн. С. 779–780.

952

См. Белоусова З.С., Наджафов Д.Г. Вызов капитализму: Советский фактор в мировой политике. // XX век. Многообразие, противоречивость, целостность. М., 1996. С. 83.

953

Сталин И.В. Экономические проблемы социализма в СССР. М., 1952. С. 30.

954

Маленков Г. Отчетный доклад XIX съезду партии о работе Центрального Комитета ВКП(б). 5 октября 1952 г. М., 1952. С. 9.

955

Сообщение Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года. (Доклад председателя комиссии А.Н. Яковлева 23 декабря 1989 года на II Съезде народных депутатов СССР.) / / Правда. 1989. 24 декабря.

Content

Владимир Наджафов
ПАКТ, ИЗМЕНИВШИЙ ХОД ИСТОРИИ

Введение

Глава 1. Дилемма Второй мировой войны: тоталитаризм или демократия

Глава 2. «Подлинное толкование Мюнхена». Документ Национального архива США о факторе СССР в предвоенных международных отношениях

Глава 3. СССР в послемюнхенской Европе: к изоляции или роли третьей силы?

Глава 4. СССР в послемюнхенской Европе: к изоляции или роли третьей силы? (продолжение)

Глава 5. Сталинская система мировых координат

Глава 6. Обреченность советско-западных переговоров весной — летом 1939 года

Глава 7. США и советско-западные переговоры в Москве

Глава 8. Американский «источник информации» в посольстве Германии в Москве

Глава 9. СССР и США: «годы отчуждения»

Глава 10. Геополитический контекст советско-германского пакта 1939 года

Глава 11. «Наш народ не только умеет воевать, но и любит воевать»

Глава 12. Вторая мировая война и генезис Холодной войны

Глава 13. Об историко-геополитическом наследии советско-германского пакта 1939 года

Глава 14. Тайная встреча Сталина и Гитлера во Львове 17 октября 1939 г.? По следам архивного документа ФБР США

Глава 15. Как Г. Городецкий опровергает В. Суворова, или Ремейк «Фальсификаторов истории» (1948 г.)

«Жизненно важная задача»

«Невежественный» В. Суворов

«Россия в осаде»

«Оценка» советской внешней политики

Без сухого остатка

Заключение

Источники и исследования

Примечания

Ссылки