Николай Норд

Избранник ада

Вместо введения

Из архива Томского губернского управления полиции: выписка из уголовного дела № 153

«Полицмейстеру заштатного города Колывань г-ну Зимобородову А. Д.

От участкового пристава уездного поселка Кривощеково Бестемьянова Н.П.

ДОНЕСЕНИЕ

Сим довожу до Вашего сведение результаты предварительного следствия по делу загадочного убивства французских поселенцев, имевшего место быть в поместье Клещиха Кривощековского уезда.

… Семья французов маркиза де Грандье появилась в нашем уезде в 1814 году, опосля, как изгнали Наполеона из Москвы. Жила обособливо от остального населения, скрытно, к себе в знакомые никого не брали, даже миллионщика купца Василия Шумилина из Бугров, окромя Прасковьи Крючковой, которая приняла их англиканскую веру. Жили они спокойно, никого не беспокоили и разладу не чинили, в пьянстве замечены не были. Однако местные крестьяне и вольнопоселенцы говорили о безбожестве, которые, якобы, имели место в их молельном доме. Оттуда по ночам, якобы, слышались крики и вой, сверкали огни, яко молнии, и исходил туман. Некоторые злые языки сообщали, будто в этой их церкви происходят групповые шабаши, когда все со всеми совокупляются и поют богопротивные песни.

Однако, окромя одних слухов, прямых свидетелей сему нет, поелику в оную церковь никому доступа нет, даже ихней прислуге. При осмотре же молельного дома ничего такого подозрительного обнаружить не вышло. В сем молельном доме образов и икон не имелось, но присутствовали фигуры распятого Христа, и козлорогих чудищ. Также там были обнаружены резные и лепные изображения коняг о двух всадников на каждом. Самой же большой и главной статуей в той церкви был двуликий мраморный уродец, коий стоял в центре зала в окружении таких же мраморных уродцев, токмо маленьких, ему молящихся. Спереди и сзади эта статуя была телом одинакова. Окромя того, тело было округлое, спина не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук. Голова имела два лица, совершенно одинаковых, и лица эти глядели в противоположные стороны. Ушей имелось две пары, а остальное можно представить себе по всему, что уже сказано. У маленьких же уродцев, помимо прочего, спереди тело было, как у мужчины, а сзади, как у женщины, срамных частей было также две, тоже разных.

…Из допроса дворового человечка Степашки Лысого, коий является единственным свидетелем по сему делу и коий пока находится у нас в католажной камере, выяснилось, что накануне ихний гость, заезжий иностранец, имел разговор с хозяином поместья по поводу некого ключа для какого-то веретена зеро. Что же это за штука, Степашка пояснить не смог, поскольку слышал разговор мимоходом, проходя мимо открытого окна кабинета хозяина, где тот заперся с гостем.

…Если предположить, что все убивства совершил заезжий иностранец, что ныне находится в бегах, то он не мог погубить всех зараз, ему должно было бы быть оказано сопротивление, но нигде не обнаружено следов какой-либо борьбы. Можно также полагать, что здесь побывала целая шайка беглых каторжан, коих из корыстных побуждений мог сюда направить Степашка Лысый. Правда, нигде бегства преступников в последнее время отмечено не было, да и в этом случае, все равно, должны были остаться следы супротивства, либо убиенные должны были бы быть крепко спящими и до невозможности пьяными. Сами мы полагаем, что хозяева вполне могли быть отравлены за обедом с гостем, но это предположение самостоятельно мы проверить не можем.

…С другой стороны, при опросе хозяйки имения, маркизы Жозефины де Грандье, выяснилось, что никаких ценностей и денег из дома не пропало, окромя некоего одного-единственного драгоценного камня, коий всегда находился в личном сейфе хозяина, и коий, на момент расследования, был заперт. Шифр же к сейфу никто не знал, окромя только господской четы.

…Подводя итог сей депеше, прошу Вас господин полицмейстер выслать грамотного следователя и врача, чтоб вскрыть трупы для изучения всех аспектов данного загадочного преступления, ибо нашим местечковым мозгам, раскрыть сей случай не по силам.

Также прошу дать письменное указание, что нам делать со Степашкой Лысым? Следует ли нам продолжать держать его в каталажке до приезда Вашего человечка, или пока на время отпустить с миром?

С нашим нижайшим к Вам почтением,

Пристав Бестемьянов Н.П.

17 июля 1837 года»

Глава I Оперная дива

1969 год. Осень. Я – студент Новосибирского электротехнического института. И не просто студент, а влюбленный студент. И влюбленный не в абы кого, а в звезду всесоюзного, а то и международного масштаба – солистку Новосибирского Театра Оперы и Балета и победителя последнего конкурса молодых талантов в Тулузе, к которому допускались лишь лучшие оперные молодые голоса со всей ойкумены, – Софью Буяновскую!

Правда, нельзя сказать, что я был настолько влюблен в эту русую, сероглазую красавицу, с роскошной фигурой Джины Лоллобриджиды и божественным голосом, что готов был утопиться, если бы ненароком не встретил взаимопонимания с ее стороны. Но на мордобой и даже дуэль на шпагах или пистолетах, если бы они существовали в наше время, ради выпускницы Киевской консерватории, несколько месяцев назад переехавшую в наш город, и возле которой уже крутились толпы поклонников, я был согласен. И, вообще, мне в голову накрепко засела идея-фикс жениться на Софье. Такая красота, да еще знаменитая, да еще по заграницам ездит, да еще вращающаяся в высоком бомонде, куда меня без нее на пушечный выстрел не подпустят!

А как бы возрос мой престиж в глазах друзей, родственников, да и просто знакомых, узнавших, что я законный муж той самой! А как бы расстроился мой сосед по лестничной площадке и бывший одноклассник – Борька Бородкин, круглый отличник и женоподобный красавчик, вечно задиравший свой нос, ни в грош не ставивший мою личность и посматривающий на меня с презрительного высока своего низенького роста. Я бы мог позволить себе, надутый сознанием собственного достоинства, с улыбкой дефилировать по улице мимо него под ручку с оперной дивой, а Борька бы поглядывал на нас и отводил глаза, в бессильной злобе и истаивая от зависти. Как бы это было здорово таким вот образом утереть ему нос!

Такие мысли кружили мне голову, когда я думал о будущем нашем союзе с Софьей – девушкой, которую Бог поцеловал во все места, куда только мог!

Но была и еще одна причина…

Жила Софья тогда в гостинице «Новосибирск», театр снимал для нее одноместный номер до тех пор, пока не смог бы предоставить ей квартиру. Мы с ней встречались уже месяца два, но все эти встречи ограничивались прогулками «под ручку» по вечернему городу, посиделками в кафе или хождениям по кинотеатрам. В завершение, всегда короткого, вечера, мы страстно целовались в парке за гостиницей, потом я провожал ее до парадной гостиницы и уже после этого бежал на последний трамвай. На нем я успевал перекатить лишь на левый берег, а далее, после часа ночи, когда никакого транспорта уже не было и пересадки не предвиделось, километров пять мотал до дома пехом.

И так – каждую нашу встречу. Ближе наши отношения, почему-то, не развивались. И не потому, что я уж слишком стеснялся ее сияющей крутизны, способной отпугнуть от нее простого человека за линию горизонта. И не потому, что она, возможно бы, возражала, если бы я попробовал с ней как-то сблизиться. Просто она не делала со своей стороны никаких предложений к таковому сближению, а я и вовсе не пытался – мне казалось, что между нами лежит какой-то невидимый буфер, преодолеть который мы оба были не в силах.

Учеба моя, из-за этой любовной канители, шла насмарку, к тому же я нахватал денежных долгов – Софья была девочкой дорогой, в кафе или ресторанах она заказывала себе все самое лучшее, к тому же я регулярно дарил ей цветы и всякие подарочки, вроде заграничных духов, которые покупал у одного знакомого спекулянта, и даже настоящий оренбургский платок для нее раздобыл. Я знал совершенно точно, что если такое состояние затянется еще хотя бы на пару месяцев, то можно попрощаться с институтом и скрываться в какой-нибудь глуши от заимодавцев, которые уже стали серьезно меня доставать, и от военкомата, который давно заготовил на меня силки для службы в доблестной нашей армии. Несомненно, министр обороны, маршал Малиновский, видел во мне главного фигуранта в деле обороны страны от военной угрозы, исходящей от капиталистической акулы, каковой являлось НАТО. Без меня успешно противостоять наскокам этой военной машины загнивающего капитализма на священный Варшавский Договор было немыслимо, и я это тоже прекрасно осознавал.

И все же, терять в армии бездарно целых три года, обучаясь весьма необходимой всем вьюношам науке побеждать, мне вовсе не хотелось. Так что надо было что-то решительно менять в наших отношениях, чтобы вырваться из тупиковой ситуации. То есть, или расстаться с мечтой, то бишь, вожделенной принцессой оперы, или… жениться. Второе мне казалось предпочтительнее. И я решил форсировать события.

И вот, однажды, теплой, наступающей ночью конца сентября, когда в шуршащей листве, под кроной багровеющего клена в парке, мы, как обычно, прощально целовались, я решил применить свою «коронку». Это был бронебойный прием, призванный возбудить сексуальную страсть в женщине. До сих пор он действовал безотказно.

Суть его состояла в том, что, когда я прижимал левую руку к любому участку тела партнерши – лучше со спины – а правой ладонью плотно и, не слишком быстро, проводил по ее телу сверху вниз – от основания шеи до паха, то в женщине вскипало бурное желание сексуальных утех. Никто меня не учил этому, просто однажды случайно это у меня получилось с одной девушкой, когда на какой-то студенческой вечеринке за городом, на даче, она подсела ко мне на колени с бокалом вина…

Провал – вечеринка на даче

…Летний вечер тогда, после знойного солнечного дня, выдался душный и жаркий. Мы жарили шашлыки и запивали его прохладным, из холодильника, пивом и сухим красным вином. Компания, собравшаяся на загородной даче, была довольно большая и разношерстная – человек двенадцать. Из всех отдыхавших, я знал только троих, остальные привели своих друзей и еще невесть кого, и мы знакомились по ходу гулянки.

Днем мы купались, загорали, играли в волейбол и баловались безуспешной рыбалкой на ближайшем заливчике Оби, и все, из-за не сходящей жары, пребывали в плавках и купальных костюмах. Отдыхающие группировались на лужайке вокруг и около большого стола, с расставленными как попало, там и сям, на стриженой траве, раскладными металлическими стульчиками. На веранде душещипательно постанывал громоздкий и тяжелый, словно ящик с железом, катушечный магнитофон «Яуза», наяривавший антисоветские западные блюзы и иную попсу. Кто-то танцевал, образовавшись в скороспелые пары, кто-то спорил по поводу физиков и лириков, а кое-кто уже лез кое-кому в трусы – винные пары и горячая молодость начинали сходиться в одной точке.

Июльский день был длинный, как баскетболистка Семенова из рижского ТТТ, и вяло переходил в прозрачную, как паутина, в блестках неярких звезд, ночь. В свете верандной лампочки, вокруг которой мерцало кружево насекомых, я играл в шахматы со Слоником из параллельной группы. Слоник – это просто добрый и большой парень Сева, получивший свое прозвище из-за двухметрового роста и десятипудового веса. Но он не использовал своих физических данных в боксе или борьбе, где мог бы достичь немалых высот, а устремился в тихие шахматы, в которых пробился пока только до кандидата в мастера. И посему будущее не светило ему чемпионства в мировом масштабе, но до гроссмейстера средней руки он дорасти еще мог. И я, имея первый разряд по шахматам, который получил, просто, скуки ради, приняв участие в нескольких турнирах, безо всяких тренировок и прочего овладения шахматной наукой, был для него, в данный момент, самым что ни на есть, подходящим партнером для оттачивания своего шахматного мастерства. И хотя выигрывал он у меня гораздо чаще, чем я у него, тем не менее, борьба между нами всегда имела жесткий и бескомпромиссный характер.

И вот, в самый разгар такой нашей очередной шахматной резни, когда я его уже дожимал, предвкушая счастье редкой победы, вдруг, некая женская грациозная ручка сметает фигурки с доски, к моей немалой досаде и к вящему удовольствию белобрысого Севы, который не преминул быстренько слинять, увильнув от поражения.

В тот же миг на колени ко мне, влажным задом, от непросохших после купания плавок, шлепнулась подвыпившая девица, с бокалом темного вина в руке. Она приобняла меня за плечи свободной рукой и заглянула блестящими лупоглазыми, серыми глазами в мои. Широкий рот, в мягкой рамке рубчатых, как гусеница губ, разошелся еще больше от охмуряющей улыбки, влажно блеснув ровной белизной зубов.

– Неужели шахматы более интересная штука, чем общество блестящей женщины? – томно, слегка заплетающимся языком, проговорила она. – Лучше выпей со мной, Мурзик, а потом потанцуем, поболтаем, а потом… Потом придумаем еще что-нибудь, ну оч-чень интересное! Ты меня понял, Мурзик? – она многозначительно повела тоненькой выщипанной бровкой, зазывно заглядывая черными очами в мой правый глаз.

Девицу эту звали, кажется, Тома, она была не из нашего института, и до этого мне не была знакома. Ранее, во время купания, я, походя, просто в порядке невинного баловства, ущипнул ее за невыразительную грудку, и, тем самым, навлек на себя ее внимание. После сего инцидента она стала строить мне глазки, а если мы оказывались где-нибудь рядом, то пыталась, как бы, невзначай ткнуть меня своими острыми и твердыми, как морковка, сосками. На большее она не решалась, пока вино не добавило ей храбрости.

Но, по правде сказать, она не очень-то и нравилась мне, точнее сказать – она была мне безразлична. В нашей компании оказалась другая девчонка – курносенькая, черноглазая, с круглой детской попкой, сисястенькая, но она, с самого начала, била клин под моего друга Вовку, и я не хотел встревать в этот нарождающийся любовный союз – все же Вовка мой лучший друг. И теперь у меня образовалась дилемма: либо оставаться одному до конца нашего увеселительного мероприятия – ибо, несомненно, к ночи все разобьются на пары, и я могу остаться в одиночестве, поскольку, как я прикинул, парней на пикнике оказалось ровно на одного больше, чем девушек, – либо как-то занять себя с Томой.

– Почему бы и нет? – не слишком заинтересованно и лениво ответил я и тоже обнял ее левой рукой, а правой – попытался дотянуться до пустого стакана на столе.

– Сиди давай, Мурзик, не дергайся, из моего выпьем.

Тома поднесла к моим губам бокал и я, не без удовольствия, отхлебнул терпкой, слегка охлажденной в холодильнике, жидкости. После чего девица стала допивать вино сама до дна, запрокинув голову и пролив его на тело, отчего оно протекло по нему темными, липкими струйками до самых ног. Пока она отирала ладонью свое лицо, я тоже решил принять участие в наведении мелиорации ее тела и, приложившись пятерней к основанию ее горла, плотно провел ею до самого низа ее живота.

В этот момент и произошло нечто странное: по ходу движения моей ладони вниз, тело девушки забила конвульсия, глаза ее закатились, из горла вырвался сладострастный стон, а когда моя рука достигла ее паха, она резко вертухнула несколько раз попкой, с силой вжимаясь ею в мое колено и оставляя на нем мокрые следы. Мне это показалось безумно интересным, и я повторил свое движение. Повторилась и ее бурная реакция, в конце которой она с трудом прохрипела, исказившимися от страсти губами:

– Не надо!..

Затем спрыгнула с моих колен и, ухватив меня за руку, потащила в дом до первой кровати, где истово набросилась на меня, порвав мне резинку на плавках и даже не удосужившись запереть за нами дверь.

Меня этот, случайно открытый мною, способ возбуждения противоположенного пола поразил и, одновременно, порядком заинтересовал: все ли женщины поддаются такому приему? И всякий ли мужчина может так привлекать к себе женщин? В порядке спортивного интереса, я решил исследовать эту проблему. И вот что у меня получилось как результат изучения этого феномена.

Первое. Поддаются абсолютно все женщины, – по крайней мере, пока они ими остаются.

Второе. Степень возбуждения партнерши зависела от ее одежды, вернее от того, одета она или нет, а если и одета, то – во что. Лучше всего прием действовал на обнаженных женщин. Вполне сносно срабатывал и тогда, когда, ее тело не было облечено в синтетику. Впрочем, в те благословенные времена, синтетических тканей еще не было, вернее, почти не было, ибо новомодные нейлон, кримплен, и прочая искусственная дрянь, уже начали губительное шествие наши телеса.

И третье: оказывается, не у всякого представителя сильного пола сей прием будет иметь воздействие. Скажу так: примерно, только у одного из сорока мужчин такое действие не даст осечку. И это, при условии, конечно, что выполнять подобную завлекуху будут технически правильно. Уже через много лет я понял, что получаться он будет только у мужчин с мощной энергетикой, аурой.

Разобрался я и в механизме воздействия. Но зачем он вам? Это лишняя головная боль. Ведь, когда вы садитесь за руль автомобиля и включаете зажигание, чтобы он завелся, разве вас интересует, какие электромеханические процессы происходят в нем? Разве вам интересно, что там замкнутся какие-то клеммы, пойдет сигнал на пятак стартера, он втянется, закрутится генератор, заходят поршни двигателя, заискрят свечи и тэдэ и тэпэ? Нет, вам совсем это неинтересно, вам важно другое – результат, чтобы машина завелась и поехала.

Так и в этом случае – я выдаю «на гора» результат для тех, кто сможет им воспользоваться. А остальное – все лишняя блажь. Точно так же действуют и бабки-знахарки или шаманы: они знают, что если дунуть-плюнуть так-то и так-то, то из этого выйдет то-то и то-то. Им важен результат, они без понятия, какие психофизические, биохимические или иные процессы при этом имеют каррент, какие потусторонние силы помогают им…

Лет через двадцать, после описываемых в этом романе событий, я, жалеючи, поделился сим феноменом с одним моим сослуживцем. Он был щупл, мал ростом, неказист, лыс, а, главное – стеснителен, как монах, попавший случайно нагишом, вместо своего прихода, в моечное отделение женской бани. Уж как там он его использовал – не знаю, но самое интересное в той истории было то, что этот мой сослуживец через пару месяцев женился на одной довольно-таки дородной мадам, весьма похожей на стеснительную бегемотиху из нашего зоопарка, которая, судя по всему, осталась этим моим сослуживцем весьма довольна. Разумеется – читатель меня поймет – их имена я не могу здесь разглашать.

Вообще-то, милый читатель, мне и самому стыдно за этот свой вышеприведенный плаксивый способ, ибо задним умом, я прекрасно понимаю, что нашему российскому мужику – самому мужескому мужику в мире – он вовсе не интересен, так же как и всякая там виагра.

Ну, да ладно. Одним словом, однажды столкнувшись с этим феноменом и не зная тогда никакой его теоретической подбойки, я запомнил его, но и… только. Я не злоупотреблял им, поскольку никогда не торопил события в отношениях со слабым полом, но ведь бывают и исключения из правил. Кстати, в случае с Софьей я применил его в последний раз, сознавая, что нечестно играть на том, отчего у других нет защиты.

Но я отвлекся, продолжим наш рассказ.

Итак: поздний сентябрьский вечер, меланхоличный парк, темные аллеи с редкими прохожими и мы с Софьей под сенью печального, спрятавшего нас клена. Одни. Она – счастливая и беспечная, как стрекоза, сидящая на былинке над тихим омутом, и я – со своей коварной задумкой, словно голодный окунь, нацелившийся на нее из водных глубин. Она – в кабинетных туфельках, на высоком каблуке, в сером расстегнутом пальто, из-под которого поблескивает шелк нарядного красного, гладкого платья.

Я зашел к ней с правого бока, приобнял за плечо и положил другую руку у основания шеи, склонившись к ее плечу и имитируя поцелуй за ее ухом, в котором холодела золотая сережка с аметистом. Софья доверчиво склонила набок свою головку, убрала прядку русых волос, оголяя мне место для моих губ. Я коснулся, в легком, обманном поцелуе, ее нежное заушье, с пульсирующей синей жилкой, выжидая сигнал в левой руке. И вот, через десяток секунд, он поступил: в центр ладони, как бы, бросили горсть сухого песка. Энергетическая цепь замкнулась. В тот же миг моя правая рука, плотно прижимаясь к спелому телу, стала скользить вниз по межгрудью, упругому овалу живота, и далее – в сторону ее паха. Софья напрягалась и изгибалась всем телом, по ходу движения моей ладони, будто вместо руки ее переезжал гусеничный трактор. Когда моя пятерня оказалась в самом низу ее живота, таз девушки зигзагообразно дернулся, ноги ослаблено подогнулись, и она, натужно охнув, судорожно вцепилась пальцами в платье и стала приподнимать его, оголяя белую крутизну бедер.

– Что ты со мной делаешь, Коля? – натужно сдерживая грудной стон, пролепетала она.

– Не здесь, пойдем к тебе, – не растерялся я и, подхватив Софью под руку, повлек за собой ее безвольное тело на заплетающихся ногах.

На лифте мы поднялись на пятый этаж и оказались в одноместном совковом номере гостиницы. Софья не стала зажигать свет и судорожными рывками начала сбрасывать с себя одежду. Первыми, в дальний угол, полетели туфли, пальто, с шорохом ременной передачи фордовского конвейера, свалилось на пол, слышно было, как треснули швы на ее платья, сверкнув наэлектризованными искрами. Я тоже разоблачился быстро, но без излишней суеты и, в свете неоновой рекламы, мерцавшей бегущими огненно-красными буквами с крыши сталинской девятиэтажки, за сквером, еще успел рассмотреть нехитрую стандартную обстановку номера. Прямоугольный стол, два стула, кресло, холодильник, шифоньер, умывальник и раскладной диван.

– Ну, где ты, мерзавец этакий? – услышал я нетерпеливый голос Софьи из-под одеяла и нырнул к ней в томительное теплышко.

Она жарко прижала меня к своей упругой груди, обхватив голыми ногами мои бедра. В паху у меня шарахнула граната…

В постели мы не могли угомониться от взаимной страсти целых полночи. Ее страсть пьянила меня, и я никак не мог оторваться от, выворачивавшего меня наизнанку, желания снова и снова обладать этим манговым телом, которое было скроено по стандартам ушедшей эпохи – узкая талия, широкие, плотные бедра, пышные, упругие груди – настоящие, не надутые силиконом, как у нынешних субтильных вумен с доскообразными телами и деревянными задками. И еще в ней был особый запах, такой, что я вдруг понял состояние бедных псов, мотающихся за самками во время весеннего гона. Это сравнение, возможно, грубовато, но зато – точно. Я впился в нее, словно вампир, высасывающий из жертвы все ее соки, а она – как чудовищная гидра, заглотившая меня целиком. Черти что! Прямо озверелость какая-то! На мордобой похожая. Бывает такой сладкий, убийственный мордобой, упоительный, когда, чем больше крови – тем больше наслаждения…

И все же, несмотря на животную исступленную страсть, я подспудно не забывал о главном. Правда, я, практически, ничего не знал о Софье, кроме того, о чем упомянул уже раньше. Она тщательно избегала разговоров о своем прошлом, ограничиваясь только настоящим. Но я был молод и, где-то, наивен и бестолков, хотя и не считал себя законченным идиотом, но мой ум был лишен практической сметки, ибо я был единственным ребенком заботливых родителей, выросшим в неге под крылышком любящей мамы, и до сих пор планов, кроме как успешно окончить институт, не строил. И вот, наконец, выбрав паузу отдыха и опустошенного расслабления, я спросил Софью:

– Послушай, рыбка моя, у меня к тебе все серьезно, а не абы как. Я хочу, чтобы так было всегда, хочу, чтобы ты стала моей… женой, – я сказал это с трудом, нерешительно и со страхом ждал ее ответа.

Софья лежала, закинув свою горячую ногу на мои и положив мне голову на грудь. Ее русые волосы рассыпались на моем теле, источая неповторимый, принадлежащий только ей, волнующий запах. Она пошевелила головой, щекоча меня жесткими прядками, и ответила:

– Котик мой, а разве тебе ТАК со мной плохо? – казалось, что она не хочет говорить ни о чем серьезном, она млела в неге, ей был приятен сам этот момент жизни, в котором этой ночью она растворилась со мной. – Да и куда нам спешить? И разве ты чувствуешь себя готовым к браку? Я уже поторопилась один раз, теперь, вот, в разводе.

Я погладил ее голову и нежно, как грудного ребенка, поцеловал в темя.

– Мне нравится определенность и законность во всем. И я тебя люблю Софочка! – со вздохом облегчения и уже приободренным голосом сказал я – все же начало разговора не закончилось откровенным отказом.

– Я тебя тоже, котик. А тебя не смущает, что я старше тебя на целых пять лет? Ты еще так юн. И ты пока что студент, где и на что мы будем с тобой жить, котик? На твою стипендию? На мою зарплату не рассчитывай, эти двести пятьдесят рэ на меня одну-то не хватает. Давай лучше…

Она перелезла на меня и заняла позицию сверху, предав свое, налитое негой тело, новой страсти. Она подвывала в такт рывкам бедер, всосавших в себя мою сущность, как удав кролика, и в конце путешествия в любовь, закатив глаза, пугающе поблескивая пустыми, без зрачков, белками, взвыла, словно волчица на полную Луну. В конце концов, оскалив крепкие белые зубы, она затрясла ягодицами и, со стоном величайшего облегчения, расслаблено упала на меня, расплескав по мне свои сливочные груди. Софья тяжело дышала, и я чувствовал, как подрагивают на моей груди ее ресницы.

На сей раз, я принимал в этом оргическом действе лишь косвенное участие, не отдаваясь безотчетно во власть наслаждения и контролируя себя, а лишь выжидая момент, когда пыл Софьи иссякнет, и я смогу продолжить свой разговор.

– Знаешь, рыбка, не все так уж и плохо, – выждав минуту, заговорил я. – Я получаю стипешку – тридцать пять рублей, родители рубликов по пятьдесят в месяц будут подкидывать. На меня хватит. Квартира у нас двухкомнатная, правда, комнаты смежные и в рабочей окраине, но трамвай туда ходит. Для начала перебьемся, потом я закончу институт…

Софья засмеялась беззвучно, но я ощущал это потому, как подрагивало ее тело.

– Мой, глупенький котик! Стипешка! Представляю себе нашу жизнь: надзирающее око свекрови, смежная комнатка у заводского забора, семейный телевизор в углу, любовь тайком, шепотом, чтоб не слышно. Ни, тебе, друзей пригласить, ни нагишом не пройтись. Из дома выйдешь, а там – бараки, копоть от заводских труб, сараюшки, помойки, пьянь, шаромыги, матерщина с поножовщиной… – Она отвалилась от меня и легла на спину, раскинув согнутые в коленях ноги. – Слушай, у меня, по-моему, уже синяк здесь, – она бесстыдно, с каким-то хрустом, почесала свой лобок, густо обросший, рыжими волосьями.

– У меня тоже, но я же молчу, – обиделся я на ее пренебрежительные слова.

– Прости меня, котик, но я хочу все и сейчас! Ты знаешь, как я жила в Киеве? Я выскочила замуж в восемнадцать лет – так, без любви, по глупости. Позарилась на сладкую жизнь. Алекс, мой муж был старше меня на девятнадцать лет, не красавец, но, в общем, ниче – нормальный. У нас была трехкомнатная полногабаритная квартира в самом центре на Крещатнике и дача в Ялте у моря, плюс «Волга» у Алекса и «Москвич» у меня, который он подарил мне на свадьбу. А денег было – куры не клюют. Алекс был директором НИИ с окладом триста рублей, плюс премии разные. Это, конечно, ерунда, но он был этаким современным Корейко. В институте в подвале держали небольшой цех, там шили джинсы и прочее тряпье, под фирм́у. Лейблы всякие и ткань контрабандную привозили из Одессы грузовиками. Сбывали тоже по отлаженной сети по всему Союзу. Девчонки, которые там работали, числились всякими там уборщицами, сметчицами, еще черт знает кем, но платили им хорошо, чтобы язык за зубами держали, ну и припугивали, конечно, если что – на Кавказ в рабство абрекам продавали.

– Какое рабство, рыбка моя? Это при советской-то власти? – насмешливо не поверил я.

– Котик, до чего ты наивен! Какая там тебе, в горах, советская власть? У них там кланы родовые, они-то и есть власть, в том числе и советская, и партийная! Я раньше тоже не верила, пока там с Алексом не побывала, у него там тоже друзья по его махинациям были. Там и мужики-то в рабах живут в зинданах – ямах таких, не только бабы! Сама видела.

– Не верю я…

– Ну, дело твое, не веришь, так послушай сказку, – с некоторой досадой в голосе, сказала Софья. – Ты слушай что, по существу, я сказать хочу насчет Алекса. Так вот, он ничего не боялся. Связи у него были большие, ОБХСС купленное. Партийных, кого надо, тоже забашлял, чтоб контроля никакого не было. И не только киевских, но и московских тоже. Мы и в загранку с ним ездили – в Вену, Париж. Я тебе потом фотки покажу, там мы у Нотрдама, Лувра, Венской оперы. Ты бывал в загранке когда-нибудь? Я имею в виду настоящей, не соц?

– Бывал, чего там, – соврал я, чтобы не ударить лицом в грязь. – Только не совсем в капстране – в Югославии был.

– А, это тоже, можно сказать, социализм – ерунда, одним словом. Ты бы видел, как при капитализме люди живут! – Софья поцокала языком, задев меня за живое, за наш лучший строй в мире, и не потому, что он был мне так уж дорог, но все ж наш – родной, внутреннего розлива. – Мы собирались с Алексом туда насовсем, как только я закончу консерваторию и приобрету какую-то известность. Да вот, разошлись полгода назад…

– Что, староват был для тебя? Ты вон какая… – я вовремя прикусил язык и проглотил последнее, неприятное для Софьи, слово.

– Какая такая?! – с оскорбленным присвистом, идущим из глубины горла, вдруг, зло бросила она и занесла надо мной руку, собираясь влепить пощечину, так что я всерьез подумал, что мне, в этот момент, может крепко непоздоровиться.

– Ну, такая… молодая, красивая… – попытался оправдаться я.

– Врешь! Ты все врешь! Ты хотел сказать совсем другое, мол «сучка похотливая», ведь так? – оттого что она произнесла это тихо, даже с каким-то змеиным шипением, ее слова окрасились в зловещий оттенок.

Вот какая злюка, а я и не знал! Если она и роза – то с очень колючими, прямо таки осиными шипами-жалами. Она показала мне новую, доселе незнакомую черту своего характера, и это надо будет учесть в дальнейшем, чтобы не стать у нее подкаблучником.

– Да что ты, Софочка, упаси тебя бог так подумать!

Я повернулся к ней и теперь уже нежно и искренне, без притворства, как это было давеча под кленом, поцеловал ее в пульсирующую заушинку под сережкой. Ее рука медленно опустилась, но недовольные нотки в голосе продолжали оставаться, когда она заговорила вновь:

– А ты знаешь, что в Новосибирске ты у меня первый мужчина за эти несколько месяцев, и, вообще, первый после развода. А ты…

– Ну ладно, рыбка, прости меня, мудака!

– И, вообще, тут дело не в имидже недотроги, хотя это для меня тоже важно. Я, если хочешь знать – очень дорогая штучка, в здешней глуши на такой товар покупателя не найти, я просто так тебе ноги не раздвину, чтобы потом мое имя на всех углах трепали. Просто влюбилась в тебя, сама не знаю за что. Не такой ты уж и красавчик, если строго посмотреть, и покраше ухаживают. Просто ты на вид странный, необычный, вроде как, первозданный какой-то, что ли, как Адам из райского садика. Ну, и изголодалась, конечно – что там говорить – тоже за это время…

Она повернулась ко мне и погладила по волосатому курчавому галстучку на груди, который связала мне мама и который был намечен на моем теле с самого рождения.

– Сравнила, тоже мне, – Адам из детского садика. Я что – маленький тебе? Просто помладше чуть-чуть, – сказал я не совсем искренне: разница в пять лет в этом возрасте ощущается явно, друзья бы сказали мне, что связался со старухой. Да что они понимают?

– Ладно, проехали, – сказала Софья совсем оттаявшим, воркующим голоском. – Ты просто меня люби, Коленька, и никогда не упрекай. Хорошо?

Я кивнул – счастливый.

– Послушай дальше. Вообще-то, Алекс бабником был, он, вроде, и любил меня, а сам никакую юбку не пропускал мимо. Но мне это было до лампочки, я-то его вообще, сроду, не любила. За сладкую жизнь замуж вышла, а не за него. А с потенцией у него все в порядке было, зря ты принизил его. Он и спящий мог. Бывало, приду поздно с репетиций, а он спит пьяный после какой-нибудь вечеринки. А мне охота, я же живой человек. Не пойдешь же на улицу искать мужика, да я ему и не изменяла никогда. Так я сниму с него исподнее, помну его болт, он и встанет колом. Я сверху усядусь и сделаю свое дело, а он спит себе, не реагирует даже, только фыркает во сне. Представляешь!

Мне было неприятно слушать про ее постельные дела со своим мужем, и я перебил Софью вопросом:

– Так отчего ж вы разошлись, все-таки?

– А мне мало было одного богатства и плотских утех. Повзрослела и поняла – для полного счастья мне любовь нужна, а не просто интим. Любимый человек, то есть. Вот, как ты, например. А тут и формальный повод для развода нашелся: он меня трихомонозом наградил – сам не уберегся по пьяне и меня подставил. Конечно, я потом вылечилась. После суда он меня даже домой не запустил, выбросил чемоданы с моими вещами и вытурил из дома, еще и сказал, чтобы я ему больше на глаза не попадалась. Иначе мне живой не бывать. Правда цацки, которые мне надарил, за время нашего знакомства и замужества, не забрал и даже кошелек, с деньгами на дорогу, под ноги швырнул. Ну и фамилия его, красивая, при мне осталась. Это, как в случае с Галиной Вишневской. Дверь захлопнул так, что аж весь подъезд задрожал, и я поняла – старая жизнь закончилась, надо начинать новую. В итоге, пришлось мне мотать из Киева в самую глухомань.

– Это Новосибирск-то – глухомань? – укорил я Софью, пряча за равнодушием в голосе немалую обиду за наш трудовой, рабочий город.

– Котик, да ладно тебе, я понимаю, тут твоя родина. Конечно, Новосибирск – столица Сибири, но не пуп же земли. Есть города и получше… – Софья нежно потрепала меня по вихрам. – Какие у тебя мягкие, шелковистые и густые волосы! И красивые, с волной… А ведь меня и в Москве и в Питере ждали. И из загранки приглашения были. И дернули же меня черти приехать сюда! Не знаю сама почему: или от отчаяния или спрятаться подальше от Алекса захотелось, но все это произошло как-то спонтанно, неосознанно. Просто позвонила в кассу «Аэрофлота», спросила, в какой крупный город билеты свободно имеются. А тогда бархатный сезон был, напряга с билетами. Кассирша мне сказала – на Новосибирск есть. Состояние у меня тогда ненормальное было. Я знала, что тут у вас хороший оперный, прилетела, прямо с самолета в театр направилась. Меня сразу, без разговоров, приняли в ведущие солистки. Представляешь, оказывается меня многие из дирекции и труппы уже слушали, а я и не знала! Может, это Судьба толкнула меня сюда или, в самом деле, черти? Чтобы тут встретить тебя?.. А ты был в Киеве?

– Нет.

– Ну, вот, побываешь, тогда и поговорим, насчет вашей столицы всей татарской земли.

– Ну уж, знаешь что!..

– Да ладно, не заводись, котик, какой ты ершистый все ж! – и Софья положила мягкую, горячую руку мне на пах и стала там чем-то безвинно поигрывать.

– А девичья фамилия у тебя какая была, неблагозвучная что ли? – ее нежные прикосновения примирили меня с ней.

– По-русски – не знаю. А по-английски – да. Хэг – у меня была фамилия. Карга старая – в переводе. – Софья трескуче и, как мне показалось, стервозно рассмеялась.

– Ты что, англичанка?

– Да, но только – наполовину. Отец мой – Роберт Хэг – был коммунистом, хотя сам был из дворянского рода, имел даже титул – «сэр». Заразился в молодости вирусом марксизма, ну и приехал в Россию в тридцатых годах коммунизм гребаный строить. А через несколько месяцев понял, что попал прямехонько в Ад, что тут фигня, рабство духа и тела, а не социализм, но обратно его уже не выпустили, в ловушке у красных оказался. Направили его на Украину на укрепление сельского хозяйства главбухом – он в Таращах, в заготконторе работал. Там и женился на матери моей – русской, из семьи потомственных интеллигентов. А после и я родилась. Кстати, у мамы в роду все были врачами да инженерами. Вообще-то, у нее фамилия тоже ничего себе была – Адова. Представляешь!

– А родители твои не возражали, насчет переезда в Новосибирск?

– Да нет их у меня, маму еще при Сталине по «делу врачей» арестовали, она на первом же допросе умерла – сердце не выдержало. А отца три года, как похоронила. Одна я теперь во всех отношениях – ни родителей, ни мужа. Но зато у меня есть нечто б́ольшее… – она вдруг прикусила губу и примолкла. Выдержав паузу, закончила совсем другим: – Да все ништяк, все уже прошло, уже не переживаю, хоть и грущу по радокам иногда.

– А что отец тебе про Англию рассказывал? У него там родня осталась?

– Осталась. Кстати, наш род и с русскими породнен был еще с Петровских времен, когда мой прадед, сэр Эдвард Хэг приезжал с посольством Английским в Питер. Из России он увез русскую жену – княжну какую-то. Отец мне и фамилию ее называл, да я наивной была, советской насквозь, мне это по фене было, вот и не запомнила. А жаль! А сейчас и спросить-то не у кого. Так что я, получается, даже больше русская, чем англичанка. Но, ладно, потом об этом. Все, давай спать, у меня репетиция в девять.

Я посмотрел на настенные ходики, висевшие на стене напротив окна. В отсветах неона, льющегося с улицы, сумел разобрать, что время приближалось к четырем утра. Софья повернулась на бок, к стенке, и закрылась одеялом, свернувшись калачиком. Я тронул ее за плечо:

– Я к чему клоню-то… Вот ты, говоришь, одна… Так, может, теперь со мной, то есть, может, нам теперь вместе, а? Вот… Короче, Софочка, ответь мне на мой вопрос конкретно: пойдешь за меня замуж?

– А какое сегодня число?

– Уже тридцатое, тридцатое сентября.

– Знаешь, котик, для тебя я сделаю все же послабление. Даю тебе срок до Нового Года. К этому времени заимей квартиру и машину. Для начала, хоть, «Запорожец». Как это добыть – дело твое, ты у меня умный, придумаешь, иначе, считай, что я ошиблась в тебе. А дальше – дальше я и себя и тебя вытяну. Я достойна петь где-нибудь в «Гранд Опера» или «Ла Скала», а не в этой дыре. Да ты и сам видишь: такие, как я на помойке не валяются.

На сей раз, чтобы не раздражать Софью, я сглотнул обиду, по поводу ее пренебрежения к моему родному и любимому городу, и она с трудом пролезла в меня, будто я заглотил ком толстой, оберточной бумаги.

– Председатель жюри в Тулузе, – между тем продолжала щебетать утихающим голосом Софья, – где я выступала на конкурсе, и он же директор Гранд Опера – месье де Бонфон, меня лично пригласил в свой театр. Представляешь?! Но реально это оказалось не просто – уехать из СССР. Эх, дура я была, надо мне было просто остаться в Париже, а не возвращаться назад. Сейчас бы блистала в Европе! Вот так, мой котик. А ты думал! Ты люби меня, люби меня крепко! Я талантливая и красивая, добьюсь, чего хочу, все равно в загранку через годик, а то и раньше, укатим. Уже и придумала – как. Знаешь, мы с тобой пока расписываться не будем – так поживем. А я сделаю фиктивный брак с каким-нибудь иностранцем. Я тут одного уже негритоса нашла, принца из Конго, а еще за мной швед один командировочный, инженер какой-то крупный, наследник у богатого папы то ли каких-то пивных заводов, то ли булочных, тоже ухлестывает. Вырвусь за кордон, потом и тебя за собой вытащу через годик. Заживем! И родню свою в Англии найдем. Как тебе мой план, котик?

– Но рыбка моя, а как же…

– А как хочешь! Все, котик – спать! И пока ЭТО не сделаешь, ко мне на пушечный выстрел не подходи, на тебе свет клином не сошелся. И помни – жду только до Нового Года! Я ставлю стрелку на «без пяти двенадцать». Потом ты для меня не существуешь, как и я для тебя. Заруби себе это на носу. И еще запомни: своих решений я никогда не меняю… Да не бойся ты, терпела без мужиков несколько месяцев – и еще потерплю. Я же – похотливая! – не удержалась Софья, чтобы не съязвить напоследок.

Она натянула одеяло на голову, давая понять, что разговор закончен, и через минуту я услышал ее ровное, сонное дыхание. И я понял: сейчас я услышал вовсе не ее – голосом Софьи говорила сама Судьба: таким голосом судья объявляет судебный приговор подсудимому – окончательный и не подлежащий обжалованию.

Ах, как мне хотелось в этот момент выпороть ремнем ее литую задницу, подпортить синячными полосами ее белоснежные, безупречной формы, телеса, чтобы выбить из Софьи эту капиталистическую дурь, этот тип мышления загнивающего капитализма!

Я тоже не был в восторге от нашего соцстроя, но это было, как бы, родное, свое, хотя и довольно дерьмовое… Откуда мне тогда было знать, что я был простой жертвой партийной пропагандистской машины, как и сотни миллионов жителей СССР? Ведь я с детства впитывал этот образ жизни, эту идеологию. Меня учили в школе и дома: слушай старших, слушай партию, она мудрая, знает, куда рулить. Пресса и радио, а потом и телевидение не имели себе альтернативы. Радио, с начала в моей жизни, было в виде черной раковины громкоговорителя на стене, потом появился радиоприемник «Рекорд», вещавший только на средних и длинных волнах и не ловящий заграницу. Потом появились и коротковолновые приемники, но всякие «Голоса Америки» и «Свободные Европы» глушили, настоящая правда была недоступна.

Я был школяром, когда Хрущев заявил: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!». На двадцатом съезде партии приняли Программу, там было сказано, что заветный коммунизм построят к 1980 году. Я тогда думал: к тому сроку я еще буду молодой. Мне будет только тридцать – поживу в свое удовольствие припеваючи. И, правда, сначала шло, вроде, все неплохо. Магазины потихоньку, но уверенно, наполнялись товарами, продуктами, и не только «первой необходимости». Сеяли в Заполярье кукурузу, досрочно – в мае – собирали невиданный урожай яблок, строили «хрущевки», куда переселяли народ из коммуналок.

У нас в доме, в начале шестидесятых, появился даже холодильник – «Днепр». Когда его привезли и установили, я прошелся по квартире, осмотрел ее, как будто впервые, оценивающе. У нас был радиоприемник «Чайка», телевизор «Енисей», добротный румынский дубовый шифоньер, две железные никелированные кровати с панцирными сетками, светлый отечественный сервант, полный всякой посуды, круглый, сделанный под заказ стол, под новомодной полиэтиленовой скатертью, трюмо, диван из кожзама, с валиками и деревянным верхом с полочками и зеркалом.

Глядя на все это богатство, я думал: ну, что еще надо человеку для жизни? Все у нас есть. И сказал маме:

– Вот бы дедушка Ленин увидел нашу квартиру! Мам, мы, наверное, живем, как цари, правда?!

Я искренне верил сам себе. Ведь еще каких-то пять лет назад мы ютились в коммуналке, где все убранство комнаты составляли две железные кровати, стол с тремя стульями, этажерка и шифоньер. А из бытовой техники имелся лишь черный, бумажный блин динамика, с одной только ручкой – регулировки громкости.

– Правда, сынок! – ласково погладила меня по голове мама.

А отец только усмехнулся. Скрытно, но я заметил. Уже много позже я узнал, что он был сыном лавочника из Белой Церкви, а матерью отца была поповская дочь. И жили они – ни чета нашей нынешней жизни. После революции родители отца были репрессированы, а сам отец, несмотря на полученное хорошее образование, коим, после революции и гражданской войны, считался техникум, далеко не пошел из-за невозможности вступить в партию, как сын «врагов народа». А позже, в 1937 году, будучи директором совхоза, был осужден на десять лет лагерей. За что? За свое происхождение? За то, что он написал учебник по коневодству, который потом запретили и изъяли из обращения?..

Но в тот момент я ничего об этом не знал. Родители мне не говорили о прошлом отца. Основанием же для моих благих рассуждений о нашей распрекрасной советской жизни у меня были. У нас было полное собрание Большой Советской Энциклопедии. Я ее особо не читал, но, как-то, открыл страничку про Америку. Там была фотография, которую я запомнил на всю жизнь. На ней были сфотографированы с десяток оборванцев вблизи полуразрушенного сарая, а под снимком подпись: «Типичная американская фермерская семья».

Как я жалел бедных американцев! И как радовался за нашу справедливую благую жизнь! Так нам говорили в школе, так нас поучала партия. Параллельно, в наши бедные головушки, втельмяшивались россказни о том, как паршиво жилось в царской России народу. А, ведь, до Первой Мировой, Россия занимала пятое место в мире по доходу на душу населении! Рубль был твердой, почитаемой валютой. Хлебом и маслом, за избыточностью, кормили Европу. К нам ехали работать из-за границы те же швейцарцы, отчего пошли «швейцары» в прихожих ресторанов и банков, поляки, румыны; вовсю селились немцы, голландцы…

…Пока же все шло хорошо, и я не предполагал, что это был пик самого справедливого в мире строя и что к тому времени ресурсы этого строя были исчерпаны, и страна уже вошла в преддверие застоя. А дальше будут… А дальше будет сам застой, потом пустые полки магазинов, потом «Продовольственная программа» с продовольственными карточками, очереди за любой, мало-мальски необходимой в быту штуковиной, барахолки, где купить что-то нужное можно было только втридорога.

Но в данный момент, лежа на раскладном диване в номере гостиницы, пригретый ласковым женским телом, я ничего этого еще не знал.

Меня занимали другие думы: где взять деньги на квартиру, машину? Заработать их за три месяца было немыслимо. Убить, украсть, ограбить? Первое – отпадает сразу. Да и где я найду еще одного такого Корейко, вроде Алекса, с его миллионами? Они себя не афишируют. Украсть, ради Софьи, я бы еще мог. Тоже вопрос: что и где? Ограбить банк? Тоже согласен рискнуть. Но одному – невозможно, шайки у меня нет, нет и опыта в подобных делах. Обчистить ювелирный магазин? Положим, мне это удастся, и я не попадусь. Но как мне за короткий срок реализовать награбленное, перевести всю эту золотую муть в деньги?

Ах ты с-сука-любовь, что ты с нами, подлая, делаешь? А, впрочем, любовь ли это, если я не могу ради любимой кого-нибудь ухайдакать? Нет, просто я, в принципе, это не могу сделать. Но, в глубине души, это оправдание казалось мне не слишком железным…

Впрочем, я был парень с прибамбасами. Я, ведь, откровенно сказать, любил еще одну женщину. Больше жизни. Но то была виртуальная любовь к тому, кого не было в реальности, к тому, кого я создал в своем воображении и кого, может быть, никогда не встречу в действительности. Но об этом я расскажу как-нибудь позже. А здесь, под одеялом – вот она, Софья, живой человек из обворожительной плоти. А, может, у меня к Софье и не любовь вовсе, а увлечение, а реальная любовь это та, другая, виртуальная? Ведь ради той, которая жила только в моей голове, я и, правда, мог и убить. Но это тоже ненормальная откоряка – убить ради того, кого никогда не было и нет. Каково вам это а, милый читатель!? Уж не схожу ли я сума?

Я заснул с тяжелыми мыслями и не сразу, они ворочались в моей голове, как стальные бильярдные шары, не находя своей лузы.

Глава II Кто ты Софья?

…Когда я проснулся, был десятый час. Софьи уже не было. Серое, старое утро туманом разлилось за окном, плавно переходя в день и нагоняя на разнеженное ночными ласками сердце ненужную тоску. Умылся под краном, над которым висело овальное зеркало. Утершись полотенцем, заметил, что черноту, легшую с утра на лицо, придавая мне вид печального демона.

На столе, под хлебницей, с зачерствевшим вчерашним хлебом, увидел записку, на которой лежал ключ с номерком:

Котик!

Позавтракай чем-нибудь из холодильника. Номер запри, а ключ оставь на ресепшн.

И помни, я не шутила ночью! Без новогоднего подарка ко мне заявляться не смей.

Под строчками, был отпечаток ее губ в бардовой помаде – виртуальный поцелуй.

Я открыл холодильник. Морозильник его был пуст, значит, Софья не имела привычку готовить дома, питается в общепите – кафе или буфетах. На средней полке лежали шмат докторской колбасы, кусок голландского сыра, помидоры в тарелке, порезанный на дольки лимон в блюдце и приоткрытая банка шпрот. В дверце, под строем сырых яиц, призывно торчали горлышки «Жигулевского», початая бутылка рома «Гавана Клуб» и бутылка кефира. На дне холодильника, в оберточной парафинированной бумаге, было что-то большое, тяжелое. Развернул. Там была голова. Голова копченого осетра. Видимо, подарок от какого-то поклонника. А саму рыбку уже давно съели…

Я налил себе полстакана рома, поставил перед собой блюдце с лимоном и отрезал колбасы на бутерброд. Уже решил, что в институт сегодня не пойду. Буду думать. Закурил сигарету, стряхивая пепел в пустое блюдце, за отсутствием пепельницы, и обежал глазами номер.

В нем было все то же, что я заметил и ночью, но добавилось и нечто новое, вернее, новое ощущение, что сразу мне не бросилось в глаза. Это были настенные часы-ходики. Обыкновенные – с кукушкой и бронзовой гирькой на цепочке. Но что-то в них было не так. И я никак не мог понять: ЧТО именно в них было НЕ ТАК? Бросилась и еще одна странность: в двустворчатом, светлого дерева, шифоньере, торчал в дверце ключик, игравший золотыми бликами. Золотой ключик для Буратино! Интересно, по забывчивости ли Софья оставила его там, умышленно ли или из простой доверчивости ко мне? Велико было искушение повернуть его затейливую фигурную головку и посмотреть на гардероб примадонны, а, может, и на что-то запретное.

Но, как порядочный малый, я не мог себе позволить шариться в чужой жизни, подглядывать в нее исподтишка. С другой стороны, такая ли уж это и чужая жизнь, коли я собирался связать с ней свою? Поколебавшись пару минут, я коснулся холодного металла и открыл дверцы шкафа. Оттуда густо пахнуло смешанным запахом нафталина и ароматом незнакомых мне духов. Увиденное там поразило меня.

В левой стороне шифоньера на вешалках были развешаны платья и блузы из тончайшего шелка из струящихся, неизвестных мне доселе тканей, шерстяные костюмы и кофточки. Была там и, редчайшая в Союзе, но мне уже знакомая вещь – болоньевый плащ. У нас такие тогда еще не носили, потом только нашенские появились – года через два по цене в половину месячной зарплаты среднестатистического трудящегося, то есть, в переводе на самую твердую жидкую валюту СССР – ящик водки! Но точно такой же я недавно видел у моего двоюродного брата, секретаря райкома комсомола, побывавшего в Дании в рамках молодежного сотрудничества двух стран. Там он его купил за шесть рублей в переводе на советские деньги, что эквивалентно всего двум поллитровкам, да еще и авторучку бесплатно дали, в качестве презента… Черным глянцем поблескивало кожаное зимнее пальто, с воротником-чернобуркой, сухо захрустевшее под моими руками, словно, перемалываемые челюстями, кукурузные хлопья.

Все эти изделия изнутри были маркированы иностранными лейблами. Две вещицы скрывали полотняные накидки, похожие на большие мешки. Когда я вынул их из шкафа и освободил от скрывающего их тряпья, то моим глазам предстали норковое манто и, совершенно роскошная, соболья шуба. Собольих шуб в натуре я еще не видал никогда, не видел также, чтобы кто-то когда-то носил в нашем городе и норковых шубеек. Только в заграничных кинофильмах на артисточках. Воротнички и шапки из норки себе еще позволить кто-то мог, но шубу… В магазине «Меха» на Станиславского я видел подобный полушубок, висевший в саркофаге из пуленепробиваемого стекла. В единственном экземпляре, он мозолил глаза восхищенных покупательниц вот уже второй год, и цена у него была что-то около четырех тысяч рублей – столько стоил «Москвич»! Ничего себе! Никто не покупал ее за такие бешеные деньжищи. Сколько же должна была стоить соболья шуба? Как «Волга»?

Я осторожно, как к чужой голой женщине, прикоснулся к гладкому, поблескивающему серебром, коричневому собольему меху. Вот это да! Мне захотелось стать женщиной, чтобы примерить на себя это богатство. Но…

Правая, меньшая часть фанерного шкафа-склада, разделена четырьмя полками. На верхней размещались меховые шапки из голубого песца, того же соболя и осенние шляпки из фетра и кожи.

Вторая полка была забита различным парфюмом в вычурченных флакончиках матового и цветного стекла, в каких-то невиданных баночках, коробочках, трубочках – все сплошь с заграничными золотыми и серебряными наклейками и надписями. Изнутри правой двери было зеркало с маленькой полочкой, и я понял, что Софья наводит свой марафет именно здесь, за неимением в номере трюмо или косметического столика.

На остальных двух полках – какие-то пододеяльники, простыни, пакеты с чулками и прочими тряпками. Особо привлекло мое внимание наборы кружевного нижнего белья – ни чета нашему ширпотребу, тут в одно само белье можно влюбиться, безо всякой в нем женщины. Кстати, а что было надето на Софье? Я же в темноте не разглядел толком. Вот бы на Софью в этой красотище посмотреть! Пожалуй, это было бы похлеще, чем поглазеть на нее просто нагую.

На третьей же полочке, сверху, ближе к краю, лежала простенькая деревянная шкатулка из полированного дуба с бронзовым крючочком, закрывающим крышку. Сбоку от нее, бочком, прятался кошелек из настоящей крокодиловой кожи, больше похожий на косметичку, с серебряной застежкой-защелкой. Вместо привычных шариков на ней были две изящные женские головки, смотрящие в противоположенные стороны. На коже красовалось теснение крупными латинскими буквами «Bulaggi». Кошелек был серьезно потерт, он, наверное, был очень стар и пах деньгами. Старыми деньгами, которые перебывали в тысячах рук.

Я открыл его. Там лежала свернутая пополам тоненькая пачка сотенных купюр. Пересчитал. Девятьсот рублей. Не так и много. Впрочем, это «немного» составляло годовую пенсию моего отца! Наверное, именно этот кошелек бросил ей в ноги Алекс, когда выпер Софью из дома. И, наверняка, там была ровно тысяча, а сотня ушла на билет до Новосибирска, на то да се, по мелочам. А потом ей в Оперном дали подъемные, потом стали выдавать зарплату, поэтому она сюда больше не заглядывала.

Положил кошель на место и заглянул в оказавшуюся довольно тяжелой шкатулку. Там были, видимо, те самые цацки, о которых мне говорила Софья. Золотой браслет, похожий на миниатюрную танковую гусеницу с золотыми же, круглыми часиками нашей марки – «Чайка», пятьсот восемьдесят третьей пробы. Все остальные безделушки тоже были из золота, все той же пробы и тоже советского производства, кроме нескольких пластинок, на обратной стороне которых стояло четырехдевяточное клеймо, и красовалась цифра «10 г».

Я взял в руки и прикинул на глаз вес массивной, толщиной в полпальца, витой короткой цепи – тянула грамм на сто, не меньше. Кроме того, в шкатулке лежали тоненькая длинная цепочка с, внутри пустым, без фотокарточек, медальоном, десяток разномастных колец и перстней с камнями и без, золотой крестик, несколько пар сережек, одни – крупные, массивные, с рубинами, а также мужские золотые запонки с аметистами. Неплохой набор! Тоже тянет не на одну тысячу.

Положив шкатулку на место, я перевел взгляд на дно шкафа. Там аккуратно выстроилась в ряд обувь певицы. Осенние и зимние сапожки, каких у нас тогда тоже еще не носили, из хорошей кожи, с металлическими пряжками-застежками и на замках-молниях. Сафьяновые остроносые полуботиночки; парадные, изящные туфельки из бардовой замши; невиданной доселе мной формы – белые босоножки, состоящие из платформы и каких-то длинных, золотистых ремешков. Одни, сероватого цвета, туфельки на тонюсеньких каблучках, с золотыми подковками на них, выделялись особо, и я даже взял их в руки, чтобы рассмотреть странную, чешуйчатую их поверхность. Наконец я понял: так это же змеиная кожа! Ого!

Последней вещью, занимавшей дно шифоньера, была красная, пошерканая балетка – давно забытая в обиходе вещь еще довоенного производства. В последний раз в живую точно такой же маленький чемоданчик, только коричневый, я видел у отца, он носил в нем обеды на завод, где работал начальником планово-экономического отдела – термос с чаем и бутерброды. К ручке балетки, на шелковом красном шнурке, был привязан еще один металлический ключик. Это – уже третий! Софья специально дразнила меня?

Делать нечего, назвался груздем – полезай в кузов. Я извлек балетку из шкафа и положил ее на стол. Отпер ключиком замки и, клацнув застежками, балетка распахнулась.

Правую ее часть занимали пакеты от фотопластинок с какими-то документами и фотографиями, которые я, из деликатности, рассматривать не стал, кроме одной цветной фотографии, лежащей на самом верху. Это была свадебная фотография. На ней была Софья, выглядевшая несколько более юной и более, что ли, тоненькой, нежели нынешняя – в белоснежном подвенечном платье и такой же белой воздушной фатой на голове. Ей на безымянный палец надевал кольцо моложавый мужчина, лет тридцати пяти – сорока, с холеным лицом, черными набрильянтиненными волосами, с аккуратным пробором, чернобровый и черноглазый, с упрямой складкой в межбровье, в черном же, шерстяном костюме. Белоснежную рубашку на шее затягивала, опять же, черная, шелковая бабочка.

Безусловно, это был Алекс Буяновский. Слева и справа от них, стояли, какие-то люди – девушка, в строгом, розовом панбархатном платье, расфуфыренная и яркая, от чрезмерной косметики на лице, и мужчина в темно-синем костюме, лица коего не было видно – только один, тоже строгий, пробор на голове. Мужчина этот склонился над столом и что-то подписывал. Свидетели – понял я. Позади этой четверки, полукругом, на фоне белой стены и мраморной колоннады, плотной стеной располагался разношерстный люд в праздничных одеждах – наверное, приглашенные во дворец бракосочетаний на регистрацию.

Со вздохом, как о чем-то недоступном, отложил фото и взял в руки увесистый пакет из непромокаемой пергаментной бумаги, перевязанный крест накрест голубой атласной лентой. Когда последний слой бумаги был убран, я с изумлением обнаружил в своих руках, холодящую тяжесть вороненого маленького пистолета, свободно умещавшегося на моей ладони. Это был ТК – «Тульский Коровин». Я узнал его – такой же, или почти такой же, был у моего дяди – бывшего офицера-фронтовика, служившего после войны начальником отдела кадров в «Сиблаге», где, по иронии Судьбы, тогда отбывал наказание и мой отец.

Как рассказывал мне мой дядя, это оружие, калибра 6,35, под патрон «Браунинга», было выпущено Тульским оружейным заводом в двадцатые – тридцатые годы в весьма ограниченном количестве – всего несколько десятков тысяч. Большинство ТК выпускалось для высшего эшелона офицеров Красной Армии и высокопоставленных партийных чиновников. Нередко ТК использовался в качестве подарочного или наградного оружия. Крупным потребителем ТК был также НКВД.

Некоторым различием между этими пистолетами было то, что у моего дяди – дяди Сережи – насколько я помню, боковые панели рукояти были выполнены из черного карболита с логотипом «ТОЗ», а этот был с деревянными панелями, с крестообразной насечкой, закрепленными винтами. На одной из панелей красовалась никелированная пластинка с гравированной надписью наклонными витиеватыми буковками: «Тов. Буяновской С.Р. за особые заслуги в области обеспечения законности, правопорядка и общественной безопасности от руководства МВД УССР».

Вот это да – наградное оружие! Конечно, я прекрасно понимал, что никаких таких заслуг перед Законом у Софьи не было и в помине, и пистолет был получен не без участия денег и связей Алекса. Но ведь каково! Не всякий генерал имеет наградное оружие. И зачем она мне все это демонстрирует? Уж не им ли я должен убить. Но КОГО? Выходит, она мне, как бы, делает предложение: вот пистолет, бери, пользуйся для реализации своих планов. А если меня с ним застукают на месте преступления? Ну и что? Она-то тут при чем? Пистолет взяли без ее ведома, она и понятия не имела! Что ей-то будет? Да ничего!

Перебрасывая, относительно легкий, можно сказать дамский, весом не более полукилограмма, пистолет из руки в руку, я заметил в его стволе нечто постороннее, белое. Ковырнул спичкой. Бумажка. Положил оружие на стол, развернул бумаженцию и прочел:

«Милый котик, в кармане собольей шубки возьми ключик от настенных часиков. У него одно ушко помечено. Вставь ключ в завод так, чтобы меченое ушко указывало на 12. Потом поверни ключ этим же ушком до 3 вправо, затем, таким же образом, до 7 влево, потом до 5 опять вправо, потом до 11 влево. Затем поставь стрелки на «без пяти двенадцать».

Вот черт! Бумажка вывалилась из моих задрожавших от расшалившихся нервов рук. Она читает меня! Я был вывернут перед ней наизнанку. Она предугадала все мои поступки, все мое поведение! Или вовсе не рассчитывала на это, потому все так и обстроила?

Я залез в карман шубы, оказавшийся нутряным, и вынул оттуда… золотой ключик. Да, это не фигуральное выражение – ключ был сделан из чистого золота! Пробы на нем не было, но характерный блеск и тяжесть металла, исключали все сомнения. На одном из крылышек я обнаружил пятиконечную звездочку – метка.

Я подошел к часам и тут только понял, в чем была их необычность. Она заключалась в их размерах. Часы были раза в полтора-два больше, нежели все остальные, им подобные. Кроме того, при более близком их рассмотрении, я обнаружил еще одну особенность: сам цилиндр, скрывавший часовой механизм, был непропорционально утолщен, по сравнению с другими такими же ходиками-двойниками.

Затаив дыхание, в предвкушении чего-то необычного, я, пляшущими от возбуждения пальцами, кое-как вставил ключ в гнездо завода и стал проделывать все манипуляции, указанные мне в записке. Ключ довольно легко вращался в часах со звуком, которые производят музыкальные шкатулки, только не так громко. А когда я поставил стрелки на «без пяти двенадцать», то… ничего не произошло!

Я отступил от стены, на которой висели часы и, сев за стол, стал перечитывать записку по-новой. Но нет – я все сделал правильно. Может, Софья посмеивается надо мной, а сама в скрытый глазок хладнокровно наблюдает за мной из соседнего номера? Ставит, так сказать, эксперимент над идиотом? Возомнила себя сверхчеловеком? Э-э, не умничай, стервозная ты моя малышка, меня на мякине не проведешь!

Я приблизился к этой стене и стал внимательно ее исследовать на предмет подсматривающего устройства. Если глазок и был где-то здесь – с ее богатством, чего бы не позволить себе этакое баловство, заняв еще и соседний номер? – то он был хитроумно замаскирован. Не исключая того, что Софья может наблюдать за мной, я сделал стене рожу. В этот момент неожиданно раздался крик кукушки, выскочившей из настенных часов, тут же что-то в них звонко щелкнуло, и циферблат начал медленно поворачиваться в сторону. Я оглянулся и посмотрел на стрелки – они показывали ровно двенадцать. Так вот оно в чем дело! Полный набор приемов, приводящий к их открытию, составил как раз те пять минут, которые оставались до двенадцати.

Я снова подошел к часам. Развернувшийся циферблат оказался с очень плоским часовым механизмом, вышедшим из широкого, толщиной в семь-восемь сантиметров, цилиндра, призванного имитировать, собственно, весь механизм. В оставшейся части металлического цилиндра, окрашенного черной краской, на углублении одного сантиметра, виднелось второе дно. Оно представляло собой диск из червленого серебра, на котором были рельефно искусно изображен черт, танцующий с фигуристой, длинноволосой девушкой. Черт придерживал одной рукой девушку за талию, в другой – отведенной в сторону – держал кубок, очевидно, с вином. Он склонил бородатую морду к прекрасной женской головке в губительном поцелуе. Девушка же одной своей рукой обнимала за шею ушастое страшилище, в другой – тоже держала кубок. Голова ее, подставленная смертельному поцелую, была откинута назад, отчего длинные, волнистые волосы спускались почти до самой, в цветах, лужайки, где происходил танцевальный шабаш.

Было ясно – мне открылся тайник. Я потрогал эту серебряное донце, постучал по нему, услышав металлический ответный отзвук, но нигде не обнаружил ручки, или иной зацепки, чтобы вскрыть эту драгоценную заслонку. Но тут я обратил внимание на корнеобразный, непропорционально большой, пенис черта, он был золотым, и имел резкие очертания, отличные от общих мягких переходов остальных серебряных рельефов. Я нажал на него пальцем, ощутив от этого прикосновения некую склизкую мерзость, и он упруго, пружиня, вошел в тело черта, после чего серебряное донце совершенно бесшумно слегка подалось вперед, обнажив за ним ободок. Я ухватился за него и вытянул круглую серебряную шкатулку, в которой донце, с танцующей парой, оказывается, играло роль крышки.

Предвкушая увидеть внутри шкатулки нечто очень занимательное, я уселся за стол, обстоятельно расположившись на стуле, подлил в стакан ром, отхлебнул глоток, вяжущего горло, крепкого пойла, которое сразу прибавило мне настроения и уверенности в собственной безнаказанности, и внимательно осмотрел шкатулку.

После недолгих разбирательств я понял, что открывается она несложно – крышка попросту навинчена на корпус шкатулки. Но, прежде чем открыть ее я оглянулся на входную дверь. Встал, проверил. Так и есть – открыта. Запер дверь на ключ, показал язык противоположенной стене и тогда уже окончательно приступил к делу.

Шкатулка открылась, неожиданно, легко, без фокусов, показав свое бесценное нутро. Я обомлел от явленного мне НАСТОЯЩЕГО богатства, которое я осторожно вывалил на стол. Такое я видел только на картинках, фотографиях и в кино. В наших ювелирных советских магазинах этих раритетных цацек не встретишь, в оружейных палатах и иных подобных заведениях я не был, так что воочию, представшие передо мной драгоценные побрякушки, мне сравнить было не с чем.

Первым, моим глазам предстал великолепный сотуар, с бриллиантами старой огранки – «роза», филигранной, ручной работы из золота пятьдесят шестой пробы. Эта проба ставилась на золотые изделия еще в царское время. Самый большой из камней тянул карат на шесть или семь, остальные девять – были примерно по карату каждый. Правда, в то время, я ничего не понимал ни в каратах, ни в пробах, ни в огранках и ни в самих брильянтах. И оценку изделиям я произвожу по памяти на основе тех знаний, которые получил позже – со временем.

Следующими в моих руках оказались старинные карманные часы, предположительно девятнадцатого века, с выгравированной надписью на задней крышке: «Borel Fils & Cie» и небольшим брильянтом по ее центру, примерно, в четверть карата. Корпус золотой, с голубой эмалью, той же пятьдесят шестой пробы, на золотой цепочке. При открытии крышки играет неприхотливая музычка, вроде, «чижика-пыжика». В руке они лежали тяжело и плотно, тут одного золота было грамм на двести с лишком.

Далее шла массивная золотая цепь, правда, без пробы, тяжеленная – весом тоже не менее двухсот грамм, с медальоном в виде окружности, с барельефной перевернутой пентаграммой, вершиной направленной вниз – символ входа во Врата Ада. Открыв медальон, я обнаружил в нем пучок жестких, коричневых волосьев, какого-то зверя. От них пахло смесью прелости, могилы и какого-то, похожего на человеческий, запах – но это был, все же, не он – застарелого пота. Кажется, у меня в спичечном коробке лежал точно такой же клок шерсти, принадлежавший «бабаю», которого я повстречал в раннем детстве. Моя память пролистала ту историю вновь…

Провал-бабай

…Мне было года четыре, а, может, уже и все пять. Тогда, ранним зимним утром, мать везла меня на санках в детский сад. Стоял крепкий, под тридцать градусов, морозец, наждачно кусавший за нос и щеки, полозья санок звенели на жестком снегу. На востоке разгорался багровый глянец зари, и уже был виден край желто-красного солнца, подернутый утренней сизой, холодной дымкой. Светало.

Дорога шла мимо шестой городской бани, в которой нынче размещается банк «Левобережный».

Тогда это было совершенно иное, еще не перестроенное, простенькое зданьице, в белой штукатурке, с завалинками, и стоявшее особняком – ближайшая группа трех-четырехэтажных домов, которые в народе тогда именовались «тремя корпусами», находилась метрах в трестах от него. Вокруг раскинулся унылый снежный пустырь из барханистых, с острыми кромками, от гулявших вокруг ветров, сугробов. Из закопченной трубы бани выворачивался в небо штопор черного дыма – баню только-только растапливали к открытию.

Все было как обычно, не первое утро мама возила меня по этому маршруту, как вдруг меня привлекло нечто из ряда вон выходящее. На завалинке бани сидел, обросший с ног до головы коричневой шерстью, некто, и этот некто со смачным хрустом, от которого у меня у самого потекли слюнки, грыз капустный кочан. Он был совершенно безо всякой одежды, огромен и космат как медведь, но, явно, не медведь. Из его рта и широких ноздрей вырывался пар, как от бегущей рысцой в мороз лошади. Шерсть на затылке и, особенно, у синеватых губ была покрыта изморозью. Но и на человека он был также мало похож, как и на медведя. Скорее – на громадную обезьяну, но в то время мне, просто-напросто, не с кем было его сравнивать.

Зверь был сутул, как мне сейчас кажется, под три метра ростом, с длинными, мощными ручищами до колен, и, красноватой кожи, лицом, в кожистых складках, как у мопса, со впалыми, небольшими круглыми глазками, под мощными надбровными дугами…

И я принял его за «бабая» – некое мифическое существо, которым иногда в детстве нас попугивали родители за непослушание. В тот раз наш путь пролегал мимо «бабая» всего в пяти-семи метрах, поэтому я сумел хорошо его разглядеть и запомнить. Его вид произвел на меня неизгладимое впечатление на всю жизнь. И я до сих пор, когда вспоминаю этот далекий эпизод из моей жизни, вижу эту картинку так, будто встреча эта была только вчера. Причем, несмотря на устрашающие размеры и дикий гипнотический взгляд этого существа, я нисколько его не испугался – может быть, сказалось ощущение защищенности, присущее всем маленьким детям в присутствии их матери, а может что-то иное…

Когда мы поравнялись с чудищем, я попытался привлечь внимание матери к нему. Мама посмотрела в ту сторону, куда указывал я, но, как будто, ничего не увидела и продолжала везти меня дальше, несмотря на мои призывы, которые она, наверняка, приняла за обычный каприз. В этот момент чудище бросило нам вслед кочан, и он попал матери в спину. Она снова обернулась, и тут гуманоид гортанно взревел, обнажив крепкие белые зубы с мощными, как львиными клыками, и рев этот был похож на трубный слоновий закличь.

Мать всю перетряхнуло от этого рева, но она опять ничего не заметила, посмотрела растерянно в небо, по сторонам и на подобранную ею капусту. Затем машинально бросила кочан в кирзовую сумку и, истово перекрестившись – хотя, вовсе не была такой уж набожной – быстро, что было мочи в ногах, потащила сани за собой, сотрясая меня на неровной, безлюдной тропинке так, что я был вынужден изо всех сил крепко ухватиться за поручни санок, чтобы не вывалиться.

Напоследок я все же изловчился и обернулся, сделать это было мне трудно – мало, что сани галопировали по снегу, но я еще и был, дабы не замерзнуть, в наслоенной одежде, словно луковица. Тем не менее, мне было очень любопытно посмотреть на «бабая» еще раз. И тот оценил мои потуги – он прощально помахал мне кожистой растопыренной пятерней и утер глаза, будто смахивал навернувшиеся слезы, и я тоже махнул ему в ответ.

В детском саду, когда мама раздевала меня, я снова заговорил с ней о «бабае». Но она попросила меня прекратить дурить и бежать в группу, а то ей некогда – на работу опаздывает.

На следующее утро мы с мамой снова двигались по тому же маршруту в детский сад. Но еще со вчерашнего вечера на город нахлынула неожиданная оттепель, снег порыхлел, и сани стали даже проваливаться в некоторых местах тропинки, где она была не сильно утоптана. С другой стороны, такое потепление позволило не слишком меня укутывать, и я чувствовал себя посвободней в полегчавшей одежде, вертелся в санках, разглядывая окружающее, и беспрестанно беспокоил мать разными вопросами.

Когда мы поравнялись с баней, я вспомнил о «бабае» и попросил маму остановиться. Потом соскочил с санок и подбежал к завалинке, на которой вчера его видел. Место на завалинке, где он сидел, находилось на уровне моего лица, поэтому я сумел хорошо разглядеть след от его посиделок, тем более что в прошедшие сутки осадков не было и все хорошо сохранилось.

Было такое впечатление, что тут сидел какой-то здоровенный мужик в овчинном тулупе, вывернутом наизнанку. Сам след на завалинке имел льдистую корку, так бывает, когда на снег поставишь что-то теплое, отчего он подтаивает. Местами в эту корку вмерзли жесткие, слегка курчавившиеся волосья, похожие на конские из гривы или хвоста, только короткие, с мою ладошку длиной. В одном месте торчал приличный клок, который я выдернул из снега и сунул себе во внутрь варежки. Дальнейшее обследование пришлось прекратить, меня поторопила мать – опаздывали в садик.

Больше мне здесь быть не пришлось, незачем было – в тот же день выпал густой снег, заваливший все тропки, дорожки и дороги. Завалило снегом и завалинку, и все следы бабая потерялись навсегда.

А клок шерсти от бабая я положил в спичечный коробок и спрятал в фанерный ящик для игрушек, который стоял у нас в комнате под стулом. Иногда я открывал коробочку, разглядывал шелестящие волосья, нюхал их. Они пахли крупным зверем. Будучи, позже в зоопарке, я узнавал этот запах, у клетки с кабанами. Но и, одновременно, они источали запах… человека! Причем, этакий, мужской запах застарелого пота, который бывает в предбаннике, когда туда пригоняют на помывку роту солдат.

Парадокс же этой истории заключался в том, что из нас двоих, тогда у бани, «бабая» видел один только я.

Впоследствии, будучи в зоопарках, я ни на одном животном не видел подобной шерсти, в том числе и у приматов. Что касается самой коробушки с клоком непонятных волосьев, то она хранилась у меня дома довольно долго. Почему я не выбрасывал этот клок, несмотря на очевидную его бесполезность, как старые игрушки, время которым давно вышло, я не знал и сам, и он продолжал лежать в ящике моего стола до нашей второй и последней встречи с этим загадочным существом…

Глава II Продолжение

…Оставив в покое медальон, я перебрал и пересмотрел с десяток колец и золотых перстней старой работы, с разномастными камнями. Один был из платины или белого золота, я так, толком, и не разобрался, тоже без пробы, с сапфиром, величиной с боб, с умеренной интенсивности васильково-синим бархатистым цветом. Истинной лаской для глаза была полуметровая нить крупного, ровного жемчуга, все жемчужины которой были подобраны почти одинакового размера и выглядели близнецами. Причем, это была одна из разновидностей жемчуга – голубой – очень редкий, уникальный драгоценный камень. Оказались в этой маленькой коллекции и несколько золотых червонца с профилем последнего Российского Императора.

Завершал набор драгоценностей огромный золотой паук весьма искусной затейливой работы, видимо, выдающегося мастера, описать словами которую – весьма сложно. Габариты его превышали размеры спичечного коробка. Голова насекомого была выполнена из хризолита редчайшего, оливково-зеленого, цвета – исключительно чистого, со ступенчатыми гранями, и имела несколько удлиненную форму, по сравнению с обычной паучьей головой, видимо, потому, чтобы не уменьшать размер камня. Вес его приближался к двадцати каратам. Туловище гигантского паука представляло собой очень крупный рубин, по форме приближающийся к неправильному ромбу и внешне весьма похожий на Рубин Черного Принца – одного из главнейших камней Британской Короны. Правда, размерами он несколько уступал своему собрату, но тоже был весьма невероятен – примерно, с голубиное яйцо и весом не менее пятидесяти карат! Его брюшко было огранено в правильный конус, будто предназначенный для того, чтобы вставить паука в некое, где-то уготованное ему, ложе. В нем один только рубин тянул на миллионы: рублей ли тогдашних, долларов ли – неважно, и стоил многократно больше, нежели все остальное содержимое драгоценной коллекции.

Когда я вертел золотого паука в руках, я заметил, что мои пальцы оставляют на насекомом мокрые следы – мои руки, впрочем, как и я весь сам, покрылись холодным, липким потом. Откуда-то изнутри меня выползла икота, которую я безуспешно попытался залить пивом из холодильника. Невероятно, но мне почудилось, что от этого камня веет, морозящей душу, смертью. На миг показалась, что Она, непрошенная, вдруг, мельтешнула передо мной наяву, просвистев клинком своей могильной косы прямо у меня над головой. От этого пальцы мои, сами собой, разжались, и паук выскользнул из моих рук, приглушенно брякнув об алое бархатное дно шкатулки. Он упал на спину беспомощно, словно прося о пощаде, и уставший делать смерть. Наверное, это бесценное насекомое и, в самом деле, было причиной гибели не одной человеческой жизни. И, вообще, от этих сокровищ несло чем-то зловещим. Касаясь их, я словно прикасался к ручке врат, ведущих в саму Преисподнюю…

Я уложил в шкатулку драгоценности назад и вернул ее в родовое свое гнездо – часы, стрелки которых установил на текущее время. Также поступил и с остальными вещами, в том числе и со всеми, оставленными мне, писульками. Когда же дело дошло до пистолета, то я тщательно протер его носовым платком, уничтожив на нем отпечатки своих пальцев, замотал его в бумагу и обвязал атласной лентой – все сделал так, будто я и не касался ТК – решил, что обойдусь пока, как-нибудь, без крови. Правда, было непонятно одно: если Софья и предлагала мне косвенно оружие, то для чего? Неужели лишь для того, чтобы я совершил какое-то ограбление или нужно было пролить чью-то кровь? Но КОГО А, может, это она должна стать киллером? Такая нежная, умная, талантливая, красивая и богатая? Зачем ей это?

Теряясь в догадках, я сидел ослабленный и телом, и духом, потрясенный увиденным. Мысли мельтешили в голове, как молекулы в броуновом движении, и я никак не мог направить их в одно русло. Пришлось опять прибегнуть к спасительному рому. Ухватившись за теплое брюшко бутылки холодной рукой и клацая ее горлышком о ребро стакана, я налил его чуть ли не полным и выпил залпом, закусив только долькой лимона. И такая доза крепчайшего рома, как ни странно, не сделала меня пьяным, веселым и беспечным, а лишь вправила мне мозги на место и вернула хладнокровие. Я закурил, не чувствуя слабящей приятности дымка, чисто на автомате.

КТО ТЫ, СОФЬЯ, черт побери?!

Что ты от меня хочешь? Почему доверилась мне, доверилась в столь запретном, тайном? Почему не побоялась, что я не обворую тебя? Зачем распустила передо мной хвост? Зачем помаячила перед моим носом своей странной пушкой? И зачем тебе я? Только ли из-за любви или приязни ко мне? Зачем ты, при этаком богатстве, заставляешь меня обзавестись для нас сущей для тебя мелочью – какой-то машиной, какой-то там квартирой? Ведь один твой злосчастный паук стоит целой хрущевки и гаража с приличным парком автомобилей!

Эти вопросы выстроились в моей голове, как взвод солдат, ждущих приказа – то есть, ответа. И я попытался их систематизировать и ответить на них, начиная с тех, что казались мне попроще.

Начал с того, чтобы объяснить: почему Софья не побоялась обнажить передо мной свои сокровища?

Ну, конечно, если я что-то возьму себе, найти меня будет нетрудно, при ее-то связях. И искать будет не милиция, вернее не местная милиция, понаедут из Киева. Но, при необходимости, могут подключить и местный розыск, и всесоюзный. Развесят фото на каждом столбе. А фейс себе не сменишь – у нас тогда пластических операций не делали. И если найдут, то вряд ли доставят меня в СИЗО, скорее всего, грохнут «при попытке к бегству».

Но предположим невообразимое – я спрячусь, замаскируюсь. Отсижусь червем во мху где-нибудь на Тунгуске у эскимосов лет десять. Потом выползу на свет. Бородатый, постаревший, трясущийся от страха и уже душевнобольной. С загубленными лучшими годами жизни. Кому я смогу продать драгоценности, которым цены нет? В загранку мне уйти не дадут. А где мне найти в СССР немногих затаившихся Алексов и Корейко? Они и ЦРУ-то неизвестны. Да мне стоит только где-нибудь, кому-нибудь заикнуться о своем богатстве, как Миледи с косой тут же явится за мной, как званая гостья.

Ладно, с первым вопросом, вроде, понятно. Второй вопрос: зачем она мне учинила демонстрацию оружия, цацек и прочего?

Может, она вовсе и не предлагает мне стать киллером, а просто решила показать свои связи и то, что она независима НИ ОТ КОГО, тем более – от меня? Что у нее все есть. Нет только достойного мужика рядом. Выходит, во мне она видит кандидата?

И тут меня осенило. Я, кажется, понял, если не все, то главное!

Софья устраивает мне испытание: если добуду для нее за отведенный мне короткий срок машину и квартиру, значит, я хваткий малый, достойный ее самой, способный решать многие неординарные задачи в нашей совместной дальнейшей жизни, которую она задумала с умопомрачительной перспективой. Она хочет видеть во мне не только мужа, но и сильного делового партнера. Советские поговорки типа: «Не имей сто рублей, а имей сто блядей» или «С милым и в шалаше рай» – для Софьи, не более чем сказки про Белого Бычка.

В общем, все встало на свои места. Почти. Либо я должен решить ее задачу, либо отойти в сторону и не мельтешить своей никчемностью перед Софьей. Я отставил ром – распивать горячительное ОТНЫНЕ мне больше некогда. Теперь для меня время – деньги. И его надо приберегать для выполнения задачи, поставленной передо мной Софьей. Теперь мне надо много, но быстро думать, смекать и, главное… делать.

Глава III Черный принц

Я решительно встал и вышел из номера, заперев его на ключ. Тут же за моей спиной клацнул замок двери, по коридору – напротив. Я обернулся и обомлел: передо мной стоял черт в цивильном клетчатом костюме и цветной, в пальмах и попугаях, рубахе без галстука. В левой руке он держал дорогой коричневый кейс из крокодиловой кожи. Наваждение длилось только доли секунд. Мне протягивал для приветствия руку, с белой ладошкой, негр. Настоящий негр. В живую негра я видел впервые.

– Моиз Нголо! – представился он.

На его лице, с детской, иссиня-черной, кожей, лишенном всякой растительности, если не считать легкого пушка под носом, расплылась, губастым большим ртом, и застыла, оставшись на пучеглазом лице, словно приклеенной, широченная елейная улыбка. Блеснул ровный ряд конских, жемчужных зубов.

Я протянул ему руку и ощутил сырое, холодное пожатие, по-женски, слабой руки, словно я ухватился за руку только что оттаявшего мертвеца. Видно, что сил у него было немного: он был безмерно худ, длинный, как гимнастический канат, и выглядел, словно барахольный шест, на котором на продажу развешали вешалки с одеждой.

– Николай, – с любопытством, к представителю знойной Африки, ответил я.

– Я мочь поговорить с вами два слова? – на сносном русском проговорил Моиз, заискивающе посмотрев на меня влажными лупастыми глазами.

– А это так важно? У меня мало времени, товарищ Лумумба, – я пошутил так не для того, чтобы обидеть негра, назвав его именем бывшего президента Конго, которого недавно, при военном перевороте в этой стране, убил полковник Мобуту. Просто моя шутливость диктовалась желанием скинуть с себя остатки напряжения и неведомого страха, пробравшегося мне в душу при осмотре сокровищ Софьи.

– Я не есть товарищ господину Лумумба, – не понял юмора Моиз. – Я есть принц, – сказал он просто, без какой либо доли пафоса. – Мы иметь идти поговорить ко мне в номер или иметь в холл?

– На сегодня иметь в номерах, пожалуй, достаточно, давайте где-нибудь идти поговорить здесь, – в тон ему ответил я.

Негр, который был под два метра ростом и выше меня на полголовы, хотя я и сам не маленький, взял меня под руку и неспешно и торжественно, словно невесту к алтарю – хотя эта роль мне вовсе и не нравилась – повел меня по ковровой бардовой дорожке, в конец коридора. Там находился небольшой холл и стоял низенький, светлого дерева, полированный стол, с двумя гобеленовыми креслами около него. Походка негра, как и все прочие его движения, была, как бы, механична и лишена естественности, словно невидимый кукловод дергал за ниточки длинного и нескладного Буратино.

Мы сели за стол напротив друг друга. Моиз положил перед собой портфель, мерцавший, анодированных золотом, бронзовыми застежками, сложил на груди руки, сцепив их в замок, и, глядя на меня глянцевыми коровьими, немигающими глазами, начал неспешную речь:

– Мой папа работает царь в Африка. В Конго. Он имеет много-много скотина, много-много земля, много жена и много дети. Я есть старший сын и я есть главный наследник. Я здесь иметь учиться в торговый институт, потому что брат мой мама – мой дядя – есть министр торговли. Когда я кончать учиться, я буду стать заместитель министра.

Моиз сделал паузу, отслеживая на моем лице впечатление, которое он, видимо, хотел на меня произвести. Может быть, оно бы и имело какое-то место раньше, но после того, что я увидел в комнате Софьи, меня было трудно пронять подобным образом. К тому же я хотел дать ему понять, что я никоим образом не завишу ни от кого, а тем более от Моиза. Натура этих черномазых мне никогда не нравилась – правда, судить об этом я мог только по американским романам – назови я Моиза сейчас принцем – и он примет тебя за холопа. Между тем Моиз, не встретив с моей стороны восторженных восклицаний, недовольно пожевал губами и продолжил:

– Я долго здесь учиться не будет. Скоро уехать. В Кембридж. Ваш учеба не годиться для свободная торговля.

– А что ж вы сразу не поехали в Англию? Зачем теряете здесь время?

– Так положено. Культурный обмен. Нам от вас идти помощь. Вы нам строить социализм. Конечно, нам – все равно: капитализм или социализм. Кто дать деньги, того мы и строить. Америка дать больше – будем строить капитализм.

Несмотря на то, что мою голову, подспудно, занимали иные мысли, я неприятно поразился откровенной беспринципности этих негров, питающихся, с чужого, щедрого стола СССР, безо всякого чувства элементарных обязательств к своим благодетелям. Лучше бы студентам повысили стипендию, чем кормить этих голожопых дикарей, живущих по принципу: «Кто заказывает музыку, тот танцует девушку». Сменится заказчик, и девушка раздвинет ноги другому…

– Слушай, принц племени Мобуту, у меня неотложные дела, а ты мне тут лапшу всякую на уши вешаешь! – я, было, поднялся с намерением убраться прочь, но Моиз, расцепив руки, вскочил, ухватился за мои плечи, с молебными извинениями, почему-то, на французском, и стал усаживать обратно.

– Ради бога, простить меня, Николай! – снова перешел он на русский, вдавливая меня белыми ладошками обратно в кресло. – Я буду говорить краткий. Я хотеть сказать, что я иметь много хороший вещь. Я иметь фотоаппарат «Никон», магнитофон «Панасоник». Такие вещь в СССР в магазины нет.

Да, я это прекрасно знал и без него. Японская электроника, машины, и прочий ширпотреб, были мечтой советского обывателя и достоянием редких выездных наших граждан – дипломатов, крупных ученых, деятелей культуры и партийных боссов. Едва ли, на весь миллионный Новосибирск, наберется сотня таких безделушек. За них заламывали бешеные деньги спекулянты на барахолке.

– Я не понял – вы предлагаете мне купить что-то у вас? – осторожно спросил я, прикидывая в уме, сколько бы я мог нагреть на этом деле, с учетом моей новой цели. У меня не было опыта в спекуляции, но, кажется, Судьба подкинула мне шанс заработать, послав мне этого чернокожего.

– Нет, – негр снова сцепил на груди руки. – Я хочу вам дать мои вещь за один деликатный услуга…

Моиз прервал разговор и, приложив палец к губам, многозначительно кивнул мне куда-то за спину. Я обернулся – к нам приближалась уборщица, орудующая шваброй – тощалая дылда с мускулистыми мужскими ногами, выглядывавших из-под голубого халата и обутых в сандалии, с волевым лицом немецкой спортсменки, обрамленного черными, завитыми мелким бесом, кудельками. Добравшись до нас, она, будто была безголосой, попросила жестами, чтобы мы на минутку поднялись.

Я всмотрелся в ее лицо, которое ни разу не обратилось на меня, и мне показалось, что оно мне знакомо, но где и когда я его видел – припомнить не мог.

Протерев под столом и креслами, уборщица стала удаляться от нас в противоположенный конец коридора, все так же методично, как солдат в казарме, шаркая шваброй.

– Тут может ваш КГБ следить. Тут каждый розетка, каждый радиоприемник боишься. Что за страна? Да, на счет, оказать услуга…

– Какую услугу? – насторожился я, особенно после его высказанных страхов, полагая, что меня хотят завербовать в шпионы. Такими сценками, какая у нас была сейчас с Моизом, пестрили наши фильмы о шпионских детективах.

Моиз замялся, вытащил из кармана пиджака сигареты, предложил мне. На впервые увиденной мной пачке, я прочел марку: «Chesterfield». Мне очень хотелось попробовать эти незнакомые мне иностранные сигареты, но, ведь, даже в стихах говорится: «…у советских собственная гордость», и я, помедлив, достал пачку «Феникса», хотя и те были не наши – болгарские, и взаимно предложил их Моизу. Тот скривился и закурил свою, поблескивая огромным золотым перстнем на руке. Я, наконец, решился и осторожно, как из заряженной мышеловки, вынул чужеземную сигаретку для себя и тоже затянулся, наслаждаясь необычным ароматом.

– Услуга – так себе, пустяки, – продолжил Моиз и оглянулся, будто нас реально мог кто-то еще прослушивать в опустевшем холле – впрочем, у КГБ такие возможности были, здесь я был с Моизом согласен, ибо наша гостиница была единственной, где тогда принимали интуристов – и, пригнувшись ко мне, негромко сказал: – Я люблю одна девушка, я хочу, чтобы она стать моя жена. Вы быть у нее сегодня ночью… – Его лицо приняло страдальческое выражение, а на коровьи газа набежали слезы. – Но я ей все прощать. Она такой красивый, она такой белый, она такой птица, как это, говорить по-русски – лебедь! Все племя мне будет завидовать дома, а папа подарить нам двухэтажный дом. Он имел видеть фотография Софья. Он восхищаться, он очень любоваться. Оу!

Негр цокнул языком и мечтательно закатил глаза, обнажив синеватые белки, все еще полные слез.

– А причем здесь я? – раздраженно вопросил я, поняв, наконец, в чем дело. – Сделайте ей предложение, вот и все.

– Николай, вы не понимать. Она вас любить! Я, сказать откровенно, давно следить за ваш парочка. Когда я здесь поселиться, вначале мне тут имели дать другой номер. Но потом я специально поселиться в номер напротив Софья. И я там заказал сделать глазок. Я сегодня ночь имел следить, что вы остаться у Софья до утро. Я не иметь спать совсем. Вы ночевать вместе! Это такой горе для я! – наконец, из его левого глаза выкатилась прозрачная слезинка. – Я вас умолять – не ходить к ней больше. Остальное – мой дело! И тогда я отдать для вас все мой хороший и дорогой вещь. О, как я вас умолять!

Негр, вдруг, сгорбился и стал таким жалким, будто его должны были, вот-вот, утопить.

– Знаешь что, Моиз? У вас в Африке, может, и меняют девушек на бананы, но тут Советский Союз. Свобода воли! – я сказал это нарочито громко и крутя головой, чтобы все жучки, которые тут могло бы расставить КГБ, зафиксировали мою политическую ориентацию. – Да и будь мы в Африке, даже там, все твои вещички не стоят ТАКОЙ девушки, как Софья. Ты и не знаешь, не представляешь себе, дорогой Моиз, сколько она стоит! И это, кроме, собственно, ее самой – бесценной, – сказал я ему со скрытым смыслом, понять который, он все равно бы не смог.

– Это есть заблуждение, уважаемого у вас, товарища Карл Маркс. У нас и на Запад – так не считать. Дорогой Николай, любой человек можно оценить. Как вам это? – он снял с руки золотые «Rolex», с золотым же браслетом, и подал мне.

Я повертел их в руках, оценив только золотую составляющую иностранной штучки, не представляя в то время, что главная стоимость заключается в брэнде часов и их качестве.

– Часы стоить три тысяча пятьсот долларов! – многозначительно сказал Моиз. – И еще пятьсот – браслет.

– Это сколько всего будет в рублях, если брать по девяносто копеек за доллар? – я понизил голос почти до шепота.

Моиз скривил скептическую физиономию.

– Это вы сам мочь посчитать. Только у нас, на Запад, ваш рубль ничего не стоит – просто бумага, фантик, – тоже поубавил голосовой мощи негр, и дальше весь наш разговор так и продолжился – втихушку.

– Значит, получается, где-то три с половиной тысячи рублей. Что ж, на хороший «Урал» с коляской и даже на «Яву» – хватит, а на нормальную машину – нет, только на хохляцкую или инвалидку, и я, нехотя, вернул часы негру.

– Вы хотите машина? – Моиз встрепенулся, видно мои слова зацепили в нем что-то.

Он, наклонившись вбок, пристально посмотрел мне за спину, вглубь коридора, потом, зачем-то, оглянулся на окно за своей спиной, за которым был один только мелкий дождик, колотивший в стекла, и расстегнул в портфеле крышку. Он придвинул портфель ко мне и сказал совсем шепотом:

– Вы, пожалуйста, приоткрыть портфель и посмотреть туда. Только, ради бога, ничего не вытаскивать. Только посмотреть.

Я тоже зачем-то оглянулся и придвинул к себе портфель. Заглянул внутрь. Там, в самом широком его отделении, лежала упакованная банковской лентой пачка зеленых – десять тысяч долларов! Ого! Это же девять тысяч полновесных советских рубликов! А то и все двадцать, если поменять где надо, и если не заметут. Вот тебе и машина с квартирой! Сами в руки идут! Второй раз за день я почувствовал мокроту в пальцах и сухость во рту. Я облизнул, неожиданно вспыхнувшие огнем, губы. Живут же некоторые!

Вид несметных, как мне казалось, богатств – золота, драгоценных камней, долларов, которые я сегодня лицезрел, заставили меня по-другому посмотреть на нашу советскую счастливую жизнь.

Как тебе известно, милый читатель, живу я в двухкомнатной квартире, со смежными комнатами, вместе с моими родителями, если не сказать бедно, то – бедственно, в порядочной нужде – это точно. Да и с чего нам было роскошествовать с нашими доходами и с болезнями отца, которому нужны всевозможные дорогие, по тем временам, лекарства? Я получал стипендию – тридцать пять целковых, отец – восемьдесят рублев пенсии и мать сто двадцать зарплаты. Итого – двести тридцать пять рубликов мы имели на троих в месяц – по семьдесят восемь, с малым хвостиком, на брата. На солдатское постное питание нам еще, кое-как, хватало; скромную одежду, с планируемым износом лет на пять – десять – тоже. Но о большем думать не приходилось. Новый телевизор «Рубин» в рассрочку мы купили, а катушечный магнитофон «Яуза», за сто восемьдесят рублей, который я присмотрел в нашем универмаге – пока не можем. В местный дом отдыха, за речкой, по профсоюзной путевке, за тридцать процентов стоимости, смотаться отдохнуть, в гуще народных низов – это еще нам по силам. А на Черноморский курорт – надо пару-тройку лет подкопить, либо залезть в порядочные долги – слава богу, тогда люди занимали деньгу, у родственников и знакомых, без процентов, а должники и кредиторы не имели привычки мочить друг друга.

Правда, в кино сходить было не накладно, как и купить мороженное, литр молока или булку хлеба – основные продукты питания; но посетить театр, так чтоб с буфетом, увы – не всегда. Общественный транспорт был недорог, но, зато, своих колес, практически, ни у кого не было. Жизнь в бедламе коммуналок – было обычным делом, хрущевки только-только начали строить, но, глядя правде в глаза, следует заметить, что квартплата была вполне приемлемой. С другой стороны, любое образование – бесплатно, правда, дипломы наши на Западе не признавались, ввиду ничтожности полученных прикладных знаний, ибо само образование было сильно разжижено множеством различных никчемных предметов вроде «Истории КПСС» и «Марксистско-Ленинской философии». Да нас-то и готовили чисто для внутреннего употребления, какая уж там работа за кордоном! О простом заграничном путешествии – и то мечтать не приходилось, особенно в капстраны. Мало того, что дорого, еще и через колючее сито спецслужб не один месяц проверки проходить надо было. Если ты связан с каким-нибудь оборонным заводом или институтом, а тогда их было большинство – в стране любили все секретить до опупения, то тебе путь за железный занавес заказан даже через много лет после того, как ты оставишь это «секретное» заведение. Причем, странно получалось: какой-нибудь «Сибсельмаш», с сорока тысячами рабочих и служащих, делавший, в каком-то одном цехе, снаряды для «катюш», которые давно уже штампуют, по нашим технологиям и чертежам, где-нибудь в Китае или Румынии, а в остальных цехах изготовлявший сеялки и веялки, целиком весь подпадал под невыездную статью. То есть, пять процентов работников делают, давно известную в остальном мире и, фактически, рассекреченную, устаревшую продукцию, а всем остальным тридцати девяти тысячам рабочим и служащим – выезд в загранку закрыт. И так – повсеместно.

Таким образом, мало кто, даже имея средства, реально мог претендовать на заграничную турпоездку, хотя бы, в соцстраны. Например, моя мать находилась именно в таком положении, работая на предприятии, типа, «Сибсельмаш». А, значит, и остальным членам ее семьи – то есть, мне и отцу, путь за кордон был заказан.

И что же я мог сделать в свете тех, так сказать, задач, которые поставила передо мной Софья? Я бы с удовольствием перешел на вечернее отделение института и пошел работать, но меня бы сразу загребли в армию на три года, и тогда меня б ждал тот же финал: прощай любимая! Но если бы и не загребли? Много бы я сумел заработать всего за несколько месяцев? Полтыщи – на мотороллер? Мысль, пойти и что-нибудь купить-продать, не приходила мне в голову всерьез из-за моего, донельзя, советского воспитания, к тому же, из-за моей неосведомленности в этом вопросе, я мог запросто оказаться в следственной камере за спекуляцию. Одним словом, я не знал, как, без посторонней помощи, мне выправить мое финансовое положение.

И вот, теперь, откуда ни возьмись, как черт из табакерки, появляется Моиз со своими денежками. Вот они – квартира и машина! Но только… без Софьи! Но как же без нее? Ведь Софья, это не только любимая женщина, это несметно богатая женщина. Женщина-мечта! Вот именно – мечта. О ней остается только мечтать, если я не выполню ее воли. А, взяв на это деньги у Моиза, я распрощаюсь с мечтой, она будет продана ему. Вот какая головоломная складывается ситуация! Или птичка в руке – иль девица вдалеке…

Нет, у меня еще есть время побороться, чертов негр!

– Вот что, дорогой мой Моиз! С твоей капустой меня тут мигом заметут лет на десять за решетку, а то и вышку припаяют, стоит только пронюхать об этом любой свинье. Статья у нас тут есть в СССР одна валютная. Так что извини, доллары меня не устраивают, – придумал я для негра откаряку, подвигая к нему назад портфель, который, вдруг, показался мне таким тяжелым, что его впору было толкать бульдозером.

Моиз снисходительно улыбнулся:

– Май диэ Николай, эта проблема легко решаться. Я мочь сегодня звонить в наш посольство в Москва, и завтра один дипломат привезет мне эквивалент в советский рубль – девять или десять тысяч рубль. Так пойдет? – Моиз посмотрел на меня, словно шулер, побивший мою карту козырным тузом, невесть каким образом, появившимся в его руках из ниоткуда.

Мне было крыть нечем, и я сказал:

– Вот что, Моиз. Я подумаю. А пока – отложим нашу сделку до Нового Года. До этого времени я здесь вряд ли появлюсь еще раз. А, может, уже не появлюсь никогда. Так что, насчет Софьи, у тебя появились хорошие шансы – девяносто девять из ста. Попробуй их не упустить.

Я поднялся, но неожиданно был остановлен: Моиз упал передо мной на колени и, ухватившись за кисть правой руки, стал исступленно и благодарно целовать ее.

– Не надо! Не стоит…

Я вырвал руку и, резко развернувшись, молча и быстро пошел прочь. За моей спиной слышались всхлипывания и какие-то молебные бормотания, явно – не на русском, английском или французском.

Выйдя из гостиницы, я, на какое-то мгновение, почувствовал себя полным идиотом – глубинная человеческая природа, на этот миг, взяла вверх над моим советским воспитанием. Но это быстро прошло. Все проходит…

Я пошел на трамвайную остановку, как сказал поэт – «полный дум».

На улице уже расползся угрюмый день. Ветер гнал по небу черные и серые клочья облаков, сыпавших холодными, мелкими, колючими каплями, охлаждавшим мою, разгоряченную сегодняшними впечатлениями, голову. Под ногами мешались желто-бурые кучки опавших, измочаленных дождем и ботинками прохожих, листьев, и хлюпала вода.

Глава IV Черный человек

Оперный театр – открывавшийся передо мной в перспективе улицы – возвышался за площадью мрачной, мокрой крепостью, готовой отразить любые набеги врагов – там сейчас репетирует Софья. Сам театр безобразно загораживался мрачной скульптурной полувоенной группой. Это был, живее всех живых, вождь мирового пролетариата – Ленин, нависший над площадью серой, гранитной огроминой, вместе с еще двумя такими же мрачными каменюками. Слева от него стоял мужик с ружьем – видимо телохранитель, положенный главе первого советского государства по статусу, справа – тетка, похожая базедочным лицом и, вываливающимися из орбит, глазами на Крупскую, с решительно зажатым в кулаке серпом, но без лукошка с яйцами. Видимо секретарь, такого донельзя молодого, как поется в песне, каменного мертвеца…

Сам Ленин, извернув вбок лысую голову на короткой шее, щуроглазо смотрел в загоризонтную даль и туда же указывал обосраной голубями рукой – на главный вокзал города – путь к Коммунизму, в который рядовому гражданину СССР не суждено было добраться, когда-либо, вообще. Но тогда я этого еще не знал. И еще надеялся…

Дойдя до конечной остановки, которая находилась как раз за Оперным, я сел в полупустой трамвай – четвертый номер – и поехал домой. В это послеутреннее время в вагоне ехали, в основном, пенсионеры, школьники, работники вторых и третьих смен, больные и прочий люд, кому по статусу не положено было быть на рабочем месте.

Я обосновался на сиденье у окна, с правой стороны трамвая, Напротив меня, на деревянном, холодном сиденье – трамвай еще не отапливали – ехала интеллигентного вида женщина полувековой древности, в шерстяном тонком плаще болотного цвета, в шляпке, с приподнятой вуалью, и в тонких роговых очочках, которые то и дело сползали с ее остренького носика. В сухеньких, неестественно белых, руках, украшенных изящными серебряными, но явно недорогими, колечками, она держала какую-то книженцию и упоенно читала, пошевеливая бровями и ртом, очевидно, в наиболее интересных местах повествования.

Я уткнулся лбом в холодное стекло окна и опять задумался, ушел внутрь себя и своих проблем, сразу потеряв из виду окружающее. Длилось это, видимо, не слишком долго, поскольку меня вернул в реальность кондуктор, требовавший плату за проезд. Рассчитавшись, я заметил, что женщины, сидевшей напротив, уже нет, – наверное, вышла. Но, вот, книжечка, в фиолетовом коленкоровом переплете, которую она до этого с упоением читала, осталась ею забытой на деревянном сиденье. Я огляделся – да, в трамвае ее уже не было, только запах ее цветочных духов еще витал по салону.

Я взял в руки книгу и открыл ее в том месте, где лежала закладка. Прочел несколько строк – так, чисто из спортивного интереса: что же такого интересного читала незнакомая мне мадам? И увлекся, прочел весь рассказ от начала и до конца. Сейчас, по прошествии многих лет, я уже не помню ни автора, ни названия книги, ни названия того рассказа. Но зато хорошо помню его содержание, прочитанного тогда мною в пути.

Суть сего повествования сводилось к тому, что некий молодой человек заключил договор с Дьяволом. Согласно договору, он получал на Земле всевозможные, какие только захочет, блага в течение двадцати лет. В обмен же продавал свою душу навечно, которая, по истечении этого времени, переходила во владение Дьявола. И все так и случилось: этот малый получил в своей жизни все, что было оговорено договором, но по прошествии двадцати лет попытался увернуться от когтей Сатаны и избежать вечных мучений с помощью придуманной им уловки. Впрочем, в конце концов, это ему не удалось, и бедняга вкусил все прелести Ада.

Отложив книгу на сиденье рядом с собой – впрочем, я ее так и забыл и оставил в трамвае – я предался мечтам: вот, хорошо бы, мол, было, если бы и я смог так же договориться с Нечистым и получить от него хорошую мзду за свою душу. Пусть и на двадцать лет, но они прошли бы вместе с Софьей, а там – будь что будет! Двадцать лет – это такой огромный срок, еще одна такая же жизнь, которую я прожил. Вспомнилось, по-моему, Пугачевское: лучше прожить тридцать лет соколом и пожирать свежее, горячее мясо с кровью, чем триста лет вороном, питаясь гнилой мертвечиной.

Да, но как мне подступиться к Дьяволу, да и существует ли он, на самом деле? Партия учит: раз нет Бога, то нет и Дьявола. А если, эта наша, родная и бесконечно любимая, партия ошибается? Кто не ошибается? И если Нечистый реален, то что же я должен сделать такого, чтобы договориться с ним? С чего начать?

Все эти сказочные мысли, скорее, подспудно и неосознанно, отвлекали мой ум от напряженной работы, давая ему возможность немного передохнуть и просто помечтать. И тут я услышал позади себя, глухой, хрипловатый голос, похожий на недовольное ворчание вороны: «А купи-ка ты, парень, лотерейные билеты…».

Я оглянулся. На заднем сиденье, лицом ко мне, сидел мужчина, неопределенного возраста, в черном плаще и черной же шляпе, из-под которой на лоб выбивался одинокий завиток иссиня-черных волос. Его мертвенно-белые, в синих прожилках вен под тонкой кожей, руки опирались на ручку резной, лакированной трости, которую он поставил между колен. Непроницаемо темные круглые очки и неподвижное положение головы выдавали в нем слепого. Это позволило мне бесцеремонно рассмотреть мужчину. И тогда я заметил, что черный человек, на самом деле, был не так уж и молод – в годах. Однако лицо его выглядело довольно гладким, без морщин, но с, натянутой до глянца, синеватой кожей, как это бывает у старух, регулярно омолаживающих себя пластическими операциями.

Я покачал корпусом в разные стороны, пытаясь уловить его реакцию и окончательно удостовериться: слеп он, все же, или нет? Но мужчина продолжал сидеть, прямой, как палка, и недвижный, как статуя. Тогда я решил, что голос, который я услышал, мне просто померещился, но для достоверности, неуверенно спросил незнакомца:

– Вы, кажется, что-то сказали?

Человек снял очки, и я увидел два бельма, вместо зрачков, словно два пятна желтоватой пены. Эти ужасные бельма недвижно были направлены на меня, и мне даже показалось, что они пронизывают меня насквозь, влазят в мои мозги и прощупывают мои мысли, словно холодные, скользкие щупальца.

– Что-с? – сказал он, все тем же глухим голосом, в котором совершенно не чувствовалось никакого участия или заинтересованности.

Где-то я уже слышал или читал про это «что-с», кажется, у Лермонтова. Странно все это.

– Вы, насчет лотерейных билетов, ничего не обмолвились, часом?

Я помахал из стороны в сторону ладошкой перед его бельмастыми глазами, почему-то думая, что незнакомец, все-таки, что-то видит.

– Не надо махать руками перед моим носом, – проговорил пассажир и, упреждая мой вопрос, добавил: – Я ветерок ваших взмахов на лице почувствовал… А билетики лотерейные советую, все ж, прикупить.

Он встал и, деревянным шагом прямых, негнущихся ног, направился к выходу, мерно постукивая тростью по реечному полу вагона. Тут трамвай остановился, хотя до остановки было еще довольно далеко, дверь открылась, и черный человек навсегда исчез из моей жизни. По крайней мере, так я подумал.

И тут я всерьез задумался, а почему бы и, правда, не купить мне лотерейных билетов и не заключить с Нечистым договор на солидный выигрыш? Заключу договор, выполню Софьин наказ и поживу с любимой женщиной, как при обещанном нам некогда партией коммунизме лет, этак, двадцать, а там можно и помирать с музыкой и отправляться на сковородку прямехонько в Ад. Причем, я совершенно не буду зависеть от Софьиного богатства. Конечно, в то, социалистического реализма, время эта моя скороспелая идея любому могла показаться бредовой, но, наверное, так оно и было – это было бредом моего отчаяния.

Я определенно решил, что с помощью Сатаны теперь уж обязательно выиграю в лотерею по-крупному. Вот, возьму да и выиграю машину. Тогда разыгрывались «Москвичи» и «Волги». Я даже стал строить планы от реализации выигрыша.

Допустим, я выиграю по максимуму – «Волгу». Стоит она девять тысяч рублей, на барахолке можно загнать за все двадцать. Купим трехкомнатную кооперативную квартиру за пять тысяч, обставим ее, на это уйдет еще пару тысяч, накупим одежонки – тыща, «Москвич» возьмем, пусть с переплатой – за восемь штук. Итого получается шестнадцать тысяч. Сухой остаток составит четыре тыщи. Учиться мне еще останется почти три года, то есть по полторы тысячи в год добавки к стипендии. Вместе с ней получается, по сто пятьдесят рубликов в месяц – как нормальная зарплата. Отлично можно будет прожить до поступления на работу!

Ну, а что получится по минимуму, если выиграю только «Москвичок» за четыре тысячи? Продаем, опять же, на барахолке – за восемь. Считаем: однокомнатная квартира – две штуки, скромная обстановка – тыща, одежонка – еще одна. Тут, конечно, нового «Запорожца» не купить. Но такой, чтобы был на ходу, самой первой модели, в простонародье именуемый «горбатый», пусть и подержанный малость, – за пару штук взять вполне можно. Итого расходов: пять с половиной тещ. Правда, останется только две с половиной тысячи. Это выйдет дохода лишь по семьдесят рубликов в месяц. Со стипендией – больше ста. Как небольшая зарплата. Это, конечно, похуже, чем выиграть «Волжанку». Но скромно жить можно – перекантуемся, как-нибудь, три года. Главное, я докажу Софье свою, так сказать, профпригодность, а там – дела пойдут!

Задумка, правда, реально была бредовая, прожектерская. Но, так ли иначе, задумано – сделано.

Итак, не теряя времени, я начал действовать.

Для реализации моего плана мне нужен был собственно текст договора. Но где его взять? В книжном магазине – не купишь. Далее, мне нужно было знать таинство обряда вызова Дьявола. Этому тоже нигде не обучают…

Глава V Писарь

На следующий день, пропустив занятия в институте в очередной раз, я отправился в ГПНТБ – самую большую библиотеку города. На первом этаже, уставленного рядами шкафчиков с каталогами книжного фонда, я несколько часов подбирал карточки с изданиями на искомую мной тему.

Отыскать то, что мне было нужно, оказалось невообразимо трудно. В советское время подобной литературы по колдовству и чернокнижию не выпускалось. Но я все же с помощью консультанта этого отдела – молодой женщины со строгой прической с шиньоном, шишкой обосновавшейся на макушке ее головы, и в черном, строгом костюме своей бабушки – нашел несколько работ по исследованию русского народного фольклора и пару книжечек дореволюционного издания. Поднявшись на четвертый этаж в читальный зал, я заказал библиотекарю подобранные издания и сел на один из свободных столиков в ожидании заказа.

В читальном зале – просторном, с высоченными потолками и огромными, вымытыми до блеска, квадратными окнами – было немного народа: за двухместными столиками, стоящими в три ряда, на каждом из которых была закреплен черный светильник с металлическим абажуром, занималось, едва ли, с полтора десятка человек. Здесь было тихо, как ночью в склепе. Иногда, правда, эта наполненная знаниями тишина прерывалась, когда кто-то с кем-то тихо или шепотом переговаривался или шуршал страничками серьезных книжек.

Наконец, поступил и мой заказ, и я занялся исследованием своей проблемы. Проработав над бумагами часа два, я убедился, что ничего подходящего для себя не найду. Был там, конечно, кое-какой материал, который бочком касался моей темы – всякие заговоры-наговоры, поверья о домовых и кикиморах, но и – только. Напрямую того, в чем я нуждался – не оказалось.

Время близилось к обеду, когда я понял, что здесь мне делать больше нечего и надо пробовать искать в других местах – в Областной библиотеке и районных. Сегодня у меня в институте был вечером перезачет на кафедре математики, который пропустить никак было нельзя, но в Областную, пожалуй, на часок-полтора, я еще сегодня заглянуть успею. И я стал собираться. Сдав свой заказ пожилой библиотекарше в толстых роговых очках, прикрывавших дальнозоркие глаза, и похожей своим начитанным видом на задумчивую сову, я спустился в гардероб, где образовалась очередь из девяти или десяти человек.

Передо мной в очереди оказался один дедок весьма древней наружности, с какой-то парой книг подмышкой. От него за версту несло странной смесью запахов – вековой пыли, погребной прелости, нафталина и… дремучей лесной чащи! Когда же он, колыхнув воздух, снимал свой серый прорезиненный плащ, еще, наверное, дореволюционного выпуска, то от этого изделия почти неуловимо, но отчетливо пахнуло тухлыми яйцами, словно он раздавил одно из них в кармане плаща в позапрошлом году, и теперь засохшие ошметки его все еще давали знать о себе. Какой-то профессор кислых щей – решил я.

Подавая плащ гардеробщице, старик положил свои книги на парапет гардеробной стойки. Я мимолетно бросил взгляд на его томики и оцепенел: на верхней книжке, в сером, замусоленном переплете, читалось ее название, выведенное серебряными тиснеными буквами, шрифт которых не оставлял сомнения в их принадлежности еще к царским временам: «Служебникъ Дьявола».

Черт побери! Ведь там могло быть именно то, что мне нужно!

Я не стал забирать свое пальто из раздевалки, а, словно завороженный, последовал за стариком. Догнав его через пару шагов, я вежливо сказал:

– Можно мне у вас кое-что спросить, профессор?

Старик, одетый во все серое, словно залезший в стриженую шкуру волка, повернулся ко мне всем корпусом и внимательно осмотрел меня с головы до ног, будто в чем-то убеждаясь. Я заметил, что лицо его, хоть и выдавало незримый налет времени, но не было уж слишком испещрено морщинами, и возраст выдавали лишь множественные пигментные старческие пятна на нем. А зеленые, глубоко посаженные глаза выглядели свежо, поблескивая чудной белизной белков, словно у ребенка, и, в то же время, в них угадывалась затаенная временем мудрость. Однако была в этих глазах и какая-то льдистость, заставлявшая, при их взгляде на собеседника, бегать холодным мурашкам по коже.

– Я вовсе не профессор, молодой человек, я простой писарь… Что вас интересует? – спросил он глуховатым голосом, и даже хохолок его серо-седых, слегка вьющихся волос, казалось, обрел форму вопросительного знака.

– Видите ли… – начал мямлить я, не зная, как к нему обратиться, поскольку решил, что, назвав себя писарем, он имел в виду под этим значение «переписчик», переписчик каких-то старых рукописей и манускриптов, – видите ли… товарищ… э-э…

– Баал Берита… – подсказал мне старичок свою то ли фамилию, то ли имя, то ли и то, и другое вместе, звучавшее как-то по-древнееврейски, и разделяя слово посередине нечеткой паузой.

Возникла небольшая заминка, так как я все равно не мог понять: как к нему обращаться: «Баал Берита» – в смысле, по имени и отчеству – или товарищ «Берита», подразумевая под этим одну фамилию.

– Видите ли, товарищ Берита… – сказал я и посмотрел на старика: не встречу ли с его стороны возражения на такое обращение? Но тот молчал, не раздражаясь на это. – Я тут занимаюсь немного народными разными преданиями, разными там заговорами, короче, фольклором. И я заметил у вас книгу, вроде, «Служебник Дьявола», а я как раз сейчас интересуюсь этими материалами про всякую нечисть. Меня, в частности, очень волнуют такие темы, как вызов Дьявола, составление с ним договоров…

Старик оправил свой серый, в полоску, костюмчик, пошитый, видимо, в очень хорошей мастерской, ибо не просто хорошо на нем сидел, но и франтовато, и даже как-то делал его фигуру стройнее, впрочем, он и не выглядел согбенным, и спросил, смотря мне пронзительно в переносицу, словно простреливая мою голову своим взглядом насквозь:

– Вы диссертацию пишите, молодой человек?

Боясь нарваться на серьезный разговор по навязанной мною тематике, в которой, я, по сути, ничего не смыслил, и в которой старик мог быть большим докой, я осознанно понизил уровень, якобы, моей осведомленности в этом вопросе:

– Ну, до диссертации мне еще далековато… Так просто, пока готовлю лишь реферат – я студент.

– А что, партия-то не против? В смысле, в институте вашем эту тему не запрещают к разработке?

Своим вопросом и слегка наметившейся усмешкой Баал Берита обескуражил меня, но я быстро нашел выход:

– Вот именно, это все опиум для народа. Но чтобы победить опиум надо его попробовать. Как говорил товарищ Ленин: нельзя победить врага, если не знать его оружия.

– Ну, господин Ленин сказал несколько иначе, но сути это не меняет, – удовлетворился моим ответом старик. – Но то, что вы ищите – именно в этой книге и есть. И договор, и заклинание на вызов – все в лучшем виде, – он ласково погладил переплет книги, словно голову своего любимого Бобика.

Меня несколько смутило, что товарищ Берита назвал Ленина на западный манер господином, но я решил, что дедок наверняка родился еще до революции, и сказал так, используя старинные приемы обращения. Впрочем, эта мысль была мимолетна, главное, у него было то, что мне нужно. И, из-за близости цели, у меня даже затормозилось дыхание.

– Послушайте, дорогой Баал Берита, а нельзя ли как-нибудь купить эту книжку у Вас или, по крайней мере, взять на недельку почитать?

– Милый Коля, этой книге нет цены, ее купить нельзя… Во всяком случае, простому смертному.

Старик назвал меня по имени, чем меня несказанно поразил. Но я тут же допер, что во время разговора с ним я мял в руках свою тетрадь, на обложке которой были написаны мои имя и фамилия.

– Этот «Служебник», межу прочим, был отпечатан по заказу одного английского придворного дворянина в Париже в самом начале двадцатого века, – между тем продолжал серый человек. – На трех языках напечатали – русском, французском и немецком, причем, в очень ограниченном количестве – по тринадцать, на каждом языке. Представляете себе теперь, насколько это раритетное и дорогое издание? Вообще-то книга предназначалась для внутреннего пользования в одной конторе: Центурии Зеро. Не слышали о такой?

Я отрицательно помотал головой.

– Да, это такое тайное собрание разных там… – дедок запнулся и проглотил чуть не сорвавшееся с его губ слово. – В общем, неважно. Скажу только, что это тайное общество третьей, а может, теперь уже и второй категории…

– Это как понять, в смысле категории? – спросил я старика.

– Нехорошо перебивать старших, молодой человек, – недовольно и официально сухо проговорил старик, по-прежнему любовно поглаживая серую книженцию музыкальными пальчиками, с длинными, хорошо ухоженными, полированными ногтями, зеленоватыми на цвет и похожих на лапки кузнечика. – Ну, ладно, коль уж вы такой любознательный, слушайте. Так вот, все тайные общества делятся на три категории: первую, вторую и третью. Первая категория, Коля, это низшие тайные общества. Они широкой публике довольно известны, если не по своим целям, то, хотя бы, самим фактом существования. Среди них можно назвать «синее» франкмасонство, Теософическое общество; сюда же можно отнести кое-какие политические группы, вроде, монархистов. По большому счету, эти общества вообще нельзя назвать тайными. И надо сказать, что члены этих организаций – весьма активные люди, и вербуют неофитов самыми разными способами. И что бы там ни говорили руководители этих низших сообществ, туда принимаются почти все желающие.

Старичок, казалось, был воодушевлен собственной речью, он принялся расхаживать передо мной, как иной лектор у трибуны, глядя себе под ноги и только изредка взглядывая на меня, чтобы удостовериться во внимании «аудитории».

– Вторая категория, – продолжал Баал Берита, – это кадровые тайные общества. Сии общества, Коля, и являются по-настоящему тайными, поскольку лишь несколько человек знают или подозревают об их существовании и целях. Эти организации не заявляют о своем существовании и часто прячутся под прикрытием внешне безобидных общественных групп. Решение о принятии нового члена принимает внутренний совет. Причем, как правило, избранные проходят испытательный срок в низшем тайном обществе. Руководители разрабатывают тактику вербовки, они раскрывают себя лишь в последний момент, приняв меры предосторожности и безопасности, и соблюдают жесткую конспирацию. Новый член выбирается авторитарным путем; его отказ вызовет суровое наказание. В соответствии с обстоятельствами, кадровые общества изменяют свои названия и даже структуру. Они становятся известными лишь после ликвидации или утери самодостаточности. В список кадровых обществ попадают Братство розенкрейцеров, иллюминаты Баварии, германское общество «Эдельвейс» и иные им подобные.

Я слушал и одновременно внимательно рассматривал серого писаря – своими познаниями он явно тянул на нечто более высокое, нежели то, кем он назвался. Причем, сами его познания являли собой уже тайну, необычную для нашего закомплексованного коммунистического общества. Впрочем, как и он сам: весь серый и во всем сером, вроде, неприметный издалека или в толпе – как стукач или шпион – если лично с ним не общаться. Кто он на самом деле – этот «писаришка штабной»: такой ли уж и неприметный серый мышан, каким хочет казаться?

– Коля, ты меня слушаешь, я не зря перевожу на тебя время? – между тем, перейдя на «ты» и не глядя на меня, спросил старичок, продолжая все так же взад-вперед прохаживаться передо мной.

– Да-да, конечно, это так интересно! – вполне искренне отозвался я.

Я не заметил, как и сам встал и включился в движение с рассказчиком, и теперь старик прогуливал меня по фойе библиотеки.

– Ну, хорошо, я сейчас закончу. Наконец, – третья категория – высшие тайные общества. Знаешь, Коля, люди даже не предполагают об их существовании. Они неизвестны низшим тайным обществам, а для кадровых разговор на эту тему – табу. Лишь случайная находка какого-либо таинственного документа или вырвавшееся откровение могут навести на след. Во время предсмертной агонии после покушения на него в 1922 году, Вальтер Ратенау, германский промышленник и финансист, министр иностранных дел, сказал: «Миром управляют семьдесят два человека…» Я это слышал собственными ушами, поскольку был среди прочих у его смертного одра, и когда он усоп, самолично прикрыл его веки.

– Я вижу, товарищ Берита, вы бывали за границей и вращались в обществах знаменитых людей?

– Бывал, Коля, бывал и знал многих, как ты изволил выразиться, знаменитых людей, очень многих. От фараонов – до президентов.

– Наверное, вы сейчас на пенсии, есть, что вспомнить? – с уважением к прошлому старика, сказал я. – Мне-то, пока нечего. Президента я видел только одного – Шарля де Голля, когда он приезжал в Новосибирск, и то – издалека. Занятия в институте тогда отменили и отправили нас с флажками на проспект Маркса встречать кортеж де Голля. А вот, мумию фараона в саркофаге повидать пока не удалось, только на фотографии в «Огоньке».

– Мне на пенсию, Коля, еще очень не скоро, – со странной усмешкой сказал Баал Берита, посмотрев на меня прохладными зелеными глазами.

– А вы из этих, ну, тех семидесяти двух, которые правят, кого-либо знали?

– Знавал, только не могу сказать кого именно, я, думаю, ты меня понимаешь – почему.

– А, например, Гитлер, Сталин – туда входили?

– Я уже ответил тебе на твой вопрос… Могу только сказать так: если и не входили, то были прямо или опосредованно причастны к этой человеческой верхушке. Возможно, в качестве марионеток…

Я вытаращил глаза:

– Такие великаны в политике – и простые марионетки?!

– А что тут такого? Хотя они и могут мнить себя кукловодами. Возьми, например, Эриха Хоннекера, нынешнего немецкого вождя. Он что, самостоятелен? Нет, им управляют из Москвы. Или тот же Хо-Ши Мин из Вьетнама – тоже кукла Мао-Цзе Дуна. И так – часто. Знаешь, я, пожалуй, добавлю еще кое-что, для ясности картины. Эти семьдесят два человека составляют некий международный штаб. Во времени численность этого штаба не меняется – меняются только лица. И входит в него лишь ограниченное число посвященных, к тому же большинство из них являются руководителями стран или видными государственными деятелями. А некоторые живут в подполье, вроде аскетов, как Центурион, так что никто и не подозревает об их влиятельности или об истинном лице. Среди этих семидесяти двух, есть верхушка из девяти человек. И эти девять неизвестны даже остальным шестидесяти трем. Девять Неизвестных… Они правят миром вкупе с Внешними Силами…

– А что это за силы?

– Самые разные, те кот хочет влиять на ситуацию на Земле. Гитлер, например, контактировал с Умами Внешними, Сталин, по некоторым данным, считался одним из последних адептов ордена Креста и Розы. Кто-то уповает на Бога, а кто-то ищет поддержки у Дьявола… – при этих словах старичок испытывающе глянул на меня так пронзительно, как будто проколол своим взглядом мои мозги, вместе со всеми роящимися там мыслями, словно шампур – кусок шашлычного мяса.

Мне стало не по себе, казалось, дедок читает меня, как газету. У меня разом пропала охота задавать ему вопросы, хотя я о многом хотел его еще порасспросить: о Центурии и Центурионе, Ананербе и Гитлере, Сталине и розенкрейцерах, Умах Внешних и Дьяволе. Похоже, Баал Берита многое мог рассказать. Он, без сомнения, много знал, был мудр, и, несмотря на относительную моложавость, видимо, очень стар. Сколько ему, на самом деле, лет? Может, девяносто? Даже сто? Мне даже на мгновение почудилось, что где-то там, в глубине веков, этот старец смотрел, как нарождается младенец Иисус.

Между тем Баал Берита остановился у скамьи, сел на нее и жестом пригласил меня присесть рядом.

– Вот что, Коля, мне тут особо некогда с тобой лясы точить, я пришел сюда в отдел скупки у населения раритетных изданий, принес, вот пару книжек. А этот отдел… – старик достал карманные золотые часики на золотой же цепочке и в очередной раз поразил меня: это были «Borel Fils & Cie», точно такие же, как и в шкатулке Софьи! – …закрывается через полтора часа, – закончил он.

– Но вы же сказали, что тому же «Служебнику» цены нет!

– Все так. Я и не собираюсь ничего продавать, где они возьмут на это деньги? Все книги библиотеки, вместе с ней самой, не стоят этих двух моих. Это просто повод встретиться с одним специалистом для консультации. Но я не об этом. Ты просил меня дать почитать тебе «Служебник». Вот я и дам, но только… здесь и только минут на сорок, не больше, иначе я опоздаю на встречу с консультантом, потому что вечером я уезжаю к себе…

– А вы не из Новосибирска?

– Увы. Вот только не всякий может прочитать «Служебник», для этого надо обладать особым зрением – астральным, иначе ничего подходящего для себя в этой книге без этой способности человек не найдет.

– А что это за зрение? – недовольно буркнул я, полагая, что Баал Берита ищет предлог, чтобы не давать мне заветную книгу.

Старичок положил книжки на лавку, на которой, словно на обычной уличной скамейке у рабочего общежития, какой-то студент Антон, крестьянский сын родом из Быдлово, уже успел вырезать ножичком признание в любви некой, наивной и ни в чем не повинной, горожанке Вере. Он расположил кисти рук на уровне груди и наставил пальцы друг против друга на расстоянии нескольких сантиметров.

– Посмотри, ты видишь что-нибудь между моими пальцами? – спросил он.

– Нет, ничего не вижу.

– А так? Только смотри внимательней, расслабь мысли, не думай ни о чем, только смотри.

Баал Берита начал смещать кисти рук одну относительно другой и разводить их в стороны и сводить почти до соприкосновения. Я последовал его совету и кое-что заметил.

– Знаете, между кончиками пальцев пробегает как бы туман, как бы паутинка. У самих кончиков пальцев она шире, а между ними сужается.

– Молодец, правильно. Это астральная энергия, мои руки работают здесь как приемо-передающие устройства. А теперь попробуй и ты так поделать со своими руками.

Я проделал рекомендуемые мне манипуляции и обнаружил то же самое, возможно даже, эти потоки энергии были более явственно заметны. И я сказал собеседнику об этом.

– Отлично! – воскликнул Баал Берита. – У тебя сильная энергетика, это очень значимый фактор. А теперь посмотри на людей в зале, видишь ли ты кроме них самих еще что-то?

– Нет…

– Хорошо, я дам тебе подсказку: люди – это не только физическая плоть, они имеют еще и астральные и эфирные тела. Особенно хорошо заметна аура над их головами, это – как нимб над головами святых на иконах. Расслабься мысленно, как и в прошлый раз, посмотри сначала на меня, потом на других.

Я опять последовал совету старичка и увидел вокруг его головы едва различимый серый туман, который, как бы, раздваивался на макушке темной осью, образуя два полушария. Потом я перевел бездумный взгляд на людей, стоящих и прохаживающихся в фойе, и заметил то же самое, только в меньшей степени явственности и меньших и, при этом, неодинаковых размеров. Я доложил старичку и об этих своих наблюдениях.

– Превосходно! – резюмировал старик. – Теперь, Коля, ответь мне на такой вопрос: эти ауры ты видишь в цвете или нет?

– Нет, в виде очень прозрачного серебристо-серого тумана.

– Ладно, зачатки астрального зрения у тебя есть, а если ты захочешь развить эти способности, то для этого есть специальная система тренировок. Кстати, я тебе дам адресок одного человечка, он тебя подучит. Но, на данный момент, этих твоих задатков может оказаться недостаточно, поэтому сделаем так: я тебе сейчас дам книжку, ты выбери то, что тебе нужно и запомни или запиши. Я же схожу пока пороюсь в каталоге, а через полчасика вернусь и объясню тебе, если что будет непонятно.

С этими словами, Баал Берита всучил мне заветную книгу, а сам, подпрыгивающей юношеской походкой и прямой, как могильная кость, удалился вглубь коридора. Было довольно странным то, что он не побоялся оставить столь бесценную книгу в руках незнакомца, или он, все же, читал меня, как «Азбуку»?

Я взял в руки «Служебник Дьявола», переплет которой был мягким, серым и ворсистым, как шкура волка, и казался прохладным, будто я взял книгу с нижней полки холодильника. Открыл ее на титульном листе, прочел имя автора, выписанное бардовыми буквами, словно засохшей кровью: ЛЮЦИФУГ РОФОКАЛЬ. Затем старославянским шрифтом было крупно написано название книги, в самом низу листа размещались две строчки: верхняя – «Издательство «Зазеркалье» и чуть ниже, и более мелкими, совсем уж витиеватыми буковками: «Выпущено по заказу и на средства сэра Эдвина Пеструхина-Хэга» Последняя строчка оповещала о месте и годе издания: Париж 1913.

В этой предпоследней строчке была тоже некая странность: ведь Софья тоже имела девичью фамилию Хэг! И пробабка ее, помнится, она говорила, была из какого-то русского княжеского рода. Может, даже и этих самых Пеструхиных. Уж не ее ли это родственник, а то и прямой предок, этот английский дворянин? Что-то много совпадений в какой-то замысловатой цепи Бытия получалось…

Я стал листать книгу. В ней было не так-то и много страниц – она не дотягивала и до сотни, и была напечатана крупным шрифтом с большими межстрочными интервалами. Поэтому бегло я просмотрел ее довольно быстро, но конкретно того, что искал – так и не нашел. Там были разные наставления ведьмам и колдунам: как попасть на шабаш ведьм, как приготовить всякие зелья для полета на шабаш, как навести порчу, как превратиться в оборотня, как поклоняться Сатане, как намертво приворожить и прочее, и прочее. Конечно, все это было весьма интересно и необычно, но не было для меня главным. Я еще раз внимательно перелистал книгу, проверил, все ли в ней сохранились страницы, но – увы, нужной темы так не нашел, чем был несказанно разочарован.

Между тем, вечер спешил в библиотеку, заходящее солнце перекрасило белые стены в апельсиновый цвет. Появился и Баал Берита, сел около меня на скамью, не поворачиваясь ко мне, спросил усталым голосом:

– Ты удовлетворен, Коля?

Я с неудовольствием посмотрел на его профиль – его глаза были совершенно обесцвечены заходящим солнцем и казались двумя прозрачными ледышками.

– Товарищ Берита, это, все-таки, не та книга, которую я ищу…

– Нет, та, именно та! – снисходительно улыбнулся старик. – Обряд вызова Дьявола и текст Договора с Ним находятся прямо на центральном развороте. Открой!

Я открыл в том месте, где указал мне старик.

– Ну вот, смотрите, – сказал я Баал Берите, – на левой странице «Вызов покойника на кладбище», на правой – «Обретение оккультной силы с помощью Мертвой Воды».

– Коля, ты когда-нибудь видел радиоактивные лучи или слышал ультразвук?

– Ну, человек это не может, только приборам доступно.

– То есть, оттого, что наши органы чувств ограничены и не могут что-то воспринять, это не значит, что тех вещей, которых мы не можем увидеть или пощупать – не существует. Они есть, но не доступны нашим чувствам. Так и здесь. Посмотри на разворот астральным зрением, как я тебя учил, и ты найдешь желаемое. В астрале видится истинный мир, как он есть, а не его жалкое подобие, которое доступно человеческому глазу. Сравню так: обычным зрением мы видим семечко, а астральным – подсолнух. Понимаешь меня? – Баал Берита коснулся моей кисти своею – холодной и жесткой, как поднятая со снега наждачка. А его безымянный палец блеснул золотой печаткой с изображением козьей морды.

– Угу…

Я уставился на разворот «Служебника», все более внутренне отключаясь от окружающего и сам, как бы, растворяясь в оном.

– Что теперь видишь, Коля? – голос Баал Бериты, казалось, теперь доносился откуда-то из замогильного далека. – Такого же белого цвета страницы на развороте, как и остальные?

– Нет. Вижу, чуть ли не всю книгу насквозь, а каждый ее лист, если его рассматривать отдельно, и с той и с другой стороны, будто листочки сделаны из прозрачной кальки. Но все это очень нечетко, как в мутной воде. Также вижу, что левая страница, вроде красноватого цвета, а правая – темная какая-то.

– Правильно! Левая страница – алая, а правая – черная.

– А буквы какие? Буквы видишь?

– Буквы, вроде, все те же…

– А теперь вглядись между строк на развороте, что там видно?

– О, да! – воскликнул я с изумлением. – Там идут какие-то еще строчки, какой-то золотистой вязью писанные, но очень неразборчиво, все сливается.

– Это и есть те строчки, которые ты ищешь! Но астральное зрение твое пока слабо, не развито. Придется тебе помочь.

С этими словами старик водрузил мне на голову какой-то металлический обруч. С этого момента мои ощущения начали радикально меняться.

– Вот теперь все в порядке, ты попал в астральный мир, – напутствовал меня старик.

В межбровье у меня что-то как будто взорвалось, и с этого момента начинало происходить, как мне подумалось, раздвоение личности. Я увидел самого себя, как бы, со стороны, словно посторонний наблюдатель, сидящего рядом со стариком и склонившегося над книгой.

И все мироощущение резко поменялось. Я видел все не так, как обычно глазами – строго направленно, а сразу одновременно всё – всё, что меня окружало. Причем каждую вещь я видел со всех сторон. Например, если это была пуговица, то я видел и ее лицевую сторону и оборотную, если это были мои туфли, то я видел их сверху и, одновременно, снизу их подошвы. Человека я обозревал и со спины и спереди, мало того, я видел все его внутренние органы, словно тело просвечивалось рентгеном, читал его мысли, принимающие живые образы и разлетающиеся от человека в разные стороны и подлетающие к нему чужие, словно невообразимые птицы.

И, вообще, дуалистический мир, в который я попал, оставался похожим на наш привычный в пределах лишь нескольких метров от меня. А далее он превращался в неузнаваемый. Он был полон каких-то посторонних сущностей, похожих на маленьких дракончиков, морских коньков и прочих невиданных существ различной плотности, размеров и формы. Неживое тут представлялось живым, думающим, со своими мыслями и прочим. Фойе библиотеки хранило память и мысли тысяч людей, которые когда-то ходили здесь. Они были видны и ощутимы. О геометрических формах и времени здесь трудно говорить и описывать обычным языком, это все невозможно, для сего, в этом астральном пространстве, надо побывать самому в моем состоянии.

– Не увлекайся посторонним, Коля. У тебя не так уж и много времени, слишком долго здесь без специальной подготовки находиться нельзя. Можешь не вернуться вообще назад, и тогда тебя отсюда отправят прямехонько в психушку. Прочти и запомни лишь «Заклинание Вызова» и «Договор» – я знаю, память у тебя хорошая, – услышал я голос Баал Бериты, словно откуда-то из-за стены бормотал телевизор.

Я мгновенно переключился на волшебные строчки, которые плясали огненными, словно неоновыми буковками, и они врезались мне в память неожиданно крепко, будто уже были в моей голове с тех пор, когда я родился.

– Пора! – с этим восклицанием, Баал Берита снял с меня обруч.

Я отходил несколько минут, возвращаясь в обычное состояние, словно после глубокого сна. Старик, терпеливо и молча, все это время сидел около меня. Наконец, я смог говорить:

– Товарищ Берита, а в этом сеансе, ну, вызова Люцифуга, есть один нюанс такой: там надо наступить на икону, повесить на себя перевернутый крест и еще несколько моментов, которые попирают веру во Христа. Надо ли мне все это делать, коли я некрещеный?

– Ну, если некрещеный – то не обязательно.

– И вот еще что: мне понадобятся там разные свечи, воскурения, козлиная моча и прочее. Я все это достану. Но в сеансе вызова, для выхода в астрал, рекомендуется надеть на голову – Диадему Иуды. Это, наверное, обруч, который вы надевали сейчас на меня?

– Да.

– А почему ее так называют, она что – на самом деле принадлежала Иуде?

– Говорят, что да. Христос возложил ее на голову апостола, когда брал его с собой показать Рай и Ад.

– А в Библии об этом пишут?

– Нет, то Евангелие, где повествуется об этом, не вошло в число четырех, избранных Императором Константином для народов Империи.

– Ну, я в тонкостях религии и истории слабоват, все равно ничего не знаю. А откуда она у Вас?

– Взял по случаю у одного коллекционера…

– И она, в самом деле, настоящая!? – с недоверием спросил я.

– Такая же настоящая, как и Копье Судьбы, – невозмутимо ответил собеседник

– Могу я на нее взглянуть повнимательнее? Ведь на базаре такую диадему не купишь.

– Пожалуйста…

Старик передал мне обруч. Ничего особенного в нем не было. Обычная железяка, вышарканная до блеска, видимо, от частого употребления, склепанная на тыльной стороне двумя заклепками, зачищенных заподлицо. На лобной части ее, выгравирован треугольник, внутри которого находился человеческий глаз. По обе стороны треугольника нанесены две руны – простые и легко запоминающиеся.

– Так его можно сделать из простого железа, которым бондари оковывают бочки? – спросил я, возвращая железяку. – У меня есть знакомый парень, Димка Печатников, он чеканщик, замастырит, поди, мне такую штуковину.

– Конечно, с виду диадема обычна, как обычны колесо или шарикоподшипник. Только сколько тысячелетий понадобилось, чтобы изобрести колесо? Диадема проста, как и все гениальное. Но самому тебе ее не создать, даже, если ты найдешь подходящего коваля.

– Почему?

– Здесь нужен металл и мастер – особый! – писарь сделал ударение на последнем слове и как-то странно посмотрел на меня. – Но ты можешь взять ее взаймы. Нет, не сейчас, без разрешения хозяина я тебе Диадему дать не могу, ведь я ее тоже взял на время. Но я тебе дам тут одну наводку с инструкцией, там все прописано: когда, где и как её получить… у коллекционера. Конечно, в этом деле без сложностей не обойтись, но если ты твердо решил добиться своей цели, то они тебя не испугают.

Баал Берита вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный в несколько раз лист старой пожелтевшей бумаги, похожей на оберточную, и передал мне. Его я, не глядя, положил в свой портфель.

– А если я не получу Диадему, тогда что?

– Получишь, обязательно получишь! Но для успокоения твоей души, вот тебе один адресок, который я тебе обещал. Так, на всякий случай, обратись туда, если что. Там тебя проинструктируют, – писарь, словно фокусник, не глядя, вытащил из другого кармана еще одну бумаженцию, гораздо меньших размеров, чем предыдущая – казалось, он весь был нашпигован этими листочками. – Правда, там процесс подготовки долгий, можешь к сроку не успеть, одна надежда – на твои природные способности.

– Ну, спасибо вам за помощь, товарищ Берита!

Я напоследок еще раз пролистал книгу и остановил взгляд на последней ее странице. Там, в самом ее низу был обозначен тираж – 39 штук – и еще одна надпись: «Редактор и составитель г-н Баал-берита».

– Так это вы?! – вскинул я на собеседника изумленные глаза, будто увидел перед собой историческую личность, значением никак не меньшим, нежели, некогда заблудившийся в лесных дебрях, Иван Сусанин.

Старик только скромно кивнул:

– Да – я, ваш покорный слуга, милостивый государь…

Если предположить, что ему сейчас лет семьдесят пять, то, выходит, он составлял и редактировал ее в таком же примерно возрасте, в каком пребывал я сейчас. Откуда в эти годы он получил такие знания, и не просто знания – а чистой воды тайны!? Нет, точно, ему никак не меньше ста лет!

Пока я в замешательстве таращил на него глаза, старик бережно, как грудного ребенка, взял из моих рук книгу и сказал, глянув на меня глазами душевнобольного:

– Ну вот, Коля, теперь ты все знаешь. Только, прежде чем приступить к делу, хорошенько подумай. Ведь Договор, милый мой, тебе придется подписывать собственной кровью. То есть, ты будешь нести ответственность за взятые на себя обязательства своей жизнью, синонимом которой и является кровь. Это означает, что в качестве залога своих обязательств ты передаешь право на свою жизнь другой стороне. А через двадцать лет – и бессмертную душу, и навечно станешь рабом Сатаны. Стоит ли твоя цель того? Так ли уж тебе это и надо? Готов ли ты не только к телесной, но к страшной духовной смерти?

Его слова на миг сжали мое сердце, словно оно, как беззащитная синичка, затрепыхалась живой игрушкой в когтистых лапах сытой кошки. Но я быстро овладел собой и потопил страх в грубой усмешке:

– Я уже все продумал и все решил…

Впереди грезилось двадцать лет счастливой и беззаботной жизни с красавицей-певицой, богатой и умной женщиной, завораживающей мечтой любого мужчины. Двадцать лет! Целая жизнь. А потом… потом – будь что будет.

Так я тогда думал. Наивная молодость! Поезд времени беспощаден и неостановим. Не успеешь на нем отбыть от остановки «Двадцать лет», как впереди за окном уже маячит следующая: «Сорок…», а за ней недалече и последняя. И все…

Но только в двадцать лет бросаются на амбразуры Александры Матросовы, а в сорок те, на которых тогда не хватило этих самых амбразур, предпочитают сидеть по штабам, подальше от линии фронта. А на новые амбразуры ложатся другие Матросовы, другие бесшабашные мальчики…

– Ну, что ж, Коля, я тебя предупредил. Тогда до скорого… – Баал-берита, так теперь правильно читалось его имя, хотя на слух оно и не изменилось, встал и, не подав руки, а только потрепав меня дружески по вихрам, собрался, было, уйти, как приостановился на мгновение и добавил: – Да, Коля, ты вот что, заруби себе на носу: ты пока Договор не заключишь, чтоб никому ни слова про эти новые наши дела, иначе все испортишь. А после, ты уже и сам никому не захочешь ничего говорить. И обязательно водички мертвой испей, это будет твоей защитой, да захвати атаме, не забудь, – уходя, бросил Баал-берита, и скрылся в лабиринтах коридоров.

Я не успел его спросить: какой такой мертвой водички и от кого она меня защитит? И что это за «атаме» такое, и где его прихватить? Но решил, что в бумажках все прописано, да к тому же, искать Баал-бериту, по всей громаде библиотечных залов и закутков, у меня не было времени – через час у меня в институте была назначена пересдача зачета. И я, в крайнем замешательстве, поплелся в раздевалку.

Глава VI Бумаги от писаря

Домой из института я вернулся уже в сумерках. Мама как раз варила вареники, и мне сначала пришлось поужинать. Она села напротив меня и, подперев голову рукой, смотрела, как я ем – вкусно ли сготовила, нравится ли мне? Вареники тогда не продавались пачками в магазинах, в каждой семье их делали сами. Мама умела. У нее получалось вкусно. Вареники были большие, пузатые – с картошкой, шкварками и жареным луком. И густой, как масло, сметаной, которую она ставила рядом с тарелкой отдельно в пиале.

Как правило, она смотрела на меня молча любящими, черными, как смоль, глазами, в которых плескалась тоска. Как в последний раз, как будто провожает на фронт или туда, откуда не возвращаются. Было в них что-то от южных кровей – цыганских ли, татарских, или ушедших вглубь времен – сарматских. Черные, волнистые волосы, с ранними седыми прядками, зачесаны назад и закручены на затылке в пучок. Прямой греческий нос. Черные брови – галочкой над переносицей. Сильные, усталые, полнеющие руки, крепкое тело женщины, рожденной в деревне, познавшей в детстве и девичестве ее тяжкий колхозный труд за пустые галочки трудодней.

Я же при этом сосредоточенно ел, обычно, не поднимая глаз, чтобы не встретиться с ее глазами. Чем я мог ответить на ее взгляд? Да, я постепенно уходил от нее, уходил от своих родителей. Крылья уже пробно машут, они наливаются силой, и скоро-скоро вороненок вылетит из гнезда, куда больше никогда не вернется. Нет не в дом – в гнездо, в свою семью. Это она чувствовала, чувствовал и я. Конечно, мы будем видеться, может, даже я еще и жить буду здесь долго. Но я буду уже не ее, кто-то другой предъявит на меня права.

Ах, как мне не хватает этих любящих глаз сейчас, через ушедшие десятилетия! Стонет душа …

Я отставил пустую тарелку.

– Спасибо мама, так вкусно! – я впервые, за весь ужин поднял на нее виноватые глаза.

– Подожди, – придержала меня мама, положив свою ласковую ладонь поверх моей руки. – Тебе плохо? Ты осунулся весь. С девушкой своей поссорился? – уже и по ночам приходить не стал, вовремя домой возвращаешься.

– Да куда ей девушке деваться-то? Нет, мама, просто учебу подзапустил, надо позаниматься, подтянуться малость.

– А, вот это правильно, сыночек, иди давай, занимайся. Дай я тебя поцелую, вот так, маленький мой! – она встала и поцеловала «маленького» в темя, после чего я смог спокойно уйти, зная, что сделал маме приятное, позволив себя поцеловать, как в детстве, а не отстраниться, вроде как давно уже взрослому парню и никакому тебе не маменькиному сынку.

На пути в свою комнату мне пришлось пройти и мимо отца. Он сидел на диване из кожзама в одних трусах и майке, еще крепкий мужчина, но уже с выпирающим животом и покрывающийся подкожным жирком, в который постепенно, с возрастом, перекочевывают мышцы тела. Перед ним стояла табуретка с бутылкой «Ессентуков» и граненым стаканом. Он пожирал глазами телевизор, подавшись всем корпусом вперед, и что-то там сам себе комментировал – шел хоккей. Играли его любимая «Сибирь» и Московский «Спартак».

– Ну, куда ты бросаешь, хрен моржовый? Низом надо, низом, етит твою! Эх, Жора-Жора, руки тебе пооторвать надо – такой момент не использовать! – кричал отец нападающему «Сибири» Георгию Углову, очевидно, полагая, что тот без его советов обойтись никак не может.

Заметив меня, он привстал и схватил меня за руку:

– Садись, сынок, садись, поболеем. «Сибирь» со «Спартаком» рубятся. Два – ноль – мы впереди!

– Некогда, папа, учеба замучила, готовиться надо, – высвободил я свою руку.

– А, это другое дело, это профессионально, это правильно. Делу время, потехе час! Иди, учись. Молодец, сынок! Туго знаешь свое дело.

Сказать так, что я намерен сейчас заниматься – был единственный способ отвязаться от него в данной ситуации, хотя матчи с участием родной команды я всегда посмотреть был не прочь. А ему в таком случае обязательно была нужна компашка из тех, кто в хоккее понимает какой-то толк. Мама, в нашей семье, для этого дела не годилась. Оставался один я, но мне нужно учиться, так нам завещал дедушка Ленин. В итоге, отец отпустил меня восвояси и опять ушел в свой телевизор.

Я открыл дверь в свою комнату. За спиной раздалось клацанье стекла – отец наливал себе водички из бутылки, приводя в порядок перевозбудившуюся нервную систему и, одновременно, наставляя нашего нападающего Самохвалова, сделавшего какой-то неправильный финт своей клюшкой.

Расположившись у себя в комнате за столом, я открыл портфель и достал бумаженции, полученные мною от Баал-бериты. Одна из них поменьше – касалась некоего Цымбалюка Александра Петровича. Другая же выглядела довольно большой простынкой – примерно формата А3. На ней оказалась подробная схема Клещихинского кладбища и написанный под схемой, почему-то печатными буквами, текст, больше напоминающий по стилю инструкцию.

В «инструкции» сообщалось, что мне надлежит в полночь, причем обязательно одному и обязательно в полнолуние, которое по календарю настанет через три дня, явиться на кладбище и найти захоронение № 6 на квартале с таким же номером. Там мне вручат диадему и атаме. Что такое «атаме» – я тогда не знал, но в «Служебнике», при вызове Дьявола, этот предмет упоминался – жаль, что я не успел спросить об этом Баал-бериту – но я понимал, что для моего действа – это нужная вещь. Затем, с полученной Диадемой Иуды, следует пройти на прикладбищенское озерцо в сектор, отмеченный на карте, опять же под номером шесть, и там опустить ее не менее чем на десять минут в воду и, тем самым, зарядить Диадему энергией мертвой воды.

Мертвая вода, как было написано в бумаге, образуется с появлением первой звезды и наращивает свою мощь к полнолунию и сохраняет силу до угасания последней звезды. Она придаст нужные качества Диадеме, которые остаются в ней в течение тринадцати дней. Кроме того, для защиты от потусторонних, негативных сил, при проведении ритуала вызова Дьявола, желательно и самому испить несколько глотков этой самой воды.

Ниже я привожу некоторые выдержки из этой «инструкции», которые, милый читатель, помогут тебе прояснить ситуацию самому, поскольку лично мне многое осталось неясным. Кстати эти строки, насколько я помнил, полностью совпадали с тем, что я прочел, хоть и не слишком внимательно, в «Служебнике Дьявола»:

«…Мертвая вода может быть не на всех кладбищах, а только особых.

На кладбищах, где есть мертвая вода, энергетический потенциал этой воды находится в глубине кладбищенской земли. Он поднимается на поверхность тогда, когда стемнеет, а точнее, когда на небе загорится первая звезда. И уходит обратно в глубину тогда, когда рассветет настолько, чтобы последняя звезда на небе погасла. Особую силу мертвая вода имеет при полной луне.

В любом случае, энергетический потенциал мертвой воды может быть только на тех кладбищах, где есть естественные водоемы. Такие водоемы обычно хорошо защищаемы иерархами кладбища и редко полностью исчезают или зарастают, за исключением тех случаев, когда они бывают намеренно осквернены кем-либо.

В такие водоемы стекает трупный яд из гробов.

Мертвую воду следует использовать для придания защитных свойств амулетам и иным предметам, а также пить после того, когда на небе загорится первая звезда, но еще не погаснет последняя.

Желательно не использовать чаши или другие ритуальные сосуды, так как их энергетика может производить изоляцию воды от водоема…

…Мертвую воду лучше пить прямо из водоема, пригоршнями, зачерпывая воду сложенными вместе ладонями.

…Количество пригоршень, выпитых за один раз, может соответствовать числам силы. И тогда сила внушения необычного облегчит преобразование энергетического потенциала мертвой воды в свой собственный, и будет способствовать росту мертвой жизни внутри тебя. И тогда она защитит тебя от неподконтрольных сил Тьмы, если ты не будешь сам выступать против них. Начинать лучше всего с шести пригоршень.

Когда пьешь мертвую воду, то энергетический потенциал мертвой воды присоединяется к тебе. И адаптируется, преобразуясь в твой собственный.

Таким образом, в тебе появляется мертвая жизнь.

Мертвая жизнь, в отличие от живой, не подвергается воздействию ограничений, связанных с рождением, а также зла, приобретенного в период уязвимости (от рождения до тринадцати лет).

Когда внутри тебя появляется мертвая жизнь, то получаешь физическое бессмертие на срок тринадцать дней.

Кроме того, мертвая жизнь способствует более быстрому проявлению с астрального плана бытия на физический и восстановлению знаний, навыков, воспоминаний и фрагментов личности из прошлых жизней.

…Вообще, после каждого употребления мертвой воды становишься сильнее.

…Если попытаешься в первый же раз выпить мертвой воды немеряно, то энергетический потенциал мертвой воды может попытаться присоединить твой энергетический потенциал к себе, стерев твою личность. В таком случае ты прекратишь свое существование на всех планах бытия, и обезличенный фрагмент энергетического потенциала покинет твое тело и двинется в произвольном направлении.

…Чтобы найти кладбище, где есть мертвая вода, лучше всего пообщаться с духами посредством спиритического сеанса.

…Вызывать лучше всего Лютобора, Сварога, Перуна либо любого другого бога или духа арийской иерархии, непосредственно связанного с войной и разрушением и поэтому находящегося в курсе дел, происходящих в Срединном мире, за который сейчас идет наиболее упорная борьба между Небом и Адом.

…Для поиска кладбища с мертвой водой можно также воспользоваться одной из карт Канцелярии драфта Ада, выбрав оное по специальному каталогу зон.

…Третий способ поиска кладбища с мертвой водой – это поиск с биорамкой. Мысленно задаемся вопросом о месте такого кладбища с разных точек пространства. Конец биорамки покажет направление поиска. В точке пересечения этих направлений и находится кладбище с мертвой водой.

…Мертвую воду отличить всегда очень просто.

Когда энергетический потенциал мертвой воды поднимается из кладбищенской земли и заряжает воду, то в воде появляется огромное множество желтых маслянистых искорок. Иногда эти искорки бывают серыми, и в таком случае вода окрашивается в, практически, сплошной серый цвет. Этот момент является определяющим для ее использования.

…Брать с собой и хранить мертвую воду не имеет смысла, так как достаточно часа без контакта с энергетическим потенциалом, идущим из глубины кладбищенской земли, чтобы самые плотные и мощные конфигурации энергии были потеряны.

…Мертвая вода имеет свойство уничтожать все инородное в теле. Любые заболевания, связанные с опухолями, аллергией и любыми другими инородными телами в организме, пройдут в любом случае после первых шести пригоршень. Мертвая вода просто поглотит любое инородное образование.

…На любом кладбище, вне зависимости от его астральной иерархии, могут сильно укорениться также патологические иерархии, состоящие из мертвецов, во время жизни подвергшихся влиянию бесов, и после смерти ставших их рабами.

И такие мерзкие мертвецы всегда могут стращать того, кто придет пить мертвую воду, пытаясь отвратить от мертвой воды. Могут появляться и призраки.

В таких случаях не следует обращать никакого внимания на тех, кто стращает, и, несмотря ни на что, пить мертвую воду…».

Бумага эта вызвала у меня противоречивые чувства.

Во-первых, меня настораживало то, что на кладбище надо было идти ночью. И не так меня пугали кладбищенские духи, если таковые и были там, как возможная встреча на кладбище со всякими бичами и прочим сбродом. Тем более что по городу сейчас ползли, и чем дальше – тем больше, обрастающие невообразимыми подробностями, слухи о том, что там недавно заживо поджарили и съели таксиста два беглых преступника. Якобы таксист привез ночью с вокзала некую девицу, бывшую в Новосибирске проездом – вроде, та захотела навестить могилу своей матери. А там уже ждали прибывших беглые бандюганы – напарники той самой девицы. Еще рассказывали байки о другом каком-то любителе мертвечинки, раскапывающем по ночам могилы и питавшемся трупами. Бр-р!

И подобных слухов распространялось немало. А поскольку времена были советские, железные, как наковальня, безо всякой там гласности и прочего, то милиция помалкивала себе, ничего не комментировала и не опровергала.

Так что духи, по сравнению со страстями, которые творили там живые наши сограждане, казались мне намного безобиднее. К тому ж я полагал, что здоровье у меня довольно крепкое, и я вряд ли умру от разрыва сердца, если и кого там из них увижу ненароком. Тем более что вызывать духов у меня необходимости не было, поскольку для того, чтобы найти озеро, они мне были вовсе и не нужны – у меня была карта.

Во-вторых, многое в тексте мне было непонятно. Не знаю, милый читатель, понял ли все из сего текста ты, но главное, что понял я сам, так это то, что, выпив водички, я обрету на некоторое время физическое бессмертие. Недаром мне это посоветовал Баал-берита и недаром в тексте говорится: « Когда внутри тебя появляется мертвая жизнь, то получаешь физическое бессмертие на срок тринадцать дней». И вот тогда, при вызове Дьявола, мне это может пригодиться гораздо больше, нежели чем на кладбище.

Главным же вопросом для меня было то, кто меня должен был там встретить, чтобы вручить Диадему Иуды? Дух ли, человек ли, кто-то иной? Это оставалось для меня непостижимой загадкой…

Затем я изучил другую бумаженцию, в коей были данные на некоего Цымбалюка Александра Петровича – начальника участка орденоносного завода «Сибсельмаш». Там был его адрес и рекомендованное время для нанесения ему визита – после семи вечера. Других подробностей в писюльке не было.

Мне, правда, показалось, несколько странным: какое отношение имеет советский начальник к оккультному делу? Ведь он весь, до мозга костей, пропитан заботами о процентах ежемесячного плана и количестве болванок, которые необходимо сделать по этому плану к первому числу каждого месяца, чтобы получить премию на масло к хлебу, да еще суметь утаить с этой премии от жены заначку на поллитровку сорокоградусной. С другой стороны, озабоченность этого начальника перевыполнением плана по производству железяк можно понять, ведь из них делались не просто болванки, а снаряды, которые были нам очень нужны, чтобы безоговорочно погромить косоглазых китайцев, если они, вдруг, снова сунутся на русский остров Даманский.

Однако все эти размышления суть дела не меняли – другого адреса Баал-берита не написал, хотя это было и к лучшему – все не мотыляться куда-то за город в какую-нибудь деревню Чудилово, а получить все справки на месте в городе. Тем более что время у меня было: до полнолуния целых три дня. Надо сходить к Цымбалюку, подстраховаться, поскольку, ко всему прочему, подспудно, меня снедали сомнения: а, вдруг, владелец Диадемы, не такой дурак, чтобы ночью шататься по кладбищу, и не придет со мной на встречу?

Сказано – сделано, и на следующий день я отправился по указанному мне адресу.

Глава VII Переводчик с китайского

Ровно в семь вечера следующего дня я стоял у подъезда двухэтажного кирпичного дома, расположенного невдалеке от заводского трубы «Сибсельмаша», напрочь закоптившей близлежащие окрестности, вкупе с еще десятком подобных строений, где проживал советский гегемон. Зачумленный воздух задворок удачно гармонировал здесь с травой и деревьями, покрытых слоем серой сажи. Во дворе этого квартала, под тяжестью амбарных замков, коробились покосившиеся деревянные сараюшки и бугрились погреба.

Подобные замки здесь были в моде еще с довоенных времен, когда воровитая шпана, вроде Сашки Покрышкина – ставшего, правда, потом на удивление всему СССР трижды геройским летчиком-истребителем – любила почистить эти сарайки и погреба от излишков продуктов и других полезных вещей. Сейчас же в этих сараях кто-то держал хряка или пяток кур, недорезанных еще со времен Хрущева, который, в свое время издал указ, о запрете разведения всякого там мироедского скота и бестолковой птицы внутри городской черты любого поселения, начинавшегося со статуса поселка городского типа. Вот с тех пор-то и стало дорожать мясо, масло и водка, что было недопустимо при Сталине, когда каждый год рапортовали о снижении цен на прошлогодние ботинки, противогазы, тюбетейки и прочий товар первой необходимости.

А ведь как тогда было хорошо нам, школярам! Помню, как по окончанию пятого класса, на предпоследнем занятии мы, с классным руководителем, обсуждали, кто из учеников и сколько возьмет на летние каникулы на вырост совхозных цыплят, которых назавтра привезут в школу, с тем, чтобы осенью вернуть совхозу полноценных курочек. Намерения у учеников были всякие: кто хотел взять всего лишь пяток цыпок, а кто и все двадцать пять. Я лично, только из скромности, вызвался вскормить пятнадцать птичек.

Так тогда начинали разворачиваться первые продовольственные программы, а вовсе не во времена Брежнева, как считают некоторые ученые, и никто об этом в те времена не кричал во всю глотку из каждого радиоприемника.

Правда, в тот раз нам, примерным пионерам и надежной опорой комсомола, крепко не повезло – совхозная машина застряла на пути в город где-то в бездорожье, и с выращиванием птицы вышел облом. Когда же нам сделали точно такое же предложение после шестого класса, я отказался – затребовал гусят, ибо полагал, что по прошествии года, я порядком повзрослел, набрался новых знаний по птицеводству, и мой статус сильно возрос, да и год закончил я без троек. К сожалению, и в тот раз мне не удалось внести посильный вклад в развитие советского птицеводства, поскольку этот отсталый совхоз не разводил не только гусей, но и даже страусов.

…Итак, я зашел в обшарпанный подъезд, стены которого были испещрены непотребными словами и разными развратными рисунками, и по деревянным, с облезлой краской, ступеням, обитых железным уголком, поднялся на второй этаж. Здесь стоял плотный запах давно обжитого дома, состоявший из ароматной смеси детских нестиранных пеленок, кошачьих какашек, жареной камбалы и еще чего-то очень интимного – того, что обычно, до потери сознания, ударяет в нос при посещении моечного отделения общественной бани.

Двери в квартирах здесь были старого образца – толстые, добротные – не такие хлипкие, какие ставили в хрущевках и панельных девятиэтажках, которые можно запросто вышибить, если невзначай толкнуть их плечом. Но, несмотря на их основательность, шумок из квартир проникал и в подъезд: где-то гавкала собака, где-то плакал ребенок, откуда-то вырывалась пьяная, угарная песня, а где-то какой-то мужик матерно требовал у жены немедленного выполнения своего супружеского долга.

У искомой квартиры с номером «6» я на минуту остановился, сомневаясь в том, правильный ли адрес дал мне Баал-берита? Неужели начальник Цымбалюк живет здесь, у заводской трубы вместе с пролетарием, а не на улице Станиславского – центральной улице левобережья, где жили все начальники завода «Сибсельмаш»? Или я пока не разбираюсь в производственных рангах, и начальник участка, это не что-то близкое к директору завода, а нечто наподобие простого бесправного мастера? Как оказалось впоследствии, это было именно так, но тогда я этого не знал и еще раз перепроверил, взятый с собою, адрес. Нет, все было правильно, и я постучался.

Дверь мне открыли, даже не спрашивая, кто пришел. Меня встретила невысокая китаянка средних лет, низенькая и плотная, одетая в шелковый черный халат, расшитый золотыми дракончиками. На ее ногах были тапочки с загнутым кверху носком и без задника. Однако странным было то, что лицо ее, черты которого не вызывали сомнения в ее национальной принадлежности, было украшено серыми глазами и обрамлено белобрысыми кудряшками совершенно естественного, некрашеного цвета.

Тем не менее, то, что она была китаянкой, я нисколько не сомневался. Ибо совсем недавно, еще до первой экспансии китайцев в Россию, то есть до того, как Хрущев поссорился с Мао, и русские и китайцы были братья навек, их тут было пруд пруди. Приезжали к нам в Новосибирск на заводы и в ФЗУ учиться и осваивать наши станки, которые мы эшелонами отправляли нашим новоявленным брательникам. Так что я их тут повидал немало и мог отличить, по крайней мере, от казахов. Но еще до того, как я успел снова засомневаться, туда ли я попал, китаянка спросила меня на чистейшем русском языке:

– Вам кого, молодой человек?

– Да мне Александр Петрович, вообще-то, нужен, – неуверенно ответил я.

– Проходите, прошу вас.

Женщина запустила меня в коридор, и громко крикнула:

– Саша! Это к тебе…

Она ушла на кухню к столу и своим плиткам, где что-то готовила, и откуда доносились ароматные и пряные запахи. Вместо нее в прихожую из комнаты вышел мужчина невысокого роста, худощавый и жилистый, одетый в трико и тоже в, очевидно, китайскую, красную шелковую жилетку прямо на голое тело. Ему было под сорок и у него были жесткие, рубленые черты лица и серые ясные глаза под кустистыми бровями. Темные, непослушные волосы его были зачесаны назад, по моде сороковых – пятидесятых годов, которые рассыпались, и он их поминутно поправлял рукой.

– Здравствуйте, Александр Петрович, я к вам от товарища Баал-бериты. Меня Николаем зовут, я студент, – представился я.

– О-о! От профессора Баал-бериты? Жив еще старина? Он что, теперь тоже в Советский Союз перебрался? Никак преподает здесь, в Новосибирске? – Александр Петрович подобрел и сделался радушен лицом.

– Этого я не знаю, мы с ним в библиотеке случайно встретились, поговорили, и он меня к вам на консультацию направил.

– Да, давненько мы с ним не виделись! Это сколько лет-то прошло с сорок седьмого года? Уже поболее двадцати будет. Мы тогда с ним под Чунцином в монастыре искусству у-шу вместе обучались. Умнейший и интеллигентнейший был человек, должен сказать, ходячая энциклопедия, прямо-таки! Простите, еще раз повторите, как звать-величать-то?

– Николай.

– Ну, мое имя ты знаешь, – непринужденно перешел он на «ты», – проходи, милости просим.

Я разулся, но в комнату прошел в носках, ибо ни одни тапочки под мой сорок пятый размер не подходили.

Комната была обставлена по-советски – никелированная кровать, гобеленовый диван-книжка, белый сервант, прочные стулья, с обитыми тем же гобеленом сидушками. Но в ней присутствовали и элементы иной, очень древней цивилизации: расставленные по всем углам бронзовые лягушки и китайские болванчики, болтающие, при малейшем прикосновении своими головками, словно подсолнухи на ветру. Красные, шелковые, вышитые тиграми и драконами, тряпицы на стенах, межующиеся с несерьезными пасторальными картинами, героями которых были императоры, их наложницы, воины и танцоры. Фоном на этих картинках обычно служили горы, кривенькие, воздушные, как паутина, деревца и озера, населенные цаплями. На низеньком столе у окна, застеленной тоже шелковой, зеленой скатертью, свисающей до самого пола, красовалась настольная лампа в виде китайского бумажного фонарика. Телевизор «Неман», стоящий на светлой, лакированной тумбочке, также был накрыт красной, шелковой тряпицей, служащей подстилкой под антенну и ажурную, тонкую фарфоровую вазу, расписанную на все те же национальные, китайские мотивы – легко и непринужденно, словно кисточка с краской порхнула по ней, мимолетно, как бабочка. Стены и потолок были чистейшей, ровной белизны.

И вообще, тут было царство стерильной чистоты, даже воздух в квартире казался каким-то дистиллированным, несмотря на заводскую копоть под окном и подъездные запахи, будто тут работал какой-то очиститель воздуха.

Миновав эту комнату, мы прошли в смежную. Она была практически пуста. У окна там стоял светлый однотумбовый стол, на котором лежала аккуратная стопочка тетрадей и книжек, к нему был придвинут единственный здесь стул. У стены, противоположенной окну, на круглой тумбе, накрытой шелковой, опять же красной, накидкой, стоял бронзовый, размером с трехлитровую банку и начищенный до золотого блеска Будда. Перед ним стояли два фарфоровых подсвечника, в одном была свеча, а из другого торчали какие-то черные тонкие палочки, как потом оказалось – для воскурения. Прямо над фигурой Будды, висел вышитый шелком пятизвездочный герб Китайской Народной Республики. Слева от тумбы, занимая треть стены, расположилась узкая, деревянная кровать, застеленная белой, в рюшках, покрывалом, на котором углом бугрилась подушка. Над кроватью висела картинка под стеклом – какой-то монастырь, с загнутыми концами многоярусных крыш, на фоне гор, поросших деревьями, заплетенных в синеву марева. Пол был застелен дорогим персидским ковром, что было неслыханно – если у кого в семьях, из числа тех, что был побогаче, ковры и имелись, причем не такие роскошные, а гораздо более убогие, то им отводилось почетное место на стенах, и никто не осмеливался бросать неслыханное богатство под ноги на растоптание.

Цымбалюк закрыл за нами дверь и сказал:

– Вообще-то – это комната сына, тринадцать лет уже пацану, он сейчас на тренировку ушел – волейболом занимается, ну и я тут, бывает, немного медитирую. Но ты не бойся, нам никто не помешает – когда дверь закрыта, домашние знают, что я здесь, и никто сюда не заходит.

– У вас жена, наверное, китаянка, – спросил я Цымбалюка.

– Только наполовину – по матери, а отец русский – инженер с КВЖД. Мы из Харбина оба. В пятьдесят третьем сюда прибыли. Нас когда уговаривали сюда переехать, то такого наговорили про Советский Союз, будто в рай зазывали, а приехали… – Александр Петрович осекся, и, выдержав паузу, закончил. – Мне энкэвэдэшник говорил, будто тут плюнешь на асфальт – штраф пять рублей, окурок бросил в неположенном месте – кутузка на пятнадцать суток. Ты понял? Одним словом, в Китае почище было…

– А вы здесь начальником стали, а в Китае кем были? – спросил я, едва сумев скрыть язвительность, за взыгравшую обиду за мою немытую Россию.

– Ну, я там, как сказать, отцу Татьяны, жены моей, помогал, он хозяином русского ресторанчика был. Он с нами сюда не поехал, в Австралию уплыл. Капиталист! Не захотел перевоспитываться. Иногда его письма сюда доходят, так пишет, что там тоже ресторан держит, только теперь китайский. Нас зовет погостить, только кто ж пустит? Я на военном производстве работаю, – Цымбалюк безнадежно махнул рукой. – Да ты присаживайся, в ногах правды нет, – он отодвинул от стола стул, а сам ушел к тумбе с Буддой и сел там в позе лотоса на ковер. – А начальником я недавно стал – техникум весной заочно кончил. Поначалу-то чернорабочим был. Потом китайцы приехали на завод учиться. Я переводчиком стал на целых четыре года, в галстуке ходил. Тогда мне и квартиру эту дали, потому как китайцы норовили в гости заглянуть. А мы в девятиметровке в бараке жили. Неудобно стало руководству завода, что их представитель так паскудно живет, нельзя было перед иностранными гостями лицом в грязь ударить, вот и выделили нам квартиру… Так что тебя интересует?

– Профессор Баал-берита сказал, что вы можете меня научить ясновидению.

– Так и сказал? Во дает! – звонко рассмеялся Цимбалюк, снова оправляя свои непослушные волосы, сыпавшиеся ему на виски. – Вот что, Николай. А какому ясновидению ты хочешь научиться – пространственному или астральному?

– А в чем там разница?

– Пространственное, это когда ты находишься в нашем времени и в нашем измерении, просто можешь кое-что увидеть скрытого – если, скажем так, Бог позволит. Хотя ты, видать, и неверующий? А астральное – это когда ты входишь в истинный мир, проникаешь в другие измерения.

– И в Ад тоже?

Цымбалюк с интересом посмотрел на меня из глубокого исподлобья своими светлыми серыми глазами:

– Так ты верующий или нет?

– Вроде, немного верующий, только некрещеный.

– Ну да, это, как – вроде, немного женатый. Да это ерунда, Бог-то, он все равно один на всех. Да ладно. Я не поп, и ты не на исповедь пришел. Астральное ясновидение может и к чертям в Ад привести. Только, Николай, все это опасно, да и зачем тебе нужно? Ведь так, глядишь, – и в психушку с этими делами загремишь. Не боишься?

– А у меня выхода нет, и цель моя очень серьезная. Мне астральное ясновидение подходит.

– А я, вот, не хочу в астрал, хоть и могу это делать – пожить еще охота. Вибрации в том мире резко отличаются от наших. Того и гляди, подхватишь какую-нибудь онкологию, всякие там раки-сраки. Кроме того, тут, вот какое дело, Николай, – научить теории я тебя могу за пять минут, а научиться практическому применению этой теории – может и жизни всей не хватить. Но, может, и сразу дело пойти. Здесь огромное значение имеет энергетическая вооруженность субъекта, насколько он насыщен космической энергией – праной, как ее чувствует, может ли ей управлять.

– А, может, у меня полно этой энергии? Профессор Баал-берита уже занимался со мной немного, – слегка приврал я, – вроде что-то выходило.

– Вот как? А ну-ка, сейчас мы посмотрим.

Цымбалюк замер и уставился на меня, вернее, как-то сквозь меня, полуприкрытыми глазами, после чего выдал свое резюме:

– Ты смотри-ка, да ты в такой мощной энергетической шубе, в какой тебя никакое колдовство не прошибет. Я таким энергетическим потенциалом никогда не обладал, даже после специальной подготовки! Да, у тебя все может получиться очень быстро, недаром профессор тебя приметил. Хорошо. Давай я тебе сначала немного теории дам, а потом малость попрактикуемся.

Александр Петрович встал и стал расхаживать передо мной так же, как ранее Баал-берита, одновременно медленно говоря – логично, последовательно и правильно, будто читал лекцию, которую впору можно было бы записывать:

– Мы с тобой рассмотрим проблему астрального ясновидения, через саморегуляцию, что это такое – тебе известно?

– Нет, – я помотал головой.

– Объясняя упрощенно, скажем, что организм человека на полевом уровне представляет собой сложную систему энергетических каналов. Если человек болен или травмирован, то каналы искривлены, и протекание праны происходит там неправильно. Одни органы остаются на голодном энергетическом пайке и страдают от этого в форме различных заболеваний, другие, здоровые, наоборот жиреют, набирая, как бы, лишний вес, что тоже вредно и также приводит к заболеваниям уже здоровых органов. Так вот, саморегуляция, это процесс, который организует сам субъект самостоятельно, когда прана, почерпнутая как извне, так и с перенасыщенных участков тела, сама по себе, без участия воли субъекта, течет по тем энергетическим каналам, где ее недостает, тем самым самооздоравливая человека. Итак, сначала мы должны научиться чувствовать эту энергию. Давай попробуем. Смотри на меня, я буду делать и, одновременно, рассказывать.

Цымбалюк встал передо мной во фронт, встряхнул руками, бросил их свободно вдоль туловища, опять прикрыл глаза и на мгновение замер. Затем его руки стали медленно всплывать, несообразно закручиваться, закрутилось и стало причудливо изгибаться и все тело, потом голова. При этом ноги его не отрывались от пола, лишь иногда приподнимались на цыпочки, причем, не просто на цыпочки, а как у балерины – на самые кончики больших пальцев, словно тело становилось невесомым. В какой-то момент мне показалось, что Цымбалюк даже на несколько мгновений воспарил над землей.

– Вот, Николай, я сейчас нахожусь в этом состоянии, – речь Александра Петровича явно замедлилась, он говорил так, как будто был во сне или под гипнозом, при этом его тело продолжало выписывать разнообразные кренделя. – Заметь, это не я двигаю своим телом, Николай, это меня крутит так, насыщающая меня, энергия, я сам и пальцем не пошевелил по собственной воле.

Цымбалюк открыл глаза, и его тело прекратило свои замысловатые выкрутасы.

– А теперь, Николай, давай ты так попробуешь. Встань, сними пиджак, чтобы посвободней было. Вообще, для большего эффекта, саморегуляцию лучше выполнять максимально обнаженным, чтобы одежда не мешала тонким позывам праны воздействовать на организм.

Я поднялся, послушно снял пиджак, повесил его на спинку стула и стал делать все так, как мне говорили:

– Итак, давай теперь все делать вместе. Закрой глаза, чтобы тебя ничего не отвлекало, потом этого можно не делать, но сначала лучше так. Расслабься, мысленно отключись от окружающего, вдохни глубоко, вообще глубоко дыши, представь себе, что некий энергетический мощный луч падает сверху на тебя из космоса и наполняет энергией, которая накачивает тебя. Почувствовал?

– Да, я вижу свет яркой звезды над собой, она питает меня своим лучом. Энергия, как некий огненный шар, мечется внутри тела, – отвечал я, почему-то тоже заторможенным голосом.

– Хорошо! Теперь попробуй управлять этим шаром: погоняй по телу, с руки перегони в ногу, потом загони в печень, легкие. Он легко подчиняется мысли.

– Да, шар слушает меня.

– Перебрось его из одной руки по воздуху в другую…

– Бросаю…

– Что ощущаешь?

– В руку, которую бросаю, как будто вбрасываешь горсть песка…

– Отлично! Теперь расслабься, отпусти тело, пусть оно само регулирует прохождение энергии. При этом тебя начнет корежить… Получается?

– Нет, тело неподвижно…

– Слегка подтолкни его, немного покачай или приподними кисти рук… Получается?

– Да, поехали! Меня начинает кружить, руки сами ходят, легкость во всем теле, будто хочу взлететь…

– Отлично! Теперь, пусть тело работает само по себе на твое здоровье. А ты свой шар уменьши до размеров теннисного шарика, загони его в межбровье, – туда, где находится третий глаз, пусть шарик там крутится, пусть открывает тебе твой глаз. Мой уже открылся, я вижу тебя, вижу мир, настоящий мир… Ну что, получается?

– Мне больно, он бьется о лоб, как птичка в клетке, какую-то рожу вижу страшную…

– Отлично! Все, теперь отключайся. Представь, что звезда над тобой погасла, притока энергии нет, тело успокаивается, твой шарик угасает… Ну, что?

– Я успокоился, тело замерло, шарик рассосался куда-то.

– Отлично. Теперь открой глаза. Как себя чувствуешь?

– Превосходно, будто контрастный душ принял.

– Ну и хорошо. Смотри-ка, как быстро у тебя все получилось, я и не ожидал даже! Дома потренируешься потом еще. Дойди в упражнениях до того момента, когда твой третий глаз откроется. Только, Николай, помни: астральное ясновидение – это весьма опасное и плачевное состояние… Мало того, что ты окажешься в незнакомом, но реальном мире, но есть опасность потери и невозвращения астрала в физическое тело. А это может кончиться психушкой, ты станешь роботом, безумным роботом. Зомби, как правило, лишены именно своего астрала.

– А что такое «астрал»? Это душа? – спросил я, надевая пиджак.

– А я тебе не объяснил? Нет, душа это отдельная субстанция. А астрал – это твое другое тело, копия физического, которое живет еще сорок дней после смерти человека. И при астральном ясновидении, твое астральное тело отделяется от физического и путешествует в тонком мире. Но это долгая наука все объяснять, потом, если захочешь, я с тобой поработаю как-нибудь после нового года. А до этого времени я сильно занят – кроме основной работы, меня тут попросили еще пару технических книжек с китайского перевести. Ну так вот, я свою предыдущую мысль не закончил: просто так в астрал не ходи, пока опыта не наберешься. Надо, чтобы рядом или наставник был, вроде меня, кто бы помог, если что, вернуться твоему астральному телу назад в физическое, либо кто-то, кто бы тебя позвал в тонкий мир, а потом бы указал путь назад. Запомни, Николай хорошенько: в состоянии выхода астрала, то есть раздвоения – но реально, толком, никто не знает, что из нас выходит – человек близок к смерти, состояние очень критическое. Помни, астрал, в привычном виде, отделяется только от трупа! И когда он отделился, простой силы воли вернуть его обратно может не хватить. Если он отделился от тела, он не чувствует его больше своим домом. Образно говоря, он возвращается назад, как в чужой дом, куда его пригласили в гости. А вдруг ему не захочется туда идти?

– Понял, – коротко бросил я, но слова Цымбалюка камнем упали в пустое пространство, не подняв волн ни в моей душе, ни в моем сердце – мне уже загорелось побыстрее опробовать дома преподанную мне науку. – А кто бы мог быть этот тот, кто бы мог зазвать меня туда?

– Ну, кто-то из тех, кого уже нет с нами на земле, кто умер – родственник или близкий друг.

– А-а! – удовлетворенный ответом, отозвался я. – А вы пользуетесь своими знаниями на практике, Александр Петрович?

– В смысле?

– Ну, там, чтобы себе пользу получить, клад какой-нибудь найти…

– Николай, а ты знаешь, что такое Судьба?

Вместо ответа, я только вопросительно посмотрел на Цымбалюка.

– Судьба, Николай, это результат твоих прошлых мыслей и поступков. Главное, будь честен и трудолюбив. А клад найти – это нехорошо, это обойти Судьбу. Можно, конечно, например, попробовать угадать номера в лотерею и выиграть «Волгу»… – Александр Петрович замолк и выжидательно уставился на меня, но я не среагировал. – Только Судьба тебе все равно отомстит, то есть уравновесит незаслуженный твой куш чем-нибудь плохим. Например, под трамвай попадешь, и тебе ноги оттяпает или любимая девушка к другому уйдет. Но вся беда в том, что тебе даже в голову не придет, что Судьба отомстила тебе, ты так и дальше будешь думать, что раньше схватил ее за хвост.

Я промолчал, но призадумался: ведь в моем случае выигрыш машины был не самоцелью и не служил ступенькой к обогащению, моей целью была Софья. Впрочем, сама Софья – не является ли именно той наградой, которую я хочу урвать у Судьбы, используя промежуточный незаслуженный, как сказал Цымбалюк, куш – машину? Эти мысли заводили меня в тупик, и я отогнал их, как жалоносную осу. Однако я не понял насчет лотерейных билетов: Цымбалюк что – мысли мои прочел или так, к слову, это сказал? Странно все это…

Тем временем, Александр Петрович открыл дверь, и мы вошли в зал, как любили советские люди называть ту комнату в квартире, которая была б́ольшей. Там китаянка накрывала на стол.

– Давайте, мужчины, поужинайте, я вам по рюмочке налью, – приветливо улыбаясь, сказала она и достала из серванта пару рюмок и начатую бутылку водки «Особой».

– Спасибо, я сытый, – попытался отказаться я.

– Да садись, Николай, я тебя про профессора хочу порасспросить, а так ужин остынет. У меня Татьяна знаешь как готовит – пальчики оближешь! – подтолкнул меня к столику Цымбалюк. – Тем более что есть будем не по-китайски – палочками, а по-нашенски – вилками, ложками, так что – давай, давай, присаживайся.

Теперь отказаться было неудобно, ведь мне помогли, и просто так уйти, не выполнив просьбу Александра Петровича, было неудобно. К этому подталкивали и притягательные, непривычные ароматы, идущие от накрытого стола.

Я сел за стол вместе с хозяином. Там на сковороде дышало паром румяное жаркое, разделанное на ломти, соломенная хлебница была наполнена кусочками черного хлеба, еще стояла пиала с какой-то необычно приготовленной, длинной, как лапша морковкой. В подстаканниках заваривался чай, накрытый махровыми, в цветочек, салфеточками, на отдельном фарфоровом блюдце лежали вафельные пирожные.

Жена Цымбалюка налила нам в рюмки водку и, спрятав бутылку назад в сервант, ушла. Из сего я заключил, что в этом доме не принято распивать спиртное до умопомрачения или пока держат ноги – так только, для аппетита.

– Выбирай себе кусочек, вот хороший, лапка передняя с лопаточкой, – Цымбалюк взял моей вилкой поджаристый кусочек мяса, покрытый аппетитной коричневатой корочкой, и положил мне в тарелку. – Мясо свежайшее, не магазинное тебе – сегодня с базара жена принесла. Ешь давай, не стесняйся. Морковку пробуй, по-китайски сделана, тут в Сибири так не готовят. Но, сначала, давай за знакомство выпьем.

Цымбалюк положил мясо и в свою тарелку, и мы чокнулись. Водочка веселым, горячим комочком убежала в желудок, прибавив настроения и аппетита. Я хотел закусить морковкой, но не знал, как ее толком зацепить на вилку и подождал, пока это не сделал мой собеседник. Потом точно так же, как и он, намотал ее на вилку, словно спагетти, и отправил в рот. Вкус у нее был необычный, острый и очень приятный.

– Ну, расскажи мне про профессора, – прожевав свою морковную порцию, сказал Александр Петрович.

Я вкратце описал ему нашу встречу с Баал-беритой в библиотеке, умолчав об истинной цели беседы и о «Служебнике Дьявола».

– Слушай, Николай, профессор так зря ни к кому подходить для шапочного знакомства не будет… – Цымбалюк испытывающее посмотрел мне в глаза.

Я пожал плечами.

– Да ты кушай, давай, как кролик-то?

– Замечательный, я никогда не ел такого вкусного кролика. Тут какой-то особый вкус – острый, пряный. Словами не опишешь.

Я и вправду упивался необычным, волнующим вкусом.

– Да, Татьяна моя знатный повар, она и русскую, и китайскую кухню знает. Отец ее научил. Он, ты знаешь, Николай, был поваром у самого атамана Семенова – известного в белой армии гурмана. Там был случай, когда к нему на обед адмирал Колчак приехал, ну, а Семенов возьми да и прихвастни своим поваром, мол, на всем Дальнем Востоке лучше повара не сыскать. В оконцовке, поспорили атаман и Колчак на сто золотых червонцев, что китаец, отец Танин то есть, кота за кролика сготовит. Ударили по рукам при свидетелях – офицерах. А Семенов тут и говорит Колчаку за ужином, так вы, господин адмирал сейчас со мной кота-то и ели, это не кролик вовсе! Ну, тут Колчак вскочил, от сей неслыханной дерзости, чуть до дуэли дело между ними не дошло. Но потом поостыл, посмеялся над собой, и велел из своей казны отдать Семенову сто золотых червонцев. Так Семенов их Таниному отцу после передал за то, что не посрамил его перед адмиралом. Во, какой был повар! А тебе как котяра на вкус?

Я чуть не поперхнулся, кусок мяса застрял у меня в горле, кроличья лапа с лопаткой показалась мне почему-то несколько длиннее обычной. Цымбалюк же от души рассмеялся:

– Да ты не дрейфь, Николай, это настоящий кролик, – утирая на глазах слезы, уговаривал меня Александр Петрович.

Но аппетит у меня был окончательно испорчен, я даже не захотел попить чаю с пирожным и засобирался. В комнату вошла жена Цымбалюка:

– Что ты, опять, наверное, гостя своими байками пугаешь, Саша? Ну, как тебе не стыдно?! – переливаясь черным золотом своего китайского халата, упрекнула мужа хозяйка и, мило улыбнувшись мне, сказала: – Да вы не обращайте на него внимания, молодой человек, он тут вам наговорит. Хотите еще водочки для аппетита? – хозяйка полезла в буфет за бутылкой.

– Да я понял, что Александр Петрович шутит, но мне действительно уже пора, – обходя ее полное тело, пошел я в прихожую.

Александр Петрович вышел в коридор меня проводить:

– Ну что ты, Николай, право, не бери в голову, меня хлебом не корми, а дай пошутить. Мы с тобой так приятно посидели, еще б могли. Знаешь, мне жалко тебя так отпускать, от тебя энергия такая идет, на душе просторней становится.

– Я еще приду, Александр Петрович, обязательно приду, с вами так интересно, – постарался успокоить я шутника, застегивая пальто. – А сейчас мне, правда, пора – заниматься надо.

– Ладно, Николай, заходи, обязательно заходи, я еще многому могу тебя научить, – напутствовал меня на дорогу Александр Петрович.

Я вышел на улицу и оглянулся на окна квартиры, откуда только что вышел. Из-за раздвинутой шторы, в свете абажура, мне платочком прощально махала китаяночка…

На улице было уже темно и сыро – подкапывали редкие и крупные капли начавшегося дождя, казавшиеся следами трассирующих пуль в свете уличных фонарей. И эти следы межевались с бомбочками ржавых листьев, сбиваемых дождиком и бросаемых на растоптание редким, в этом глухом квартале, прохожим. Вообще-то, я люблю такую слякотную, ночную погоду в октябре, когда хлюпает под ногами, но ты одет в добротное пальто и непромокаемые ботинки, и тебе тепло и уютно и все нипочем.

Мимо меня, развинченной походкой, оставив после себя шлейф угарной сивухи, продефилировала какая-то местная шлюшка, в дорогом коверкотовом пыльнике, бесполезным от дождя и уже, правда, прилично поношенном – наверное, с плеча своей матери. Фонарь выхватил мерзкую улыбку ярко-красных губ, располосовавшую ее рожу от уха до уха. Шалава пыталась залезть мне своим бесцеремонным, зазывным взглядом, не в меру размалеванных глаз, прямо в душу – меня чуть не вырвало. Работает. Здесь они дешевы, тариф – трояк или стакан водки, и можно заходить за любой мусорный бак, куда не долетает свет фонаря, или в первый попавшийся подъезд, с разбитой лампочкой, ставить ее в позу прачки к батарее, задирать плащ и получить причитающееся животное удовольствие, вместе с сифилисом на сдачу. И это было очень странно – ведь в СССР не было проституции…

В этом районе не ходят трамваи, только тихий синий троллейбус. Он не гремит и не предупреждает о своем появлении, как мой любимый трамвай, а подходит неслышно, словно в тапочках, распахивает перед тобой двери и уносит из пролетарского района в цивилизованный мир.

Я ехал домой и думал о Софье. Как там она теперь обходится без меня, моя рыбка, моя ненаглядная? Думает ли обо мне, сладенькая моя, жалеет ли, что сама разверзла меж нами пропасть, над которой заставила меня строить мост? Я ведь могу сорваться. Но я упрямый, и сегодня, у Цымбалюка, я заложил под него еще одну сваю. Осталось придумать, кого я сегодня мог бы посетить в тонком мире, ведь прочность этой сваи надо еще и испытать. Еще не подъехав к своей остановке, я уже знал, кого из мертвых я навещу сегодня. Им станет покойный мой дядя Сережа.

Пару недель назад он приснился мне. Я вспомнил, как я видел во сне некое глухое помещение. В центре его находился колпак из толстого стекла, колпак увенчан красной звездой. Под колпаком сидел дядя Сережа. Проснувшись, я долго размышлял над тем, что мне приснилось. Ни к какому конкретному выводу не пришел. Какое-то еще время я ходил под впечатлением этого сна и когда вспоминал о нем, то он не давал мне покоя. Я понимал, что дядька хотел мне что-то передать, очень важное, но у него не получилось по каким-то причинам. И вот теперь представился подходящий случай – и практику в астральном ясновидении получить, и дядю Сережу повидать с его проблемой.

Глава VIII Я служил фюреру

Закрывшись в своей комнате после легкого ужина – ведь я уже немного поел у Цымбалюка – я разделся до трусов и начал свой опыт с ясновидением в состоянии саморегуляции. Поначалу все шло точно так же, как и на квартире Александра Петровича. Наконец, я дошел до того момента, когда загнал энергетический шарик под лобную кость. В этот момент моя голова самопроизвольно начала крутиться, но описать словами физические ощущения, возникшие при этом, невозможно, их надо прочувствовать. Я попробую.

В области межбровья у меня возникла тяжесть, не стоящая на месте. Она вращалась неким упругим, теплым шариком в зоне от кончика носа и переносицы – до этого самого межбровья, изредка выходя за близкие им пределы по сторонам. При этом чувствовалась тянущая тяжесть этого шарика, который, как бы, забрался под лобную кость, и теперь его зацепили крючком на невидимой лесе и таскают туда-сюда, а вслед за ним тянулась и моя голова. Ощущение не из приятных, будто из меня высасывали мозги. Через несколько минут мне показалось, что этой леской, наконец, что-то из головы таки выдернули, в области межбровья ощутился хлопок, будто оттуда вылетела пробка от шампанского – мой астрал вышел из тела.

С этого момента начинало происходить, как мне показалось, раздвоение личности. Я увидел самого себя, как бы со стороны, извивающегося в невообразимых конвульсиях, потом направился куда-то вверх и увидел мышь, бегающую по чердаку, над потолком нашей квартиры. Причем, этот дуалистический мир, в который я попал, оставался похожим на наш привычный в пределах лишь двух-трех метров от меня – в библиотеке я уже испытывал аналогичное ощущение, когда на голове у меня была диадема.

Потом он стал искажаться, я увидел его таким, который трудно понимаем при нашем привычном способе восприятия. Он превратился в неузнаваемый. Люди здесь были окружены своими мыслеформами и мыслеформами, которые им присылались откуда-либо со стороны. Он был полон элементалов и иных астральных сущностей. Неживое тут представлялось живым, думающим, со своими мыслями и прочим. Это другие пространства, другое течение времени и другие, непривычные нам образы обычного, которые трудно описать словами. В том мире все мне казалось образным: и дома, и мостовая, и автомобили. Но как перевести и объяснить образ толп народа, собак, птиц, машин за десятилетия прошедших по той же дороге, идущей рядом с моим домом? Она хранила память и мысли миллионов людей, которые когда-то прошли по ней. Они были видны и ощутимы. Она была живой, но жила какой-то иной, непонятной мне жизнью.

Короче, словами все это толком не объяснишь, милый читатель, все это надо просто прочувствовать самому. Если провести образное сравнение, то сравнивать наш мир астральным, это все равно, что сравнивать семя цветка с самим цветком, или рыбью икринку с самой рыбой. Если мы никогда бы не видели сам цветок, мы бы ни за что не разглядели его образ в его семени. В нашем мире мы видим только семя, образ цветка нам недоступен. И все же я постараюсь описать мою командировку в иное измерение понятными всем нам словами.

Вначале сего путешествия, я мысленно испросил, сам не зная кого, дать мне направление по поиску дяди Сережи. Тогда меня стало опускать на землю, и я стал проходить сквозь нее, как сквозь темный туман, пока не оказался у входа в огромные ворота, размерами напоминавшие ворота крупного производственного цеха. Пройдя через них, я оказался в сложной коридорной системе, где четко просматривалось одно главное направление, от которого отходили в стороны коридорчики поменьше, с многочисленными комнатками в них, по типу барачных.

В главные ворота, в сопровождении неких туманно обрисованных сущностей, описать которые мне сложно, заводились какие-то люди, начиная от грудных младенцев и до глубоких стариков. Они отправлялись прямехонько в первые боковые коридорчики и дальше размещались по этим бесчисленным комнаткам. То, что их несметное число, я не видел напрямую, но я это, неким образом, просто понимал.

Я прошел, вернее не прошел, это я говорю так, чтобы было понятно тебе, милый читатель, я переместился немного по основному коридору и завернул в один из боковых. Там я добрался до одной из комнат, войдя в которую, и встретился с дядей Сережей. Он был в галстуке и одет в тот же костюм, в котором был и похоронен. И он был не один, был еще кто-то в зэковской шапочке и робе, мне не запомнившийся, и они играли в лото, как это раньше нередко было в советское время в середине века во дворах.

Дядя поднялся и пошел ко мне навстречу. Объятий, таких, как у нас это принято на земле после долгой разлуки с родным человеком, не было. Но внутренние ощущения, что мы рады и обнялись, как бы, – это было. Причем, в лицо он был, в нашем обычном понятии, мне не узнаваем, там было какое-то собирательное лицо непонятно каких личностей, среди которых иногда проявлялось и дядино. Но то, что это был он, я нисколько не сомневался.

– Вот, молодец, Коля! Как ты сумел прорваться-то сюда? – спросил он, но тут же замахал руками: – Ладно, не рассказывай, я все знаю и знал, что так будет, потому к тебе во сне и пришел – что толку Нюрку-то зря беспокоить, одни только слезы ей были б.

– А это что за место, дядя Сережа?

– Чистилище это, сынок, промежуточное место такое. Сижу вот тут с тех пор, как похоронили еще. Ни в Рай, ни в Ад не берут. И тут все такие, не только я. Вон и Федор тут, зек с нашей зоны, где я начальником отдела кадров был, невинно осужденный по доносу. И каждый тут парится по своей какой-то причине. Насчет меня мне тут объяснили, что человек-то я, вроде, честный, был, по статусу Рай положен, но мне на памятник могильный звезду замастырили пятиконечную – она-то душу в Рай и не пускает. – Это почему же? – спросил я, рассматривая скудную обстановку помещения: две шконки, расположенные друг над другом, деревянный стол и табуретки, зачем-то здесь стоящая в углу метла. – Звезда на памятнике, она же не перевернута, как на печати Мендеса.

– Да так-то оно так, только по отношению к покойнику, она находится, как бы, зеркально, вот и выходит эта та самая печать, ети ее! Это для живого человека она правильно стоит, живому-то ничего. В общем, накажи Нюрке, чтобы заменила мне памятник на христианский, с крестом. А ежели ей это накладно будет, то пусть хоть звезду с памятника собьет. Тогда хоть на море позагораю в Раю. А то тут прогулки всего два раза в день, и то – по коридорам гуляем, как тараканы в пенале.

Я пообещал все сделать, как он просил. А надо сказать, в советское время памятники было принято, за небольшим исключением, ставить всем со звездами. Сколько ж тут невинного народа немеряные свои сроки просиживают?

– Слушай, дядь Сереж, а ты тут, часом, будущее и прошлое не знаешь? Ну, что, например, со мной будет? – спросил я отнюдь не из спортивного интереса.

– Вестимо, знаю.

– Да?! – обрадовался я. – У меня тут девушка одна есть, я хочу о нас узнать. Скажешь?

– Нет, Коля, не положено, тебе ж лучше будет. Если я тебе скажу, ты уже никогда отсюда не выйдешь, так и будешь тут вечно по коридорам мыкаться. Тебе это надо?

– Пожалуй, нет. Слушай, а, может, и от соседа передать что на землю надо?

Я посмотрел на мертвого зэка, вернее на то, кого он сейчас собой представлял. Тот встрепенулся, было, но только грустно покачал головой.

– Нет, Коля, ему ты не поможешь. За него его родня должна хлопотать, такие уж тут порядки. Да ладно, ты иди, а то тебя засосать сюда насовсем может.

Дядька обнял меня и подтолкнул к двери.

– А как мне выйти отсюда?

– Да иди себе и иди. Моя мысль тебя выведет.

У двери я напоследок обернулся. Дядя Сережа грустно смотрел на меня, будто с палубы корабля на берег, где когда-то был счастлив. У меня же расставание не вызывало какого-то чувства вновь долгой разлуки, было такое ощущение, что мы прощаемся до завтра.

Когда я покинул дядьку, то пошел не к воротам, а вглубь основной магистрали. Не скажу, что мне было любопытно, просто пошел себе и пошел. И вот что интересно, я заметил, что чем дальше углубляюсь в главный коридор, тем больше погружаюсь в прошлое, но не свое, а тех, кто здесь находился. Так, например, я заметил, как началась меняться одежда людей, входящих и выходящих из своих комнат и проходящих по боковым коридорам. При этом можно было легко проследить моду и стиль ушедших времен. Я дошел и до тех мест, где находились павшие бойцы Второй Мировой Войны. Причем не только наши, но и немцы, французы и другие. Все они были в военных мундирах своего времени, в которых пали в бою или были похоронены. Таким образом, я дошел, полагаю, до Петровских времен и, может быть, пропутешествовал бы и дальше, то тут меня начало выносить сквозь землю наверх.

В какой-то момент, я понял, что нахожусь на поверхности. Были сумерки, передо мной стоял стол с лавками, наподобие тех, на которых в мое время резался весь дворовый люд – в любимую игру членов Политбюро ЦК КПСС – домино. За столом, друг против друга, сидели двое, один полупрозрачно светлый, другой чернее ночи и тоже, как бы, полупрозрачный. Это трудно описать словами, не чернее черного цвета, а чернее, именно, ночи. Ведь ночь, хоть и черна, но прозрачна. Я внутренне назвал одного из них ангелом, другого чертом. И я понял, непонятным мне самому шестым или девятым ли чувством, кои здесь, в этом мире, были возможны, что это была пограничная зона, стыковочное место близ Чистилища, где встречаются силы Тьмы и Света для решения каких-то своих проблем через своих посланников. То есть, через низших ангелов и наиболее благопристойных демонов, которые бы не нанесли друг другу ущерба при контакте.

Вспомни, милый читатель, как у Булгакова, такие контакты через посредников между Богом и Дьяволом также описываются неспроста, хотя там присутствовал более высокий уровень связи.

На столе стояло несколько граненых стаканов и бутылка водки. И они пили ее, о чем-то оживленно беседуя. И это не показалось мне странным. Странным то, что в питие участвовал Ангел. Черт предложил мне присоединиться к ним и налил мне полстакана водки. При этом и демон, и ангел вполне дружелюбно смотрели на меня, посмеиваясь чему-то своему. Я не отказался и выпил, и это тоже не показалось мне странным.

Но то, что я принял за водку, оказалось такой горючкой, будто в моем желудке взорвали атомную бомбу – меня разнесло на части и понесло в разных направлениях. Причем, каждую часть, хоть и отдельную, я все равно чувствовал, несмотря на огромные расстояния между ними. Потом, в какой-то момент, я воссоединился в одно целое и ощутил себя у себя дома, склонившегося над своим физическим телом. Оно было распростерто на полу, и я спал. Потом я вошел в свое тело и то ли проснулся, то ли очнулся.

После этого я стал подниматься, разминать затекшие члены. Голова слегка кружилась, и я ощущал себя слегка пьяным, будто действительно только что принял полстакана спиртного. Когда я посмотрел на часы, то понял, что прошло около четырех часов с тех пор, как я ввел себя в состояние саморегуляции.

Что ж, все прошло удачно! Успех окрылил меня, и я понял, что у меня есть запасное, помимо диадемы, средство для предстоящего ритуала.

Что касается памятника дяде Сереже, то при первой же встрече с тетушкой, я рассказал о моей загробной встрече с ним, правда, преподнеся все это как сон. На мое удивление, тетя Нюра – коммунист до мозга костей и директор школы – восприняла мой рассказ серьезно и заменила памятник мужу уже через месяц, теперь уже с крестом.

Дядя Сережа мне больше не снился. Но он приснился в скорости тете Нюре, и наказал отдать мне его трофейные золотые часы «CARTIER RONDE GOLD», на задней крышке которых была гравировка руническим курсивом: «In Herrlicher Kamaradschaft» («В знак сердечной дружбы») и подпись – H. Himmler. Тетка сделала это, хоть и скрепя сердце.

Часы эти, являвшиеся семейной реликвией, были ценны не только тем, что они были памятью о дяде Сереже и золотыми, но также, прежде всего, тем, что когда-то их носил сам обергруппенфюрер СС Герман Фогеляйн – любовник Евы Браун и офицер связи между Гиммлером и Гитлером! Впрочем, я узнал их – они вернулись ко мне из прошлой моей жизни, они были моими! Но об этом, милый читатель я расскажу как-нибудь потом…

Глава IX Клещиха

И вот, наступил тот день, точнее та ночь, когда мне приспела пора совершить свой ночной вояж на Клещиху. Конечно, это мероприятие не столь познавательное, как культпоход всей производственной бригадой в планетарий – хотя определенная аналогия здесь и просматривается – но в то же время и не менее увлекательное, хотя, с точки зрения техники безопасности, значительно уступает первому.

В октябре ночь наступает рано – уже в восемь темно. Поэтому я взял с собой фонарь, на всякий случай – нож-складишок и карту. На девятом трамвае, в полупустом вагоне, я добрался до остановки «Молкомбинат» и направился по почти пустынной асфальтовой пешеходной дорожке через Тульский мост к кладбищу и вошел в него, миновав открытые ворота.

Круглый шар серебряной луны давал приличный свет, которого хватало для того, чтобы не спотыкаться и различать контуры, уже порядком пооблетевших, кустов и ажурных деревьев, старых, деревянных могильных крестов, жалких железных памятничков, с пятиконечными звездами, изготовленных где-то в цехах или мастерских по месту последней работы покойника, и таких же оградок, загораживавших могильные холмики. По небу, в холодно мерцающих звездах, плыли редкие, надутые и важные, как дирижабли, облака. Когда они закрывали луну, наступала кромешная тьма, наводившая невообразимую жуть. Дул приличный ветер, постанывая и по-волчьи подвывая в закутках могил и в вершинах деревьев. Эти его стоны и посвистывания не производили бы никакого впечатления на человека днем, но ночью они наводили на душу морозную тоску. Правда внизу, у могил, ветер почти не ощущался, поелику все те же деревья и густой кустарник гасили его порывы.

Иногда из глубин ветвей вдруг вскаркивало воронье, ожесточенно хлопая черными крылами, недовольное тем, что я нарушил их ночной сон, пробираясь по тропкам мимо могил. Иной раз в кладбищенских зарослях кто-то с шумом хрустел сухим падальником – наверное, кладбищенские собаки, или иной мелкий зверек, питавшийся объедками, оставшихся с поминок печальных посетителей. Здесь, в могильной низине, в колышущемся воздухе стоял густой запах всеобщего тления, забивая нос и ощущавшийся сейчас довольно резко. Но это был не трупный дух, так тлела и гнила трава и усыпавшие землю листья.

Продвигаясь вперед, я подсвечивал себе дорогу фонариком и поминутно сверялся с картой. Частенько в луч фонаря попадали глаза птиц или зверушек, и тогда они сигналили мне в ответ фосфоресцирующими отраженными огоньками. При этом нож-складишок лежал в кармане моего пальто открытым – на случай нежелательной встречи с каким-нибудь сбродом, дабы не терять время на лишние телодвижения. Да и от зубов иной крупной собаки тоже можно было ждать неприятностей, но, конечно, против духов он был бесполезен. Тут могла пригодиться крепкая молитва, но я не знал ни одной из них. Единственным средством, которое я мог противопоставить темной силе, было крестное знамение, но будет ли оно действовать в моих руках? Я не знал – ведь я был тогда еще некрещеным.

Пробираясь к цели я постоянно оглядывался, было такое чувство, что за мной кто-то следит. Я физически ощущал на спине чей-то колющий взгляд, но когда резко оборачивался, то никого за собой не видел. И все же, один раз мне показалось, будто луч фонарика выхватил, мгновенно увильнувший от него, остаток отблеска огромных светящихся глаз и стелющуюся по земле серебристо-серую тень, мелькнувшую среди старых осин.

Это заставило меня остановиться. Так я стоял минуту, сжимая в руках раскрытый складишок, который я извлек из кармана. Пожалел, что не взял с собой не эту детскую игрушку, а хороший тесак. Прислушался, но кроме обычных, привычных уже кладбищенских звуков, ничего не услышал. Пошел дальше. Ощущение слежки, вроде бы, прошло, и я, было, успокоился. Правда, еще один странный звук, несвойственный обстановке, донес откуда-то из-за деревьев до меня ветер, звук, отдаленно напоминавший дробные удары в бубен. Он тоже заставил меня снова остановиться и напрячь слух. Еще тут какого-нибудь камлающего на могиле шамана только и не хватало!

Наконец, я добрался до так называемого захоронения № 6. Представляло оно собой старую, завалившуюся, безымянную могилку, густо поросшую блеклой травой. На ней лежал, сгнивший у основания и потому повалившийся, почерневший от времени и непогоды, деревянный крест с железной табличкой и остатками никеля на ней, видимо, некогда ее покрывавшим.

Мои потуги прочитать надпись на табличке не увенчались успехом – ржавчина, въевшаяся в металл, искорежила все буквы до неузнаваемости. Могиле этой было не менее, как лет пятьдесят, судя по тому, что она была некогда увенчана крестом – ведь звезды на памятники начали ставить уже сразу после революции. Но то, что встреча была назначена именно здесь – не вызывало сомнений, согласно описанию и карте – все сходилось: за могилой росла старая ель, справа от нее громоздились остатки черного гранитного памятника, а на могиле слева, вместо надгробия – торчал осиновый кол, вбитый сюда, судя по свежести древка, недавно. Как следовало из пояснительной записки, это было сделано для защиты меня от духа черной ведьмы, покоившейся здесь также изначально рядом с захоронением № 6.

Здесь я окончательно остановился и посмотрел на часы – было без шести двенадцать. До момента встречи осталось совсем немного. Я обшарил лучом фонаря окрестности и, закурив, стал ждать встречи. Холодало. Правда, я был одет довольно тепло – на мне было добротное осеннее пальто, под ним толстый свитер, на голове серая, в крапинку фуражка, из толстой ткани. Вот только ноги зябли – от земли шел холод, а я непредусмотрительно обул туфли под тонкий носок, вместо того, чтобы надеть зимние ботинки.

Чтобы согреть ноги, я стал пританцовывать, делая круги вокруг лежащего креста, как вдруг земля подо мной качнулась, и я по грудь провалился в нее на что-то твердое, но прогибающееся под ногами.

Хватаясь за пучки старой травы, я попытался выбраться из ямы, но это что-то подо мной жалобно заскрежетало, и я провалился еще на большую глубину, оцарапав себе щеки о торчащие из земли коренья и камни и присыпаемый сверху сырыми комьями земли и глины.

Здесь пахло мхом и прелой, застоявшейся сыростью. Поднявшись на ноги и увязая по щиколотки в глине и еще какой-то рухляди, я достал фонарь и осмотрелся. Я оказался в склепе, куда свалился сквозь рухнувший свод, над которым, очевидно, и была расположена могилка с упавшим крестом. Из этого я заключил, что та могилка являлась подзахоронением над более древней могилой. Сам свод, сквозь рваную пробоину которого, диаметром с метр, мне угрюмо ухмылялись яркие звезды, находился примерно в полутора метрах над моей головой, и еще, примерно на таком же расстоянии от него, виднелся край верхней могилы с накренившейся над ней елью. Часть ее корней черными узлами повисла в воздухе, другая часть еще цеплялась за землю, не давая дереву рухнуть на могилу.

Да, не мелко я провалился! Вот влип, так влип! Как мне потом будет выбираться из этой дыры? Надо ждать того, кто придет мне на встречу и поможет. Я еще раз посмотрел на часы. Было ровно двенадцать ночи. Пора бы незнакомцу быть уже здесь.

Я негромко крикнул и, не дождавшись ответа, заорал что было мочи. В ответ – гробовая, в прямом смысле, тишина. Ладно, будем ждать. А пока надо осмотреться, может, я выберусь отсюда своими силами. Ведь иначе, раньше чем днем, мне никто не поможет, и то вероятность помощи невысока – к этим старым, неухоженным могилам, видать, давно никто не ходит.

Для того чтобы что-нибудь найти из того, что мне поможет выкарабкаться из могилы, я начал исследование моего грустного пристанища – хорошо, если б не вечного, ведь и такое может случиться!

На полу, среди обрушенной земли, валялись доски и щепы от деревянного, сгнившего, упавшего вместе со мной, гроба, тут же белели разбросанные повсюду кости, вывалившегося из него, скелета. Из дальнего угла на меня хищно скалился клыкастый череп, мертво глядя пустыми черными глазницами. В этот момент что-то холодное и скользкое коснулось моей шеи, отчего я вздрогнул и в ужасе волчком закрутился на месте – оказалось, откуда-то сверху мне за шиворот упал жирный и крупный, размером со среднего чебака, дождевой червяк – отъелся на трупах мерзавец. С отвращением и вздохом облегчения отбросил его в сторону и продолжил обследование древнего могильника.

Посреди него находился толстоногий стол, сработанный, видимо, из хорошего мореного дуба, поскольку, несмотря на червоточины в столешнице и ножках и некоторую гнилость древесины, он еще, вроде, достаточно крепко стоял на своих тумбовых, резных ногах. На столе пузатился глиняный, с отбитой ручкой, кувшин, накрытый крышкой, и две такие же чашки, одна совершенно разбитая, – наверное, результат моего падения в эту гробовую обитель. Я открыл крышку кувшина, всколыхнув облачко пыли, облепившего его – пусто, скорее всего, здесь когда-то плескалось поминальное вино.

По бокам склепа располагались ниши, заставленные гранитными плитами. Через слой, все той же вековой, пыли на них просматривались какие-то гравированные буквы. Когда я сдул с плит прах, то моим глазам представились надписи, насколько я понял, сделанные на французском. Скорее всего, здесь была похоронена целая семья, или родственники, судя по повторяющимся у всех одинаковой фамилии – de Grandr. Причем, дата рождения всех покойников была разной, а вот дата смерти – одна: 1837 год. Самому младшему, из здесь лежавших, было двадцать девять лет, самому старшему – Marquis Urb de Grandr – шестьдесят шесть.

О, маркиз! Знатная семья! Но как их занесло в эту глушь почти двести лет назад? Исходя из того, что все они приняли смерть в один день, это была либо казнь этих людей, либо самоубийство. Причем, самоубийство явно ритуальное, судя по магическим рунам, украшавших их гробовые плиты. Всего ниш было четыре, из них с усопшими, закрытые плитами, – три. С одной стороны одна, самая верхняя, – была пуста.

Мелькнула тревожная мысль: уж не для меня ли припасено это холодное местечко? Но я тут же отогнал ее, как назойливую муху и постарался сразу же о ней забыть. Но одно было ясно: кто-то от смерти – четвертый – ушел. Но кто: предатель, чудом спасшийся, или специально оставленный родственник для выполнения обряда похорон? Последнее – навряд ли. Ведь этот четвертый явно должен был умереть тоже. Но, может, позже? И кто они, эти иностранцы? Члены какого-то мистического ордена, пленные французы еще с Отечественной войны 1812 года? На этот вопрос ответа не было, да мне и некогда было размышлять на эту тему. Меня больше волновал вопрос собственного спасения, и все мысли, так или иначе, были связаны с этим.

Я встал на цыпочки и посветил в пустую нишу фонариком. В ней я обнаружил некий предмет, завернутый в лохмотья из остатков ткани, наверное, бархата. Все это было покрыто слоем осклизлой плесени и паутины. Очистив ошметки, я обнаружил там старинный кинжал. Ребристая ручка была выполнена из слоновой кости, а скобообразный ограничитель, направленный концами к обоюдоострому лезвию – из серебра, которое, хоть и потемнело от времени, но не подверглось разрушению. А вот сам клинок слегка заржавел, но не настолько, чтобы обесформиться. Видимо, он был сделан из хорошей стали, вроде булата, поэтому лишь тонко покрылся зеленым налетом, совсем не нарушившим металл, но сделавший невозможным прочесть на нем какую-то надпись на латинском. Что ж – неплохая находка – я уже придумал, как я могу ее использовать.

Фронтальную часть склепа занимали кованые двери, ведущие, видимо, наверх к выходу. Пробовать их открыть сейчас, даже если бы это и было возможным, не следовало – земля снаружи могла обрушиться вниз и завалить меня. Тыльная часть могилы представляла собой полированную стену, составленную из гранитных блоков. На этой стене висел медный колокол, размером с кружку и на нем были выгравированы цифры – очевидно, дата изготовления – 1829. По бокам от него и чуть повыше – два бронзовых подсвечника с полуиспользованными свечами – неплохо, если сядет батарейка в фонарике, то эти свечки мне здорово пригодятся. Посреди самой стены имелась барельефные фигуры и горельефные надписи. Когда же я смел паутину и вековой слой пыли, покрывавшей здесь все, то в центре стены увидел метровую фигуру странного существа изображенного в профиль. Она была похожа на человека, соединенного из двух бесполых особей со стороны спины. У нее было два лица, глядящие в разные стороны, четыре руки и четыре ноги, позволявшие фигуре, если бы она была живой, идти как вперед, так и назад.

Над этой фигурой выделялся горельеф обычного католического креста, а в ее подножье расположилось еще десяток подобных же фигурок, размерами, едва доходящими большой до щиколотки. В отличие от главной фигуры, они имели половую принадлежность – с одной стороны мужскую, а с другой – женскую. Они стояли на коленях вокруг центральной фигуры, окружая ее, и вознося к ней руки в молебном сплетении ладоней.

Чуть ниже этой композиции шли слова на латыни:

«Perricurum foedus cum morte et cum praegrandis androgyne inferno fecimus pactum»

Тогда я смысл написанного понять, конечно, не мог, но она крепко запала мне в память до последней буковки, и позже мне сделали ее перевод, и я еще вернусь к этой надписи в дальнейшем. Еще ниже этих строк была изображена пентаграмма – Печать Мендеса – точно такая же, как и на медальоне Софьи! А в самом низу был еще один занимательный рисунок – два всадника на одном коне, этот символ я уже где-то раньше видел – так изображали печать Ордена Тамплиеров.

Выходит, все захороненные здесь принадлежали к этому загадочному ордену? Я не знал, не знал и что означает двуликая фигура. И, вообще, во всем этом была какая-то странная мешанина из церковных, адских и иных символов, собранных вместе. И все это являлось для меня непостижимой загадкой. Однако размышлять над этими вещами, в то время когда я попал в критическую ситуацию, у меня не было времени.

Я взглянул наверх – в могильную черную дыру и вновь заорал, оглушая в тесном склепе самого себя:

– Есть тут кто-нибудь? Помоги-ите!

Этот крик, наверное, разбудил покойников в соседних могилах, но никто из живых, так и не откликнулся. Время было пятнадцать минут первого. На встречу так никто и не пришел. И, наверное, уже и не придет. И я решил привести план самоспасения в действие.

Я перенес стол поближе к щели в потолке склепа и встал на него с намерением подпрыгнуть, чтобы дотянуться руками до отверстия в потолке и, зацепившись за его края, попробовать подтянутся на руках наверх. Но, как я и подозревал, стол все же оказался не столь крепок, и рассыпался под моей тяжестью. Ну что ж, есть еще один запасной, уже ранее придуманный мною, вариант: выковырять кинжалом верхнюю плиту и установить ее между освободившимися нишами. Получится некий мостик между ними. Взобравшись на него, я окажусь на достаточной высоте, чтобы выбраться сначала из самого склепа, а дальше – и из верхней могилы.

Сказано – сделано. И я стал кинжалом выковыривать верхнюю надгробную плиту с левой стороны от колокола стороны, пытаясь засунуть кинжал в щели между плит. Минут через сорок, порядком подустав, и обливаясь от усердного труда потом, я понял бесполезность своей затеи. Плита оказалась неприступной. Скорее, я сломаю свой кинжал, чем выковыряю ее. Впервые на меня накатила волна отчаяния. Однако, почему-то, я подумал не о себе, а о своих родителях и, прежде всего, о маме. Она не переживет, если что со мной случится.

Помнится, будучи еще учеником пятого или шестого класса, после ссоры с отцом, из-за пролитого бидона молока, которое я, споткнувшись, не донес до дома из магазина, куда был за оным послан, я, неслышно отперев дверь, сбежал в полночь из дома с одним только саквояжем с вещичками и пятеркой денег в заднем кармане брюк.

Перекантовавшись кое-как неспокойную ночь в саду одной больницы, где я забился в кусты шиповника, я отправился на главный вокзал, с намерением отправиться паровозом в Кулундинскую степь, чтобы жить там на берегу какого-нибудь озера, в построенном своими силами саманном домике и зарабатывая на жизнь ловлей рыбы. Опосля же, когда «стану человеком», как написал я в прощальной записке, оставленной дома, я планировал возвернуться домой, с полными карманами денег от реализации пойманного улова, для независимого финансового проживания со своими родителями, не беспокоясь, в дальнейшем, за еще какое либо пролитое впредь молоко.

Но утром, на выходе из ворот больницы я встретил свою маму. Каким-то непостижимым образом, каким-то материнским чутьем, она нашла меня именно здесь и нигде больше, за десяток километров от дома! Иссохнувшее за ночь, почерневшее лицо ее выглядело на десять лет старше, чем это было вчера. В черных волнах ее волос появилась жирная седая прядь, словно кошачья лапка процарапала ее голову ото лба к затылку, оставив после себе не кровавый, а седой след. Я плакал у нее на груди, тоже плачущей, – я понял КАК я ей сделал больно.

Вспомнив о маме, я тут же призвал себя к спокойствию: «Думай, думай, Коля. Соображай – ты умный. Осмотрись внимательнее, наверняка еще есть какая-то зацепка к спасению», – так я успокаивал себя и укреплял мочевой пузырь одновременно.

В целях экономии батарейки, я выключил фонарь, достал сигаретку и закурил, приводя мысли в порядок. Почему-то подумалось, что надо экономить курево, да заодно и спички, – кто знает, сколько мне тут еще сидеть? Без пищи человек, согласно знаниям, полученных мною еще в школе – все-таки школа иногда учит полезным вещам! – может продержаться месяц. С водой проблему решим – наверняка еще будут идти дожди или падать снег и залетать сюда. Капли дождя или снежинки можно собирать в кувшин и в целую, неразбившуюся чашку и, таким образом, копить влагу для питья. Как-нибудь, таким способом, можно еще долго продержаться. Тем более что и с теплом задача пока решаема – земля промерзнет не скоро, на этом принципе действуют погреба наших законопослушных граждан, сажающих в пригородах картошку и не успевших, по причине временного дефицита или недостаточности денежных средств, из-за постоянно растущего потребительского спроса, обзавестись холодильником «ЗИЛ». Если что – буду днем кричать, кто-нибудь когда-нибудь да услышит – все же смиренное кладбище, это не необитаемый остров.

Покурив и немного успокоившись, я снова включил фонарь и тут же сделал открытие: в верхней плите я обнаружил продолговатую дыру, похожую на отверстие под ключ, на которую я раньше не обратил внимание. Я подсветил дырку фонариком, и там, внутри, блеснул металлический отсвет – точно, это была замочная скважина. Меня осенило: значит, плита может открыться ключом! Но где он? И я стал его искать.

Прежде всего, я обшарил пустую нишу, где до того нашел кинжал, но там ключа не было. Потом я внимательно осмотрел все остальные плиты, дверь и стену с надписью – он мог висеть где-нибудь там. Но тоже ничего не обнаружил. Тогда я, дециметр за дециметром, стал просеивать землю под ногами сквозь пальцы рук, ведь он мог валяться где-то на полу. Начав от входной двери, я добрался на карачках до противоположенной стены с надписью, но – безрезультатно. Ключа нигде не было. Я зло сплюнул, теряясь в догадках – где он может все-таки быть? – и поднялся с колен. В этот момент я ударился головой о подвешенный на стену колокол, который загудел очень даже похоронно, и я, схватившись за ушибленное место, глянул на него снизу. И, о чудо! Я увидел ключ! Он служил в колоколе за место язычка! Моего восторгу не было предела. Отцепив его, я направился к верхней нише, которую занимал Урбан Грандье.

С замиранием сердца – получится или нет? – я вставил ключ в замочную скважину, попробовал повернуть ключ по часовой стрелке – не получилось, но зато против часовой он, скрипя, сделал целых два оборота. Сразу же раздался металлический лязг, плита со скрежетом стала выходить из своих пазов, толкаемая скрытым механизмом, и, в какой-то момент, совсем покинув нишу, плюхнулась у моих ног, едва не поломав мне ступни и обдав меня сырыми комьями глины чуть ли не с головы до ног.

Я посветил вглубь ниши и увидел седовласый скелет с диадемой на голове! Это было то, зачем я пришел на кладбище. Так вот кто мне должен был передать Диадему Иуды – давно истлевший мертвец по имени Урбан де Грандье!

Я протянул руку к Диадеме. В этот момент из груди мертвеца матово блеснуло что-то похожее на молнию, ударившую в мои часы на руке. Я отскочил назад – это полоснула меня ядовитыми зубами, потревоженная мною, крупная змея, до этого скрытая под лохмотьями одежды скелета. Ее зубы разбили стекло часов, по которому растеклись янтарные капли яда. Скорее всего, это была огромная гадюка, об этом говорил рисунок гармошки на ее спине, которая предостерегающе шипела и выстреливала своим красным язычком из чешуйчатой пасти. Однако бусинки-глазки, поблескивающие мертвенным блеском, казались не безрассудными, а мудрыми. Может, она специально долбанула меня именно в часы, а не в руку? Иначе, можно было бы тотчас лезть в пустую нишу и там тихо помирать для полного комплекта склепа! Это просто очередное чудо, что я остался жив – в могиле ни врачей, ни противоядия не найдешь.

Тем не менее от страшной гадюки, заменившей скелету сердце, надо было как-то избавляться. Откровенно говоря, мне не хотелось убивать это живое существо, к тому же, новой агрессии с ее стороны я не чувствовал.

Я намотал на кинжал свой шарф и стал махать им перед носом змеи, надеясь, что она начнет бросаться и кусать его и, тем самым, источит на нем свой яд, после чего мне не страшно будет забрать диадему. Но гадюка к моим телодвижениям отнеслась равнодушно. Медленно развернувшись, она исчезла в дыре темного угла ниши с покойником. И я спокойно взял Диадему Иуды. Это была именно та, какую я видел у Баал-бериты.

Теперь осталось немного потрудиться, чтобы выбраться из склепа. Я ухватился за тяжеленную плиту, которая оказалась весом килограмм на семьдесят, и упер ее одним концом в пустовавшую нишу. Затем, с трудом, но без особого напряжения – спасибо моим родителям, за то, что я вырос таким большим и сильным – я завел второй ее конец в другую нишу – с останками Урбана Грандье. Получилась крепкая перекладина. Она оказалась тыльной стороной ко мне, и я обнаружил там еще одну выгравированную надпись:

«Astaroth! je vous conjure d\'accepter le sacrifice que je vous presente!»

…До чего же хорошая у меня в юности была память! – я буква в букву запомнил и эту надпись, которую позже, через пару дней, преподаватель французского из нашего института перевел мне: «Асторот! Прими, умоляю тебя, приносимое мною подношение!»

Неужели Диадема Иуды и была тем подношением, которое Граньдье предназначил Дьяволу? – думал я в тот день, когда мне сделали перевод. Выходит, я взял ее без спроса, или это мне было позволено Повелителем Ночи? Тогда, кто такой, на самом деле Баал-берита, давший мне наколку на встречу с мертвецом? Маг? Колдун? Некий посвященный из тех девяти, что правят миром? И каким образом из могилы Диадему смогла попасть в его руки? Так кто же он на самом деле?

КТО ТЫ, БААЛ-БЕРИТА?

Ответа не было…

Итак, запомнив надпись, я взял в руки диадему и кинжал, размышляя, куда мне их пристроить, прежде чем выбраться из узилища мертвых. И тут я замер, услышав тихий и длинный гудящий звук, похожий на тот, который издает камертон при настройке рояля, и который, вдруг, стал исходить от, непонятно отчего, завибрировавшего колокола, как будто кто-то невидимый водил язычком по его внутренней поверхности. Одновременно, я почувствовал, как в склепе резко похолодало.

Обернувшись на странный звук, я увидел серое, полупрозрачное облачко, отделившееся от стены склепа под колоколом и, сформировавшееся прямо у меня на глазах, в образ седовласой, простоволосой старухи в одном исподнем. Белое и аморфное, словно разеденная известь, худое, обезображенное глубокими морщинами, лицо ее, запоминалось мне, прежде всего, горбатым носом, который мощным утесом хищно нависал над сухими, бескровными губами. Мертвый взгляд ее глаз, мерцавших снегом из черных глазных провалов, от которого у меня даже образовался иней на загривке, был недвижно устремлен в одну точку – на Диадему. Затем, между этим привидением и скелетом Урбана Грандье, красным отблеском, слабо пыхнула и погасла ниточка искр, заставившая, видимо, своей наэлектризованностью, зашевелиться седые пряди на черепе старца. Внезапно, рухнувшая вниз верхняя челюсть маркиза, глухо стукнула о нижнюю. Этот стук отдался в склепе мелкой, расходящейся дробью.

От всего тут происходящего, у меня и самого зашевелились и стали дыбом собственные волосы на голове, приподняв на ней фуражку.

В этот момент привидение сдвинулось с места и медленно поплыло в мою сторону, зловеще вытянув свои руки, со скрюченными узлами пальцами, в направлении моего горла. Не зная, куда бежать и что предпринять, я, в отчаянии, шагнул к нему навстречу и рубанул старуху кинжалом наискось справа налево и потом еще раз – слева направо.

Раздался шипящий звук, похожий на тот, который исходит из автомобильной камеры, когда из нее спускают воздух. Из рассечений, которые я нанес старухе, как из мартеновской печи, хлынуло голубым, ослепительным пламенем, которое коснулось меня, но не жаром, а леденящей стужей, после чего привидение растаяло в воздухе, а кисть руки скелета маркиза, сдвинувшись с места, упала на пол, словно, попытавшись удержать меня, лишилась сил и рассыпалась в прах.

Испустив вздох облегчения, и вытерев рукавом вмиг взмокший лоб, мокрота которого превратилась от адского пламени в изморозь, я вновь напрягся в предвидении новой опасности: сверху, над могилой, раздался сухой треск, начавшей крениться, ели. Корни ее с визгом вырывались из земли, не в силах удержать древнее дерево в вертикальном положении, и земля и глина, все более и более расширяющимся потоком, хлынули в склеп, грозя погрести меня тут навечно. Через несколько секунд для меня все тут будет закончено!

Я лихорадочно сунул Диадему за пазуху, кинжал заткнул за пояс ремня и молниеносно вскарабкался на плиту-перекладину, отплевываясь от сыпавшейся мне в лицо глины. Теперь моя голова высунулась наружу, за край потолка склепа. Обернувшись на прощание в темную пустоту внизу, я уперся локтями в края свода и с трудом, преодолевая отбрасывавший меня назад, в могилу, земляной поток, вырвался из склепа. Теперь я оказался в верхней могиле, край которой находился на уровне моей макушки. Оставалось сделать последнее усилие, чтобы оказаться на свободе.

Ранее, еще будучи в склепе, я планировал на каждой стороне могилы вырыть кинжалом по одному углублению, примерно на высоте одного метра от крыши склепа – то есть сделать своеобразные ступеньки и с их помощью окончательно выкарабкаться из могильного плена. Теперь ситуация поменялась, и все надо было делать быстрее и иначе. Но что? Схватиться за корни ели и, таким образом, подтянуться? Но я мог спровоцировать обвал дерева и новый поток обваливавшейся земли, которая меня здесь же и похоронит. Решение не приходило, а мгновения бежали, и каждое из них могло быть для меня последним. В этот момент свод склепа, не выдержавший потока земли, рухнул подо мной и повлек меня назад в могильную бездну.

– Ма-ама-а! – закричал я в смертельном, безнадежном отчаянии, поняв, что в этот миг пришла моя пора предстать перед Господом. Мне даже показалось, что на какое-то мгновение я увидел свою душу, в виде креста – с раскинутыми руками и сомкнутыми ногами, возносящуюся к огненной дыре, образовавшейся в небесах, откуда ко мне протягивал руку сам Христос с терновым венцом на голове.

И вся моя короткая жизнь, в которой я так и не успел ничего ни для кого, и в том числе для себя, сделать, в доли секунды пролетела передо мной со скоростью бешено крутящегося кинофильма. Ломая ногти, я цеплялся за скользкие, осыпающиеся под пальцами, стены могильника, но медленно и неудержимо проваливался вниз. Падение мое не было мгновенным лишь из-за того, что этому мешали струи земли, осыпавшиеся вместе со мной.

И в этот миг на мою голову упало что-то жесткое и твердое. Машинально уцепившись за это что-то, я сумел, нет, не увидеть – глаза мои засыпала земля – а, скорее всего, понять, что это был толстый корабельный канат, с привязанным на конце его камнем. Я вцепился в него из всех сил, мои мышцы вздулись от неимоверного напряжения, а кости хрустели, но, зато, таким образом, я сумел приостановить падение вместе с затягивающим меня в могилу валом земли. Меня кто-то тянул наверх, и я, извиваясь всем телом, потихоньку освобождался из засасывающей меня глины и сантиметр за сантиметром вытягивался наружу.

Когда мои руки выпростались за край могилы, веревка замерла и остановилась. Я все еще оставался по пояс в земле, но осыпание уже прекратилось – все кончилось. Я ухватился за ветви и ствол старой ели, упавшей поперек могилы, топорща во все стороны мощные корни, и уже без прежних неимоверных усилий, наконец, окончательно освободился от земляного плена. Я стал кататься по земле, истерично хохоча и ругаясь матом невесть на кого, из моих глаз ручьем лились слезы жизни.

Наконец, истерика прекратилась, я сел и вздохнул полной грудью ночного воздуха – такого сладкого, такого живительного, такого упоительного, словно это был не просто воздух, а блаженная амброзия.

В первую очередь я поискал глазами своего спасителя. Но свет яркой луны не помог мне никого увидеть. Второй конец веревки оказался привязан к черному мраморному надгробию соседней могилы. Я встал, вытащил из кармана пальто, вместе с комьями попавшей туда земли, фонарик и осветил окрестности.

Никого!

Но ведь кто-то же помог мне! Во всяком случае, явно не тот, кто должен был вручить мне Диадему Иуды. Она мне досталась от мертвеца. Но тогда – КТО?

Свежий ночной воздух, вливавшийся в мою грудь чистейшим озоном, после зачумленной духоты могильника, кружил мне голову, и я минутку постоял так с широко расставленными ногами, покачиваясь, словно сомнамбула, пока сознание не пришло в норму. А в это время за моей спиной раздался глухой шум – это теперь обрушилась еще одна стена могилы, и комья земли и глины рухнули вниз, засыпая собой склеп последними струями. Через минуту, на месте могилы оставалась одна, метровой глубины, яма, скрывающая под собой тайну склепа.

Прощай, Урбан де Грандье! Спасибо за Диадему!

И тут мой взгляд случайно упал на обнажившуюся от обрушившейся земли гранитную плиту, лежащую у края заваленного склепа. Вырубленная неумелой рукой надпись на ней на старорусском языке гласила: «Маркиза Жозефина де Грандье. 1780–1837». Ни креста, ничего иного на плите больше не было. Так вот где лежала покойная маркиза, это ее призрак привиделся мне в склепе! По неизвестным причинам ее похоронили рядом со склепом, а не внутри его.

Отряхнувшись и, более-менее, приведя себя в порядок, я посмотрел на часы. Треснутое стекло было измазано грязной смесью яда и земли. Протерев его носовым платком, я узнал время – был третий час ночи. Ну что ж, надо идти за мертвой водой, теперь уж, наверное, самое страшное позади. Еще раз сверив маршрут с картой, я снова двинулся в путь, но уже без того внутреннего напряжения, которое сопутствовало мне в самом начале моего появления на Клещихе и теряясь в догадках о своем спасителе.

Вскоре отблеск Луны от тихой, зеркальной глади воды показал, что я иду правильно. Осталось выйти на нужный сектор озера. В том районе не должно быть зарослей ивняка, кустов и камышей. Заросшие берега, как говорилось в «инструкции» – явный признак того, что в таком озере, или на данном его участке, вода самая что ни на есть обыкновенная.

Наконец, я добрался до нужного места. Берег здесь был песчаным, а вода, в отличие от других мест на озере, подсвечивалась, как бы, изнутри серовато-зеленоватым отсветом, но не ровным, а волнообразно и медленно расходящимся, словно по раскручиваемой спирали. Впрочем, если не приглядываться, да еще и не знать ничего о мертвой воде, то этого явления можно было бы и не заметить.

Ветер к этому времени стих, облака разошлись, и огромная луна была полновластной хозяйкой на небе, рассыпая в ночи мертвенный серебряный свет. От прибрежных могил были четко прочерчены лунные тени, старая, жухлая трава искрилась первыми бисеринками росы, где-то пел монотонную песню загулявшийся сверчок, врезаясь этими звуками в опустошенную тишину кладбищенского уныния.

Я подошел к берегу и, присев на корточки, опустил в воду Диадему, и она моментально покрылась мелкими пузырьками, словно закипела в воде. Подумав, я присоединил к ней и кинжал, с лезвием которого произошло то же самое. Теперь мне предстояло испить мертвой водицы.

В русских сказках мертвой водой залечивали раны, но я не помнил, где ее брали герои этих сказок. Наверное, как вариант, в таких вот кладбищенских озерах.

Я посветил фонариком – на предмет обнаружения в воде разных там дафний и иных букашек. Отправлять их в желудок мне вовсе не хотелось – достаточно и того, что в озере присутствует «химизм трупного яда» – как говорилось в «инструкции». Но вода была чиста и прозрачна – может, от того самого энергетического потенциала, который сейчас присутствовал в ней, уничтожающего все инородное, а, может, из-за того, что уже почти середина осени, по ночам бывают заморозки, и мелкая букашня там попросту вымерзает. Тем не менее, пить ее мне казалось противно. Но – надо!

Я глубоко вобрал в себя воздух, как будто собирался выпить водку, зачерпнул воду в пригоршню и отправил ее в рот. Вода – как вода, только чуть сладковата, ведь трупный яд имеет сладковатый привкус. Но такое ощущение могло возникуть чисто психоустановочно, ведь когда вам кто-нибудь подаст стакан обычной воды и скажет при этом, что выжал в него несколько капель лимона, вы действительно почувствуете его вкус. Во всяком случае, мне было легче так себя утешить.

Проглоченная эта озерная водичка вызвала внутри меня физическое ощущение ее прохождения в мой желудок, она обжигала, словно спирт, хотя никакой крепости реально не имела. Появилось ощущение брожения по телу некоего внутреннего огня, наливавшего меня неведомой мощной энергией. Эта энергия развернуло мое тело, безо всякого усилия с моей стороны, и я встал и выпрямился во весь рост, наслаждаясь новым благостным ощущением наливавшей меня силы.

Я огляделся. Мне показалось, что от кладбищенских могил стало исходить слабое свечение и от них отрываются, порхают и плавно двигаются некие белые тени, может, призраки, все ближе подступающие и с угрозой теснящиеся ко мне. На ближайшем памятнике фотография молодой черноокой девушки ожила, и ее глаза пристально уперлись в меня, казалось, подозрительно оглядывая незваного пришельца с ног до головы. А со стороны озерца в мою сторону по воде поплыла какая-то огромная зубастая морда, размером с пивную бочку. Впрочем, это мог быть и клочок так странно оформившегося тумана, потихоньку встававшего над озером.

И тут я услышал протяжный, призывный и какой-то даже торжествующий волчий вой. В лунном свете я увидел на противоположном берегу настоящего огромного волка, вытянувшего к ночному светилу голову с раззявленной пастью. В серебряном сиянии, переливалась начищенным же серебром его великолепная седая грива, резко контрастирующая с его общей серой волчьей мастью. Как бы в ответ его песне, из осинового пролеска за моей спиной, отозвался глухой перестук бубна, и звуки его были похожи на те, которые производят самцы горилл, когда стучат себя кулаками в грудь, празднуя победу над соперником за благосклонность самки. Но откуда здесь, хоть и на краю, но все же города, волки, шаманы, бьющие в бубен, или гориллы?

От этих ли звуков или по какой-то иной причине, но смыкающиеся вокруг меня призраки стали отступать и рассеиваться, зубастая пасть на озере опустилась на дно, а голова с фотографии черноокой девушки, пролив кровавую слезинку, стала плоской и недвижной, потеряв свой объем и влипнув назад в памятник.

Однако мне было не до того, что происходит вокруг, глотать воду нужно было подряд, не останавливаясь, и я в спешке проглотил еще оставшиеся пять пригоршень. Теперь мое тело распрямилось, как бы, под силой мощной пружины. Я встал и, подставив лицо звездному небу, вскинул вверх руки, обращенные ладонями к Луне. Мне почудилось, что потоки лунного света, обрушившись со светила ослепляющим ливнем, прожгли меня насквозь, отозвавшись чудовищной болью в сотрясаемом, как от грозовых молний, теле, голова моя налилась огненным смерчем, выжигавшим сознание. Глаза заискрились и забрызгали раскаленными струями слез. Дикий вопль, который произвело мое горло, погнал штормовые волны по озеру, хлынувшие на прибрежные могилы, и слился с волчьим воем и боем бубна в какую-то сумасшедшую, ужасающую мелодию, от которой у меня самого побежала по телу морозная дрожь. Потом тьма, как обвалившийся в шахте уголь, накрыла меня.

…Очнувшись, я первым делом опять посмотрел на часы. Шел пятый час утра. Значит, я провалялся на холодном берегу не менее часа. Но никаких признаков надвигающейся простуды или иного недомогания, я не чувствовал. Наоборот, самочувствие мое было превосходным, было ощущение полета, стоит только сделать прыжок – и взлетишь в поднебесье! Точно такое ощущение я уже когда-то испытывал, я его уже ранее чувствовал, но напряжение памяти ничего не дало. И тогда подсознание подсказало мне, КОГДА это было – в тот момент, когда я родился! Но теперь это невероятное ощущение было осознанным, им можно было наслаждаться. И я не торопился отпускать его…

Но всему приходит конец, надо было заканчивать и мои дела здесь. Вокруг теперь было тихо и спокойно – никаких тебе волков и шаманов, никаких призраков, никаких явлений. Мирно мерцало озеро отблесками звезд и луны, посвистывал песни сверчок, укладывались на покой привидения в своих могилах. Диадема и кинжал больше не кипели в воде, да и сам внутренний серо-зеленый свет в озере, практически, угас, растворившись в темных глубинах. Я вытащил Диадему Иуды и кинжал, отер их от сырости и разместил их на себе таким же образом, как и несколько ранее, а затем двинулся к кладбищенским воротам.

На обратном пути, пробираясь сквозь частокол могил, я наступил на что-то мягкое. В следующий момент это мягкое, с шумом хрустящих веток и дикими воплями, вздыбилось откуда-то из земли, и нечто темное со свистом рассекло воздух над моей головой, так что я едва успел пригнуться, чтобы не потерять дорогую мне голову. В этот же момент я, на автомате, выходя из приседания, нанес удар левой рукой, ибо в наиболее сильной – правой, у меня был фонарик – сказалась боксерская выучка – в это вздыбленное нечто, которое отлетело назад и, наверное бы, свалилось, если б не упёрлось в могильный памятник. В другой раз все это могло бы меня перепугать до нутряной икоты, но после мертвой воды я ощущал только холодное спокойствие и даже кинжал из-за пояса, в целях безопасности, не вынул. Мелькнула мысль: уж не тот ли это любитель мертвечинки, о котором ходили по городу всякие россказни? Попался подлец, сейчас ты у меня получишь!

– Хто ты, што ты, мать твою ети!? – истошно взвопил каннибал в зимней шапке, весь облепленный жухлыми листьями.

В луче фонаря, который я направил на людоеда, изобразилась фигура насмерть перепуганного мужика лет сорока, с осоловелой, мятой, вчерашнего бритья, рожей, левую щеку которой пересекал широкий шрам. На нем был кургузый ватник, солдатские штаны с галифе, образца ушедшей войны, заправленные в кирзовые, грязные сапоги. В правой руке его была штыковая лопата, которую он держал наотмашь. В том же фонарном свете фосфорически мерцали его расширившиеся до беспредельности зрачки, словно у снулой рыбы, которую только что оглушили веслом.

– Кто-кто – конь в пальто! – рявкнул я на нетопыря с лопатой, на всякий случай, отступив на шаг и нащупав за поясом рукоять кинжала.

– Худа ты, хде ты? – уже тише взвизгнул дяхан, потрясая своей хорошо отточенной штыковой лопатой и прикрывая глаза от света, бьющего ему в лицо.

– Куда– куда! Рыбалить пошел на Тулку, вот куда! Там у меня садки поставлены с вечера, – сразу нашелся я что соврать. – А вот, ты кто?

– Хто-хто – дед Пихто! – уже спокойнее, но раздраженно передразнил меня простывшим голосом мужик. – Предупреждать надо ж, а не так себе – с бухты-барахты, япона мать! Ведь убийством дело закончиться могло! – дяхан стал шариться по карманам фуфайки и, не найдя искомого, нагнулся и что-то подобрал с земли. – Вот, могилку послали караулить, чтобы никто не занял – нынче-то народ, не скажи, какой ушлый. Вишь, вона вырыта, – мужик указал лопатой в темноту. – Литр дали за работу, вот и согласился. Ну, канешна, один пузырь-то оприходовал от скуки, лег полежать на листву покурить, да заснул, видать. А ты штой-то по могилам ночью поперся? – тама вона дорога идет. Так ведь можно и головы лишиться – што ты! У меня размах – ой-йо-ёй, и рука еще крепкая. Слухай, а у тебя цигарка есть, а то мой табачок из кисета рассыпался, кода ты меня напужал, – уже с просительной и вполне миролюбивой интонацией, вопросил меня мужик, сам, видимо, чуть ли не наложивший с перепугу в штаны, и бросил лопату.

– Да так путь короче, – сказал я и угостил мужика сигаретой, и он еще одну взял себе в запас.

– А не боязно-то, паря, ночью тут, своим энтим коротким путем, шариться? – сразу подобревшим голосом заговорил собеседник, пряча за ухо запасную сигаретку. – Говорят, тут таксиста одного замочили да и съели опосля с кишками вместе. Я-то заглотил пузырь – мне потом хоть бы хны, сам черт не страшен! – дяхан загыкал, блеснув на луне щербатым ртом.

– Страшновато малость, да у меня складишок в кармане, – показал я мужику ножичек.

– Тут складишом не обойтись, паря! Нужно оружие посурьезнее, вона, как, моя лопата, в пример.

– А это не я тебе зубы выбил ненароком?

– Не-а, это давно еще – по пьяной драке на свадьбе. А ты мне, могет, ребро сломал – в грудь саданул, как из пушки ядром. Дыхнуть невмоготу – больно. Боксун, што-ли? – мужик засунул руку под фуфайку и пошурудил там ребра на груди.

– Да нет, так – улица научила, – поскромничал я, сам удивляясь – откуда у меня, вдруг, появилась такая резкость, сила и молниеносная реакция – ведь мог и голову потерять – уж не от мертвой ли воды?

– А-а… Слухай, а, может, для храбрости приложишься? Чтоб дальше шагать безбоязно, а?

Дяхан вынул из кармана ватных штанов бутылку водки и зубами сдернул алюминиевую крышечку.

– Не, батя, – отказался я. – Мне потом еще на учебу надо.

– А, ну тогда будь здоров!

Дяхан опрокинул заклокотавшую бутылку в горло, а я пошел своей дорогой дальше.

Наверное, на сегодня приключений достаточно.

Возвращался я, правда, не совсем удовлетворенный: никто не вручил мне никакого атаме, а ведь в «Заговоре вызова» оно присутствует. Надо разобраться, что это за штука и с чем ее едят. Может, достану в другом месте. Не возвращаться же, да и поздно уже – поезд ушел.

И действительно, дальше я спокойно миновал кладбище и добрался до трамвайной остановки – конечной, находившейся как раз против проходной «Молкомбината». Вдалеке я увидел неровный свет фар и перестук колес приближающегося, и, наверное, первого трамвая – самого массового транспортного средства трудового пролетариата – начиналось утро рабочего дня, было половина шестого.

Утро! Как хорошо, что каждый день начинается утром! И еще хорошо знать, что оно не последнее в твоей начинающейся жизни.

Рядом никого не было, и я, не стесняясь того, что могу не попасть в ноты, задушевно запел во всю мощь своей глотки нашу, родную и что ни на есть самую рабочую песню: «Та за-аводска-ая про-оходная, что в лю-уди вы-ивела меня-а…»

Удивительно, но мне вовсе не хотелось спать…

Глава X Тринадцать лотерейных билетов

…И вот, когда все было, по возможности, обмозговано и подготовлено для подписания Договора, в один прекрасный день – в пятницу, тринадцатое октября – дата, естественно, была выбрана не случайно – после окончания занятий в институте, я направился к газетному киоску.

Было пасмурно, моросил мелкий дождик, прибивая бурую, опавшую листву к серому, тягомотному асфальту. Потягивало сырым ветерком, пробиравшегося мне за осеннее пальто и холодившее саму душу. Прохожие, встречавшиеся мне на пути, казались каким-то озабоченными и встревоженными, словно для всех них сегодня должно было случиться нечто неприятное и из ряда вон выходящее.

Я подошел к киоску «Союзпечати», у общаги НЭТИ на проспекте Карла Маркса, и попросил продать мне тринадцать лотерейных билетов.

Пустоглазая киоскерша моментально сделала осмысленными глаза и спросила настороженно:

– Почему именно тринадцать? Число-то несчастливое.

– Если возьму двенадцать, то бишь, счастливое число, то, тетечка, согласно теории вероятности, шансов выиграть будет меньше, – парировал я.

– Да мне то чо? Воля ваша, мне еще и лучше, когда больше берут, – сквасила пухлые губы тетка, обидевшись на то, что я не прислушался к ее мнению. – Да я еще никакая не тетечка вам, мне тридцать семь только.

На самом деле на вид ей было под полтинник, вон и кудельки с проседью предательски выглядывают из-под фетровой шляпки-таблетки, с драной ондатровой окаемкой, но я не хотел огорчать тетку в такой день, а то, как-то, нехорошо бы все начиналось, и ответил:

– Да это я так сказал, к слову. Кто старше меня лет на десять – все для меня дядьки и тетки. А так вы еще вполне. Не будь у меня невесты, так приударил бы за вами. Ей бо!

– Это вас тут охотников таких за прекрасным полом хоть отбавляй! – серо-водянистые глазки тетки довольно сверкнули игривой искоркой. – Только я мужняя жена уже, потому неприступная. Держите, вот.

Она подала мне билеты и дала рубль десять сдачи с пятерки.

– Удачи вам, молодой мущина! – крикнула мне вслед киоскерша и высунула в окошко голову, провожая меня восторженным взглядом. – Эх, красав́ец, черт бы тебя побрал! – сумел я еще услышать ее негромкое.

Действо с Договором я наметил в тот же день на двенадцать ночи. При этом необходимо было отсутствие посторонних. Пришлось позаботиться и об этом. Для сего, в профкоме института, я купил две, так называемых, путевки выходного дня для своих стариков на институтскую базу отдыха, расположенную в живописном месте в лесу на берегу Обского моря. Приняли эти путевки они от меня с изумленной благодарностью, ибо никогда подобных подарков, да еще без повода – когда намечался какой-нибудь юбилей или день рождения – я не делал. Так, покупал цветы или книги, или какие-нибудь платочки-шарфики, а вот путевки… В общем, я их сразил таким неожиданным подарком, так что в пятницу вечером их уже и след простыл. Теперь вся квартира оставалась в моем распоряжении, так что мешать теперь мне никто был не должен.

До девяти вечера я занимался всяким отвлеченными делами: штудировал науки, смотрел телевизор, читал какую-то белиберду. Потом прошел к себе в комнату и начал подготовку к сделке с Дьяволом.

Первым делом, я извлек припрятанный пузырек с козлиной мочой.

Кстати, с этой мочой оказалась немалая морока…

Глава XI Чемпион Северного флота по боксу

…Разыскать эту самую мочу оказалось непросто – мне пришлось пару дней помотыляться по пригородным селениям, чтобы найти двор, в котором держали бы козла да еще бы благосклонно отнеслись к моей необычной просьбе. Последним местом моих поисков оказалась – к тому времени уже вошедшая в городскую черту, но все еще обособленная пустырями – деревня Бугры, что раскинулась в излучине речки Тула возле березовой рощи.

Мой путь от института пролегал туда через старинное деревенское кладбище – уже второе, по счету, где мне пришлось побывать за последние дни – раскинувшееся на противоположенной от деревни стороне речки.

Ныне здесь хоронили уже весьма редко, лишь по особому разрешению сверху, и почти все захоронения были еще довоенными, но было много могил и девятнадцатого и даже восемнадцатого веков. Кладбище это было весьма обширно и занимало территорию едва ли не большую, чем сама деревня. Изначально оно, видимо, копалось в поле, но теперь обросло кустарником, деревьями, которые росли как поодиночке, так и целыми рощицами. Сейчас листву с них хорошо пощипала осень, и посеревшие, скрученные причудливо стволы и ветви, грустно и не густо расцвечивали бурые и желтые пятна еще не опавших, но уже умирающих и мертвых листьев. Мертвые листочки на пристанище усопших…

Тропинка, по которой я шел, извивалась узеньким ручейком в увядающей траве среди старых холмиков забытых могил и надгробных памятников. Скромные захоронения советских времен, с железными памятниками в пятиконечных звездах, толстым кольцом окружали старинные гранитные и мраморные надгробия царской эпохи с величественными крестами, ангелочками, с отбитыми крылышками, и барельефными изображениями давно почивших. Выгравированные, на белом мраморе и сером граните, надписи с их именами, поблескивали остатками потускневшей позолоты. Имелось и несколько родовых склепов, с огрызками некогда величественных, судя по мощным основаниям, надгробных скульптур, давно поросшие дерном и с заваленными, камнями и землей, входами, тоже уже поросшими травой, за которыми, видимо, уже некому было ухаживать. Гниющие опавшие листья, осыпавшие сверху тропку и могилы, усиливали запах всеобщего тления.

Попадая на кладбище, я всегда ощущал физически бег времени, на который в молодости не обращаешь никакого внимания – мы не дорожим ни часом, ни днем, ни годом нашей жизни, хотя об этом не я первый пишу – нам часто говорят и пишут то же самое старшие. Но такова натура молодости, так было и так будет, и ничего тут не изменишь. И вот, мы бежим, стараемся не отстать от всё более убыстряющегося, сумасшедшего ритма времени. Бежим, торопимся. Куда? В могилу? Впрочем, где тот тормоз, который остановит, если не нас, то время?

Мои грустные размышления прервала странная картинка: откуда-то из-за могильных памятников на тропинку, навстречу мне, выкатилась приличных размеров обезьяна на велосипеде. Завидев меня, она притормозила ход и свернула с тропинки в рощицу, где растворилась за деревьями. Из любопытства, я пробежал сотню-другую метров в том направлении, где она скрылась, но куда там – ее и след простыл! Дрессированная обезьяна? Может, тут где-то живет или прогуливается цирковой дрессировщик? Непонятно. Непонятно и странно.

Я еще раз внимательно огляделся: свернув ранее с тропы, я оказался на краю кладбища недалеко от проселочной дороги, где никого не было, кроме нескольких военных, поминавших тут кого-то – видимо, своего сослуживца. Рядом, на обочине дороги, стоял УАЗик, выкрашенный в хаки, ничем не примечательный, кроме, пожалуй, своего номера: он был не белый, как на обычных машинах, и не черный, как на военных, а – красный. Ранее номеров такого цвета я никогда не видел – наверное, какое-то новое подразделение в войсках, решил я.

Тем временем военные, видимо покончив с поминками, засобирались и пошли к машине. Когда стали рассаживаться в УАЗик, один из них, майор по званию, все время пребывавший до этого ко мне спиной, на миг оглянулся, и я увидел знакомый мне широкий шрам на левой его щеке. Мелькнула мысль: как сильно он похож на пьянчужку с лопатой, на которого я нечаянно наступил на Клещихе. Неужели он? Вряд ли, конечно, не по чину ему простым могильным сторожем ошиваться. Впрочем, толком я майора рассмотреть не мог – он скрылся за захлопнувшейся дверцей УАЗика, и машина тронулась.

Из простого любопытства я подошел к могиле, которую только что покинули военные, увенчанную, солидных размеров, но скромным гранитным памятником, с бронзовой пятиконечной звездой на его вершине. На полированной лицевой стороне гранитного параллелепипеда были выгравированы и покрашены золотой краской дата рождения и смерти покойного и его фамилия и имя-отчество – все, как положено.

Судя по этим надписям, покойный, которому не было еще и сорока, умер лишь несколько месяцев назад. Но все это было мне малоинтересно, кроме фамилии, которую я запомнил, она была такой же, как и у моего, тоже ныне покойного дяди, – Вершинин. Не родственник ли? На приступке памятника был оставлен граненый стакан, наполовину наполненный водкой и накрытый кусочком черного хлеба – угощение покойнику. У самого памятника валялась саперная лопатка, видимо, забытая военными, подправлявшими могилку.

Мысленно пожелав усопшему Царствия Небесного, я повернулся и стал возвращаться на тропу, но, не сделал и пары шагов, как остановился, словно вкопанный. Навстречу мне, из-за старого склепа, вершина которого была увенчана двуликой мраморной головой с отбитыми ушами, вышла огромная серая собака, с роскошным седым загривком, не менее восьмидесяти сантиметров в холке – сущий волчара! Хотя я и понимал, что в городе волков быть не может, разве что, сбежавшим из зоопарка или цирка, особенно вероятным, если связать его с дрессированной обезьяной на велосипеде. Впрочем, возможно, сейчас развелась некая особая порода кладбищенских собак, ведь и на Клещихе я, кажется, видел подобную псину.

Я весь напрягся в ожидании дальнейшего поведения зверюги, лихорадочно соображая, что мне следует предпринять. Памятуя, что у памятника валялась саперная лопатка, я осторожно, мягко ступая, меленькими, как у балерины, шажочками, попятился назад – эта лопатка могла весьма кстати стать моим оружием обороны. Не спуская глаз с собаки, я боковым зрением увидел лопатку и, медленно присев, взял ее в руки и выпрямился. Тем временем собака не проявляла в отношении меня никакой агрессивности. Она, извернув голову вбок, просто с любопытством смотрела на меня по-человечьи умными глазами. Когда же лопатка оказалась в моей руке, огромная псина попросту исчезла за склепом.

Я облегченно вздохнул и достал сигаретку – перекурить и сбросить напряжение. Подумал, что неплохо было бы после такого стресса и глоточек горячительного принять на грудь. Чисто автоматически, а вовсе не из желания претворить свою мысль в дело, глянул на стакан с водкой, оставленный покойнику. Глянул – и обомлел: стакан был пуст! Ни водки, ни кусочка, накрывавшего его хлеба, не было. Я схватил стакан и понюхал – не померещилась ли мне ранее налитая в него водка. Но нет – густой запах спиртного исходящий из нутра стакана, говорил о том, что водка в нем совсем недавно еще все-таки была. Я даже капнул капельку из остатков прозрачной жидкости себе на язык. Точно – водка! Кто же ее слямзил за эту минуту? Уж не покойник ли? Чудеса, да и только!

Забрав из предосторожности, на случай еще какой-либо непредвиденной встречи, с собой саперную лопатку, я в задумчивости двинулся к своей цели. У крайней могилы кладбища, когда до деревни оставалось метров двести пустого поля, я бросил свое оружие и через десять минут оказался у первого дома, где и начал свой опрос местных аборигенов.

Но найти козла в своем огороде было, как я уже говорил, мало, надо было еще и упросить хозяев, чтобы они неким образом достали бы мне из-под него мочи. А это вам не молока с козы выдоить! Таких дворов с козлами в Буграх оказалось несколько, но как только владельцы сей благородной скотины узнавали о моей нужде, так захлопывали передо мной ворота, принимая за ненормального.

Я бродил по раскисшим от грязи улочкам, заглядывая в загаженные пометом подворья под лай поселковых Шариков и косые взгляды крестившихся бабок. Оставалось обойти всего лишь с десяток дворов, так что шансы мои в достижении поставленной цели серьезно упали. Я уже подумывал было поискать другое селение, как на перекрестке двух улочек набрел на один захудалый, о двух окнах, без ставен домишко, расположенный за щелястой, покосившейся изгородью, сработанной из ивняка сто лет назад.

За забором я увидел довольно-таки интересную сцену. Нетрезвого вида худощавый мужик в тельняшке, под рваной, грязной фуфайкой и в боксерских перчатках, молотился чуть ли не насмерть с поджарым, видимо, от недоедания, серьезных размеров, черным, бородатым козлом. Бородатая бестия разбегалась, набрасывалась на мужика, набычив голову и выставив вперед крутые, подпиленные на концах, рога, сшибалась в конце пути с перчаткой мужика, увесисто опускающуюся на ее голову от левого джеба или правого прямого, восставала на дыбы от полученного удара, сыпала искрами из глаз и бежала на исходную позицию для начала новой атаки. Битва человека и зверя проходила беззвучно, в глухой обоюдной ярости. У козла морда намылилась пеной, стекавшей с синих распухших губ, глаза налились кровью, седая бороденка воинственно развевалась на ветру. Мужик, время от времени, сплевывал через левое плечо и отирал слюнявые перчатки о ватные штаны. Невооруженным глазом было видно, что тут никто никому уступать не будет до последнего, то есть – нокаута.

На крылечке дома, порядком уже вросшем в землю, сидела девчушка лет восьми, в изрядно поношенном, большом для нее, пальто, явно с чужого плеча, и калошах на босу ногу. Голова ее была замотана какой-то тряпицей, призванной быть платком, острые красные глазки мотались в орбитах туда-сюда, наблюдая за героями битвы, как у совы на ходиках. Худенькие, в цыпках ручки, держали железную, с обитой эмалью, миску и алюминиевую покореженную ложку. У ее ног стоял будильник с никелированной звонной чашечкой.

В какой-то момент она стукнула ложкой о миску, и бойцы разошлись в противоположенные стороны. Очередной раунд кончился. Козел отошел к сараю, с прохудившейся, горбыльной крышей, и стал там, словно конь рыть копытом землю, а мужик сел на табурет рядом с девочкой, и та стала обмахивать его лицо, вместо полотенца, куриным крылом, не забывая при этом посматривать на будильник. Мужик, тем временем, извлек откуда-то из-под половицы крыльца бутылку, на треть заполненную какой-то мутью, сделал из нее изрядный глоток, отбросил пустую тару на голые грядки и, смачно крякнув, закусил рукавом. Затем протяжно и длинно выдохнул, да так, что запах крепчайшей сивухи через многие метры добрался до моего носа и слегка вскружил голову.

Но вот, девчушка отложила крыло и ударила ложкой о миску, словно в гонг. Начался новый яростный раунд. В один предательский момент моряк то ли оступился, то ли промахнулся, и козел саданул его лбом под печень, да так, что мужик неловко упал и стал корячиться, пытаясь встать на четвереньки – видимо, самогон сделал свое дело. Рогатый же, с великодушным достоинством к поверженному противнику, отправился на исходную позицию.

– Нокдаун! – тоненько взвизгнула девчушка и, сорвавшись с места, склонилась над мужиком, открыв счет. – Раз… два… три… девять… аут!

– Погоди, погоди ты, Нюрка, нахрен! Я просто поскользнулся, да и колено оторвал от земли на девять. Ты че, не видела што ли?

– Да хоре тебе, папка, хватит на седня. Вон, к тебе дяхан какой-то пришел, – она показала глазами в мою сторону.

Дяхану, то бишь мне, был только двадцать лет. А в соседнем дворе бабуся, в плюшевом полупальто и кирзовых сапогах, десять минут назад назвала меня мальчиком. Быстро же я повзрослел!

Мужик увидел меня, отряхнулся и подошел к калитке.

– Это ты, паря, насчет комнаты, поди, пришел? Сдам, сдам, не боись, дорого не возьму.

Он оценивающе оглядел меня мутными, узкими глазками. Особое внимание обратил на начищенные туфли.

На улице было грязно, но я ступал аккуратно, памятуя, что первое, неосознанное, впечатление о незнакомце делается из вида его обуви и головного убора. В хорошей одежде, но потрепанных штиблетах, встречный воспринимается бедным, а в грязной обуви, извините за бранность выражения – распиздяем.

– Студент, небось? Двадцать рублев в месяц, как тебе, ничего, потянешь? Токмо, непременно, за три месяца вперед, не меньше! – сказал мужик, взявшись пальцами, с черными ободками грязи под ногтями, за губы и напряженно прикидывая в уме: не переборщил ли с расценками? – Харчи мои, – добавил он, решив, видимо, все же, что перегнул палку, – квашеная капуста с огурцами. Ну, а без харчей, так – семнадцать. Но – ни копейкой меньше. Вон, Степанида, весь четвертак берет!

– Да нет, батя, я по другой нужде…

– Если по нужде, – разочарованно перебил меня хозяин подворья, – то у меня нужник засрали под завязку, впору золотаря звать. Иди, вон, в кустики…

Поняв, что контакт обычным путем не получается, я зашел с другой стороны:

– А вы, никак, раньше-то известным боксером были? Ваше лицо мне малость знакомо, – слукавил я.

Мужичок приосанился, скуластое, монголоидное лицо его просияло под многодневной, черной щетиной.

– Василий Чушкин, чемпион Северного Флота по боксу пятидесятого года! – важно протянул он мне давно немытую, шершавую ладонь. – В полусреднем весе. Первый разряд.

– Север. Николай Север. Чемпион Сибири и Дальнего Востока в первом среднем, шестьдесят седьмого года. Среди юношей, – отняв руку, я украдкой отер ее платком внутри кармана пальто. – Первый юношеский разряд.

– О-о! – уважительно протянул Василий. – А щас? Щас-то занимаешься еще боксом?

– Нет, в том же году, как чемпом стал, так и бросил. Тяжелеть стал, – соврал я, не вдаваясь в истинные причины. – А там, сами знаете, удары пошли поувесистей, мозги жалко стало.

– Ну да, – Вася ощупал мою фигуру черными глазками. – Щас бы ты был уже тяжем. Скоко вес-то?

– Восемьдесят семь кило.

Он, вдруг, хитро полоснул меня взглядом слегка раскосых глаз:

– Слушай, Колек, а давай-ка пару раундов со мной. Кто проиграет – тот пузырь ставит. Годится? Дочка за рефери будет, она умеет – умная, я научил, – сказал он с нелепым пылом и кивнул на девчушку, которая уже занималась другим делом: за углом дома она делала «секрет» из стеклышек и фантиков.

Я быстро смекнул, что из этой ситуации могу выйти с большой для себя пользой, поелику именно Вася был хозяином боевого козла, от которого мне и требовался своеобразный удой. Я просчитал все плюсы и минусы создавшегося положения.

Василий имел первый мужской разряд, а я только первый юношеский, это, примерно, как второй мужской. Это – минус. Василий был раза в два старше меня, реакция не та, дыхалка и прочее – это плюс. Я – тяжеловес, он сейчас, скорее всего – средневес. Это – второй плюс. Вася был пьян, я трезв – это еще один плюс. Произведем сложение: три плюса против одного минуса, итого – плюс два в мою пользу. Ну, а, предположим невероятное: я потерплю фиаско? На этот случай, и, вообще, ему подобный, в заднем кармане моих брюк всегда лежал червонец, его и на три пузыря хватит.

При мне всегда были какие-то деньги – рубль, два ли, пять, и я ими пользовался для повседневных нужд. Но червонец, в заднем кармане брюк, был неприкасаем, он всегда у меня лежал там, иначе я бы не был готов к встрече с жизнью. И, если случалось его при такой встрече потратить, назавтра я возобновлял его снова.

В итоге, не согласиться на заманчивое предложение Василия было бы в моем положении преступлением.

– Я согласен, Василий, но только при определенных условиях… – сказал я, изображая великую неохоту и тяжесть на сердце, будто меня без меня женили.

– Выдвигай свои условия, ежели что, кабысь, не по нутру. Обсудим твою привилегию… – Василий, сощурив, и без того, узкие глаза, очень нелюбезно посмотрел на меня.

– Во-первых, биться будем не более трех раундов по все правилам бокса. То есть, в том числе, в перчатках.

– О чем базар!? У меня есть вторая пара. Нюрка, принеси-ка мне мои боевые, они в кладовке на гвоздике висят, – обернулся он к девчушке, которая послушно убежала в дом и через мгновение вернулась с черными, почти новенькими боксерскими перчатками.

– Олимпийские, наградные! Когда я чемпионом флота стал, мне сам Королев их вручил! Знаешь такого?

– Как не знать, знаменитый тяж был, ему вызов сам Джо Луис на бой прислал. Только Берия со Сталиным ему драться не разрешили, боялись за престиж СССР – вдруг проиграет Луису, – отозвался я, блеснув знанием истории советского бокса.

– Во-во! Ну, коли так, тогда заходи давай, – Василий широко распахнул передо мной калитку.

Я вошел во двор. Справа от старенького бревенчатого дома, стоял такой же ветхий дощатый сарай с открытой дверцей, чудом держащейся на одной ржавой петле, – видимо пристанище седобородого рогатого бойца. Правее от сарая, ближе к забору, приютилась приличных размеров конура, из которой выглядывали виноватые, грустные собачьи глаза. Проволоки для цепи над конурой, впрочем, как и самой собачьей цепи, не было, из чего я заключил, что пес добрый – не укусит, можно смело заходить. Слева и сзади от дома, по всему контуру полуповаленного, зиявшего там и сям прорехами, забора, располагался огород, с пустыми уже грядками и ямками от выкопанной картошки – там копошилось несколько куриц под предводительством важного красногрудого петуха. В дальнем углу огорода виднелся дощатый, почерневший от дождей и времени, туалет без дверей и круглым оконцем вверху, похожий на большой покосившийся скворечник, а справа от него раскинулись с десяток полуоблетевших кустов – то ли смородины, то ли крыжовника.

– Нюрка, давай расшнуруй! – позвал Василий девчонку.

Та незамедлительно принялась расшнуровывать перчатки Василия.

– Ты будешь боксировать в этих, тренировочных, а я – в своих боевых, дареных. Я их никому не даю надевать. Память! Ты, этава, руки-то бинтовать будешь?

Вася протянул мне искореженные, прилично потертые свои перчатки, а сам стал натягивать на руки новые. Я засунул руку в перчатку и ощутил колючий конский волос, продравшийся во внутрь.

– Придется бинтовать, а то руки поисцарапаю.

– Нюрка! Живо давай тащи бинты.

Девочка мигом принесла рулончик свежей, чистой тесьмы, и я, сняв пальто и отдав девочке, которая унесла его в дом, подумал, было, снять и свитер, но решил, что на улице прохладно и стал забинтовывать руки.

– Слушай, Василий, я еще второе условие не сказал…

– Ну, а чо молчишь-то, как рыба? Говори давай.

– Если победа будет за мной, то, вместо водки, ты мне… мочи козлиной дашь. Идет?

Вася стал ожесточенно чесать затылок уже одетой на руку перчаткой, ему явно не хватало мозгов, чтобы понять, как, вместо, всеми желанной, водки, можно просить какой-то никчемной козлиной мочи. Он, словно задумчивый щегол, пристально смотрел на меня косящим взглядом, извернув вбок голову,

– А тебе чо, на удобрение, чо ли надо? – наконец, спросил он.

– Да вроде того – для комнатного цветка особого – китайского, – уклончиво ответил я.

– А-а, ну-ну, понятно. Я это давно слышал – китайцы все на моче да говне выращивают. И ведь красиво у чертяк этих косоглазых получается! И почему русские на говне не выращивают? И много мочи той надобно?

– Ну, пузырек – может, полбутылки…

– Ну что ж, мочи – так мочи. Будет тебе моча – слово моряка!

Нюрка помогла зашнуровать перчатки мне и Василию. Потом села на крылечко, установила перед собой будильник, взяла в руки миску с ложкой и звонко пискнула:

– Поздоровайтесь, бойцы!

– Не поздоровайтесь, а надо говорить, поприветствуйте друг друга, сколько я тебя учил? – беззлобно пробурчал Василий. – Значит, размер ринга будет такой: от крыльца – и до забора, и от сарая – до сюдова. – Вася носком сапога очертил в рыхлой, черной земле неровную линию.

Потом он приблизился ко мне, вытянув вперед руки для приветствия. Я слегка стуканул своими перчатками по его, и мы разошлись в стороны на пару шагов. После чего ударил гонг – девочка звякнула ложкой о миску. Бой начался.

Василий, подпрыгивая и качая корпус, сразу закружил вокруг меня, я же, оставаясь на месте, мягко, по-кошачьи ступая, поворачивался вслед за ним, внимательно следя за его телодвижениями. И тут Вася, видимо, сразу решил взять быка за рога, он пружинисто скакнул на меня, и левая рука его, в хуке, со свистом рассекла воздух. Я отскочил назад и тут же мгновенно прыгнул вперед с правым кроссом через руку. Его перчатка, когда я отпрянул назад, пролетела перед моим носом, Василия же развернуло ко мне боком – уж очень он крепко, всем корпусом, с подворотом, вложился в удар – и через ничтожное мгновение мой кулак достиг цели со смачным хлопком, молниеносно врезавшись в левую часть его подбородка. Морпеха развернуло еще больше, словно волчок на заводе, и он ткнулся мордой в землю, распластав по ней веером руки и ноги.

Девчонка мигом подлетела к отцу и принялась считать:

– Раз… два… три…

– Да погоди ты считать, дуреха! Лучше тряпку давай неси, не видишь, чо ли – все лицо в говне!

Василий самостоятельно встал и, пошатываясь на нетвердых ногах, взялся перчаткой за челюсть и стал ее двигать в разные стороны. Под правым глазом на его щеке действительно расползся ошметок жидкого куриного помета. Девочка принесла из дома какую-то тряпицу и стала отирать отцу лицо, склонившегося над ней. Когда с этой процедурой было закончено, моряк объявил:

– Все, шабаш! Объявляю ничью по причине попадания говна в глаз. Пойду умываться. Расшнуровывай давай, – сунул он руки девочке.

– Почему же шабаш? И почему ничья? Я готов продолжать бой!

– Готов, готов… – недовольно забрюзжал Вася. – Я не готов, лишку выпил. А какой с пьяного боец?

– Ну, тогда признавай, Василий, свое поражение да дои своего козлика.

Его дочка помогла ему разделаться с боксерской амуницией и подошла с извинительной, за непутевого папашу, улыбкой, чтобы помочь избавиться от нее и ко мне. Василий, тем временем, сел на крыльцо, свернул из газеты цигарку и с сумрачной задумчивостью закурил. Наконец, лик его просиял новорожденной мыслью, и он, хитро прищурив глаза, сказал:

– Слушай, Колек, а все равно выпивка за тобой, как ни крути!

– Это почему же? – спросил я, надевая принесенное мне Нюркой пальто.

– А потому, Колек! Надо ведро пива купить для мово козла, для Чертика мово, то есть. Напьется пива и даст мочи. А как с него иначе мочи добыть? Воду его пить не заставишь, что ты! А пиво он – смерть, как любит. Так что, дуй за пивом в наше сельпо, туда поутрянке три бочки привезли. Сам видел. Наверно, еще не все пораскупили.

Козел, и впрямь, услышав разговор насчет пива, стал водить ушами и приблизился к нам. Он просительно заглядывал мне в глаза – своими немигающими, пронзительно-голубыми, словно добрый гипнотизер.

– Так его Чертиком зовут? – я ласково почесал черную шерсть на козлином лбу.

– Ну, да, Чертом, Чертиком. Он, не смотри себе, умный, все понимает, – убедительным тоном хвалил Василий козла. – Вишь, услышал про пиво, сразу интерес проявил.

Козел, как бы, в подтверждения слов моряка, закивал головой.

– Ну, что, Чертик, будешь пиво? – обратился я к животному.

Козел, по-видимому, в знак согласия слегка боднул меня, из-за чего из наружного кармана моего пальто вывалились свернутые в трубочку тетрадки с конспектами лекций. Они упали на землю, одна из них раскрылась, и Черт успел натоптать в ней копытами на развернутых листах. Я подобрал тетради и обратился к Василию:

– Ладно, хрен с тобой, давай тару. Ради дела, будет Чертику твоему пиво!

Василий исчез в проеме дверей дома и мигом обернулся назад. В руке он держал авоську с трехлитровой пустой банкой, которую протянул мне.

– Так ты ж говорил, ведро козлу надо. Не мало ль три литра будет? – спросил я Василия, забирая сетку с тарой.

Чертик, как бы, соглашаясь с моим мнением, подтвердительно затряс ветхой, похожей на сухой пучок прошлогодней травы, седой бороденкой.

Морпех как-то замялся и, оглядываясь на козла и взяв меня под руку, повел к калитке, доверительно при этом шепча:

– Да мы тут, эта, обхитрим козла, себе сэкономим. Ты вот, прикинь своим умом: литр пива стоит пятьдесят две копейки, значится, ведро, то бишь десять литров, обойдется в пять двадцать. А если мы возьмем токмо три литра на рупь пятьдесят шесть и пузырь «Российской» по три двенадцать, то расходуем этава… сколько… погоди, щас прикину… – Василий зашевелил губами, сосредоточив взгляд во внутрь своего подчерепушного счетчика, – этава… этава… четыре восемьдесят восемь. Вот! Экономия – тридцать две копеечки! Это тебе не хрен собачий! Сечешь? Я считать и перемножать разные немыслимые числа умею в уме не хуже Кио!

– Подожди, Вася, я не понял: козел у тебя что – и водку, выходит, дует?

Василий воззрился на меня так, как смотрят на первоклашку, который за солидностью лет уже забыл, как надо правильно ходить на горшок.

– Нет, водку будем пить мы с тобой, пока он будет доиться. Он же мочи не сразу даст, как пива напьется, полчасика подождать надо будет, пока пиво перегонится у него в животе. А мы чо с тобой в это время будем делать? На его хер смотреть? Не, мы пока посидим, по рюмашке дерябнем, побеседуем задушевно. Усек!? А Чертику и три литра хватит под завязку. Тут тонкая бухгалтерия прослеживается. Считай сам: с литра пива – пол-литра мочи выходит. Подобьем итог: с трех литров пива – три полбутылки. Видишь, какая выгодная арифметика!? Ты же полбутылки просил? То бишь выходит три порции удобрения. Хватит?

– Ну, ты и прохиндей, Василий, не мытьем, так катаньем свое возьмешь!

– А то! – Вася довольно потер руки, окрыленный своей математической удачей. – А пока ты ходишь, я козла мово подготовлю к надою.

Он выпроводил меня со двора и объяснил, как найти сельпо.

Глава XII Есть женщина в сибирском селенье

Сельпо я нашел быстро, оно оказалось не так уж и далеко – на соседней улице и размещалось в, видимо, бывшем частном доме, оштукатуренным в белое.

Я зашел внутрь, подставив себя обстрелу десятков любопытных, больных похмельем глаз любителей пенистого напитка. Выдержав штурм, я осмотрел магазинчик.

Окно в помещении было одно, хоть и большое, но с плохо промытыми, грязными стеклами, да еще за изрядно пропылившимися, ситцевыми занавесками; оно пропускало мало света, и поэтому на потолке горела стоваттная лампочка, выглядывавшая из-под треснувшего матового плафона, к которому была приклеена липучка, засиженная мухами. Справа, вдоль стены, размещался небольшой прилавок, с откидной крышкой. Там орудовала пожилая торговка с монголоидным лицом, крашенными в рыжий цвет волосами, под голубой, матерчатой шапочкой и в голубом же, несвежем халате. Она отпускала пиво, подставляя под торчащий из бочки краник пустые банки, которые ей подавали покупатели животворного, столь любимого на Руси напитка. Вокруг этого места собралась неровная очередь разнокалиберных, по возрасту, и разномастных, по форме одежды, местных жителей мужеского пола. Все они заворожено, словно на восьмое чудо света, смотрели на сочащуюся из краника струйку блаженного напитка, которая выгонялась из бочки небольшим электронасосом.

Левую часть магазина занимал прилавок гораздо большего размера. Там, под стеклом холодильника, было видно несколько сортов простой колбасы, круги сыра и брикеты масла, какие-то кости, свиная шкурка. На полках, за прилавком, лежали батоны и булки хлеба, разномастные крупы – в мешочках с ценниками и названием продукта, стояли столбики консервов, ряды банок с маринованными огурцами и соками, грядками густились пачки сигарет и папирос. Небольшим бастионом отдельно были выставлены бутылки нескольких сортов водки и вина. Однако посетитель там был всего один – некая бабуся, в синем платочке и самовязаной кофте, покупала сахар-песок на разновес в полотняный мешок, который туда подсыпала ей продавщица алюминиевым совком, одновременно внимательно следящая за стрелкой весов.

– Кто крайний за пивом будет? – обратился я к очереди.

– Сказали, – больше не занимать, кончается пивко, – потухшим голосом, не оборачиваясь, ответил мне один из мужиков в рабочей, черной, замусоленной робе и комьями земли в спутанных, редких волосьях на голове.

Без очков было видно, что этот мужик спал где-то под забором с перепоя после вчерашнего трудового дня, и ныне не пошел на работу по причине тяжелого похмелья.

После его слов, очередь озабоченно зазвякала пустой тарой, еще плотнее сгрудившись у прилавка с заветной бочкой.

Это сообщение оказалось для меня не слишком приятным. Ведь придется мотать за пивом в город, а сие займет немало времени, да и Вася может за это время, хлебнуть чего-либо крепкого – «кто ищет – тот всегда найдет» – так поется в любимой пионерией песне – да и завалиться спать до утра. Когда потом мне ждать от Черта удоя? Опять мне придется делать ход конем. Ну что за жизнь, ети ее! Нет, чтобы все шло спокойно, своим чередом, так обязательно надо что-то творить, выдумывать, пробовать.

Раскручивая в голове план по добыче пива, я подошел к пустому прилавку, который только что покинула бабка, треща костями под тяжелым мешком сахара на плече. Никак старая на год вперед товар закупила, либо для неких иных очевидных целей.

Между тем продавщица, молодая женщина лет тридцати, гренадерского роста, с телом, просторным, как русское поле, в опрятном голубом халате, в отличие от пивницы, и в матерчатой шапочке-кокошнике, сосредоточенно орудовала пилочкой, ровняя свои ноготки, произрастающие из пальцев, похожих на свежесваренные сардельки. Лицо ее выдавало некоторую причастность к болезни Дауна – эти люди, похожи друг на друга, как близнецы: маленькие приплюснутые носики, круглые глазки наивной голубизны, близко посаженные друг к другу, детское невинное выражение лица.

– Какие у вас ноготки красивые! Прямо-таки, словно перышки лебяжьи! – пустил я леща продавщице и понял, что сразу зацепил ее на крючок: несчастная девица, несомненно, повелась на мою приманку.

Воистину – женщины любят ушами!

Она распахнула свои накрашенные пуговки-глазки и, томно лыбясь, оценивающе воззрилась на меня.

– Вам что продать-то, молодой человек? – в ее голосе, все же проскальзывали нотки недоверия: неужели этот м́олодец сошел с небес в это богом забытое место не за какой-то там никудышной банкой «Завтрак туриста», от которого даже, вконец оголодавший, но малость уважающий свой каленый желудок, зек отвернется, а специально из-за нее?

– Да мне бы бутылочку «Наполеона» или, на худой конец, армянского коньячка – «Пять звездочек», – сказал я, словно речь шла о сущей безделице.

– Каких звездочек? – искренне изумилась она.

– Пять, «Пять звездочек» – коньяк такой армянский есть. Не слышали разве?

– Да что вы такое говорите, молодой человек? К нам сроду никогда никакой коньяк не завозят. Из крепкого – водка одна бывает только. Кто тут коньяк пить-то будет? Наши забулдыги, что ли? Вот еще, выдумали мне тоже – деньги переводить зазря. Водку-то редко берут – все самогон гонят да хлещут, а вы – «пя-ать зве-оздочек»! А еще на вид – такой антиллигентный.

– А вы тут магазином заведуете?

– С чего вы взяли?

– Ну, вы такая красивая, такая представительная, я дума вы к прилавку нарочно вышли, чтобы народ завлекать. На вас посмотришь – дух захватывает – сколько красоты, сколько белого тела! Как не купить товар у такой женщины? – продолжал я укреплять завоеванные позиции.

Бедная девица так обрадовалась моим словам, что чуть не заплакала.

– Тела-то достаточно, что и говорить! – женщина приосанилась, выставив серьезные груди вперед, словно два бруствера, и зачем-то расстегнула две нижние пуговки своего халата.

У меня непроизвольно дернулись руки – уж очень захотелось тут же потискать ее за сиськи, но я вовремя опомнился и сумел сдержаться.

– Да кому только в нашей деревне это тело предъявишь? Пьянь да срань тут одна, а не мужики. Разве им до тела? Стакан бы удержать в руках! – с жалостью к самой себе проговорила продавщица. – Вы вон, другое дело, такой пригожий, как свеженький огурчик на грядке – наверно непьющий. Коньяк-то, я слышала, порядочные люди маленькими глоточками пьют и наливают – только на донышко.

Я почесал репу и изобразил на лице глубокое разочарование из-за отсутствия в продаже культурного питейного напитка. В магазине было жарко, видно здесь уже начали топить, и я расстегнул пальто, предположив, что наша беседа может несколько затянуться. Как только я сделал это, продавщица пошарила взглядом по моим штанам, залезла им внутрь и что-то там пошевелила. Затем зачем-то расстегнула еще одну пуговицу своего халата тоже.

– А, может, вам «Столичная» подойдет, у меня в холодильнике две бутылочки есть, держим для проверяющих, а? – предложила девица, с невыразимой тоской вынимая свой взгляд из моих брюк.

– Нет, не подойдет! – решительно отказался я. – Этот коньяк для профессора нужен. Он тут за углом в машине сидит, ждет меня. Я у него ассистент, и мы приехали в ваш поселок фольклор собирать. А без стопки армянского он с аборигенами говорить не умеет. Ему, видите ли, образ речи для общения на матерный менять надо, чтоб его понимал простой люд. Тут ему без хорошего коньяка не обойтись, вот он и послал меня в магазин. Выходит, зря я сюда заглянул. Жалко!

– А где вы у нас… с бариганами… с павианами – вы так, кажется, сказали? – говорить собрались? Это что, вы так про лешаков говорите?

– Каких еще лешаков?

– А вы не слыхали разве, никто вам тут с профессором не говорил? – продавщица испытывающе и подозрительно цепанула меня своими маленькими голубенькими глазками. Каким-то шестым чувством удостоверившись в моей искренности, она продолжила: – Они такие большущие, на горилл похожие, только, все ж, не обезьяны. У нас тут, кто их лешими кличет, кто говорит, будто люди они волосатые такие. Я полагаю все ж, что люди, но другие, не как мы… Они, бывает, по ночам по деревне шарятся – у кого картошки накопают, у кого свинью утащат. Только я полагаю, что ничего они ни у кого не тащат, просто кто-что сворует, а на лешаков списывают, чтобы следы за собой замести… Бывает, правда, они с Анчуткой Беспятным дерутся на кладбище.

– А это кто еще такой?

– Ну, козлоногий…

Я продолжал недоуменно смотреть на великаншу. Она поняла и, понизив голос, сказала:

– Ну, это Нечистый – черт то есть, только вслух говорить «черт» нельзя, а то, не дай бог, на себя его накличешь. Он такой слухач, куда тебе с добром!

– И как же они дерутся?

– Да я сама-то не видела, люди так знающие говорят. Тут, бывает, над кладбищем гроза разразится, молнии сверкают, громы гремят, ну, и в это время они там, на могилах, бьются меж собой. А за что-почему – никто не знает. Но только факт интересный остается: вокруг небо чистое, солнышко блестит, а над кладбищем туча черная волчком кружит, ливень стеной стоит.

Я настороженно смотрел на больную болезнью Дауна: не усохла ли она окончательно своими, не слишком извилистыми, мозгами? Хотя, судя по ее способности рассуждать вообще, она производила впечатление, не менее здравое, чем почтальонша нашего квартала.

И снова продавщица поймала мой недоверчивый взгляд и, истово перекрестившись и заведя глаза к небу, задрожавшим от обиды голосом, молвила:

– Вот те крест! Тут у нас многие бугринские могут подтвердить.

– Ну, что вы, я вам вполне верю, – придав голосу проникновенную искренность, сказал я. – Я вижу, что вы разумная и правдивая девушка… – и добавил, после небольшой паузы: – красивая такая, – чем сразу вернул ее расположение и заставил беднягу доверчиво улыбнуться. – А откуда лешие здесь?

– А кто его знает, то ли из могил выходят, то ли из рощи заявляются, а то ли с того берега Обь переплывают. Только в самой роще никаких шалашей или пещер, где б они жили, никто не видел. И на кладбище никаких берлог нет, разве что могильные плиты открывают изнутря… Они тут жили, говорят, когда и деревни-то не было вовсе.

– И что, никто их не ловил?

– Их поймай, поди! Сами, кого хошь, поймают. Для них человек – что куренок – такие здоровущие! Нашим мужичкам ни чета. Да лешак только зыркнет на кого своими красными глазищами, так столбняк хватает. Я тут ночью за мостом одного встречала на кладбище – ужас! – она, вдруг, прикусила язык. – Да и редко они объявляются – может раз в год, а то и в два даже…

В моей памяти всплыл бабай, которого я видел в раннем детстве у городской бани, и я хотел, было, порасспросить собеседницу поподробнее, но тут вспомнил, за чем сюда пришел и оглянулся на очередь за пивом. Она убавилась уже на треть, надо было торопиться.

– Значит, с коньяком у вас тут дело дрянь. Что же делать-то?

– А перцовочка не сгодится? У меня тут есть одна бутылочка под прилавком, трактористу нашему, Андрюхе, приберегаю, он мне обещал огород взборонить. Мне самой тяжело, я женщина слабая, беззащитная, одинокая… – она испустила томный, протяжный вздох, упершись в меня ждущим чего-то взглядом.

– Это идея! Перцовочка подойдет, – схватился я за соломинку предложения. – Но только при употреблении совместно с пивом, иначе – никак. Это, знаете ли, такая крученая технология запудривания мозгов есть – пиво с перцовкой. Действует, словно чистейший коньяк высшего сорта – проверено неоднократно на самоличном опыте!

– А вы приходите в магазин вечерком, к закрытию, я вам все и приготовлю, и обслужу по полной программе, – она страстно, насколько позволяли ее дурковатые глазки, взглянула на меня. – Хотите посмотреть?

– Чего посмотреть?

Она зашла за нишу угла у прилавка, так чтобы быть скрытой от постороннего люда и оставаться видимой только мне, и быстрым движением рук, на пару мгновений, распахнула свой халат.

В глазах у меня, за эти мгновения, отобразилась картинка, как на фотопленке камеры, поставленной на большую выдержку: в проеме халата я увидел ведерные груди в цветастом, самодельном лифчике, мощные колонны ног и полукружие необъятного, впрочем, не выпирающего, живота. Все это нижнее нагромождение телесных достопримечательностей было плотно обтянуто, голубого цвета, трикотажными, и, видимо, тоже самошитыми трусами, ввиду отсутствия восьмидесятых размеров подобных изделий в магазинах. Трусы были натянуты так высоко, что даже закрывали пупок, похожий на вход в норку отъевшегося суслика. Но самое оглушающее впечатление производил ее, расщепляющийся у основания, устрашающих габаритов, лобок, похожий на замшелую болотную кочку из-за выпирающей из-под ткани трусов густой, курчавой шерсти.

Если девица хотела поразить меня, то да – я был оглушен выше крыши, и даже отпрянул назад, как от надвигающегося и нацелившего на меня свою пушку, танка. Для того чтобы окончательно добить меня, продавщица еще раз повторила манипуляцию с халатом – танк выстрелил, и цель, то бишь я, была поражена окончательно.

– Ну, как вам? – чувствуя полную победу, спросила меня красавица, выйдя из-за укрытия и приблизившись ко мне.

Конечно, я знал, что красота – страшная сила, особенно женская, но не предполагал, что до такой степени. Я перевел дух, оправляясь от полного своего поражения и сказал:

– Потрясно! Ничего подобного я в жизни не видел!

– То-то! Так, значит, до вечера?

Эти категоричные ее слова ввели меня в сиюминутную прострацию.

– Да я, извините, того… как вам сказать… – после минутной немоты, сказал я. – Для такой женщины как вы надо бы…

Я не сразу подобрал нужные слова и замялся. Не мог же я резануть правду-матку и сказать, что ей больше бы подошел крепкий жеребец-производитель из какого-нибудь коневодческого совхоза имени Буденного.

– …Надо бы более достойного парня, – наконец, выдавил из себя я.

– Да на фиг мне твой парень! Ты сам такой миленький, сладенький, как конфетка шоколадная – «Мишка косолапый». Мне кажется, только обнимешь меня, так я и… – она перешла на «ты»: видимо, победа теперь давала ей такое право. – Так чо?

– Нет, не смогу, – сказал я категорично. – Если профессор не получит свой заказ прямо сейчас, мы с ним мигом уедем в город. А там у нас в институте сегодня работы под завязку, до позднего вечера придется торчать, – тут же придумал я. – А если удовлетворим сначала профессора, то мы пробудем тут до вечера, а там и рабочий день кончится. Свобода!

– А-а, да, – с досадой проговорила девица. – А у тебя тара-то есть?

Я показал ей банку в сетке.

– Да не тряси ты ей у всех на виду и мне ее не суй под нос, чтобы мужики не видели, я в свою сейчас накачаю. А ты ступай к служебному входу, за магазин. Жди меня там.

Терзаемый угрызениями совести, я поплелся в указанное мне место, размышляя о том, как это подло обмануть ожидания жаркой женщины. А то, что мне придется это сделать – никакому внутреннему обсуждению не подлежало, даже если бы родная партия сказала мне «надо!» Конечно, неплохо было бы крутануть с этой, жаждущей душевной любви, Валюхой мимолетную любовь на один вечер или ночку, но… как бы не опозориться тут ненароком, ввиду своей перед ней малорослости. К тому же я под завязку занят, сердце – Софьей, а душа – виртуальной любовью к той, которой вообще нет на свете. Какая-то неразбериха у меня с этими женщинами получается. Чувствую, что все это может плохо для меня кончиться…

Ждать мне пришлось недолго: обитая рейкой дверь, с черной, стеклянной табличкой и надписью золотыми буквами: «Служебный вход», распахнулась, предъявив мне влюбленную продавщицу, с бутылкой перцовки в одной руке и трехлитровой банкой пива – в подмышке другой. В глаза, в первую очередь, почему-то бросилась Валюхина обувь: ее относительно небольшие ступни, по сравнению с общими телесными габаритами, были обуты в мужские сандалии сорок восьмого размера – видимо, женской подходящей обувки в наших магазинах для нее не находилось. И, вообще, – вблизи она показалась мне еще большей великаншей. Я и сам не маленького роста – под метр девяносто, но она была чуть ли не на голову выше меня и имела не менее двух центнеров живого веса.

Девица забрала мою пустую банку, а в сетку аккуратно уложила, принесенные ею товары, не забыв при этом содрать с меня пятерку: как говориться, любовь любовью, а торговля – торговлей. Но сразу мне слинять не удалось, она схватила меня за руку и спросила:

– А как тебя зовут-то?

– Миколка, – почему-то, по-украински и уменьшительно переиначил я свое имя – так в детстве меня звала мама, полтавская хохлушка. И ответил я таким образом, видимо, чувствуя какой-то неподотчетный страх перед этой крутой бабенцией, будто тебя выпихивают вниз с самолета, забыв одеть парашют.

– А меня – Валюха… Валя, – поправилась она. – Миколка, ты не тушуйся, вечером с собой ничо не бери. Я все сама приготовлю: и закусь и выпивку. И тюфячок у нас в подсобке мягонький, хороший, я его свеженькой простыночкой застелю. Годится?

– Да, все путем!

– Ой, дай я тебя, Миколка, поцелую!

Валюха сграбастала меня в свои объятия, и я утонул в этой необъятной, пышущей томным жаром, массе, как ребенок, которого собрался положить на лопатки борец сумо, а мои губы наглухо залепил ее поцелуй, словно горячий, только что после выпечки, расстегай. Ее лапищи стиснули меня так крепко, что я, как говорится, не мог ни вздохнуть – ни… И эта пытка, казалось, продолжалась едва ль не вечность. И если бы я не был тренированным спортсменом, то, по окончании сего действа, из объятий девицы мог бы выпасть бездыханный труп.

Наконец, испытание на профпригодность окончилась, меня выпустили, и я смог судорожно вдохнуть свежего воздуха, будто замешкавшийся ныряльщик за жемчугом, вынырнувший с двадцатиметровой глубины.

– Ладно, иди уж, чертяка ты этакий! – елейно проворковала счастливая Валюха и, развернув меня на сто восемьдесят градусов, словно покладистого Буратино, по-свойски хлопнула мне по заднице своей, похожей на лопату, пятерней, будто провожая на поиски золотых дукатов на Поле Чудес, которые я должен непременно к вечеру ей принести.

Этот ее ласковый шлепок был, скорее, похож на пинок коленом под зад. Он придал мне первоначальное приличное ускорение, такое, что я довольно быстро ретировался восвояси, размышляя о том, что один наш русский знаменитый картежник далеко не ошибался, утверждая, что есть еще женщины в сибирских селеньях, которые на полном скаку не только коня остановят, но и средних размеров паровоз.

Вообще-то, милый читатель, внутренне я понимал, что девица из сельпо была, на самом деле, довольно пригожа собой, и описал я ее с некоторой долей субъективного скептицизма именно потому, что с грустью осознавал, что не в коня корм.

Что ж, человек слаб, особенно, если этот человек, так сказать, – мужчина…

Глава XIII Удой

…Василия я увидел издалека. Он стоял у калитки и из-под руки вглядывался в далекую перспективу улицы, по которой я шел. Заприметив меня с долгожданной ношей, он стал нетерпеливо потирать руки. Когда я приблизился, он широко распахнул калитку и радостно воскликнул:

– О-о, перцовочка – зашибись! А я тут Нюрку в школу на вторую смену провожал. Вот, смотрел ей вслед.

– Так, вроде, школа у вас на том краю деревни. Я когда тут ходил, совсем в другой стороне ее видел.

– Правда? – Василий озадаченно почесал затылок. – А кому ж я тогда вслед-то смотрел?

– Да ладно, не бери в голову, пойдем.

– И то, дело.

Мы прошли во двор.

– А я тут, земеля, время-то даром не терял, все для надоя приготовил, – воодушевленный грядущей выпивкой, забалабонил Вася. – Пойдем в сарай, глянешь.

В сарае я обнаружил бедолагу-козла, стоящего всеми четырьмя ногами в корыте. При этом передняя и задняя его ноги с одной стороны, были накрепко привязаны к стойлу, а перед ним стояла большая алюминиевая то ли миска, то ли таз. Вид его был прегрустным.

– Ну, как тебе, Колек? Теперь надой не убежит. Щас пива дадим, пусть переваривает.

Вася забрал у меня банку с пивом.

– Ну, что, Чертяка, пивка хлебнешь? – обратился он к животному.

Козел благодарно посмотрел на нас умным взглядом, весело взблеял и даже попытался встать на задние ноги, но путы не позволили ему выразить всю полноту охвативших его чувств. Василий же, тем временем, сам приложился к банке и, только отпив с пол литра блаженной влаги, стал переливать ее в тазик. Козел, не дожидаясь, пока Вася сольет все содержимое, начал нетерпеливо отпихивать его руки бородатой мордой и с наслаждением принялся лакать пиво.

– Ну, все, пусть пьет скотина круторогая, через полчасика будет тебе надой, Колек. Люблю я его, Черта рогатого. Он у меня знатный производитель, вся деревня к нему козочек водит. Выручает – по трояку за случку беру! Ладно, давай-ка пока – в хату, похмелимся да побалакаем за жисть.

Минуя сени, заставленные ведрами, граблями, лопатами, самодельными, из лозы, удочками, старой обувью и прочим хламом, и согнувшись чуть ли не пополам, чтобы не зацепить головой о дверной косяк, я прошел в развалюшку вслед за хозяином.

Хатка, сама по себе, была низенькой, явно довоенной постройки, и моя голова едва не подпирала потолок. Я даже осмелился предположить, что советская власть, напрочь искоренившая трудовое кулачество и настроившая вот такие курятники, рассчитывала, видимо, в неопределенном грядущем, вместо ленивой и пьянствующей, оставшейся после раскулачивания голытьбы, заселить местную территории вьетнамцами, имеющими врожденную, непреодолимую любовь к сельскому хозяйству. А что? – они такие маленькие, такие неприхотливые, такие дисциплинированные…

Изнутри домик был оштукатурен и выбелен, но давно, поскольку штукатурка кое-где пооблупилась, обнажив прибитую к деревянным стенам решетку реек, известь почернела, а в верхних углах потолка поселилась многослойная паутина. Хатка состояла из двух смежных комнат – паравозиком. Но первая, скорее всего, была ею только по совместительству, из-за малометражности жилой площади сего древнего и ветхого сооружения, а, вообще-то, больше служила кухней.

В ней располагались печь, с полатями, железным настилом перед ней и жестяным тазом с углем. За печкой – топчан, с ворохом разноцветного, засаленного тряпья на нем – то ли одеяла, то ли матрасы. Дощатый, без скатерти стол, расположился у маленького, без занавесок, мутного окошка, сквозь которое едва-едва просачивался дневной свет. Над столом и окошком нависала некрашеная самодельная полочка, с нехитрым набором посуды – железные миски, тарелки, кружки – кое-что из этой утвари было уже с оббитой краской, с железными ранками; стояли и несколько граненых стаканов.

В углу комнатки находилась невысокая, черного окраса, этажерка, верхнюю полку которой занимал будильник – именно им Нюрка отмеряла продолжительность раундов – и пара мраморных слоников, видимо, от когда-то полного набора, один был с отломанным хоботом. Среднюю полку занимали несколько старых книжек, некоторые без обложки, школьные учебники и тетрадки и пластиковый стаканчик, с перьевыми ручками и карандашами. Нижнюю полку занимали игрушки: тряпичные самодельные куколки, безглазый плюшевый мишка, картонные коробочки, калейдоскоп, фантики.

Рядом с этажеркой ютился маленький фанерный столик, с сиротливо стоящей на нем пластмассовой чернильницей, под столиком была задвинута крошечная, крашеная в голубой цвет и разрисованная цветочками, табуреточка – наверное, рабочее место Нюрки…

Еще в комнате была вешалка, прибитая к стене у самого входа, на ней висела зимняя и летняя детская и мужская одежда, далеко не новая – очевидно, вся, что имелась в этом доме. За вешалкой располагался алюминиевый, давно нечищеный и оттого позеленевший, рукомойник. Над ним висело старое зеркало в деревянной, проолифленной рамке. Зеркало было растрескано и поблескивало золотистыми и темными пятнами облупившегося, напыленного с обратной стороны на стекло, металла. А под рукомойником располагалось оцинкованное ведро, с плавающими в нем окурками.

Рядом с ведром, на половичке, связанном из лоскутных тряпиц, спал жирный, серый, в пятнышках, кот, перед его носом стояла миска с недоеденными кусками рыбы.

– Мишка! – поясняюще кивнул в сторону кота Василий. – Ни черта мышей не ловит. А все почему? – кормлю на убой рыбой, скотину серую, вот и обленился вконец. По утрянке всегда на Обь хожу, рыбалю всем нам на прокорм. Я рыбак знатный – я осетра видел! У него глазища – во! – как блюдца у собаки Баскервилей. Знаешь, как дело было? Это поплыл я на своей шаланде через Обь на остров закидушки ставить. Вижу – топляк плывет, не дай бог мою лодку заденет, пробой сделает. Ну, я его веслом давай отталкивать. А тут вода взбурлила, высунулась морда, что твово хряка, смотрю – мать честная! – то ж осетр огромадный, щас мою посудину потопит! Я не из пужливых, а тут со страху аж на дно лодки на спину повалился. А он хвост из воды вздыбил – куда там твоей лопате! – и легонько по борту шлепнул. Лодку качнуло хорошо, доски затрещали, но ниче – она выдержала, а осетрок – уплыл на дно. Во как дело-то было! Слушай, а чо я, прежде времени, разболтался? Ты, давай-давай, проходи-ка к столу, да на говно не наступи. Нюрка, лодырь, не успела подмести.

Мои глаза привыкли к полумраку избенки, дышавшей плесенью старого погреба, и я и, правда, заметил на дощатом, с вышерканой краской, полу пару кучек кошачьих экскрементов.

Василий вооружился веником и кочергой и убрал никчемный навоз, закинув его в печку. Половицы под его ногами ходили ходуном и жалобно поскрипывали. Он подвинул к столу древний, облезлый и расшатанный венский стул без спинки для себя и табуретку – мне.

– Стул-то тебя не выдержит – старый, табуреткой пользуйся. Садись пока, а я щас, токмо в погреб слетаю!

Он шустро обернулся, возвратившись с запотевшей банкой соленых огурцов и горстью вяленых чебачков. Из кармана фуфайки достал пару яиц, положил на стол.

– Свеженькие, – пояснил Вася, – только что из-под несушки взял.

Василий скинул фуфайку, которую повесил на свободный алюминиевый крюк вешалки, оставшись в одной тельняшке, стираной еще летом. Телом он, действительно, оказался худ – ни одной лишней жиринки, но мускулист, жилист и строен, как березовый черенок новой лопаты.

– А ты, Колек, скидывай свой жупан давай, в избе тепло, утром подтапливал.

В доме и в самом деле было не холодно, и я последовал Васиному примеру и снял пальто.

Бывший моряк взял с полочки над столом два стакана, пустую миску, тарелку, с нарезанным уже ржаным хлебом, а из верхнего ящичка стола – пару вилок и нож. Открыл бутылку и банку с огурцами, которые вывалил в миску с ржавыми проплешинами.

Откровенно говоря, закусывать и выпивать, используя его столовые приборы, мне не хотелось: вилки были непромыты, с остатками пищи меж зубьев, миска – тоже мылась в последний раз на первое мая, стаканчики мутны, заляпаны следами жирных пальцев и губ и пахли селедкой.

– Слушай, Вася, – сказал я. – Ты знаешь, я из горла привык пить, так что, давай я тебе твою долю в стакан налью, а сам из бутылки буду…

– Вот чудак-человек, первый раз такого встречаю! Ну, дело твое, – Васе было невдомек, что я брезговал его посудой, и он подвинул свой стакан ко мне. – Наливай!

Я почистил себе рыбку, взял из середины миски огурчик, тот который, как мне показалось, не соприкасался со стенками посудины, потом налил Васе перцовку в стакан – под завязку.

– Ну, за знакомство! – нетерпеливо гаркнул Вася.

Моряк, наколов вилкой огурец и держа руку с ним на отлете, потянулся, было, к своему стакану другой рукой, но остановился: по мере приближения руки к посудине, ее охватила сначала мелкая дрожь, а вблизи от горячительного она и вовсе стала ходить ходуном – наверное, сказывался похмельный синдром.

– Вот, ети ее! Разолью этак, драгоценную, – расстроился Василий. – Ан нет, возьму я тебя, подлая!

Он наклонился над стаканом, вытянул губы трубочкой и всосал в себя четверть содержимого. Затем, отвернув голову, смачно выдохнул, захрумкал огурцом и победно взглянул на меня заблестевшими счастьем глазками:

– Хорошо пошла!

Я отхлебнул немного из бутылки, ухнул, тряся головой, и тоже закусил своим огурчиком. Он оказался на самом деле отличного засола – хрусткий, холодненький, видно только что с погреба. Он прошел через горло так, что от него заиндевел затылок. Достал сигаретку и, закурив, обратил внимание на единственную большую фотографию, висевшую над топчаном в добротной раме.

Там был морячок в матроске и бескозырке, с лихо торчащим из-под нее завитым чубом, – красивый малый с мужественным лицом, который нежно обнимал девушку за плечи. У девушки были очаровательные светлые глаза в длиннющих ресницах, тонкие, видимо, слегка подщипанные бровки, крупный прямой нос и прическа с хохолком надо лбом – по моде сороковых – пятидесятых годов. Настоящая русская красавица северных, не тронутых монголами, кровей. Парочка склонила головы друг к другу. Амур, пронзивший их сердца своими стрелами, в кадр не вошел, но чувствовалось, что он замер в тот момент где-то там, за пределами рамки, над их головами.

В бравом морячке я узнал Василия, несмотря на изменения, которые покорежили его лицо пьянка и время.

Василий заметил мой взгляд:

– То Галя моя, – печально сказал он с кривой, вымученной улыбкой. – Жутейная красавица, а тело – что мед лесной… Только ветреная была баба, оттого-то я и попивать стал, из-за ее этой ветрености. Я же от природы не бухарик какой задрипаный. Из-за несчастной любви квасить стал. И разруха вся от этого. А ведь мог и дом новый построить – не чета этому курятнику, и жить могли хорошо. Прощевал я ей все, потому как – любил стерву до умопомрачения. Бывает же так в жисти!

– А почему была? Умерла? – участливо поинтересовался я.

– Кабы умерла – так легче б пережил. Сбежала она от меня с каким-то чуреком. Родила, вот, Нюрку и, года не прошло, потом, как сбегла. У нас долго детей не было, а тут – Нюрку Господь послал. Ну, думаю, теперь уж угомонится, наладится житуха наша. Ан – нет. Я, по правде-то сказать, и не знаю – от меня Нюрка, нет ли, но она – моя, я ее люблю только уж из-за одного тово, что она от моей Гали.

– Один-то управляешься с хозяйством?

– Хреново, но справляюсь. Да тут еще ко мне одна бабенка приходит – Клавка, уборщица в нашей школе, пьянь похуже меня – постирушки сделать, языком почесать, то-се. Бесплатно. Ну не совсем бесплатно – палку кину, она и поделает чо-нибудь. Вон и щас, как только Нюрка в школу – и она заявилась, как раз перед тобой пришла – в доску пьяная. Пошли, говорит, трахнемся. А мне не до того было – я ж тебя ждал, насилу спать курву уложил.

Василий вздохнул, уставил свой неподвижный взгляд в одни ему ведомые воспоминания и замкнулся в себе. И эта угрюмая его замкнутость вылилась в выжидательную пустоту.

Чтобы не окоченеть от наступившего одиночества, я предложил Васе выпить еще. Он мгновенно вышел из ступора и схватил стакан уже не трясущейся, нормальной пятерней.

– Давай! За щисливую жистю, мать ее!

Вася хряпнул стакан чуть ли не до дна, заглотил огурчик, оживился, развязал свой язык:

– Я же, Колек, тренером по боксу работаю в Клубе Ефремова. Пацанов тренирую. Да! А ты думал, я алкаш конченый? Не, я просто в отпуске щас. Конечно, квашу, что там говорить, может, когда и не в меру, но на работу тверезый хожу, не могу же я пацанам под мухой являться, а то – какой я им тогда наставник. Да и директор у нас строгий – выгнал бы зараз. И пацанов многих в призеры и чемпионы вывел. Шамков Паша – чемпион Союза, Трюхан Димка – чемпион России и призер Европы. А ты думал! Слышал про таких?

– Про Шамкова слышал.

– Во-во – мой воспитанник! – Василий весь так и засветился изнутри от распиравшей его гордости. – Изначально я готовил. Вот так – выучишь парня боксу, займет он тут какое-то место хорошее, и сразу, откуда ни возьмись, налетают тренера областного, а то и республиканского масштаба, отбирают парня к себе. Им потом и все награды достаются, а про меня-то и забывают, – сказал Василий, несколько угасшим голосом. – Скажи мне, Колек, разве ж это справедливо?

– А где ты, Вася, видел справедливую жизнь? – ответил я, жуя вяленую рыбку. – Она только в кино нашем справедливая. Вон, пиво сегодня, и то – обманом взял. Вашей продавщице – Валюхе – приглянулся, вот и плеснула она мне в банку, а то – кончалось пивко-то.

– О-о, неужто сама Валюха на тебя глаз положила!? Ну, ты даешь, земеля, тогда держись! Такую бабищу, если хреном не добьешь – то яйцами не дохлопаешь. Ее ни одному нашему деревенскому мужичку не взять – калибр не тот, разве что – лешему.

– Лешему? Слушай, она мне тут тоже про леших что-то там заливала. Неужели всё правда?

– А то! Валюха-то… – Василий опасливо обернулся, будто от посторонних ушей. – Может, ты кода ходил тут, вынюхивал свои дела, да уже и донесся до тебя деревенский наш слушок, что она от лешего – лешачка родила. И это не пустая брехня! Я-то точно знаю, так оно и было – родила стерва!

– Да ну! Сам-то не брешешь?

– Это я-то брешу? Василий Чушкин?! – взорвался он напрягшимся голосом и воззрился на меня так презрительно, как некогда, наверное, справный кулак Морозов – на предавшего его внука-пионера – Пашку.

Морпех замкнулся, как раковина, хранящая свою жемчужину от посторонних. Всем своим видом он показывал, что ему нанесена смертельная обида, которую может смыть только кровь или… или – добавочная порция перцовки. Хорошо, что я это сообразил вовремя, а то бы он мог со мной тут же и распрощаться, не одарив даже козлиным удоем.

– Да ты не обижайся на меня, Вася! – извинительно проговорил я, мягко тронув его за локоть. – Ну, хочешь, врежь мне по морде, я не обижусь. Такое просто невероятно услышать, вот у меня и вырвалось! Давай-ка лучше тяпнем еще, да ты мне все поподробней расскажешь.

С этими словами я подлил в его стакан горячительного. Заслышав приятное бульканье, Василий сменил гнев на милость:

– В меня, Колек, привычку говорить правду-матку, еще батя ремнем в задницу вбивал – царство ему небесное, покойничку. За то меня и не жалуют, что могу эту самую правду – прямо в глаза, хоть участковому. А ты… – тут он схватился за стакан, размяк окончательно и улыбнулся снисходительно. – Ну, ладно, ты не сведущий был, порядков наших не знаешь, да еще и – молодой, зеленый. Прощеваю, одним словом. Щас хряпнем – расскажу все, так сказать, из первых рук.

Вася опрокинул стакан, отвернувшись, – длинно выдохнул, занюхал чебачком, потом захрумкал огурчиком. Я тоже отпил немного из бутылки и стал жевать пластинку рыбьей мякоти в ожидании Васиного повествования. Тот закурил цигарку и, глядя в окно, будто на экран телевизора, где показывали интересную историю, стал, как будто бы, мне неспешно ее пересказывать, пуская в пространство колечки крепкого самосадного дыма:

– Так вот, слухай сюда. Эта Валюха раньше жила в домишке, нискоко не краше мово, в такой же хибаре, вместе с полоумной своей матерью – щас уже покойной Игнатишной – и с младшим братом Витькой. Хата эта тама стоит, – Василий махнул куда-то рукой с горящей цигаркой, осыпав мои колени пеплом. – А тут, в прошлом годе, она такие хоромы за лето отгрохала каменные – что дворец тебе, даже второй этаж есть – он, для отвода глаз, вроде под мансарду замаскированный, но жилой, с окнами. А куда он ей одной-то, с братом? Вот и думай себе, соображай. А старый домишко теперь как за дачу летнюю держит. И была она ранее-то простой санитаркой в психушке – здесь недалече, что на Тульской улице – говно за больными убирала, а тут – продавцом назначили в наш магазин, поближе к водочке да пиву, а это, сам знаешь, – место хлебное. Народ в деревне дивился: откуда деньжищ-то взяла – может, клад в огороде нашла или наследство получила, а, может, ублажила телесами своими толстомясыми какого большого начальника? Может, нашелся такой герой для ее телес из серьезного руководства области или чурка богатый какой? Сама-то Валюха молчала про правду себе в тряпочку. Вроде обронила как-то, мол де, мать всю жизнь копила, теперь, вот, после смерти старухи использую. А откудова мать ее накопит, когда, из-за своей психической болезни, кажется, даута называется, почти всю жисть свою не работала! В общем, тут целая загадка выходила…

– А как же ты все у нее выведал, Вася, перепихнулся с ней что ли?

– Да куда уж мне, я что – рехнулся окончательно, чтоб на такую слониху позариться! Хотя я еще мужик ничо себе – могу. Нет, тут такое дело было. Есть у Валюхи брат младший – Витька. И вот, он как-то прошлой осенью подходит ко мне и говорит: «Дядь Вась, возьми меня в секцию свою тренироваться. Боксу хочу научиться». А он, не в пример Валюхе, хлипенький такой, в ветреную погоду сдуть с дороги может. Я ему: «А скоко лет-то тебе, Витек, не рано ль еще?». «Четырнадцать», – говорит. «А чо хилый такой? Бойцы мои там из тебя котлету сделают на тренировках», – отвечаю. А он: «Вот я и хочу силы набраться да приемам научиться». Я ему отвечаю опять: «Ты вот, сначала гантели себе купи, накачайся малость, потом возьму». «Да я куплю, – говорит, – только возьмите сейчас, а то меня пацаны обижают. А я вам такую тайну скажу, такую!» – смотрит на меня с такой тоской. Мне и жалко стало его, спрашиваю: «А что за тайна, государственная-нет?» Витек приподнялся на цыпочки, чтобы ближе к уху моему, руки рупором сделал, прошептал: «Да ну, государственная, моя покруче будет: расскажу, как сеструха через лешака богатой стала!» «Да ну!? Не брешешь?» – говорю. А он: «Честное комсомольское! Только никому – ни-ни!» Я ответил: «Мамой клянусь!», – и взял пацана в секцию за его тайну.

Я тебе ее открою, Колек, потому как ты не из нашей деревни, никому тут не растреплешь, да и парень ты свойский. Только, Колек, никому ни гу-гу! Идет? – повернувшись ко мне всем корпусом и испытывающе глядя в глаза, словно прошивая меня насквозь своими, сказал Василий.

– Ну, Вася, ты за кого меня держишь!? Могила! – заверил я морячка.

– Верю, Колек. Тебе – верю. Подливай, давай!

Я булькнул Васе в стакан. Василий проглотил очередную порцию перцовки и продолжил:

– Так вот, два года назад, в июне, у нас тут сильная гроза была. Землю от громов сотрясало, как от бомбежек. А Витек в ту ночь спал не дома, а в сарае на сене, где они корову держали. Проснулся оттого, что крыша течь дала, Витек мокнуть стал, ну и решил домой идти досыпать. И вот, открыл он дверцу сарая и видит, как Валюха, в одной исподней рубахе, босая, простоволосая – как с кровати встала – выходит из дома и идет под дождем к калитке. Но не обычно идет, а как не своя, как во сне лунатик, как-то механически переступает, будто ее кто-то за руку ведет спящую – у нее и рука одна была приподнята. И ливень ей нипочем. Молния полыхнула, и Витек увидел, что глаза у нее неподвижные, прямо вдаль смотрят, как у слепой. Витек окликнул сеструху – раз, да другой, да куда там, вроде как не слышала она ничо и упорола – на улицу. Витек – шасть, за ней, решил подглядеть – куда она может ночью зарулить, думал, может, хахаля нашла себе где?

Тут, внезапно, и дождь кончился. Луна полная выглянула, ему сестру хорошо видно стало – рубаха еейная белая была, да и ночи в июне светлые. Вот идет он за ней метрах в двадцати, а она все не оглядывалась, ровно так ступает, как кукла заведенная, и рука все приподнятая. Собаки на них из-за заборов лаять начали, повылезли из конур на ночных проходимцев. А ей все нипочем – идет и идет себе. Вот до мостика дошли, вот за деревню вышли, по полю идут по тропке, что на кладбище наше идет. Ты, Колек, не был на кладбище-то нашем?

– Был, но так – мимоходом.

– У, знатное кладбище! Там уже двести лет, как хоронят, с той поры, как деревня наша стала тут. Это щас не хоронят, потому как объявили нас в городскую черту. А там и купцы, и попы и люди знатные лежат. Мраморные памятники, склепы, как в самом Питере – я был там, когда в Морфлоте служил. Потому ответственно сравнить могу…

– Да ладно, я потом зайду, осмотрю ваше кладбище внимательно. Ты дальше лучше рассказывай, – я опять булькнул Васе чуток перцовки в стакан, сам-то я за все время наших посиделок и пятидесяти грамм не выпил, так что в бутылке оставалось.

Вася не отказался, выпил и продолжил рассказ, не закусывая такую малость снадобья, только занюхал горбушкой:

– И вот, видит Витек, как из-за дерев на кладбище вышло навстречу Валюхе страшилище – волосатое, огромадное. Витек говорил, что оно было как чудище из мультиков про Аленький Цветочек. Лешак, одним словом. Ну, пацан спрятался за могильный камень, страшно ему было, морозяка по телу пошла, поджилки затряслись, да любопытство пересилило: чо же дальше-то будет? А чудище стало на тропе, руки расставило, мычит так негромко, ласково даже. Валюха к нему подошла, на грудь ему припала, а чудище ее обнимает, гладит. Ну, думает Витек, – никак с лешаком Валюха спуталась. Прижалась к нему, а сама ему и до плеча не достает, такая бабища, а рядом с ним – что девчушка: вот какой огромадный был!

– Ну, а дальше-то что? – нетерпеливо спросил я у, сделавшего паузу, Василия.

– Ну, чо – чо? Поставил лешак Валюху раком, да и отоварил. Витек-то про пенис-клитор уже все понимал – в школе изучали про осеменение, да дружки рассказывали про любовные науки, – Вася опять примолк, раскуривая потухшую самокрутку, а я поразился знанию Василия столь неординарных культурных слов.

– Ну, там стоко крику, стонов было, на целый Содом хватило – выдохнув дыма, продолжил Василий. – Ну, а потом лешак отпустил ее, и она побежала домой, да странно как-то: вперевалку, как утка, ноги нароскаряку держала, шажками мелкими какими-то. Да и не мудрено: он ей, видать, такой хрен зашпандорил, что у коня твово.

Ну вот, пробежала она мимо Витька, а тот тоже рад бы сбежать, да ноги от страха к земле приросли. А тут еще чудище по тропке в его направлении двинулось. Витек в полынь упал – спрятался – лежит, думал лешак мимо пройдет, а и не заметил Витек, что его ступни в кедах на тропке остались – торчат из полыни на дороге. Конечно, лешак его ноги приметил: полнолуние было, а у кед – подошва белая, широкая. Остановился, навис над Витьком, тот и обмочился с перепугу, ну, думает, порвет его леший щас, как промокашку.

А тот постоял, посмотрел на Витька, ноздрями поводил широкими – принюхивался, видать, к пацану. Потом ухнул негромко, как филин, повернулся и ушел куда-то за могилы, скрылся. Ну, Витек тут отошел от перепуга свово и кинулся наутек – до самой хаты без оглядки бежал. Домой забег, лег спать, но слышал, как в другой комнате – там свет горел за дверной шторой – Валюха стонала и о чем-то с матерью вполголоса переговаривалась.

А поутрянке мать привела с собой бабку-знахарку – Бормочиху, ее так зовут, потому как она все время чо-то бормочет себе под нос непонятное. Бормочиха у нас на отшибе живет, старая уже клюшка, еще при царе родилась. Так эта Бормочиха – кому аборт сделает, кому рожу заговорит, но деньги за ворожбу в жисть не возьмет – продуктами отоваривается. Чо она там с Валюхой делала – Витек не знает, но потом еще врач приходил, синяки на теле ему Валюха показывала, он ей больничный и выписал. Короче, отлежалась Валюха дома с недельку, да опять работать в психушке стала. Ну, а потом живот попер в рост, куда его спрячешь? А народ в догадках терялся: где такой мужик нашелся, что Валюху смог обрюхатить? Сама-то молчала в тряпочку, ну и Витек, знамо дело, никому ни гу-гу, чтобы не позорить сеструху.

Ну, ладно, пришел срок – в роддом увезли куда-то в Соцгород. Вернулась нескоро – недели через две, но одна, без ребеночка, сказала, мол, помер при родах. А чего ж тогда ее там стоко держали, спрашивается? Что-то тут не то было, но никто ничего не знал. А Витек знал, он разговоры матери с Валюхой подслушивал, поелику ему было страсть как интересно выведать: кто же родился?

И выходило, с его слов, такая история. Родила она мальчика, да не простого, а – о-го-го! – весом восемь кило, с какими-то там граммами, волосатого всего. Знамо – лешачок. Но врачи-то, не знали тово, ей сказали, что у мальчика, вроде, – атавизма какая-то. Потом понаехали туда какие-то профессора и академики, некоторые были в военных брюках – из-под халатов видать было. Чем-то ее там обкололи, что-то там выведали, забрали в Москву на какие-то там обследования да эксперименты. На отдельном военном самолете увозили! О как! А после всех этих опытов, ребеночка от нее забрали – для изучения наукой, но не задаром. Положили Валюхе на сберкнижку неслыханные деньжищи – аж десять тысяч рублев! Ты понял!? Слышь, Колек, я б за такие деньги, сам бы кого хошь родил – хоть бекаса. Еще она просилась, чтоб ее директором нашего сельпо поставили, но ей сказали, что образования у нее нет подходящего, но место продавца обещали. Вот она с тех пор продавцом-то и работает, а на деньги со сберкнижки – новый дом себе отгрохала. Но с нее еще и подписку взяли – о неразглашении государственной тайны. И легенду ту Валюхе придумали: ребеночек, мол, родился обыкновенный, но слабый, помер вскорости. А потом эти ученые, или кто еще там, сюда приезжали, заставляли Валюху ночью на кладбище ходить, а сами там засаду устраивали. Только лешак, то ли чуял чо, то ли еще чево там, но при них не появлялся.

Вот такая с Валюхой была история. Хочешь, верь, хочешь – нет. Только, Колек, ты мне обещал держать язык за зубами, так что никому ни слова, – закончил Василий свой рассказ.

– Василий, ты за кого меня держишь? Я же обещал – могила! А тебе, то есть, Витьку твоему – верю. Думаю, много не соврал, так только – приукрасил, может, что. Я ведь сам в детстве одного бабая видел, он вполне походит по описанию на вашего лешего.

– Да!? И ты видел тоже? Сурьезно!? А я-то думал, что ты только вид делаешь, что тебе интересно, а сам на уме себе: мол, трави байки, Васек, да не завирайся сильно, – Василий удовлетворенно хмыкнул. – Тогда и мне не стыдно признаться, Колек: я ведь тоже с лешим встречался! Да, лицом к лицу, как вот с тобой. Веришь?

– Как себе!

– Ну, то-то!

– Ну, так давай, рассказывай!

Василий грустно посмотрел на свой пустой стакан, потом перевел полный надежд взгляд на бутылку, где еще оставалось грамм сто перцовки. Не надо было быть слишком догадливым, для того, чтобы понять: что мне следует сделать, и я вылил все содержимое бутылки в стакан бравого морпеха. Вася прикончил последнее горячительное, закусил хлебом, попросил у меня покурить «хорошей» сигаретки. Я положил перед ним распечатанную пачку «БТ». Василий сначала долго нюхал саму сигарету, наслаждаясь ароматом табака, прежде чем закурить, и начал свой новый рассказ.

– Было это, как щас помню, в шестьдесят шестом году – потому я запомнил, что как раз тогда и, что положительно, именно в этот день! – Шамков чемпионом Союза стал. Я по радио услышал. Ну, для меня это, сам понимаешь, Колек, душевный праздник – мой ученик да на такую высоту недостижимую поднялся! Само собой отметил, да завалился спать, но рано – самогон свалил, он крепкий, зараза – с табачком, да еще и на курином помете настоянный. Я его у Бормочихи брал, она всегда такой делает, чтобы дури в голове было побольше – травит, сука, нашего брата, как тараканов. А тогда – также вот, лето было, жара, я окошко открытым оставил на ночь – для прохлаждения прохлады. Вдруг, слышу ночью – мой Джульбарс меня мордой тычет и скулит, жалобно так, трясется весь, ко мне жмется. Ну, я кое-как глаза продрал, хлопнул сто грамм для прояснения ясности в мозгах, спрашиваю собаку: чего, мол, напужался?

А надо сказать, Джульбарс мой хоть и не овчарка и без особой породы, но здоровый пес и смелый был. Я вот, не охотник, а Иван Крючков, чей дом сразу за магазином, в резных завитушках весь – может, обратил внимание-нет? – так тот мово Джульбарса завсегда на охоту с собой брал. Я ему за пузырь собаку уступал на право аренды пользования. Так Иван с ним и на ведмедя ходил, потому как Джульбарс перед косолапым не ссал – вот какой смельчак был.

В общем, я удивился на Джульбарса, потому как ночью ко мне во двор лучше не заходи, даже калитку закрывать не надо – порвет пес в клочья любого. Но тут соображать стал: как же собака сюда попала – ведь двери в доме и в сенках закрытые были. Но понял все же: тут большого ума палаты не надо – через окно заскочил! Опять же думаю себе: отчего Джульбарсу приспичило через окно в хату проникать – никогда он так не делал, только через дверь и то, если разрешат – такой умный был. Глянул в окно – а там верзила какой-то о стену сарая спину чешет, аж сарай ходуном ходит. И Чертик мой стоит супротив него, весь взъерошенный, шерсть дыбом встала и искрами ходит, глаза горят, что уголья на ветру, набычился весь, рога вперед выставил, землю копытом роет, яко твой коняга, зубы оскалил по волчьи, паром изо рта дышит. Никогда я его таким ярым не видал.

Я подумал, что чужак хочет мово Чертика умыкнуть. Ну, я топорик в сенках схватил и выскочил во двор. А, странное дело, полнолуние опять было, да еще фонарь уличный горел, так что я хорошо все увидел. Стоит у сарая огромадный лешак, без одежки, весь волосатый с головы до ног, а Чертик мой, задом от него в сарай пятится. Задом, задом так, и юрк – сараюшку. Ну, я шагнул на лешака, замахнулся топором, рявкнул: пошел, мол, вон, зарублю щас нахрен! Тут лешак вывернулся на меня всей грудью – мать честная! – да он метра под три одного росту оказался, грудь – как стол, голова – что котел, плечи – что моя печь, ручища – медведя задавят, как простую крысу. Я как был, замахнувшийся с топориком в руке, так и стал столбняком. А я ведь сам не робкого десятка, с урками в ночи стоко раз встречался, скоко ты, наверное, в детстве конфет не съел. И под ножичек попадал, гляди – во!

Василий задрал тельняшку и показал на животе под ребрами косой шрам. Поцарапав его грязными ногтями, словно убеждаясь, что он до сих пор не разошелся, он продолжил:

– А труса я никогда не давал, потому как морская душа и боксер. А тут одеревенел весь, думаю, щас лешак меня как былинку простую поломает. А тот рыкнул на меня предостерегающе, но не злобно, – а все равно от этого рыка у меня мурашки по спине побежали – зубы показал, они в свете лунном, как клавиши твово пианино были, и белые такие, как сахар-рафинад. Посмотрел на меня исподлобья, серьезно так, – а глаза у него маленькие, цвета какого не разглядел, но светились зеленым, как у кота ночью. И руку поднял и пальчиком мне погрозил, как ребенку малому: мол, смотри не балуй, а то щас тебе жопу надеру. А палец тот – чуть не монтировка моя размером. Я хотел, было, ретироваться, ан нет, не могу – парализовало меня всего. Так и стоял перед ним с разинутым ртом и поднятым топориком недвижно. Короче нагнал на меня страху, напужал до смерти.

– И что, чем все кончилось-то? – не утерпел я спросить.

– Да не поверишь. Тут калитка распахнулась и еще два лешака заходят – лешачиха, с какой-то корзиной в руке, и их сынок!

– Да ты что?

– Вот те истинный Боже! – Василий исступленно перекрестился. – Лешачиху я сразу признал, она помельче, хотя Валюхе нашей до ней далековато будет, и сиськи у нее, пожалуй, поболее – во! – Василий выразительно показал их размеры руками. – Что груши боксерские. А малец, он был с меня ростом, но коренаст и так, по-нашему, по-человечьи, я полагаю, ему лет восемь было. Так малец этот сразу к моему лисапеду подошел, что у стенки дома стоял, сел на него и ну кататься по двору. У меня глаза на лоб полезли: если бы так сделал ведмедь, как показывают в цирке, и то я б не так удивился. А лешак с лешачихой, глядя на забаву свово лешачка, что-то там порыкали любезно меж собой, и лешачиха ко мне направилась. Я думал – ну, вот и все, конец мне пришел, щас ухайдакает – чувствую, задница у меня помокрела, и вонь пошла.

Стал про себя молитвы творить, которым меня с детства матушка обучила, да которые я стал забывать, как только в пионеры вступил, где мне там объяснили, что религия – это опиум для народа. А лешачиха чо-то там вытащила из корзинки своей и на крыльцо поставила. Чо – я видеть не мог, по причине своего полного оцепенения – я ведь не мог даже голову повернуть. Потом лешак с лешачихой вышли со двора на улицу, а лешачок – за ними, так на моем лисапеде и укатил. И ведь, ни одна собака на улице не тявкнула!.. Жалко мне этот лисапед было, на нем рыбалить поутрянке, как хорошо было ездить – незаменимая вещь! Но больше я его никогда не видывал. Во, как дело было!

– Слушай, Василий, а ты в милицию не заявлял? – воспользовавшись паузой в рассказе морячка, спросил я.

– Ну, куда там – нашел дурака! Чтобы меня в психушку упрятали?

– Так ты об этом никому-ничего, вообще?

Василий засунул руку под тельняшку, почесал там свой шрам и ответил:

– Да пришлось Бормочихе сказать…

– А почему именно ей? И она поверила?

Василий опять примолк, невесело посмотрел на пустую бутылку – но допинга для бесперебойного дальнейшего повествования там уже не оставалось. Наступила тишина, нарушаемая лишь надрывным скрипучим криком вороны, шедшего с потолка, – будто где-то на крыше от нее гвоздодером отдирали доски.

– Это что там такое? – спросил я.

– Да это Карла каркает, подружки моей Клавки ворон ручной. Когда-то она его вороненком вырвал из зубов кошки, подлечила – крыло у него было перекусано – с тех пор прижился у ней, не улетает никуда. Вот следом за ней прилетел, на чердаке сидит теперь, ждет, когда проснется.

– А-а…

Я подвинул пачку «БТ» Васе, но тот отмахнулся и с какой-то ватной, похмельной усталостью, все же, продолжил говорить, но как-то тихо, так что мне пришлось напряженно прислушиваться и хотелось найти где-нибудь рупор и вставить ему в рот:

– Тут вот какое дело получилось, Колек. Когда лешаки убрались себе восвояси, я от паралича отходить стал и пошел за корытом в сарай – постирушки штанам сделать. Потом, разделся и сам помылся из бочки с водой. И уж потом пошел в избу. И тут только увидел – ЧТО мне лешачиха на крыльце оставила. Там была бутылка водки, пачка папирос и монетка блеснула – подобрал. Понял, что это они так со мной за лисапед рассчитались. Ну, я эти товары домой занес, свет включил – и у меня глаза на лоб полезли. Во-первых, монета была золотой – царский червонец с Николашкой. Во-вторых, папирос я таких сроду никогда не видел, назывались они, как щас помню: «Любовь цыганки» – такая пачка, с нарисованной на ней какой-то Кармен, и написано все дореволюционными буковками. Ну, а самое главное – это водка в граненой бутылке и тоже со старинными буковками: «Царская № 0». О как! Я ведь точно такую же бутылку в могиле отца Бормочихи видел, когда ее раскапывал.

– Ты? Могилы?! – тень подозрения на Васины нехорошие дела мелькнула в моем мозгу и тут же угасла – не мог этот рубаха-парень просто так по могилам мародерничать, видно от худой жизни до такого дела дошел.

– Да было дело, только ты не пдумай чего. Ну, там где наше кладбище, там с одного его края о прошлом годе начали фундамент под облбольницу рыть. А перед этим всем в деревни объявили, мол, кто желает кости своих померших родных от безобразий фундамента убрать, пусть выкапывает их и перезахоранивает. Ну, нашлось несколько таких человек и Бормочиха в ихнем числе.

А надо тебе сказать, Колек, что Бормочихой ее не всегда звали, только последние годы, а так она – Екатерина Иннокентьевна. И раньше, до пенсии, она библиотекарем в нашей школе работала. А школа та до революции была «Торговым Домом Шумилина и К°» и ее родным домом. Ее отец – Иннокентий Шумилин – знатным купцом был на всю Сибирь. Торговлю по всей Оби вел: с низовьев ему пушнину везли, с Алтая – зерно, муку. Помер как раз перед революцией, не успел принять на себя позора разграбления награбленного. Ну, советская власть, конечно, и дом, и богатства его прибрала себе, а Бормочиху – она единственная дочь была в семье, мать-то ее в Париж с каким-то генералом еще раньше сбежала – выселила. Дали ей домик рядом со школой, там раньше сторож ихний жил. Так она потом и прожила одинокой всю жизнь, потому как гордая была, и краснозадых полагала себе не ровней.

Василий взял бутылку, вытряхнул несколько оставшихся капель перцовки в рот, но это не вдохновило его. Он встал, юркнул во вторую комнатушку и принес оттуда флакончик «Тройного одеколона», заполненный на треть.

– Будешь-нет? – Спросил он меня и, не дожидаясь моего ответа, забулькал его в свой рот.

Потом шумно выдохнул в сторону, что не помешало распространиться по комнате удушающему цветочному запаху, и выпил сырое яичко, после чего, оживившись, продолжил:

– Фу, какая гадость, не могли его поприятней для пищеварения сделать, что мы – скоты какие, пить такую невообразимую заразу… Ну ладно, не в том дело. Так вот, Бормочиха решила выкопать кости отца свово и перезахоронить. Подрядились на это дело трое нас мужиков из деревни – за два литра ее убойного самогона. Могила отца ее богатая была и стояла рядом с поповской. Памятник мраморный с крылатым ангелом – крылья-то, правда, ему пионеры поотбивали – цветник, под цветником оказалось надгробие мраморное, тяжелое. Мы его ломами втроем кое-как сдвинули. Под плитой гроб был, видать с мореного дуба – нисколько не протрухлявил. Ну, открыли мы гроб, а там одни кости от покойника остались целыми, да еще борода его седая. Но что самое интересное – там, в гробу, лежала запечатанная бутылка точно такой же водки, что и лешаки мне потом оставили.

Тут Бормочихе что-то не понравилось, она кинулась к черепу – трясь его, а оттуда золотой червонец выпал, опять такой же, как и мне достался. Она снова за черепушку взялась и ну ее трясти и так, и этак, наверное, думала, что череп полный червонцев должен быть. Но ничего больше не вытрясла. Потом, как бы сама себе, пробормотала, как всегда делала: «Странно все это, я собственными руками папе на глаза две монетки положила и две бутылки водки, с каждого боку – по бутылочке, он эту водочку любил. И еще папирос пачку… И могила, вроде, целая, нетронутая, а вещи попрападали…».

Мы ее стали допытываться о подробностях, но так и не добились от нее ничего больше. Хотели ту водку из могилы у нее выпросить, попробовать, какая лучше: нынешняя или ранешняя? Но она не дала – только свой проклятый самогон поставила. Кости отцовы сложила в фанерный ящик от посылки почтовой и унесла домой. А уж куда потом их дела – не знаю, говорят, у себя во дворе схоронила, да это не моего ума дело.

– Да, это странно, если могилу никто не трогал… Сами по себе испарились вещички ее что ли? – искренне удивился я.

– Что могилу не трогали – факт! – убежденно произнес Вася. – Бормочиха всю свою жисть за могилой ухаживала, цветочки сажала, если бы что случилось непотребное – так заметила бы, ясно дело.

– Погоди-погоди… Так это что ж получается, лешаки ее добро унесли? Но как?

– Вот тут-то, Колек, и есть самая большая загадка века для меня! Сам ума не могу приложить – как? Вот и решил пойти к Бормочихе. Отдать ей ее вещички, то бишь – продать. Конечно, мне страсть как хотелось самому водочку попробовать, но подумал, что за нее с Бомочихи литр самогону смогу выручить, за папироски – еще пол-литра, а это переведи-ка на литро-градусы, скоко получится? То-то! Ну, а за червонец – деньги хотел получить да новый лисапед купить, ведь государство за клад только двадцать пять процентов дает, а хватит ли того на лисапед?

В общем, поутрянке встал и пошел к Бормочихе. Та вещи признала, историю мою выслушала внимательно, но комментариев своих не комментировала, промолчала. Самогону без разговоров дала полтора литра, а за монету – сотню токмо, сжадничала. Но я тово тогда не знал, потом у умных людей спросил: сколько, мол, нынче за червонец царский получить можно? Сказали, что и все сто пятьдесят рубликов можно было бы заграбастать. А я тогда снова к Бормочихе пошел и стал требовать пятьдесят рублей, но только литр самогона еще выпросил – а чо с нее больше взять? Лисапед, правда, я так и не купил: как-то деньги ушли быстро, как скрозь пальцы, невесть куда.

А Джульбарс мой с той поры смирнехонький стал – тише воды, ниже травы, ни на кого не лает, не кусает. Но не выгонишь же его со двора, жалко – десять лет вместе горе мыкаем. Кормлю, вот, скотину неблагодарную, почитай, на пенсию досрочно отправил.

– Ну, а что еще про леших можешь рассказать?

– Да ничо больше. Кто их видел, стараются держать язык за зубами, я так полагаю – чтоб их полоумными не считали.

– Ну, что ж, Вася, спасибо за ценную информацию, пора нам, однако, с козлиным надоем разобраться. Как ты считаешь? – сказал я, полагая, что ничего интересного о необычных существах моряк мне уже не расскажет.

Понял и Василий, что момент расставания близок и что от меня тоже больше ждать нечего – в смысле выпивки, за все уже заплачено. Он окончательно скис, но вдруг неуверенная надежда блеснула в его бурятских глазках, и он спросил:

– Слышь, Колек, я тут понял, ты разными интересными историями интересуешься? Хочешь, я тебе расскажу, как еще до армии, я щуку поймал огромадную, чуть не два метра ростом?

– Нет, Василий, спасибо. Пора мне.

Василий грустно вздохнул, но не потерял последней надежды, многозначительно объявив:

– Ну, тогда, Колек, я решил тебе один подарок сделать, если конечно… – и морячок, с понятным намеком, поставил шелбан по брюшку пустой бутылки, отчего та весело загудела.

– Что за подарок? – без особого энтузиазма осведомился я.

– А вот, пойдем давай!

Василий поднялся и направился ко второй комнатке. Он раздвинул, прикрывающий ее полог, и поманил меня рукой с видом Алладина, зовущего за собой в пещеру с несметными сокровищами. Этот его загадочный вид подвиг меня к мысли, что за таинственным пологом скрывается некий значимый артефакт – никак не меньше, чем скальпель лешего. И я прошел за морпехом следом.

Комнатка оказалась еще меньшей, чем та в которой мы гостевали, и такой же сумрачной. Единственное окошко справа – было плотно задраено голубыми ситцевыми занавесками, изрядно захватанных руками. Около окна стояли два вполне еще приличных не старых стула, на которых были развешаны штопаные чулки, женские фланелевые зимние трусы, черный бюстгальтер и прочее подобное тряпье. Напротив меня, за стульями, разместилась тумбочка салатного цвета, какими обычно оснащают больницы и солдатские казармы. Сверху тумбочку украшал раритетный телевизор «Радуга» – самый первый советский серийный цветной – аж три цвета! – голубеющий увеличительной линзой. Сам телевизор украшали усики антенны, рядом с которой приютился переносной радиоприемник «Спидола».

Левую часть помещеньица занимала железная кровать, крашенная в голубой и застеленная лоскутным, замусоленным одеялом. На кровати, спиной к нам, свернувшись калачиком, пьяным сном спала какая-то тетка в розовом вельветовом, вышарканном до белизны халате.

То, что она была в стельку пьяной – не вызывало сомнений. Это было видно по вываленным на подушку губам, казавшихся отдельными от лица. С них на подушку стекала слюна, оставляя на ней большое мокрое пятно, а также по распухшему синюшному лицу и, плотно стоящему здесь, запаху перегара, более крепкого и смрадного, чем тот, который исходил от Василия.

– Клавка это! Про которую я тебе говорил, – осклабился Василий, хлопнув тетку по заднице, на что та совершенно не отреагировала, разве что дребезжанием тощалых бедер.

– И что с того?

– А вот, смотри!

С этими словами Вася схватился за край халата и задрал его кверху, оставив нижнюю часть тела Клавки обнаженной. Перед моими глазами предстала картинка, достойная какого-нибудь задрипанного притона.

Худые, мосластые ноги Клавки были серозного цвета, как у ощипанной удушенной курицы, которые переплетали бугристые ветви фиолетовых вен. Сами ноги начинались из костистой задницы, с бурыми просиженными пятнами на каждой половине, напоминавшие старое корье. Между этими деревянными половинами произрастала пилотка – извини, милый читатель, другого слова я к этому предмету мужского вожделения здесь подобрать не могу. И вовсе не потому, что лично я отрицательно отношусь к этому самому популярному человеческому органу – если конечно, он не принадлежит к представительнице какого-нибудь там шоу-бизнеса – просто в каждом правиле есть свои исключения, ведь и со старухой бывает проруха.

Конечно, непредвзятый читатель упрекнет меня в том, что я не слишком галантен в своей описательности, но ведь и другие органы человека могут быть разного качества, например, лицо может быть красивым, а может – и не очень. В данном случае – не очень: пилотка эта выпирала двумя сложенными вместе, синюшными губами сдохшей позавчера лошади – осклизлыми и поросшими коротким, редким, жестким волосом, словно запущенная небритость на лице, замерзшего в проруби и напрочь впаянного в прозрачный лед, китайца.

Я онемел от этого зрелища и пока собирался с мыслями, чтобы поделиться с Василием своими неизгладимыми впечатлениями, как в этот момент, в комнатке похолодало и откуда-то сверху, со стороны чердака или крыши дома, послышался некий дробный стук, похожий на перестук дятла о ствол дерева. Вася же, заслышав эти звуки, вдруг, изменился в лице и насторожился, подняв указательный палец кверху и ошалело вращая глазами.

– Что это там у тебя стучит? – спросил я. – Может, ворон Клавкин – Карла?

– Нет, это не он. Карла токмо трепаться может всякими словами, а стучаться благозвучно не научен. Ты, вот, лучше послушай, о чем стучат-то!

– А о чем?

– Да ты слушай внимательно…

Я прислушался, но ничего не понял, хотя сам по себе стук показался мне каким-то упорядоченным, вроде как в барабан бьют отрывок из некой мелодии или марша. И он повторился определенным, одним и тем же, образом несколько раз.

– Там стучат – «три пера»!

– Какие еще три пера?

– Морзянкой стучат, сечешь? Я же на флоте служил, понимаю!

– А кто стучит-то, Вася?!

– А кто его знает, может, даже, сам домовой! Он у нас тут по ночам, бывает, то половицами скрипит, то ставнями хлопает, а, вот, чтоб морзянкой – первый раз слышу!

Мы еще с минуту прислушивались, но все было тихо, и в этот момент откуда-то с потолка на Клавкину задницу упало несколько капель водицы, отчего та, спросонья, хрюкнула, крутнув задницей. Этот новое событие заставило Василия сразу забыть про свои «три пера», и он посмотрел на потолок, на котором набухала, готовая вот-вот сорваться, еще одна капля.

– Дождь пошел, что ли? – спросил я.

– Да нет нахрен никакого дождя, вон в окошко сам глянь, – почесал Василий затылок. – Да у меня и крыша недавно с ремонту, толью новой крыта, проконопачена, как надо. И в хорошую грозу-то не течет. Сам не пойму.

– Может, Карла нагадил?

В этот момент набухшая капля стала отрываться от потолка, и я подставил руку, поймав ее. Понюхал. Вроде, ничем не пахнет. Василий взял мою ладонь и слизнул с нее каплю. Пошевелив во рту языком, он сплюнул и изрек:

– Вода – как вода. Да хрен с ней, с водой энтой, потом крышу проверю еще разок, ты лучше-ка скажи, как тебе чувиха – ништяк!? – радушно развел морячок руки с елейной улыбкой. – Жопастенькая! Вот тебе мой достойный подарочек, брателло. Пользуйся!

Меня так всего перекособочило от этого неожиданного роскошного подарка, будто я раздавил зубами целый лимон:

– Ты что, совсем охренел, Вася!? Да с подзаборной свиньей из помойной лужи приятнее иметь дело, чем с этой твоей сранью. По-ользуйся! Пользуйся сам нахрен!

Василий был ошеломлен моим отказом не меньше, чем я его подарком. Он воззрился на меня так, словно увидел перед собой недалекого лодочника, который отказывается от предложенной ему бесплатно новой моторной лодки, взамен его старого, дырявого каяка. Он почесал на голове черную копну лоснящихся сальных волос, приводя свои мысли в порядок, и только потом согласился со мной:

– А, пожалуй, и попользуюсь…

Морпех приспустил свои штаны и вывалил оттуда свое достоинство, похожее формой и расцветкой на жирную личинку майского жука. Помяв его в ладони, он увеличил его до приличных размеров и привел в рабочее положение. Потом, обхватив Катьку за бедра, поставил ее на карачки, при этом голова тетки не изменила своего положения на подушке, оставаясь на ней все так же боком, но теперь только с извернутой шеей, будто ей открутили голову, что, впрочем, не повлияло на ее безмятежный сон. Затем Вася изловчился и резко, до упора, с чавкающим звуком, запихал свое приспособление в ее тощее тело, звонко шлепнув своими бедрами по Клавкиному заду. Он смачно при этом крякнул, оттянулся назад, чтобы повторить свой бронебойный прием, но тут тетка издала короткий и звонкий звук, похожий на кваканье болотной лягухи в свадебный сезон и свинтилась с Васиного болта. Она вскочила на ноги, очумело соображая: что тут и кто? При этом, почти бесцветные, глаза ее затравленно заметались, словно пойманные сачком две бабочки-капустницы. Потом, зажав рот рукой, Клавка мухой вылетела из дома, напоминая своими движениями бреющий полет кукурузника, ведомого пьяным, в муку, летчиком.

Мне стало от всего этого так омерзительно и дурно, что я выскочил во двор вслед за Клавкой, услышав вдогонку недоуменный возглас Василия:

– Вы чо все? Куда, куда вы все!?

Я забежал за угол дома, чтобы дохнуть свежего воздуха и предотвратить подкатывающую к горлу тошноту. В огороде увидел, стоящую в позе прачки и рыгающую Клавку, распугавшую разгуливавших там куриц. Появился и Василий, застегивающий на ходу ширинку.

– Чо не так-то, Колек?

– Да все путем, Вася, – успокоил я своего благодетеля, с трудом подавив тошноту. – Только мне уже пора. Наливай-ка мне козлячьей мочи, да я пошел.

– Щас-щас, пойдем в сарай, давай – посмотрим чо там, как дела.

Я поплелся в сарай вслед за морпехом. Там я обнаружил Чертика стоящего передними ногами в корыте по копыта в моче. Голова его, с закрытыми глазами, свесилась на грудь в сонной дреме. Тазик с пивом, стоявший перед его мордой, был пуст и вылизан досуха. Вася, ухватив козла снизу обеими руками, выпнул из-под него корыто. Поставив, по-прежнему, спящее животное на землю, он спросил меня озабоченно:

– Куда нальем мочи? В трехлитровую банку? Тут литра два свободно будет – хватит тебе на полив цветов.

– Нет, столько мочи мне ни к чему, Вася. Ты найди дома какую-нибудь небольшую баночку из-под лекарства, но только, чтобы она с хорошей пробкой была, чтоб не выливалась, туда налей.

– А не мало будет?

– Хватит, ну ее нахрен…

– Ладно, пойду в хату, поищу.

Мы вышли из сарая и тут моряк, схватив меня за локоть, подвел к его стене.

– Вот тут, Колек, этот самый лешак чесал себе спину. – Вася пальцем указал на место на горбыльной накладке. – Тут он бо-ольшой клок своей шерсти оставил. Теперь уж не осталось, поди, ничо.

Вася пошел в избу, а я остановился и стал подробно разглядывать горбыльные стыки на сарае в указанном Василием месте. Тщательно исследовав доски, я обнаружил пару жестких, чуть вьющихся волосин. Я узнал их: такие же были в медальоне Софьи! Мало того, я тут же припомнил, что клок точно таких же волос я, когда-то давно, в раннем детстве, собрал на завалинке шестой бани, когда встретил там «бабая». Эти волосья я хранил дома до сих пор. Странные встречи с этими волосьями выстраивались в какую-то цепочку, закономерность построения коей я не мог постичь. И я задумался.

Мои раздумья прервал Василий, толкнувший меня в бок:

– О чем твоя мысленная трудоспособность, Колек? Вот твоя моча.

Я выдернул волосья лешака из горбыльной щели и, положив их в спичечный коробок, обернулся к Василию.

Морячок протягивал мне малюсенькую двадцатимиллиметровую баночку с желтоватой жидкостью, запечатанную резиновой крышечкой с этикеткой «Муравьиный спирт».

– Слушай, Вася, для такого удоя и стакана пива было бы много, – сказал я, хотя и был вполне удовлетворен количеством козлиного продукта.

– Ты сам сказал – найди баночку из-под лекарства малэньку. Вот я и нашел, у меня их много таких осталось. Этот спирт для наружного применения назначен, но и внутрь идет знамо как хорошо. А что: купишь, бывало, двадцать баночек – почитай литр водки, а такая баночка по двадцать две копейки штучка стоит. Двадцать баночек – четыре сорок. А литр водки – шесть с лишком. Вот и скажи на милость: есть ли выгода? То-то и оно! – назидательно проговорил Вася. – Жаль тока, что аптеки быстро про нашу хитрость разузнали, теперь тока две штуки на руки дают. А разве ж с такого мизерного количества можно привести в порядок больную голову, скажи на милость?

– Ты вот что мне лучше ответь, ты хоть эту посудину-то помыл?

– Обижаешь, Колек! Не тока помыл, но и чистой тряпицей вытер до умопомрачительного блеска, – искренне заверил меня Вася.

Я благосклонно принял склянку из рук Василия и сунул ее в наружный карман пиджака.

– Ну, ладно, все путем! Принеси-ка мне пальто из хаты, – сказал я, заметив, что слегка оклемавшаяся Клавка теперь, загородив проход в избенку, сидела на крыльце, подперев всклоченную голову сухими кулачками, и бессмысленно смотрела куда-то вдаль больными, с похмелья, водянисто-серыми, припухшими глазками.

– Шас, Колек, мигом.

Василий обернулся в пару секунд и помог мне надеть пальто, словно швейцар в ресторане, придерживая его за моей спиной за плечики.

– Ну, что Вася, прощай! – протянул я руку заметно погрустневшему морпеху.

Вася вяло ее пожал и вдруг, подпрыгнув, поцеловал меня в щеку.

– Ты что, Вася, сдурел? Я тебе баба какая, что ли? – оскорбленный его выходкой, я тщательно стал оттирать платочком, оставленные им на моем лице слюни.

У Василия глаза наполнились слезами, губы его задрожали и он, совсем как малый ребенок, растирая по лицу кулаком эти наворачивавшиеся слезы, проговорил дребезжащим голосом:

– Прости, Колек, полюбил я тебя сильно, ну, как сына! Так мы с тобой душевно поговорили, жалко мне расставаться с тобой. Заходи еще, когда пожелаешь. Ладно?

Я сразу же отошел и сердечно похлопал морячка по плечу:

– Ну, что ты, Вася? Будет тебе! Как в песне поется: «Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет!» А ты, Вася – хороший моряк, настоящий.

– А ты настоящий боксер! – Василий не смог успокоиться, слезы покатились по задубелой коже его лица, оставляя грязные потеки.

– Эй, парень, да Васька тебя просто на выпивку растрясти хочет, дай ему два рубля на фугас бормотухи, он и реветь перестанет, – это глухим, трескучим голосом проговорила Клавка, все так же безучастно смотря куда-то мимо нас вдаль.

– Пошла, блядь, нахрен! – вдруг обозлено прорычал на тетку Василий, повернувшись к ней всем корпусом и грозя кулаком. – Щас фингал заработаешь!

– Ой, напугал! Вот щас метлой-то по бокам огрею, будет тебе! – беззлобно отозвалась Клавка. – Вот только гостенек уйдет.

– Заткнись, потаскуха!

Василий вновь повернулся ко мне и сказал с горькой усмешкой незаслуженно осужденного в преступлении:

– Врет она все, ведьма гребаная. Ты не думай, не надо мне от тебя ничего, Колек, наоборот, хочешь, я тебе огурчиков баночку дам? Они вкусные, ты же ел, знаешь. Или ведро картошечки? Бесплатно. Эй, Клавка, давай дуй в погреб, стерва, неси огурцы! – Вася снова обернулся к тетке с грозными нотками в голосе. Но та встала, взяла в руки метлу и демонстративно стала мести двор, будто ее тут Вася никоим боком не касается.

– Э-эх! – махнул Вася рукой и, понизив голос, начал лопотать едва разборчиво: – Эта моя Клавка – ведьма чистой воды, Колек! Все так тут говорят, кое-кто даже видел, как она из печной трубы по ночам вылетает на шабаш свой. И бабка ее, покойная Простоволоска, тоже была знатной ведьмой – все в деревне ее боялись, даже Бормочиха. Сам не знаю, чем она меня только приворожила? Ведь я ее не люблю совсем, а тянет, как муху на мед. Ведь у меня, по секрету тебе скажу, Колек, окромя, как на Клавку, ни на какую иную бабу теперь не стоит. Это она, сучка, так сделала, даже не сумлевайся. Иной раз найдет прозрение: ну, такая страхидонка, ну прямо – говна кусок, срать бы рядом не сел! Я ж ее не раз ночью под козлом моим, Чертом, в сарайке заставал – раком стояла, тому-то один хрен, кто под ним – коза или баба. Порол ее за это, сучку, до умопомрачения, да… прощевал по новой – ничего с собой поделать не мог. Завороженный я, точно тебе говорю! – Василий оглянулся на, подозрительно поглядывающую на нас, Клавку и громко закончил свою длинную жалобу: – Подожди, Колек, минутку – я сам в ямку за огурцами слажу.

Я удержал Василия за рукав от исполнения столь благородного поступка, сунул руку в задний карман брюк и вытащил из него трояк. Потом развернул его руку ладонью кверху и, с размаху, влепил туда эту бумажку.

– Держи! Это тебе, Вася, за твою доброту. Тоже бесплатно. Похмелишься потом…

Василий рассматривал купюру так, будто держал в руке маленькую птичку счастья. Сложная гамма чувств отображалась на его лице. Наконец, возобладало одно из них, и он протянул мне денежку назад:

– Нет, Колек, от тебя не возьму, чтобы ты не подумал, что Вася может за деньги душу продать…

Я взял несчастный трояк, заткнул его ему за пояс штанов и сказал, как можно душевнее:

– Я знаю, Вася, знаю, дорогой. Я же сказал: это от меня подарок.

– Спасибо, Колек. Хороший ты парень!

Слезы вновь брызнули из глаз морячка.

– До свидания! – сказал я, обведя взглядом на прощанье Васино подворье.

Казалось, в этот момент все, кто здесь обитал, собрались проводить меня. Из конуры, так и не осмелясь выйти, грустно смотрел мне в глаза Джульбарс; Чертик, в дверях сарая, глядел в мою сторону назидательно и исподлобья и рыл копытом землю, седая его бороденка колыхалась на легком ветерку, как прощальные взмахи платка. Клавка, опираясь на метлу, сделала осмысленным свой взгляд и изумленно пялилась на меня, поражаясь моей неслыханной щедрости – наверное, так смотрел на Хрущева некогда Мао-Цзе-дун, когда тот подарил Китаю русский город Порт-Артур.

Таким же осмысленным взглядом вперился в меня и, проснувшийся и расположившийся на крыльце, кот Мишка, словно я представлялся ему жирной мухой, замершей на оконном стекле. И даже пяток кур, во главе с красногрудым петухом, которого распирала неимоверная гордость за своих красавиц-несушек, сгрудились за Васиной спиной и, отвернув кто куда свои гребешкастые головы, боком поглядывали на меня, словно в ожидании горсти отборного зерна. А черный Карла загадочно мерцал своими глянцевыми глазками из дыры под крышей избенки и безгласно открывал и закрывал свой клюв, видимо, не решаясь выкрикнуть напоследок мне что-нибудь оскорбительное.

Один Василий смотрел на меня с нескрываемым обожанием, и ничего от меня больше не ожидая. Мой уход сопроводил словами:

– Заходи, Коля, заходи, братан, завсегда, когда вздумаешь. Я тебя буду ждать, как родного. Спасибочки тебе за все, и да хранит тебя Бог!

Василий перекрестил меня.

Я еще раз окинул взглядом этот захолустный дворик и прощально помахал всем рукой. Затем открыл калитку и, не оборачиваясь, ушел.

Было грустно. Казалось, какой-то важный и значимый кусок моей жизни остался навсегда позади на этом, засраном куриным пометом, пятачке земли. Никогда ничего подобного я больше не увижу, не почувствую и не узнаю. И даже те вещи, что показалось мне мерзкими или неудобоваримыми сейчас, через полвека покажутся сладким воспоминанием бесшабашной молодости…

Огибая Васин дом по поперечному переулку, я, вдруг, услышал сдавленный поросячий визг и невольно, через полуповаленную изгородь, опять глянул на двор морячка, но теперь уже с другого ракурса. Из всех фигурантов прошлого действа, когда я покидал дом, во дворе оставалась одна Клавка. Новым же лицом драмы оказался теперь некий поджарый, жилистый хряк со шкурой бело-серого, почти что в полоску, окраса, производившей впечатление нелепо натянутой на него тельняшки.

Клавка сидела верхом на хряке, крепко обхватив грязными пятками его круп и судорожно вцепившись одной рукой за ухо животного, а другой – яростно охаживала хряка по обоим его бокам и загривку помелом. Хряк, истошно, но приглушенно визжа сквозь закрытый рот и пытаясь скинуть своего седока, вертелся по двору, вставал на дыбы и грозно тряс головой, пугая разбегавшуюся, кудахчущую домашнюю птицу. Под пятаком его пасти трепыхалась на ветру какая-то бумажка, которую он, видимо, никак не хотел выпускать изо рта. Мне даже показалось, что это именно та самая трешка, которую я подарил морпеху.

И тут хряк рванул кругами по двору, как застоявшийся конь, взметая комья земли из-под копыт. Клавка, с развевающимися распущенными волосами на голове, мотылялась на его спине, словно привязанная кукла, но не оставляла бедного кабана в покое, продолжая упрямо оставаться на его крупе.

Наконец, хряк изловчился и, стряхнув с себя Клавку, прижал ее пятаком к стене избенки, отчего та пискливо и душераздирающе заверещала, корчась от боли и безуспешно пытаясь вырваться из-под пятака обезумевшего животного, которое все с новой силой плющило ее к бревенчатой стенке.

Я зажмурил глаза, тряхнул головой, резонно полагая, что все это мне привиделось, но когда открыл их, то заметил, как в этот момент из-под крыши дома вылетел Клавкин ворон. Он, взреяв штопором в небо, издал громогласное, протяжное и, как мне показалось, призывное «Кар-р-р!!!», будто и в самом деле к кому-то взывая о помощи.

Я отвернулся и поспешил удалиться, чтобы не оказаться ввязанным в какую-нибудь бестолковую историю, резонно полагая, что все тут происходящее – не моего ума дело.

Чудны дела твои, Господи!

Светило низенькое солнце, которое радовало последними теплыми лучами. Земля подсохла, и тут же ветер стал свивать по улицам в косички пыль. За заборами незлобиво перекликались собаки, где-то крякали утки, мычали коровы. По дороге попадались редкие прохожие и мотались на велосипедах беззаботные пацаны. Здесь шла своя жизнь, отличная от нашей городской.

Хорошо-то как!

И тут на землю нашла некая тревожная тень. Я поднял голову. И увидел огромную черную тучу, надвигающуюся на деревню из-за рощи. Это была необъятная стая бесчисленных черных ворон, низко пролетающих над землей, словно жуткое живое покрывало, накрывавшее собой Бугры. Может, это была какая-то миграция этих птиц – не знаю, но такого, ни раньше, ни потом, я больше не встречал.

Заунывно завыли собаки, где-то жалобно замычала корова, заплакали детскими голосами кошки. В воздухе зависла некая тревога. Посыпался редкий дождик. Когда грязные, вонючие капли стали попадать мне на голову и растекаться серыми кляксами на пальто, я понял – это валятся с неба вороньи экскременты. В это время я проходил мимо сельпо и, спасаясь от вороньей бомбежки, влетел в магазин. Оглянувшись напоследок, я заметил, как из центра живой тучи образовался вихревой живой столб, своим острием уткнувшийся в землю в районе Васиного дома. Оттуда ураганом разносился окрест невооброзимый рев из слившихся воедино карканий миллиона вороньих глоток, словно рев турбин готовящегося взлететь в небо «Боинга».

Варюха в магазине отпускала какому-то, не первой трезвости, старому хрычу, в поношенном спортивном костюме и женских ботах, фугас «Рубина» за рубль восемьдесят две. Дедок, с седой копешкой жидких волос на голове, незажженной папироской, зажатой в синих, словно после долгого купания в холодной воде, губах, и с загорелым и сморщенном, как прошлогодняя картофельная балаболка, лицом, прилип любвеобильным взглядом к разрезу Валюхиной белой груди – крутой и упругой, как два новеньких баскетбольных мяча. В другом же конце магазина пивница вытирала свой прилавок от разлитого на нем лужиц пива.

Завидев меня, Валюха, сдвинула халат, прикрыв свои надутые прелести от восторженного взгляда старого ловеласа. Тот, поняв, что кина больше не будет, заполучил свой пузырь и поплелся к выходу шаркающей походкой, задумчиво шевеля папироской во рту, видимо воображая захватывающие сцены, которые бы он мог проделать с Валюхой у себя на сеновале, будь он лет, этак, на двадцать моложе.

Сделав вид, что тоже пришел за покупкой, я подошел к прилавку.

– Что вам угодно-с, молодой человек? – спросила Валюха таким тоном, будто увидела меня впервые и довольно громко, поскольку странный шум с улицы пробирал с потрохами и весь магазин.

– Да мне бы сигарет пачку – «Честерфилд», – ответил я тоже громко, чуть ли не крича, вспомнив название иностранных сигарет, которыми меня угощал Моиз, когда мы с ним разговаривали в гостинице.

– Чо-чо? С каким фильтром? – переспросила Валюха то ли из-за этого наружного гула, то ли по непонятке, и мотнула головой, многозначительно посмотрев куда-то мне за спину.

Я понял, что она сигналила пивнице. И, в самом деле, та тут же скрылась в подсобке.

– Слушай, Миколка, там чо на улице-то творится, самолет что ли падает, – спросила меня Валюха с тревогой в голосе и оглядывая мою попачканную одежду.

В это время наружный шум внезапно оборвался, и я не успел ей ничего объяснить, как Валюха, по инерции громко, задала мне новый вопрос, который в наступившей тишине произвел впечатление грома среди ясного неба.

– Чо так рано-то, Миколка, невтерпеж что ли?

Уловив свой промах, Валюха продолжила говорить уже просто громким шепотом, улыбаясь самым нежнейшим образом и томно глядя на меня маленькими глазками в голубой поволоке:

– Так у нас обед будет только через двадцать минут. – Ты в магазине-то не трись, не вызывай лишних подозрений. Ступай на улку, в два часа напарница с грузчиком домой обедать пойдут, ты тогда к служебному входу и подходи, я открою. Ладно? Ну, все, иди уж. У-ух! – с этим уханьем, который захлестывал прилив нежности, Валюха протянула свою ручищу и, ухватив меня за щеки, словно малого ребенка, легонько, как ей казалось, потрясла меня за подбородок, слегка подтолкнув к выходу.

Впечатление было такое, будто мое лицо зажали между двумя корпусами включенных отбойный молотков, отчего на короткий период времени у меня помутилось сознание. Когда же я очухался, то обнаружил себя уже выходящим из магазина, и напоследок успел услышать за спиной Валюхин певучий голос:

– Э-эх, конфеточка ты моя, мишка ты мой косолапенький, сладенький…

Я снова попал под говняный дождик и ринулся под ближайший, еще не успевший полностью облететь, тополь. Экскременты, в некотором количестве, все ж пробивали и его поредевшую крону, одно только было утешение: воронья стая заканчивала свой пролет над Буграми – уже исчезла живая воронка над Васиным домом, и оставался виден только край поредевшей тучи, из-под которого засияли лучи солнца.

Потомившись под тополем еще пару минут и опасаясь, как бы раньше времени не открылся служебный вход в магазин, что находился как раз напротив меня, я вышел на дорогу. Одиночные вороны все еще летели надо мной вслед стае, но, как бомбардировщики, они уже не были опасны.

Домой, по загаженной цветными экскрементами дороге, я поплелся пешком, ибо был, в буквальном смысле, обосран с головы до ног, и не мог воспользоваться общественным транспортом, чтобы не испачкать других пассажиров. Почистить себя, в данный момент, я тоже не решался, дабы не размазать говно по одежде – надо было дождаться, когда оно подсохнет. Даже, если бы я снял пальто и, вывернув его наизнанку, понес в руках, все равно бы в транспорте от меня шарахались, как от прокаженного, поелику голова моя была похожа, хоть и на праздничный с виду, но, все же, вонючий торт.

Несмотря на выполненную свою задачу по д́обыче Чертовой мочи, чувствовал я себя, почему-то, прескверно…

Возможно оттого, что это воронье обгадило мне не только пальто, но и, казалась, саму душу. Но, может быть, и не поэтому…

Глава XIV Люцифуг Рофокаль – король мира

…Итак, в десятом часу вечера, в пятницу тринадцатого октября, я начал подготовку к вызову Дьявола и первым делом выставил на свой рабочий стол пузырек с козлиной мочой.

Но для начала, чтобы было понятно, как развивались события в эту ночь, я опишу свою комнату, где производилось столь примечательное действо.

Она была отдельной, и вход в нее лежал через дверь из другой комнаты – общей, поскольку квартира наша состояла из двух смежных комнат. При входе, справа от двери располагалось окно, к которому впритык стоял двухтумбовый стол из светлого дерева с черным бархатным верхом. Здесь я занимался. На столе располагалась чернильница из серого, с белыми прожилками, мрамора и с полочками под перьевые ручки. Эта чернильница стояла на столе скорее для украшения, чем для дела. Уже много лет я не пользовался ею: сначала, еще в старших классах школы, я перешел на чернильные же авторучки, а затем появились шариковые, и я стал пользоваться ими. Поэтому бачок для заливки чернил был пуст и чисто вымыт, но на полочке чернильницы лежала деревянная школьная ручка с металлическим пером – эта ручка мне сегодня тоже понадобится.

Еще на столе была такая же мраморная пепельница, а также бронзовая зажигалка, инкрустированная в подставку, выполненную из лакированного дерева. Напротив стола стоял стул с сидением из коричневого кожзама, а слева от стола – находилась четырехногая подставка, с радиоприемником «Чайка» на ней и настольными часами в деревянном корпусе. Далее, напротив входной двери и чуть левее – у стены, располагался старинный румынский дубовый шифоньер, с большим зеркалом, занимавшим полностью одну из его дверок. Еще левее, вдоль стены противоположенной окну, стояла моя кровать из бука, тоже румынская и темно-коричневой полировки. К изголовью кровати, примыкая к стене, в которой располагалась дверь в комнату, гнездилась, такого же цвета и полировки, прикроватная тумбочка с ночником – мерцающей под живой огонь лампочке, вставленной в бронзовый канделябр.

Для начала я сделал пантакль. На черной тряпице, размером с развернутую газету «Правда», я начертил мелом пятиконечную звезду, точно такую же, какую я видел и на золотом медальоне в шкатулке Софьи – «Печать Мендеса», которую заключил в тороид. В самой звезде изобразил козлячью бородатую и ушастую мордень самого Бафомета – князя Ада. Внутри центрального круга, в межлучьях пентаграммы – в промежутке между рогами и ушами Бафомета – я написал латинскими буквами имя SAMAEL – Ангел Смерти или, по другой версии, Ангел Загробного Суда, то есть сам Сатана. А на противоположенной стороне Печати Мендеса – словом, перепрыгивающим через козлиную бороду имя – LILITH – имя первой жены Адама, отвергнутой им.

Насколько я знаю, согласно легенде, разъяренная отказом дева, стала наперсницей Дьявола и злым демоном – Духом Ночи и повелительницей долины Содом в Его вотчине – Зазеркалье, где Дьявол играет роль Бога. Внутри же тороида, над каждым лучом пятиконечной звезды, я вписал магические руны и там же, над именем Ангела Смерти, вписал свое имя – NIKOLAY, в нижней же его части, в качестве своей конечной цели, имя своей возлюбленной – SOFIA. Затем пантакль постелил посреди комнаты как раз напротив зеркала шифоньера.

Далее я принес из кухни самое большое блюдо, какое только смог найти. Затем, из ящика стола, вытащил все остальные, приготовленные мной заранее причиндалы для моего оккультного действа: железную диадему, комплект черных свечей, тюбик алой масляной краски, кисточку, тетрадку, кусок воска, красную шерстяную нитку с иголкой и пять маленьких бронзовых подсвечников еще дореволюционной работы. Их я выпросил у моей бывшей соклассницы – Коркиной Вали.

Раньше они стояли у небольшого домашнего иконостаса ее верующей бабушки, которая умерла в прошлом году, и с тех пор все богомольное хозяйство покойницы пылилось за ненадобностью в кладовке Валиной атеистической семьи. А что делать? Партия не поощряла веру в Бога, она не любила мракобесов, за это тормозили карьеру, клеймили в хвост и гриву богомольцев на различных партийных и профсоюзных собраниях, отодвигали назад очередность на получение жилья, а, бывало, и лишали родительских прав, а так же чинили прочие неудобства нашим идейно отсталым советским гражданам.

Достал из ящика стола и завернутый в тряпицу кинжал, принесенный мною из склепа с Клещихи. Это и был атаме – кинжал для магических действий, та самая, как я вначале полагал, недостающая вещица для моего сегодняшнего магического действа. О том, что это именно он, я случайно узнал от дяди Жоры – отчима своего друга Вовки, когда, не удержавшись, принес кинжал к дружку домой похвастаться старинной вещичкой. Естественно, каким образом и для чего я его добыл, я умолчал – помнил наказ Баал-бериты.

Дядя Жора ныне работал простым токарем на заводе «Вторчермет» после десятилетней отсидки в Сиблаге. У него и фигура-то выдавала принадлежность к этой металлической профессии – покатые, опущенные вперед плечи, шея сдвинутая также вперед, как у утки – ведь приходилось весь день стоять, наклонившись над шпинделем станка и крутить ручки подачи резца и суппорта. Но до своей отсидки, куда запрятали дядю Гошу еще до войны, как ближайшего сподручного Наркома внутренних дел Ежова, он был неплохим следователем. Потомственный рабочий, токарь по профессии, имевший из образования лишь несколько классов церковно-приходской школы, он пришел в ОГПУ еще в начале двадцатых годов из РККА по разнарядке партии, проявил в новой для себя профессии природную сноровку и раскрыл ряд громких дел. Он даже принимал участие в особо важном следствии, ведшегося по делу самоубийства Есенина, и собственноручно снимал его с отопительный трубы, на которой тот повесился.

А однажды дядя Жора вел расследование одного ритуального убийства, и ему попадался похожий кинжал и с той же надписью. Она проступила отчетливо, когда я дома почистил позеленевшее лезвие наждачкой и промыл растворителем:

«For dust you are – and to dust you will return»

Надпись была выгравирована на английском, который я знал неплохо. Поэтому тем более я поверил дяде Гоше, который, не зная ни бельмеса по-английски, моментально озвучил фразу на русском языке, как только взглянул на нее: «Из праха ты восстал – прахом и станешь». Он-то и рассказал мне, что кинжал этот предназначен для магических действий и называется – атаме…

Все остальные предметы предстоящего ритуала, в том числе разложенные веером лотерейные билеты, чистый носовой платок и шматок ваты, уже находилось на столе. Подсвечники я расставил в вершинах звезды на пантакле, установил в них свечи и зажег их, после чего потушил люстру на потолке, погрузив комнату в мерцающий свет свечей. Они, почему-то, горели неровно, с сухим треском, выпуская извивающиеся, как змеи, столбики черного удушливого дыма. Может быть, в другой раз я бы этого не почувствовал, но моему ритуалу предшествовал шестидневный пост, как и было указано в «Служебнике Дьявола», посему все мои чувства – и обоняние, и осязание, и слух и все остальные были предельно обострены.

Затем кисточкой по наружному контуру блюда я стал вписывать все буквы русского алфавита. Потом из воска вылепил рогатый и копытистый вольт Дьявола. На его груди я выцарапал иглой, раскаленной в пламени свечи, имя: LUCIFER – Светоносный, один из главных демонов Ада, и он же, наряду с Самаелем, Вельзевулом и еще четырьмя первыми Демонами Зазеркалья, являющийся одним из воплощений Дьявола. Затем окропил восковое тельце Люцифера, но, конечно, не святой водой, а мочой Черта, вызвав в голове легкое головокружение от распространившегося в помещении смрада. Тем самым я произвел, как бы, крещение вольта, только сатанинским образом. Потом положил его на тарелку, которую, в свою очередь, поместил в центр пентаграммы.

Достал из портфеля тетрадку и вырвал из нее чистый двойной лист, разорвал его посредине, получив, таким образом, новые два листочка. Один предназначался для вызова Сатаны, второй – для написания Договора с ним. Сел за стол и стал писать Заклинание Вызова Главного Духа из Царства Тьмы.

Свет, излучаемый свечами на полу, доставал до поверхности стола лишь в виде колышущихся отблесков, ложившихся живыми бликами на стены. В комнате было было несколько темно, чтобы что-то читать, но писать все же было можно. В принципе, я помнил это заклинание наизусть и написал его лишь для проформы. Главным в этом деле был Договор с Дьяволом, и я, стараясь избежать грамматических и иных ошибок, что могло привести к непредсказуемым последствиям, принялся старательно выводить слова и буквы.

Мои чувства, обостренные до невозможного предела многодневным постом – или это мне только так чудилось – воспринимали окружающее неадекватно, мне мерещились ползущие по стенам зловещие тени, я слышал какой-то скрип и постукивания, которые, казалось, исходили отовсюду – от стола, стен и особенно сильно доносились из шифоньера. В воздухе стояла некая наэлектризованная напряженность, которая обычно предшествует грозе, и он стал колебаться, искажая очертания окружающих предметов. Мало того, в комнате, вдруг, резко похолодало, и мне стало зябко. Нельзя сказать, что ударил мороз, но температура явно стремилась к нулевой отметке, словно какой-то невидимый насос откачивал из помещения тепло.

И только сейчас я понял, насколько все происходящее было серьезно, но, увы, необратимо – маховик был уже запущен, и я не мог его остановить. Я чувствовал себя, словно азартный игрок, проигрывающий все большие и большие суммы в рулетку, который уже не в силах остановиться, ибо ему жалко проигранных денег, и он лелеет мечту вернуть их обратно и лишь потом уйти, если удастся, ибо ясно, что после этого захочется еще и что-то выиграть.

При этом отчетливо понимаешь, что существует во сто крат большая вероятность того, что все спустишь, вплоть до последних штанов. Но ты продолжаешь играть, и катишься вместе с неудержимой лавиной в пропасть, не в силах ей противостоять и с минимальными шансами остаться в живых. Было такое чувство, будто впереди тебя ждала первая брачная ночь, в то время как сам ты совсем не знаешь, как и что с женщиной надо делать, да к тому ж еще и не умеешь, тебе страшно, но… надо! Ведь ты назвался груздем и надо залазить в кузов…

Наконец Договор был составлен. Вот он:

ДОГОВОР

Я, Николай Север, сим заключаю Договор с Великим Люцифугом Рофокалем в том, что обязуюсь передать Ему свою бессмертную душу навечно и стать навсегда его рабом ровно через двадцать лет, в тот же день и час, после того, как противная сторона – Люцифуг Рофокаль – выполнит мою просьбу, изложенную в этом Договоре.

Просьба заключается в том, чтобы я, по одному из лотерейных билетов Серии … №№ … выиграл машину.

Настоящий Договор вступает в силу с момента публикации выигрышного номера в печати и предоставления мне права на получение выигрыша.

Подписи сторон:

Николай Север _________                       Люцифуг Рофокаль ________

13 октября 1969 года.

Там, где в Договоре я обозначил многоточие, стояли серии и номера каждого из тринадцати мною купленных билетов.

Затем я стал ждать боя настенных часов, находящихся в соседней комнате и установленных на двенадцать ночи. Посмотрел и на деревянные часы на радиоприемнике – до полночи оставалось всего несколько минут. Стал ждать, расслабившись и гоня всякую мысль из головы. Тем не менее, часы пробили неожиданно, и их бой показался набатом Судьбы. Пора!

И я стал чиркать зажигалкой, пытаясь зажечь еще одну свечу, поставленную в пустую чернильницу, чтобы лучше видеть бумаги. Но зажигалка только сыпала искрами, огонь не появлялся – видно, некстати кончился бензин или стерся кремень. Тогда я второпях, лихорадочно шаря в потемках в верхнем ящике стола, достал коробок со спичками, в котором хранил шерсть лешего еще с того раза, когда пятнадцать лет назад повстречал его у шестой бани и куда добавил новые волоски, недавно принесенные от Василия – кстати, они оказались абсолютно идентичными.

Наконец, с последним боем часов я зажег свечу, взял со стола атаме и сделал им надрез на запястье левой руки, как и требовал ритуал. Струйка крови, растеклась по запястью и рубиновыми капельками стала падать на заранее подставленный носовой платок, чтобы не испачкать стол и не набрызгать на пол. Я обмакнул в ранку перо ручки и, в неровных свечных сумерках, вывел на Договоре свою подпись. Теперь осталось заполучить подпись самого Дьявола.

Залепив рану ватой и обвязав запястье платком, я взял в правую руку шерстяную нитку с иголкой, вошел в круг и встал там лицом к зеркалу так, что тарелка с алфавитом оказалась у моих ног. Затем, воздев руки к небу и подняв вверх глаза, мысленно взирая на ночное звездное небо, я трижды прочел заговор вызова Дьявола. После чего, накаляя иглу в пламени свечи, я, раскаленным ее концом, стал покалывать восковое тельце Дьявола в пупок.

Воск плавился в точке соприкосновения с горячим металлом и шипел, словно новорожденная змейка. В конце концов, после нескольких таких издевательств над вольтом, игла пришла в движение и указала на первые буквы. Я прочел: «Не мучь меня».

– Кто ты – Дьявол? – спросил я, с легкой дрожью в голосе, и снова прижег иголкой пупок вольта.

Игла заходила более уверенно, дав ответ: «Я Федя – малый бес».

– Ты мне не нужен, я ищу Вашего Владыку.

«Подожди», – запрыгала игла по буквам.

Я стоял молча в тревожном ожидании еще несколько минут – пока все шло по одному из вариантов вызова, как и было прописано в «Служебнике». В астральной дыре, прорубленной вольтом в Царство Тьмы, на раскаленную иглу, словно на крючок в проруби, попалась пока мелкая рыбешка – некий бесенок Федя, и сейчас он по внутренней иерархии Ада, по цепочке, передаст весть обо мне на самую ее вершину. И верно, через некоторое время игла опять двинулась:

«Кто просит свидания с Повелителем Мира?»

– Я – Николай Север. Кто ты? – отвечал я, не узнавая своего голоса: казалось, за меня говорил кто-то другой и не дома, а где-то среди неких горных ущелий, когда отчетливо слышится многократное эхо.

«Надень Диадему Иуды задом наперед», – прописала игла.

Я взял Диадему и сделал, как мне было велено. В тот же миг те легкие шумы – скрипы, постукивания, которые я слышал раньше, многократно усилились, превратившись в грохот, топот и треск. Теперь в квартире бурлила странная какофония звуков: там был еще и свист, сладострастные вопли, рычания, взрывы жуткого смеха, вразнобой врывались рулады каких-то музыкальных инструментов. Но, несмотря на этот хаотический шум и гам, словно из приемника, как это бывает, когда ловишь западные радиостанции сквозь помехи наших глушилок, отчетливо прослушивался голос, похожий на скрип проржавевших дверных петель, открывавшихся где-то в глубоком зиндане.

– Я Баал-берита, писарь Верховной Канцелярии Великого Люцифуга Рофокаля.

Если бы мне сейчас ответил сам Люцифер, я бы поразился меньше.

– Товарищ Берита? – только из-за глубокой растерянности, я неправильно обратился к писарю Ада. – Это Вы?

– Да, я, – сухо и официально отозвался Баал-берита. – Повелитель Мира услышал тебя и готов выслушать твою просьбу.

– Люцифуг Рофокаль… автор «Служебника»! Он-то и есть сам Люцифер?! – воскликнул я внезапно охрипшим голосом.

– Да, Коля, это Он – наш Господин, и истинный Король Мира. Что может против него Бог? Дьявол прямо или опосредованно владеет умами человечества. Поверь мне, не сердцем, так умом. Открой глаза и посмотри: тщета, суета, преступность, коррупция, ложь, братоубийство, властолюбие – все это, так или иначе, вместе или по отдельности, присуще почти всему людскому роду. Даже церковники подвержены этим символам Дьявола. Вспомни, например, как Православная Церковь прогнулась под Сталина, нашего слугу и брата, и даже отслужила молебен по его смерти, словно о достойнейшем христианине! Где это досель было видано!? Высшие иерархи Божьей Церкви отслужили панихиду ставленнику Дьявола, бывшему семинаристу, предавшего Бога, и получившего за это от нас Власть! Каково тебе это? – Баал-берита примолк, уступив место хаосу адских звуков.

Он ждал от меня ответа, но я молчал, переваривая смысл его слов: правда ли все это, непостижимое для комсомольского сердца, или лживая ловушка для простачка? И продолжал молчать, словно язык мой онемел. Между тем писарь Ада продолжил:

– Лишь немногие святые, милейший Коля, хранили верность вашему Богу, но их свет – как редкие свечи в ночном дремучем лесу – не более чем редкий рой светлячков: светят, но не освещают. Тьма – вот истинное состояние Вселенной.

– Я не верю в Бога! – неуверенно ответил я, чувствуя себя совершенно выпотрошенным.

– Не верить в Бога, не значит, что его нет. Ты же веришь в Дьявола, значит поверь и в Бога. Но мы разболтались, Коля. Давай-ка, ближе к делу, – вдруг устало, словно долго и безуспешно перед этим убеждал меня, – сказал писарь. – Ты все продумал, ты точно решил продать свою душу нашему Повелителю? У тебя еще остался шанс оставить все по-прежнему…

– Да, я все продумал и все решил окончательно, даже не уговаривайте, уважаемый Баал-берита. Мне нужна – Софья! – ответил я решительно, словно уже опрометчиво летел бескрылый в бездну, толком не зная, что меня ждет на дне: острые камни или нежные объятия оперной дивы.

– Ну, что ж, раз ты решил… тогда приступай…

– Но будет ли все безопасно, уважаемый Баал-берита?

– Но ты же выпил мертвой воды? Чего тебе сейчас опасаться? Не бойся, все будет надежно, в лучшем виде, если, конечно, Повелитель Мира останется доволен тобой, – голос писаря Ада стал затухать, было такое впечатление, что он от меня отдалялся все дальше и дальше, но я еще сумел разобрать его последние слова: – А ты хотел, чтобы было как в триллере в кино? На экране слезы, кровь и ужас, а тебе в зале уютно и безопасно? Нет, будет, как в жизни. До скорого!

И голос Баал-бериты исчез где-то в потусторонней глубине.

Я понял, что без неприятностей мне сегодня не обойтись. Что ж, я готов!

Я слегка крутанул обруч, приведя его в нерабочее положение, избавившись от звуковой какофонии, взял со стола атаме и засунул его за пояс. Подошел к зеркалу, поднес обе руки к вискам и сделал ими знак «киш» – знак козла, который обычно показывают на рок-концертах рокеры и безбашенные юнцы, не представляя, что тем самым допускают в свою душу совершенно безвозмездно Нечистого, во всяком случае, если и не Его самого, то Его младшую кровососущую братию. Потом вынул из-за пояса кинжал, подготовленный специальным образом к этому обряду заранее, и начертил им на зеркале шифоньера, во всю его площадь, четыре, накладывающихся друг на друга, магических знака, открывающие вход в Зазеркалье.

Зеркало ответило мне легким, едва уловимым, гулом и нарастающей вибрации, будто с той его стороны к нему приставили бесшумную бормашинку. Потом наступила могильная тишина, и мне показалось, что со стороны зеркала повеяло легкой ветреной прохладой, отчего свечи, все одновременно, трепыхнулись испуганными огоньками, наклонившись в одну сторону. А в самом зеркале мое отображение сильно исказилось, и я с трудом узнавал себя, впрочем, возможно, на мое изображение повлияла огненная пляска свечей.

Наступил решающий момент: я перевернул Диадему, расположив ее на голове правильно – так, чтобы глаз в треугольнике обруча совпал с моим «третьим глазом». Как и в прошлый раз в библиотеке и на квартире Александра Петровича, меня подо лбом вновь забился живой шарик, стремящийся выпрыгнуть из головы наружу. Только на этот раз этот шарик бился в куда более сумасшедшем ритме яростно и больно, будто молот по наковальне молотил он по лобной кости изнутри в такт внезапно разбушевавшемуся, учащенно забившемуся сердцу. Наконец, как из пушки, шарик с воем ядра выстрелил из межбровья, и я очутился в астральном пространстве.

Все посторонние звуки возобновились одновременно с разыгравшимся здесь отвратительным спектаклем. И происходил он не только в пределах моей комнаты, но и во все квартире и даже за ее пределами, даже за стенами дома. Ибо стены стали для меня, как бы, прозрачными. То, что оказалось в комнате и творилось вокруг, напоминало шабаш ведьм, причем это нисколько не мешало мирно спать моим соседям по дому, которых я тоже лицезрел в своих кроватях. В окружающем пространстве – и рядом со мной, и вверху над головой, и внизу под ногами – пританцовывали и хватали меня за руки черношерстные бесы с огненными глазами, дышащие горячим паром, исходящего из синегубых, слюнявых ртов. Нагие женщины, молодые и старые, безобразные и прекрасные, белокурые и седые, с распущенными волосами, кружились вокруг, пытаясь вовлечь меня в свою безумную пляску.

Одну ведьму, подмигивающую мне, как старому знакомому, я узнал сразу – это была Клавка! А на моей кровати, свесив с нее копыта и привалившись спиной к стене, словно человек, сидел седобородый черный козел. Между его ног, словно красная коряга, топорщилось его козлиное достоинство, приведенное в рабочее положение, на которое, время от времени, присаживались, то одна, то другая, мечущиеся вокруг меня фурии и, подвывая от страсти, совершали с ним соитие. В ощеренной странной улыбкой пасти, поблескивали волчьи зубы. Бесстрастно удовлетворяя своих товарок, словно автомат по розливу пива, он одновременно благостно кивал мне рогатой головой и подмигивал, словно давешнему приятелю. И его тоже узнал – это был Чертик – Черт морячка Василия из Бугров или, по крайней мере, очень на него похожая седобородая бестия.

Не гнушался козел и остальными бесами, насаживавшихся на его корень угольными задками, как помидоры на шампур. Впрочем, плотским утехам тут предавались буквально все: и ведьмы с бесами и бесы с бесами и ведьмы с ведьмами. Кое-кто тут, хорошо ли плохо, но играл на разнообразных музыкальных инструментах, еще доэлектрической эпохи: на лютнях, свирелях, скрипках, рожках, окаринах, наях и даже на рыбьей чешуе и еще кое на чем, чего я раньше не видывал. Иногда разношерстые музыканты наигрывали нечто слаженное, понятное даже моему далеко не музыкальному уху, а иногда выдавали черт знает что, совсем не похожее на музыку.

Еще один участник сей бесовщины привлек мое особое внимание – это была неподвижно стоящая у окна фигура человека, облаченного в длинную, до пят, черную сутану. Голову и лицо его скрывал низко опущенный капюшон, оставлявший видимым лишь нижнюю часть бородатого лица. Я не видел его глаз, но физически чувствовал их неотрывный взгляд, обращенный на меня. И в этом взгляде чувствовалось нечто зловещее, таящее для меня опасность.

Но, сказать правду, во всей этой жуткой галиматье, творившейся вокруг, меня ничего особо не пугало, все мои страхи перегорели до еще этого, когда я готовился к сему действу и мысленно пережил неоднократно нечто подобное сейчас происходящему. Посему я не чувствовал себя здесь, несчастным, наложившим с перепугу в штаны, философом Хомой в деревенской церкви при отпевании ночью упокоенной им панночки. Скорее, мне было просто все любопытно. Впрочем, честно говоря, некая неприятная дрожь в коленках все же присутствовала…

Еще одна из фурий не принимала в оргии никакого участия. Прекрасная нагая чертовка – с ливнем волнистых рыжих волос до пояса и серыми, хрустальной чистоты, глазами, с точеным телом совершенных пропорций и полными белыми грудями, упруго возвышающихся так, словно их подпирал лифчик, стояла прямо передо мной и благосклонно протягивала мне правую руку, как протягивает ее королева своему вассалу для поцелуя. Ее глаза пылали адской похотью, которая прожигала меня насквозь, взрывая мои чувства жаждой женской плоти. Из ее лона сочился и струился меж ног телесный сок ожидающего сладострастия.

За другую ее руку держался какой-то ушастый, узкогрудый и худой, тоже рыжий, мелкокудрый мальчик лет шести, недетское лицо которого выражало затаенную злобу, казалось бы, на весь мир, а глаза сверкали холодным огнем. Их обоих я не узнал, их я просто знал невесть откуда – это были Лилит, царица долины Содом, супруга самого Дьявола, и Каин – братоубийца Авеля.

Тем временем Лилит приблизилась ко мне на шаг и взяла меня двумя точеными пальчиками за подбородок, заставив заглянуть ей в глаза. Я утонул в их блаженной глубине, словно погрузился в нежное облако на ложе из лепестков роз, источавших ароматный запах цветочной смерти.

– Любишь ли меня, хочешь ли меня, мой мальчик? – проворковала она райским, убаюкивающим голоском, от которого останавливалось дыхание и хотелось впасть в ее объятия.

– Я пришел сюда из-за Софьи! – неимоверным волевым усилием ломая себя, заплетающимся языком сказал я.

– Как странно! – убрала свои нежные пальчики с моего лица Лилит и недовольно отвернулась, отчего чары ее ослабли. – Я тебя не неволю, мой мальчик. Не я ищу – меня! И помни, сейчас ты нужен Повелителю, Он благоволит тебе. Однако может случиться и так, что Величайший отвернется от тебя. И тогда только одна я смогу тебя защитить от Его немилости, если… ты будешь еще мне интересен.

Лилит, приглашающим жестом, вытянула в сторону грациозную ручку. Тотчас к ней подлетела Клавка и, склонив голову, поцеловала руку Лилит с видом глубочайшей преданности.

– Когда ты захочешь меня, мой мальчик – а это рано или поздно непременно случится, даже не сомневайся! – обратись к моей фрейлин, – объявила мне Лилит глубоким грудным голосом, явно имея в виду Клавку. – Но смотри, чтобы это не было слишком поздно!

Клавка оторвалась от поцелуя и пронзила меня взглядом полным мстительного торжества.

Поклонившись Царице Тьмы, я, в смятении отступил. Вообще-то, согласно заповедям ритуала, я не должен был обращать на всю эту нечистую братию никакого внимания, никак на них не реагировать и не вступать ни с кем ни в какие контакты, иначе вызов Главного Нечистого будет прерван. И тогда в меня мог вселиться какой-либо простой бес или кто-то еще из тех, кто метался вокруг меня. И я для обычных людей в нашем мире стал бы каким-нибудь одержимым, кликушей, черным колдуном или еще какой-либо неадекватной личностью. Поэтому я больше ни на кого не реагировал. Я просто устремил взгляд в зеркало, ожидая появления Самого.

В тонком мире, где я теперь пребывал, зеркало выглядело совсем не так, как нам обычно представляется. Оно, скорее, напоминало какой-то темный провал, словно распахнутое в безлунную ночь окно, когда за ним не видно ни зги. Я вперился в зеркало неподвижным взглядом и стал взывать: «Люцифер! Люцифер!»

Согласно правилам вызова, я должен был сделать это не менее трехсот раз. Конечно, я не считал, сколько взываний я сделал, но в какое-то время, когда уже порядочно устал от своих мысленных призывов, обнаружил, что из зеркала начал медленно распространяться лунный свет и за ним стала проявляться все более отчетливо некая картинка. Когда она приобрела более-менее различимые очертания, я увидел в Зазеркалье мрачные горы, озаряемые огнедышащими вулканами. Потоки лавы стекала с них в ущелья, как кровавые раскаленные слезы. С грозового неба, из свинцовых туч, смешанных с вулканическим дымом, падали камни и град, сыпался пепел, хлестали молнии, рассекая окружающий мрак. Раскаты грома и взрывы вулканов, озарявшие алыми сполохами черное небо, сливались в общий ужасающий грохот, дыхание перехватывало зловоние серных испарений, прорывавшихся из Зазеркалья даже сюда, в комнату.

Там, в горах, я видел пещеры и гроты, и входы и выходы из них были зарешечены железными прутьями. Крылатые демоны и козлоногие чудища, со сверкающими мертвенным огнем глазами, кружили среди них и бродили по скалистым тропам. Иногда они исчезали в пещерах и когда появлялись оттуда вновь, то нередко их отвратительные злобные морды и когтистые лапы были перепачканы кровью. И тогда из подземелий доносились стоны и душераздирающие мученические вопли, мешающиеся со злорадным ревом и торжествующим бесовским хохотом.

Между этими угрюмыми горами и порталом Зазеркалья, где я стоял, зияла разделяющая нас бездна. И вдруг я заметил, как от ближайшего ко мне утеса к зеркалу устремился луч – лунная дорожка, которая все крепла и ширилась, пока не превратилась в превосходный лунный мост. С той стороны моста в мою сторону двинулись две фигуры, одна из них чуть опережала вторую, следовавшей за первой, как верная тень. По мере их приближения ко мне я узнал того, кто шел чуть поодаль – это был Баал-берита. Первым же, упругой походкой тренированного спортсмена, размашисто и мерно, почти не сгибая ног в коленях, шагал человек во всем черном: и плаще, и шляпе, и остроносых туфлях, и развевающемся шарфе, и круглых очечках для слепых и такой же, блистающей лаком, тростью в правой руке.

Когда он подошел поближе – к границе Зазеркалья, я увидел жесткие кудри его черных волос, одна куделька которых из-под шляпы выбивалась на лоб, резко контрастируя с его фарфоровым челом. Маленькие очки прятали его глаза, но не уродовали его облик и не могли скрыть скорбные тени под ними, особенно на фоне, словно изваянного из мрамора лица совершенных пропорций и нечеловеческой мужской красоты. И тут меня словно прожгло молнией, я узнал его – это был тот самый человек в трамвае, который некогда посоветовал мне купить лотерейные билеты, хотя теперь в его облике и произошли некоторые перемены!

При его появлении, вся нечисть, крутившаяся вокруг меня, пала перед ним ниц, козел спрыгнул с кровати и распластался перед ним так, как из всех четвероногих это могут делать только бульдоги – задние ноги простерлись назад, а передние вперед и в стороны, лоб он прижал к полу, выставив вперед крутые рога. Лилит встала перед ним на одно колено и поцеловала его правую кисть, после чего прижалась к ней своей щекой, словно маленький покорный ребенок к руке сильного и любимого отца. Малыш Каин сел на пол и обвил его ногу, сомкнув глаза в какой-то сладостной дреме.

– Великий Люцифуг Рофокаль – Король Мира! – торжественно воскликнул Баал-берита, сделав мне знак встать на колени.

Я едва не потерял равновесие – так вот он кто, этот черный человек из трамвая – сам Дьявол!

В замешательстве я не знал, как поступить – последовать ли совету писаря Ада или оставаться стоять на ногах, как был, ведь, как ни крути, но я не был подданным Дьявола. Между тем Люцифер сквозь очки пробирал мне своим взглядом не только тело, но и саму душу, и я чувствовал себя перед ним стыдливо голым. Тем временем, Лилит встала с колена и зашла за спину Дьявола с другой стороны от Баал-берита. Она застыла, как изваяние, с интересом вперилась в меня, словно неискушенный зритель в фокусника, ожидающий от него первого чуда. Люцифер ждал. Ждали, замерев на своих местах, и все остальные. Воцарилось напряженное молчание ожидания всеобщей смерти.

В какой-то момент я понял, что, встав перед Ним на одно колено, как Лилит, я не унижу себя, как остальные бесы, павшие ниц, но проявлю уважение к Величайшему и просто соблюду протокол. Честолюбие и животный, до икоты, страх, ледяными когтями сжавший мне сердце, боролись во мне. И, в конце концов, я встал на правое колено.

Люцифер, с небрежной величавостью, присущей только истинным повелителям, обладающим безграничной властью, протянул мне свою мертвенно-белую, в синих прожилках вен под тонкой кожей, прохладную руку, на которой блестел золотой перстень с огромным круглым рубином, изображавшим Печать Мендеса – то, что немыслимо было сотворить с камнем на земле, оказалось возможным в Аду.

Я прикоснулся губами к благоухающей какими-то духами или мазями руке и ощутил на них легкий ожог, словно пронес огонек зажигалки мимо сигареты близко к губам. Мое тело сотрясла сладострастная конвульсия, будто я получил оргазм высшей пробы, ни с чем ни сравнимый, вперемежку с острейшей болью, от которой хотелось умереть тут же и вручить Ему душу.

После чего Люцифер благосклонно кивнул головой, убрал свою руку, и все встали, в том числе и я – ошеломленный никогда не ведомыми мне прежде ощущениями и все еще под их впечатлениями. И в это время за моей спиной полилась какая-то торжественная и скорбная музыка, волнующая слух пещерными страстями, – это была узнаваемая мелодия из «Валькирий» Рихарда Вагнера. Я оглянулся: бесы, имевшие при себе музыкальные инструменты, выстроились полукругом в секстет и благочинно играли без всяких там бесовских выкрутасов, и дирижировал ими сам великий композитор!

Образ Вагнера был мне знаком по его немногим, но известным портретам. Он стоял спиной ко мне и лицом к музыкантам, так что в обычном ракурсе была видна только одна его каштановая шевелюра, с торчащими на щеках бакенбардами.

Но ты помнишь, мой милый читатель, что в астральном мире видно всего человека и любой предмет сразу со всех сторон, так что одновременно я видел и его композитора. Описывая же вообще данную ситуацию с ритуалом вызова, я все явления и сцены перевожу на понятные нам образы, хотя, конечно, все реально выглядело совершенно иначе.

И я поразился лицу Вагнера – все же, как он был сильно похож на Адольфа Гитлера! Те же резкие черты лица, гипнотический взгляд темных глаз, одновременно устремленных и куда-то в себя. Только он был без этих чаплинских усиков фюрера. Может, фюрер и любил Рихарда не столько за его величественную музыку, сколько за внешнее сходство?

Впрочем, вся нечисть при появлении своего Повелителя держалась с благоговейным почтением, словно здесь только что был не оргический шабаш, а светский бал.

– Молчи, я знаю, чего ты ждешь от меня, милейший, – обратился ко мне Люцифер тихо и без тени пафоса, который, казалось, должен был бы присутствовать при торговле душами, а так, будто речь шла о сущей безделице, вроде, продаже билетика в трамвае. – Но, у тебя еще остался выбор, и ты можешь вернуться к обычной жизни. Помни, насильно к себе я никого не тяну, как вещают слуги Распятого. Итак, твое последнее слово?

Тональность Его голоса была весьма необычной, благосттной, таковой, какой я никогда не слышал ранее – словно где-то вдали, в туманной дымке просыпающейся весны малиновым звоном всколыхнули утро серебряные колокола. Она действовала, как бальзам на свежие раны и пьяняще кружила и туманила голову, словно дым опиумного кальяна. Зачем было продавать Ему душу? Он только заговорит с тобой, прикоснется к тебе, и всё – ты уже добровольно становишься Его вечным пленником…

– Я уже все решил, – с внутренней твердостью сказал я, но голос мой все же дрожал неуверенностью, и я почему-то медленно, но неостановимо слабел, мышцы тела отказывались подчиняться моей воле, и я с неимоверным усилием пытался удержаться на ватных, подкашивающихся ногах.

– Хорошо! Баал, – обратился Люцифер к своему спутнику, – покажи сударю наши обители, он должен иметь представление о своем вечном доме.

Баал-берита мягким, кошачьим шагом приблизился ко мне и подхватил меня, уже готового упасть в обморок, под руку:

– Добро пожаловать в Ад!

Глава XV Истинные круги ада

Баал-берита взял меня за руку, и мы по лунному мосту двинулись в глубину Зазеркалья, оставив на его границе бесовскую братию вместе со своим Владыкой.

На той стороне моста мы прошли в одну из пещер прямо сквозь решетку, закрывающую в нее проход, и мимо стражников – двух бесов, игравших у входа в карты за дощатым столом. Правда, мы не остались незамеченными стражей, которая вскочила и вытянулась во фронт перед писарем Ада. И я понял, что мы перемещаемся здесь как бы бесплотные, хотя и вполне осязаемые, и, оглянувшись назад, взглядом, прошивавшим расстояния и преграды, словно лучи рентгена, я увидел по ту сторону Зазеркалья свое тело, недвижно стоящее в окружение нечисти, словно статуя.

Кем я был сейчас? Астральным ли своим телом, душой ли? Впрочем, – неважно! Эта мысль безответно промелькнула в моей голове, если так можно теперь было сказать, или там, где-то в пространстве, синей птицей и, ненужная, испарилась.

В этой пещере мы зрили некоего страдальца. Он вешался на крюк, ввернутый в гранит потолка, и умирал в тяжких муках и корчах. И когда, казалось, умирал вовсе, то веревка лопалась и висельник этот, как бы, воскресал и вновь привязывал веревку к железному крюку и снова вешался. И так продолжалось без конца. Эта трагическая сцена веселила окружающих бесов, скаливших клыкастые пасти и распространявшие омерзительный гогот. Они вновь и вновь усердно натирали веревку мылом и услужливо вышибали табуретку из-под ног страдальца.

– Се есть самоубийца, – бесстрастно, словно гид на экскурсии в музее истории шарикоподшипников, сказал Баал-берита. – Смотри, Коля, далее.

И переходили мы, как бы опять бесплотные, из одной пещеры в другую, из грота в грот, и сердце мое сжималось от сострадания к заточенным там узникам. И вот, в другой пещере показали мне, как рогатые демоны железными прутьями насмерть забивали какого-то несчастного, и когда тот умирал в невыносимых страданиях, они оживляли его и вновь забивали до смерти.

– Се убийцу наказывают, – объявил Баал-берита. – Смотри далее.

В следующей пещере некий муж совокуплялся со многими блудницами и ожесточенно набрасывался то на одну, то на другую. И был он распален и рыдал, но все никак не мог получить удовлетворения. И жгла его невыносимой болью плотская похоть, и естество требовало завершения, но оно никогда не наступало, а жажда конца и конца страданиям была несносной. И демоны толпились вокруг и плевались в него, и становились в непотребные позы, и смеялись ему в лицо, и приводили ему все новых и новых любовниц, одну соблазнительнее другой. И бедняга, распаленный и раскаленный никогда не завершаемым желанием, набрасывался на них с возрастающей яростью и выл от переполнявшей его боли, но только все без толку, а лишь с каждой новой из дев усиливая свои страдания.

И сказал писарь Ада:

– Се блудник от жены своей.

В четвертом узилище чудища наперебой, а то и всем скопом, насиловали другого бедолагу. И от тех издевательств тот неоднократно терял сознание. Однако бесы приводили его в чувство, поливая ледяною водою из ушата, смывавшей кровь, лившеюся изо всех его дыр, и вновь овладевали им самым разнузданным образом.

– Се насильник наказывается, – опять бесстрастно прокомментировал Баал-берита. – Эй, – крикнул он подвернувшемуся под руки лохматому бесу с головой огромной крысы, который устроил себе перерыв и покуривал трубку с каким-то ароматным табачком, – пойди-ка сюда, любезный.

Бес, цокая копытами, приблизился к нам, источая запах животного пота и серы, и звонко шлепая между ног причиндалами, выдававшими в нем особь мужеского пола.

– Чего-с изволите, господин генерал? – спросил бес, с подобострастной улыбкой на крысиной морде, что странно было наблюдать – я никогда не видел улыбающейся крысы.

– Кто такой? – раздраженно спросил его Баал-берита, не ответив на его вопрос.

– Старший по камерному блоку лейтенант Шурпень, господин генерал! – по-военному отчеканил бес.

– Вот что, Шурпень, почему вид непотребный? Ходишь тут, понимаешь, голый, воняешь, колбасой своей болтаешь туда-сюда. Или не видишь, что у нас интеллигентный гость? – Баал-берита кивнул в мою сторону.

– Прошу прощения, господин генерал, форма рабочая – готовность номер один, согласно инструкции, чтоб ничего лишнего, а гостя я сразу и не приметил, – склонился черт перед писарем Ада и скосил на меня черные, выпуклые, без белков, глаза.

– Эх, Шурпень, Шурпень! Сходи в поликлинику, да выпиши там себе очки. А сейчас, иди давай, помойся, чтоб не вонять, оденься в парадное, да возвращайся, только, чтоб мигом у меня! Понял?!

– Так точно-с, господин генерал!

Шурпень исчез с быстротой молнии и уже через минуту стоял перед Баал-беритой, вытянувшись во фронт и в золотых очках в тонкой оправе. Вид его был довольно красочный: он предстал в малиновом, военного образца, кителе, накинутым на голое, без рубашки, тело. Китель был украшен серебряными аксельбантами и застегнут золочеными пуговицами, на которых красовалась пентаграмма Печати Мендеса. На левое плечо был нацеплен серебряный погон, украшенный двумя звездочками. Для пущей важности был прицеплен на грудь и какой-то орден, с козлиной мордой по его центру. Волосатую шею Шурпеня украшала белоснежная эстрадная бабочка. Нижнюю часть его живописного костюма составляли цветастые трусы-семейники с дыркой позади, из которой повиливал черный, кожаный хвост, с черной же пушистой кисточкой на конце. Копыта, видимо, для мягкости хода, были плотно обтянуты некой резиновой обувкой, из коей у нас на земле обычно делают калоши. А на голове красовался венок из черных роз. От него густо несло земляничным мылом и тонко пахло какими-то нежными духами.

Баал-берита, почесав затылок, спросил:

– Ну, то, что ты очки себе приобрел да душ принял – это хорошо. А вот чего ты надушился-то, как баба!? Никак на бал собрался. Чем мазался-то, а, Шурпень?

– «Шанель номер пять», господин генерал! – отчеканил Шурпень.

– А что, любезный, какого-нибудь мужского одеколона, более потребного к случаю, в хозблоке не нашлось? Ну, например, «Тройного»?

– Один «Шипр» остался, господин генерал, а «Тройной одеколон», как вам сказать… – потупился черт. – Три дня назад, это, у интенданта нашего, у майора Чурилло, день рождения был, вот и выпили весь одеколончик всем гуртом…

– Весь вагон?! – встрепенулся Баал-берита.

– Так точно-с, господин генерал, до последнего пузырька, – Шурпень извинительно стал переминаться с копыта на копыто и приуменьшился в росте ровно в два раза, став похожим на лилипута. – Виноват-с!

– Ну, что вы за черти, ети вашу, что за народ! – возмутился Баал-берта. – Ну, сколько вас можно воспитывать? Перед порядочным гостем неудобно, право! У вас же там полно вина хорошего – и итальянского и французского, и коньяк армянский и водочка кремлевская! А вы эту дрянь все лакаете… Или вот, возьмем, к примеру, нашего местного производства ром – «Попка Лилит». Крепкий! Ведро – дракона убивает насмерть! А какой изысканный вкус, какой аромат! А какие дает видения? Хлопнешь сто грамм и так и хочется ущипнуть эту самую поп… – писарь, вдруг осекся, полоснув меня коротким, искоса, взглядом, и безнадежно махнул рукой. – А, черти вы и есть черти! Ты вот что, Шурпень, скажи интенданту от моего имени, чтобы эшелон вам этой дряни подогнал, этого одеколона тройного, чтобы и на помазку оставалось. А сейчас вот что, лейтенант, – сменил тон на более миролюбивый писарь, – принеси-ка нам с господином по бутылочке холодного пива.

– Какого сорта изволите-с, господин генерал? – со сладкой улыбкой и вновь набрав полного роста, оживился Шурпень.

– Какое пивко, Коля, предпочитаешь? – обратился ко мне писарь, словно мы присутствовали не на адских муках грешников, а оказались в буфете театра оперетты во время перерыва веселенького водевиля.

– Да мне все равно, лишь бы холодненькое и бочковое, – вяло отозвался я, удрученный сценами насилия, творившимися невдалеке.

– Бутылочку «Крюгера» и чешского разливного, – приказал Баал-берита.

Через несколько секунд крысан появился, неся поднос в одной руке, поддерживая его когтистой пятерней снизу, словно ловкий официант, на котором стояли две хрустальные кружки и бутылка запотевшего пива «Кrüger», какового я раньше никогда не видывал. Под мышкой другой руки бес нес небольшой бочонок, с которого стекала водичка от таявшего, налипшего на него снега. За бесом следовали еще два черта, также одетых по форме, они тащили столик и два кресла из ротанга, а также кондиционер на подставке. Расставив стол и кресла перед нами и включив кондиционер, в невесть откуда взявшуюся тут розетку в базальтовой стене, помощники Шурпеня исчезли.

Мы расселись за столиком. Крысан же распечатал бутылку, выбил из бочонка пробку и разлил нам холодненькое пиво по кружкам, после чего отошел на пару шагов в сторону, услужливо ожидая дальнейших указаний.

Я залпом осушил свою кружку, которую тут же снова наполнил Шурпень, и понял, что не так уж мы и бесплотны, ежели можем ощущать вкус пива и способны сидеть на стульях. Эта ситуация, когда, с одной стороны, мы свободно проходили сквозь любые препятствия, словно это был простой воздух, а, с другой, при желании могли ощущать материальность вещей, была мне непонятна, но я не стал ни о чем расспрашивать писаря, ведь мы пришли сюда не за этим.

Я умышленно сел так, чтобы не видеть, как мучается мужичок в содоме демонов, Баал-берита же, наоборот, следил за издевательствами бесов, кажется, с определенным удовольствием. Он пил свое пивко мелким глоточками и иногда бросал чертям советы, как лучше и поглубже засунуть что-то куда-то и при этом, вдобавок, не забывал отпускать сальные шутки.

Я же был мрачен и угрюм: заболела душа. Тот вечный дом, который пообещал мне Люцифер, в обмен на земное двадцатилетнее счастье с Софьей, весьма меня не радовал, и моя решимость заключить с ним Договор сильно поубавилась. Я оказался на распутье. Но была ли дорога назад?

– Ну, что, Коля? – между тем обратился ко мне Баал-берита. – Оставим на сем хождения по мукам? Сим пещерам и гротам числа нет, и везде тут наказываются грешники за грехи свои. Образцы сих мучений мы с тобой посмотрели. Думаю, этого достаточно, а?

– Я тоже так буду мучиться? – задал я вопрос писарю, с некоторым вызовом в голосе.

– Не дерзи мне, Коля. Я тебе сейчас обобщу картину мучений адовых. А мучения эти грешники у нас приемлют все те же, что они причиняли при жизни другим, – начал говорить Баал-берита, прямо не отвечая на мой вопрос. – И начинаются они с самого малого и заканчиваются самым тяжким. И происходят они у нас многократно – одно за другим, по порядку. Ежели грешник обманывал на Земле, то и в Аду будет обманут. Ежели завидовал – усилится его зависть. Ежели пьянствовал, то веки вечные будет мучиться с похмелья, и никто не подаст ему даже простой водицы. Ежели губил себя наркотой – пребывать будет в ломке вечно, и никто не облегчит его. Ежели прелюбодействовал от жены или мужа, то и здесь будет прелюбодействовать, будет пребывать в состоянии беспробудного возбуждения своего естества, будет мучительно желать разрядиться, напрягаться до невозможности, распаляться болью от оного чувства, терпеть невыносимые муки, в кровь стирать свое естество и ждать окончания, но конца сему никогда не предвидится.

В это время стенания мученика за моей спиной переросли в душераздирающий вопль, совершенно заглушивший гогот насиловавших его бесов. Я поежился от этого режущего душу крика. Но Баал-берита, только злобно ухмыльнулся:

– Тебе неприятно, Коля? А как ты думаешь, было ли приятно отцу трехлетней девочки, когда он узнал, что его дочь изнасилована этим вот «страдальцем», который сейчас у нас на перевоспитании? Чувствовал ли он муки ее несчастной матери? Воспринимал ли ужас и боль насилуемого дитяти?

– Так это не просто насильник, это насильник малого дитяти? – воскликнул я пораженно, стряхнув с себя всякие остатки жалости к мучаемому.

– Вот именно! Девочка навсегда осталась калекой, и никогда уже потом не родит. Он повыворачивал ей все внутренности. И не только ей одной, на нем висят десяток таких дел. Двое малышей умерли. Так что поделом этому подонку здесь воздается, поделом! – проговорил писарь, зловеще проскрежетав зубами.

Баал-берита насуплено засопел, нахмурил свой патрицианский лоб и вытащил из кармана черно-зеленую коробку папирос «Герцеговина Флор» и кожаный чехольчик, из которой вынул трубку с чубуком, выполненной в форме головы черта. Он аккуратно надломил пару папирос, высыпая табак в чубук, и слегка стал приминать его указательным пальцем и супил, все больше.

– Дорогой Баал-берита, но ведь Церковь, я знаю, учит, что покаянием, молитвой и добрыми делами можно искупить грехи перед Богом и избежать Ада, – сказал я, все же несколько сострадая увиденным здесь мученикам.

– В принципе, это возможно, и такие души есть. Есть и такие, которые своими богоугодными делами искупили не все, но часть грехов, и за уже искупленные грехи не мучаются. Кроме как самоубийство, теоретически, можно искупить все грехи.

– И даже убийство?

– Да, даже убийство, как это ни прискорбно. Лично я бы, на месте Бога, убийцу не простил!

– А что для этого нужно сделать?

– А то, что Бог и сердце подскажут. Да ты и сам только что сказал: во-первых – искренне покаяться, во-вторых, сотворить добрые дела, соразмерные с тяжестью свершенного злодеяния, ну, например, церковь построить, да и мало ли что еще.

– Но где ж у простого советского человека найдутся такие деньги, чтобы можно было целую церковь отгрохать? Дом-то частный построить – и то огромная проблема.

– А разве Бог только для советских людей? Он для всего мира. А для вашей страны, точнее для вашего самого справедливого в мире строя, Бог – это мы, – с нескрываемым сарказмом, сквозь зубы, процедил писарь Ада и недобро усмехнулся. – Впрочем, кто искренне хочет оправдаться перед Богом, тот найдет способ спасти свою душу и у вас. Ну, а для мелких грешников тут, вообще, все не столь страшно, отмучаются свой срок – и душа их свободна – лети к своему Богу в Рай.

Баал-берита, наконец, управился с табаком в трубке и, раскурив ее, крикнул, обслуживающему нас Шурпеню:

– Эй, лейтенант! Подай-ка, любезный, пепельницу.

– Слушаюсь, господин генерал!

Черт мигом обернулся, поставив на столик пепельницу, в виде серебряного гробика, с откидной крышкой.

Баал-берита пододвинул ко мне пачку папирос, предлагая угоститься, но я, сохраняя независимый статус, достал из кармана народные сигареты «Дымок» и собственные спички. Писарь же с наслаждением стал выпускать колечки сизого дымка.

– Этот табак Сталин любил, – заметил я.

– Он и меня к нему приучил, – сказал Баал-берита.

– Так он тоже тут у Вас?

– А где ж ему еще быть, антихристу?

Я, в свое время, читал материалы двадцатого съезда партии, будучи еще школяром, и даже сдавал экзамен по «Истории КПСС» в институте по этой теме, и там бывшего «вождя всех народов» и «лучшего друга детей и спортсменов» – Сталина заклеймили в изверги и супостаты, посему я не удивился его нынешнему местонахождению.

– Сталину-то, небось, тут совсем туго приходится – за миллионы погубленных жизней, поди, отдувается?

– Вовсе нет, он был наш большой слуга на Земле, душу нам запродал, как это собираешься сделать и ты. А наши слуги здесь живут получше, нежели рабы Божьи в Раю. Что там в Раю хорошего, кроме мирных рыбок и зверушек? Ну, поют они там скучные псалмы, ну славят Бога, ну вволю едят. И все. Ты только глянь на эту божью братию – у всех постные, благочинные лица – ни выпить, ни с бабой тебе не побаловаться, ни пошутить тебе. Да и над кем? Все там блаженные, святые и Ангелы, не дай бог кого ненароком неприличной шуткой зацепишь. Разве это жизнь? А наши верные слуги живут припеваючи, как говорится: все довольны, все смеются. Потом мы сходим туда в их обители, посмотрим на них, если захочешь.

– А, как же эти несчастные, которых вы мучаете в своих гротах?

– Видишь ли, дорогой Коля, Ад – это, по сути дела, в первую очередь, тюрьма. Тюрьма для грешников. И Бог без нас не может обойтись, мы Ему нужны уже хотя бы потому, что у Него нет тюрьмы. Ему – такому хорошему и правильному, не положено иметь ее по определению. Как же? – Он же Бог, добрый и справедливый, Ему нельзя наказывать, только благие дела устраивать. Вот Он нам и поставляет грешные души на исправление. Кто-то остается здесь навсегда, мелких же грешников ждет свой срок исправительных наказаний, после чего мы отпускаем их в Рай или в повторный путь в другом теле на Землю, для самосовершенствования. Это как на земле – есть пожизненное заключение для преступников, а есть сроки исправления, после чего их ждет воля. К тому же многих после наказания мы отправляем обратно на Землю. И там определяем им зеркальную Судьбу. Например, был убийцей при старой жизни, а теперь будешь сам убитым – для прочувствования, так сказать, ситуации. Ну, а кое-кто и у нас остается по доброй воле сам…

Баал-берита щелкнул пальцами, и бес мигом слетал за второй бутылкой пива. Когда он набулькал его в кружку, писарь отпил несколько глотков и продолжил:

– Сейчас я тебе дополню рассказ о том, каковы же на самом деле мучения адовы. Здесь они многократно идут по кругу: от малого греха к большому преступлению. И никто тут никого на сковородках не жарит, это все байки для слабонервных. Например, ежели был на земле насильником, то и в Аду будет насилован демонами, ежели совершала насильственные роды до срока, то сама окажется на месте нерожденного мученически загубленного младенца, ежели убивал кто, будет убиваем в Аду точно так же, снова воскрешаем будет и убиваем опять. Ежели самоубийство совершил, будет производить самоубийство снова и снова, но окончательной смерти не примет, а только иметь будет беспросветные муки, ибо в Аду обитатели его нетленны, как и в Раю. И когда один круг мучений грешника закончится, от мучений малых до мучений великих, которые совершал он при жизни своей, тогда они начнутся сызнова, и так будет продолжаться без конца и без края. Пока не кончится его срок, определенный ему Богом, если этот срок, конечно, не бессрочный. И каждый получит по грехам своим.

Одно грешникам утешение: когда они пройдут по кругу мучений единожды, то уже будут знать, что их ожидает снова, и, мучаясь на последних, тяжких стадиях своего круга, грешники с вожделением будут ожидать, когда сей круг закончится и начнется новый, ибо начальные муки не столь тяжелы. Таковы истинные круги Ада, – закончил свой рассказ писарь. Потом, помолчав, добавил. – К тому ж, выпущенная для реикарнации душа может на земле появиться очень скоро. Но это – по земному течению времени. Мы же здесь прессуем время для грешников. К примеру, если на Земле пройдет год, то у нас за это земное время в камере исправления может пройти и сто и тысяча лет, это как Бог решит – сколько грешнику мучиться. Ведь мы сами не определяем сроки наказания, все приговоры на грешных мы получаем из Небесной Канцелярии.

– Выходит, уважаемый Баал-берита, поскольку я крупно не грешил, то меня сильно и не накажут, так? Я не воровал, не грабил. Так, может, обманул только кого по пустякам или обидел невзначай, – повеселев от малозначности своих прегрешений, сказал я.

– По идее – да, – коротко и смято глянув на меня, отозвался Баал-берита. – Ну, пообижали бы тебя тут невзначай, ну пообманывали, да и выпустили вон отсюда в Рай или для рождения в новом теле на Земле. Но тем, кто продал нам душу там, на Земле, вообще здесь не наказуем и живет у нас лучше, нежели у Бога в Раю. Другое дело, Коля, что не у всякого Дьявол готов купить его душу. Это тоже все байки для доверчивых, будто Ему человечьи души нужны, как воздух. Никчемные душонки ему не требуются, хотя их и рады предложить неимоверное число человеков. В основном, Коля, это лодыри и слабые волей люди. Зачем нам такое дерьмо?

– Значит, моя душа вам годится? И что ж в ней такого особенного? И как же меня планируют использовать: сделать кровожадным марксистом Пол Потом, Джеком-Потрошителем или каким-то иным злодеем мирового масштаба?

От высказанной самому себе собственной перспективы у меня сделалось такое настроение, что хотелось плюнуть.

– А настоящему злодею продавать душу вовсе и не требуется, он и так по смерти станет нашим, – ответил писарь. – Нам служат правители и гении вроде Ирода, Калигулы, Кромвеля, Ленина.

– А я – тоже гений? – спросил я, окрыленный лестной перспективой услышать о себе положительный ответ.

Баал-берита посмотрел на меня, как на детсадовца младшей группы, который безапелляционно заявил няне, что станет космонавтом:

– Ну, если тебе добавить лошадиного трудолюбия, то вполне можешь им стать. Но я успокою тебя, напрямую мы тебя использовать не будем, не волнуйся.

– Что же я должен сделать для вас?

Этого я тебе сейчас сказать не могу. Во всяком случае, успокойся – ничего плохого тебе делать не придется. Знаешь, бывает, чтобы кому-то стать великим боксером, надо, чтобы нашелся какой-то единственный человек, который бы посоветовал ему бросить баскетбол, где с него толку немного, и заняться боксом. Примерно таким вот, советчиком, образно говоря, будешь ты, иначе не будет великого боксера. Выходит, без тебя не обойтись.

– И что и кому я должен посоветовать?

– Да ничего и никому. Ты будешь использован нами по-другому, втемную. А пример мой аллегоричен – это так, для красного словца. И помни: Дьявол коварен, но не злонамерен, как утверждают святоши. И настоящих злодеев Он наказывает по всей строгости, ты это видел сам.

Сказав это, Баал-берита погрузил меня в мысленную прострацию. Но догадка не приходила. А неизвестность всегда страшит больше опасности, о которой знаешь наперед.

– Ну что, пойдем, глянешь свою грядущую вотчину? – донесся голос писаря Ада, пробивший мои мрачные мысли.

– Пойдемте, – вздохнул я и поднялся, отгоняя от себя тревожные мысли.

– На кого бы ты хотел там взглянуть?

Я бросил мимолетный взгляд на пачку папирос «Герцеговина Флор», и слова сами слетели с моих губ:

– На Сталина.

Глава XVI Сталин – вассал Сатаны

Мы переместились в пространстве и, возможно, во времени и оказались в живописной долине, выходящей из излучины двух чистых, как хрусталь рек. Она освещалась полной и яркой Луной, небо было усеяно большими, южными звездами. Легкий прохладный ветерок шевелил вершины диковинных растений бледноватой зелени, собранных в кущи, волновал девственные, нетоптаные травы полей и играл мерцающей росою алых роз в садах и полевых цветов – на лугах. Несмотря на полумрак, от них исходил утренний аромат расцветающей жизни. Пели птицы.

Реки сбегали с торжественных гор, высоких – до самых звезд, вершины которых блистали синевой снега. У подножия ближайшей горы, как ее младший брат, на утесе, ютился замок из белого камня. Крепостные стены его были увиты виноградным плющом. «Домиком» построенные башенки, на манер древнегрузинских, украшали пятиконечные рубиновые кремлевский звезды, а над центральной башней самого замка развивался флаг… Советского Союза! С серпом и молотом…

Мы приблизились к железным воротам строения. Сидящий на перекладине ворот большой, черный ворон, трескуче прокаркал нам какое-то то ли приветствие, то ли предостережение.

Заслышав крик ворона, из привратной конуры, с грозным рыком, вылез дракон, прикованный к входной калитке тяжелой, якорной цепью. Из раззявленной его пасти, ощеренной частоколом острых, как бритва, и частых, желтых зубов, низвергались огненные струи, от которых плавился и трескуче шипел булыжник под его кривыми, в стальных когтях, лапами. Он был небольших размеров, чуть больше крупного пса, вроде мастиффа, но, судя по внешнему виду, явно со всеми замашками настоящего дракона.

Завидев писаря Ада, он завилял гребешкастым хвостом, радостно захлопал перепончатыми крыльями, словно вороненок, просящий у своей матери-вороны пищу, и, пригибая чешуйчатую голову к земле, кинулся лизать Баал-берите руки раздвоенным, красным языком, источая от себя неприятный запах горячей серы.

Но, вдруг, заметив меня, он неожиданно яростно метнулся в мою сторону, порвав приковывающую его цепь. Он сбил меня с ног своей грудью с такой мощью, будто на меня на скоростной трассе наскочил грузовик доверху груженый железной рудой. Кубарем пролетев несколько метров, я оказался беспомощно лежащим навзничь. С быстротой молнии, не дав мне придти в себя, дракон прыгнул на меня сверху и, прижав к земле рвущими мою грудь и ломающими ребра лапами, сомкнул у меня на шее свои чудовищные челюсти. Позвонки захрустели в его зубах, как кукурузные хлопья, а мои глаза, залил зловонный огненный смерч, выжигая их из ломаемых, как яичная скорлупа, костей черепа.

Пытаясь оттолкнуть чешуйчатое, скользкое тело дракона одной рукой, я правой вцепился в его упругое, как теннисный мяч веко, сжав его в судорожной, мертвой хватке. И через мгновение глаз дракона лопнул с шумом взорвавшейся хлопушки, разбрызгивая во все стороны черные сопливые ошметки, распространявшие запах тухлятины. Но это не остановило нападения, а только прибавило зверюге б́ольшей ярости. Я взвыл благим матом от нестерпимой нечеловеческой боли, не закончившейся, почему-то, шоком – такой, что смерть вмиг превратилась в желанную гостью. Эта боль пронеслась по мне, как горящий танк по сбитому пехотинцу, оставляя после себя жуткое месиво из дробленых костей и обрывков мяса.

– Место, Яшка, место! – вдруг, как оглушительный гром, после ослепляющего разряда молнии, расколол воздух свирепый возглас писаря Ада.

Плетью из стальных сочленений, невесть откуда появившейся в его руке, он с оттяжкой хлестанул дракона так, что чуть было не перерубил его пополам. Черная кровь брызнула из располосованной раны обезумевшего от ярости зверя, он отступил от меня и нехотя попятился назад, все еще продолжая скалить страшные зубы. Наконец, дракон исчез в конуре, оставив после себя тропинку из кипящей, изрыгаемой из пасти огненной своей крови. Следом к конуре подскочил и Баал-берита, он захлопнул за драконом стальную задвижку и повернулся ко мне.

– Ты в порядке? – склонившись надо мной, вопросил он таким тоном, будто сейчас произошло не кровавое побоище, а я просто оступился и неловко упал, слегка разбив нос.

Не без помощи писаря Ада я поднялся и ужаснулся собственному виду. Причем видел я себя, не только, как собственное «я», но и, как бы, со стороны. Одежда моя была разорвана в клочья и испачкана собственной алой кровью и черной, как плавящаяся смола, кровью дракона. Из груди белыми клыками торчали поломанные ребра, и видно было, как под ними бешено колотится израненное сердце. Голова моя болталась на груди, удерживаемая от падения на землю лишь ошметками мяса и оставшимися целыми сухожилиями. Из разломленного и смятого черепа, похожего на картонную коробку, на которую наступил слон, жидким тестом растекались мозги.

– Да все – ерунда, успокойся, – улыбался, совсем не к месту, Баал-берита. – В Аду смерти нет! Мертвые не могут умереть дважды.

– А что, разве я уже умер? – вопросил я писаря, сам не осознав еще мрачной подбойки своего вопроса.

– Да нет, просто я хочу сказать, что с тобой ничего такого, о чем стоило бы сильно расстраиваться, не случилось, – засмеялся писарь Ада. – Считай это просто небольшим приключением.

– Да? Вы так думаете? – с сарказмом спросил я. – Ничего себе! Я просто в угаре от вашего оптимизма. Может, я, конечно, и не умер, но кем я теперь стал, скажите на милость?

– Пустяки, сейчас все образуется, все вернется, дорогой Коля, на свои места.

И, правда, – во-первых, я не чувствовал в теле никакой боли, будто меня только что вовсе и не рвали на куски, что обнаружилось только сейчас, во-вторых, на моих глазах, кости стали срастаться, раны затягиваться, одежда восстанавливаться. Через минуту я был как новенький, будто ничего и не бывало.

Баал-берита, тем временем, поднял стальную заслонку драконьей конуры, чем опять поверг меня в ужас. Однако дракон, высунувший оттуда свою морду, выглядел вполне мирным и дружелюбным. Он стал лизать Баал-берите руку, будто та была намазана медом, бил по стенам конуры своим хвостом, как в бубен колотушкой, отчего та ходила ходуном, и преданно смотрел на писаря Ада своими красными, как спелые помидоры, глазами. Правый его глаз был на месте, словно я не касался его и мизинцем!

– Яшка, Яшенька! – приговаривал Баал-берита, почесывая зверя за ухом. – Молодец Яшка, хороший Яшка! Сиди тут смирно, тут все свои!

Баал-берита махнул мне рукой:

– Пошли, Коля, он умный, все понимает, больше тебя не тронет.

Дракон вылез из конуры и затряс всем телом так, как это делает собака, отряхиваясь от воды. А мы с писарем направились к железным воротом крепостной стены, но я все же пару раз опасливо оглянулся на зверя, однако тот уже спрятался в конуру обратно.

– Понимаешь, Коля, – говорил писарь Ада, взяв меня под руку, – в Аду есть все те же чувства, что и на Земле: любовь, боль, страдания, радость. Но смерти нет, ведь мертвые не умирают.

– Слава богу, – буркнул я, все еще окончательно не отойдя от пережитого.

– А вот Его не поминай зря всуе, – сделал мне писарь замечание с острой колкостью в голосе.

Подойдя к крепости, я был неприятно поражен и чертыхнулся. На дубовой кованой двери красовалась лысая, улыбающаяся голова, прибитая к ней в лоб дюймовым гвоздем. Из-под него струилась по лицу кровь и капала на землю, словно голову пригвоздили всего минуту назад. Я узнал эту голову – она принадлежала бывшему первому секретарю ЦК КПСС – Никите Сергеевичу Хрущеву.

Заметив мою заминку, Баал-берита рассмеялся:

– Не бери в голову, Коля. Это всего лишь живописный муляж. У нас здесь нет мертвых, есть только муки для них. Сталин невзлюбил Хруща за его предательство после своей смерти, за съезд его этот гребаный разоблачительный двадцатый, вот и приказал тут муляж его прибить.

Баал-берита поставил шелбан лысой голове, которая в этот миг открыла глаза и укоризненно посмотрела на писаря, и отворил калитку.

Внутри мощеного булыжником двора возвышался небольшой замок средневековой архитектуры, присущей Кавказу: главная башня была метров в десять высотой, с окнами на самом верху, а остальное строение за ней – раза в два пониже и плотно обоснованное на земле. Сам двор был пуст, если не считать колодец, разместившийся у ворот, и черный автомобиль «Руссо-Балт», стоящий рядом с ним, словно конь у водопоя – на нем Сталин ездил еще в двадцатые годы. Вокруг – ни души.

Минуя дубовую дверь, мы вошли в замок и оказались в узком кольцевом коридоре. Он освещался электрическими лампочками, выполненных под свечи. Сами лампы размещались в золоченых канделябрах, ввинченных в полированные каменные стены и также мерцающих наподобие свечей. Далее мы двинулись по этому коридору мимо немногочисленных дверей, напоминавших своими формами двери какого-то крупного советского учреждения. У одной из них Баал-берита остановился и, с легким скрипом открыв ее, поманил меня за собой.

И мы оказались… в Кремлевском кабинете Сталина. Я узнал его по кинофильмам, которые показывали про вождя. Дубовые панели вдоль стен, тэобразно поставленные два стола – один Сталина, с бархатной зеленой столешницей, другой – полированный и длинный, с придвинутыми к нему стульями с кожаными сиденьями, для приглашенных руководителей страны, портрет Ленина – за спинкой кресла Сталина. На самом столе генсека – телефоны с гербом Советского Союза на дисках, чернильный мраморный прибор, стакан с карандашами и пресс-папье, стопка листков исписанной бумаги, а рядом – два томика каких-то сочинений. Вся обстановка простая, спартанская, ничего лишнего. Кроме, пожалуй… телевизора «Рубин». При Сталине телевизоров не было, так только, первые образцы появились к концу его жизни, тем более – в его кабинете они не стояли никогда. А тут…

Баал-берита заметил мое, очевидно, обалделое выражение лица и пояснил:

– У нас тут свое телевидение, и мы тоже ставим концерты, снимаем фильмы и телепередачи. Местная братия довольна. А кто желает, может смотреть телепрограммы с Земли. Многим это интересно.

Своим замечанием писарь Ада поверг меня в еще большее изумление, но я решил больше ничему тут не удивляться и подошел к столу Сталина. Не удержался, чтобы не присесть на его стул, чтобы хоть капельку прочувствовать себя в роли вождя великой страны. Обратил внимание и на книги в кожаном, цвета свежей крови, переплете, прочитал название и имя автора, выписанное золотом по алому:

И.В. Сталин

МОЯ ЖИЗНЬ НА ЗЕМЛЕ

Том I

Вторая книга была, соответственно, вторым томом.

– Да-да, – Баал-берита показал на исписанную бумагу, – товарищ Сталин у нас тут мемуары пишет, уже третий том заканчивает. У нас тут многим есть что порассказать о своей земной жизни. Вот и пописывают, а мы издаем. Читаем, время у всех есть, жизнь тут бесконечна. А главное, здесь ничего не соврешь и не приукрасишь, наши авторы пишут чистую правду в отличие от того, как это делается на Земле. Вот этим-то наши мемуары и интересны.

Я взял в руки первый том. На развороте – портрет Сталина в мундире, с маршальскими погонами, двумя Звездами Героя на груди – весь такой хрестоматийный, твердый и глянцевый, как приклад винтовки.

– Здесь есть две загнутые странички, почитай, там весьма интересно написано, – посоветовал мне писарь Ада, коснувшись одного из фолиантов, и его лицо надрезалось невинной кукольной улыбкой.

Я открыл том в первом указанном месте и стал читать с того пункта, где было отмечено галочкой красным карандашом:

…Много ходило версий о моих кличках, моей русской фамилии Сталин. С фамилией все было просто. Моя грузинская фамилия – Джугашвили, а «джуга», в переводе с древнегрузинского, означает «сталь». Таким образом, мой псевдоним Сталин, являлся ничем иным, как обычным переводом на русский язык моей грузинской фамилии. Однако многие считали, что в этом вопросе я последовал примеру Ульянова. Это не так. В отличие от больного на голову Ленина, который присвоил себе не только фамилию, но и власть, прибыв из заграничных посиделок тогда, когда революция, фактически, свершилась. И главное его коварство в тот момент заключалось в том, что он сумел запрыгнуть на ходу в первый вагон революции и предложить себя в машинисты, в то время как в России было немало более достойных людей, не прятавшихся за кордоном, а проливавшим кровь за народную власть на месте.

Что касается моей партийной клички «Коба», то многие думают так, как написал в своей книге, в ее берлинском издании в 1932 году, «Stalin und die Tragoedie Georgiens» («Сталин и трагедия Грузии») мой сокурсник по Тифлисской семинарии Иосиф Иремашвили – отщепенец и предатель коммунистической идеи. Вот что там рассказывает обо мне, этот, с позволения сказать, писатель:

«Триумфом для него было достигать победы и внушать страх. Из круга его чтения особое впечатление произвёл на юного Сосо упомянутый роман грузинского националиста Казбеги «Отцеубийца», с героем которого – абреком Кобой – он себя отождествлял. Коба стал для Coco богом, смыслом его жизни. Он хотел бы стать вторым Кобой, борцом и героем, знаменитым, как этот последний».

Я всегда говорил, что есть писатели, а есть бумагомаратели. Так вот, этот Иремашвили как раз и относится к последним.

На самом деле правда происхождения моего псевдонима вовсе не касается персонажа романа, а взят он от имени персидского царя Кавада (в другом написании Кобадеса) завоевавшего Грузию и сделавшего Тбилиси столицей страны. И имя этого царя царей по-грузински и звучит Коба. Вот почему я стал Кобой. Но тогда этого никто не знал.

C детства я видел власть одних людей над другими, и унижения последних. Меня бил и унижал отец, моя мать зарабатывала стиркой у соседского князя, который пользовался не только ее услугами, но и, попутно, телом. И так было везде. Но не эта несправедливость возмущала меня, мне терзало душу другое: почему не я – там, наверху, властвую над людьми, почему я внизу, попираемый даже родным отцом? Постепенно мною полностью овладела одна, но всепоглощающая, абсолютная, в которой я стал весь целиком, страсть – жажда власти. Страсть маниакальная, азиатская, страсть азиатского сатрапа далеких времен. Только ей я решил служить, только ею все время заниматься, только в ней я стал видеть цель своей жизни.

Но как ее было добиться? Этим мыслям я посвящал все свое свободное время, даже сон. У меня не было денег, чтобы идти во власть, я не был знатного рода, и я не был великим политиком или премьер-министром. А я хотел не просто власти, я жаждал высшей власти, как у Бога или Дьявола. И не просто над Грузией – надо всей Российской Империей и даже надо всем миром. Но я не был даже русским, а кто же отдаст корону империи, нацмену? Как преодолеть эти неодолимые препятствия? Я отчаянно искал выход из тупика, в который сам себя загнал…

Между тем, учась в семинарии, я познакомился с марксизмом и даже 1898 году вступил в грузинскую социал-демократическую организацию «Месаме-даси». Из этого учения о борьбе за умы людей и власть, я понял, что на вершине этой грядущей коммунистической власти вполне может стать человек из самых низов, независимо от национальности, но имея особые черты характера и благосклонность Судьбы. В России уже гремели имена Плеханова, Ленина, и вкупе с ними стояли, в основном, евреи, но были там и поляки, и латыши, и украинцы и прочие. Да и сам-то Ленин был полутатарин, полуеврей, полунемец. Почему же там не мог быть грузин? И почему грузин Джугашвили не может быть там главным? Эта мысль пронзила меня, как молния. И я включился в эту борьбу.

Однако я понимал, что мне для достижения цели нужен мощный союзник. Такой, как сам Господь Бог. Но я понимал также, что Бог не будет мне помогать в этом деле, где не было ни на грош морали, по крайней мере, с моей стороны, сколько бы я ему не молился. И тогда я решил: так пусть мне поможет Дьявол – противник Бога, а я за это продам ему свою душу. И тогда по ночам я стал всматриваться в звездное небо и молить Дьявола снизойти до меня.

И вот однажды, когда я как-то прогуливался в предместьях Тифлиса, поглощенный своими мыслями о власти и Дьяволе, ко мне приблизился пожилой мужчина, но еще не старик, в сером, в полоску костюме, наглухо застегнутом на все пуговицы, несмотря на жару. Белая его рубашка была повязана черным галстуком, седеющие волосы смазаны маслом и зачесаны в аккуратный пробор. Мертвенная бледность гладко выбритого лица выдавала городского жителя, занимающегося каким-то крючкотворством в подвале и редко выходящим на свежий воздух. В руках он нес просторный баул. День был жаркий и солнечный, мне очень хотелось пить, и я спросил прохожего:

– Эй, дорогой, не найдется ли у вас в бауле фляжки с водичкой? Очень пить хочется.

– Есть вино. Кахетинское. Будешь? – вежливо отозвался незнакомец.

– Ну конечно, дорогой, буду, – ответил я.

– Тогда давай присядем, Иосеб, заодно перекусим, ты не против поесть?

Я, конечно, согласился, ибо в семинарии кормили не густо, да еще и морили часто постом. Однако я удивился тому, что человек знал мое имя, но решил, что он мог меня встретить где-нибудь с проповедью или при отпевании покойника.

Мы сели на траву под грецкое дерево, старик расстелил полотенце, разложил на нем лепешки, кусок овечьего сыра, поставил серебряный, видно, очень дорогой, кувшин с вином и достал из баула две, черненого же серебра, кружки, с горельефом странных знаков на них. Он разлил в них вино и сказал:

– За исполнение твоей мечты, Иосеб!

– Какой мечты? – насторожился я.

– Ну, ты же хочешь быть великим правителем? – безвинным, ничего не выражающим голосом, сказал незнакомец.

– Простите, дорогой, – вздрогнул я, – а вы, собственно, кто будете?

– Да так, писарь из одной управы, – он неопределенно ткнул пальцем с зеленым ногтем в землю, из чего я окончательно заключил, что незнакомец – точно подвальная крыса из конторы какого-нибудь Тифлисского стряпчего. – Меня Баал-берита зовут.

– Так вы жид?

– Вроде того… – сказал писарь и бросил на меня короткий пронзительный взгляд, который, казалось, вывернул мои мозги наизнанку и дал ему прочесть все мои мысли.

Чтобы придти в себя, я быстро осушил вино, и Баал-берита тут же наполнил мою кружку снова. Я сразу же осушил и вторую, после чего тревога, заполнившая, было, меня, отступила, и я внимательно оглядел писаря, словно покупал лошадь на базаре. Кто он, этот странный человек?

– Как идет твоя учеба в семинарии? – между тем спросил незнакомец, допив свою первую порцию вина и наполнив обе кружки новым.

– Хорошо идут дела, дорогой, я в семинарии один из лучших учеников. Скоро выпускные экзамены сдавать буду.

– Ну и кем потом станешь? Попом?

– Да пойду себе вверх по служебной иерархии.

– Это ерунда для такого амбициозного парня, как ты! Ну, станешь ты архимандритом к старости, ну будут у тебя в подчинении сотня-другая церквей, пару тысяч церковных служителей, ну полмиллиона прихожан. И все?

– Послушайте, что вы от меня хотите, конце-то концов? – рассердился я.

Баал-берита не отреагировал на мой вопрос и задал свой:

– Иосеб, тебе твой Бог в твоих планах помогает? Истинных твоих планах?

– Разве Бог может помочь честолюбивым замыслам?

– Тогда зачем тебе Бог? Пусть Дьявол поможет!

Я молчал, мне казалось, что этот человек уже знает вообще все обо мне. Но потом сказал, рассчитывая на хитрый подвох:

– Дьявол сеет Зло, он противник Бога!

– Да чепуха все это, это вам в семинарии так святые отцы напели, – азартно возразил Баал-берита. – На самом деле Бог и Дьявол – это нечто единое, как и все в нашем мире. Они оба – две стороны одной медали, большие друзья и очень любят друг друга. Просто у них, как бы это сказать, идет соревнование за влияние в мире.

Я ошалело взирал на писаря, словно щенок, не понимающий человеческую речь, на своего хозяина, который дает тому какие-то команды, пока щенку непонятные, из-за своего маленького щенячьего умишка. Однако такое объяснение писаря вполне устраивало меня, и я с готовностью стал слушать дальше.

– Понимаешь, Сосо, – продолжал между тем Баал-берита, – в самой природе нет добра или зла. Животные убивают друг друга не из подлости или ненависти, они хотят просто есть, и также поступают и птицы и рыбы. Изначально и среди людей все было так. Было все просто и мирно, и царствовало Добро, и был Рай, и был один Бог со своими добрыми Ангелами. Но Богу было обидно, что люди не понимали Добра, они Его заботы принимали за должное и были Ему неблагодарны. А также за то, что люди беззаботно роились в Раю, словно личинки мух, не обременяя себя ни трудом, ни движением мысли, ни благородной целью. Это была самая сильная неудача Бога. Такое скопление бездумных, безвольных, бессмысленных, вырождающихся существ, отягощенных лишь инстинктом размножения, не было достойно Божьих усилий. Ему стало стыдно за Свое творение. Зачем тогда Он дал людям ум и душу? Разве для такой жизни? И Бог пришел к выводу: чтобы изменить положение дел, побудить людей к творчеству, прогрессу – Рай людям надо было заслужить. И решил посеять Зло, чтобы люди поняли Его, оценили, прочувствовали и стремились к Добру. Но Бог не хотел создавать Зло сам, он не желал, видите ли, пачкать руки. И Бог позвал своего лучшего и любимейшего Ангела – Дьявола – и приказал ему сойти на Землю и сеять там Зло. Дьявол не хотел этого делать, но Он очень любил своего Господина и Брата и выполнил Его приказ, сойдя со своими легионами на Землю. Бог отпустил Дьявола со слезами на глазах выполнять эту неблагодарную миссию. Но так было нужно. И оба это понимали, и оба до сих пор любят друг друга и хранят эту тайну, которую я открыл тебе, ибо не сомневаюсь, что ты сохранишь ее, поскольку скоро станешь нашим.

Радостная догадка промелькнула у меня в голове: ужель сам Дьявол услышал мои мольбы и предстал тут в виде этого скромного писаря?

– Кто ты, Дьявол?! – вскочил я тогда, потрясенный этой догадкой и вспыхнувшей надеждой.

– Успокойся, дорогой Сосо, – холодной и твердой рукой ухватившись за мою, усадил меня назад незнакомец. – Нет, я не Великий Люцифуг Рофокаль, я только его писарь и заведую Канцелярией Драфта подходящих нам душ в Ад. Но Великий внял твоим мольбам и послал меня за твоей душой.

Мое торжество было безмерно – Дьявол услышал меня! И он вовсе не так и далек от Бога, более того – они заодно! Я был так счастлив, как когда-то лишь однажды в раннем детстве, когда сачком поймал первую в своей жизни живую форель – сердце бешено билось, восторг фонтаном бил из моей души. От избытка чувств мои ноги ослабли, и я без участия Баал-бериты плюхнулся в лопухи и, сам налив себе вина, выпил полную кружку.

– А кем я стану, если продам вам душу? – спросил я, не теряя от вина головы, ведь за вечные муки в Аду я намеривался получить здесь на земле самый главный пост в мире.

Я был полон решимости торговаться до конца – ведь мне потом придется вечно жариться на сковороде. Я и об этом сказал Писарю Ада.

– Ну, Сосо, зачем же так мрачно? Ты у нас там будешь жить припеваючи, отдыхать, ведь ты здесь будешь верным слугой Дьявола, его негласным представителем на Земле. И страдать и расплачиваться сполна за власть тебе придется также здесь, а не в Аду. Ведь чтобы взять очень большую – воистину императорскую власть – ты потеряешь все другие земные блага. Тебе не придется любить, ты будешь всегда подозревать всех и вся, ненавидеть, обманывать и предавать, дрожать от страха – ждать яда, ножа или пули из-за угла. Будешь уничтожать противников и друзей без разбора. Ты бросишь на алтарь своих амбиций десятки миллионов жизней, ты не будешь иметь полноценной семьи, не будешь любить родных – ни матери, ни жены и ни детей. И тебя будут бояться, ненавидеть и проклинать. Но и многим миллионам ты задуришь голову – тем, кто не будет тебя знать лично. Те, наоборот, будут любить тебя беззаветно, умирать с твоим именем на устах. Но сам-то ты будешь знать истину: что тебя обожают обманутые тобой же. Твоя жизнь станет сплошным кошмаром. Готов ли ты к этому?

– За высшую власть на Земле я готов на все, готов продать не только душу, но жизнь собственного сына.

– И ты ее продашь, – мрачно сказал писарь Ада. – Иосеб, мы составили на тебя досье, давно следим за тобой, и, я думаю, мы в тебе не ошиблись.

– А можно вопрос?

– Можно, но не нужно.

– И все-таки…

– Хорошо, спрашивай.

– Если вы меня подвигнете к безмерной власти и будете мне помогать и оберегать, то чего и кого мне тогда бояться?

Баал-берита посмотрел блуждающим взглядом на небеса, будто там был написан ответ.

– Видишь ли, дорогой Сосо, мы никогда не делаем ставку на кого-то одного единственного. У нас всегда имеются дубли – запасные варианты. Это для того, чтобы не завалить весь проект целиком. Нами уже мобилизованы дополнительно несколько кандидатур, такие как Ульянов, Троцкий, еще кое-кто. Победивший в вашей междоусобной борьбе и будет главным властителем на Земле. Их тебе надо бояться. Мы, конечно, будем стелить тебе кое-где соломку, как главному нашему пауку в банке, но это не гарантирует тебе полной победы, кто-то может оказаться сильнее. А нам и нужен сильнейший, слабаки пусть гибнут. Кроме того, тебя будут подстерегать и внешние, так сказать, паучки. Гитлер, например. Ты о нем еще услышишь.

– Значит, я могу и не получить величайшей власти в мире? – насторожился я.

– Наши аналитики, Иосеб, показали, что по своим качествам характера – ты наилучший кандидат на власть на Земле. И если не будешь расслабляться ни на минуту в своей дальнейшей жизни – станешь первым. То есть, все теперь будет зависеть от тебя. А мы тебе поможем. Разве этого мало?

– Да, пожалуй, достаточно, – пораскинув мозгами и боясь, что меня посчитают слишком капризным и откажутся от моей кандидатуры, ответил я. – А что будет с остальными вашими кандидатами, теми, что уступят мне – Троцкому, Ульянову? Их уничтожат, как слабых?

– Ну, зачем же? Они ведь тоже наши вассалы. Их тоже ждут блага в Аду по их заслугам здесь, большие блага, но, все ж, не такие, как лучшему из вас.

– А в чем будет заключаться мое служение Повелителю Ночи, какова моя главная задача?

Мой собеседник кисло улыбнулся и запил эту свою улыбку добрым глотком кахетинского перед тем, как объяснять мне что-то дальше:

– Прежде всего, тебе надо быть самим собой. Остальное приложится. Нужные события и явления будут сами ложиться под тебя, как камни на мостовую. Ты только иди по ним.

– Мой господин! Не скажете ли вы мне что-либо более конкретно?

– Сосо! Из чего был создан мир Богом?

– Из ничего…

– Ответ неправильный. Из хаоса. В нем заключено основное зло, хотя оно в определенной мере присутствует и в порядке, но только построенного на силе страха и подчинения. Из хаоса вырастает порядок, из порядка мы создаем хаос. Потом Бог все пытается исправить. Мы планируем на Земле Большой Хаос. Мы создадим два, противостоящих друг другу лагеря и столкнем их. Столкнется коричневая чума и красная зараза. Будет Большой Хаос и будет Большое Зло. Один из лагерей, если все будешь делать правильно, возглавишь ты. Это вознесет тебя на вершину мира и власти.

– Чей лагерь одержит победу?

– Ты хочешь победить? Но разве нам важна победа? Нам важен Хаос и Зло, – сказал Баал-берита, вперив в меня взгляд, полный самоубийственного спокойствия, от которого у меня заскребло на сердце.

И в этот момент мне не было больно, и я понял, что у меня, вместо сердца – камень.

Писарь же, отвернув голову, сказал равнодушно, будто не мне:

– Если постараешься, то ты…

– Я постараюсь! – решительно ответил я и встал: в ушах у меня звучал гимн новой империи, гимн грядущего и пока неведомого мне Советского Союза, гимн, который потом, и вправду, нота в ноту, сочинил композитор Александров, когда я напел ему этот мотив.

– Ну, вот и отлично, тогда сегодня ночью приходи к Мехетскому Замку, но только один! Там заключишь Договор с нашим Патроном, – сказал Баал-берита и стал собирать свое барахло в баул.

– Могу я задать еще один вопрос – последний?

– Если последний, то – да. Но ни словом больше, мое время выходит.

– Как я могу быть уверен, что имею дело именно с…

Баал-берита не дал мне договорить, ответив:

– Сегодня за ужином умрет твой сокурсник Бесо Чонишвили. И виной этому станешь ты.

Баал-берита, пожал мне на прощанье руку, коснувшись меня ладонью с шершавым звуком проползающей змеи, и исчез за поворотом тропинки, оставив меня в полной прострации от услышанного.

На обратном пути домой я встретил нашего бывшего семинариста Георгия Гурджиева, которого я едва знал. Мы поздоровались и прошли мимо друг друга. Но, вдруг, он окликнул меня:

– Иосеб!

Я обернулся.

– Ты построишь семь пирамид!

– Как фараоны, в пустыне?

– Нет, в снегу…

И он пошел своей дорогой. А я подумал: зачем он так сказал? Я что – построю их из снега? Но через много лет я построил эти семь пирамид – Сталинские высотки в Москве. Они, конечно, не были из снега, но зимой они стояли среди снегов, они стояли в снежной стране – в России, в ее сердце – Москве.

…Вечером, за ужином в семинарии, я сел специально напротив толстяка Бесо и наблюдал, как он ест. На ужин была подана форель – ею редко нас баловали – и лепешки с сулугуни. Такой роскошный праздничный ужин был по поводу начинающихся завтра выпускных экзаменов в нашей семинарии. Бесо, как обычно, молчал, не вступая в наши разговоры, и степенно ел, сосредоточив ощущения на своем желудке. Он был хорошим малым, но часто жаловался на сердце. Да и как могло быть оно здоровым, если Бесо при своем невеликом росте весит никак не меньше десяти пудов, и постоянно что-то жует, благо к нему каждый день матушка с котомкой еды приходит. Вот и сейчас он опять за сердце схватился, видно, плохо ему. Правда, причем здесь я?

– Эй, Бесо, – сказал я, – тебе что, плохо, да?

– Что – что… – спросил Бесо и тут же схватился за горло и стал, надуваясь и синея, хрипеть.

Наши товарищи, заметив неладное, повскакивали с лавок и стали стучать его по спине. Я не принимал в этом участия, потому что знал – Бесо обречен, ничто уже не поможет ему.

Возникла суета, послышались крики: «Лекаря!». Бесо упал на спину и стал на ней кататься, вцепившись себе в горло. Глаза его вылезли из орбит, изо рта пошла пена. Через несколько минут все было кончено, монастырский лекарь подоспел к уже бездыханному телу. Он сказал, что Бесо подавился рыбьей костью, и я понял, что произошло это в тот момент, когда он отвечал на мой вопрос…

Я встал и заплакал, но не по безвинно умершему Бесо, а по завершившемуся беззаботному этапу моей жизни. Сегодня я спустил лестницу в Ад, и по ней вниз стал спускаться уже не Сосо Джугашвили, а Коба Сталин…

Поздно вечером я был у Мехетского Замка, где и продал душу Великому Люцифугу Рофокалю. Но этот эпизод я здесь не привожу и описываю его в главе: «Мои встречи с Дьяволом», поэтому отсылаю читателя туда.

В семинарию я уже не вернулся. У меня теперь был иной путь…

Впоследствии, в советских изданиях писали, будто бы я был исключен из богоугодного заведения за пропаганду марксизма, но правда была в том, что я попросту не явился на экзамены».

…В этом месте текст книги Сталина был снова очерчен снизу красной жирной скобкой, и я открыл книгу на другой загнутой странице и начал читать помеченный, точно таким же образом, текст:

«…Уже будучи в обителях Ада четверть века, я вдруг решил почитать свое прижизненное досье, хранившееся в картотеке архива канцелярии Баал-бериты. И вот какие строчки я там про себя прочел:

Характеристика

На Сталина Иосифа Виссарионовича

(Иосеба Джугашвили, кличка – Коба)

Истинный Антихрист, характер адский. Член Ордена верных вассалов и слуг Великого Люцифуга Рофокаля с 1898 года. Педантичный последователь Его дел и идей.

Родился 6 декабря 1878 года в смешанной семье осетина Бесариона Дзугаева и грузинки Кетеван Геладзе.

Каких-либо человеческих черт характера не имеет. Обладает врожденными преступными наклонностями. Груб и малокультурен. Ни в грош не ставит человеческую жизнь. Чувство юмора отсутствует полностью. Злобен, мстителен, коварен и хитер. Властолюбив до безумия. Аморален. С презрением отвергает все те моральные качества, которые по традициям христианской цивилизации склонны считать необходимым цементом, делающим жизнь общества возможной и сносной: порядочность, честность, верность слову, терпимость, правдивость и т. д.

Тяготение к роскоши и пользованию благами жизни отсутствует.

Для создающейся нами на Земле коммунистической системы, представляющей всеобъемлющее и беспрерывное разжигание ненависти и призывающей к истреблению целых групп и классов населения, Сталин представляет собой идеальный вариант.

В этой системе Сталину, со товарищи, предопределена роль искусственно культивировать такой климат, когда вся деятельность изображается как борьба с какими-то выдуманными врагами – классами, контрреволюционерами, саботажниками и прочим. Объяснение же всех неизбежных неудач этой нечеловеческой и антихристианской системы Сталину предстоит обосновывать происками и сопротивлением мнимых врагов и неустанно призывать к репрессиям, к истреблению, к подавлению (всего: мысли, свободы, правды, человеческих жизней и чувств).

Заведующий Канцелярией Драфта Ада – подпись – Баал-берита 13. 09. 1898 г.

Посмертная запись:

Умер 5 марта 1953 года.

Посмертный вывод: миссию на Земле завершил успешно, доверие Великого Люцифуга Рофокаля оправдал полностью.

Заведующий Канцелярией Драфта Ада – подпись – Ваал-берита

5.03.1953 г.»

Здесь текст был снова ограничен красной галочкой, и я закрыл книгу. В это время из глубин замка послышалось хоровое пение. Мелодия была грустной и напоминала мотивами какую-то кавказскую.

– Пойдем, я тебе кое-что покажу, – позвал меня за собой писарь, который в это время смотрел телевизор – там, на экране, лихо выбивали копытами чечетку два беса из какого-то ансамбля песни и пляски нечистой силы.

Баал-берита выключил телевизор, и мы вышли из кабинета и по коридору прошли до высокой резной двустворчатой двери, совсем не похожей на одинаковые остальные. Баал-берита осторожно приоткрыл в ней узкую щелочку и припал к ней глазами. Удовлетворенно хмыкнув, он уступил место мне.

В узком проеме щели я увидел часть круглого зала, пол которого был выложен мраморными плитами, изображающими пятиконечную красную звезду с серпом и молотом в центре. В вершинах лучей располагались колонны из розового мрамора, поддерживающие сферический стеклянный свод, сквозь который светили звезды и сиял круглый шар Луны. В центре зала располагался также круглый стол. На нем мерцали свечи, и он был уставлен различными фруктами, яствами и напитками в серебряных кувшинах, хрустальных графинчиках и разномастных бутылках.

В глубине зала, на небольшой, низенькой полукруглой сцене, стояли шестеро мужчин в национальных грузинских одеждах: черные шерстяные чохи по талии были туго перетянуты кожаными ремнями с серебряной чеканкой, к поясам были подвешены кинжалы в инкрустированных мельхиором ножнах, ноги были обуты в черные остроносые кожаные цаги. Они слаженно пели что-то грустное, их рулады наводили тоску о чем-то далеком и утерянном навсегда.

За столом сидели двое – мужчина и женщина – и влюблено смотрели друг на друга. Мужчина был в белом полувоенном кителе без погон и начищенных черных сапогах. Черные волосы зачесаны назад; мясистый нос с горбинкой, густые усы и оспистая кожа делали его узнаваемым – это был Сталин.

Женщина, судя по чертам лица, была также горских кровей: черноброва и черноволоса, бледнолица, с чувственной формой некрашеных губ. Она не была красива, но у нее было милое, открытое и симпатичное лицо. На ней было белое, длинное, атласное платье, с короткими рукавами и рюшками на груди, шею украшали четки из мелкого красного коралла. Черные лакированные туфли были надеты на белые носочки с синей верхней каемкой.

– Кто она? – шепотом спросил я.

– Надя Аллилуева, жена Иосифа, – так же шепотом ответил мой спутник.

– Как же так? Она же самоубийца и сейчас должна отбывать наказание в вашей тюрьме!

– Мы стараемся скрасить жизнь наших слуг здесь, как можем. Селим их в места, которые им нравятся, строим для них дома, какие им по душе. Иногда испрашиваем у Бога разрешения подселять к ним родственников или других людей, любимых нашими вассалами, но которые должны сидеть в местах не столь отдаленных. Конечно, это делается только для особо заслуженных, – со значением сказал Баал-берита.

– Но ведь это не по вашим правилам.

– Милый Коля, в любом правиле есть дырочка для исключения. У нас с Господом своеобразный бартер. Я, по особо важным вопросам, иногда встречаюсь с евангелистом Лукой в пограничной зоне – на Земле или в Чистилище, и мы обсуждаем наши общие проблемы, решаем их. Лука и я – главные посредники между Богом и Дьяволом, ведь Им нельзя встречаться самим лично. Ну, а рядовые вопросы решают другие наши назначенцы, рангом пониже. Мы вот сейчас заглянем в одно местечко, там я тебе покажу одного типа, и ты все поймешь – что к чему.

Баал-берита взял мою руку в свою холодную, шершавую ладонь, и мы мгновенно перенеслись в совершенно иное место.

На сей раз, мы оказались на берегу какого-то озера, окруженного, с одной стороны, возделанным пшеничным полем и небольшим виноградником, а с другой – кудрявыми рощами, зарослями бамбука, отдельно растущими пальмами и цветущими бледно-зелеными лугами в серебряном налете лунных лучей. Из дебрей кущ иногда фосфресцировали и тут же исчезали глаза каких-то диких зверей, а по полям разгуливало небольшое стадо газелей, неспешно шествующих по пышным лугам. Среди этого разнотравья довольно часто встречались диковинные цветы, неярко светящиеся голубым и зеленым, словно большие светлячки.

А вокруг по-прежнему стояла ночь с небом в крупных звездах и круглой, загадочной Луной. Хотя, общий окружающий фон даже нельзя было назвать ночью, скорее это было похоже на сумерки в тот единственный, краткий миг, когда день переходит в ночь и когда окружающее пространство становится аквамариновым.

– Уважаемый Баал-берита, это так случайно получается, что мы путешествуем по Аду ночью или она здесь царит всегда? – поинтересовался я у своего гида.

– Увы, милый мой, Ад – царство ночи. Но у нас есть светящиеся цветы, ты их видишь вокруг, которые вполне могут заменить факел, если их сорвать и взять в руку. И потом, у нас, как правило, всегда чистое небо с полной Луной – здесь она всегда полная, а кто желает, может пользоваться электричеством. Здесь нет полного мрака, но и никогда не бывает Солнца, – сказал писарь, и я отчетливо уловил нотки сожаления в его голосе. – Посмотри вон туда, давай, подойдем чуть ближе.

Глава XVII Евангелие от Иуды

Баал-берита показал на берег озера, где я увидел одинокого рыбака, сидящего на раскладном стульчике над удочкой. За его спиной был просторный то ли шалаш, то ли хижина, сработанная из камыша, перевитого веревками и крытого пальмовыми листьями. Тут же горел костер, на котором вскипал котелок, распространявший далеко, доносившийся даже до нас, аромат ухи.

Мы подошли поближе и оказались всего в нескольких метрах от рыболова. Голова его слегка мотнулась, мельком глянув на нас, и заняла прежнее положение. Это был мужчина средних лет, одетый в подобие шерстяного хитона, с лысиной, глянцево отсвечивающей в лунном свете и хранящей крестообразный шрам – то ли от топора, то ли от меча. Рыжая курчавая борода, как и такие же кудельки остатков волос над ушами и на затылке, были спутаны и давно не знали гребня. Один глаз закрывало бельмо, второй был невидяще устремлен в пространство – поплавок сигналил пойманной рыбой, но рыбак не обращал на него никакого внимания, впрочем, как и на меня с писарем.

– Се есть Иуда Искариот, – шепотом проговорил писарь.

– Как? – я едва сдержал голос от вскрика. – Он же не просто самоубийца, а предатель самого Христа! Разве он не должен быть в пыточной камере самоубийц? Или он тоже простой исполнитель воли Дьявола и ваш слуга?

– Нет, он не наш слуга и не исполнитель воли Великого Люцифуга. Исполнитель может быть плох, может быть хорош, но он не способен подняться над тем, что порождено временем. А Христос, был порождением не только Бога Отца, но и самого времени, – отвечал писарь Ада, покусывая травинку. – Ты не поверишь, но Иуда был любимым учеником Христа, и сам любил Господа больше жизни, но, предав его за серебро, он выполнял волю Иисуса, его тайный приказ.

Ибо, если бы не было того предательства, не было бы распятия, не было бы вознесения и не было бы самого Христа. И тогда в Истории Иисус остался бы простым пророком, вроде Малахии или Исайи. И только из глубочайшей любви к Иисусу Иуда предал его, хоть и знал, что обрекает себя тем самым на вечный позор и вечное проклятие. Любовь, в первую очередь, милый Коля, а не только Добро или Зло движут Миром. И вот, теперь Иуда сидит и ждет Конца Света, когда вся правда откроется, и он встретится с любимым Христом. Да ты и сам, если хочешь, можешь почитать его Евангелие и все узнать напрямую.

– Евангелие? Разве Иуда написал Евангелие?

– Конечно! – их же было около сотни разных, и одно написал Иуда Искариот. А ты разве не знал? Впрочем, я забыл, откуда тебе знать – студенту советскому. – Баал-берита снисходительно хмыкнул. – Эта тема в Советском Союзе закрыта. Так вот, в четвертом веке римский император Константин учинил Вселенский Церковный собор, куда были допущены на обсуждение только двенадцать Евангелий, из которых, в свою очередь, было отобрано и канонизировано всего лишь четыре, ныне всем известные.

– А почему так?

– Да потому, что Римская Империя – была эклектическое государство, собранное из разных народов разных вер, причем, даже в превалирующем христианстве было полно течений, и это ослабляло империю. А Константину было нужно единое, сплоченное государство по принципу: один император – одна империя – одна вера. Вот поэтому Евангелию от Иуды не нашлось там места, ведь оно иначе объясняло суть его отношений с Богом и раскалывало бы единство Веры.

– Вот как? Тогда, конечно, было бы интересно почитать Иудово Евангелие, я ведь, откровенно сказать, читал Евангелие от Марка, – признался я писарю, зная, что здесь это сделать не зазорно, не в пример, как у себя на воле – никто меня не заложит и не осудит. – Я как-то на теплоходе ездил в Дубровино, и там бабуська одна сидела в каюте со мной, читала какую-то книжонку и плакала. Я спросил у нее, что за книжка такая чувственная? Оказался Новый Завет. Дала посмотреть. Я успел прочесть только Евангелие от Марка, как бабуся вышла в Барышево и книжку забрала.

– И как тебе показалось то Евангелие?

– Как – как? Христос, конечно, там добрый, да я плохо запомнил, читал, как сказку, не всерьез, нас так учили – что брехня все это.

– Как видишь, не брехня, но и не совсем правда. У Иуды в Евангелии – вот там правда настоящая. Зайди-ка в шалаш, там найдешь рукопись в тубусе и почитаешь, а я пока с Иудой потолкую. Мне-то в хижину нельзя, там портрет Иисуса висит, меня корежить начнет от него до инфарктного состояния.

– Икона, вы хотите сказать?

– Нет, портрет, именно портрет! Иуда их уже сотни переписал. Настоящим художником сделался за две тысячи лет. Правда – одного портрета! – Баал-берита рассмеялся с хрипотцой.

– То есть?

– Да, кроме любимого своего Христа он больше никого не пишет. Когда он оказался здесь, то первым делом нарисовал портрет Иисуса и повесил в своей хижине. Правда, портретом тогда это назвать было трудно – так, мазня какая-то. Потом у него получилось уже лучше, и он заменил первый портрет вторым, и так далее, пока не добился совершенства в этом деле. Теперь Иисус там прописан не только с фотографической точностью, но доведен до истинного одухотворения. Да ты зайди – сам увидишь! Кстати, там стоит кувшинчик с отличным вином, которое Иисус сотворил на той самой свадьбе, что описывается в Евангелие, из обычной воды. Можешь попробовать – превосходный напиток!

Баал-берита присел на корточки рядом с Иудой, а я вошел в хижину.

Размерами она была с военную палатку, рассчитанную на четверых, и по ее центру я мог стоять в полный рост. Два светящихся цветка в горшках, похожие на хризантемы, только значительно крупнее в размерах, по одному у каждой из боковых стен, вполне прилично освещали внутренность хижины синеватым светом, вполне пригодным, чтобы можно было читать даже газету. Однако в глаза, и вправду, бросился, в первую очередь, портрет Иисуса Христа.

Он был выполнен на плоской, гладкой доске, размером с развернутую тетрадь, и висел на, подпирающей свод, бамбуковой стойке, находящейся в задней части хижины как раз напротив входа в нее.

Я поежился: первое впечатление было таким, будто Бог смотрит на меня не с портрета, а из распахнутого окошка, откуда лучился самостоятельный свет – так живо было его изображение. Мне предстал совсем не иконный лик Господа, не унылый и печальный, а ободряюще улыбающийся земной человек. Его волнистые темно-русые волосы спускались до плеч, светло-карие глаза, в густых, девичьих ресницах, на загорелом, до темной бронзы, лице, исторгали всесильную жажду жизни человека, которому известно, что на роду ему отпущено не так уж и много времени в земной его юдоли. А крупный, слегка раздвоенный мясистый нос, лишавшей его всякой божественности, казалось, должен был бы принадлежать не всесильному Богу, а какому-нибудь шеф-повару в дорогом ресторане. И это совершенно его очеловечивало, делало, как бы, своим.

В то же время, я не осмеливался подойти к портрету вплотную. Казалось, он сам не подпускал меня к себе слишком близко, словно между нами образовался какой-то невидимый барьер, вроде упругой воздушной подушки, и следил за всеми моими перемещениями в хижине.

Пообвыкнув к изображению, словно к живому свидетелю, я осмотрелся.

Пол в хижине был земляной, утрамбованный до каменной твердости, а сама обстановка, если так можно выразиться, была чересчур уж спартанская. Справа от меня лежал полосатый, вроде, тюремного, тюфяк, из прорех которого пучками торчала сухая морская трава. В его головах был положен свернутый валик войлочного одеяла. С левой стороны портрета стоял мольберт, а около него, на своеобразной приступочке, лежала палитра и тюбики различных красок с кистями. Еще левее, у стены, расположился колченогий, дощатый стол и, задвинутая под него, некрашеная табуретка. На самом столе стоял простой глиняный кувшин и такая же кружка без ручки. Рядом лежал золотой тубус.

Я выдвинул табуретку, сел, открыл тубус и вытащил из нее папирусный свиток. Когда я взял его в руки, меня охватила некая дрожь, будто я прикасаюсь к запретной тайне, ценою в саму Жизнь или Смерть. От волнения, я налил себе вина и выпил больше половины кружки. По вкусу оно напоминало саперави, но растеклось внутри меня наподобие лекарственного бальзама, придав мне душевное спокойствие. Потом я развернул папирус и начал читать. Странная вязь букв, написанная справа налево, оказалась для меня понятна, будто я видел надписи на родном языке. Передо мной лежало Евангелие от Иуды. И я прочел его.

Евангелие это состояло из двух частей, но в первой части ничего особенного я не прочел, оно в общих чертах повторяло Евангелия от Марка, Луки, Матфея и Иоанна. А вот вторая часть его оказалась особенной. Я почти дословно привожу его ниже.

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ИУДЫ

Мир вам! Я, Иуда Симонов из Кариота, составил это Евангелие незадолго перед смертью своей, на которую назначил меня Господь мой Иисус Христос. И, прежде повешения своего, я вручу сии записи в руки римского центуриона Гая Кассия Лонгина, который определит их на тайное хранение до Конца Мира, как наказал мне Господь мой Иисус. Обрекая себя на вечные муки и вечный позор, на милость Господа и верное слово Его уповаю! Верни мне, проклятому всеми, честь мою в Конце Мира и оправдай, как обещал.

Евангелие сие состоит из двух частей. В первой части я собралсколько запомнил, все тайные слова, которые говорил нам, апостолам Своим, Господь наш Иисус из Назарета. Во второй части я описал слова Господа, которые Он сказал одному только мне, и поведаю о тех событиях, которые тайно от других [апостолов] имели место быть между Господом моим, Иисусом Христом, и мною, преданным рабом Его.

ЧАСТЬ II

1. Было сие за девять дней до Пасхи, когда Господь и мы, апостолы его, пребывали на постое в Ефраиме в доме одного благочестивого эллина, имя которого было Филипп. И обратился ко мне Иисус: Иуда, Иуда, приди ко мне, расчеши мне волосы [Мои]. И взял я гребень костяной и стал расчесывать волосы Господа моего, которые были светлы и густы и волнисты, как барханы в пустыне. И сказал Господь: Иуда, час Мой, отведенный Мне Отцом Моим, скоро наступит. Я избрал тебя [одного] из всех, я доверил тебе нашу казну, поелику верю тебе больше [всех] и ты самый честный слуга и ученик Мой из всех двенадцати. Ты один, Иуда мой, не отказался принять на себя вековой позор за Меня и вековое проклятие, а все [остальные] отказались. Истинна ли любовь их ко мне? И не передумал ли ты, Иуда, любимый ученик мой? Готов ли ты принять на себя позор мира всего [за Меня]? И сказал я: ради Тебя на все готов я, Господи. Разве не видишь, Господи, что готов не только себя, а мать свою, как и Авраам, прародитель наш, сына [своего] отдать на заклание. Ибо у меня больше нет никого [из родных]. Была бы Тебе только польза [от этого].

И сказал Иисус: люди будут злословить тебя, и умрешь ты смертью позорною, но прежде Я буду злословить тебя перед апостолами. Готов ли ты, Иуда, брат мой, пострадать за славу Мою? И сказал я: готов, Господи, почему Ты спрашиваешь меня, если видишь преданность мою и, что люблю тебя больше чем родителей своих? И почему ты называешь братом меня, недостойного, который ничтожен даже следов ног твоих в пыли? И сказал Господь: потому что муки, которые ты примешь [за Меня], будут б́ольшими, чем муки, которые приму Я за весь мир. Я плачу о тебе, мой любимый Иуда! Горе Мне! Но без тебя, не будет Меня вечного, так определил Отец Мой, не Я. Не Я веду тебя на стезю страданий. И страдания твои будут длиться из века в век. Сможешь ли ты простить Меня и Отца моего? И сказал я: почему Ты спрашиваешь меня, Господи, Ты видишь, что за Тебя я поступлюсь даже матерью [своей], ибо никого у меня больше нет. Люблю я безмерно несчастную мать свою, хоть и была [она] блудницей, и посему не знаю я отца моего. В жены за меня никто не идет, поелику безобразен я ликом и болезнен. Был я воином [раньше] Господи, и получил свои увечья в римском легионе, когда сражался за Цезаря. Череп мой раскроен на части и сложен потом [назад] и глаз мой от этого один слепой и с бельмом. Кому я нужен, Господи?

И сказал Господь: Мне ты нужен [Иуда], и увечья твои предопределены были Отцом Моим, дабы прибился ты ко Мне, яко бревно к берегу.

И воскликнул Господь: блажен будешь ты, в Конце Мира, Иуда! Надобно Мне сказать тебе, такое, что бы другие ученики Мои не ведали. Посему этой ночью мы вдвоем [только] покинем наше прибежище, незаметно от остальных, и пойдем в долину Теней и поведаю тебе тайное и покажу правду мира сего. А теперь убери гребень свой [костяной] и изыйди от Меня, чтобы не подумал кто, что ты, воистину, один лишь любимец Мой.

И ночью, когда спали все апостолы, и я спал, я услышал голос Господа: Иуда, Иуда, вставай, пора нам. И открыл я глаза и увидел Иисуса, моего Господа, который стоял с факелом [горящим]. И встал я и вышли мы из дома, и собака, которая сторожила дом, не залаяла на нас. И пошли мы с Господом между домами и дошли до городских врат, и стража пропустила нас [не препятствуя]. И была там тишина [за городом] и звезды сияли на небе ярко, и Луна светила полным ликом, и видно было далеко окрест, так что Господь мой погасил факел. И обошли мы с Господом одну гору и спустились в долину, где росла оливковая куща. И сказал Иисус [мне]: Иуда, Иуда, вот, мы пришли. Се есть долина Теней. Здесь вход в миры иные. И ты побываешь там, и узнаешь тайны, которые ото всех [людей] сокрытые.

И сказал Господь мой: Иуда, Иуда, видишь ли ты херувима, Отцом Моим посланного? И сказал я: где, Господь мой? И указал Иисус перстом на одно высокое дерево. И увидел я на вершине дерева ангела с распростертыми крылами, и величиной он был, как орел горный, но только с головой человеческой. И был он телом, как туман из тонкой паутины сотканный, и светел изнутри, и глаза его горели желтым огнем. И сказал я: да, вижу, равви, светоносного [ангела] на оливе сидящего. И сказал Господь: сей херувим покажет тебе, Иуда, Тайные Царства Мира и откроет Тайны от других людей сокрытые. Слушай его и зри на все, что он откроет тебе.

2. И когда так сказал Господь, слетел ангел с дерева и окутал меня своими крылами. И голова моя затуманилась, и потерял я разум [свой]. И когда очнулся, то увидел что несет меня херувим на крылах своих. И не увидел я тверди земной под нами. Звезды сияли и вверху и внизу и по всем сторонам [от нас]. И стал разговаривать со мной ангел, который нес меня в бесконечной бездне, и говорил он не словами, а, как бы, мысленно, и я понимал его и отвечал ему так же как он мне [мысленно]. И стал рассказывать мне херувим Тайны мира сего.

3. Наипервейшей мне была открыта тайна бытия человечества. И сокровенный смысл сей тайны был в том, что Господь сотворил человечество, дабы получить из него, в конечной безвечности, новый сонм бессмертных богов, где Сам Господь был бы только первым среди равных. И нужны они будут Богу для конечной победы над вселенским Злом, ибо пока в мире все смертно, кроме самого Безвечного. Смертны и ангелы Божьи, но не смертью физической, а иной смертью – смертью духов.

4. Потом мне была рассказана ангелом светоносным и тайна вторая. А тайна сия касалась смысла жизни [человеческой]. И сказано было, что каждая человеческая жизнь, прошедшая путь земной, является малым камешком в огромной башне, которая ведет к конечной цели человеческого бытия. И от того, какой крепости окажутся сии камни, зависит, будет ли достроена эта башня, разрушит ли ее Отец наш Небесный в Конце Мира, либо подвергнется она саморазрушению. И сие уже было прежде, когда человечество через Каина пошло за Сатаной и посему подверглось гневу Господню во времена Потопа Ноева. Но еще прежде разделится мир в Конце Мира на два, и отделится Добро от Зла.

5. И спросил я херувима: когда наступит Конец Мира, и каков сей конец будет? И сказал херувим: когда будет Конец всего, тебе знать не надобно, а каков он будет, иди и смотри.

И тотчас развернулись предо мною живые картины, показанные, как бы, в разных ипостасях и с разных расстояний. И видел я все не обычно, не как всегда, а так, будто смотришь на чашу и видишь ее одновременно и изнутри и снаружи, или смотришь на камень, а видишь всю гору. И увидел я, таким образом, в сиянии славы, сходящего на земную твердь Господа нашего Иисуса Христа со своей многочисленной ангельской ратью. И произошло при этом сворачивание мира, как бы в одну малую точку – отсюда явилось и падение звезд, и свивание неба, и сдвиг гор и земель, и собирание всех и вся, всех народов, всех душ, и живых и мертвых, в ничтожно малое пространство. И тут же пришло безвременье, каким оно было до сотворения мира.

И вот в этой точке, в этом безвременье, и произошла битва Тьмы и Света и Страшный Суд Божий. И после сего увидел я, как мир в этой точке разделился на два новых мира, как бы зеркально отображавших друг друга. Но увидел я также, что миры эти, в то же время, и абсолютно разные. Вышедший по одну сторону мир сиял новизной очищенности от Зла, скверны и Тьмы. Там были божественные радость Света, Добра, Истины и Любви. И там были новое небо и новая земля, на которой обитала Правда. И пребывали здесь все оправданные Господом, вместе со святыми и ангелами. И этот мир и был Царствием Небесным или Раем.

А на другой стороне остался старый мир, но только худший прежнего, ибо Свет и Истина оставили его навсегда. И пребывало здесь все вселенское Зло вместе с Ложью, грехами и бесовщиной, и куда, вкупе с грешниками, оказались ввергнуты и Сатана с поверженными демонами. И оказался этот мир во Тьме долговременной. И мир сей и был Геенной Огненной или, иначе нарекаемый, Адом.

И сказал мне херувим: смотри и запоминай, так отделятся друг от друга Ад и Рай на долгие времена. И вернется мир к изначальному.

И испросил я херувима: не покажешь ли мне, каковы Рай и Ад, где будут пребывать наши души [по смерти].

6. И тут же был я перенесен в Рай ангелом моим, дабы собственными глазами узреть, каков же он [есть] на самом деле. И увидел я в Раю многое из того, что говорилось о нем в священных книгах пророков израилевых, но и многое иное, чего в них не упоминалось и вовсе.

Перво-наперво, убедился я, что Рай – есть мир Истины и Любви. И все в нем – и земля, и небо, и небесные и земные твари, и растения и люди, и святые, и ангелы – все было сотворено из некой светоносной ткани, нетленной и, в то же время, вполне осязаемой, наподобие того, каким был мой херувим. Обитатели его, будучи на грешной земле больными и старыми, калеками и убогими, предстают здесь в расцвете сил, здоровья и молодости, и лишены любых физических пороков.

И поражен был я несказанным разнообразием строений и жилищ обитателей Рая, многие из коих располагались в уединении среди зарослей лесов, в тени чудесных кущ, на девственных берегах чистых рек, озер или морей. Иные же здания образовывали несказанно прекрасные ухоженные селения. И там обитали как люди, так и всякие звери и всякие птицы, среди коих попадались и вовсе невиданные и диковинные. И ходил я и перемещался свободно в райских просторах и общался с его обитателями, и повстречал я там немало святых, благочестивых и знатных, при жизни [своей] людей. Но не увидел я в Раю бедности и нужды, не увидел ни обижающегося – ни обижаемого; ни раздражающегося – ни раздражаемого; ни гневающегося, ни завидующего, ни мучаемого заботами о снискании потребного в жизни, ни скорбящего о начальстве и власти, ни заботящегося о хлебе насущном, ни распаляемого похотью, ибо чувственные наслаждения там были намного выше и острее, нежели любые земные.

И показали мне живописную долину, выходящую из излучины двух чистых, словно горный хрусталь, рек, и зеленый холм на ней, и возлежащих у его подножия обитателей Рая. И внимали они самому Господу нашему Иисусу Христу, восседающему на вершине холма в окружении витающих вокруг ангелов. Свет и огнь исходили от Него превыше солнечного, но не слепил он, не сжигал, а наполнял, пребывающих одесную с Ним, непревзойденным блаженством. Проходило время, и одни слушатели менялись на иных, одни уходили, другие приходили, и все могли с Ним общаться. Удивительным же было то, что Господь мог беседовать со всем [народом] сразу и, в то же время, с каждым в отдельности. И всякий мог разуметь, как Он говорит со всеми и с каждым особо, ибо общение сие было без слов, а неким непонятным мне мысленным образом, [как у нас с херувимом моим]. И я понимал, что сие было высшим блаженством для жителей Рая, и все высокие чувства были отображены на их счастливых лицах, многие из коих плакали. И это были единственные слезы в Раю – слезы ликования, счастья и первейшего наслаждения.

И ангелы парили над долиной и слагали дивные песни, и серебряный колокольный звон, льющийся откуда-то с неба, оповещал собравшихся об окончании бесед с Господом. И по звону сему обитатели Рая сходились в долину и расходились из нее. И незримо пребывал здесь повсюду Святой Дух, умилявший сердца кротостью и любовью.

Но вот пришла пора, и покинули мы с херувимом прекрасную долину. И показал мне херувим иное место в Раю, которое я и не принял поначалу за Рай вовсе. Ведь я оказался в своем родном селении Кариоте, и если бы рядом не было моего херувима, то решил бы, что мое чудесное путешествие на Небеса воистину закончилось. Но это было не так, и посетили мы, как бы для других невидимые, один дом, в котором ранее проживала одна моя знакомая, очень набожная женщина. И знал я, что она умерла несколько лет назад с тоски и горя после утопания ее малолетнего сына. И дом тот теперь был пуст. Но вот увидел я в этом доме их вместе опять – женщину и ее ребенка, и оба были живы и радостны, и сын ее был уже повзрослевшим.

И сказал мне херувим, что любой райский житель награждается в Раю так, как сам того пожелает. И даже может воссоздать себе здесь жизнь земную и жить с кем хочет, как хочет и когда захочет. Ведь сказано было Иисусом Христом, что много обителей у Отца Его. И это может быть остров, а обитатель Рая на нем жить хоть отшельником, может быть подводное царство, а он сам там быть даже дельфином или рыбой. И он может вернуться в прошлую свою жизнь, где когда-то потерял близкого человека – невесту, дите ли, и не важно отчего – умер ли тот, полюбил ли другого и ушел к оному. Здесь они вновь воссоединятся и проживут новую счастливую жизнь, и избегут ошибки, которая привела к горькой разлуке на бренной земле, как это и случилось с сей счастливой женщиной, вновь обретшей свое чадо.

И, вообще, в Раю можно вернуть любого и все то, что не было получено в земной жизни, когда что-то помешало стать полководцем ли, мореходом ли, хоть царицей Египетской, даже Соломоном, и прожить новой жизнью, о которой когда-то мечтал. Правда, тогда, сказал мне мой херувим, начинает исполняться главный закон Рая: вступая в свою желаемую земную жизнь, обитатель его теряет представление о том, кто он есть на самом деле, и в этом неведении пребывает до конца своей новой жизни тленного человека. И лишь после того, как он счастливо проживает эту повторную жизнь сполна до, как бы, новой своей смерти, только тогда обитатель райский становится духовной сущностью райской обители. Мир же, созданный им для себя, исчезает навсегда.

Вот что я, Иуда из Кариота, услышал от херувима и узрел в Раю.

Такова суть Рая. И сим была открыта мне тайна [следующая].

7. И вот мы с херувимом покинули пределы Рая и очутились средь мрачных гор, бездонных ущелий и огнедышащих вулканов Ада.

И были мне показаны ужасные тюрьмы его и блистательные дворцы слуг {Диавола}.

И прошли мы в некую пещеру прямо сквозь решетку, что закрывала в нее проход, мимо двух стражников, двух бесов {огнеглазых}.

И в пещере той зрили мы некоего страдальца. Он вешался на потолочный крюк и умирал в тяжких муках и корчах. И когда, казалось, умирал вовсе, то веревка лопалась и висельник этот, как бы, воскресал и вновь привязывал веревку к железному крюку и снова вешался. И так продолжалось без конца. И веселило сие окружающих мученика бесов, и скалили они клыкастые свои пасти и распространяли омерзительный гогот {вокруг}. И вновь и вновь бесы натирали веревку мылом {усердно} и вышибали табуретку из-под ног страдальца.

Се есть самоубийца, сказал херувим. Смотри {далее}.

И переходили мы, как бы опять бесплотные, из одной пещеры в другую, из грота в грот, и сердце {мое} сжималось от сострадания к заточенным там узникам. И вот, в другой пещере показали мне, как рогатые демоны железными прутьями насмерть забивали какого-то несчастного, и когда тот умирал в невыносимых страданиях, они оживляли его и вновь забивали до смерти.

Се убийцу наказывают, сказал херувим, смотри {далее}.

В другой пещере некий муж совокуплялся со многими блудницами и набрасывался {в ожесточении} то на одну, то на другую. И был он распален и рыдал, но все никак не мог получить удовлетворения. И жгла его невыносимой болью плотская похоть, и естество требовало завершения, но оно никогда не наступало, а жажда конца и конца страданиям была несносной. И демоны толпились вокруг и плевались в него, и становились в непотребные позы, и смеялись ему в лицо, и приводили ему все новых и новых распутниц, одну соблазнительнее другой. И бедняга, распаленный и раскаленный никогда не завершаемым желанием, набрасывался на них с возрастающей яростью и выл от переполнявшей его боли, но только все без толку, а лишь с каждой новой из дев усиливая свои страдания.

И сказал херувим, се блудник от жены {своей}.

В четвертом узилище чудища наперебой, а то и всем скопом, насиловали другого бедолагу. И от тех издевательств тот неоднократно терял сознание. Однако бесы приводили его в чувство, поливая ледяною {водою} из ушата, смывавшей кровь, лившеюся изо всех его дыр, и вновь овладевали им самым разнузданным {образом}.

Се насильник наказывается, сказал херувим бесстрастно. Сим пещерам и гротам числа нет, и везде тут наказываются грешники за грехи {свои}.

В чем суть мучений адовых, испросил я {херувима}.

И сказал он что суть их в том, что мучения грешники здесь приемлют все те же, что они причиняли при жизни другим, {людям}. И начинаются они с самого малого и заканчиваются самым тяжким. И происходят они у нас многократно – одно за другим, по порядку. Ежели грешник обманывал на Земле, то и в Аду будет обманут. Ежели завидовал – усилится его зависть. Ежели пьянствовал, то веки вечные будет мучиться с похмелья, и никто не подаст ему даже простой водицы. Ежели губил себя дурью – пребывать будет в ломке вечно, и никто не облегчит его. Ежели прелюбодействовал от жены или мужа, то и здесь будет прелюбодействовать, будет пребывать в состоянии беспробудного возбуждения своего естества, будет мучительно желать разрядиться, напрягаться до невозможности, распаляться болью от оного чувства, терпеть невыносимые муки, в кровь стирать свое естество и ждать окончания, но конца сему никогда не предвидится.

И тут услышал я стенания мученика за моей спиной как душераздирающий вопль, так что даже хохот бесов, что насиловали бедолагу, неслышен {стал}. И спросил я херувима, отчего кричит он так громко. И сказал херувим, что наказывают насильника малого дитяти, и поделом ему воздается.

Кто тут остальные несчастные, спросил я ангела. И сказал херувим, что Ад есть тюрьма, тюрьма для грешников. И она у Диавола. Поелику Господь Бог не может иметь своей тюрьмы, Он устраивает благие дела, а наказывает Диавол. Господь Бог только есть судья, и определяет души в Ад {на исправление}. Иной остается здесь навсегда, малый же грешник отмучивается срок свой и отпускается в Рай. А иной грешник не хочет покидать сии места и его Диавол определяет в бесы и надзиратели за грешниками.

И спросил я херувима, не есть ли сие круги Ада? Так сие, сказал ангел. И сказал мне еще, каковы же на самом деле мучения {адовы}. А мучения сии здесь многократно идут по кругу, от малого греха к большому делу греховному. Ежели был на земле насильником, то и в Аду будет насилован демонами, ежели совершала насильственные роды до срока, то сама окажется на месте нерожденного мученически загубленного младенца, ежели убивал кого, будет убиваем в Аду точно так же, снова воскрешаем будет и убиваем опять. Ежели самоубийство совершил, будет самоубиваться снова и снова, но окончательной смерти не примет, а только иметь будет беспросветные муки, ибо в Аду обитатели его нетленны, как и в Раю. И когда один круг мучений грешника закончится, от мучений малых до мучений великих, которые совершал он при жизни своей, тогда они начнутся сызнова, и так будет продолжаться без конца и без края. Пока не кончится его срок, определенный ему Богом, ежели только он, не бессрочный. И каждый получит по грехам своим.

Одно грешникам утешение: когда они пройдут по кругу мучений единожды, то уже будут знать, что их ожидает {сызнова}, и, принимая муки на последних, тяжких стадиях своего круга, грешники с вожделением будут ожидать, когда сей круг закончится и начнется новый, ибо начальные муки не столь тяжелы.

Таковы истинные круги {Ада}.

И обнял меня херувим крылами могучими, и вновь затуманилось в голове моей, и потерял я сознание. А когда очнулся, то оказался на тверди земной, и рядом был мой любимый Господь.

8. И сказал Господь: Иуда, Иуда, все ли ты запомнил, что довелось тебе видеть? И сказал я: все запомнил, мой Господи. И сказал Иисус: видел ли ты висельника самоубийцу, понял ли ты, на какие муки обречен будешь в Аду до Конца Мира, пока Я не вернусь за тобой? И сказал я: я все понял, Господи мой, я готов на страдания за Тебя вечные. И сказал Иисус: хорошо, запиши это потом [все что видел] и передай свиток центуриону Кассию Лонгину, чтобы заключил он твое Святое Благовествование в золотой тубус для дальних потомков человеческих. Ведь имя твое есть Иуда, что означает «Да будет восславлен Господь», посему тебе и выпала честь славить имя Мое. И сказал я: все сделаю, как наказал ты мне, мой Господи.

И пошли мы назад в Ефраим и продолжали беседовать с Господом. И сказал я Господу: что надлежит [дальше] делать мне, Господи? И сказал Господь: скоро мы войдем в Иерусалим перед праздником Пасхи. Найди там священника Анну. Он и [первосвященник] Каиафа, и другие первосвященники, давно ищут погубить меня. Предашь им меня за серебро. И [тогда] свершится воля Отца Моего. И сказал я: тяжко бремя Твоей воли, Господи, плачет душа моя по Тебе, но пусть будет [все] так, как Ты сказал. Но допустят ли ученики твои отдать Тебя стражникам, не отобьют ли Тебя мечами от погубления? И сказал Господь: Иуда, Иуда, разве ты не разумеешь? Настало время учеников моих. Им надобна смерть Моя, чтобы стать самим учителями. Да и ежели они ввяжутся в схватку со стражею, и будут отбивать Меня мечами [своими], то погибнут сами. Но кто тогда продолжит дело Мое и кто прославит Меня и Мое учение? Один буду я в дни кончины Своей. И сказал я: я буду рядом с тобой, мой Господи.

Уже заря зацвела, когда мы вернулись в дом, где было наше пристанище. Все спали, только Петр бодрствовал и пил вино. Он сказал: здравствуй, равви! Где вы [так рано] ходили с Иудою, по каким делам? И хотел я угостить вином хорошим Иисуса, ибо устал он с дороги, но обнаружил, что Петр выпил его. И сказал я Петру: Петр, зачем ты выпил вино, которое я купил Господу нашему [Иисусу]? И сказал Петр: Иуда, разве у нас мало еще вина в кувшинах? И сказал я: вина много, но ты выпил самое хорошее, которое я купил Господу [нашему]. Петр сказал: я не знал, которое вино предназначалось учителю и выпил. А вот ты, Иуда, из казны нашей, давеча присвоил и истратил деньги неизвестно куда. Мне было стыдно признаться, куда я истратил несколько монет всего лишь из нашего ящика, и промолчал. Но тут проснулся Фома, и он слышал наш разговор и сказал, Иуда дал три драхмы блуднице, которая три дня не ела и умирала с голода. Не матери ли ты своей старой [блуднице] деньги наши дал?

И стыдно мне стало перед Господом, и заплакал я. И сказал Иисус: оставьте, все это пустое, идите спать, а Иуда может денег впредь из казны брать столько, сколько захочет [на свое усмотрение]. И пошел [Иисус] и лег [спать]. И удивились словам Господа Петр и Фома. И сказал Петр: Иуда, ты не любишь меня, а я буду первым около Господа в Царствии Небесном. И сказал я, никто из вас не знает, кто будет первым у Господа, может, я буду. Фома сказал, Господь такой красивый, а ты такой безобразный. Как Он может тебя держать одесную? Ты хвастун, Иуда! И сказал я, хотел бы я быть красивым Иудою, чтобы не стыдно было быть рядом с Господом Моим. Но пусть буду безобразным, тем прекрасней будет казаться Господь мой {другим}. И посмеялись надо мной Петр и Фома и ушли спать.

9. Пришло время, и явился Христос с нами в Иерусалим, и народ встречал его хорошо и все кричали ему «Осанна!». И пошел я, по наказу Господа, к священнику Анне и другим, которые боялись Иисуса за то, что Он отнимет у них власть над народом [израилевым]. И сказал я, Анна, дай мне серебра, и я выдам вам Иисуса Назаретянина. Анна дал мне несколько монет, но я сказал ему: так ли низко вы цените Того, Кто займет ваше место? И ушел, не стал брать малые деньги. Но я должен был выполнить волю Господню и пришел в другой раз. И дали Анна и Каиафа мне тридцать монет серебром, и я сказал: выдам [вам я] Иисуса своим целованием, чтобы они узнали Его.

И заплакал я и ушел, и спрятал деньги под камень в тайное место и выбрал себе дерево над скалой для повешения на третий день по смерти Господа, когда душа Его отлетит [и встретит меня там]. И подумал я [тогда]: ежели веревка оборвется или сук не выдержит [тела моего] и я упаду, то упаду в ущелье и разобьюсь, и [тогда] все равно произойдет погибель моя.

И пошел я и купил дорогих благовоний и дорогого вина для Иисуса любимого, и позвал Марию Магдалину и других женщин Господа, и вернулся в дом, где были мы на постое. И умащали женщины те [благовониями] Господа и пил он вино дорогое и смотрел на меня нежно, ибо понял все. А когда заснул Господь, пришел я к его ложу, встал на колени, и всю ночь, пока Господь спал, обнимал главу Его и гладил Его светлые волосы и орошал их своими слезами беззвучными в великом горе.

А на другой день пошел я и купил два меча, ибо имел надежду малую, что заступятся ученики за Господа своего перед стражею, и сказал апостолам: мечи эти нужны нам для защиты Господа. Но только Петр взял меч [себе], остальные сказали, не воины мы, не умеем владеть мечами, да и [мечей] мало. Что мы сделаем [двумя] мечами? И сказал я, что ежели надобно, то куплю мечей еще. Но все промолчали, и я понял, что некому защитить Господа.

И вот, в один день собрал Господь нас, своих апостолов, на последнюю вечерю. Я же купил цветов разных и трав благоуханных, наплел венков, и украсил ими зал. И Иисус мне шепнул на ушко, спасибо тебе, Иуда мой, за венки погребальные, ибо на могилу мою никто не принесет мне цветов. И опечалился я и задумался, вот к чему я купил эти цветы. И преломил Господь наш хлебы и раздал нам и сказал, се есть тело Мое. И налил нам вина в кубки и сказал, се есть кровь Моя. Ешьте, пейте и радуйтесь, ибо кончается время Мое [с вами]. Теперь придет ваше время, вы учить будете [вместо Меня]. И один из вас предаст меня за вас. И я понял, о котором из нас сказал мой любимый учитель, и встал и ушел выполнять волю Его.

И вот, пошел я к стражникам и ночью привел [их] в Гефсиманский сад, где Иисус отдыхал со своими апостолами. И сказал я солдатам, кого поцелую я, тот и есть Иисус Христос, того надлежит взять. И подошел я к Иисусу, Господу моему, и нежно поцеловал его. И понял Господь, что прощен Он и возгласил громко, чтобы всякий не подумал о тайном сговоре нашем: «Целованием ли выдаешь, Сына Человеческого?» И кивнул я и заплакал горько, и Иисус шепнул мне тайное имя Бога и сказал, когда невыносимы будут муки твои в Аду, назови имя Отца Моего, и облегчатся муки твои. Прощай, мой любимый Иуда!

И схватили Иисуса стражники, и разбежались ученики Его, только Петр махнул мечом и отрубил одному воину ухо. Но Иисус остановил Петра, и тот скрылся в толпе. И повели Иисуса, и не было никого рядом из учеников Его, кроме меня.

10. И [отныне], где был Иисус, там пребывал и я. Если его пытали, я стоял невдалеке и говорил Ему: потерпи, Господи, я с Тобой! Когда Пилат не захотел казнить Христа, я приветствовал его прилюдно, но народ иудейский захотел казни Господней, и отступил Пилат. Один раз я только, перед самой смертью Иисуса, оставил Его и пошел к апостолам, которые спрятались, и мне трудно было найти их. И попросил я учеников Господа, чтобы собрались они [все] вместе и собрали уверовавших в Иисуса и освободили Его. Но отказались они [малодушно]. И тогда понял я, никто не спасет Господа моего, и отныне надежд у меня не было.

И пошел я к центуриону Кассию Лонгину и спросил его, поможешь ли Господу, сможешь ли освободить и скрыть его тайно [где-нибудь]? И сказал Лонгин, рад бы я спасти Иисуса, но Господь несколько дней тому назад был у меня и строго-настрого наказал, чтобы все шло, как предначертано свыше, и чтобы не вмешивался [в ход вещей] я. Еще Иисус принес мне гвозди, коими Его распять будет надобно, наконечник копья, которым следует уколоть Его перед смертью, чтобы оставить кровь свою на Земле, и отведал вина, которое я приготовил Ему, чтобы Он не страдал на кресте распятия от жажды. И еще Центурион показал мне тубус золотой и спросил: принес ли я ему свое Святое Благовествование? И ответил я, принесу после смерти нашего Господа.

11. И настал день печали всей Земли. И повели Господа моего на Голгофу. И был на голове Его терновый венец. И тяжко было Господу, и спотыкался Он и падал, но стражники плетьми поднимали Его, и Иисус шел на вершину смерти [своей]. И голова Его была в крови от острых колючек терний, кровь сочилась из содранной на ступнях кожи и оставляла кровавые следы на камнях, ибо был Он бос. А народ вокруг смеялся и плевался в Него. И не было рядом учеников Иисусовых ни одного, один я шел [невдалеке] и утешал, как мог Господа моего. И водрузили на вершине горы три креста. И на среднем кресте надпись была: Сей есть Иисус Назаретянин Царь Иудейский. И распяли Господа на этом кресте. И еще, поблиз Него, распяли двух разбойников [на других двух крестах]. И пребывал я все это время мучений Его на кресте рядом с Распятым и питал Его взглядом ободряющим. И были с ним [там] только мать Господа Мария и другая близкая Ему женщина Мария Магдалина. И никто не пришел проститься с Господом из учеников Его. И Кассий Лонгин иногда поил его вином с напитанной губки.

И наступил вечер, и скрылось солнце, и сделалась тьма. И вот, посмотрел на меня Господь мой любимый в последний раз и воскликнул, свершилось! И тут же разверзлись хляби небесные и сверкнули яркие молнии и раздались оглушительные громы, и Иисус испустил дух. И Кассий Лонгин сказал народу, воистину это был великий праведник! Он пронзил Его копьем под ребра, дабы убедиться, что Он мертв, и из раны истекла кровь Его и вода. И народ вокруг стал каяться, плакать и, расходясь, бил себя в грудь. Упал наземь и я, и стал кататься по земле и рвать на себе волосы в горе.

12. На следующий день я достал серебро из-под камня, [где прятал его] пришел к священникам [в храм] и бросил его Каиафе в лицо и сказал, прокляли вы этими тридцатью серебрянниками себя и народ свой. И ушел, чтобы исполнить волю Иисуса и написать это Евангелие, как Он завещал, ибо и моя смерть близка, поелику свет мне не мил без любимого Господа моего.

13. И вот заканчиваю я сие Святое Благовествование, как и заканчивается также и мое предназначение на этом свете. Гай Кассий Лонгин ждет [меня] с золотым тубусом. И дерево одинокое, каким теперь стал и я, мною на вершине скалы, высоко над Иерусалимом, давно выбрано, и веревка, на которой буду я висельником, уже смазана маслом, и препоясал я ей чресла мои. Иду, Господи, к Тебе со светлой улыбкой и обливаюсь слезами счастия. Лик твой вижу на Небесах, Господи, глаза, горящие желтые и улыбку твою Отца милостивого.

Не оставь, же меня, как обещал, любимый мой Господи! На тебя уповаю, Спаситель мой!

К Тебе иду!

Я закончил чтение и воззрился на портрет Христа, словно испрашивая его, так ли все было на самом деле? Мне почудилось, что на мой немой вопрос он ответил легким кивком головы, и даже волосы на его голове всколыхнулись, словно от дуновения ветра. Сказать, что я был поражен каким-то откровением, было нельзя, ведь я не был докой в этом вопросе, не был даже простым верующим, мало-мальски знакомый с догматами Церкви. И все-таки это Евангелие как-то взволновало меня, заставило сердце сочувствовать Вечному Жиду, неоправданно опущенному обществом и Историей.

Вложив рукопись в тубус, я вышел наружу.

Огляделся. Баал-берита все так же сидел на корточках перед Иудой и о чем-то тихо с ним разговаривал. Завидев меня, он поднялся и приблизился ко мне – от него пахло дымом. Иуда же, даже не обернулся в мою сторону.

– Ну что, все посмотрел, почитал? – спросил писарь Ада.

– Да. Мне вот что интересно: а на земле это Иудино Евангелие сохранилось где-нибудь?

– Да, сохранился список с него, в единственном экземпляре. Он хранится у Центуриона Центурии Зеро, помнишь, я тебе говорил о нем?

– Помню. Послушайте, а почему бы этому Центуриону не предать это Евангелие гласности – ну, там, опубликовать где-нибудь?

– А зачем, Коля? Это уже никому не надо, все устаканилось, и Церкви не нужны возмущения, как, впрочем, и нам. Всему свое время, и это время придет с Концом Мира.

– И что, никто, кроме Центуриона не знает об этом Евангелии?

– На Земле – никто, кроме, конечно, самого Центуриона. Это Евангелие – великая тайна Бога. Если хотя бы один человек прочтет эту рукопись – тогда это будет лишь возможная тайна, а когда ее будут знать трое, то это будет уже никакая не тайна.

– Так, получается, теперь эта рукопись стала полутайной, ведь я ее прочел! – воскликнул я, пораженный собственными словами.

Баал-берита снисходительно похлопал меня по плечу:

– Ты, Коля, через пять минут – наш, ты станешь слугой Великого Повелителя, и тебе откроются и не такие тайны, но которые ты и сам никому не захочешь открыть. Как ты можешь равнять себя с простыми смертными? Ты избранный! И не абы кем, а Великим Повелителем Мира, самим Адом. Гордись, мой мальчик! – пафосно произнес писарь Ада, воздев глаза к небу. Потом как-то замялся и, помолчав некоторое время, добавил: – Есть, правда, еще фотокопия с подлинника, но ее нельзя считать документом без самого подлинника…

– И все-таки, я этого не понимаю, – в раздумье сказал я, достав сигарету и закурив ее.

– Ну, если не понимаешь, тогда и не зачем тебе объяснять, – обиделся писарь и тоже закурил свою папироску.

– Нет, я не понимаю того, почему Иуда у вас на отдыхе, а не в тюрьме, – постарался я скрыть истину за невинным вопросом, чтобы не сердить Баал-бериту. – Ведь он не ваш слуга.

– Вот мы и подошли с тобой к вопросу бартера, – довольным тоном сказал писарь. – Бог попросил нашего патрона освободить Иуду от мук и создать ему такие условия, которые тот пожелает. В обмен мы выпрашиваем у Бога не наказывать некоторые души, любимые нашими слугами, с которыми бы те хотели жить здесь. Например, как Надя Аллилуева. А одна душа Иуды стоит многих тысяч душ других грешников, которых мы освобождаем от наказания. И подобные обоюдные уступки мы делаем друг другу нередко.

– Это вы к чему клоните, уважаемый Баал-берита, к тому, что и мне может быть потом такая поблажка?

Писарь рассмеялся, но не ответил. Выпустив несколько колечек дыма, он сказал:

– Кстати, у нас и законно приговоренные частенько избегают наказания.

– Как это?

– Пойдем, посмотрим…

Глава XVIII Фартовый Есенин

Мы опять совершили вояж в пространстве и времени и очутились на ночной улочке какого-то города, весьма напоминавшего, своими зажженными на столбах фонарями и строениями, Петроград времен двадцатых годов прошлого века.

С неба, из совершенно отдельной компактной тучки, не заслонявшей ночное светило, сыпал мелкий дождик. Сама улица была заполнена редкими праздными прохожими, укрывавшихся от слякоти под зонтиками; по булыжным мостовым сновали конные экипажи, встречались и легковые авто, вроде того же Сталинского «Руссо-Балта» или солидных «Роллс-ройсов». Цоканье копыт лошадей и звуки сигналов машин вязли в сыром воздухе, пропитанного едким дымком, словно где-то за гордом горели торфяники.

Мы остановились у первого попавшегося по дороге увеселительного заведения – какого-то кафе или ресторана – с простой деревянной вывеской: «Заблудшие души». При порывах сырого ветра вывеска глухо стучала о кирпичную стену здания, и с нее мелкими хлопьями осыпалась жухлая краска.

– Пошли, перекусим, – предложил мне писарь Ада. – Что-то под ложечкой засосало.

Зайдя туда, мы оказались в зале, заставленного столиками под белыми накрахмаленными скатертями. На столах красовалась разнообразная снедь и выпивка; публика, своим обликом и одеянием напоминавшая времена НЭПа, веселилась под музыку цыганского ансамбля, меж столиков сновали официанты, выполняя поручения клиентов. Коромыслом стоял табачный дым.

При нашем появлении люди повскакивали со своих мест и, эпатажно раскланявшись перед нами, продолжили свое веселье. Подлетел официант – молодой человек в серой жилетке, тоненький и стройный, как муравей, и с салфеткой, перекинутой через левую руку, склонился перед писарем:

– Что-с пожелаете, господин генерал?

Из его рта несло за версту чесноком, он подобострастно подхватил писаря под руку и повел к пустому столику у окна, на котором красовался букетик черных и желтых роз в вазочке из тонкого фарфора, и стояла табличка: «Стол не обслуживается». Я последовал за ними под прицелом множества любопытных глаз.

– Принеси-ка нам, Аркаша, грамм двести «поповки» и по бутербродику с семужкой, – небрежно бросил Баал-берита официанту.

Тот исчез и мигом вернулся с полным подносом. Он выставил на стол квадратную бутылку водки «Царская № 0», два фарфоровых блюдца, на каждом из которых лежало по бутерброду семги, положенной поверх слоя масла, три серебряные розеточки – в одной, черной блескучей горкой, была наложена осетровая икра, в другой – оковалок желтого масла, в третьей – меленькие маринованные опятки. Еще на одном блюде было разложено ассорти из кружочков твердокопченой колбаски, пластиков буженины и свиных, вареных языков, присыпанных горстью мелконарезанного зеленого лука и веточками укропа. Была выставлена и тарелка с двумя стопками тоненьких кусочков хлеба – белого и черного. А также большое блюдо с двумя ананасами, окруженных гроздьями черного и белого винограда. В завершение, официант водрузил на стол запотевший графинчик богемского стекла, наполненный какой-то темной пенной жидкостью.

– Квасок-с, ваш любимый, холодненький-с! – забавно топорща кошачьи усики, молвил официант.

Шурша белой, накрахмаленной рубашкой, он расставил перед нами еще рюмки и бокалы из хрусталя и серебряные столовые приборы, золоченую пепельницу, в виде свиного копыта, после чего, со смиренным ожиданием на румяном лице, замер у столика в предугадывании еще каких-либо указаний от Баал-бериты.

После наших совковых ресторанов, а тем более столовых, с их кислыми щами, эта закуска показалась мне просто сказочной, и я подумал, что в Раю кормят, видать, не хуже, но, вот, водочки там тебе не предложат, разве что квасу. Вот и выбирай что лучше: солнце в небе или водочка на столе.

Писарь разлил между тем рюмки, и мы выпили. Водка была весьма приятна на вкус, и заметно прибавила организму тонуса и оптимизма, семга таяла во рту, словно шоколадка, а черная икорка оказалась свежа, как невинная девушка. Редкая радость для тела, живущего на котлетах и картошечном пюре. А душу зажигала чувственная песня золотозубой цыганки: «Вечерний звон».

Красота! Будет что дома вспомнить за обедом.

– Уважаемый Баал-берита, я полагаю, что мы сюда явились не только для того, чтобы вкусно поесть? – сказал я писарю, заглатывая скользкие опятки.

– Правильно полагаешь, милый Коля – это конечный пункт нашей экскурсии. Скоро ночь кончится и нам надо будет успеть вернуться. Эй, любезный! – обратился снова Баал-берита к официанту, который, впавший было в состояние грустной задумчивости, вздрогнул и угодливо склонился перед писарем Ада, всею своею фигурой изображая вопрос. – Пригласи-ка к нам Сережу, пожалуйста.

Официант направился к одному из столиков, где веселилась изрядно подвыпившая компания, состоящая из одного мужчины и трех расфуфыренных дам разного возраста и телосложения. Мужчина, с льняными волосами и в светлом костюме, сидел к нам спиной, отбиваясь от вопросов наседавших на него женщин. Официант склонился над ним и что-то тихо проговорил сидящему на ухо.

Тот немедленно поднялся и, довольно сильно шатаясь, направился в нашу сторону. В петлице его пиджака, в такт его шагам, покачивалась чайная роза. Одна из его собеседниц, молоденькая черноволосая девушка с лицом, напоминавшим рыбью мордашку, в белом берете и голубом, шелестящим многочисленными складками, длинном платье до пят, из глубокого разреза которого вываливались сочные груди, вскочила вслед за ним и, подхватив его под руку, помогла добраться ему до нас без приключений.

Я сразу узнал этого молодого мужчину – это был… Сергей Есенин! Правда, лицо его было совсем не таким просветленным и немного детским, каким я видел его на фотографиях. И теперь, когда он оказался вблизи, я увидел алкаша с глазами пса, изловленного живодером.

– Доброй ночи, господин генерал, – тяжело ворочая языком, сказал Есенин. – Вы что-то хотели?

– Милый Сережа, почитай нам какие-нибудь свои стихи, из недавних, – вежливо попросил Есенина Баал-берита.

– В последнее время что-то не пишется, господин генерал. Тоска зеленая, хандра напала. Так, всякое дерьмо из-под пера лезет, исписался я, видно, – упирался Сергей, подозрительно поглядывая на меня, будто на крупного литературного критика.

– Да ладно тебе, мы не требуем шедевров, просто приятно услышать что-то твое и из твоих же уст.

Девица нервно дернула Сергея за рукав, постаравшись сделать это незаметно, и извинительно улыбнулась писарю.

– Только ради Вас, господин генерал, однако не обессудьте, если что не так…

Есенин отступил шаг назад, опустил голову, оперся одной рукой о плечо спутницы, восторженно глядящей на него туповатыми коровьими глазами, вторую выставил вперед ладонью вверх, будто просил милостыню. Он замер на какое-то время в этой позе: цыгане перестали петь, публика повернула головы в нашу сторону. Наступила церковная тишина, предшествующая всеобщей молитве. Затем Есенин резко вскинул голову и, помогая себе жестикуляцией, стал декламировать глуховатым голосом, тяжело продирающимся из горла, словно через марлевую повязку:

Не зову я тебя дороѓою

И во сне я не грежу тобой

О тебе мое сердце не стонет

Если в полночь ты не со мной

А влюблен я в печальную песню

Что поешь ты, когда мы одни

И с души осыпается плесень

И в мороз оживают цветы

Ты поешь – а я грежу другою

Той, что в ревности смерти предал

Той, к которой меня ты ревнуешь

Не ревнуй – ей не петь никогда…

Пой же, пой свою песнь, пой сильнее!

Чтобы волком завыть и – во двор

Под луной закружу пляс с пургою

Завернусь в ее саван-ковер

Эй, пурга! Вбей мне снежные розы!

Страстно, смертно целуя в лицо

И тогда заморозятся слезы

И остудится сердце мое…

Есенин умолк, его кисть, упала вниз и бессильно повисла, словно подбитая на лету птица. Его спутница, заломив, как муха, руки, в восторге встала перед поэтом на колени; публика бешено зааплодировала.

Баал-берита сделал несколько вялых хлопков в ладоши и благосклонно кивнул Есенину, знаками отпустив его. И пьяный поэт, поддерживаемый своей спутницей, понуро удалился за свой столик.

Откровенно говоря, стихи мне не очень понравились, но я был не силен в поэзии и похлопал лишь из уважения к великому имени.

– Обмельчал талант, – грустно резюмировал выступление Есенина Баал-берита, – на Земле соловьем заливался, а тут стучит, как пионерский барабан… У всех здесь не получается так хорошо, как у вас на Земле – что у деятелей искусства, что у ученых и инженеров. Вроде, тоже тут что-то изобретают, что-то суетятся, творят, а от тех, что создают там, на тверди земной, отстают… В чем дело? То ли жизнь бесконечна, не торопятся, то ли пресыщены до предела этой праздной жизнью…

– Неужели и Есенин, тоже был вашим слугой? – спросил я удивленно. – Такой безобидный, такой томный, такой соловушка…

– Нет, это как раз тот случай, о котором, помнишь, я тебе хотел рассказать. Сережа хоть и самоубийца, но очень востребован нашей публикой, – стал рассказывать писарь, набивая табаком свою чертову трубку. – Вот и, практически, не парится в камере. То в ресторан пригласят поклонники, то на вечер творческий, а то и какая-нибудь наша служка на ночь в постель зазовет. Фартовый он. Или, вон, цыгане. Тоже в тюряге мало бывают – играют и поют на радость нашим клиентам. Правда, сроки отсидки у них небольшие, поскольку грехи их невелики: кто за гадание к нам попал, кто лошадку чужую присвоил. Вот и Аркашка – наш официант, тоже не много в камере засиживается, в ресторане здешнем больше работает, когда и рюмашку тут пригубит, попал к нам за неумеренный обсчет клиентов. А, к примеру, Фадеев, писатель-пьяница ваш, тоже самоубийца, мало востребован: поклонников у него – раз-два, и обчелся. Вот и мучается с пистолетом своим в тюряге.

В это время цыгане отложили свои инструменты и расселись за столиком, устроив себе перекур, и тут, в относительной тишине, где-то за окном заведения, послышался крик петуха.

Баал-берита встрепенулся и встал:

– О, петушок пропел! Хоть он и не делает утра, но возвещает о его приближении. Пора нам, Коля, назад, ночь кончается, до третьих петухов надо успеть с Договором все закончить. В основном, ты получил представление о нашем хозяйстве, думаю, оно не такое уж и неприязненное для слуг наших.

– Самый последний вопрос: – сказал я, тоже поднимаясь, – отчего, многие из тех, кого вы избрали бы в слуги, отказываются от вашего предложения, то бишь, отказываются продавать души?

Лицо Баал-бериты внезапно омрачилось:

– Этого я тебе сказать пока не могу, но и обманывать не буду, поскольку ты без пяти минут наш верный слуга и товарищ. Потом узнаешь…

Баал-берита бросил на стол золотую монетку, которая тут же оказалась в кулаке официанта, поднялся, я встал за ним, и мы вышли на улицу.

У выхода из ресторанчика стоял открытый фаэтон, запряженный, прекрасных форм, вороным жеребцом, беспокойно постукивавших коваными копытами по булыжной мостовой и высекающий из нее разноцветье искр. Лохматый и бородатый кучер в цилиндре и распахнутом черном кафтане на голом теле, из-под которого курчавилась волосатая грудь, посмотрел неизвестно на кого из нас – угольного цвета глаза его косили в разные стороны – и спросил густым басом, склонившись в полупоклоне:

– Куда прикажете, господин генерал?

– К вратам! – коротко бросил писарь Ада.

Жеребец при его приближении шарахнулся в сторону, встав на дыбы и едва не опрокинув повозку. Кучер едва сдержал взбесившееся животное, охлестывая его кнутом и матерно ругаясь. Когда конь присмирел, он гаркнул нам зычным голосом:

– Пожалуйте, господа хорошие!

Он подмигнул мне своим антрацитовым глазом, и мы сели в фаэтон.

В нос ударил запах конского пота, серы и плотного сивушного перегара.

– Эх, давай родненький! – взвизгнул кучер, привстав на облучке, и со свистом хлестанул жеребца своей плетью так, что на крупе коня взметнулась полоска пара.

Конь взвился на дыбы и с диким ржанием сорвался с места, словно от преследующей его волчьей стаи. Я вдавился в кожаную спинку сиденья и едва удержался на месте, клещом вцепившись в поручни. Фаэтон не покатил, а взлетел над дорогой, и мы понеслись вперед с такой скоростью, что в моих глазах окружающий пейзаж слился в одно серое карусельное марево, застлавшее мне глаза.

Глава XIX Договор с дьяволом

Когда марево рассеялось, я оказался у себя в квартире перед зеркалом, а писарь Ада остался там, в Зазеркалье, по левую руку своего господина, а по правую – по-прежнему стояла, прекрасная до приторности, подруга повелителя Ада – Лилит. И оттуда потягивало гарью.

Люцифер снял очки – глаза его оказались совсем не бельмастыми, как тогда, в трамвае, а большими, влажными и черными, как у лани. Он прошил меня таким взглядом, который не оставлял никакого сомнения в том, что он прочел им меня всего со всеми моими мыслями. Я поразился его зрачкам: они были полны печальной черноты, которая хлынула и в мою душу, наполняя меня неизъяснимой тревогой. Безотчетно я опустился перед ним на колени и склонил голову, будто у отца на могиле.

– Встань, милейший, – бархатным и властным голосом приказал мне Люцифуг Рофокаль. – Я понял, что мы пришли к согласию. Так, сударь?

– Воистину так, – предчувствуя важность надвигающегося момента, ответил я, затрепетав всем телом.

– Хорошо, милейший, хорошо… Будем считать, что теперь ты наш товарищ и верный вассал. Ведь я уже подписал Договор!

Тут же за моей спиной оркестр грянул торжественную мелодию, что-то вроде гимна Советского Союза, а нечисть, собравшаяся вокруг, закружилась вокруг меня, пытаясь целовать куда ни поподя, пощипывая, похлопывая, весело гогоча и производя прочий неимоверный шум. Лилит благосклонно кивнула мне, все же оставаясь при этом верной своей природе истой искусительницы – похотливой зверицей из дебрей страстей полыхнули ее глаза, ожегшие мне сердце и заставившие на миг забыть о Софье, а писарь Ада показал большой палец.

Люцифер поднял руку вверх, призывая всех к тишине, и, когда все успокоились, с достоинством, которому позавидовали бы короли всего мира, произнес:

– Ратифицируем наш Договор, сударь, дружеским рукопожатием, – и с этими словами протянул мне свою холеную руку.

Но не успел я ее коснуться, как в квартиру ворвалось еще одно существо, загородившее меня от зеркала. Я узнал его: это был бабай из моего детства – огромный, заросший шерстью и терпко пахнущий незнакомым зверем. Извергая громогласный рев и сжав пудовые кулачища, он бесстрашно ринулся на Великого Люцифуга.

Троица, стоявшая в Зазеркалье, мгновенно преобразилась. Лилит, из томной красавицы, видоизменилась в отвратительное чудовище, став хищным, величиной с приличного буйвола, зверем, внешностью схожего с летучей мышью. Ее челюсти выдвинулись вперед, обнажив частые, как у акулы зубы, нежные руки превратились в львиные лапы, выпустившие из подушечек острые, кривые когти. Из ее горла исходил душераздирающий вой, синие, дергающиеся губы разбрызгивали огненную слюну, перепончатые крылья ужасающе хлопали, взметая вокруг тучи пыли.

Баал-берита превратился в огромного волка, угрожающе взъерошившего роскошный седой загривок. Склонив вниз благородную голову, он исподлобья угрюмо сверкал зеленым пересветом своих бесстрашных глаз, свирепо рычал, ощерив дюймовые изогнутые клыки, и рыл задними лапами землю, вырывая из нее целые валуны, сыпавшиеся за его спиной в пропасть.

Сам же Люцифер обрел облик стройного, бледного, красивого юноши, с огненным печальным взором все тех же больших черных глаз, видимо – свой истинный, такой, каким он был, будучи правой рукой Господа. Два белых крыла трепетали за его спиной, словно готовые поднять Люцифера ввысь. Он был облачен в латы, отливающие серебром, на голове красовался двурогий золотой шлем, копирующий морду Бефамота.

Вся Троица, нарочито не спеша, сохраняя величественное достоинство, стала пятиться по лунному мосту назад к горам и ущельям.

А перед лешим вмиг образовался буфер из всей той нечисти, что пребывала в моей квартире, она прикрывала отступление Великой Троицы. Лешак сражался с мелкими нечистыми, раздавая удары налево и направо, ломая им кости и раскалывая их головы кулаками, как арбузы молотом. Нечистая сила не оставалась в долгу, она кусала, бодала и царапала лешего, вырывая из него клочья шерсти и заливая его тело струями крови. И все же, этот клубок сражающихся, исходящего яростными воплями, злобным рыком и стонами гибнущих, усилиями лешего, медленно подвигался назад, вслед за отступающей Троицей.

И тут я заметил, что в комнате продолжала оставаться та странная фигура в капюшоне, которая не принимала участия ни в предыдущем нашем бесовском церемониале, ни в присходящем сейчас сражении. Она медленно приблизилась ко мне:

– Отдай мне моё! – глухим, скрипящим голосом, от которого у меня мороз пробежал по коже, произнесла фигура и откинула капюшон.

Я увидел лицо Урбана де Грандье – величественного старца, благородное в этом своем своем величии, слегка горбоносое, с тонким очертанием губ и густой копной седых, длинных, до плеч, волос. Глубоко запавшие его светло-серые глаза излучали ледяную стужу. Лишь мраморное чело его было испорчено белым рубцом застарелого шрама.

На мгновение я оцепенел. В этот миг старик левой рукой сорвал с моей головы диадему, а правой – выхватил из-за моего пояса атаме и молниеносным движением руки полосонул им меня по горлу. От неожиданности, я даже не успел отстраниться и, схватившись за горло, вскрикнул.

На мой крик обернулся «бабай», сквозь невообразимую шумиху я услышал его громовой голос: «Не бойся, тебя нож не возьмет – в тебе мертвая вода!»

И, правда, нож даже не оцарапал меня, только скользнул по шее, словно по металлической трубе. Я посмотрел на руку, которой прижимал горло – на ней не было ни капли крови, только в самой шее ощущалось сильное жжение, будто его обвили раскаленной проволокой, и оттуда вырвалось жгучее пламя, словно из мартеновской печи. Огонь, хлещущий из меня, также не причинял мне боли, но вместе с ним уходили куда-то мои жизненные силы, я стал слабеть.

Тем не менее, чисто на автомате, по старой боксерской привычке, я ударил маркиза. Но его уже втягивала в Зазеркалье, словно гигантский пылесос, какая-то неведомая сила, и я промахнулся. Мой удар пришелся не в челюсть, а по предплечью руки, в которой Урбан де Грандье держал кинжал. От этого удара, клинок сорвался с его кисти и отлетел в сторону. Он воткнулся в ящик моего письменного стола и задрожал в нем, издавая, словно камертон, какую-то заунывную ноту.

Де Грандье, с ужасающем воплем, рванулся, было, обратно за ним, но безуспешно – по лунному мосту его все сильнее затягивало назад в Ад. Ноги его мельтешили, словно у спортсмена на беговом тренажере, тело было наклонено вперед, как у спринтера, обе руки были напряженно простерты ко мне, одна – с зажатой в ней диадемой, другая – с растопыренными пальцами, готовыми вот-вот что-то схватить.

И тут же астральное зрение стало медленно покидать меня, смазывая финальную картину происходящего. Но я еще смог увидеть, как Урбан де Грандье, миновав свалку дерущихся бесов и лешего, присоединился к Люциферу со товарищи, уже оказавшихся по ту сторону лунного моста. Он в бешенстве изрыгал проклятья и грозил кулаком в мою сторону.

Сам же Люцифер наблюдал за побоищем со снисходительной холодной усмешкой. Но вот Повелитель Ночи воздел руки к небу, и Зазеркалье озарила сумасшедшей яркости вспышка молнии, врезавшейся в лунный мост. И тот, расколовшись надвое, обрушился в бездну, взметая облака серебряной пыли…

В тот же момент в комнате вспыхнула выключенная люстра, послышался сухой треск взорвавшейся лампочки. Взрыв этот был такой силы, что расколол один из плафонов, и на меня брызнули осколки битого стекла, оставившие на одной из моих рук капельки крови. Одновременно в квартире самопроизвольно включились и погасли все электроприборы.

Вслед за этим на Зазеркалье жахнул удар грома невиданной мощи, от которого, казалось, должны были лопнуть в моих ушах перепонки, и оттуда в комнату, словно стальной плеткой, хлестнуло порывом морозящего ветра. Он едва не сбил меня с ног и загасил, стоящие на полу и теперь опрокинувшиеся свечи. А свеча, стоявшая на столе, упала на открытый коробок спичек, лежащий на чернильнице. Спички моментально вспыхнули, распространяя в квартире запах серы и паленой шерсти – это горели волосы лешего. В этот момент изображение в зеркале исчезло, оставив после себя черный провал.

Оглушенный и вмиг ослабевший, с гудящей, раскалывающейся головой, я кое-как, с невероятным трудом, в потемках добрался до кровати и свалился на нее, как подкошенный. Мертвый сон навалился на меня, как разъяренный медведь на промахнувшегося охотника, и я моментально заснул крепким, беспамятным сном.

…Проснулся я, когда часы показывали три часа дня. Значит, я спал половину суток. Комната представляла собой печальное зрелище полного погрома. Поваленные стулья, разбросанные на полу светильники и свечи, раскиданные листки бумаги, осколки битого стекла от плафона, лампочки и блюда с алфавитом.

Вольт Дьявола был раздавлен, на его сплющенной фигурке, на месте пупка, блестела кровинка, я тронул ее пальцем и сам порезался – это оказался осколочек от красного плафона с потолочной люстры. Зеркало в шифоньере пересекала наискось и зигзагообразно, как миниатюрная молния, трещина.

Чувствовал я себя отвратительно: голова моя была тяжелой, словно ее, вместо мозгов, забили свинцом, горло жгло, во рту было кисло, будто я наелся типографского шрифта журнала «Сибирские огни». Все тело ломило, как после проведенного вчера нелегкого боксерского поединка. Мучила, словно с тяжелого похмелья, жажда.

Я поднялся и заплетающейся походкой поплелся на кухню хлебнуть из бутылки холодненького «Боржоми». Когда открыл холодильник, то обнаружил его растаявшим – поддоны под морозильником были полны воды. Также оказались не работающими телевизор, радиоприемник, все лампочки в квартире. Проверил пробку в электрощитке – оказалась сгоревшей, заменил, но ничего не изменилось – все приборы, включенные в сеть, не функционировали, электролампы оказались испорченными.

Пришлось, первым делом, чтобы не пропали продукты, идти к знакомому-холодильщику, жившему через два дома на нашей улице. Холодильник он исправил – там, оказывается, сгорел предохранитель. Потом я сам выяснил, что и остальные приборы были целы, у всех них была одна беда – сгоревшие предохранители. После этого я еще несколько часов мотался по хозяйственным и радиомагазинам, подбирая подходящие предохранители и закупив дюжину лампочек. К сумеркам в электрохозяйстве я навел порядок. Не смог я только найти подмену разбитому плафону и заменить зеркало, за что мне потом пришлось выдумывать легенду перед родителями (впрочем, со временем, и эта проблема решилась).

Закончив все эти непредвиденные дела и поужинав, я, наконец, смог зайти в свою комнату, чтобы навести порядок и там.

Начал с уборки битого стекла, чтобы не порезаться в дальнейшем. И тут я увидел первую странность: осколки от разбитого красного плафона, непонятным образом сложились в алые цифры, словно выложенные капельками свежей крови: 666 – число Дьявола! Несомненно – напоминание из Ада. Значит, обо мне там не забыли! А ведь я целый день гнал от себя события прошлой ночи, стараясь о них не думать, благо, что заняться было чем.

Тогда я лихорадочно, среди разбросанных листков бумаги на полу, стал искать Договор, мне не терпелось увидеть подпись Люцифуга Рокофаля. Когда я его нашел, то вместо, подписи, увидел нечеткий отпечаток козлиного копыта. Я не понял, чей это отпечаток – ноги Люцифера или топтавшихся тут чертей? С другой стороны, договор лежал на столе, и никто на него не заскакивал.

Так подписан Договор или нет?..

Глава XX Выигрыш

…Моя жизнь вернулась в привычное, нормальное русло. Я прилежно учился, наверстывая упущенное, и имел все основания к концу семестра иметь достаточный запас знаний для успешной сдачи экзаменов, а, значит, и для получения стипендии. Я совершенно перестал думать о Софье, чтобы не распалять себя ненужными страстями. Теперь я полагал, что ни о чем не надо беспокоиться, скоро она станет и так моей, поскольку был совершенно уверен, что выигрыш машины в лотерею мне обеспечен. Я просто жил и спокойно ждал, когда состоится тираж, и я смогу круто поменять свою судьбу.

Тираж этот был Новогодний, праздничный, и должен был состояться 24 декабря, а 31 декабря в газете «Советская Россия» должны будут опубликованы его результаты. Ближе к этому сроку по афишам я узнал рабочее расписание Софьи. В тот предновогодний день у нее был единственный спектакль, заканчивавшийся в семь вечера.

Я к этому вечеру готовился заранее. Выпросил у одного знакомого парня, к которому недавно приезжал с подарками родственник из Австралии, бутылку настоящего шотландского виски «Белая лошадь». Достал, через тетушку моего друга Вовки, работавшую продавцом в «Гастрономе», «Советское шампанское» – полусладкое, а также присвоил себе коробку зефира в шоколаде – из подарочного новогоднего набора, выданного моей матери на заводе в канун Нового года. Кроме того, договорился с заведующей цветочным магазином, чтобы в предновогодний день мне оставили букетик свежих гвоздик в обмен на томик «Графа Монтекристо», который достался мне за двадцать кэгэ макулатуры в обменном пункте вторсырья. И это, разумеется, кроме самой предоплаты, внесенной мной за цветы тоже сразу же. В завершение всего, приобрел билет в оперный театр на последний в этом году спектакль с участием Софьи.

Распланировал я и само это тридцать первое число. До двенадцати дня – лекции в институте, благо, что наше учебное заведение в этот предпраздничный день рано заканчивало свою просветительскую работу. Потом покупаю газету с результатами тиража – выясняю, какую конкретно машину выиграл. Потом – баня, с минимумом холодного пива, потом привожу себя дома в порядок: облачаюсь в черный, праздничный велюровый костюм, югославского производства, белую, с рюшками, нейлоновую рубашку, повязываюсь алым галстуком-бабочкой. Затем, упакованный, не хуже того же Графа де Монтекристо – по крайней мере, так мне тогда казалось – беру с собой портфель с подарками и тиражной газетой и еду в цветочный магазин за гвоздиками. А оттуда, к пяти вечера, прибываю на спектакль в Оперный.

В каком бы я ряду ни сидел, я знал, что Софья заметит меня и сразу поймет, что я прибыл не просто так, а на щите. После спектакля, я пройду за кулисы, вручу ей цветы, и мы пойдем к ней домой праздновать Новый Год. До самого первого боя часов я не обмолвлюсь ни словом о своем выигрыше, пусть потомится ожиданием, потом, перед тем как чокнуться бокалами шампанского, я ей скажу ЧТО именно выиграл, потом, уже в постели, подробности того, как это было, разумеется, умолчав об участии в этом деле нечистой силы. Просто припишу все своей интуиции. Потом мы распишем свои планы на будущее. А потом… а потом просто заживем вместе, счастливо и долго. По крайней мере, лет двадцать…

…И вот, наступило долгожданное время «Ч» – 31 декабря. Внешне я сохранял полное спокойствие, ритм своей жизни не менял, но где-то в глубине души какой-то чертик подталкивал окружающее время вперед, подвигая меня к лицезрению результата, в положительном исходе которого у меня не было ни малейшего сомнения.

Наконец, оттренькал последний в этом году звонок, возвещавший о полном окончании занятий по всему институту. Разодетые в праздничные одежды преподаватели, заперлись гуртами по своим кафедрам сбрызнуть наступление Нового Года. Там, за тонкими кабинетными дверями уже гремели бокалы и произносились первые тосты за здравие любимого Леонида Ильича, некстати опять приболевшего и на неопределенное время отпустившего из твердых стариковских рук ядерный чемоданчик. Возбужденная толпа студентов, в спешке, с гамом и шутками покидала учебные пенаты. Один я не спешил и забрал свое пальто в гардеробе одним из последних.

На улице шел снег. Белый и пушистый, подравнивавший всю землю, с ее грязноватыми тропками и торными дорожками, в один цвет наивной чистоты. И самому тоже хотелось очиститься и быть белым и пушистым. Но человеку это невозможно, душа – у кого больше, у кого меньше – уже припачкана, и никаким снегом ее уже не прикроешь. Поэтому и ходят люди по улице, как черные галочки по чистому листу бумаги, оставляя за собой пунктиры следов своих, обременяющих планету, жизней. Много все-таки нас, человеков, на Земле расплодилось, скоро, совсем скоро, планета не выдержит нашего насилия над ней и жестоко ответит. Время близко. Но я еще успею оторваться в жизни, и меня к тому времени, наверное, уже не будет…

Черт побери! Почему мне не весело? Ведь сегодня такой день!

Подошел к киоску «Союзпечати», тому самому, где чуть ли не три месяца назад купил свое счастье в виде тринадцати лотерейных билетов и всего-то за три девяносто! Как дешево оно продается!

Киоскерша была все той же теткой, только теперь ее шляпку-таблетку обматывала вытертая шаленка, а руки были в черных хлопчатобумажных перчатках, с отрезанными напальчниками большого и указательного пальцев на правой, чтобы было удобнее рассчитываться с покупателями. Она помнила меня еще с тех пор. Немудрено. Я тогда кинул такого леща старой деве, что она наверняка видит тот эпизод своей, уже проигранной по комсомольской путевке жизни, через день во сне и будет вспоминать добра молодца всю свою оставшуюся жизнь, потому что никто и никогда ей ничего подобного больше не скажет и ласково не посмотрит. Этот скворечник «Союзпечати» остался последней призрачной надеждой переломить свою одинокую жизнь, через его окошко она безуспешно пытается найти того, кто согласится разделить с ней, если уже не постель, то, по крайней мере, убогую комнатушку в коммуналке.

– О-о! Молодой мущина, – подала она мне газету с тиражом в обмен на три копейки. – Вам обязательно повезет, вы выиграете по-крупному. Таким, как вы всегда везет – и на женщин, и на сладкие ватрушки и на выигрыши. Вот выиграете машину и вспомните одинокую, интеллигентную женщину и подарите ей шоколадку.

– Ужель такая привлекательная мадам и все еще одинока? Кажется, в прошлый раз вы говорили, что вы мужняя жена, – вспомнил я ее слова, сказанные ранее.

– Я так сказала? – растерялась тетка, хлопая подслеповатыми глазками под крутой увеличилкой очков, делавших ее похожей на большую муху, повязанную шалью. – В самом деле?..

Мне стало неудобно за невзначай причиненную киоскерше боль, и я стал думать, чтобы такого приятного ей сказать. В этот момент тетка буркнула с наивной надеждой в голосе:

– А что, мущина, вы находите меня еще привлекательной?

– Еще бы, жаль, что у нас небольшая разница в возрасте, а то бы… – я выразительно повел бровью.

– Да ладно уж вам морочить голову бедной, старой калоше, – засмеялась отошедшая от расстройства тетка. – А вы, наверное, такой добрый… – И тут же, сменив настроение, игриво пропела: – Эх, где мои семнадцать лет!..

Я улыбнулся ей и отправился восвояси. Вслед услышал ее слова, совсем не такие, какими она провожала меня в прошлый раз:

– Храни вас Господь, милый вьюноша!..

Теперь уже поздно, этим вопросом занимается любимец Господа – Дьявол…

Мне было невтерпеж открыть газету прямо здесь, поелику добираться до дому было бесконечно долго – минут сорок, и я решил вернуться в институт и проверить там в спокойной обстановке билеты.

Вахтер – пенсионер, сгорбленный и тощий, как засохший жук, в синем берете на лысую голову – дабы не мерзла в прохладном вестибюле – проводил меня удивленным взглядом, но я только буркнул ему, будто забыл в столе перчатки. Из-за закрытых кабинетов кафедр и деканатов уже доносился пьяный шум, играла музыка, хлопали бутылки шампанского. Поднявшись на последний этаж, я забрел в самую дальнюю аудиторию – чтобы точно никто мне не помешал – сел за последний стол, извлек из портфеля лотерейные билеты, открыл газету на странице с тиражом и стал неспешно их проверять.

Первый же билет выиграл три рубля. Неплохо для начала! Третий или четвертый – добавил к предыдущему выигрышу пятерку. Что ж, дело пошло, осталось дойти до машины.

Я неспешно проверял билет за билетом, но главного выигрыша все не было. Остался последний билетик – мне уже мерещилось окошко сберкассы, откуда я получаю пачки новеньких купюр. Сердце в груди затрепетало и жутко, до головокружения, захотелось в туалет, – видно, от волнения моча ударила в голову. Я сделал три глубоких вздоха и просчитал в уме до десяти, успокаивая свои нервы и приводя свое состояние в порядок. И только тогда проверил билет.

Да, машину я выиграл, но…

Я сидел в полной прострации: рухнувшие надежды хоронили меня под своими обломками. Дорогая моя Софья прощально махнула мне белой своей ручкой издалека, где-то из глубин, из-за толстых стен, Новосибирского Театра Оперы и Балета, куда сейчас, наверное, спустились с небес слушать ее боги. Ту машину, которую я выиграл, машиной можно было бы назвать с огромной натяжкой, а, скорее всего, и нельзя. Я выиграл велосипед «Кама» за пятьдесят восемь рублей шестьдесят копеек…

Хренов Черт! Он обманул меня самым бессовестным образом! Уму непостижимо: ну, как я такому пройдохе осмелился доверить свою душу? Да этому проходимцу не то что душу, ложку в столовой доверить нельзя, а я так купился!

– Что, душу мою захотел!? Хрен тебе с маслом, хрен, Черт лысый! – вдруг взорвавшись, возопил я во всю мочь своей глотки, потрясая кукишем в воздухе. – Сукин ты сын, фига тебе, Черт драный, а не душа! Фига-а-а!!!

На моих последних словах дверь приоткрылась и какой-то человек, во всем черном, заглянул в аудиторию и что-то сказал укоризненно, наверное, призывая меня к порядку. Однако, видимо, приняв меня за студента, досрочно встретившего Новый Год, он ретировался – как я сразу смекнул, за бригадой скорой помощи из дурдома. Я же, при его появлении, слегка поугас, но успел буркнуть ему в спину:

– Извините…

Потом выскочил из-за парты и бросился следом за черным человеком, готовый порвать его в клочья: до меня не сразу дошло, что в аудиторию заглядывал трамвайный человечек – сам Люцифуг Рофокаль, которому я и показал свой кукиш.

Но в коридоре уже никого не было, только в сторону лестничной площадки метнулась какая-то серая тень. Я бросился за ней как спринтер, уровня никак не ниже кандидата в мастера спорта, но успел прибежать лишь к вызванному кем-то лифту. Сквозь створки, уже закрывавшихся, дверей, я успел разглядеть заскочившего в него человека настолько, чтобы понять, что это был вовсе не Люцифер. Однако лицо его мне было тоже явно знакомо, я его уже где-то видел, и не раз, хотя и не мог определенно вспомнить – где именно и когда. Но ситуация и настроение не позволили мне приняться за анализ воспоминаний, и я, злой на весь мир, побрел в аудиторию за своим портфелем.

Там я еще раз перепроверил билеты. Но ничего не изменилось: я выиграл только то, что и выиграл на общую сумму – шестьдесят шесть рублей шестьдесят копеек, которая была весьма далека от заказанной мною, согласно нашего с Нечистым Договора. Да, всего лишь 66,6 рублика…

Постой-постой – опять выскакивают три шестерки! Из преисподней мне показывают, что обо мне помнили и знали. Но что же тогда не сработало в их адском механизме? ЧТО?!

И что мне теперь делать? Повеситься, утопиться, разбиться? Напиться, забыться, заснуть, чтобы не проснуться? Забыть Софью, уехать, влюбиться?

В КОГО?

Я зарычал сквозь зубы, стиснув их до ломоты, до хруста, до крошения, заревел как насмерть раненый зверь, прощавшийся навсегда с такой прекрасной жизнью, всю радость и счастье которой осознал только теперь, в этот смертный час…

Застонала душа, источая ледяные слезы, падавшие в мир холодной, снежной крупой, застилая его белым, снежным саваном…

Впрочем, я был бы не я, если бы ударился в панику надолго и стал бы раскисать и хныкать всю оставшуюся жизнь. Несколько успокоившись, я взял себя в руки и стал размышлять над сложившейся ситуацией.

Да, я ничего не приобрел, но и ничего не потерял. И, вообще, что, собственно говоря, случилось? Что я, попал под трамвай, и мне отрезало ногу? Ну, положим, выиграл бы я сейчас эту чертову машину, побежал бы домой, сломя голову от радости, и тогда бы точно попал, если бы не под трамвай, то обязательно под троллейбус. А нужен ли я был бы Софье калекой? В том-то и дело, что нет! И себе такой был бы не очень-то и нужен. Конечно, Софья потеряна, но она, по большому счету, и не была моей. Другое дело, могла стать – это да. А теперь надежд, насчет нее, никаких нет. Впрочем, осталась тень надежды. Весьма призрачная. Но и ее надо использовать…

Придя к таковому решению, я засобирался домой с прежним планом действий в голове. Вернее, не совсем прежним, а несколько измененным. Я решил действовать следующим образом: на спектакль в театр теперь я не пойду, буду в семь вечера поджидать певицу у гостиницы. Постараюсь сделать вид, что оказался там случайно, вроде, прохожу мимо. Если она меня вдруг позовет, обрадуется моему появлению – тогда все отлично, продолжим завоевывать ее сердце, а если нет, то… на нет и суда нет!

С этой задумкой я поднялся и засобирался домой.

И все-таки на сердце продолжала лежать ледяная глыба, и я оставался зол на всех и вся…

Глава XXI Прощай, Софья!

В семь вечера, весь нарядный – под суконным зимним пальто с цигейковым воротником, ибо лучшего пальто у меня не было, а точнее сказать, оно, вообще, было единственным – и с портфелем в руках, я крутился около газетного киоска, что находился через дорогу напротив входа в гостиницу. Здесь я устроил свой наблюдательный пункт. Отсюда хорошо просматривалась перспектива улицы Ленина в сторону Оперного театра, который был загорожен Новогодней елкой на площади.

Эта огромная елка, сработанная из сотен обычных елочек нанизанных на общий деревянный каркас, высотой с пятиэтажку, переливалась сиянием разноцветных лампочек и поблескивала фольговой мишурой. Ее окружали всевозможные ледяные горки и домики, сказочные фигуры из снега, возглавляемые генералом Снегурочкой и главнокомандующим Новым Годом – Дедом Морозом, и все это праздничное хозяйство освещалось яркими прожекторами и многоцветьем ламповых гирлянд. Там уже помаленьку скапливался праздный люд, пока только, главным образом, школьного возраста, ибо основное взрослое население города хлынет туда после полуночи, когда нахлебаются шампанского и примут на грудь не менее чем по двести грамм на брата более крепкого горячительного.

На самой улице заканчивалась предновогодняя суета, последние прохожие, с ошалелыми глазами, словно вырвавшиеся из упряжи кони, галопировали по закрывающимся через час продовольственным магазинам в поисках недостающих деталей из снеди для украшения праздничного стола…

Одно только упоминание о новогоднем столе, всегда вызывает у меня приятное мурлыканье в желудке, особенно, если оно связано с моей тетушкой. Ее муж, дядя Сережа, доблестный майор артиллерии, провел с теткой пяток лет после войны на службе в поверженной Германии в качестве коменданта курортного городка, тихо приютившегося на берегу Балтийского моря. Там, помимо прочего, в число его задач входила помощь недальновидным немцам по перестройке их неправильного капиталистического образа жизни на самый гуманный в мире социалистический лад. В распоряжение семьи бравого коменданта командованием наших войск был предоставлен приличный двухэтажный каменный особнячок, совсем не пострадавший от войны, хозяева которого сбежали в Западную Германию от коммуниста Ивана, оставив новым постояльцам не только невиданную чудо-технику, в виде стиральной и посудомоечной машин, но и отличного повара-француза.

Оформить выезд во Францию оказалось для последнего не простым делом, ибо поварил он не в простой пивнушке для люмпенов, а у какого-то высокопоставленного офицера СС, и поэтому подлежал тщательной проверке в советской контрразведке. Поэтому французику пришлось провести пару лет в прежней должности теперь уже у советского майора, правда без официального оформления трудоустройства, но за харчи, трофейные шмотки и карманные деньги, которыми снабжал его боевой майор из своего немереного заграничного оклада.

Но не это было главным, а то, что этот французик, житель легендарной провинции Лангедок, научил мою тетушку готовить петуха в вине, при употреблении которого в пищу надо внимательно следить, чтобы ненароком не откусить вместе с куском петушатины и собственные пальцы.

Вернулся дядя Сережа с тетей Нюрой из благословенной земли на море, из уютного особнячка в землю Сибирскую, что прирастала к Советскому Союзу, в 1950 году. И вернулся в связи с назначением его начальником отдела кадров Сиблага, где по пионерским путевкам отбывали свои безразмерные сроки уголовники, политические и солдатики, ненароком или по ранению попавшие к немцам в плен. И был переселенцам из неметчины предоставлен для поселения превосходный барак, построенный из шлакоблоков хозспособом, где герой Советского Союза получил приличных размеров – аж девять квадратных метров – комнатушку с печным отоплением, без водоснабжения и с отхожим местом на улице.

Однако прибыли они назад, в немытую Россию, не с пустыми руками: с собой они прихватили контейнер с немецким шмотьем и тремя чудесами света. Это были – трофейный мотоцикл «BMW» с коляской, немногие счастливые обладатели которого в наших деревнях успешно использовали его в качестве минитрактора, стиральная машина и рецепт по приготовлению петуха в вине по-лангедокски, чем и завоевали неслыханное уважение населения всего барака. И когда тетя Нюра готовила такого петуха, и мне доводилось в это время оказаться у нее в гостях, я всегда удивлялся: почему на столе нет на десерт еще и птичьего молока?

Сегодня мои родители будут встречать Новый Год у тети Нюры. Правда, уже не бараке, а в деревянном трехкомнатном частном доме, строительством которого тетка с дядькой занимались года три, после своего возвращения с чужой, донельзя культурной, неметчины, в наш лучший в мире социалистический рай, то бишь, строй. Ибо с тех пор семья их приросла дочкой – моей кузиной – и жить на девяти метрах втроем, да еще с котом, да еще со стариками-родителями дяди Сережи, было уже немного тесновато. Одно было горько бравому вояке: не дожили его старички до нового дома, преставились один за другим незадолго до завершения строительства.

Что касаемо самого петушка, то сегодня мне попробовать его не придется, надо решать вопрос с Софьей, поэтому, сглотнув набежавшую от воспоминаний об этом славном блюде слюну, я озаботился наблюдением за улицей.

В этот день она была особенно светла. И не только потому, что это, во-первых, центральная улица, во-вторых, здесь кучкуются рестораны, крупные магазины с большими светящимися витринами и, в-третьих, она подсвечивалась неоновыми вывесками от различных уличных заведений. А ведь еще несколько лет назад неона в наших городах и в помине не было, и появился он как результат поездки партайгеноссе Хрущева в Америку, которая удивила его не только кукурузой и колбасными автоматами, но и дневной видимостью ночных городских улиц, залитых неоновым светом реклам.

Таким образом, среди немногочисленных прохожих я легко смогу отличить Софью, которая вернется в гостиницу после спектакля. По моим расчетам, она должна была объявиться где-то с семи тридцати до восьми часов вечера. За это время я не должен был замерзнуть – морозец был не особо крепок, что-то около двадцати градусов. Впрочем, я боялся лишь за единственную часть своего тела – за ноги, ибо был обут в летние остроносые лакированные нарядные туфли «на выход». Поелику единственной моей зимней обувкой, за неимением лишних денег в семье, были войлочные зимние ботинки на «молнии», явно не пригодные для торжественного дефилирования по навощенному к Новому Году до зеркального блеска паркету в гостинице. Тем более что они бы составили неестественный контраст с графским костюмом, в который я был облачен, и особенно с капиталистическим галстуком-бабочкой – маленькой пионерской зарницей алевшей на моей шее.

Я стоял у закрытого уже киоска и, притоптывая ногами, простреливал взглядом улицу в направлении оперного театра. Пока я ждал Софью, я выкурил пару сигарет, борясь с искушением пригубить из нераспечатанной бутылки виски пару глотков для сугрева ног.

И вот, в районе восьми вечера я заметил идущую со стороны Площади Ленина под руку парочку: это была Софья и какой-то сукин сын мужеского пола, явно ниже ее ростом. Софья была облачена в норковое манто, а ее голову украшала лисья шапка-горшок из чернобурки. Однако не по одежде я узнал ее, а по знакомой походке. Но я не обрадовался ее появлению из-за сопровождавшего ее мужчины, поскольку тот мог являться ее хахалем. К тому ж, мне надо было быстро соображать: что делать дальше в новой ситуации и как привлечь ее внимание.

Между тем парочка неспешно приблизилась ко входу в гостиницу и остановилась. Теперь я мог разглядеть и спутника Софьи – освещение позволяло это сделать. На нем было дорогое черное драповое пальто с норковым воротником и такого же меха шапка-москвичка – невиданная роскошь для наших мужчин. По виду ему было лет сорок пять, поэтому вряд ли он мог быть близким другом Софьи, в силу своего возраста, а профиль, обозначенный носом с легкой горбинкой, не оставил мне никакого сомнения в том, что этот человек мне известен, по крайней мере, по театральным афишам. Да, это был дирижер нашего Оперного Театра, известный не только у нас в стране, маэстро – Арнольд Кац.

На сердце у меня несколько отлегло, их разговор не мог будоражить сердца влюбленностью, скорее всего, он носил деловой или общий характер.

Я спрятался за киоском и время от времени выглядывал из-за него, выбирая удобный момент, когда мне можно было бы выйти из-за укрытия и продефилировать, как бы ненароком, мимо Софьи так, чтобы она была не слишком увлечена разговором и смогла бы обратить на меня внимание.

В какой-то момент мне показалось, что она заметила меня, глянув в мою сторону, потому что, когда я через минуту высунул голову из-за своего укрытия, то обнаружил ее все так же пристально смотрящей все в том же направлении. Я отпрянул назад, но когда выглянул в очередной раз, но уже с другой стороны укрытия, то увидел Каца, переходящего перекресток у угла гостиницы, уже одного – Софья исчезла. В этот момент рассуждать о том, что делать дальше, времени не было, и я устремился в гостиницу.

Вбежав в вестибюль, я услышал лишь гул поднимающегося лифта. Не ожидая, когда он спустится назад, я стремглав взбежал на пятый этаж и услышал уходящие вглубь коридора, шаги. Я выглянул из-за угла лестничной площадки и увидел Софью, вставлявшую ключ в дверь своего номера. Чуть далее, в холле коридора, там, где стоял столик, за которым мы некогда беседовали с Моизом, орудовала шваброй вся та же дылда-уборщица. Несомненно, она была лишней деталью в интерьере коридора, тем более что рабочее время давно закончилось и ей полагалось быть уже дома и готовить праздничный ужин для своего мужа и детей, если они, конечно, у нее имелись.

У меня остался последний шанс обратить на себя внимание не приближаясь к ней, поелику Софья запретила мне подходить к себе в случае невыполнения ее наказа. И я слегка кашлянул, не высовываясь из-за угла целиком, а только выставив свое плечо и краешек глаза, чтобы отследить ее реакцию.

Софья, было, повернулась в мою сторону, как дверь напротив ее номера, где проживал Моиз, открылась, но оттуда вышел вовсе не он, а высокий, блондинистый молодой мужчина, возрастом под тридцатник. Он был весьма приятной наружности, и, насколько это можно было судить с моего места, весьма похож на Дитера Болена из знаменитого ансамбля «Модерн токинг». Конечно, в описываемое время такового ансамбля еще не было, и я обрисовываю внешность этого малого с позиций нынешних времен, когда пишутся эти строки.

Парень был облачен в белый костюм и сливающейся с ним, сияющей чистым снегом, рубашку, повязанной алым галстуком-бабочкой, точь в точь таким же, как и у меня. В одной руке он держал плетеную из ивы корзину, из которой торчали горлышки разномастных бутылок и бумажные пакеты, очевидно, с закуской, а другой рукой сжимал пышный букет желтых роз. До меня дошел их пьянящий запах преждевременного умирания.

– A Happy New Year, my dear Sofia! – поздравил он девушку, с голливудской улыбкой на чисто выбритом лице.

– А Happy New Year, dear Mats, – весьма любезно ответила ему Софья и тоже непринужденно улыбнулась, из чего я заключил, что общаются они далеко не впервые.

Они поздравили друг друга с наступающим Новым Годом. Говорили они оба на английском довольно бегло, но и я знал английский относительно неплохо, во всяком случае, если и говорил без блеска, то понимал его достаточно хорошо. Однако, ввиду далекого расстояния, мне приходилось напрягать слух, при этом я заметил, что и дылда-уборщица перестала активно шаркать своей шваброй, вроде бы, тоже прислушиваясь. Впрочем, я мог и ошибиться: вряд ли ее папа тоже был англичанином.

– Я сегодня давно жду вас, дорогая Софья, – между тем продолжал блондин. – Вы же знаете, как мне одиноко в этой дикой стране, а кроме вас, меня здесь никто не понимает и не с кем поговорить по душам.

– И что из этого следует? – слегка нахмурилась Софья.

– Дорогая Софья! Я бы хотел, чтобы этот Новый Год мы встретили вместе и, наконец, серьезно бы обсудили наши планы на будущее.

– Вот что, мистер Матс, загляните-ка ко мне без пяти двенадцать, – как мне показалось, нарочито громко сказала Софья, повернувшись в мою сторону, отчего я отпрянул за угол совсем. – И если я буду все еще одна, дорогой Одель, то мы встретим Новый Год вместе. Идет?

Вот чертова девка! Неужели она заметила меня и дала намек на свою непреклонность?

В этот же момент послышались приближающиеся шаги, и, по громыханию ведра и создавшейся ситуации с Софьей, я понял, что пора сматывать удочки. Я спустился вниз и вышел на улицу. Там временами сыпал легкий снежок и по небу низко ползли сердитые облака, которые отнюдь не прибавляли мне настроения.

Да, Софья, не может остаться одна, спрос на нее не упал, а только вырос, другое дело, что предложения она делает выборочно, и меня эти предложения, после моей неудачи, вряд ли теперь коснутся.

Я лихорадочно соображал, что еще я могу теперь предпринять? Надо было смекать, смекать и еще раз – смекать…

Выкурив сигаретку и побродив по разнаряженой улице, так ничего толком и не смекнув, я уныло побрел во двор гостиницы: решил немного потолкаться у Софьи под окнами – вдруг заметит и позовет? Зайдя туда, я глянул на ее окно. На нем с внутренней стороны, почти во всю ширину оконной рамы, был вывешен чертежный лист ватмана, на котором были жирно нарисованы часы, стрелки которых указывали на «без пяти двенадцать». А рядом, на небольшом, оставшимся свободным клочке стекла, на присоске была прикреплена пластиковая ладошка человеческой руки, какие обычно автомобилисты ставят на заднее стекло своей машины. Она прощально махала, видимо, только что приведенная в движение.

Все окончательно стало ясно: меня заметили и подтвердили прежнее условие, при невыполнении которого со мной попрощаются навсегда.

В сердце занозой впилась свербящая боль, будто какой-то кровососный червяк выедал его живую, горячую ткань изнутри, оставляя после себя мертвую, холодную зону.

Что за хренотень, что произошло? Что же, в конце концов, я сделал не так? Вроде – все так, как надо. Только не мало ли? Идиот! Успокоился, понадеялся на черта, на дьявола, ждал, когда он преподнесет мне примадонну на блюдечке с золотой каемочкой вместо того, чтобы предусмотреть запасные варианты. Вот недоумок – так обделаться! На карту была поставлена твое счастье, твоя жизнь в Раю – не загробном, а земном Раю! А ты понадеялся на дядю! В следующий раз надо будет быть поумнее. Беда только в том, что следующего раза уже не будет. Софьи не будет…

– Тьфу! – я в сердцах сплюнул, и этот плевок попал мне прямо в собственную душу.

Ну что теперь хныкать? – поезд ушел! Что ж, Софья, значит нам не Судьба, но я не остался одинок, в моем сердце остается виртуальная любовь к той, которую еще предстоит найти. Пора уходить. Спасибо, что ты была в моей жизни.

Счастья тебе, моя оперная дива!

Я расстегнул портфель, достал букетик гвоздик и примотал его проволокой, которой были обвязаны умирающие цветы, к заснеженному клену прямо под окном Софьи – мой ей последний привет. Алое на белом… Я знал, что она обязательно увидит его, а, может быть, и видит меня сейчас из темного окна соседнего номера или из какого-либо другого укромного места. Потом распечатал бутылку виски и сделал приличный глоток обжигающей нутро жидкости, согрев замерзшие ноги в худеньких, летних туфлях. Отвернулся и, не оборачиваясь, пошел.

За спиной услышал дребезжащий шум, распахнувшегося где-то под крышей, окна, почувствовал затылком чей-то жгучий взгляд, но никто не позвал меня назад, никто не окликнул…

Прощай, моя девочка, прощай моя несбывшаяся мечта, прощай моя дорогая Софочка!

Прощай!..

На сердце ощущалась холодная пустота, не согреваемая никаким виски, но с души спал тяжелый камень, тянущий ее в какую-то мрачную, бесконечную бездну. Она обрела крылья и реяла, упиваясь свободой.

Я стал свободен!

От черта, от Дьявола, от всякой нечисти, от всякого хлама и от всяких договоров. От всего! Теперь – окончательно.

Я поднял глаза к Небесам – там прояснилось. Звезды ободряюще мерцали мне из вечного далека и серебряно улыбалась молодая Луна.

– Свобода-а-а-а!!!

Я заорал во всю мочь своей глотки, размазывая по лицу кристаллики смерзшихся слезинок, которые я и не заметил на нем раньше. Когда же я успел выплакаться? Мой торжествующий вопль, похожий на дикий победный клич индейцев Сиу, из кинофильма «Сыновья Большой Медведицы», совсем не пугал прохожих, а только вызывал снисходительные улыбки: этот малый напился досрочно, еще до наступления Нового Года! Но ведь у нас в Советском Союзе любили все делать досрочно: досрочно выполнять план, досрочно сдавать экзамены, досрочно собирать урожай яблок в мае и даже досрочно рожать детей. Досрочная страна… Страна, построившая свой донельзя развитый социализм на не готовых к нему мозгах – досрочно.

Я направился на трамвайную остановку. Встречу Новый Год один на один с лучшим другом пенсионеров всей земли – телевизором, ведь из-за Софьи я не записался ни в одну из компаний своих друзей и знакомых, которые соберутся сегодня у елки. Заявись я туда сейчас – и могу там оказаться попросту третьим лишним, поскольку, наверняка, народ подберется там парами. А раз так, то кому-то я, или кто-то мне может подпортить праздник раздором из-за какой-нибудь не в меру влюбчивой девицы.

Домой!

Вот возьму и прокачусь сейчас на трамвайной колбасе, как в далеком, милом детстве. Доставлю себе удовольствие, вырвусь на несколько минут из этой жестокой взрослой жизни.

Эй, малыши! Не торопитесь в эту взрослую жизнь, здесь очень плохо, здесь за тебя не решат твои проблемы любимые папа и мама, а назад в детство дорога заказана навсегда.

Глава XXII И вновь Валюха и вновь КГБ

…Мой путь к трамвайной колбасе пролегал через Зимний Городок на Площади Ленина. Сейчас здесь народу значительно прибавилось, тем не менее, основным контингентом гуляющих здесь были дети. Взрослые, по большей части, были лишь их сопровождающими. Смех, суета, хороводы, катание с горок. Отчаянно захотелось прокатиться с ледяной горки самому. Но удержался: могли разбиться бутылки в моем портфеле, а где я потом куплю себе спиртное? Продмагазины уже закрыты.

Неожиданно меня окликнул знакомый голос:

– Миколка!

Я обернулся – из-за снежного Деда Мороза выплыл человек-гора. Это была Валюха. Черная ее необъятная мутоновая шуба была в снежных ляпах, на голове красовалась, не по погоде, фетровая шляпка-минингитка, с искусственной черной розой сбоку, из-под шляпки выбивались колечки светлых кудряшек. Ее овечьи голубые глазки вылупились на меня с наивным ожиданием: не ошалел ли я от радости неожиданной встречи, не брошусь ли я в её в ждущие объятия? Я не бросился: не брать же ее с собой домой такую, она и в туалет-то наш не поместится, не то что…

– А, это вы… это вы здесь, – промолвил я, отступая и не давая Валюхе приблизиться слишком близко.

– Да мы с братом тут, с Витькой. Вот, пришли праздник встретить, с горки покататься… – уловив мое настроение, потухшим голосом сказала она и, умолкнув, замерла, чего-то выжидая, как утихшая на крючке пелядь.

– А я… это… тогда с профессором уехал, очень ему нужен был…

– Да я знаю. Думаете, не поняла, что вы меня обманули? – она теперь называла меня на «вы», увидев, как я от нее далек, как недоступен. – Сразу же и поняла, как вы не пришли вовремя на свиданку. Не думайте, что я такая дура набитая.

Валюха надула губки, готовая вот-вот расплакаться.

– Понимаешь, Валя, – мне искренне стало жаль бедную женщину, – у меня невеста тогда была. Не мог я, никак не мог. Ты уж прости!

– А сейчас?

– Что сейчас?

– Ну, сейчас невесты-то нет? – в ее голубых глазках сверкнула блесточка надежды. – А то у меня хата натоплена, утка с яблоками запеченная в печи томится, чтоб не остыла, шампанское в сенках холодится и коньяк ваш любимый – армянский, «Пять звездочек» – в буфете стоит. С тех пор еще купила, ждала – вдруг вы возвернетесь.

Милая ты моя Валюха! Как ты не поймешь: не может птица свить гнездо с рыбой. Но как я ей это мог объяснить? А, может, все-таки попробовать? Все не коротать новогоднюю ночь одному. Теперь меня ничего не держит – Софья выпала из моей жизни навсегда. Нажрусь сначала в доску, а потом… а потом, как писал поэт Маяковский: «…мне все равно кто подо мною лежит – царица или уборщица!»…

– А как там Вася Чушкин, морячок ваш Бугринский поживает? – все еще обдумывая навернувшиеся мысли и не придя к окончательному решению, спросил я.

– А вы откель знакомы?

– А как же. Я ведь тоже бывший боксер, как и он. Братья, так сказать, по цеху.

– Да поживает себе, уже и из больницы выписался месяц назад.

– А что с ним такое случилось?

– А вы разве не знаете? – с некоторой интимностью в голосе, спросила Валюха.

– Нет, а что такое?

– Да в тот же день, когда вы у нас в деревне-то были, его воронье и поклевало. Да! Налетело их видимо-невидимо, и поклевали.

– Да ты что?! И сильно?

– До крови, мясо лохмотьями из тела торчало! И глаз правый выклевали! Совсем. Едва Васька успел в дом заскочить, а то бы все смертью могло кончиться. Да…

Я тут же вспомнил ту жуткую воронью тучу, которая тогда воронкой опустилась на Васину избенку.

В этот момент кто-то твердой рукой взял меня за локоть, и я услышал вежливый голос:

– Гражданин Север? Пройдемте! – за руку меня придерживал мужчина высокого роста, явно военной выправки, в пыжиковой шапке-ушанке и несколько потертом, но еще не убитом, кожаном пальто, образца пятидесятых годов, перепоясанное ремнем.

Его лицо, с серыми глазами в опушке белесых ресниц и с правильной формы греческим носом, мне было знакомо, и я силился вспомнить, где я его видел. Мысленно про себя я даже тут же придумал ему кличку: «ариец».

– Да, а что такое? – поинтересовался я, чуя что-то недоброе.

– Не могли бы вы проехать со мной для небольшой дружеской беседы? Тут рядом, нас подвезут, – незнакомец махнул рукой в сторону ресторана «Центральный», расположенного тут же, у Площади Ленина, и я увидел там черную «Волгу».

И тут я узнал «незнакомца»: это был тот человек, который сегодня днем был в институте, когда я проверял лотерейные билеты, и потом скрылся от меня в лифте, и он же являлся дылдой-уборщица из гостиницы «Новосибирск». Только в гостинице он был в черном женском парике, а ныне в мужеском образе.

Когда я все это сопоставил, то понял, из какой могущественной организации был этот человек и что таким людям, не принято отказывать – хуже будет. Однако их можно вежливо попросить и иногда даже упросить:

– А нельзя ли нам побеседовать после Нового Года, чтобы не портить праздник?

– Если мы не будем терять попусту время, Коля, то мы управимся за час-полтора, и потом тебя отвезут домой. Так что уже часиков в одиннадцать ты будешь дома или в другом месте, куда попросишь тебя отправить, – с вежливой улыбкой ответили мне.

В этот момент Валюха грозным утесом надвинулась на специалиста плаща и кинжала и ухватила того за шиворот, словно нашкодившего щенка за загривок:

– Эй, засранец, отстань от моего парня, а то я тебе мигом кости переломаю! Понял-нет?!

– Тише, тише, гражданка Янкина! – «ариец» выхватил из-за пазухи красные корочки и сунул ей под нос. – Или вы тоже с нами хотите проехать, а, Валентина Михайловна?

Валюха оцепенела, буря, разыгравшаяся в ее мышцах, мгновенно превратилась в штиль, и она отцепилась от ворота ответственного работника.

– Давно знакомы с гражданином Севером? – между тем, поправив свой кожан и строго глянув снизу вверх на Валюху, спросил человек из органов.

– Да не так чтобы… – замялась Валюха.

– Вот и забудьте об этом знакомстве, обходите Николая за версту, если где увидите. Вам же нравится работать в магазине, в каменоломню-то не хочется? По вашим-то телесам вам там самое место!

– Это за что же, гражданин начальник, я же вам ничего не сделала. Вон и воротник целый, на месте… – совсем сникла Валюха.

– Вы же нам в Москве, в госпитале, подписку о неразглашении давали?

У Валюхи отвалился подбородок и лицо из круглого стало треугольным, руки в самосвязанных варежках, с вышитым на тыльной стороне зайчиком, затряслись не хуже того зайчика при виде охотника.

– Давала…

– Ну вот, идите себе. Пока. Да нигде языком не мелите, особенно с такими людьми, как Север.

Валюха грустно взглянула на меня, словно Робинзон на уходящий от острова парусник, который уже не вернется никогда. Но, вдруг, что-то произошло внутри нее, словно лопнула какая-то страхующая струна, не дававшая ей провалиться в пропасть. С окаменевшим, от очумелой решимости, лицом, она шагнула вперед и встала между мной и «арийцем», загородив меня от того своим двухцентнерным телом.

– Не отдам нахрен! Никому его не отдам – он мой! Делай что хошь, хоть в лагерь за него пойду, а не отдам! Мой он, мой! Понял-нет!? – грозно гремела она, моментально охрипшим, как от простуды, голосом.

Она стала наступать на кэгэбэшника в позе борца сумо – слегка наклонившись вперед и раскорячив у бедер тяжеленные ручища. От неожиданного такого выверта, тот попятился назад, лихорадочно шаря у себя за кожаном под мышкой – пытаясь, видимо, достать из кобуры пистолет. Однако, вместо пистолета, в его руке появился милицейский свисток, в который он коротко свистнул. После сего из праздничной толпы тут же стали просачиваться к нам какие-то люди в штатском и окружили Валюху, оттеснив ее и от меня и от «арийца».

– Убрать стерву! – коротко приказал тот, и дюжина этих крепких дядек повисла на Валюхе, как свора бульдогов на разъяренном буйволе на английской охоте.

Началась неимоверная свара. Мужики отлетали от Валюхи, как мячики пинг-понга от ракетки, матерясь и теряя на снегу шапки. Но тут же вскакивали и повисали на ней вновь, пытаясь ее скрутить. Валюха сражалась молча, размеренно отпуская оплеухи на манер русских кулачных бойцов в старину, когда те бились стенка на стенку не по правилам заграничного бокса, а попросту мутузили друг друга наотмашь, норовя попасть по уху. Она тоже уже оказалась без своей шляпки-минингитки. Шуба ее, с оборванными пуговицами, развивалась своими бескрайними полами, открывая сиреневое, нарядное платье с искоркой и нитку хорошего жемчуга на груди, чудом еще не порванного. А вокруг тем временем собралась приличная толпа народа. Они подбадривали Валюху своими возгласами и принимали это нещадное месилово лишь как эпизод, разыгравшегося на потеху зрителям, новогоднего шоу.

Между тем уже несколько бойцов невидимого фронта оставались лежать на снегу, один неподвижно, другие – пытаясь еще встать, но и Валюха, видно по всему, теряла силы. Она тяжело дышала, а ее замахи становились все более вялыми. Тем не менее, было понятно, что она была не намерена отступать и не рассчитывает на меня, сделав ставку только на собственные силы – сжав зубы, она молча и упорно пробивалась ко мне, все время пытаясь не упустить меня из виду. И, может быть, ей это бы и удалось, но вот, клубок из сцепившихся тел, врезался в двухэтажную фигуру снежного Деда Мороза, отчего та рухнула, погребая под собой распаленных дикой битвой сражающихся. В этот момент кэгэбэшник мертвой хваткой вцепился мне в локоть и повлек к черной «Волге».

Он затолкал меня в машину, и когда мы оказались на заднем сиденье, я оглянулся на огласивший всю площадь душераздирающий вопль:

– Миколенька-а! Родненький мой! Я сейчас, держись миленьки-ий! Держи-ись!

К машине, тяжело дыша, вразвалку, из последних сил бежала Валюха, уже и без шубы, вся в ошметках налипшего на нее снега и разодранном платье без одного рукава, которое уже не украшал великолепный жемчуг. Левый глаз ее заплыл, разбитые, в струйках крови, губы безобразно распухли, из разрыва платья, белым флагом трепыхался на встречном ветру порванный посредине бюстгальтер. Из него вырвалась и моталась из стороны в сторону белоснежная, роскошного размера, левая грудь с пятачком алого соска по центру, словно кровавый след от вошедшей в нее пули.

Следом за ней, нестройной вереницей, прихрамывая, матерясь и явно отставая, в расстегнутых пальто и без шапок, мотылялась едва ли только половина из числа тех бойцов, которые изначально приняли участие в этой битве. Один из них оказался не только без пальто, но и даже без ботинок и штанов. Он бежал по хрусткому снегу в раздраеном пиджаке, босой, в длинных трусах-семейниках, словно замотанный на поясе в черный пиратский флаг, на котором не хватало лишь картинки с черепом и перекрещенными костями.

– Трогай! – взвизгнул кэгэбэшник шоферу, хлопнув его по плечу, и «Волга», стоявшая с заведенным двигателем, рванулась в ночь.

– Вот это любовь! Вот это я понимаю! Она за тебя, наверное, и родную мать ухайдакала бы! Меня б кто так! – восхищенно выпалил «ариец», едва мы сорвались с места.

Я промолчал и только сейчас совершенно иначе посмотрел на наши отношения с Софьей.

– Что с Валюхой теперь будет? – отогнав недодуманную мысль, вяло спросил ей следователя.

– За такую-то любовь? – да ничего! Наоборот, была б моя воля, я бы ей еще и орден дал. Звезду Героя!

Кэгэбэшник взял с переднего сиденья рацию:

– Соболь, Соболь, я – первый! – заговорил он в шипящий эфир. – Объект эмэл-девять больше не трогать, оставить в покое. Если необходимо, вызовете машину из нашей медсанчасти. И возместите ущерб. Наличными! Как понял?

– Первый – я Соболь, вас понял. Наличных только четыреста рублей.

– Отдать все, остальные отвезёте объекту завтра. Извинитесь, объяснитесь…

– Что объяснить-то?

– Не знаю, придумайте что-нибудь. У вас что там, головы, чтобы только шапки носить? Соболь, как понял?

– Первый – вас понял, приступил к выполнению.

«Ариец» убрал рацию и сказал, обращаясь ко мне:

– С гражданкой Янкиной все будет в порядке, Коля. Ты же слышал?

Я, потупив голову, молча кивнул. Мне было очень стыдно, и я готов был провалиться сквозь землю.

Теперь и Валюха окончательно вычеркнута из моей жизни. Что ж, прощай и ты, милая Валюха. Прости меня и… прощай!

…В управлении, кроме дежурного офицера, кажется, никого уже не было. По пустому тихому коридору, украшенному поверху новогодней мишурой – и людям из органов, оказывается, ничто человеческое не чуждо – мы прошли все в кабинет «арийца».

Это было помещение с двумя смежными комнатами со скромной обстановкой. В первой из них расположились несколько стульев, стол с пишущей машинкой, телефоном и настольной лампой с металлическим абажуром. Как водится в кабинетах подобного рода, там стоял и большой металлический сейф, с двумя отделениями. На панели, прикрывающей батарею, торцом стоял большой катушечный магнитофон, с огромными катушками, напоминающими размерами катушки для прокрутки кинопленки в кинотеатрах. Еще один стол с кипой каких-то бумаг и папок, стоял в другом конце комнаты. Рядом с ним располагались два больших, мягких, удобных кожаных кресла. Мерно тикали настенные часы-ходики в деревянном коричневом корпусе, висевшие над дальним столом, а рядом, на торцевой стене, висела небольшая учебная доска, на которой мелом была вычерчена какая-то схема.

«Ариец» пригласил меня раздеться, и мы сняли верхнюю одежду, повесив ее на черную вешалку-стойку. Тот усмехнулся, оглядев с ног до головы мой праздничный прикид, и подставил мне стул у стола. Мы сели.

Тут я обратил внимание на траурную фотографию в металлической анодированной рамке. Человека на снимке я узнал – это была точно такая же фотография человека, внешне похожего на цыгана, какую я видел на памятнике с могилки на кладбище в Буграх, когда ходил за козлиной мочой. Что ж, такая здесь служба, люди здесь погибают чаще, чем в швейной мастерской…

«Ариец» обернулся к сейфу, открыл ключом верхнюю дверцу и достал оттуда едва початую бутылку «Мартеля», блюдечко, с порезанным на дольки лимоном, и пару хрустальных рюмок. Из кармана серого, в крапинку, пиджака достал нераспечатанную пачку сигарет «Camel», золоченую зажигалку с выгравированным на ней орлом и какой-то надписью латинскими буковками, слишком меленькими, чтобы можно было ее прочесть, не взяв в руки.

Я украдкой посмотрел на забугорный коньяк, правда, марка этого коньяка была у меня на слуху, но вживую отведать его предстояло впервые. Неплохо их тут в КГБ обеспечивают!

– Контрабандный конфискат, – небрежно обронил собеседник, от которого не ускользнул мой заинтересованный взгляд. – А меня, Юрием Эдуардовичем зовут, – представился он, разливая коньяк по рюмкам. – И хоть я и следователь, но тебе беспокоиться не о чем, это не допрос, Коля – так себе, дружеская обоюдополезная беседа. Ну, а поскольку на носу праздник, то чтобы прибавить настроения, давай по рюмочке, что ли? Ну, с наступающим! – он поднял рюмку и чокнулся со мной.

Завлекает или какой-нибудь психотропной гадости хочет дать? А, была ни была, хренового я ничего не совершил, государство не продал за зелень, чего мне бояться?

Я выпил ароматную, приятно согревающую жидкость и с удовольствием засосал ее долькой лимона. Настроения прибавилось, и я был готов начать нашу беседу.

– Как дела, как учеба? – начал следак разговор издалека.

– Да все путем, вот, сессия на носу, готовиться к экзаменам надо.

– Это что – намек? Но сегодня ты же не будешь готовиться. Насколько мне известно, на эту ночь у тебя были другие планы.

– Были, да сплыли.

– А что так?

– Да не срослось.

– Ну, это ерунда, мы можем помочь твоему горю. На то мы и органы, – с каким-то нажимом проговорил Юрий Эдуардович. – Иногда там, где дает осечку Сатана, КГБ очень даже может оказаться состоятельным.

Я посмотрел на собеседника, лицо которого раскалывала кособокая усмешка, настороженно, не понимая, к чему он клонит.

– А какие у тебя, Коля, отношения с Нечистой Силой? – вдруг спросил он меня и закурил сигаретку, придвигая мне пачку вместе с пепельницей индийской чеканки.

Я чуть не подпрыгнул от изумления.

– Что вы имеете в виду? Ленинское учение материализма не предполагает…

– Да ладно тебе – уче-ение! Это учение для недоучек, всякой серости и подворотни, а мы-то с тобой знаем про кота в мешке, – он мне хитро подмигнул. – Ладно, давай колись. Хочешь послушать?

– Что послушать-то? – я взял предложенную сигаретку и закурил иностранный табачок, теряясь в догадках.

– Да, музычку одну…

Юрий Эдуардович дотянулся до магнитофона и включил его. Катушки завертелись, и я услышал собственный голос, читающий «Заклинание вызова Дьявола». Затем следак прокрутил пленку вперед, и я услышал какие-то шумы, выкрики, хохот, музыку и все то, что сопутствовало моему ритуалу, который я проводил 13 октября.

– Вы все знаете! – вскочив, воскликнул я хрипло.

– Успокойся, Коля, садись назад, садись. На вот, лучше выпей рюмашку и успокойся. – Юрий Эдуардович наполнил мою рюмку до краев снова.

Я выпил залпом, пытаясь привести себя к хладнокровию. Такая филигранная осведомленность! Нет, я явно недооценивал наши спецслужбы. Жаль только, что святое дело попало в немытые руки.

– Как вам это удалось? – спросил я, потянув время и обдумывая: стоит ли мне еще играть со следаком в кошки-мышки или начать все говорить начистоту.

– Да сущие пустяки. Поставили пару жучков: в подоконник и розетку, откуда говорит майор Пронин, – искренне радуясь своему солдатскому остроумию, расхохотался следак, показывая зубы, местами запечатанные в золотые коронки. – А, вообще, Коля, нам не только дворники и парторги стучат, но и барабашки, – еще больше развеселился особист, дохохотавшись до нутряной икоты.

Я окончательно понял, что лучше больше не темнить – не было особого смысла, да и дружеская беседа под коньячок закончится быстрее, и тогда мне не придется встречать Новый Год на пару со следователем вдали от родных пенат.

– Да я просто пытался заключить Договор с Дьяволом, чтобы выиграть машину, вот и все, – сказал я.

– И что – заключил?

– Вроде, да.

– А почему же тогда, вместо машины, ты выиграл всего лишь велосипед?

Я на минуту задумался, хотя уже и не раз размышлял над этим вопросом, не находя ответа. И я снова скорострельно проанализировал события той удивительной ритуальной ночи. Потом, вдруг, вспомнил, что листок, на котором я писал Договор, был из той самой тетради, которую я уронил, будучи у Василия, и что его козел – Черт – топтался по этой, раскрывшейся при падении, тетради на чистых ее листах. Так не мог ли, вместо отпечатка Люцифера, там остаться след от копыта козла? Ведь Договор я писал впотьмах, а подписывал только при одной-единственной зажженной на столе свечке, света которой было явно недостаточно, чтобы разобрать – был ли на Договоре уже отпечаток Чертика или нет. Ведь и при дневном освещении этот след был едва различим.

Этими своими сомнениями я и поделился с Юрием Эдуардовичем.

– Но ведь Люцифуг Рофокаль лично сказал тебе на прощанье, что он подписал бумагу, – возразил мне он.

– Тогда – не знаю…

– А зачем, Коля, тебе была нужна машина?

– Ну, зачем-зачем? – хотел разбогатеть, чтобы жениться, чтобы не с пустыми руками.

– На ней?

Следак бросил на стол стопку фотографий. Там, на одних из них, был запечатлен я с Софьиным пистолетом ТК в руке, рассматривающий ее драгоценности, шмотье в шифоньере, вынимающий шкатулку из корпуса ходиков. Не зря я тогда нутром чувствовал, что за мной следят, только ошибочно приписывал это Софье, вместо КГБ. Вспомнил и Юрия Эдуардовича, в женской одежде и черном парике, законспирированного под уборщицу. На других снимках, не слишком отчетливых, явно сделанных в темноте, наверное, с помощью специальной фототехники, но с узнаваемыми лицами, были запечатлены я и Софья в откровенных постельных сценах.

Я бросил эти снимки на стол и ударил по нему так, что снимки, сердито фыркнув, разлетелись по кабинету.

– Но-но, Коля, не надо так нервничать, успокойся! Здесь – ничего личного, эта наша работа, мы так зарабатываем, – осадил меня голосом, в котором звучал металл, Юрий Эдуардович.

– Ничего себе – работа! Какого хрена я-то сюда попал в ваши заработки?

– Значит, так нужно, сейчас я тебе все объясню. И потом, фотки никуда не уйдут из наших стен, все это только для служебного пользования. Да и что тут такого особенного, чем ты пожертвовал? Вон у нас девчонки из отряда «Красных ласточек» ложатся под мужиков, которых мы разрабатываем, и – ничего. Так они не только мандой своей рискуют, болезни всякие венерические хватают, но и жизнью! А ведь у многих из них мужья, семьи.

– Ну, так вы же сами говорите – такая у вас работа. А я разве у вас на службе состою, разве за это получаю деньги?

Следак откинулся на спинку стула, смахнул рукой на лоб волосы, скрутил их в стручок и стал их доить, задумчиво глядя куда-то в одному ему ведомую даль. Потом повернулся ко мне и, пристально глядя мне в глаза, сказал:

– Деньги, говоришь? А мы заплатим тебе деньги…

С этими словами, Юрий Эдуардович поднял трубку телефона и бросил в нее:

– Бухгалтерия?.. Пономарев, зайди!

Не прошло и минуты, как в кабинет зашел майор – подтянутый, молодцевато скроенный мужчина, лет сорока, с черным, школьным портфелем в руке. Он открыл портфель и вынул оттуда толстый бумажный пакет, запечатанный сургучной печатью, который положил на стол перед следаком. Еще он вынул из того же портфеля какой-то бланк и сказал:

– Распишитесь вот здесь, товарищ подполковник, – и майор кончиком мизинца, с красиво наманикюренным ногтем, прочертил бороздку на бланке.

Голос майора мне показался знакомым, и я вскинул голову, всматриваясь в его лицо. Глубокий шрам на левой щеке заставил меня вспомнить его: это был забулдыга с лопатой, охранявший ночью могилу на Клещихе, на которого я наступил в темноте. И он же был среди поминающих военных на Бугринском кладбище. Значит, спецы следили за каждым моим шагом! И как они так здорово умеют перевоплощаться! Разве можно было поставить в один ряд этого бравого вояку и того замызганного, кладбищенского пьянчужку? Но как они узнали о моем намерении отправиться на кладбище, чтобы заранее там меня ждать, разве я кому-то говорил об этом?

В этот момент майор повернул на меня голову и слегка улыбнулся, но только одними глазами – признал!

Подполковник подписал листок бумаги, который майор положил обратно в портфель, и отпустил того. Потом, сломав сургучную печать на пакете, он развернул бумагу и горкой вывалил на стол пачки денег. Там были упаковки по двадцать пять рублей, всего – восемь пачек. Я мгновенно подсчитал: двадцать тысяч! Сумасшедшие деньжищи! Я невольно заелозил на стуле под рентгеновским взглядом следака, в глубине которого затаилась усмешка.

– За что? – только и сумел пролепетать я.

– Ну, ты же хотел жениться на Софье? Но она поставила тебе некое условие. Считай, что теперь ты его перевыполнил. Там, где не получается у Дьявола – иногда выходит у КГБ. До «без пяти двенадцать» у тебя еще есть полтора часа, мы тебя даже на машине нашей до гостиницы подвезем. Да еще и до номера проводим, чтобы ничего не случилось. А то мало ли что? И в праздники бандюганы не спят. И хороший букет роз дадим, и новенькую бутылочку «Мартеля», ведь твое виски уже распечатано, неудобно в таком виде нести с собой.

Черт побери, ну, конечно, они и про ее условия знают! И дают такие баснословные деньги! Моим родителям вдвоем надо горбатиться за эти деньги лет десять, чтобы столько заработать. Вот он – журавлик в руке! Стоит протянуть только руку. Но обратно уже пальцы не дадут расцепить. Могу в такой капкан попасть – похуже будет, чем душу заложить. Надо обмозговать: за что же мне суют эту гору денег. Бесплатным бывает только сыр в мышеловке.

Моя рука сама потянулась к бутылке, особист не возражал, и я наполнил обе рюмки. Чокнувшись с собеседником, опустошил свою и, не закусив, закурил новую сигаретку. Сделав несколько полных затяжек, сказал:

– Нет, вы меня не поняли, Юрий Эдуардович. Я спросил не «на что», а «за что» мне столько денег.

– Умненький мальчик! Вот это уже по-деловому. Давай теперь взаимно откроем карты. Софья Буяновская, она же Софья Хэг… Кстати, ты знаешь, что в переводе на русский это означает «черт», «ведьма»?

– Нет, я полагал, что ее фамилия переводится словом «карга».

– Ну, это только один из вариантов перевода… Так вот, она намеревается выехать из страны девятого января. Ее приглашает, как записано в условиях контракта, на месяц к себе на гастроли «Конвент Гарден». Знаешь такой?

– Еще бы – Лондонский Королевский Театр Оперы и Балета!

– Вот именно – знаешь! Вот что значит, вращаться в бомонде. А я, если б не занимался делом Буяновской, так и слыхом не слыхивал бы об этом публичном заведении. Да ладно об этом. Так вот, все документы на выезд: виза, загранпаспорт и прочее, у нее уже на руках. По нашим сведениям она выезжает вместе с гражданином Швеции Оделем Матсом, находящимся в Новосибирске в служебной командировке. Кстати, Коля, ты видел его сегодня в гостинице. Этот Одель Матс – единственный сын и наследник мультимиллионера Фредерика Матса. Улавливаешь? Далее нам известно, что в Британии они собираются оформить брак, и, таким образом, Софья станет невозвращенкой.

– Выходит, вы, то есть КГБ, заинтересовано, чтобы я воспрепятствовал Софье остаться за границей?

– Не совсем так, – поморщился Юрий Эдуардович. – На самом деле, нам не важно, где она будет жить, может, в загранке даже лучше, нам важно другое: из первых рук получать о ней информацию и ее контактах с потусторонним миром.

– То есть? Она что, на самом деле ведьма? – я был в очередной раз потрясен следаком.

– Ну, ведьма – не ведьма, она такая, как ты. Вы с ней одного поля ягода. Только она точно продала душу Дьяволу, а что касается тебя, то это еще большой вопрос.

– Какая-то чертовщина! Я где, собственно, нахожусь – в серьезных органах или в каком-то мистическом ордене «Креста и попугая»? И почему между мной и Софьей вы ставите знак равенства?

– Вот потому, что ты находишься именно в серьезных органах, а не в какой-нибудь дубовой конторе, мы и интересуемся вами и такими, как вы. Не мне тебе объяснять, что потусторонние, или параллельные, миры существуют. Конечно, государство официально этот факт не признает, поскольку он не лезет ни в какие рамки теории социалистического материализма, но проблемой этой занимается на высочайшем уровне, впрочем, как и на Западе. В наших органах работают целый институт и иные подразделения, связанные с этой проблемой, сотни и тысячи людей. А почему? Да потому, что процессы, происходящие там, напрямую влияют на наш мир, на политику, экономику и прочее. Причем, в глобальных масштабах. И вот, у нас пришла идея осуществления обратной связи. Программируемой обратной связи. То есть, для того, чтобы получить желаемое развитие событий на Земле, мы должны определенным образом влиять на Них – Там. Улавливаешь? Вот этим и занимается конкретно наш отдел паронормальных транскоммуникаций и ваш покорный слуга, в их числе.

– Так вы, Юрий Эдуардович, к чему все клоните?

– Ну, хорошо, буду конкретнее. Таких людей, отмеченных Небесами – Богом ли, Дьяволом – не в этом суть, существует два типа: такие, как ты, и такие – как Софья. Видишь ли, вокруг людей, вам подобных, группируются аномальные события, вы для них, как своеобразный магнит. К сожалению, таких, как вы людей – единицы, поэтому вы для нас – бесценный материал. Причем, субъекты из первой группы, к которой принадлежишь ты, влиять на развитие грядущего, если и могут, то весьма ограниченно, либо узко целенаправленно. Люди второй группы, как та же Софья – могут намного шире, хотя и не так эффектно, как ты и тебе подобные. А из-за широкого спектра потусторонних действий, людей из второй группы нам желательно держать к себе поближе. И Софья нам особенно интересна, но она находится, так сказать, вне нашей юрисдикции, под покровительством более могучих сил, ты знаешь каких, и влиять на нее мы не можем. А очень бы хотели. И в этом помочь нам можешь только ты.

– А, я понял, вы хотите сделать из меня стукача!? За это вы и суете мне эти бешеные деньги, – возмутился я.

– А ты не кипятись, я же еще не все сказал, а ты уже в бутылку полез. Ты же хотел на ней жениться, так? Вот мы и поможем тебе. А ты поможешь нам, и стучать тебе не надо. Ты просто будешь, как бы ненароком, проводить на нее наши идеи, осуществлять наши замыслы. А это не стукачество, это работа, и работа творческая. Тем более что из вас может получиться уникальный тандем, способный перевернуть историю целого мира! Одиночки, вроде Распутина – да-да, святой старец был тайным агентом царской охранки, нашей предшественницы – всегда добивались меньше. Он, к примеру, не смог предотвратить вступление России в Первую Мировую Войну. И он из той же категории, что и ты. А вот, например, Сталин – это человек из второй категории – он, несомненно, добился большего, но был тоже вне нашего влияния. Он, как и Софья, работал на Люцифуга Рофокаля. На него же работали и Гитлер с Гиммлером, называвшие своих покровителей из потустороннего мира «умами внешними». Но зато это был тандем, и какой! Они из пепла подняли Германию и сделали ее сильнейшей страной мира. А уже то, что Германия столкнулась с Советским Союзом – это было одним из коварнейших планов Ада. Тут еще много чего есть рассказать, но у нас мало времени, да и пока ты не наш – не могу это рассекречивать.

– Послушайте, Юрий Эдуардович, я поражаюсь – неужели руководство КГБ, Андропов, в частности, допускают эти все мистические разработки. Ведь там все коммунисты, материалисты до мозга костей?

– А что Юрий Владимирович? И предшественники его – и Шелепин и Семичастный, и некоторые другие ранешние руководители, вели эту работу. В свое время сам Ленин поручил Глебу Бокию составить на эту тему «Черную книгу». Правда, в тридцать седьмом, по указке Сталина, который решил поставить на эти дела своих людей, Бокия казнили, дела передали другим…

Поежившись, подполковник, замолк, барабаня пальцами по столу, потом, вздохнув, продолжил:

– У нас ведь сейчас даже специально наш отдел организован, паранормальных коммуникаций, я говорил тебе-нет? Особо засекреченный. Формально он входит в Первое главное управление, но кроме Председателя КГБ, которому он напрямую подчиняется, и самих работников отдела, о нем реально никто ничего не знает. Даже ЦК! Отдел и в каких-либо документах не отмечен, вроде, как его не существует вообще – нулевой отдел, так сказать отдел «zero», – следак оглушительно рассмеялся. – Вроде мы, как склад по хранению какой-нибудь хлорки. А если серьезно, то мы Андропову подчинены чисто формально, поставляем информацию, так сказать, а оперативно мы получаем задание от некоего Неизвестного, одного из той обоймы, кто направляет судьбы мира.

– Одного из Девяти Неизвестных? – спросил я и прикусил язык.

Следак вздрогнул и как-то по-новому посмотрел на меня:

– А ты откуда знаешь?

– Да так, слухами земля полнится… – я не стал вдаваться в подробности того, откуда я почерпнул информацию.

– Да ты не так-то и прост, Коля!

– А что, Андропова такое положение дел устраивает, когда он, как бы, не главный? – быстро я попытался сменить тему.

– А куда ему деваться? Иначе ему бы ни в жизнь не бывать Председателем КГБ, они бы другого поставили, – сделал подполковник ударение на слове «они».

– А как же партия, как без ее ведома?

– Там, кого надо уведомили без нас с тобой, – следак нетерпеливо вдруг заерзал на стуле. – Ну, ладно, ты мне зубы тут не заговаривай, что насчет Софьи-то?

Да, ситуация сложилась крайне запутанной и решать ее мне надо было при жесточайшем цейтноте. Я оказался на распутье. С одной стороны, Софья была мне все еще дорога, впереди маячила безбедная, да что там безбедная – роскошная жизнь, о которой можно только мечтать. Но, с другой стороны, в душе я уже распрощался с ней, обретя крылья сладкой свободы. К тому же, теперь, более-менее, раскрылась загадка, которую я поставил себе еще тогда, когда рассматривал ее вещи, после проведенной с ней ночи: «КТО ТЫ, СОФЬЯ?» И это играло не в ее пользу. И потом, сейчас у нас с ней настоящей любви уже не получится, это я ясно понял после нашей последней встречи с Валюхой у Новогодней елки. Конечно, кой каковская любовь будет – суррогатная, любовь по заказу, то есть работа. А разве работа совместима с любовью? Впрочем, если она дает блага и приятна, то чем плохо?

Я запутался в собственном самоанализе – кэгэбэшник воздвиг передо мной такую дилемму, которая на решалась, если не смазать шарики в мозгу очередной порцией коньяка, и я снова потянулся к бутылке. Но следак решительно отодвинул ее:

– Тебе пока хватит, Коля! Неужели ты захочешь явиться к Софье пьяным? Так можно все испортить, мой милый.

Уловив в моем молчании нерешительность, Юрий Эдуардович сказал:

– Что касается бумажной стороны дела, так ты не беспокойся: и регистрацию брака срочно оформим, и загранпаспорт, и визу в Англию. Так что девятого января ты уже сможешь улететь вместе с ней. И в загранке мы тебя пока тревожить не будем – отдохни, освойся, потренируйся в английском. А где-нибудь через полгодика мы найдем тебя, и тогда помаленьку начнем работать.

– А что, если я откажусь – посадите?

– Нет, Коля, в тюрьме ты нам не интересен, да и за что тебя сажать? Другое дело, что твое согласие должно быть добровольным, без внутреннего сопротивления. Если у тебя душа не будет лежать к Софье, то нарушатся ваши связи в тонком мире, и ты будешь нам бесполезен, поскольку не сможешь влиять на нее. Поэтому согласуй свое решение с сердцем. Не обмани ни нас – ни себя. Вот так-то, мальчик, тут все не так-то и просто!

Я взглянул на стенные часы, они показывали без пятнадцати одиннадцать. Нет, за оставшийся час я ничего не решу. Или решу неправильно, о чем буду раскаиваться потом всю оставшуюся жизнь.

– Я не могу… У меня слишком мало времени, чтобы сделать правильный выбор, Юрий Эдуардович, – сказал я вполне искренне.

– А вот это честно, это правильно! Хороший ты парень, Коля, ей-богу мне нравишься – чисто по-человечески. Три дня тебе на раздумья хватит?

– А как же Софья? Она ждет ответ сейчас. Там уже и швед руки в соседнем номере потирает.

– Ну, мы этому твоему горю поможем, это в наших силах. Но три дня – это крайний срок. Просто через три дня нам нужен ясный ответ: да или нет.

– Хорошо, что вы предлагаете?

Следак снова открыл свой сейф и достал оттуда лист исписанной бумаги.

– Прочти и подпиши, – коротко бросил он мне.

– Что это?

– Твое письмо Софье. Мы проанализировали ваши с ней разговоры, прояснили выражения и всякие там словечки, которые ты употреблял, и наш специалист написал его твои почерком. Но подпись в письме должна быть твоей. Ты читай, читай.

Я стал читать:

Дорогая Софочка!

Я выполнил твою просьбу, но, к сожалению, уже в последний момент. Оттуда где я сейчас нахожусь, я не успею приехать к тебе до назначенного тобой срока, поскольку вынужден уладить необходимые формальности, и письмо с пакетом от меня тебе привезет посыльный.

Дорогая моя, я не смогу приехать и в ближайшее время, ввиду того, что мне необходимо еще отработать то, что тебе прислал. Поэтому дай мне дополнительно три дня. Если я не приеду к тебе до 21–00 третьего января, ты вольна поступать, как хочешь без оглядки на меня. Но я рассчитываю, что все у меня срастется, и мы будем вместе. Тогда уже навсегда.

С Новым Годом тебя, рыбка моя, с новым счастьем!

Люблю и крепко целую…

Твой Котик.

31.12.69

– А как же швед, как же Матс, он же…

– Это наши проблемы, Коля, – перебил меня Юрий Эдуардович. – Накачаем снотворным, перетащим в другой номер – наш, консперативный, там за ним последит наш сотрудник, поддержит, так сказать, сон. А вечером третьего числа опять вернем его в свой номер. Ничего плохого ни с ним, ни с его здоровьем не случится. И до четвертого числа, до понедельника, его никто не хватится – выходные дни потому что.

– А Моиз? Еще же Моиз остается.

– Моиза мы еще месяц назад выдворили из страны за наркоту. Арестовывать не стали, чтобы не портить отношения с дружественной страной, все же он принц. Ты же сам видел – в его номере теперь проживает Матс.

Все мои аргументы были исчерпаны, и я подписал бумагу.

Юрий Эдуардович довольно улыбнулся и нажал кнопку звонка где-то под столом. В кабинет вошла девушка лет двадцати пяти в форме почтальона, на которой форменная шапка с завязанными кверху ушами сидела, словно консервная банка на скворечнике.

– Верочка, – обратился к ней следак, – вот письмо, денежки, упакуй покрасивее, так чтоб в жестяную коробочку с бантиком, не забудь розы и давай дуй, ты знаешь куда. Да, чтоб лично в руки!

– Слушаюсь, товарищ подполковник!

«Почтальон» забрала письмо с деньгами и вышла. После себя она оставила запах духов «Красная Москва», он был мне хорошо знаком, их любила моя мама.

– Ну, вот, Коля, и все. Благодарю за службу! Теперь можно и по рюмочке на посошок, – майор разлил коньяк. – С Новым Годом, Коля!

Я выпил коньяк с большим облегчением – все, наконец, закончилось. У меня даже, не к месту, развязался язык, наверное, это было неосознанно – мозги искали выход из стресса, который я сегодня пережил:

– Скажите, Юрий Эдуардович, а у вас есть семья, вы женаты?

– А что? – насторожился подполковник.

– Да так, до двенадцати остался один час, а вы все на работе паритесь.

– Моя работа, Коля, – и есть моя жена. Люблю я ее. Нет, не саму организацию, а именно то, чем я в ней занимаюсь. А что касается секса, то к моим услугам в любой момент девчонки из отряда «Красных ласточек», да хоть прямо тут, в кабинете. Там, кстати, Коля, большой выбор – и по фигуре, и по возрасту, и по мордашкам – и китаянки, и молдаванки, есть даже одна негритяночка. Ох, и жгучая девочка! Хочешь ее на сегодняшнюю ночь? Доставим в упаковке прямо к тебе домой, еще и двенадцать не стукнет, а? В качестве презента? – подмигнул мне Юрий Эдуардович.

– Спасибо, пока что не заслужил, – отвязался я от незаработанной пока услуги.

– Тогда вот тебе телефончик для экстренной связи. Как только я тебе понадоблюсь, звякнешь, назовешься «Избранником», спросишь «Посредника», меня вмиг разыщут, где бы я ни был, и буквально через несколько минут я с тобой свяжусь, – следак дал мне лакированную картонку зеленого цвета с напечатанным номером телефона.

– Почему именно «Избранником», а не каким-нибудь там «Кречетом», ведь так как-то короче да и привычней для вашей системы.

– Извини, Коля, забыли с тобой посоветоваться. Да ты забей! Это, всего лишь позывной. Впрочем, ты и есть избранник – и Ада, и звезд, и нас, и девочек красивых! – расхохотался следак:

– Все равно мне не нравится…

Глава XXIII Барабашка из КГБ

– Ну, ладно, – подполковник посмотрел на свои наручные часы. – На сем, Коля, простимся, пожалуй. И помни, если ты к Софье не придешь третьего января, мы на тебя в обиде не будем, значит, сердце твое отвергнет Софью, и это будет просто честным поступком с твоей стороны. Но и в этом случае, ты все равно останешься в поле нашего зрения. И, может быть, иногда нам придется встречаться – так, для дружеской беседы, уж ты не обессудь. Сейчас тебя у выхода ждет «Волга», она тебя доставит домой. Да, возьми эти сигареты на память, дома покуришь. Удачи! – подполковник протянул мне свою хилую, голубоватую, как у больного раком, руку и пожал, на удивление, крепко, с силой штангиста. – Эй, Бориска, попрощайся с гостем, – крикнул он кому-то, загадочно смотря на меня.

Я положил пачку «Кэмэла» в карман, встал, но не уходил, решив, что в смежной комнате еще кто-то есть, кто записывал и анализировал наш разговор.

Внезапно в комнате резко похолодало точно так же, как и тогда, когда я проводил обряд с вызовом Дьявола, и воздух точно так же заколебался и задрожал. В этот момент что-то застучало по доске. Я посмотрел туда. На ней мел, сам по себе, выписывал фразу: «Да пошел ты! Налей-ка, моржевый, лучше выпить».

Я уже не удивлялся чудесам, просто вопросительно глянул на подполковника. Тот расхохотался, налил коньяка в рюмку и вместе с блюдцем с лимонами поставил все это куда-то за сейф сбоку. Оттуда послышался странный звук, как будто кто-то выпил и крякнул. Подполковник удовлетворенно хмыкнул.

– У нас тут свой барабашка на службе – мой напарник – Боря Вершинин.

И тут я вспомнил Бугринское кладбище и могилу, на которой военные, с только что заходившим сюда майором, кого-то поминали. Точнее, я вспомнил фамилию, выгравенную золотом на памятнике вместе с датами рождения и смерти – Вершинин. Ее я хорошо запомнил, потому что такую же фамилию носил и мой, тоже ныне уже покойный, дядя Сережа.

– Хороший был парень, – между тем продолжал говорить Юрий Эдуардович, – когда он за спиной, оглядываться не надо – там все надежно.

Этот следак окончательно добивал меня своими способностями и возможностями. Действительно, иначе как называется их отдел – паранормальных связей – его не назовешь. Не так паранормальных, как ненормальных.

В это время мелок застучал по доске снова: «С Новым Годом, Коля! Помнишь «три пера» у Василия»? В этот момент портрет Бориса на столе задребезжал и стал поворачиваться. Он остановился лишь тогда, когда повернулся ко мне в фас, и Борис со снимка посмотрел на меня, словно живой. У меня от этого мурашки побежали по коже.

– К-каких «три пера»? – выдавил я из себя, но тут вспомнил, что Вася именно так мне перевел стук морзянки, раздавшийся с потолка, когда мы с морячком тусовались в комнатке со спящей его шлюшкой Клавкой.

– А-а! Три пера!!! – следак расхохотался звонко, сотрясаясь всем телом. – Это Боря тебя от любовной хвори на конце спасал – от триппера. Клавка гонореей болела, вот тебя Бориска и наставлял, чтоб не вздумал пистон ей поставить. «Три пера», это по фене – «триппер».

– Вот, ети вашу! Да вы совсем охренели! Уже и во все дырки моей жизни залезли. Зачем вам это-то надо было делать? – у меня даже скулы свело от досады.

– А затем, дорогой ты наш Коля, что ты нам здоровенький нужен, чтоб потом с Софьей не оскандалиться, чтоб операцию нашу не сорвать! – подавив смех, уже серьезно сказал Юрий Эдуардович. – Иначе нам бы тебя потом лечить пришлось.

– Выходит, никакой мне свободы, я у вас постоянно на мушке?

– Ты давно у нас на мушке. Но разве это плохо? Мы же только страхуем тебя, чтоб с тобой чего не случилось.

– А, идите вы все в жопу! Мне теперь уж без вас нигде и не вздохнуть и не пернуть! Вы хоть дома-то у меня снимите свои жучки, я ж не один там, у меня родители, – взмолился я.

– Дорогой Коля! Пойми ты, у нас ни к тебе, ни к твоим родителям – ничего личного! Мы обязаны опекать тебя, пойми еще раз нас правильно. Ты государственный человек! Возьми даже Леонида Ильича, к примеру. Думаешь, он свободен? Да у него даже каждый чпок с женой в кровати прослушивается. И все это ради блага страны!

Я схватился за голову и застонал:

– Юрий Эдуардович! Вы хоть на Новый Год оставьте меня в покое!

Следак помотал сочувственно головой и согласился:

– Ладно, домой приедешь, в квартире все чисто будет. Но дальнюю наружку на эти дни придется оставить. Да ты забей! Ты же раньше ее не замечал? Ну, вот, и сейчас не заметишь…

Я только безнадежно махнул рукой и проглотил, для облегчения души, протянутую мне следаком рюмку. После чего в питии спиртного наступил некий критический момент, когда ты еще не пьян, но тебе уже хорошо, тебе все до лампочки, и плохие новости волнуют тебя мало, словно касаются не тебя, а папы Карло.

– Видишь, вот, и Бориска тебя узнал, поприветствовал, – улыбнулся подполковник. – Он погиб при операции на входе в портал Точки Нуль, или Точку Зеро, называй, как тебе больше нравится. Но продолжает на нас работать там, в параллельном мире, то есть, конкретно на меня, ни с кем иным в контакт не вступает. А государство ему за это зарплату выдает. Не ему лично, конечно, – жене его Людмиле. У него же двое детей осталось. И квартиру им новую трехкомнатную дали. Жаль, Боря так в ней и не пожил.

– А как он погиб? Он там что – остался и не вернулся, или как? – вяло отозвался я.

– Да нет, вернулся, вернее, вернули его… Мы тогда работали в тайге, в горном междуречье Черного и Белого Июса, что в Хакассии. У нас были сведения, что там в пещере Бурого Великана раз в несколько лет открывается портал в Точку Нуль.

– В Зазеркалье?

– Не совсем, но что-то вроде этого, он ведет в какое-то иное измерение, по некоторым данным, именно в саму Точку Зеро, точка смерти и рождения одновременно, где и будущее, и прошлое, и все пространства и все измерения собраны вместе. Куда, как мы полагаем, возможно, даже Бог и Дьявол не имеют доступа. Мы думаем, что именно оттуда поступают главные ЦУ в известные нам миры, в том числе и в Зазеркалье. Попав туда, теоретически, можно стать Властелином Мира. Так получается со слов местных шаманов. Но точно мы не знаем. Шаманы считают, что там находится Срединный Мир, где правят Двуликие, или, иначе, андрогины.

– А кто это?

– Ты видел их изображение в склепе на кладбище. Но, возможно, все это только легенда, но нам весьма интересная, требующая проверки.

– А почему такое название у пещеры: «Бурый Великан»? – продолжал я удовлетворять свое разгорающееся любопытство, совершенно позабыв о неприятностях со слежкой КГБ.

– Да местные хакасы там не раз видели огромных волосатых чудищ, внешне напоминавших полулюдей-полуобезьян. Их то они и зовут Бурыми Великанами. Я так полагаю, что это были снежные люди, они нам тоже очень интересны.

– А как вы обнаружили это место?

– Да ты не поверишь! Из засекреченных еще ОГПУ записок Аркадия Гайдара!

– А он-то тут при чем?

– Ну, все я тебе рассказать не могу, но… Кстати, по тамошней легенде, в двадцатые годы, в эту пещеру, за этим самым за снежным человеком погнался отряд во главе с Красным Шайтаном, – тут следак понизил голос до шепота, – Аркадием Гайдаром! Так его окрестили хакасы за его лютость. Говорят, после недолгого пребывания в гроте, из шести человек проникнувших в него, оттуда сумел выбраться живым только один Гайдар. Но это был уже не тот Шайтан, которого ненавидели местные жители. Это был сломленный, психически больной человек, и он сразу же покинул не только Хакассию, но и, вообще, оставил службу в Красной Армии. Затем его всю жизнь мучили сильнейшие головные боли. Ну, и с тех пор, стал мотаться по психушкам да пописывать безобидные детские книжонки. А потом, в конце – трагический финал: загадочное самоубийство. Тоже тайна – что там почем, так и не сумели расследовать. Некоторые полагают, что это было убийство. Вроде как отравили его, но все материалы того запутанного дела исчезли таинственным образом. Вот такая история…

– А что же там произошло, в этом гроте, Гайдар написал?

– Да тоже никому неизвестно. Он в своих заметках ничего не пишет об этом, вроде как, память отшибло тогда.

– А как было дело с Борисом?

Подполковник возвел глаза долу, пожевал задумчиво губами, хлебнул коньяк, почему-то из горла, прежде чем заговорить:

– Да мы там нашли одного старого шамана, выспросили у него все, что он знал, не задаром, конечно – дали денег его внучке на свадьбу. Но идти к пещере с нами старик не захотел – боялся. И еще сказал, что даже, если он нас проведет к пещере, то дальше, как он выразился – в Юлу, то есть, по-нашему в Точку Зеро, мы все равно не попадем – ключ особый нужен: это то ли какой-то алый камень, то ли кристалл. И что ключ этот есть только у Кагана шайтанов, иначе – Короля всей нечести, которого сам шаман никогда не видел, но слышал о нем от предков. Возможно, он имел в виду самого Дьявола, но это только предположение, насколько это верно – мы не знаем.

Подполковник крепко затянулся несколько раз, выпуская клубы плотного дыма, прежде чем продолжил:

– Ну, мы тогда еще раз шамана забашлили, едва уговорили проводить нас. Он нам и показал, где этот грот был – к нему там трудно подобраться, мы по сопкам да горам кругами три дня шли, все в тайге да кустарнике поизорвались. А там по прямой – всего-то километров десять от речки, где шаман жил. Да и то – старый он был, без него гораздо быстрей бы дошли, если б знали куда. Короче, нашли грот, да еще раньше на сутки пришли, чем надо – ну, до того момента, когда портал мог без ключа приоткрыться. Шаман-то в пещеру напрочь отказался идти, ни за какие коврижки, сказал, что идти туда без ключа – верная смерть. Но мы его не послушали и вдвоем с Борисом отправились с фонариками. А чем глубже в пещеру уходили, тем труднее было дальше пробираться – все больше голова кружилась, у меня рвота открылась, но дошли-таки до портала. Видим – свечение в глубине, как будто Северное сияние. Подошли, помозговали и решили рискнуть, войти в портал – когда еще такая возможность представится? Ну, Борис прошел сквозь свечение, а я – как в стену уперся, будто в стекло упругое. Стал кричать Борису, в ответ – ни звука. Что делать – не знаю. Подождал его с часок да и вернулся к шаману посоветоваться. А тот затрясся от страха, да и говорит, мол, все – пропал твой напарник, мол, говорил, без ключа не ходите, уже или не вернется совсем или мертвым духи принесут.

Юрий Эдуардович вздохнул, повернул к себе фото в рамке, протер платочком стекло, потом продолжил:

– Что делать? Отправился я опять в грот, вижу, в том месте, где свечение было – обрыв крутой куда-то в темноту вниз ведет, я потом фонариком светил туда, но дна не было видно, слышно было только, как где-то далеко внизу вода журчит. И то из-за эха, наверное. А на самом краю пропасти – Боря лежит мертвый. Потом вскрытие показало асфиксию. Корче, вытащил я Борю на свет божий, ну, погоревал, а что делать, протащил на своих плечах до ближайшего плоскогорья и вызвал я по рации вертолет…

Следак тут шумно высморкался, отвернув голову, помолчал, снова глубоко вдыхая сигаретный дым.

– Смерть его так и осталась загадкой, – после некоторого молчания произнес Юрий Эдуардович. – Борис и сам ничего объяснить не может даже ОТТУДА, какой-то провал в памяти произошел. В чем его вина, кому он перешел в дорогу в Точке Зеро, а? – Следак обхватил голову обеими руками, положив локти на стол, и невидяще устремил взгляд в пустоту.

В это время на доске мелок, дробно стуча, стал писать снова: «Юра, а ты расскажи Коле про Урбана де Грандье».

– Ах, да! – воскликнул, как бы спохватившись, следак. – Это нас Боря на эти материалы навел. Он и там на службе. Работает!

Следак снова обратился к сейфу и достал из нижнего его отделения коричневый кожаный кейс, явно заграничный, поскольку в пользовании у простых граждан нашего отечества мне видеть таковой еще не доводилось. Из кейса он извлек какое-то дело в картонной, замусоленной папке с поблекшей витиеватой надписью явно дореволюционного шрифта. В верхнем левом углу папки красовалась печать с двуглавым орлом. Из папки Юрий Эдуардович достал пару листов желтой, толстой и очень старой бумаги, исписанной все той же дореволюционной вязью, и протянул мне.

– Читай. Это папка из Архива Томского губернского полицейского управления за 1837 год, – наставил меня следователь.

Я осторожно взял хрупкие, ломкие листочки в руки.

Полицмейстеру заштатного города Колывань г-ну Зимобородову А. Д.

От участкового пристава уездного поселка Кривощеково Бестемьянова Н.П.

ДОНЕСЕНИЕ

Сим довожу до Вашего сведение результаты предварительного следствия по делу загадочного убивства французских поселенцев, имевшего место быть в поместье Клещиха Кривощековского уезда.

… Семья французов маркиза де Грандье появилась в нашем уезде в 1814 году, опосля, как изгнали Наполеона из Москвы. Жила обособливо от остального населения, скрытно, к себе в знакомые никого не брали, даже миллионщика купца Василия Шумилина из Бугров, окромя Прасковьи Крючковой, которая приняла их англиканскую веру. Жили они спокойно, никого не беспокоили и разладу не чинили, в пьянстве замечены не были. Однако местные крестьяне и вольнопоселенцы говорили о безбожестве, которые, якобы, имели место в их молельном доме. Оттуда по ночам, якобы, слышались крики и вой, сверкали огни, яко молнии, и исходил туман. Некоторые злые языки сообщали, будто в этой их церкви происходят групповые шабаши, когда все со всеми совокупляются и поют богопротивные песни.

Однако, окромя одних слухов, прямых свидетелей сему нет, поелику в оную церковь никому доступа нет, даже ихней прислуге. При осмотре же молельного дома ничего такого подозрительного обнаружить не вышло. В сем молельном доме образов и икон не имелось, но присутствовали фигуры распятого Христа, и козлорогих чудищ. Также там были обнаружены резные и лепные изображения коняг о двух всадников на каждом. Самой же большой и главной статуей в той церкви был двуликий мраморный уродец, коий стоял в центре зала в окружении таких же мраморных уродцев, токмо маленьких, ему молящихся. Спереди и сзади эта статуя была телом одинакова. Окромя того, тело было округлое, спина не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук. Голова имела два лица, совершенно одинаковых, и лица эти глядели в противоположные стороны. Ушей имелось две пары, а остальное можно представить себе по всему, что уже сказано. У маленьких же уродцев, помимо прочего, спереди тело было, как у мужчины, а сзади, как у женщины, срамных частей было также две, тоже разных.

…Из допроса дворового человечка Степашки Лысого, коий является единственным свидетелем по сему делу и коий пока находится у нас в католажной камере, выяснилось, что накануне ихний гость, заезжий иностранец, имел разговор с хозяином поместья по поводу некого ключа для какого-то веретена зеро. Что же это за штука, Степашка пояснить не смог, поскольку слышал разговор мимоходом проходя мимо открытого окна кабинета хозяина, где тот заперся с гостем.

…Если предположить, что все убивства совершил заезжий иностранец, что ныне находится в бегах, то он не мог погубить всех зараз, ему должно было бы быть оказано сопротивление, но нигде не обнаружено следов какой-либо борьбы. Можно также полагать, что здесь побывала целая шайка беглых каторжан, коих из корыстных побуждений мог сюда направить Степашка Лысый. Правда, нигде бегства преступников в последнее время отмечено не было, да и в этом случае, все равно, должны были остаться следы супротивства, либо убиенные должны были бы быть крепко спящими и до невозможности пьяными. Сами мы полагаем, что хозяева вполне могли быть отравлены за обедом с гостем, но это предположение самостоятельно мы проверить не можем.

…С другой стороны, при опросе хозяйки имения, маркизы Жозефины де Грандье, выяснилось, что никаких ценностей и денег из дома не пропало, окромя некоего одного-единственного драгоценного камня, коий всегда находился в личном сейфе хозяина, и коий, на момент расследования, был заперт. Шифр же к сейфу никто не знал, окромя только господской четы.

… Подводя итог сей депеше, прошу Вас господин полицмейстер выслать грамотного следователя и врача, чтоб вскрыть трупы для изучения всех аспектов данного загадочного преступления, ибо нашим местечковым мозгам, раскрыть сей случай не по силам.

Также прошу дать письменное указание, что нам делать со Степашкой Лысым? Следует ли нам продолжать держать его в каталажке до приезда Вашего человечка, или пока на время отпустить с миром?

С нашим нижайшим к Вам почтением, Пристав Бестемьянов Н.П.

17 июля 1837 года

– Так вы тоже полагаете, Юрий Эдуардович, что семья де Грандье была отравлена? Но из-за чего был весь этот сыр-бор? Из-за драгоценного камня? – спросил я следака, возвращая ему донесение.

– Безусловно. К тому же, среди документов по этому делу мы нашли дневник маркиза де Грандье, – Юрий Эдуардович бережно вынул из кейса толстый фолиант, в изрядно потертом и замусоленном сафьяновом переплете на массивной серебряной застежке, на котором горельефно выделялся заголовок замысловатой вязью «LE JOURNAL INTIME ». – В руки не даю, он изрядно обветшал, да и написан он на старофранцузском, который ты все равно не знаешь, – с этими словами, он положил дневник назад в кейс. – Но мы его прочли и перевели. И вот что там интересного получается, касающееся наших с тобой дел.

Юрий Эдуардович отхлебнул из рюмки, затянулся сигаретой и, отвернув голову в сторону, стал говорить:

– Получается, что этот маркиз де Грандье был выходцем из древнего Ордена Тамплиеров, об этом говорит их символы в церкви: два всадника на одном коне. И одним из Девяти Неизвестных, что правят миром! Во как! И он же являлся тайным советником Наполеона, и именно он подвиг его на войну с Россией. Ни меньше – ни больше! Тайной целью похода на Россию был ее захват вплоть до Енисея, где в предгорьях Саян находится вход, как он пишет в своем дневнике, в «Веретено», точку начала и конца Мира, то есть, по-нашему, в Точку Зеро. Но главное, ему необходимо было там сначала найти ключ ко входу в эту точку. Выполнив эти задачи и проникнув с Наполеоном в «Веретено», они делали Бонапарта Властелином Реального Мира – цитирую слова по дневнику. Но некто Центурион – кто это такой мы так и не знаем, скорее, также один из Девяти Неизвестных – помешал развитию такой ситуации в мире, и Наполеон потерпел в России поражение. Однако это не остановило маркиза, который был в стане Императора Франции, и он, после отступления Императора, остался в России вместе с женой и сыном, которые, одновременно, являлись его помощниками. Затем он перебрался в Сибирь, где организовал на базе своего имения поисковый лагерь. И, похоже, часть задач своих он выполнил. Во всяком случае, ключ к порталу Точки Зеро – некий магический камень – он нашел. Что он собирался дальше делать – неизвестно. В этом дневнике не хватает нескольких вырванных кем-то страниц. И, скорее всего, именно этот драгоценный камень и увез лорд Пеструхин-Хэг.

Эти слова его заставили меня внутренне затрепетать – я, вдруг, вспомнил золотого паука из шкатулки Софьи. Уж не в нем ли запрятан этот самый рубин, являющийся ключом к порталу в пещере Бурого Великана? Более понятным теперь было и то, кто такой был изображен на стене в склепе Грандье в виде двуликого существа. Как-то все странно и пугающе сплеталось вокруг меня – всевозможные артефакты, события прошлого и настоящего. Я оказался в неком водовороте, едва ли не центральной фигурой, который неизвестно еще куда затащит меня.

– Да, это занимательно… – промямлил я, остерегаясь поделиться своими мыслями со следаком. – А кто такие, по сути, андрогины, Юрий Эдуардович?

– По легенде – это перволюди, пытавшиеся отобрать власть у самого Бога. Когда это им не удалось, они куда-то таинственно исчезли. Думаю, им удалось скрыться в Срединном мире. Впрочем, их мог уничтожить и сам Бог… Тут такой клубок запутался! Эх, Боря-Боря, как мне тебя сейчас не хватает! Чисто по-человечески! – патетически закончил Юрий Эдуардович, едва не всхлипнув.

«Хватит слюни распускать, Юра! Давай, прощайся с Колей, у нас сегодня еще работы невпроворот», – это опять застучал мелок по доске

– Ну вот, он и с того света командует, все еще себя старшим по званию чувствует, а ведь я теперь не майор, а тоже подполковник, как и он когда-то. Впрочем, начальство полагает, что пора ему полковника присвоить, посмертно, так сказать. Опять же, оклад увеличится, который Люда получает.

Юрий Эдуардович дал мне пропуск на выход, отодвинул от себя портрет Бориса и, уже не глядя на меня, вовлеченный во что-то иное, глухо пробормотал, как из бетонного бункера:

– Давай, Коля, иди себе. Иди…

Глава XXIV Леший

…Черная, как гроб в ночи, «Волга» привезла меня домой за двадцать минут до Нового, 1970 года.

В квартире я был один – родители праздновали Новый Год у тети Нюры, домой вернутся только послезавтра. Я разделся до трусов, с наслаждением скинув с себя праздничную одежду и дав подышать телу воздухом. Приготовил себе соответствующую случаю закуску: порезанные на пятаки кружочки финского сервелата, ломтики горбуши – все из новогоднего праздничного набора, который отец получил на работе – солененькие капусту с помидорчиками, разогрел печеную куриную ножку с картошкой фри. В своей комнате накрыл этой снедью стол, откупорил шампанское, поставил початую бутылку виски, пепельницу, бросил рядом пачку «Кэмэла», воткнул в чернильницу свечку, зажег ее, выключил люстру и включил радио. И вовремя – оттуда послышался бой курантов. Я успел налить бокал шампанского и, на двенадцатом ударе часов, залпом выпил его.

С Новым Годом тебя, Коля, с новым счастьем!

Только когда и с кем оно теперь будет? С Софьей? С кем-то другой? Надо было решать этот вопрос. Странно быстро я к ней охладел. Еще утром я мечтал о ней, а сейчас ее образ оставался в моей памяти, как красивый лик на мастерски написанной картине. Но картину нельзя полюбить. И все же, почему-то казалось, что если не через два, теперь уже, дня, то все равно когда-то пути наши пересекутся… Черт бы побрал этого Юрия Эдуардовича – вроде, все устаканилось, все, вроде бы, неплохо стало, и вот, откуда ни возьмись, как бес из шкатулки, он выпрыгнул со своими делами.

Но к черту все мысли, сегодня мне надо выпотрошить всю душу, опустошить ее и просто отдохнуть. Решать буду послезавтра, на трезвую, не похмельную голову.

Я налил себе полстакана виски, выпил его, едва закусив, закурил и… заплакал. Не знаю почему. Такой большой и сильный парень с, казалось бы, твердым характером – и распустил слюни, словно детсадник.

Я сидел долго, совершенно бездумный. Я пил и курил, курил и пил. Сколько так продолжалось – не знаю, но когда свеча догорела, обе бутылки были уже пусты, а пепельница полна окурков. И я завалился спать.

…Я стал просыпаться от того, что почувствовал непорядок с сердцем, абсолютно доселе здоровым своим органом – оно замедлило свое биение и едва не остановилось, вызывая болезненное головокружение в мозгу. Одновременно с этим, мне стало зябко. В это время кто-то легонько стал похлопывать меня по плечу. Я открыл глаза и увидел, сидящим на стуле рядом с кроватью, бабая из моего детства, или лешего или, как там его, не знаю, как это существо правильно было бы назвать. Внешность его я уже описывал: черты лица и фигура недочеловека, все тело покрыто жесткой шерстью, кожистый курносый и широкий нос, голова клином, с рыжеватыми, словно бы, зачесанными назад короткими волосами. Небольшие круглые карие глазки, вполне человеческие, с такими же белками вокруг радужки. Несмотря на неказистость этих глаз, взгляд их излучал теплоту и действовал на меня успокаивающе, словно тихий, вечерний колокольный звон. Его ненормально-красный рот изображал подобие улыбки – точно я не могу описать это выражение лица лешего, боюсь ошибиться. Это надо было просто видеть, чтобы понять.

Ты видел, милый читатель, как улыбается горилла или шимпанзе? Вот и я – никогда, выражение радости на лице, когда она щерит рот – не в счет.

Итак, вижу я улыбающегося лешака, а ноздри мои терпкий запах зверя, вперемежку с человеческим потом, режет. А вокруг, насколько хватает глаз, снежная пустыня простирается, будто в чистом поле зимой оказался. Одна кровать моя в нем стоит и рядом бабай на стуле сидит. Но даже сидящим он был ростом с меня, ручища, плечи – куда там Коле Балуеву. И весом, наверное, с бурого медведя. Но не ему и не снежной пустыне вокруг, почему-то, удивился я, а тому, как это стул держится и не ломается под этой двадцатипудовой тушей.

Между тем лешак заговорил со мной, но беседа наша была не словесной, а, как бы, путем мыслеобмена.

– Помнишь меня, малыш? – спросил леший.

– Да, помню. Когда я был маленький, ты встретил меня с мамой у шестой бани. Еще кочаном в нее запустил, – неизвестно почему ответил я ему на «ты».

– Да, Коля, именно с тех пор я всегда был с тобой – вот уже лет пятнадцать. Кстати, ты можешь звать меня Уруссо – это мое имя. А теперь глянь-ка…

Лешак указал кожистой ладонью куда-то в снежную даль. Я посмотрел туда и в невообразимой дали, словно в мощный телескоп, увидел ту самую шестую баню, одиноко возвышавшуюся среди снегов, будто она не имела никакой принадлежности ни к городу, ни к какому иному населенному месту. И цепочку следов двух ног – моих и лешего. Они, через тысячи километров, вели сюда, к кровати, в которой я лежал. В некоторых местах двойная цепочка следов прерывалась, и был виден только один след «бабая».

– А вот там и там видны только одни твои следы? Я куда-то уходил, Уруссо? – спросил я лешака.

– Нет. Просто когда ты не мог совладать с Судьбой или тебе было больно и плохо, или грозила смерть – я нес тебя на руках. Вот, например, самый обрыв своих следов, видишь?

– Да…

– Тогда, тебе было семнадцать лет, и ты вечером провожал домой одну девчонку, с которой в кино познакомился. Помнишь, она жила в Нахаловке? Там и днем-то не местному опасно мотыляться по улицам, а тут вечер поздний, почти ночь. Там-то вас и повстречали четверо урок, а один из них на девчонку виды имел. Ну, пристали они к вам, потащили ее в подворотню. Ты, вроде, вступился за нее, но куда там против четверых, тебя сбили с ног и начали пинать куда не попадя. Девчонка тут испугалась, сбежала. А ты уже был в отключке и не мог отвечать уркаганам, еще немного и тебя бы добили совсем. Пришлось явиться мне, я главарю шею свернул – извини, совсем свернул, черт бы его побрал, видит бог, я не хотел. Ну, а остальным – кому ногу сломал, кому руку. Потом перенес тебя в больницу, там уложил на крыльцо перед приемным покоем и позвонил. Сам спрятался за угол. Тут сторож вышел, санитаров позвал, они-то и унесли тебя на носилках. Ты помнишь это?

– Так это ты меня доставил в больницу? – воскликнул я и в порыве благодарности ухватил большой кожаный палец лешего, пытаясь подтянуть его руку к себе и поцеловать.

Лешак лишь крякнул растроганно, но не позволил мне этого сделать и погладил меня по голове, как малого ребенка. Впрочем, в сравнении с ним, я и был ребенок.

– А я когда в тот раз очнулся, не мог понять, как и откуда я попал в больницу и докторам ничего не мог объяснить, – сказал я. – Память-то отшибло напрочь, видать, крепко мне накостыляли, аж свитер насквозь, до тела, промок от крови. Хорошо, кости все были целы. Я утром домой отпросился – лечения-то мне никакого не требовалось, кроме как покоя. А через несколько дней амнезия прошла, я все вспомнил, вплоть до начала драки, а дальше – провал до того момента, когда уже врачей увидел.

– Тот, кому я шею сломал, тебя булыжником сзади по голове стукнул. Вот тебе и амнезия…

– А, понятно. Я, вообще-то, полагал, что это девчонка каким-то образом постаралась с больницей… А как тебе стало известно, что мне угрожает опасность?

– Да все просто. Видишь ли, все что происходит на Земле, записывается в памяти ее ноосферы. Надо только уметь считывать эту информацию.

– Если так, то не знаешь ли ты, Уруссо, про андрогинов, про захоронение Урбана де Грандье? Мне думы о них не дают покоя.

Лешак, почти не нагибаясь – трехметровый рост и длинные руки позволяли ему сделать это – вытащил откуда-то из-под снега коляску краковской колбасы и, отломив полкруга, забросил ее в рот. Двигая челюстями, словно корова на выпасе, он шепеляво пояснил:

– Телепортация. Проголодался малость. Любим мы копченую колбаску. Ничего, что я из вашего холодильника позаимствовал?

– Да, ладно, ты только рассказывай, – усмехнулся я его непосредственности.

– А ты будешь? – Уруссо протянул мне вторую половинку колбасы.

– Нет-нет, я сытый.

– Ну, как знаешь.

Тут же проглотив колбасу, словно там было не полкоральки, а только долька от нее, Уруссо продолжил:

– Да, действительно, в склепе похоронено семейство маркиза Урбана де Грандье. Но ты уже про него немного знаешь. От себя добавлю, что, будучи советником Наполеона, он спонсировал его поход на Восток, в Россию. Формально это сделали Ротшильды, но таких денег реально у них не было, и их Ротшильдам дал для этих целей маркиз де Грандье – в его ведении находилась казна Ордена Тамплиеров. Храмовники, в свое время, сумели утаить ее основную часть на Кипре. Там Рыцари Храма, практически, не пострадали от гонений короля Филлипа Ногаре и папы Климента V. Маркиз де Грандье искал ключи входа в портал Точки Зеро, где, по его мнению, обитает Великий Андрогин.

– А кто это?

– Ты видел его изображение в склепе – некое двуликое существо. Маркиз считает Великого Андрогина истинным Богом, но кто он на самом деле – мне неизвестно.

Тут я вспомнил надпись на стене склепа:

«PERRICURUM FOEDUS CUM MORTE ET CUM PRAEGRANDIS ANDROGYNE INFERNO FECIMUS PACTUM».

Позже мне перевели ее:

«МЫ ЗАКЛЮЧИЛИ СОЮЗ СО СМЕРТЬЮ И С ВЕЛИКИМ АНДРОГИНОМ СДЕЛАЛИ ДОГОВОР».

Так вот кому поклонялся маркиз! Теперь мне это стало понятно.

– Но там были изображены и маленькие андрогинчики…

– А, это – порождение Великого Андрогина. Существует легенда, будто после его исчезновения они посчитали себя наследниками Великого Андрогина и пытались отобрать власть у Бога. Только у них ничего не вышло, большинство из них пали в борьбе или бесследно исчезли. Наверное, проникли через Портал Зеро в Срединный мир к своему патрону. Вот все, что мне известно, б́ольшего я тебе пока сказать не могу. Этот мир никому недоступен, и информации о нем, практически, нет никакой.

– Да, невеселая история. Я, кстати, тоже едва не исчез тогда в склепе, как ты выразился, бесследно. Меня тогда в этом склепе тоже едва не замуровало. Вовремя кто-то канат бросил…

Уруссо отвернул голову и как-то странно ухмыльнулся.

Я догадался:

– Опять это был ты?!

– Был, на всякий случай. Там и Баал-берита был, не только я.

– А почему я его не видел?

– Видел. Помнишь громадного волка с седым загривком, воющего на Луну, на берегу озера с мертвой водой?

– Ну…

– Ну-ну! Это он и был.

– Да ты что!? А что же он-то там делал? Я ведь его и в Буграх еще раньше повстречал!

– Возможно, оберегал тебя тоже, Ад ведь тоже заинтересован в тебе. Но точно этого я не знаю. Не я так он бы помог тебе спастись. Но я его тогда предупредил на всякий случай, что и я тоже там, возле тебя – постучал себя в грудь – он понял.

– А-а!.. А я-то тогда подумал: кто это там в бубен стучал в лесочке…

– Уруссо? А ты сам-то кто такой?

– Я? Мы неадертальцы, но зовем себя айсменами. Когда кроманьонцы в Европе тридцать тысяч лет назад, в силу своей многочисленности, по сравнению с нами, стали добивать нас, остатки нашего народа тоже ушли в другой мир, в другое измерение, как потом позже и индейцы майя. Ведь, Вселенная, Коля, безгранична, не только во времени и пространстве, но и в измерениях с другими мирами.

– А почему вы зовете себя айсменами.

– Потому что остатки нашего народа были оттеснены кроманьонцами за Полярный Круг, и там, среди льда и снега, прошли последния столетия нашей жизни на Земле…

Как-то все странно переплелось тогда на Клещихе: и спецы, и Преиспдня и айсмены – все тогда крутились вокруг меня…

– Слушай, Уруссо, а вот этот последний, длинный одиночный след, тут что случилось?

Уруссо повернулся назад всем телом – короткая шея не позволяла ему свободно вертеть головой – и посмотрел в поле.

– Здесь я охранял тебе от посягательств Ада, тут развивалась эпопея с твоим Договором. Помнишь, как тринадцатого октября я вломился в твою квартиру спасать тебя от Нечистого? Но я чуть-чуть опоздал, Договор был уже подписан. Из своего мире я потом, конечно, следил за тобой и охранял, старался, насколько возможно, не подпускать к тебе все это время нечисть, но в вашем мире, мне было это делать нелегко. И мне пришлось применить хитрость. На самом деле, согласно итогам тиража, ты выиграл, что и хотел – «Волгу».

– Как это? – я вскочил с кровати, но лешак могучей рукой задвинул меня назад под одеяло.

– Да ты лежи, не высовывайся, малыш, лежи, холодно ведь. Сейчас все расскажу, – Уруссо, совсем, как человек, опять почесал затылок, вроде как, припоминая подробности. – В последний момент, когда номер газеты с тиражом был подписан к печати и набран, я, буквально перед запуском печатных станков, поменял шрифты с цифрами выигрышных номеров. То есть, твою «Волгу» поменял на велосипед. Ошибка обнаружилась только утром, когда весь тираж был уже распечатан. Ну и тиражной комиссии ничего не оставалось делать, как смириться с новой ситуацией и переписать итоговые цифры в своих документах. Не задерживать же газету еще на полсуток да еще и перепечатывать заново, это же накладно – тираж-то многомиллионный, обходится недешево.

Я остолбенел от этого сообщения. Так вот кто был виновником срыва моего Договора с Адом!

– И зачем же ты это сделал? Какого хрена, извини! На Земле меня ждал Рай с Софьей и в Аду беззаботная жизнь в свое удовольствие, – сказал я упавшим голосом, не решаясь слишком уж упрекать лешего – все же он спас ранее мне жизнь.

– Давай, малыш, разберемся по порядку. Во-первых, ты слишком уж дешево запродал свою душу – за какую-то там машину. А душа, она, мой мальчик, будет подороже самой жизни – она вечная. Ну, что тебе стоило выпросить себе дворец, миллионные счета в банке, остров какой-нибудь даже? Но и это ерунда, по сравнению с ценой души – она бесценна. Софья, например, заломила за свою душу, а, точнее, за камушек свой будь здоров сколько – место наперсницы Дьявола! Вместо Лилит. Ну, Лилит об этом прознала, в итоге получился облом…

– Во дает! Выходит, она меня вовсе не любила?

– Почему не любила? Любила, и сейчас любит. Но свое честолюбие и жажду славы ставит превыше всего.

– Ясно.

– А ты помнишь, что тебе ответил Баал-берита, когда ты его на прощанье спросил, мол, почему, несмотря на все очевидные выгоды предложения, многие не хотят продавать Дьяволу свои души?

– Да он ушел от ответа, сказал, что потом узнаю.

– Вот именно – потом. Когда будет поздно. Продав душу Рофокалю, ты лишался возможности реинкарнации, то есть самосовершенствования души. Лишался очередной возможности попасть в этот ужасный, прекрасный мир. Ты бы погрузился в вечный благостный застой, где стремиться уже не к чему. Ты бы влип туда, словно муха в мед: сладко, но уже не выбраться – навечно. А ведь иногда кроме сладкого хочется и горького, и солененького. И это была вторая причина, из-за которой я вмешался в твою Судьбу.

– Но ведь можно творить и самосовершенствоваться в Аду! – парировал я. – Кто не дает?

– Это иллюзия, – снисходительно, словно старый учитель первоклашке, бросил мне Уруссо. – Там такой застой, такое болото… Ты ведь слышал стихи Есенина, которые он написал в Аду? Это какой-то бред сивой кобылы. А все почему? Потому что ТАМ нет Солнца, там вечная тьма. Оказывается, солнечные лучи активизируют некие сложные биохимические процессы в организме, которые и позволяют творить. Заметь, не работать, а творить. Ученые на Земле это еще не установили, это дело будущего, но они обязательно сделают таковое открытие.

– Хорошо, пусть это будут весомые причины. Для меня весомые. Но какой вам самим-то от этого резон, Уруссо? Какая выгода?

– Ты, отчасти прав, Коля. Да, действительно, есть самая главная причина, выгода от которой туго повязана, как с твоей личной Судьбой, так и с Судьбой всего человечества. Да и с нашей – Айсменов из рода Авеля!

Здесь Уруссо гордо выпрямился и ударил себя в грудь, которая отозвалась гулом, словно чан, по которому стукнули каталкой для теста.

– Это, часом, не из Библии что-то?

– Коля, ты меня уводишь своим вопросом в сторону. Ну, ладно, время у нас с тобой пока еще есть, пока… Видишь ли, библейская легенда о Каине и Авеле имеет под собой реальную подбойку. Сорок тысяч лет назад было на Земле два вида первочеловеков: неандертальцы и кроманьонцы. Неандертальцы были истинными детьми природы, они жили в согласии с ней, не губили ее. И хоть меж собой они, бывало, и конфликтовали, но были, по большей части, честны и добры. Кроманьонцы же пытались подчинить себе все вокруг, в том числе и природу. Они, по сути дела, уничтожали ее под свои нужды. Недаром, если помнишь, по Библии, Каин был земледельцем. И он вырубал леса под зерновые и иные культуры, а Авель был пастухом. И сколько сейчас этих лесов осталось? А ты знаешь, что раньше вся Европа была сплошным лесом? А теперь от нее один только маленький островок остался – пуща Беловежская…

– Я не читал Библии. Только работы Ленина, – стыдливо признался я.

– Ах, да. Так вот, Авель приспособил для своей жизни и приручил диких животных, чтобы не уничтожать их в природе. Вот этот разный подход к житию с Природой и породил войну между двумя этими видами людей. Кроманьонцы оказались похитрее и поковарнее, ну и одержали победу. Они уничтожили нас, но, хорошо, не всех. Те немногие из нас, что спаслись, научились мимикрии, ясновидению и предвидению опасности. Многие животные тоже чувствуют это, они покидают заранее города, когда на них надвигаются Цунами. Да и сама Природа заступилась за нас, открыв нам дорогу в другое измерение. И там была та же Земля, тот же мир, только без кроманьонцев.

– А теперь ваш мир, наверное, сильно отличается от нашего?

– Да, планета там почти так же первозданна, как и сорок тысяч лет назад, к тому же нас немного, всего-то несколько миллионов. И, если в вашем мире человечество пошло по социальному – техническому – пути развития, выгребая недра и ресурсы Земли, опустошая земли и изводя под корень дикий животный мир, то мы поступили иначе. Мы развивались по пути биологической эволюции – то есть, интеллектуально и духовно, используя свои внутренние ресурсы. Мы научились питаться энергиями, ясновидению, развив способности эпифеза – органа в мозгу, отвечающего за третий глаз. Мы научились телепортировать, левитировать, выходить в другие измерения и так далее, без всяких там технических приспособлений. Мы понимаем дикий мир, понимаем Природу, и она понимает нас. Иногда мы возвращаемся сюда, и тут нас называют то йети, то бигфутами, то лешими, а то снежными людьми. А здесь нас иногда видят, иногда успевают сфотографировать или снять на камеру, мы оставляем свои следы, ту же шерсть, например, но никогда не остаемся здесь сами насовсем. Вот почему не находят ни наших трупов, ни наших костей.

– Слушай, Уруссо, – увлеченно воскликнул я, – это все так здорово, что ты мне тут говоришь, ты, вот, расскажи поподробней о вашей Земле.

Уруссо помял свой подбородок, исподлобья поглядывая на меня и хлопая веками в коротких жестких и очень густых ресницах.

– Нет, малыш, давай, все-таки, по порядку. Видишь ли, мне трудно держаться в твоем измерении долгое время, на это расходуется огромное количество энергии, и меня выдавливает назад. Поэтому я могу не успеть тебе сказать главного. Давай, перейдем к основной причине, из-за которой я тебе помог. Так вот, замысел Дьявола состоял в том, чтобы соединить тебя с Софьей узами брака. И они подталкивали обстоятельства к этому. И, вообще, Ему достичь своей цели было бы просто, если бы вы оба запродали ему свою душу. Но ты, благодаря нам, оказался вне поля досягаемости Властителя Преисподней, и теперь Люцифугу Рофокалю осуществить свою задумку стало намного сложнее.

– А в чем же был тут-то Его интерес? Ты меня, Уруссо, все больше заинтриговываешь!

– Да есть интерес, Коля, есть. Весь интерес в камне Софьи – ключе от портала Точки Зеро. Попав туда и сговорившись с Великим Андрогинном, можно стать первым во всей Вселенной со всеми ее мирами.

– Зачем ему так много? Разве Ада ему недостаточно?

– Дело не в этом. Люцифуг хочет стать выше Бога.

– Но ведь они друг другу и так, как братья, и Бог любит его.

– Это любовь старшего брата к младшему. А Люцифуг хочет сделать все наоборот.

– Странная любовь… Слушай, а что там у вас с Валюхой было? Тоже любовь или своих баб не хватает?

– Ну, Валюха – это другая история, Валечка была последней в проекте по гибридному скрещиванию. Не получается тут у нас ничего хорошего. Хотя, в принципе, ты оказался прав – там дело без обоюдной любви не обошлось.

– Ну, это прямо, как в сказке про «Аленький Цветочек», – рассмеялся я и осекся, заметив обиду на физиономии Уруссо.

– А что ты смеешься? Эта сказка имела реальную основу о любви межу Айсменом и кроманьонской девушкой, – недовольно фыркнув, ответил Уруссо. – И потом, у нас с вами разное понятие красоты, так что еще неизвестно, кто в той сказке был настоящий красавец…

– А почему проект закрыт, ведь дети у вас получаются. Валюха же родила!

Проект закрыт как малоперспективный, поэтому мы и позволили нашего общего ребенка взять на воспитание гэбэшникам. Дело в том, что рождение гибрида – это весьма редкий случай: один шанс из миллиона – что твоя «Волга» в лотерее. То есть, для массового воспроизводства новой породы такой метод негоден, тем более что гибрид, как показывает практика тысячелетий, вырождается в чистого кроманьонца во втором, максимум – в третьем поколении. Ты знаешь, в истории известны немало выдающихся гибридов – это, например, король Англии Ричард Львиное Сердце, русский богатырь Пересвет, германский император Генрих Птицелов. Но вот, если не их дети, то внуки рождались уже обыкновенными кроманьонцами… И я не сомневаюсь, сынок Валюхи тоже станет известен всему миру лет, этак, через тридцать. Ты, Коля, запомни-ка на всякий случай его имя – Н.В.

(Милый читатель, Уруссо был совершенно прав, и большинство из вас ныне, когда пишутся эти строки, несомненно, знают, кто такой Н.В. Но в силу того, что гибрид воспитывался в нормальной человеческой семье, а своих усыновителей искренне считает своими родителями и может оскорбиться, если ему открыть правду, я не могу пока назвать его полного имени. Тем более что я давал подписку о не разглашении в КГБ, которого, впрочем, уже нет, но есть его приемники, а у них длинные руки. Но твердо обещаю вам, что когда звезда Н.В будет заходить – а предвестие этого уже наступило – я открою в отношении гибрида все карты, уже не опасаясь его мести, поелику в данный момент она может быть многократно серьезней мести спецслужб).

– А разве известен иной способ скрещивания людей или животных?

– Да, Коля, мы тут нашли способ не биологического скрещивания, а биоэнергоинформационного. То есть скрещивание происходит на ментальном уровне наших тонких тел. Вот эти-то тела и отвечает за духовность, нравственность там, за наличие всяких сверхспособностей индивидуума.

– И что, получается?

– Да получается у нас давно, начиная от Александра Македонского, Жанны д\'Арк и кончая, например, Галиной Вишневской.

– А кто она такая? Про Македонского и Жанну д\'Арк весь мир знает, а про Вишневскую я первый раз слышу.

– Услышишь. Весь мир услышит. Ее уже сейчас многие знают – великая русская певица. Вернее, будет ею. Даже не сомневайся. И это ей удастся, даже не имея консерваторского образования! Их мы называем «аквамариновыми людьми» из-за такого же цвета ауры над их головами. Мы думаем, что за ними – будущее планеты.

– А почему же тогда так получается: появились аквамариновые люди, а мир, как был в содоме и геморрое, так из него и не выкарабкался.

– Тут, Коля, вся беда в том, что ситуацию на земле могут поменять такое количество ментальных гибридов, когда их взрослое количество среди населения земли превысит примерно двадцать процентов. А пока таких гибридов также единицы, так сказать, штучное производство. Наша следующая задача состояла в том, чтобы ментальные гибриды, сами бы рожали себе подобных, то есть могли бы самовоспроизводиться. И вот, теперь она близка к выполнению. Процесс, так сказать пошел. И перелом ситуации на Земле, по нашим прикидкам, произойдет где-то в середине третьего тысячелетия. Ты, кстати, тоже аквамариновый…

– Я?!

– Вот именно, недаром ты видишь и встречаешь то, что простым смертным и не приснится. И у тебя много может быть интересного впереди. Но дальше по жизни тебе придется идти одному, без нас – самостоятельно. Здесь наши пути разойдутся. Мы предотвратили главный неправильный шаг в твоей жизни. Я контролировал тебя, благодаря своему фантому. Он был все это время рядом с тобой и присутствовал на Земле при каждом твоем шаге. Теперь его нет, и здесь мы простимся, может быть, навсегда.

– Фантом? Я уже слышал о нем что-то от одного кэгэбэшника, это что-то вроде информационного плазмоида человека, так?

Уруссо неопределенно пожевал губами.

– Коля, я же говорил – меня поджимает время, не задавай лишних вопросов. Но так и быть, – махнул устало огромной ручищей Уруссо, – отвечу тебе. В общем-то, ты прав – фантом – это энергоинформационный слепок не только с человека, но и с любого живого или неживого существа или предмета. В нем находится вся та же информация, что и на оригинале. Например, если разрезать арбуз на дольки и снять камерой Кирлиана одну только дольку, то она покажет тонкое поле всего арбуза, несущую о нем всю информацию. Также и у человека и животных: капля крови, ноготь или волос – несет его полный фантом, чем и пользуются колдуны и знахари. Они не знают механизма процесса, но знают результат – если на такой волос воздействовать оккультным образом, как-то там на него дунуть-плюнуть, то результат этого воздействия не заставит себя долго ждать.

– И где все это время был твой фантом?

– Догадайся с одного раза.

– В спичечном коробке?

– Молодец, соображаешь! Но теперь этих волос нет, они сгорели…

– Послушай, Уруссо, но ведь точно такие же волосы я видел в медальоне Софьи. Почему же вы ей не помогли?

– Увы, – Уруссо развел свои лапища, – они были запечатаны Печатью Мендеса, наш фантом не мог вырваться из этого плена. Это были происки Люцифуга, в случае с Софьей он обвел нас вокруг пальца. И это нам послужило хорошим уроком при работе с тобой.

– А если сейчас высвободить шерсть или вырвать…

Я не успел договорить: Уруссо стал деформироваться и как-то таять в пространстве, он успел лишь потрепать меня по голове своей кожаной ладонью и исчез. Я остался один в снежном поле и… проснулся.

Глава XXV Что дальше?

… Открыв глаза, я посмотрел на время. Часы показывали половину десятого утра. Голова, с похмелья, неприятно гудела, во рту ощущался дурной привкус, будто я проглотил пригоршню металлических опилок. Неприятно ощущалась и, непривычная доселе мне, аритмия сердца. Сама комната была наполнена удушливой смесью прокуренного донельзя помещения и загашенных окурков, к которому примешивался уже знакомый мне запах… айсмена Уруссо! И стул, ранее стоявший у стола, почему-то, оказался у кровати. Было такое впечатление, что на нем тот недавно еще сидел и только что ушел. Я положил ладонь на сиденье стула – оно было еще теплым!

Я встал и, первым делом, побежал на кухню, проверить свои предположения до конца. Одна из двух коралек краковской колбасы, лежащих в поддоне для хранения полуфабрикатов, – исчезла. Я тупо перевел взгляд на нижнюю полку холодильника, откуда выпячивались своей задушевностью пара бутылочек «Жигулевского» – мой резерв для похмельной головушки на первое новогоднее утро. Распечатав одну из них, я, с приятной прохладной тяжестью в руке, добрел до софы в большой комнате и плюхнулся на него, посасывая блаженную жидкость и приводя гудящую голову в порядок.

В этот момент самопроизвольно включился телевизор, стоявший напротив меня на белой тумбочке с вышитой салфеткой. Диктор с экрана сказал:

– Здравствуй, Коля!

Я ошалело уставился в экран, пытаясь сообразить: мне ли это было сказано или это совпадение с каким-то фрагментом телепередачи? Видимо, все же, это был фрагмент какой-то передачи, ибо диктор-то и на нормального советского диктора вовсе не был похож. Это был моложавый мужчина в тренировочном спортивном костюме, с вьющимися курчавыми волосами и глубоко запавшими черными глазами. И тут я узнал его по виденной мной вчера фотографии – это был барабашка из КГБ Борис Вершинин. На его чувственных губах поигрывала снисходительная усмешка:

– Узнал, Коля?

– А ты-то здесь какого хрена? – спросил я хладнокровно и тупо, уже совершенно ничему не удивляясь.

– Да так, хочу дать инфу, так сказать, для размышления.

– Ну-ну, валяй, мне тут уже давали до тебя тоже…

– Что ты намерен делать дальше?

– Ничего, ничего не намерен. Я еще ничего не решал, не успел…

– Хорошо, а теперь послушай, что я скажу. Начнем с фактов, – Борис на экране закурил сигаретку, и мне показалось, что запах дыма от неё проник даже в комнату. – Что мы имеем? Мы имеем ключ от портала в Точку Зеро у Софьи, Гвоздь Распятия – у тебя, и Портал Зеро, за которым находятся пределы Срединного Мира, где пребывает Великий Андрогин. А не имеем – вырванные страницы из дневника маркиза де Грандье.

– Что еще за гвоздь? У меня нет никакого гвоздика, – сказал я невпопад, поскольку не мог с ходу осмыслить того, что говорил барабашка.

– Есть, Коля, есть. Лезвием твоего атаме и послужил один из Гвоздей Иисуса, которыми он был распят на Голгофе, – сказал Борис и выдохнул колечки дыма, которые из телевизора поднялись к потолку и там рассеялись.

Равнодушно проследив за движением дымка, я сказал:

– Но как же тогда надпись на кинжале по-английски? Она хоть с виду и старинная, но, понятно, что сделана не две тысячи лет назад, когда и языка-то такого не было и в помине.

– Это верно. Надпись сделана сэром Хэгом всего лишь двести пятьдесят лет назад. Это предок лорда Пеструхина-Хэга, того самого Центуриона Центурии Зеро, который навестил маркиза де Грандье полтора столетия назад в Сибири и похитил у него рубин Великого Андрогина – ключ от портала в Точку Зеро.

– Допустим, и что с того? – ответил я, силясь понять, к чему клонит покойный.

– А то, что ты, сам того не подозревая, оказался в центре такого водоворота, в котором решаются судьбы миров. По сути, ты сейчас – пуп Вселенной! И во многом от тебя зависит, какова она будет в будущем.

– Выходит, я сейчас рангом не меньше, чем сам Генеральный Секретарь ЦК КПСС? – засмеялся я с хорошей долей скепсиса.

– Да куда там твоему ЦК – бери на порядок выше! Это ты только с виду такой молодой и зеленый, как новенький бакс. Но в тебе заложен потенциал Разрушителя или Хранителя Мира, я пока сам точно не знаю.

– Лапша! – с подозрительным недоверием огрызнулся я и хорошо приложился к бутылочке холодного пива.

Вершинин сглотнул слюну и посмотрел на меня глазами страждущего алкаша, которого обнесли рюмкой с сивухой.

– Нет, это – чистая правда, поверь! Я серьезно тебе говорю.

– Ну, хорошо, коли не шутишь, давай с этого места подробнее.

Я встал и сходил в свою комнату за сигаретами и пепельницей, соблазненный ароматом табачного дымка, идущего от Вершинина.

– Я буду краток, – сопроводил мои передвижения взглядом Борис, высунув голову из телевизора. – Итак, для начала разберемся с некоторыми понятиями и артефактами. Например, кто такой Великий Андрогин? Ты знаешь?

– Я что, похож на ходячую энциклопедию? – бросил я мимоходом, возвращаясь назад в большую комнату.

– Это есть Бог Изначальный, который сотворил и Бога и его наперсника Дьявола, выделив их из своей сути! И именно Он олицетворяет все существующие миры! – Барабашка взглянул на меня с таким видом, будто от этого откровения я, как минимум, должен был упасть в обморок.

– Это так в Библии написали? – прикурив сигаретку, спросил я безразлично.

– В Библии! – презрительно, будто разговаривал с конченым дебилом, хмыкнул Борис. – О сути Великого Андрогина даже приближенные Бога и Дьявола не знают, не то что люди, писавшие ту книгу! – запальчиво выкрикнул он.

– А разве не Бог им диктовал писать ее?

– Может и Бог, но диктовал-то именно людям, которых создал по своему образу и подобию. А ведь, согласно другим древним источникам, перволюди были совсем иными, нежели мы – нежели Адам и Лилит. Они были андрогинами. Их по своему образу и подобию и создал Великий Андрогин, правда, сделав их, в отличии от себя, бесполого, двуполыми каждого. Но ведь и потом Бог создал людей тоже отличными от себя и разнополыми…

– А что же эти молокососы, эти андрогины, против Бога пошли, коли Бог – живая часть Великого Андрогина, отца ихнего?

Борис недовольно пожевал губами, как будто страдающий от жажды конь, которого повели на водопой, но, вместо этого свернули на лысый пригорок.

– Когда Великий Андрогин исчез, они не восприняли Бога своим начальником и подняли против него бунт, хотели потягаться с ним за власть на Небе. В итоге – проиграли и все погибли. Ну, не совсем все, кое-кто сумел перебраться в Срединный Мир, как те же Айсмены на новую Землю. Пока ясно одно: в нашем измерении их нет.

– Откуда ты знаешь, а Баал-берита, например, не знает?

– Так я был там вот и знаю, а ему туда доступа нет. Нет доступа даже для Дьявола и Бога.

– И что там?

– Это тебе невозможно объяснить, у человека не только слов – понятий таких попросту нет. Это все равно, что собаке объяснять устройство скафандра. Она, конечно, кое-что понимает по-человечьи, команды кое-какие, то сё, если долго живет с человеком, но ведь, все равно, устройство скафандра не уразумеет, какая бы не была умная.

Вершинин говорил с надрывом, искренне, стараясь, чтобы я ему поверил. Но я уже повидал, особенно за эти несколько месяцев, много чего необычного, поэтому особо ничему не удивлялся. Но удивляться и верить – это две большие разницы. И я просто слушал и просто анализировал сказанное мне Борисом.

– Ну, а все-таки? Ты, ведь, не зря мне все это говоришь, к чему-то клонишь.

Борис взрыхлил пятерней копну темных, вьющихся волос, на мгновение призадумавшись.

– Знаешь, Коля, я, по правде сказать, я коснулся Срединного Мира только краешком, и потом был убит.

– Почему? – выдохнул я с пивной отрыжкой, прикончив бутылочку.

– Почему-почему? Сам не знаю почему. Наверное, без приглашения сунулся… А там я мало что успел прочувствовать, скажу лишь, что мир тот прекрасен. Там нет благостной скукоты Рая и мук и развращенности Ада. Все находится в гармонии. И там обитель Счастья…

Вершинин, вдруг, умолк, оглянулся назад вглубь телевизора и замер на какое-то время, словно к чему-то прислушиваясь.

– Слушай, Борис, мне все это сложно представить, давай ближе к делу, что от меня-то надо?

– Вот это ты правильно спросил, значит, ты уже приобщаешься к проблеме. Теперь смотрим дальше: мы имеем атаме Великого Андрогина, изготовленное из Гвоздя Иисуса, которым обладаешь ты. Только этим предметом можно влиять на Волю Великого Андрогинна и подчинять его себе в личных интересах. Это, как волшебная лампа Алладина…

– Так, и что дальше? – чувствуя наступающую напряженность, смуро спросил я.

– Погоди, Коля, дай-ка, сначала, прикурить, а то у меня спички кончились, – приободрился моей заинтересованностью барабашка Вершинин и протянул полупрозрачную, словно сотканную из тончайшей паутины, руку с сгаретой прямо из телевизора.

Прикурив новую сигаретку от зажженной мной зажигалки, он продолжил:

– Для нас, главное, попасть в Точку Зеро. Для этого у Софьи есть ключ для беспрепятственного входа в Веретено – то есть, в Портал Зеро. Это тот самый рубин, который является телом золотого паука в ее шкатулке – ты его видел. Этот же рубин ранее украшал шлем Дьявола, и камень этот зовется Рубином Люцифера. Тот его потерял от удара меча Архангела Михаила во время поединка с ним. Короче, этот рубин – и есть тот самый ключ, который лорд Пеструхин-Хэг – предок Софьи – похитил у маркиза Урбана де Грандье двести лет тому назад, каким-то образом узнав шифр личного сейфа француза.

– Значит, эти Пеструхины-Хэги все-таки на самом деле родственники Софьи… – сказал я тихо, как бы про себя. – И лорд пошел на это преступление ради одного только Рубина Люцифера?

– Не только. Ему еще были нужны дневник маркиза и атаме. Кстати, в оккультных кругах оно больше известно как атаме Великого Андрогинна.

– Это тот самый дневник, который показывал мне Юрий Эдуардович?

– Да, тот самый. Но дневник лорду был нужен не весь, а только последняя его часть, где расписан ритуал. Англичанин попросту вырвал ее из дневника. Что касается атаме, то его лорд в доме не нашел, оно было постоянно при маркизе де Грандье, которая отсутствовала в усадьбе во время убийства. Позже маркиза, вместе с Диадемой Иуды, спрятала его склепе усопших де Грандье.

– А почему ее скелета в склепе не было?

– Местные крестьяне считали ее ведьмой, и все неурожаи и беды списывали на нее, из-за этого они убили маркизу ударом осинового кола в сердце и не позволили тогдашнему управляющему хоронить ее обычном образом в склепе. Ее похоронили рядом со склепом, а вместо памятника, воткнули в могилу холм. Позже, правда, управляющий примостил там надгробную плиту…

– Так вот оно что, – невнятно и удрученно промычал я, все больше догадываясь о том, к чему клонит Барабашка. – Выходит, Софья, целенаправленно работает на свою английскую семейку, и приманивала еще и меня?

– То-то и оно, что не работает! Пока. Но ее пытаются незаметно подтолкнуть к этому. И когда она попадет в Англию, ее обязательно затянут в свои делишки Хэги, это давно спланировано. Пока же ее используют втемную. Будь иначе, разве бы она выставила тебе свои злополучные условия на профпригодность? Тем более что она ни на минуту не сомневалась, что ты все сделаешь в лучшем виде.

– Правда!? – изумился я и почувствовал, как мягкой, детской ручонкой сжало мне сердце, подкравшееся из-за спины, удушье.

Борис посмотрел на меня, словно на притворщика.

– Отец Софьи – Роберт Хэг отдал ей свои сокровища перед смертью. Он не разделял взглядов своего семейства, поэтому стащил семейные артефакты, кое-какие цацки, чтобы не помереть при социализме с голоду, и скрылся за железным занавесом в Советском Союзе. Думал тут его никто не найдет.

– Значит, Хэги имеют собственные планы на наследство Софьи?

– Получается, так.

– И каковы их планы?

– Не знаю, но ты и сам можешь догадаться. Но в неумелых руках все это может привести к мировой катастрофе, вот чего надо бояться! Так что тебе лучше, пока не поздно, самому подвалить к Софье и настроить ее в свою пользу, чтобы потом вместе сделать благое дело.

– Ну да, куда уж без меня, я во всякой дырке затычка! – недовольно проворчал я и, встав, заходил по комнате, терзая волосы на голове. – И ты тоже толкаешь меня в объятия Софьи! Ну, какая тут будет любовь, если все хотят посветить нам свечкой в нашу брачную ночь?!

Борис развел руки, выпростав их из телевизора. Сквозь них свободно просматривалась панель телевизора и клавиши на ней.

– А почему Дьявол хочет использовать меня, подвалил бы сам к Софье да завербовал ее.

– Ну, у него тут тоже свои честолюбивые цели. Но напрямую он ничего с Софьей не может сделать, поскольку она каким-то образом защищена этим самым Великим Андрогином. Он не подпускает Люцифера к ней. Поэтому им нужен ты. А, вообще, Коля, здесь идет какая-то странная многоуровневая борьба: Айсмены, КГБ, Девять Неизвестных, Бог, Дьявол, Великий Андрогин – и это еще может быть не все, возможно, есть и еще кто-то. Это как тигр видит в поле антилопу и готовится поймать ее. И тигра и антилопу видит охотник и он готов сделать их обоих своими трофеями. И вся троица не знает, что через минуту соседняя гора извергнется вулканом, который погребет их всех…

– И какова будет теперь моя задача, в свете, так сказать, новых открывшихся фактов? – совсем мрачным тоном осведомился я.

– Практически, та же, что и раньше. Женишься на Софье, уедешь с ней в ее родовое гнездышко, найдешь доступ к страничкам дневника де Грандье, расшифруешь их, разберешься в ситуации. Конечно, не сразу – со временем, и поможешь не Дьяволу, а нам. Тогда СССР станет хозяином не только Земли, но и мира! Вот в чем, собственно, наш интерес.

– А другого никого послать нельзя? – с нулевой надеждой пробурчал я. – Что, если завербовать этого шведа ее – Матса этого Оделя?

– Нельзя, Коля, никак нельзя, – сказал Борис липучим голосом, оставляя в душе клейкий осадок непротивления. – Какой с этого шведа толк? Он обычный человек, как и все, да и Софья сердцем от него далековато, она реально в одного только тебя влюблена. А главное, атаме – оно у тебя, в других руках оно не будет иметь силу, как и камень без Софьи. Такая уж тут заложена программа. Сходите с Софьей в Точку Зеро, и мы с вашей помощью будем решать судьбы мира! Тогда нам будет никто не указ – ни Черт, ни Бог. Сделай это, Коля, для своей Родины. Ты же патриот!

– А что же Родина так мало сделала для меня, да еще хотела, вот, в армию забрать…

– Слушай, как тебе не стыдно! Люди за Отечество жизни кладут…

Вершини стуканул себя в грудь, явно с намеком.

– Да для Отечества порадеть-то не грех, но управляют им руки довольно грязноватые…

– Да что ты об этом не к месту! Коля, решай, не ради славы и личных благ. Ты, может, и для всех людей на Земле благо сделаешь…

Я вскочил и нервно заходил по комнате взад-вперед, лихорадочно размышляя. Мысли путались и мельтешили в моей голове, словно стайка вспугнутых выстрелом грачей. И надоумили же меня черти влюбиться в Софью! И теперь мне было совершенно ясно, что я волей-неволей влип в какую-то умопомрачительную историю, где мне отводится, едва ли, не главная роль, в какой-то водоворот, который может запросто утащить меня безвозвратно в мертвую бездну. И даже если сейчас тормознуть, то еще не факт, что меня оставят в покое – маховик уже раскручен. Смогу ли я этот, бешено вращающийся, механизм превратить в руль управления? Да и кто я, собственно, такой, чтобы рулить в одной команде с Богами? Как хорошо и спокойно было жить простым лохом! Что же делать? Что делать?!

В это время раздался голос Барабашки, который, впрочем, не прервал моих умственных метаний:

– Да, Коля, я тебе не сказал самого главного – это касается Великого Андрогина, – Борис, с заговорщицким видом, поманил меня пальцем. – Подойди-ка поближе, шепну на ушко…

В этот момент откуда-то из глубин телевизора, вдруг, донесся далекий гул, растущий, как раскаты грома в ночи. В доли секунд он превратился в оглушающий рев, словно за окном всеми стволами внезапно, с уханьем, ударила по невидимой цели целая батарея «катюш», сотрясшая весь дом до основания, так, что со стен посыпалась известка.

Одновременно с этим, словно огромная, белая, мохнатая лапа, сгребла Бориса под себя и смела его с экрана телевизора, как волна щепку. И тут, с последним, самым хлестким и мощным залпом этих невидимых «катюш», разлетелся вдребезги экран телевизора, брызнув осколками острого стекла. Я едва успел закрыть глаза руками. И все стихло так же внезапно, как и началось. Только жалобными, стеклянными голосками еще допевала свою заупокойную песню, затрепетавшая на потолке люстра.

Я убрал руки от лица и оглядел комнату. Телевизор зиял огромной дырой радиодеталей и ламп, из которой вился удушливый дымок горелого пластика. От электронно-лучевой трубки остался только жалкий ее обрубок у тыльной стенки телевизора. Сама она превратилась в осколки блескучего, мелкого стекла, словно крупной солью засыпавшей внутренности прибора. Эти же осколки были густо рассеяны и по всей комнате.

Черт побери! Что произошло? Нельзя сказать, что я был слишком уж обескуражен или напуган, просто в моей голове ощущалась какая-то гнетущая замороченность от всего случившегося. Понимая, что глупо поступаю, заглянул в угол за телевизор – не спрятался ли там Боря? Не спрятался…

Я растерянно оглядывал квартиру. Ну и бардак!

Как быстро и странно легко мои мысли переключились на быт. Но, возможно, это было моей реакцией на страх грядущего? Ведь так страус зарывает голову в песок от надвигающейся опасности. Я сейчас, наверное, уподобился тому страусу…

Теперь я, почему-то, размышлял над тем, что я скажу родителям? Как все объясню? Скажу, что я или кто-то из моих гостей, молотком нечаянно долбанул экран по пьяне? Кто поверит, что он сам развалился? В это время телевизоры были все еще надежными, как «Победы», выдерживавшие лобовое столкновение с танком, или первые «Волги», и не взрывались сами, как более поздняя советская продукция семидесятых – восьмидесятых годов, когда не только телевизоры, но и технически несложные устройства, вроде башмаков, разевали гвоздастые рты после второй поноски. Тем более что наш телевизор стоил отнюдь не копейки, а целых триста шестьдесят рубликов – чуть ли не моя годовая стипендия, четыре пенсии отца или три зарплаты матери. Где я возьму такую кучу денег, чтобы до завтрашнего приезда родителей купить новый? К тому же в праздники и магазины-то не работают.

Может, взять телевизор у Вовки взаймы? – у них точно такой же «Рубин», как и у нас. Вот только неудобно просить телевизор на праздники – люди концерты всякие праздничные смотрят про новое счастье, которое обязательно наступит в новом году, веселые «голубые огоньки» разные. Да и все равно – рано или поздно телевизор возвращать хозяевам придется. А что потом?

Впрочем – мелькнула шальная мысль – выход есть! Достаточно мне сейчас лишь позвонить Юрию Эдуардовичу, сказать, что согласен закрутить с Софьей по новой – как мне мигом доставят и новый телевизор, и, в комплекте к нему, без всякой просьбы, очаровашку-уборщицу из боевого отряда «красных ласточек», чтобы тут прибраться и не только. Всего лишь один звонок… Но как он много значит!

Я прошел в ванную, чтобы ополоснуть разгоряченную лихорадочными думами голову холодной водой. Посмотрелся в зеркало. Увидел свое лицо, очень мне непривычное – белое, как мел, с синими кругами под провалившимися глазами, которые угасали пустым взгляд покойника, увидевшего Вечность… Только тут заметил осколок стекла, торчавшей у меня в самом центре лба от взорвавшейся электронно-лучевой трубки, и тут же почувствовал тупую, сосущую боль, которую до этого вовсе и не замечал.

Дрожащей рукой, вынул из лобной кости крупный осколок, формой похожий на маленькую пулю. На лбу тотчас расплылось круглое алое пятнышко, как от настоящей пули, и на переносицу скатилась струйка густой крови. Она быстро застывала и покрывалась стеклярусной корочкой, будто у убитого, чье сердце уже не бьется.

Я поразился, как сильно я стал похож на барабашку Волошина! Кстати, что же он не успел сказать мне такого важного? Может, это и повлияло бы на мое решение сейчас…

Я обмакнул большой палец в ранку и написал им на зеркале кровавую строчку: «ЧТО ДЕЛАТЬ?»

Этот вопрос стучал набатом в моей голове, и он, вместе с гарью и прокуренным воздухом, причинял ей нестерпимую боль. В очумелой задумчивости я вернулся в свою комнату и распахнул окно настежь, дабы проветрить помещение.

Дохнуло колючим морозным воздухом, приятно освежавшим голову. Из-за кромки горизонта, лимонной долькой, уже высовывалось солнце.

Улица была пуста, народ отсыпался после бурной Новогодней ночи. Один только человек твердой и трезвой походкой, словно праздник прошел мимо него, буднично шагал по присыпанной ночным снежком асфальтовой дорожке, ведущей к моему дому. Что-то мне в нем напоминало: нет, не одеждой – он был в добротно пошитой, светло-коричневой дубленке, в каракулевой шапке-москвичке, мышиного цвета, и фетровых, серых же, бурках. Лицо его я разглядеть не мог, поскольку он сунул нос в поднятый воротник, который придерживал правой рукой, а под мышкой левой держал книжку в серой обложке с серебряными тиснеными буквами.

Я узнал эту книжку, узнал и ее владельца. Это был Баал-берита! Я узнал его теперь еще и по походке, но, конечно, прежде всего, по этой книжке – «Служебнику Дьявола».

Баал-берита прошел по хрусткому снегу и скрылся за углом нашего дома.

Я замер в тревожном ожидании. Через минуту в дверь настойчиво постучали. Я замер на месте и решил не открывать дверь, пусть хоть застучится это гонец Преисподней! Потом сообразил, что скрываться таким образом – бесполезное дело, надо открыть дверь и сказать решительное «нет», решив эту проблему с Люцифером раз и навсегда, или что-то иное, например, что мне еще надо подумать. Однако стук внезапно прекратился и больше не повторялся, и в стенах квартиры стала физически ощущаться замогильная тишина.

Через несколько мгновений, из-за угла дома, выбежал огромный серый волчина с седым, роскошным загривком. Его преследовала, безудержно и заливисто тявкающая, стайка дворовых шавок. Волк неспешной трусцой, не обращая на дворняг никакого внимания, бежал в обратном направлении тому, которым пришел сюда Баал-берита. В какой-то момент он остановился и, с достоинством величавого превосходства, обернулся на дворняг. Ощерив клыки и глухо клацнув зубами, он обратил, жалобно заскускулившую, собачью братию в паническое бегство. Потом волк резко вскинул голову, вперив взгляд в мое распахнутое окно. Тяжелый взгляд его, мертвенно мерцающих зеленью, глаз выстрелил по мне, словно камнем из рогатки, заставив меня отпрянуть от окна.

Еще мгновение я колебался, потом, как был – босой и в трусах – вылетел на улицу, не ощущая обжигающего холода на ступнях ног, с твердым намерением догнать писаря Ада.

Около дверей подъезда я обнаружил сидящего на снегу мужчину, без шапки на белобрысой, стриженой под «полубокс», голове, в драповом пальто и летних штиблетах. Он глухо, сквозь зубы, видимо, сдерживая себя, стонал, кривясь от боли. Левой рукой он прижимал кисть правой, из которой сочилась кровь и стекала на впитывавший ее снег. Рядом с ним валялся пистолет, поблескивая вороненой сталью, тут же лежала и шапка из крашеного кролика.

Из УАЗика с красными номерами, стоявшего через дом от моего, к нему бежали двое в штатском. В остальном, еще спящая, улица была пуста – ни единой живой души: ни людей, ни самого волка нигде не было видно. Только крупные следы его мощных лап говорили о его недавнем здесь присутствии.

В смятении я вернулся назад, а когда подошел к двери квартиры, то заметил какой-то обрывок, торчащий из замочной скважины. Взял в руки. Это оказался клок выделанной, стриженной волчьей шкуры, мягкий и пахнувший серой, точно такой же, из какого был сделан переплет «Служебника Дьявола». На мездре его было что-то аккуратно выписано печатными буквами дореволюционного образца ржаво-бурой краской. Судя по тому, что она осыпалась на глазах, я понял, что надпись сделана, уже подсыхающей кровью:

«Любезный Коля!

Не забывай нас, пожалуйста. Пусть сейчас у нас ничего не получилось. Но все равно получиться, пусть и несколько позже, может быть, даже нечто более грандиозное. Это может случиться и завтра, а, может, и через месяц или год. Главное – ты будь готов. Во всяком случае, у тебя еще есть возможность подумать и решить: с кем ты? Со временем меняешь взгляд на вещи, и потом часто жалеешь о том, что мог, но не сделал вчера.

Встреч с нами пока не ищи. В нужный момент мы придем сами и призовем тебя.

С пламенным приветом, всегда твой,

Заведующий канцелярией драфта Ада – Баал-берита».

Content

Николай Норд
Избранник ада

Вместо введения

Глава I Оперная дива

Глава II Кто ты Софья?

Глава II Продолжение

Глава III Черный принц

Глава IV Черный человек

Глава V Писарь

Глава VI Бумаги от писаря

Глава VII Переводчик с китайского

Глава VIII Я служил фюреру

Глава IX Клещиха

Глава X Тринадцать лотерейных билетов

Глава XI Чемпион Северного флота по боксу

Глава XII Есть женщина в сибирском селенье

Глава XIII Удой

Глава XIV Люцифуг Рофокаль – король мира

Глава XV Истинные круги ада

Глава XVI Сталин – вассал Сатаны

Глава XVII Евангелие от Иуды

Глава XVIII Фартовый Есенин

Глава XIX Договор с дьяволом

Глава XX Выигрыш

Глава XXI Прощай, Софья!

Глава XXII И вновь Валюха и вновь КГБ

Глава XXIII Барабашка из КГБ

Глава XXIV Леший

Глава XXV Что дальше?